Величайшие русские пророки, предсказатели и провидцы

Составитель Д. В. Рублёва

Блаженные провидцы

Юродивые, стяжавшие дар прозорливости и чудотворения

Много высоких и славных, но тайны открываются смиренным, ибо велико могущество Господа, и Он смиренными прославляется.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Глава 3, 19–20

Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим.

Первое послание к Коринфянам Святого Апостола Павла. Глава 4, 10–12

Праведный Прокопий Устюжский

(XII–XIV вв.)

Мы не знаем, как звали его родителей, какого был племени и из какого города происходил этот человек, о котором преосвященный Филарет (Гумилевский) в составленных им «Житиях святых, чтимых православной церковью», говорит так: «неизвестно, шел ли кто в России прежде блаженного Прокопия по пути юродства» — и называет его «первым образцом юродства о Христе в России». Эти биографические сведения, как и время рождения Устюжского чудотворца вряд ли удастся установить, разве что появится машина времени и позволит нам путешествовать в глубь веков. А все дело в том, что лишь в XVI веке было составлено первое житие Прокопия, по прошествии нескольких поколений после его кончины, и в нем предостаточно несоответствий. Достаточно сказать, что временем смерти Прокопия указывается 1302 год, между тем как отдельные события происходят то в XII, то в XV столетии. Впрочем, житие — это жанр литературы, оно существенно отличается от обычного описания жизни, в котором события располагаются в порядке последовательности и которые чудес никаких не содержат.

Итак, как говорится о нем в Житии, Прокопий был молодым купцом католического вероисповедания, «из западных стран от латинского языка и земли немецкой», прибывшим однажды с богатым грузом в Новгород, в дни славы и могущества этого русского города, где со времен былинного Садко селились богатые заморские торговые гости — иноземные негоцианты.

Когда прибыл в Новгород, он невольно был поражен множеством и красотой церквей и монастырей, дивным звоном многочисленных колоколов, а еще набожностью народа и усердием его в отношении церковных служб — ничего подобного Прокопий даже не чаял встретить среди людей, которые не повиновались папизму. Когда же молодой человек, движимый любознательностью, посетил храм Святой Софии и другие церкви, услышал там стройное пение, увидел чинное и благоговейное служение, торжественность и благообразие обрядов православной церкви, то он был растроган до глубины души, умилился настолько, что решился оставить торговлю и принять православие.

Учителем, мудрым и разумным, истинным наставником в вере Христовой стал для Прокопия старец Варлаам[1], подвизавшийся в Хутынском монастыре, основанном незадолго до того, в 1192 году. Варлаам старался во всем подражать преподобному Варлааму Хутынскому, основателю обители, славившейся строгостью устава и святостью жизни иноков.

Прокопий поселился в монастыре и жил там, наставляемый мудрым подвижником. Особенно трогали его жития преподобных и Христа ради юродивых, которые добровольно подвергали себя различным лишениям и трудам и при этом старались скрывать свои подвиги от всех. «Вот как люди трудились и терпели для спасения своей души, — думал он. — Вот примеры, которым мне должно подражать». С каждым днем чувствуя все большее отвращение от мирской жизни, все сильнее воспламеняясь любовью к Богу, Прокопий принимает святое крещение и раздает все свое имущество нищим и неимущим и в монастырь преподобного Варлаама, на церковное строительство храма Преображения Иисуса Христа.

Вскоре Прокопий «приемлет юродственное Христа ради житие и в буйство преложися». Иными словами, он принимает на себя подвиг юродства Христа ради, притворившись человеком, лишенным здравого рассудка, согласно Апостолу, гласящему: «Братия, Бог избрал житие простодушных в мире этом, чтобы посрамить власть сильных и рассудочных мира сего, и для этого выбрал людей покорных и неимущих, дабы изничтожить имущих людей».

Юродство Христа ради — необычайный и один из труднейших видов христианского подвижничества. Этот тяжелейший из трудов во имя Господа добровольно принимали на себя по особому благословению ревнители благочестия, Божии избранники, которые всю деятельность духа сосредоточивали исключительно на том, чтобы распять плоть свою со страстями и похотями[2], стать выше своей чувственности, покорить высшему духовному закону все порывы греховной человеческой природы, чтобы по мере сил, постепенно возрастая духовно, всецело жить в Боге и для Бога.

Юродивые, их еще называют блаженные, шли путем строжайшей аскезы, крайнего самоотречения. Выдавая себя за безрассудных людей, отрешаясь от общепринятого уклада, эти притворные безумцы совершали величайшие подвиги: наподобие древних пророков, они обличали всякую неправду в людях независимо от их звания и общественного положения, возвращали погибающих на пути истины и добра, раскрывали строго оберегаемые от других тайны человеческого сердца, исцеляли болезни тела, а более недуги духа, пророчествовали о событиях, касающихся не только жизни отдельных людей, но и целых государств, а то и всего мира.

Дар пророчества приписывается почти всем юродивым. Духовное прозрение, высший разум и смысл являются наградой за попрание человеческого разума подобно тому, как дар исцелений почти всегда связан с аскезой тела, с властью над материей собственной плоти.

Прокопий считается первым настоящим юродивым на Руси, и принял на себя он этот подвиг в Новгороде, который с тех пор стал родиной русского юродства.

Все известные русские блаженные XIV и начала XV века или жили в Новгороде, или происходили из этого города. Здесь, в частности, «буйствовали» в XIV веке юродивые Николай (Кочанов) и Феодор, пародируя своими стычками новгородскую «демократию», а попросту говоря, буйную вольницу, когда решения принимались в результате кровавых столкновений местных партий, кулачных боев стенка на стенку, которые устраивались на мосту через Волхов. Кто брал верх — за теми была и правда. Указывая на нелепость этого обычая, жившие на разных берегах Волхова юродивые постоянно переругивались через реку. Когда один из них пытался перейти на противоположный берег Волхова, — Николай жительствовал на Софийской стороне, а Феодор обитал на Торговой, — то другой обыкновенно прогонял его с моста или гнал по мосту назад, крича: «Не ходи на мою сторону, живи на своей!» Однажды вот что случилось при этой вражде. Николай гнался за Феодором до Волхова, и Феодор, не попав на мост, пошел по воде, как по мосту, а Николай, догоняя его также по воде, бросил в Феодора попавшийся ему кочан капусты, за что и прозвали его Кочановым.

Что до самих новгородцев, то, узнав о том, что он принял святую веру и раздал все свое имущество, сам же превратился в юродивого и оделся в разодранные, непотребного вида одежды, став блаженным Христа ради, они стали восхвалять Прокопия. Некоторые даже намеренно приходили в Хутынь ради того, чтобы воочию видеть подвижника, слава о котором распространилась во всех пятинах[3] новгородских.

Блаженный Прокопий, конечно же, всегда слышал эти слова от людей, которые обращались к нему и превозносили его похвалами. Но, приходя к старцу Варлааму и передавая ему все похвальные слова, сказанные людьми, он затем добавлял, что не требует этого совсем и славы этой тленной не желает ни видеть, ни слышать от людей, поскольку будущей вечной жизнью хочет наслаждаться и наукой великой и назиданием наставника. И высказывал желание удалиться из Хутыни и отправиться в путешествие в восточные страны, где повелевает ему быть Господь. Мудрый же старец Варлаам, слыша от него такие слова, стал говорить Прокопию, что не следует тому «исходить из монастыря в мир», пока не прекратятся толки о нем среди людей, и даже убеждал «побыть здесь хотя бы в течение одного года в затворничестве». И блаженный Прокопий отвечал наставнику: «Я, отче, не нуждаюсь в этом и не хочу здесь оставаться. Сотвори обо мне, грешном, молитву ко Господу Богу и благослови меня на путешествие». Как он ни старался, Варлаам не мог его остановить, и, наставив и напутствовав своего ученика, старец с молитвой и благословением отпустил его в путь.

Оставив новгородские пределы без всяких средств к жизни, с тощей котомкой за плечами, в бедной одежде, Прокопий отправился в путешествие в неизвестные ему «восточные страны», неся в руках три кочерги или деревянные клюки[4]. Шел он по непролазной грязи, болотам, продирался сквозь чащобы дремучих лесов, отбивался кочергами от лютых зверей. Часто усталый странник после длинного пути в течение целого дня оставался без пищи, спал под открытым небом в дождь и ветер, если не встречалось сострадательной души, которая бы пожелала накормить и успокоить его, потому что Прокопий, какой бы голод он ни испытывал, никогда ничего не просил и представлялся глупцом. За свой дикий вид и «непотребное» поведение переносил он от грубых людей множество обид, «досаду и укорение и биение и пхание», замерзал от зимних вьюг и морозов, а в летнее время изнывал от солнечного зноя; днем ходил как юродивый, а ночью, гоня прочь сон, молился Господу Богу непрестанно, оплакивая свои грехи. Прокопий терпел смиренно: взвалив на плечи тяжкий крест юродства, нес его молча, только мысленно говорил: «О Прокопий, подобает тебе, претерпев многие муки, войти в Царствие Небесное, ибо только прилагающие усилия достигают его». И утешая свою душу такими милосердными словами, блаженный Прокопий переходил из страны в страну, из города в город, все далее и далее углубляясь на восток, и пришел он к достойному месту, которое было назначено ему Промыслом, — «великому и славному» городу Устюгу.

Появление в городе неизвестного юродивого с кочергами в руках и в жалком рубище вскоре привлекло к нему внимание жителей. Прокопию и здесь скоро пришлось претерпевать насмешки и брань грубых людей, которые не стыдились даже бить его без всякого повода с его стороны: в духовном смысле еще менее развитые, чем дети, они не могли понимать поступков «духовного человека». Блаженный же Прокопий, точно чужим телом, воспринимал с благодарностью и покорно переносил все эти оскорбления от неразумных людей, он не хотел причинить им никакого зла и лишь молился за них, говоря мысленно: «Господи! не вмени им греха сего»[5]. Что до самого города, то его церковная красота понравилась блаженному настолько, что он принял решение остаться в Устюге навсегда.

Жизнь блаженного Прокопия была такой. Днем он представлялся безумным и юродствовал на городских улицах, а по ночам обходил все устюжские церкви, становился на колени и со слезами молился, прося у Бога помощи городу и людям. Когда же святой хотел обрести покой от своих многочисленных трудов или поспать немного, тогда он на краткое время ложился где придется: в сарае без крыши, на куче навоза, на голой земле или на каменных плитах паперти, не прикрывая почти свое нагое тело. И зимний мороз и снег, и летний солнечный зной, и осенний пронизывающий дождь — все это переносил блаженный Прокопий с радостью, благодаря Бога.

Долгое время скитаясь по Устюгу, отовсюду гонимый и оскорбляемый, праведный Прокопий выбрал наконец местом постоянного своего жительства угол паперти соборной апостольской церкви Пресвятой Богородицы, высокого сооружения, срубленного из дерева. Здесь он стал пребывать постоянно: летом и зимой, днем и ночью, не входя ни к кому в дом и не беспокоясь ни о пище, ни об одежде. Если сострадательные и добрые люди подавали ему милостыню, он принимал подаяние с любовью и благодарностью, хотя и не каждый день. От богатых же, считая, что те наживаются неправдою, не брал никогда ничего, невзирая на то, что нередко и по несколько дней кряду оставался без какой бы то ни было пищи вообще.

Однажды ночью была лютая стужа. Сильная вьюга засыпала дома, а от мороза птицы на лету замерзали и падали на землю замертво. Можно представить, каково было нагому Прокопию на паперти Устюжского собора. Терзаемый холодом, блаженный стучал во все окрестные избы, но никто даже в окошко не выглянул; он пытался войти в стоящие напротив собора хижины нищих, но одни запирали дверь, а другие прогоняли его палкой. Наконец страдалец нашел сарай, где в углу лежали бездомные собаки, друг к дружке прижавшиеся, от мороза скулящие. Прокопий хотел было лечь около них, с четвероногими теплом поделиться, от них самому согреться. Но даже собаки его не приняли, оскалились с рыком, вскочили и последнюю одежонку на юродивом порвали, едва он от них отбился своими кочергами.

И пошел раб Божий Прокопий на место обычного своего ночлега — на паперть церковную; совсем окоченев, дрожа всем телом и ожидая смерти, юродивый закрыл глаза и принялся сам себе шепотом читать отходную, молить Бога принять душу его. И в тот самый момент, когда холод ледяной пятерней самое сердце его стиснул, почувствовал Прокопий отрадное тепло и услышал над головой у себя тихий шорох. Подумал он, что это поземка шуршит, заметая его снегом, открыл глаза и увидел перед собой Божия ангела, который, раскрыв белые крылья, наклонился над Прокопием. Коснулся светлый ангел лица его горячими перстами, и приятная теплота разлилась по всему телу распрощавшегося уже с бренной жизнью юродивого.

Об этом блаженный поведал только Симеону, благочестивому клирику соборного храма в Устюге, да и от того потребовал поклясться никому о том дивном событии не рассказывать до самой кончины его, Прокопия. «А отчего ты знаешь, что я раньше тебя не помру?» — полюбопытствовал клирик. «Не знал бы, не рассказывал, — ответил юродивый. — Я теперь много чего наперед знаю».

Так и было: в награду за подвижнический подвиг непрестанной молитвы и юродства перед людьми ему был дан свыше дар провидеть и творить чудеса. И одно из них было связано напрямую с упомянутым церковнослужителем, к которому Прокопий питал духовную приязнь, но не Симеону открыл блаженный радостную тайну, которую провидел.

Однажды вместе со своими родителями во время вечерни проходила мимо соборной церкви Успения Богоматери трехлетняя Мария, дочь местного посадского человека. В это время толпа у храма благоговейно слушала вечернее пение. Обычно являвшийся людям как безумец, юродствуя перед ними, в этот раз Прокопий выступил перед отроковицей, поклонился ей до земли и во всеуслышание произнес: «Вот идет мать великого отца святого Стефана, епископа и учителя Пермского». Многие видевшие и слышавшие это люди удивились словам блаженного, но едва ли хоть один принял их за пророчество, ведь в то время в пермской земле никто еще не веровал во Христа, все тамошние жители были язычниками. Что до Марии, то она впоследствии стала женой Симеона и действительно родила в супружестве с ним Стефана, просветителя финно-угорских народов.

В течение многих лет клирик был очевидцем пребывания Прокопия на паперти церкви и сподобился усмотреть в нем под маской юродства великую мудрость духа и Господню благодать, Симеон принимал его в своем доме, оказывал ему всяческое уважение. Но другие совершенно не умели понять и оценить Божьего человека, чьи беспрестанные попытки наставлять их лишь раздражали устюжан.

Напрасно в 1290 году день за днем в течение недели блаженный Прокопий без устали ходил по Устюгу и непрестанно призывал жителей каяться и молиться в грехах своих и поспешить умилостивить Бога постом и молитвами, «иначе город погибнет от града огненного». Никто из беспечных горожан не принимал к сердцу призывы юродивого, он в одиночестве днем и ночью молился в храме, чтобы избавил их Господь от гнева правды Своей, чтобы не погубил их, как погрязшие в грехе Содом и Гоморру, за их беззакония. Горожане не слушали его, более того, они хотели даже изгнать из храма надоевшего им слезными молитвами блаженного. Но когда, приблизившись к городу, накрыла Устюг огромная черная туча, пронизываемая молниями, когда день превратился в ночь и от не прекращающегося грохота затряслась земля под ногами и стали рушиться дома, — тогда-то устюжане вспомнили о проповеди Прокопия. Сознавая теперь, что городу грозит гибель, они в ужасе устремились в соборный храм Богоматери, где уже находился и перед иконой Благовещения Богородицы молился со слезами Прокопий. Весь народ с рыданиями и воплями присоединился к нему, надеясь спастись от Божьего гнева. И случилось чудо: как знамение о спасении Великого Устюга на иконе выступило миро, и храм наполнился благоуханием. Тем временем туча с громом и молниями двинулась в сторону от города, удушливый зной рассеялся и над Устюгом вновь засияло солнце. Скоро стало известно, что в двадцати верстах от Устюга, в урочище Котовальском, случился невиданный камнепад, повалив лес, разбив в щепки столетние деревья. Даже спустя века можно обнаружить последствия этой катастрофы. Но ни один человек не погиб, и даже скот везде не пострадал. Между тем из святой иконы истекло такое количество мира, что им наполнили все церковные сосуды; помазавшиеся им больные исцелялись от своих болезней. В том же 1290 году спасительное для города событие было увековечено в установлении празднования Устюжской иконы Божией Матери[6]. День празднования — 21 июля (8 июля по старому стилю).

Самого же Прокопия с тех пор стали весьма почитать, дарить благосклонностью и любовью. Устюжане прислушивались к его словам, воспринимая их как наставление или как предупреждение. Но святой юродивый, приписав дивное избавление города от неминуемой гибели милосердию Богородицы, жизнь вел все такую же скромную, не признавая никаких благ.

Было у него излюбленное место — камень на высоком берегу реки Сухоны, недалеко от соборной Успенской церкви. Прокопий часто сиживал там, смотрел с обрывистого берега вдаль и всегда молил Господа уберечь людей, которые переплывали широкую неспокойную реку. Все в Устюге знали, что, пока сидит блаженный Прокопий над обрывом, можно смело вверять судьбу свою неверной стихии и плыть на другой берег даже в утлой лодчонке: неведомая сила поддержит на воде, поможет преодолеть Сухону. На этом полюбившемся ему месте юродивый пожелал покоиться после того, как придет его час отойти к Богу. И он убедительно просил ходящих мимо устюжан предать земле здесь его останки, а камень, на котором сидит нынче, положить на его могиле.

Однажды летом, достигнув уже глубокой старости и убедившись сединами, но пламенно молясь по обыкновению ночью на паперти, почувствовал Прокопий знакомое прикосновение к щеке. Подняв глаза, увидел он пред собой белого ангела. «Готовься, Прокопий, подходит к концу твой подвиг земной», — сказал ему Божий посланник и, сообщив, что Господь призовет блаженного к себе 8 июля, тут же исчез. На следующий день Прокопий рассказал всем о чудесном явлении и с нетерпением стал ожидать названный ангелом день.

Теплой ночью на 8 июля Прокопий вышел за пределы города, опустился на колени и помолился в последний раз, поблагодарив Бога за все благодеяния, которыми Тот наградил его в жизни. Потом лег на бок, перекрестился и, свернувшись калачиком, тихо испустил дух.

Той же ночью случилось невиданное: несмотря на то что на дворе стояло теплое лето, земля покрылась выпавшим снегом. И еще одна небывалость ожидала устюжан: впервые за много десятков лет Прокопий не появился в храме ко времени службы. Горожане принялись искать его по всему Устюгу, обошли все церкви, но безуспешно, обнаружили только по прошествии трех дней. Прокопий лежал под сугробом, так и не растаявшим, хотя снег повсюду уже сошел от жары. Сугроб укрывал тело святого юродивого подобно белому савану. Подивившись, устюжане похоронили Прокопия над Сухоной, согласно его желанию, на том самом месте, где он так любил подолгу сидеть, молясь за плавающих по реке. И положили над его гробом простой камень.

Спустя полтора столетия после его кончины в Нижнем Новгороде случилась страшная для того времени беда: на город напала чума, забирая беспощадно тысячи жизней. Люди в ужасе хотели бежать из города, однако вокруг него были выставлены заставы, чтобы повальная болезнь не вышла за пределы Новгорода. Отчаявшиеся горожане принялись покорно готовиться к неминуемой смерти. Однако в это время им стал являться во снах Прокопий, который обещал, что если поставят они всем миром в городе Великий Устюг церковь в память Христа ради юродивого Прокопия, то чума отступит от Новгорода. Народ взялся собирать деньги на храм. И свершилось великое чудо: страшная болезнь отступила, и все, кто дал деньги на строительство или обет помогать возводить храм, выжили.

На деньги, собранные новгородцами, в Великом Устюге в самом деле был построен храм, но только не в честь Христа ради юродивого Прокопия, а во имя святых князей Бориса и Глеба и великомученика Георгия. 1 августа 1490 года среди ясного дня ударила молния в эту церковь, и она сгорела дотла. Горожане сразу поняли: Господь наказал их за то, что ослушались они повеления святого блаженного. Устрашившись, что будут наказаны эпидемией, устюжане в 1495 году построили новую деревянную церковь уже во имя праведного Прокопия.

С тех пор множество больных исцелилось у гроба этого праведника, парализованных, бесноватых, слепых, хромых, разного возраста и звания — и все прославляли великого Божьего угодника, который даровал им избавление от тяжелых недугов. Также были замечены явления Прокопия.

Память Прокопия Устюжского празднуется 21 июля, в день его преставления.

Молитва святому блаженному Прокопию, Устюжскому чудотворцу

О великий угодниче Божий и чудотворче, блаженный Прокопие! Тебе молимся и тебе просим: молися о нас ко Всемилостивому Богу и Спасу нашему Иисусу Христу, да пробавит милость свою к нам недостойным, и дарует нам вся, яже к животу и благочестию потребная: веры убо и любве преспеяние, благочестия умножение, мира утверждение, земли плодоносие, воздухов благорастворение и во всем благом благое поспешение. Страждущую страну Российскую от лютых безбожник и власти их Господь да свободит, и да возставит престол православных правителей; верных рабов Его, в скорби и печали день и нощь вопиющих к нему, многоболезный вопль да услышит и да изведет от погибели живот наш. Стольный град, град твой Устюг и вся грады и веси Российская, предстательством твоим соблюди невредимы от всякаго зла. Всем православным христианом, тя молитвенно призывающым, комуждо по нуждам их, потребная даруй: болящим исцеление, скорбящим утешение, бедствующим поможение, унывающим ободрение, нищим снабдение, сирым призрение, всем же нам дух покаяния и страха Божия испроси, да благочестно скончавше временное сие житие, сподобимся благую христианскую кончину получити и Царствие Небесное со избранными Божиими наследовати. Ей, праведниче Божий! Не посрами упования нашего, еже на тя смиренно возлагаем, но буди нам помощник и заступник в жизни, в смерти и по смерти нашей: да твоим предстательством спасение улучивше, купно с тобою прославим Отца и Сына и Святаго Духа, и твое крепкое заступление о нас, во веки веков. Аминь.

Блаженный Василий, Московский чудотворец

(1468 или 1469? — 1556)

На Красной площади, за деревянной Троицкой церковью, что на Рву, подальше от любопытных глаз, мужики мутузили нагого юродивого в цепях. Били без спешки, методично, однако старательно. Блаженный по земле вертелся, звякая цепями, калачиком сворачивался, прикрывая локтями ребра, защищая коленями живот, а ладонями прикрывал лицо, заросшее всклокоченной бородой. Шустро и умело уворачивался, по всему видать, не раз в подобных передрягах оказывался да научился, как калекой не остаться.

Наконец мужики умаиваться стали, даже тот, который больше других старался, махнул рукой на кряхтящего юродивого, досадуя, что не в сапогах вышел из дому, обулся в лапти и теперь ноги об цепи оббил. Один же из тех, что подключился к делу, когда уже на юродивого тумаки посыпались, полюбопытствовал, за что тому проучение досталось. Когда получил ответ, что блаженный в калашном ряду с лотка торговца Прова калачи скидывал, удовлетворенно утер пот со лба, довольный, что не понапрасну потрудился.

Мужики повытаскивали из-за кушаков шапки, со словами «Помилуй Господи» осенили себя крестным знамением, глядя на храм. Потом покрыли головы и двинулись в сторону торговых рядов. Наблюдавший за ними сквозь пальцы юродивый сел на земле и оглядел себя. Убедившись, что цел и невредим, он встал на колени, повернувшись к храму спиной, к Москва-реке лицом, и, широким движением руки крестясь, принялся бить поклоны.

— Ты что ж это вытворяешь? — вскричал один из его вразумителей, оглянувшись на юродивого. — Разве ж можно храму зад казать, крестясь на воду?

— Нет в том греха, чтоб креститься на воду, нас всех водой крестили, а вот на могилку собственную креститься не пристало? — откликнулся блаженный.

Другой мужик, поглядев на купола храмовые и снова себя крестом осеняя, возмутился:

— Могилу-то где ты увидал здеся?

— Я наперед много чего завсегда вижу, — отвечал юродивый с хихиканьем. — Тому еще не скоро время придет, что сегодня мне видимо.

— Не пойму, о чем он толкует, — сказал мужик с досадой. И поглядел на другого: — Никак обидное что? Может, еще ему наподдать?

— Будя с него, — ответил тот. — Юродивые никогда ясно не говорят. Айда к Прову, нам от него калачи за услугу причитаются.

Пров, чьи лотки с калачами блаженный Василий стал опрокидывать и, не отгони его мужики, весь товар бы его по земле разбросал, отблагодарил добровольных помощников не скупясь — щедро угостил каждого своей сдобой. Сам калашник с крепким телом Василием связываться не решился. Да и вид почти голого круглый год блаженного заставлял его робеть: волосы длиннющие свалялись в неразделимые космы, борода вся нечесаная, на руках и на ногах ногти так отрасли и скрутились, что, кажется, назад в плоть врастают — к такому даже подступиться страшно.

Да только не рады оказались мужики дармовым калачам Прововым и спустя три дня заявились к нему в ряды торговые да накинулись со словами бранными. Радуясь щедрому угощению, они понаедались от пуза, а под вечер каждого скрутило, да так, что они потом три дня то и дело до ветру бегали, едва успевали портки стягивать.

Струхнувший Пров признался, что калачи испек из негодной, с плохой примесью муки, пожалел выбрасывать. Мужикам после трехдневного прослабления не до кулачной расправы было, по пятаку получивши в утешение от торговца, они направились в медовый ряд. Когда увидели по пути юродивого с цепями на голом теле, то, обступив его, принялись они извиняться, мол, знать не знали, что он негодный товар с лотков скидывал. Копеечку каждый пожелал ему подать, но Василий отказался, сказал со смехом, по бедрам ничем не прикрытым себя хлопая, что некуда ему подаяние прятать за неимением карманов. «Хлебца лучше купите, — добавил напоследок, — братьев своих покормлю».

Целый каравай мужики ему купили, да юродивый ломоть небольшой отломил и вернул им хлеб. И к храму направился. Мужикам любопытно стало, какие такие братья могут быть у нагого юродивого, и следом за ним двинулись. А Василий перед храмом уселся, принялся крошить ломоть и крошки птичкам разбрасывать.

Мужикам захотелось расспросить юродивого, какого он рода, откуда в Москву пришел, но тот снова темно заговорил, не понять вовсе, о чем речь ведет. Они обратились к нищим перед храмом, но и те мало что прояснили: кто он и откуда, одному Богу известно, а здесь, на Красной площади, сколько себя помнят нагой сидел, почитай, всегда.

Но они ошибались, Василий, прозванный Блаженный, не всегда сидел нагой посреди Москвы.

Будущий блаженный, Василий появился на свет в декабре 1468 года (по другим источникам — в 1469 г.), в семье крестьян, или «простых людей», согласно летописи XVII века, в селе под названием Елохово, тогда подмосковном. Ныне это район станции метро «Бауманская», и там находится Богоявленский кафедральный собор. В XV же столетии это была окраина Москвы, а сама она, точно к мамке, жалась к стенам Кремля из камня. Что и говорить, то были крутые времена: и татары набеги устраивали, и русские князья раз за разом что-то между собой делили, и лиходеи всякие по дорогам окрестным промышляли.

Предание гласит, что Василий родился на паперти церковной, у храма Владимирской иконы Богородицы. Родители — кроме того, что звали их Иаков и Анна, житие ничего не сообщает — отдали отрока учиться сапожному делу. Юный подмастерье старательно осваивал ремесло, но при этом постоянно размышлял про что-то свое и часто молился.

Однажды к сапожнику пришел богатый купец, мужчина крупного сложения, как бочка круглый, с лоснящимся лицом и румянцем во все щеки. Радуясь себе самому, поведал купец сапожнику, что его привело в мастерскую: ему захотелось иметь сделанные так крепко сапоги, чтоб они целый год не износились.

— Через три дня сапоги тебе без надобности будут, — заметил подмастерье неожиданно.

Цыкнув на ученика, мастер заверил купца: стачает он ему сапоги такие, что сносу им не будет. Сговорились о цене, и купец, сказав, что через три дня он придет за сапогами, удалился с довольным видом. Радуясь хорошему заказу, сапожник удовлетворенно потер руки, а Василий между тем никак слезы унять не мог.

— Чего плачешь? — спросил его мастер.

— Жалко купца, — отвечал Василий. — Сапоги хочет такие, чтоб без сносу были, а сам вскоре износится, даже примерить обновку не успеет.

Не уразумев темных слов ученика, сапожник в сердцах сплюнул, ругнул Василия и взялся заказ выполнять.

А спустя два дня мастер узнал, что заказчик его преставился. Вот что, оказывается, подразумевал подмастерье, когда странные слова свои говорил: Василий провидел судьбу купеческую, смерть его предсказывал. Вскоре оставил ученик сапожника и колодку, и дратву и, в чем быв, порог дома переступил и пошел, куда направит дорога.

И так угодно было Господу, что из села Елохово вышел сапожников ученик Василий, а в Москву юродивый пришел, Василий Блаженный. По пути растерял он одежку свою, в город вошел как есть нагой, будто народился на свет только что. Да по сути так и было оно. И новая жизнь началась у Василия: принял на себя он юродства подвиг, который потяжелее вериг будет, много тяжелее.

Денно и нощно молился Василий, на паперти ночи проводил под открытым небом: ни дождь ему был нипочем, ни жара со зноем, ни стужа. Разве что зимой, в особенно лютые морозы, у кого-нибудь в сенях переночевывал.

Поначалу затерялся было Василий среди многого числа московских блаженных и нищих. Странные поступки только отличали его от остального люда убогого вида, да народ на Москве привычен был ко всякому, удивить его было трудно: мало ли кто и как чудачит, каждый ум теряет по-своему.

Но однажды в 1521 году событие произошло такое, после которого привлек к себе внимание народа московского Блаженный Василий, люди даже намеренно стали на Красную площадь заходить, чтобы его увидать. Как-то ночью молился Василий в Кремле возле Успенского собора, перед северными его воротами. Вдруг шум ужасный поднялся в храме, пламя заполыхало в окнах. Следом Владимирская икона Богородицы с места сдвинулась, и донесся с небес сильный голос женский, упрекавший народ московский в неправедности жизни, в воровстве, в винопитии безмерном и другого вида грехах. Заступница Москвы изрекла, что оставляет город, что нет ей места в греховном пристанище.

Пал ниц Блаженный Василий, со всей истовостью, обливаясь слезами, принялся молить Богородицу не лишать покровительства Москву, не покидать город. Завидев в храмовых окнах огонь, множество сбежавшегося народу стало вместе с юродивым молиться. И вот шум в храме стих, погас в окнах огонь. Богородица смилостивилась. Москвичи же накрепко запомнили, кто стал первым молить остаться Божью Матерь. И они его слушать стали старательно, внимательно присматриваться к поступкам юродивого.

Блаженный Василий не одни только калачи Прова разбрасывал в ряду калашном. У других торговцев он квас кислый из кувшинов на землю выливал, у третьих крупу сорную рассыпал. Для него тайным не было ничего, в мешки да в бочки заглядывать ему надобности не было — и без того юродивый обо всех всё ведал, видел всё. Он провидел сердца и мысли людские.

Замечено было за ним, что Василий со слезами целовал стены тех домов, где предавались пьянству, или горланили бесстыдные песни, или другое что святости противное вытворяли. И в то же время бросал камни в углы домов, где жили благочестивые, верующие всей душой люди.

— Что ж ты, юродивый, делаешь? — пытали его. — Не попутал ли чего?

— Это бес вас всех попутал да лишил зрения, — отвечал Василий вздыхая. — Не видимо вам, что в домах, где пьянствуют, бранятся да хулят Бога, нет места светлым ангелам, бесы живут в таких домах, потому ангелы рядом стоят, жмутся к стенам, скорбя с унынием. А в те дома, где живут люди благочестивые, бесам не попасть, вот и воют от злобы на улице, что не могут внутрь войти, под крышей по углам сидят.

Было раз, возле ворот Покровских нищий уселся, милостыню принялся просить. Долго-долго смотрел на него Блаженный Василий, а потом стал кидать в него камнями, гнать прочь. Видевший это народ взялся нищего защищать, укорять Василия, почто, мол, тот обижает убогого.

Не тратя слов на ответ, Василий схватил с земли палку и кинулся на нищего. Тот испуганный вид принял и… исчез, точно провалился сквозь землю, на том же месте, где он сидел, осталась кучка монет. И в самом деле он провалился, сам нечистый в образе сирого подаяния просил, на дело доброе прохожий люд прельщал, а тому, кто милостыню подавал, посылал блага всякие, вводил в соблазн. Одному Василию удалось лукавого в нищенском образе разглядеть.

Как-то пожаловали на Москву заморские купцы, по городу взялись разгуливать да красотам местным дивиться. На площадь Красную зашли, Кремлем стали восхищаться. А потом увидели торговцы приезжие Блаженного Василия и, удивляя весь православный люд, в ноги юродивому, до самой земли принялись кланяться да благодарить с жаром за что-то, богатые подарки пытаться дарить.

Оказалось, вот в чем дело было. Когда купцы по морю плыли, неистовая буря разыгралась, ударившей в борт волной смыло лоцмана, и как отчаянно ни старался рулевой налегать на штурвал, все одно прямиком на камни правил. Вдруг увидел он на палубе рядом с собой человека странного вида, и тот стал указывать рулевому, в какую сторону следует корабль вести. Миновали камни купцы, а когда беда позади осталась, хотели было они спасителю благодарность отдать, да тот скрылся уже, как и появился — по воде ушел, словно посуху. Придя на Красную площадь, узнали торговцы в юродивом московском спасителя своего, указывали на него со словами: «Мы этого человека своими глазами видели по морю ходящим!..»

Шли в другой раз по Красной площади девицы озорные, увидали блаженного Василия да смеяться стали его наготе, и только разумная одна среди них упрекнула за то подружек. Пальцем погрозив девицам, юродивый сказал: «Не все замечать надобно, что видимо глазам. Бегите прочь отсюдова, не то темнота вас настигнет. Мне Бог заступник, Он вам бесстыжие глаза затмит».

В ответ на слова такие девицы глупые лишь посмеялись. И в тот же миг словно ночь темна их окутала: только что день яснее ясного был, а вот им и зги божьей не видать уже, топчутся на месте, спотыкаются, друг дружку толкают. Не дошло сразу до неразумных, что они зрения лишились. Когда же уразумели, то ударились тут же в плач горький. Разумница помянутая, упрекавшая подруг, чтобы над юродивым не смеялись, зрячей осталась, она сообразила немедленно: это Господь Бог наказал товарок ее за насмехательство глупое над блаженным благочестивым.

Понятливая девушка подхватила под руки ослепших девиц, потянув их за собой, опустилась перед Василием в пыль, принялась просить его простить ее несмышленых подружек. И те вторили ей, плача горько, Богом клялись, что не было зла в их насмехательстве, по собственной глупости языкам волю дали, из-за неразумности своей. Юродивый сжалился над ними и, моля Господа прощение даровать девицам несмышленым, в глаза им дыхнул, и те сразу прозрели.

Однажды компания молодых купцов под хмелем остановила блаженного, стала потешаться над ним, приставать. Тот, что был задиристее остальных, куражился:

— Что бы нам, Вася, не подружиться, станешь будущее мне предсказывать, поведаешь, какие назавтра дела меня ожидают…

— Никак нельзя мне дружбу с тобой заводить, — головой качая, отвечал юродивый, — черт чернее ночи сидит в тебе, он-то и друг тебе. А про завтрашний день попусту хлопочешь, не бывать для тебя завтрему, на встречу к чертяке твоему черному скачут верхом другие черти черные.

Посмеялись словам Василия Блаженного купцы молодые и дальше двинулись, песни пьяные затягивая.

В переулок узкий свернули, а им навстречу опричные люди в рясах черных на конях вороных едут. Компания купцов-молодчиков в сторону отходить, пропускать верховых не пожелала, вспыхнула перебранка, и скорые на расправу опричники выхватили сабли из ножен да порубили весельчаков хмельных. Так и не настал завтрашний день для загулявшего купца молодого.

Стояли морозы лютейшие в Москве, а Блаженный Василий только жалким рубищем прикрывал свое тело, не защищая ничем его от холода. Один боярин весьма набожный и сердобольный, со слезами прося, в знак любви его уговорил юродивого принять шубу из лисьего меха. Стал Василий поверх лохмотьев своих и цепей шубу носить, укрываться покровом меховым от морозов. Углядев на нем обнову богатую, взялись одни лихие люди придумывать, как бы лишить его шубы. Силой отнять не выйдет — крепок телом Василий, да и народ за юродивого как есть заступится. Самый хитрый из воров тогда и сказал:

— Пущай Васька шубу сам отдаст.

— Вот еще! — пожали плечами его подельники. — Никто одежу такую сам не отдаст!

— Блаженный — он же дурак, разумения не имеющий, враз его вместе обманем, — возразил жулик-хитрован.

Улегся он на мерзлую землю на дорогу, а дружки принялись бегать вкруг него, ахать-охать стали, хватать за рукава лисьей шубы Василия, тащить его к якобы бездыханному подельнику.

— Гляди, юродивый, — восклицали хором, — человека мороз заморозил! Укрыть его надобно, дай свою шубу!

Едва поглядел он на лежачего, Василию обман сразу раскрылся, но он про то умолчал, сбросил со вздохом скорбным шубу с плеч и покрыл ею человека на земле, притворившегося мертвым. А потом такие слова сказал:

— Лисья шуба, хитрая, скрой лисье дело, хитрое. Будь же ты отныне мертв по-настоящему, ибо, Бога и Его суда Страшного не убоявшись, обманом захотел милостыню принять.

И пошел своей дорогой. А обманщики кинулись к дружку своему хитрому, принялись нахваливать его за придуманный обман, шубу подняли да и застыли столбами: мертвый их подельник оказался.

Взяла печаль большая великого князя московского Василия: наследников нет как нет, престол княжеский передать некому. Порешил он развестись с Соломонией Сабуровой, с которой два десятка лет в супружестве законном прожил. Задумано — сделано: князь благоверную свою против воли ее в монастырь отправил, а сам сочетался браком с молодой красавицей, княжной Еленой Глинской.

Вслед за этим блаженный Василий стал, ходя по городу, со слезами причитать: «При жене здравствующей другую в жены взять — грех немалый, грядет, грядет беда великая».

Время шло, однако и новая, молодых лет жена не родила дитя великому князю. Как-то раз Елена Глинская остановила возле Кремля возок свой, в окошко выглянув, подозвала Блаженного Василия и, монетку ему подав, осведомилась:

— В народе говорят, все ты, юродивый, знаешь наперед, скажи мне, рожу я князю Василию наследника?

Посмотрел он ей в глаза:

— У тебя вскорости сын родится.

Княгиня воскликнула:

— Это радость большая!.. Что же тебя печалит? — полюбопытствовала она.

— Крепок умом твой сын будет, да нрава крутого, — отвечал юродивый со вздохом. И добавил, перекрестив возок: — Как природа проявит себя при рождении его, так он и царствовать будет.

Спустя год, 25 августа 1530 года, молодая княгиня разрешилась от бремени. Сына великого князя московского Василия нарекли Иоанном. Гром оглушающий и молнии ослепляющие сопровождали его появление на свет, в тот день над Москвой разразилась невиданная дотоле гроза. Так пришел на Русь Иоанн Васильевич, будущий царь, которого прозовут Грозным.

В пору отрочества царя Иоанна и гибельных боярских смут жизнь блаженного Василия служила явственным укором для развратного люда и утешала тех, кто страдал без вины от своеволия необузданных страстей. Тяжко было праведнику наблюдать людские грехи. Он плакал за людей, потому что любил их, и слезы его вели многих его современников к покаянию.

К тому времени, как возмужал Иван Васильевич и взошел на царский трон, относится и признание святости Василия Блаженного, который подвигами великими и пламенной молитвой очистил свою душу и тем удостоился дара предвидеть будущее. Митрополит Макарий, святитель Московский, самолично рассказал самодержцу про святого человека, и оба они с радостью прославили Бога за то, что Он во время жизни их воздвиг такого подвижника.

«Степенная книга» рассказывает, что летом 1547 года Василий Блаженный молился на Остроге в Вознесенском монастыре, перед срубленной из дерева церковью Воздвижения. Молясь же, рыдал он, лия слезы горькие. Проходящий мимо люд посмеивался: мол, причины нет никакой, а глупый плачет. Юродивый же с печалью великой говорил: «Смеётесь напрасно, сегодня глупый за весь город плачет, завтра весь город рыдать будет».

На следующий день, 23 июня, Воздвиженская церковь загорелась, «буря велика» усиливала огонь, и он стал стремительно распространяться по Москве. Город превратился в пылающий костер, над которым клубились тучи густого дыма. Деревянные постройки исчезали, каменные здания разрушались, железо становилось рдяным, а медь текла, как в горниле.

Молодой самодержец Иван Васильевич, пять месяцев всего как сидевший на престоле, в ужасной спешке оставил охваченный огнем город и укрылся в селе Воробьево. Оттуда, с гор Воробьевых, он и наблюдал, как Москва выгорает: огонь уничтожил треть всех построек города, что до погибших, Карамзин говорит, что было найдено 1 700 обгорелых тел.

Спустя три дня, 26 июня, лишившийся в одночасье и имущества, и крова московский люд, который подбивали бояре, ворвался в Кремль и стал требовать выдачи литовской родни царя, «литвинов» Глинских. По Москве стали распространяться слухи, что город спален был посредством колдовства, и молва обвинила в том «волхвования» бабки Ивана IV, княгини Анны. Она будто бы разрывала могилы и вырезала у покойников сердца, потом сушила их и, истолчив в порошок, добавляла в воду. Этой огненной, колдовской водой она, превратившись в сороку, окропляла дома и улицы города, летая над Москвой. Еще говорили среди народа, что Василий Блаженный, который предсказал страшное бедствие, якобы тоже летал над Москвой, гнал прочь сороку, защищая тем самым город.

С тех пор еще большего уважения сподобился блаженный. Тем не менее однажды он еще раз был крепко бит. Не могли удержаться ужаснувшиеся и возмущенные паломники, когда возле ворот Варварских, у церкви тамошней Василий расколотил камнем писанный на доске и считавшийся в народе чудотворным образ Богородицы. После того, как они поколотили юродивого, богомольцы осколки образа собрали и в храм понесли: даже разбитая икона не должна на земле валяться, грязью под ногами скверниться. Попытавшись сложить и очистить образ, священники обомлели: под красочным слоем с ликом Божьей Матери, так, что его было невозможно заметить, скрывалась изображение черта, так называемая «дьявольская харя». Только покровительство святое позволяло Василию, юродивому «Христа ради», распознать дьявола там, где никому тот был не виден, и предотвращать страшные кощунства.

После происшествия этого ни один человек больше руки не поднимал на Василия, несмотря на то, что блаженный продолжал совершать странные поступки. А мальчишек, которые камешки ему в спину бросали, он будто и не замечал вовсе: что, мол, взять, с детворы несмышленой. За подаяния же благодарил всегда, будь то горбушка черствая или пряник сдобный. Что из платья приносили ему, то он другим сирым отдавал. Грош поданный — тоже, а то и богатому вручал, со словами: «Возьми, везучий, денежку. Для тебя, многим владеющего, и копейка прибыль. А я ничего не имею, меня грош один богаче не сделает».

Иван Грозный как-то позвал блаженного Василия к себе в палаты царские, приласкал, разговоры с ним водил. А когда пришло время прощаться, то попросил он божьего человека поведать, когда смерть его, царя, придет.

Юродивый лоб нахмурил, задумался, но ответил без утайки:

— Знамение тебе о том будет. Над Ивана Великого колокольней огнем крест в небе загорится. Увидишь такое, так и знай: час твой смертный пришел.

— Что мне смерть принесет? — осведомился самодержец. — Каленая стрела, булатный меч или человеково злодейство?

— Смертельный яд в кубке поднесет тебе слуга твой из самых приближенных. Однако имя его, государь, открыть тебе не могу, не гневайся.

Грозный, чей вид один заставлял трепетать и страх ужасный испытывать многих людей, юродивому московскому спускал все дерзости его, все слова непочтительные: склонный к мистицизму русский монарх считал, что Василий Блаженный провидит сердца и мысли людские. Однажды ему самомолично довелось в этом убедиться.

В тот раз во время богослужения в храме царь, вместо того, чтобы слушать молитву и самому молиться, мыслями пребывал на Воробьевых горах, где строился его новый дворец. Иоанн Грозный размышлял про обустройство и украшение дворцовых палат.

Когда служба завершилась, и царь через ворота покинул храм, к нему подошел Василий Блаженный.

— Василий, ты где был? — спросил Грозный. — В храме я тебя не видел.

— А я тебя видел, государь, — отвечал юродивый, — да только ты не в храме был, а на горах Воробьевых!

Справедливый упрек заставил устыдиться царя, и, который раз удивленный прозорливостью блаженного, он дал ему обещание впредь во время службы вовсе не помышлять про мирское и суетное[7].

Иван IV не только милостиво привечал юродивого, он даже на пиры свои его приглашал. Как-то во время одного из празднеств, в честь именин Грозного, блаженному Василию поднесли заздравную чашу, но тот, осенив себя крестным знамением, выплеснул вино за окно. Увидев это, царь помрачнел лицом, еще одну чашу велел поднести гостю юродивому. Василий сделал с вином то же самое. А потом и третий раз вылил вино из чаши за окошко.

— Никак ты, юродивый, пренебрегаешь угощением царским?! — взорвался Грозный и посохом ударил в пол.

— Не гневись, государь, — отвечал с поклоном Василий Блаженный. — Я вином твоим пожар в Новгороде заливал.

Не веря на слово юродивому, царь отправил в Новгород гонцов. Вернувшись, нарочные подтвердили: в день именин Иоанна, в тот час, когда восседал он за пиршественным столом, в Новгороде начался пожар страшный, полгорода огонь охватил. Из-за нехватки воды для тушения шло к тому, что весь Новгород сгорит дотла, но внезапно появился неизвестно откуда мужик нагой, вылил воды три ведра в огонь, и пожар быстро прекратился, утих, словно и не вспыхивал. А мужик как сквозь землю провалился.

Один из списков его жития содержит рассказ о том, как Василий Блаженный, уже после того, как отправился в мир иной, спас от разгрома Великий Новгород, к которому во главе войска опричников двигался Иван Грозный, чьим намерением было усмирить новгородцев, наказать их за свободолюбие. И непременно случилась бы беда страшная, умылся бы слезами и кровью город, да внезапно предстал перед царем, когда въехал он на мост через Волхов, уже почивший в бозе святой Блаженный Василий. Натянув поводья, царь спешился и приблизился к юродивому. Не произнеся ни единого слова, тот за руку повел Ивана Грозного под мост, в пещеру, где стал потчевать его мясом сырым, кубок с кровью свежей подавать.

Скривившись и плюясь, царь стал отмахиваться от угощения, страшнее какого не видывал в жизни, юродивый же поднял руку, на небо указывая: там сквозь черную дымную пелену видны были невинные жертвы жестокого немилосердного погрома. Испугавшись, Грозный царь велел опричному войску своему поворачивать от Новгорода, отправляться восвояси. И в то же мгновение в кубке с кровью вино оказалось, а мясо сырое превратилось в медовый арбуз.

Справедливости ради следует сказать, что аналогичный эпизод содержится в житии псковского Николы, другого блаженного, и в некоторых фантастических сказаниях про Христа ради юродивого Феодора Новгородского. Впрочем, такова природа молвы русского народа — самое лучшее и праведное связывать с деяниями его любимцев избранных.

Василий Блаженный при жизни претерпел множество невзгод и лишений, но несмотря на это дожил до глубокого старческого возраста. За два года до девяностолетия он тяжело заболел и, провидев день собственной смерти, попросил о причащении. Узнав, что Божий человек находится при смерти, Иван Грозный пожелал с ним проститься лично. Царя сопровождала супруга Анастасия с младшим сыном Федором, робкого вида, болезненным мальчиком, и старшим отроком, престолонаследником Иваном.

Отходящий юродивый якобы по очереди благословил царицу и Федора, которому сказал, что тот обретет достояние всех его прародителей, и назвал наследником. На просьбу царя благословить на будущее царство старшего его сына Василий отвечал, что тому царем не бывать и что будущее царевича обагрено кровью. Назвав слова юродивого вызванным болезнью бредом, помрачневший Иван Грозный осведомился, получит ли он сам благословение блаженного. Василий ему в этом отказал, сказав, что царю Ироду от него не будет благословения. Монарх покинул умирающего чернее тучи.

Тем не менее списки жития святого блаженного Василия говорят, что 2 августа 1556 года Иван Грозный присутствовал при его погребении вместе с митрополитом Макарием и даже, с помощью приближенных и родственников, нес на плечах гроб преставившегося юродивого до кладбища у Троицкой церкви на Рву. Впрочем, это житийное свидетельство, и ему противоречат сведения, содержащиеся в летописях, а именно то, что за месяц до 2 августа 1556 года Иван Грозный пошел походом на Казанское ханство и в этот день находился под Алатырем[8].

Тысячи москвичей собрались на похороны Василия Блаженного, причем каждый желал дотронуться до его гроба. Увечные и недужные, которым это удавалось, тотчас же исцелялись, что подтверждало святость почившего в Бозе юродивого. И сразу же после его смерти началось народное почитание блаженного Василия. На это обратил внимание Джайлс Флетчер, английский поэт и дипломат, который в 1591 году издал сочинение «О государстве Русском», где он, в частности, написал про умершего несколько лет тому назад «особенного блаженного» по имени Василий, «который решался упрекать покойного Царя в его жестокости и во всех угнетениях, каким он подвергал народ. Тело его перенесли недавно в великолепную церковь, близ царского дворца, в Москве, и причли его к лику Святых. Он творил здесь много чудес, за что ему делали обильные приношения не только простолюдины, но и знатное дворянство, и даже сам Царь и Царица, посещающие этот храм с большим благоговением».

Упомянутая англичанином «великолепная церковь» — это Покровский собор, построенный на месте Троицкой церкви на Рву через несколько лет после того, как Иван Грозный в октябре 1552 года взял Казань и покорил Казанское ханство, в память об этом знаменательном событии. В царствование сына Грозного Федора Иоанновича над местом погребения святого чудотворца московского был возведен придел собора Покрова Пресвятой Богородицы, и среди народа, а потом и де-факто за храмом закрепилось имя Василия Блаженного. Над могилой святого юродивого по распоряжению Федора I была установлена серебряная рака с позолотой, укрытая покровом с изображением Василия, отделанным жечугом и драгоценными камнями. Поверх убранства, отличавшегося роскошью, презираемой юродивым при жизни, лежали тронутые ржавчиной вериги, которые он носил на себе. Надгробие из серебра и богатый покров не сохранились, мощи же московского блаженного Василия сейчас находятся в земле, «под спудом».

Предсказания Василия Блаженного продолжали сбываться и после его кончины. 14 ноября 1581 года, потеряв от гнева рассудок во время одного из припадков, которым он был подвержен, Иван Грозный смертельно ранил своего сына, престолонаследника царевича Ивана, который спустя несколько дней скончался. Несмотря на то, что он горько сокрушался о сотворенном и даже осознавал собственные грехи, как следует из его «Послания в Кирилло-Белозерский монастырь» (1571), в котором царь называет себя окаянным, скверным, псом смердящим и говорит: «Сам повсегда в пияньстве, в блуде, в прелюбодействе, в скверне, в убийстве, в граблении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе», — несмотря на все это Грозный оставался ожесточен сердцем и продолжать творить зло до конца своего царствования, формально продлившегося 50 лет и 150 дней.

Что до кончины самого самодержца, этому, как и провидел святой юродивый, предшествовало невиданное природное явление: в январе 1584 года в московском небе, прямо над колокольней Ивана Великого, появилась огромная крестообразная комета. Больной царь долго смотрел на огненный крест, а потом, вспомнив пророческие слова блаженного Василия, покрылся бледностью, уразумев, что видит знамение своей смерти.

Что последовало далее, находим описание в «Записках о Московии» Джерома Горсея, английского дворянина и дипломата, который в 1573–1591 годах жил в России, управляя английской торговой компанией. Он сообщает, что встревоженный царь, не зная, что предпринять, в гневе приказал немедленно доставить множество чародеев и колдуний, оттуда, где их больше всего, а именно между Холмогорами и Лапландией. Шестьдесят кудесников были размещены под стражей в Москве. Каждый день их кормили, и каждый же день к ним наведывался любимец царя Богдан Бельский, единственный человек, которому Грозный доверял узнавать и передавать ему предсказания о том, что ему хотелось знать. Этот его сподвижник и любимец, «устав от дьявольских поступков тирана, от его злодейств и от злорадных замыслов», злился на царя, которого теперь заботили лишь обороты солнца. Чародеи и ворожеи сообщили Бельскому: «самые сильные созвездия и могущественные планеты небес» враждебны царю, и они предрекают, что он скончается 18 марта. Бельский не решился сказать все это царю, а тот, когда узнал, в ярости вскричал, что в названный день скорее все они в огне сгорят. Между тем у Ивана Грозного начали страшно распухать половые органы — как свидетельство того, что он пятьдесят лет кряду беспрерывно предавался греху; он сам похвалялся, что растлил тысячу дев и что тысячи собственных детей лишил жизни.

16 марта царю стало значительно хуже, он даже впадал в беспамятство и передвигался уже с великим трудом, так что, если ему требовалось по какой-то надобности покинуть свои палаты, скажем, показать сокровища иноземным гостям, его выносили на носилках. Однако 17 марта он почувствовал облегчение от действия теплой ванны.

За тем, что происходило с русским царем 18 марта 1854 года, снова обратимся к «Запискам» Горсея. Англичанин сообщает, что в полдень Иван Грозный пересмотрел свое завещание, хотя вовсе не мысли о смерти побудили его к этому, поскольку «его много раз околдовывали, но каждый раз чары спадали, однако на этот раз дьявол не помог». Царь велел главному из своих лекарей и аптекарей «приготовить все необходимое для его развлечения и ванны». Желая узнать, что сулят созвездия, он который раз послал к чародеям Богдана Бельского. Придя к ним, любимец царя сказал, что тот прикажет закопать их в землю или спалить на костре живьем за их ложные пророчества, потому что ныне, по их басням, ему должно умереть, а он чувствует себя много бодрее. Колдуны отвечали так: «Не гневайся, господин. Сам знаешь, день кончается только с заходом солнца».

Бельский спешно вернулся к больному царю, который уже готовился войти в ванну. Он пробыл в ней три часа, «развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать». Выйдя из ванны около семи часов, Грозный почувствовал себя хорошо освеженным. «Его перенесли в другую комнату, — пишет далее Джером Горсей, — посадили на постель, он позвал Родиона Биркина, дворянина, своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца и Бориса Федоровича Годунова, а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик. <…> Тем временем его [царя] охватил приступ удушья, и он окоченел».

Так свершилось последнее прижизненное предсказание святого блаженного Василия, Христа ради юродивого, Московского чудотворца.

Память Василия Блаженного празднуется 2 августа, в день его кончины.

Молитва святому блаженному Василию, Московскому чудотворцу

О, великий угодниче Христов, истинный друже и верный рабе Всетворца Господа Бога, преблаженне Василие! Услыши ны многогрешныя, ныне вопиющия к тебе и призывающия имя твое святое: помилуй ны припадающия днесь к раце мощей твоих: приими малое наше и недостойное сие моление, умилосердися над убожеством нашим, и молитвами твоими исцели всяк недуг и болезнь души и тела нашего грешнаго, и сподоби ны течение жизни сея невредимо от видимых и невидимых враг безгрешно прейти, и христианскую кончину непостыдну, мирну, безмятежну, и Небеснаго Царствия наследие получити со всеми святыми во веки веков. Аминь.

Блаженный Иоанн, прозванный Водоносцем и Большим Колпаком

(сер. XVI в. — 3 июля 1589)

Во второй половине XVI века по городам и селам русским немало скиталось нищих и юродивых. По большей части это был убогий люд, а именно калеки и больные. Но среди них выделялся один уроженец страны Вологодской, где, по рассказам, мужики местные перенимали от медведей силу тела. Крепко сложенный, румяный и здоровый, в молодости он, согласно житию, уйдя из родительского дома, для изнурения своей плоти избрал тяжкую работу водоносом на соляных варницах — отсюда и соответствующее прозвище, связанное с этим периодом[9]. Трудился он бесплатно, а подкреплением сил ему служили пост строгий, молитва усердная и смирение великое.

Между тем строго трудовая жизнь не удовлетворяла запросов сердца Ивана, и в нем зрело желание к высшим подвигам. И однажды было молодому вологодцу видение, направившее его жизнь по подвижнеческому пути. Что именно ему привиделось, о том водонос никому словом не обмолвился, но даже если что и поведал, письменных свидетельств об этом до нас не дошло. Как бы там ни было, он тайно оставил Вологду и направился в Ростов, где «учини себе жилище» близ монастыря, в крохотной келии, избрал тяжкий, чрезвычайный подвиг юродства о Христе и принял имя Иоанна.

Множество дорог исходил юродивый Христа ради Иоанн, множество тягот перенес, какой бы ни был мороз, тело его прикрывало лишь жалкое рубище, ноги же и вовсе оставались босыми. Волосы не стриженые у него свалялись, образуя шевелюру до плеч, он их посыпал пеплом или покрывал смолой. Стремясь обуздать свою плоть, он носил на себе тяжелые вериги с крестами из меди, вместо пояса использовал цепи. Кисти рук его отягощали железные кольца, железные же и медные тесные кольца стискивали пальцы. Блаженный Иоанн не снимал никогда со своего тела вериг и цепей, не бывал никогда в бане. Славу ему принесло его благочестие и нетерпеливость к невоздержному винопитию.

Что до известности среди народа, он ее приобрел так. Будучи однажды в Калуге, по обыкновению тихий и спокойный блаженный Иоанн, согласно преданию, сохранившемуся в перемышльском Лютиковом монастыре, ни с того ни с сего впал в отчаянное беспокойство. Он вертелся на одном месте подобно волчку, опускался на корточки, пятернями по бедрам себя хлопал, суматошно бегал от дома к дому по всему городу, колотил кулаками в двери и в ставни, за полы и рукава хватал проходящих мимо, жутким их видом своим стращая, и при всем при этом кричал: «Железные двери, железные затворы!»

Немалое время он таким своим поведением и жуткими воплями пугал ничего не разумеющих людей, потом один из пожилых горожан, наделенных мудростью, сообразил: надо прятать добро, нажитое трудами тяжкими, в каменные погреба с запирающимися железными дверьми. А вскоре полыхнул огонь по городу, и ужасный пожар уничтожил в одночасье торговые ряды и практически все деревянные постройки. Лишь благодаря предупреждению блаженного Иоанна те калужане, которые прислушались к его словам, сберегли хотя бы самую ценную часть своего имущества.

К великому сожалению, несмотря на то, что он был одним из известнейших русских юродивых Христа ради, сохранилось очень мало фактов из жизни блаженного Иоанна.

Что касается пребывания в Ростове, куда он пришел около 1580 года, там блаженный стал дружен с преподобным Иринархом Затворником. Навестив его как-то раз, он посоветовал ему носить на теле железные кресты и предсказал учительство его повсеместное и польское на Москву: «Даст тебе Бог силу провидения, даст поучать людей от востока до запада, наполнять землю учениками, отводить людей от пьянства. За беззаконное же пьянство и разврат Господь Бог нашлет на Русскую землю иноплеменных. <…> Но их Святая Троица Своею силою прогонит».

Вскоре Божий промысел привел Иоанна в Москву, где он поселился у собора Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву. В Москве за ним закрепились такие прозвища (не считая прозвища Московский), как Большой Колпак, Великий Колпак или Великоколпачник, Железная Голова, а причиной вроде бы послужило ношение им необычного головного убора, немалого веса колпака (в поздних вариантах Жития — шапки) из железа. Между тем отдельные современные исследователи подвергают сомнению эту версию происхождения характерного прозвища святого блаженного и настаивают на том, что А. С. Пушкин, который, создавая образ юродивого Николки для своей драматической трагедии «Борис Годунов», в первую очередь подразумевал Иоанна, допустил поэтическую вольность. Точнее сказать, в «Годунове» просто-напросто отразилось бытовавшее тогда представление, что блаженный Иоанн носил на голове колпак из железа. Наиболее же вероятно, что своего легендарного прозвища широко известный московский юродивый удостоился за то, что в качестве верхней одежды он использовал хитон с широким валяным капюшоном. Это находит частичное подтверждение в иконописных образах Иоанна, на которых он представлен в хитоне с большим капюшоном или с большим колпаком под мышкой или в руках. В иконописных подлинниках (по списку Г. Д. Филимонова) внешний вид этого юродивого описан так: «Подобием старообразен, брада невелика, едва мало знать; главою плешив, лицом морщиноват, власы русы, назад свалилися; свита празеленная, пуговицы до подолу; в левой руке клюка, и колпак велик, ноги босы». Что касается наилучшего изображения блаженного Иоанна, то считается, что оно представлено на «Древе государства Российского» (другие названия: «Похвала Владимирской иконе Божией Матери», «Насаждение древа государства Российского») — одном из вариантов Владимирской иконы Богородицы, созданном в 1668 году знаменитым русским московским иконописцем Симоном Ушаковым[10].

Страстные порицания московского юродивого заставляли испытывать робость не только тех, кто пьянствовал, но и тех, кто имел власть. Он всех без разбору уравнивал перед Богом, кому угодно, невзирая на происхождение и звание, Блаженный Иоанн мог без боязни изречь правду в лоб, что и характерно для настоящего юродивого. Призывая народ молиться и каяться, святой ходил по всему городу, однако большую часть времени он пребывал на Красной площади, где загадочными словами, несвязно предсказывал грядущее лихолетье, повторяя то и дело, что на Москве будут множество «видимых бесей» (позднее эти его слова были интерпретированы как пророчество о событиях Смутного времени).

В позднейшем предании, которое нашло отражение в агиографических текстах XIX–XX веков, сообщается, что блаженный нередко вступал в острые дискуссии с боярами и даже, останавливая его, часто беседовал с Борисом Годуновым, всесильным главой правительства при Федоре I Иоанновиче. Он якобы даже говорил будущему царю: «Умная голова, разумей Божьи дела! Бог долго ждет да больно и бьет!»[11]. Мрачнея лицом и ничего не отвечая, Годунов следовал дальше, быстро крестясь. Вместе с тем он не позволял трогать Иоанна: или относился с доверием к его пророчествам, или не решался наказать юродивого, облеченного любовью народа.

Каждый раз, когда бывало вёдро, Иоанн становился на колени в центре площади, вскидывал голову и с молитвой на виду у прохожих продолжительное время неотрывно глядел на солнце. Тем, кто пенял ему, что он себе глаза попортит, и спрашивал, для чего на солнце смотрит не щурясь, блаженный отвечал: «Промысел это мой, про солнце праведное помышляю».

Московский люд привык круглый год видеть на Красной площади босоногого юродивого в позвякивающих под его власяницей тяжелых веригах. Настоящий сын своей родины, блаженный Иоанн не столько к собственному спасению стремился, сколько пекся про спасение своих соотечественников. Благодаря Божьему промыслу сподобившись пророческого дара, он предсказывал будущие трагедии и тем самым побуждал сограждан своих молиться об их предотвращении и каяться. Подвижник был способен духовным взором прозревать тайники душ людских, и это позволяло ему правдиво, открыто и со всей суровостью порицать греховное, порочное бытие своих единоземцев, говоря им нелицеприятную правду.

Знойным июльским днем 1590 года Иоанн Большой Колпак, сидя посреди площади, по своему обыкновению глядел на солнце. Вокруг него собрались мальчишки, поддразнивая юродивого и донимая вопросом, что он на небесном светиле увидал. Тот все больше молча улыбался или изредка отделывался шуткой, но в какой-то момент неожиданно стал серьезным, глаза Иоанна распахнулись, а лицо его, застыв, стало словно каменное. Притаив дыхание, он стал совершенно неподвижен, точно старался что-то расслышать. Замерла и назойливая ребятня, сдивованная необычайным его преображением.

Долго-долго блаженный Иоанн бездвижно сидел с распахнутыми глазами, обратив лицо к солнцу. Наконец, выйдя из оцепенелого состояния, он встал, подтянул руками кверху железную цепь, скреплявшую железные кольца, что отягощали его ноги, и направился прямиком в церковь Живоначальной Троицы и Пресвятой Богородицы, честного и славного Ее Покрова, что на Рву, прозванную среди народа храмом Василия Блаженного.

Войдя со звоном железным под сень церковную, он повертел головой, осматриваясь, и, разглядев его в полумраке, приблизился к протопопу Димитрию. Тот осведомился, что привело юродивого во храм. Вещая пророчески, блаженный Иоанн отвечал, что ищет место, «где бы ему положитися». Протопоп, поняв, что тот желает быть похороненным в храме, пообещал юродивому, что будет ему такое место. Со вздохом облегчения Иоанн двинулся к выходу.

Заинтересовавшиеся его поведением зеваки, которые пошли за юродивым в собор, переглянулись недоуменно, не уразумев ни слова из короткого диалога, и отправились восвояси. Те же, кого любопытство не оставило, последовали за блаженным Иоанном.

А тот между тем по Васильевскому спуску направился к Живому (Москворецкому) мосту. Возле моста ему повстречался хромой нищий по имени Григорий. Юродивый спросил его, как давно он хромает и что привело к болезни. Григорий рассказал, что прошло уже два года, как он повредил ногу, и с того времени она его донимает болью и не сгибается. Выслушав ответ, Иоанн как бы не нарочно наступил хромому нищему на больную ногу. Вскричав, тот схватился за нее и тут же осознал, что безболезненно ее согнул. Блаженный же сказал Григорию, чтобы тот не скрывал исцеления, которое через него дал ему Господь, и рассказал о произошедшем «протоиерею и служащим при церкви Покрова Божьей Матери и святого Василия Блаженного».

Потом Иоанн пересек мост и вошел в «мирскую баню», где не бывал немало лет. В бане он снял с себя вериги и три раза облился водой, тем самым готовя себя к погребению. Потом лег на скамью, сложив себе под голову все свои «обременительные тяжести», и сказал присутствующим: «Простите меня, братие. Было мне Божие знамение, что я сейчас помру. Когда преставлюсь, отнесите меня в церковь Покрова Богородицы, к могиле Василия Блаженного, чтобы протопоп с братией похоронили мое тело». После этих слов он испустил дух, отходя к Господу с миром.

Случилось это, согласно Житию блаженного, в третий час пополудни 3 июля. Последнюю волю Иоанна исполнили не мешкая: протоиерей с остальным духовенством собора перенесли остатки святого в «свою» церковь, при этом присутствовало множество людей. Наутро протопоп со всей братией, все священники и дьяконы и весь причт церковный начали молиться об упокоении души умершего. К моменту его положения во гроб собралось множество народу, и у мощей святого Иоанна исцелился Елеазар Юрьев, боярский сын, который в течение двадцати лет мучился от болезни глаз.

Отличавшийся набожностью царь Федор I Иоаннович, который много слышал о подвигах юродивого и ценил их, повелел, чтобы его отпевал весь священный собор Москвы. При погребении присутствовал сам самодержец, первый Патриарх Московский Иов, отпевали блаженного Иоанна митрополит Казанский, архиепископ Рязанский, настоятели монастырей, протопопы, священники, диаконы, клирики и множество народа — мужчины, женщины и дети, стар и млад.

Во время погребения было знамение с небес: разразилась буря с громом и молниями; церковь Покрова содрогнулась стенами, разбились окна; ризничего Рязанского архиепископа убило молнией в алтаре; дьякона Покровского собора Пимена «еле жива вынесли»; священника Иоанна из Коломенского уезда подняло бурей над церковными дверьми и ударило о землю так, что он полтора часа оставался без сознания, а когда очнулся, то успел лишь покаяться перед смертью; много народа было покалечено, оглушено и опалено грозой. В летописном описании этой небесной кары сказано, что только Богу ведома ее тайна. Более поздние же интерпретаторы полагают ее предвестием до основания потрясших в скором времени Русское государство событий, а именно смуты и безвластия, испытаний волнениями, смутой и безначалием для Руси.

В скором времени после преставления блаженного Иоанна у его могилы стали получать исцеление многие верующие, которые с усердной молитвой обращались к нему за помощью, — уже начиная с 14 июля 1589 года (и на протяжении следующего), когда выздоровела женщина по имени Варвара, в течение двадцати лет страдавшая от болезни ног. В рукописной записи Покровского храма значилось семнадцать подобных чудесных исцелений.

После обретения их нетленными 12 июня 1672 года, мощи блаженного Иоанна были положены «под спудом в приделе Покровского собора близ раки святого Василия Блаженного». Тут же, в Ризоположенском приделе, находились вериги его весом 1 пуд 30 фунтов, служа напоминанием священнослужителям и мирянам о тяжести земного пути того, кто взял на себя подвиг юродства во Христе.

Дни памяти блаженного Иоанна, Христа ради юродивого, Московского чудотворца: 12 июня празднуется обретение его нетленных мощей, 3 июля отмечается его блаженная кончина.

Молитва блаженному Иоанну

О великий угодниче Христов Иоанне, собравшеся днесь во всечестный храм сей, усердно припадаем к тебе и, любовию ту целующе доблественные подвиги твоя и в них Самого прославляемаго во святых Своих Подвигоположника Христа Спасителя, даровавшаго тебе не точию, еже веровати в Него, но и еже ревностно Ему последовати, похвалами ублажаем и со слезами молим тя: о имый дерзновение ко Христу Спасу, о спасении всех верных ходатае Иоанне! Моли с нами, по неизреченному твоему милосердию, от всех умоляемаго Бога о чадородии безчадных, и о всем отечестве нашем, о всех христоименитых людей, да милостивно не отставит от нас вся ко спасению и житию нуждная прошения и дарует христианскую кончину животу нашему, безболезненну, непостыдну, мирну, Божественных Таин причастну, и всем, на всяком месте во всякой скорби и обстоянии требующим Его человеколюбия и помощи, великую Свою подаст милость, да Божественною Его благодатию и твоим теплым предстательством, душею и телом всегда здрави пребывающе, выну прославляем дивнаго во святых Своих Бога Израилева, не удаляющаго помощи Своея от нас всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Блаженная Ксения Петербургская

(перв. полов. XVIII в. — не позднее 1806 г.)

Ксения Григорьевна появилась на свет в Санкт-Петербурге, тогдашней столице Российского государства, в первой половине XVIII века, между 1719–1730 годами. О родителях блаженной, о том, где она воспитывалась и получала образование, сведений не сохранилось. Что до происхождения, то, вероятно, она принадлежала к дворянскому сословию, поскольку состояла в браке со служившим при дворе певчим полковником Андреем Федоровичем Петровым, а жили супруги в доме, приобретенном на приданое Ксении Григорьевны.

Молодые супруги проживали на Петербургской стороне, в районе, который слыл лучшей частью города в начале века, но к середине его превратился в место, где находил пристанище по большей части бедный люд. Ксения стала женой Андрея Федоровича в возрасте восемнадцати лет, и несмотря на то, что Бог не дал им детей, жизнь их текла тихо и мирно, в любви и взаимном уважении.

Но неожиданно пришла беда. На четвертом году счастливого брака Андрей Федорович скоропостижно скончался. Внезапность смерти была такова, что супруг Ксении не успел ни покаяться в своих грехах перед священником, ни причаститься Святых Тайн. Будучи благочестивым человеком и, как и Андрей Федорович при жизни, глубоко веруя в Бога, она тяготилась сознанием, что любимый супруг не по своей воле не получил причастия и что теперь бессмертная душа его обречена вечно мучиться.

Ночами напролет до похорон Ксения молила Господа спасти душу любимого Андрея Федоровича, просила о наставлении в том, как ей устраивать дальнейшую свою жизнь. И было ей откровение: представившись Ксении в видении, преподобная Мария Египетская возвестила молодой вдовице, что та свыше благословлена на суровое подвижничество и скитания Христа ради. Сподобившись благой вести и духовного прозрения, Ксения, пожертвовав Господу собственный разум, взяла на себя тяжкий крест юродства.

Духовно преобразившись, она поменялась и внешне: Ксения Григорьевна постарела лицом и убелилась сединой. В день похорон она переоделась в мужнину одежду и в таком виде провожала гроб его до кладбища. Будучи отныне похожей на Андрея Федоровича, она стала и отзываться лишь на имя покойного супруга. Когда, обращаясь к ней, окружающие называли ее Ксенией, она отвечала: «Ксения Григорьевна умерла, а тут перед вами Андрей Федорович», — и просила смиренно в дальнейшем так ее и называть.

После похорон супруга Ксения, как и подобает поступать тому, кто вступил на путь служения ближним через юродство во Христе, раздала бедным все вещи свои и раздарила нажитое в браке имущество, деньги отнесла в церковь, а дом подарила подруге, вдове унтер-офицера Прасковье Ивановне Антоновой, завещав ей пускать бездомных нищих на ночлег даром. Поблагодарив ее, Прасковья Ивановна поинтересовалась:

— Чем же ты сама жить станешь? На что будешь кормиться?

— Господь Бог питает птиц небесных, заботится обо всем живом, а я не хуже птицы, — отвечала молодая вдова. — Пусть воля Его будет.

Родственники Ксении по мужу, обеспокоенные ее психическим здоровьем и недовольные ее благотворительным поступком, обратились в полицию. Ксению вызвали на беседу, в результате которой был сделан вывод: молодая вдова здорова совершенно и потому имеет полное право поступать со своим имуществом так, как ей самой заблагорассудится.

Спустя недолгое время о доме, в котором каждый сирый мог найти бесплатное пристанище, прознал весь нищий люд Санкт-Петербурга, сама же улица, на углу которой он располагался, получила странное прозвание: Андрей Петрович — видимо, фамилия Петров преобразовалась в отчество. Сегодня эта улица носит название Лахтинской, а на том месте, где находился дом Ксении и Андрея Федоровича, красуется сквер.

Что до Ксении, то она до последнего дня своей жизни отзывалась только на имя Андрей Федорович[12]. В простом белом платке на голове, с сумой за плечами и палкой в руке она ходила по Петербургской стороне, в основном в районе прихода церкви святого Апостола Матфея, в мужском платье. От непогоды оно быстро приходило в негодность, истрепывалось и ветшало. Отрывающиеся лоскуты милого ее сердцу мундира Ксения бережно хранила, пряча на груди. Когда же одежда износилась окончательно, блаженная стала носить красную кофту и зеленую холщовую юбку — цвета формы почившего мужа. Согласно свидетельствам полиции, которая в течение некоторого времени наблюдала за ней по причине необычного поведения женщины и неизвестности пребывания ее в ночное время, Ксения часто оставалась в поле за пределами города, где, какой бы ни была погода, молилась всю ночь, встав на колен. Лишь в лютейшие морозы — впрочем, весьма редко — она ночевала в домах у знакомых.

Ксению дарили любовью, к ней относились сочувственно, ее старались подкормить и стремились подать ей милостыню. Но блаженная не брала никогда больше «царя на коне», как она называла медную старинную копейку с изображением верхового Георгия Победоносца, побеждающего Змея. И хотя подавали ей часто, для собственных нужд она оставляла сущие гроши, ровно столько, чтобы чтобы купить самое необходимое, а остальное отдавала нищим и нуждающимся. Среди народа сохранилась память о том, как ее «копеечная» помощь помогала нескольким сотням бедных семейств сводить концы с концами.

Вскоре было замечено, что если утром на рынке она заходила в лавку и брала пирожок или что-то еще, то в течение дня у лавочника раскупали весь товар. То же самое было у извозчиков: к кому блаженная садилась и проезжала хотя бы несколько аршинов, тому везло с богатыми клиентами весь рабочий день. Все обитатели Петербургской стороны приглашали ее в свои дома, желая напоить чаем, поскольку посещение Ксении приносило семьям хозяев мир и благополучие. Матери, углядев ее где-нибудь на улице, спешили подойти к ней со своими чадами, зная, что если она поцелует или просто погладит по головке ребенка, то он будет расти здоровым.

Довольно часто она бродила поблизости от Смоленского кладбища. Тогда там строили новую церковь из камня. По мере того, как росли вверх стены, дело двигалось все медленней, потому что мастеровые были вынуждены все выше и выше поднимать по лесам необходимые для кладки кирпичи. И с какого-то момента, приходя утром, строители стали обнаруживать на верхних площадках приготовленные для укладки кирпичи. Решив раскрыть секрет этой странности, подглядеть, кто им помощь безвозмездную оказывает, они выяснили, что это блаженная Ксения ночь за ночью тайно поднимала на леса кирпичи, чтобы строителям было сподручнее делать угодное для Бога дело. Они интересовались, когда же она спит, и слышали в ответ, что дела благие надо спешить делать, а выспаться и в земле успеется.

С того дня не было утра, чтобы она не обошла возводящуюся церковь, оглядывая фундамент и водя ладонями по стенам со словами: «Много тебе вынести придется, но устоишь, ничего…»

И в самом деле, впоследствии Смоленской церкви довелось испытать на себе буйство стихии, а именно сильнейшее наводнение 7 ноября 1824 года. В тот день вода неудержимым потоком хлынула на кладбище, покрыв его десятифутовым слоем. Заборы повалились, кресты унесло почти со всех могил, большинство памятников рухнуло, многие надгробия сместились. Вдобавок ко всем разрушениям, было много жертв среди людей. Однако церковь устояла, целой осталась и могилка Ксении.

Божий промысел руководил петербургской блаженной и направлял ее, им же она была сподоблена редкого дара — способности предвидеть будущее. Об ее проницательности ходили по Петербургу легенды. От одного к другому передавали горожане историю о том, как Ксения навестила семейство Голубевых — мать-вдову и ее скромную красивую дочку семнадцати лет, к которым она довольно часто и с большой охотой захаживала в гости — и сказала девушке:

— Ты тут чаевничаешь, а муж твой на Охте жену хоронит.

— Какой муж? — переспросила пораженная девушка. — У меня и жениха-то еще нету.

— Иди! — строгим голосом велела ей Ксения. — Он тебя ждет.

Мать, которая считала блаженную Божьей угодницей, схватила дочку за руку, и они поспешили на Охтинское кладбище. В это самое время в тамошней кладбищенской церкви проходила заупокойная служба по женщине молодого возраста, супруге доктора, которая скончалась вследствие неудачных родов. После окончания службы и отпевания почившей гроб с ее телом понесли к месту погребения. Голубевы последовали за процессией.

Когда могила была засыпана землей, народ, провожавший молодую женщину в последний путь, стал расходиться. Доктор, чья горечь утраты, видимо, стала непереносимой, лишился чувст, увидев могильный холм. Голубевы бросились к молодому мужчине, мать и дочь оказали ему посильную помощь и поддержали добрым словом. Так неожиданно состоялось их знакомство, а спустя год девушка сочеталась браком с доктором. Они счастливо жили в многолетнем браке, до последних своих дней храня в сердце благодарность блаженной Ксении и свято чтили ее память.

А в другой раз по обыкновению смиренная Ксения чуть ли ни ворвалась в дом к подруге своей Прасковье Антоновой и замахала руками со словами:

— Оставь все и скорее беги на Смоленское кладбище! Господь тебе сына дает!

Одинокая и не имевшая детей женщина собралась в спешке и побежала на кладбище. Прасковья Антонова доверяла словам Ксении полностью, зная ее многие годы, она ни единого раза не слышала от нее ни слова неправды, поэтому действовала без раздумий и сомнений.

Путь предстоял неблизкий, и она шла довольно долго, когда же достигла улицы, что вела к Смоленскому кладбищу, Прасковья Антонова увидела скопление народа. Оказалось, здесь случилось несчастие: извозчик ненароком сбил зазевавшуюся женщину на сносях. Удар был так силен, что вызвал преждевременные роды прямо на улице, но при этом пострадавшая скончалась. Прасковья Антонова взяла новорожденного мальчика, укутала в платок, снятый с собственной головы, и отнесла к себе домой. Впоследствии старания женщины разузнать что-либо про родителей младенца оказались тщетными, да что там, даже петербургская полиция не смогла ни найти отца мальчика, ни установить личность сбитой лошадью роженицы.

Однажды на улице блаженная Ксения осенила себя крестом, посмотрев вслед купчихе Крапивиной, молодой женщине, которая всегда оказывала ей радушный прием, и грустным голосом проговорила: «Зелена крапива, да увянет вскорости…» Слова эти припомнили после того, как спустя недолгое время неожиданная болезнь поразила совершенно здоровую купчиху, и та ушла в мир иной в считаные дни.

Широкую же известность, вышедшую далеко за пределы северной столицы, обеспечили петербургской блаженной предсказания страшных событий, печальный отзвук которых достиг самых дальних рубежей Российской империи. 24 декабря 1761 года, в Рождественский сочельник, Ксения, будучи необычайно взволнованна, в течение целого дня ходила по всему городу и везде, где бывала — в домах у знакомых, на церковных папертях, даже посреди улиц, — неизменно повторяла громким голосом одни и те же слова:

— Пеките блины! Пеките блины! Вся Россия скоро будет блины печь.

Никто не мог уразуметь, что она имела в виду, ведь Масленица была еще далеко, — однако многие, кто хорошо знал про ее дар прозорливости, подозревали, что следует ожидать какую-то беду. Так и случилось. На следующий день вслед за колокольным звоном по Петербургу распространилось страшное известие про неожиданную смерть царствующей «дщери Петровой», императрицы Елизаветы.

Елизавета Петровна отошла в мир иной, будучи энергичной, полной сил еще не старой женщиной. В день, предшествующий смерти, она обсуждала с Б. Ф. Растрелли убранство перестроенного архитектором Зимнего дворца, ее интересовали такие детали, как укладка паркета и покрытие позолотой перил лестниц. Блаженная Ксения провидела участь истинно православной русской императрицы, ведь по давнему обычаю кисель и блины служили поминальной пищей.

Другое, как сказали бы сейчас, резонансное предсказание Ксении тоже было связано с представителем императорской фамилии. Но сделала она его уже в царствование Екатерины Второй. Блаженная в течение нескольких дней горестно плакала и кланялась до земли на церковной паперти. Когда же у нее с участием осведомлялись, что заставляет ее так кручиниться, Ксения указывала на воды канала поблизости со словами: «Кровь, кровь там! Каналы и реки нальются кровью».

Петербург стал ожидать несчастья. И беда случилась по прошествии трех недель, а именно 5 июля 1764 года. В тайном каземате крепости Шлиссельбург во время безуспешной попытки освободить его подпоручиком В. Я. Мировичем был заколот шпагами охранников, капитана Власьева и поручика Чекина, содержавшийся взаперти узник номер «один» Российской империи, законный император Иоанн Антонович. Что до Мировича, точно не установлено, что побудило его попытаться совершить по сути дворцовый переворот — освободить из заточения и возвести на престол правнука Ивана V Алексеевича, старшего брата и соправителя Петра I (по одной из версий, обедневшим потомком в прошлом богатых дворян Малороссии двигало озлобление против Екатерины II, которая несколько раз накладывала отказ на просьбу подпорудчика Смоленского пехотного полка вернуть ему наследственные имения; среди современников ходили слухи и про то, что «бунт» Мировича спровоцировала сама императрица). Иоанну Антоновичу же с младых ногтей был уготован мученический венец.

Бабушка его Анна Иоанновна, самодержица российская из династии Романовых, любыми способами хотела оставить трон за потомством своего отца, царя Ивана V, и в июле 1739 году устроила брак своей племянницы, принцессы мекленбургской Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха, герцога Брауншвейга. Появившегося от этого брачного союза в августе 1740 года Иоанна Антоновича императрица завещала назначить своим наследником. После кончины Анны Иоанновны, последовавшей уже в октябре 1740 года, младенец двух месяцев от роду был провозглашен императором Иоанном VI Антоновичем. Формальное его царствование продлилось всего год, до ноября 1741 года, когда в результате очередного государственного переворота, на которые оказался весьма щедр XVIII век в истории России, императорский трон заняла Елизавета Петровна, дочь Петра I. Законного императора-младенца поместили под замок в Шлиссельбургскую крепость, а его мать и отец, «брауншвейщы», как их называли, были сначала отправлены в Рижский замок, потом переведены в крепость Дюнамюнде, потом оказались в Раненбургской крепости и в конце концов были поселены при Холмогорском соборе, где они и окончили свои дни. Несчастному Иоанну Антоновичу предстояло до самой страдальческой смерти провести под строжайшим надзором в крепости Шлиссельбурга почти 23 года.

Когда известие о полном трагизма происшествии в Шлиссельбурге разнеслось по всей столице, к предсказаниям провидевшей убийство блаженной начали прислушиваться с еще большим вниманием, каждое слово из ее странных речей и каждый ее странный поступок петербуржцы отныне пытались воспринять и истолковать. Ксения с необычайной верностью предсказала многим девушкам на выданье, с кем они сочетаются браком, многих из них остерегла от невыгодного, корыстного со стороны потенциального мужа брака. Если она что-то дарила кому-то, то получившего от нее подарок человека ожидала какая-то непредвиденная радость. Если же блаженная что-то просила — а это бывало весьма редко, — то того, к кому она обращала свою просьбу, это предвещало несчастье или потерю, такому человеку следовало поберечься и быть осторожнее. Как уже было сказано выше, ее не только старались зазвать в гости, чтобы она побыла в доме, где после ее посещения на долгое время поселялись благополучие и покой, — люди желали еще и коснуться одежд Ксении. Считалось, что милость Господа, осенявшая блаженную скиталицу, распространялась на всякого, кто с ней контактировал, что успех постоянно сопутствовал каждому человеку, который уделил ей хотя бы толику внимания или помог даже самую малость.

Рассказывали, что как-то раз Ксения, приблизившись к ней на улице, протянула одной женщине монетку с изображением верхового Георгия Победоносца и проговорила: «Тут царь на коне, возьми. Поспеши — потухнет».

Женщина пришла в недоумение, однако монетку взяла и, держа ее в сжатом кулаке, спешным шагом пошла домой. Когда она к нему уже подходила, из-под крыши вырвалось яркое пламя: начался пожар. Тут же сбежались соседи, огонь все усиливался, женщина устремилась к своему дому, но ее удержали. Но будто сила неведомая влекла ее к огню, и когда у нее наконец получилось прорваться к зданию, пожар сразу стал затихать, и уже спустя несколько мгновений огонь потух. Пораженный народ онемел, а женщина, разжав кулак и глядя на подаренную ей монетку, припомнила слова блаженной и осознала, что Ксения провидела возникновение огненного бедствия и молитвой своей предотвратила пожар. И благодарность наполнила женское сердце.

Чаще прочего в Петербурге рассказывали про чудесное возвращение к жизни мальчика, который упал в Неву. Когда его вытащили на берег, мальчик уже не дышал. В это время промысел Божий привел к нему Ксению. Блаженная с дерзновенной молитвой обратилась к Господу, потом дотронулась руками до утонувшего мальчика, и тот задышал.

И уже на закате жизни Ксения стала часто произносить одни и те же непонятные слова:

— Скоро на Руси плакать будут. Как войдет он во врата, всей жизни ему будет столько, сколько букв над воротами в речении библейском!

Долго мозговали петербуржцы, делали предположения, кого имела в виду Ксения, о каких вратах вела речь, где буквы эти находятся. И в конце концов кому-то удалось постигнуть смысл пророчества о годах, отмеренных императору Павлу I.

В это время, в самом конце восемнадцатого века, по повелению Павла шло спешное возведение Михайловского замка, нового дворца для царствующего семейства. Но строители, говоря современным языком, не выдерживали сроки: то и дело что-то шло не так, недоставало отделочных материалов. В частности, не было мрамора для облицовки уже готовых ворот. И тогда был использован материал, взятый со строительства Исаакиевского собора. Так над воротами Михайловского замка появилась мраморная плита с выбитым на ее поверхности изречением из Библии, предназначавшаяся для Исаакия:

ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНiЙ[13].

Склонные к суеверию горожане принялись считать и пересчитывать составляющие его буквы. Сообразно с роковым предсказанием, получалось, что императору Всероссийскому Павлу Петровичу было отмерено всего сорок семь лет жизни, и этот срок истекал совсем скоро — в 1801 году. Безрадостное предсказание это передавалось петербуржцами друг другу, распространялось все шире, людская молва донесла его до Москвы и понесла дальше, в другие города, превратив в поверие. Павлу I несомненно было известно о злополучном пророчестве, однако, будучи человеком, верящим в предопределение, он упрямо двигался в русле собственной судьбы, более того, торопил ее так же, как торопил строителей Михайловского замка. Из-за того, что предвещание блаженной Ксении распространилось повсюду, вокруг личности Павла I и его нового дворца создалась напряженная атмосфера. За скверное знамение приняли одно то, что для отделки Михайловского замка были использованы материалы, которые предназначались для украшения Исаакиевского собора.

В январе 1801 года строители все еще пытались завершить отделку замка как внутри, так и снаружи, но у них не получалось ни оживить его мрачный вид и тусклые интерьеры, ни справиться с жуткой сыростью во внутренних помещениях, из-за чего там было ужасно холодно и даже стоял туман. Но Павлу I не терпелось переселиться в свою новую резиденцию, и он сделал это сразу же после того, как Михайловский замок, еще не готовый, был освящен. Петербург притих, все ожидали какого-то страшного события, и неизбежное произошло. Торжественно въехав в него со своей семьей 1 февраля 1801 года, в день святого архангела Михаила, Павел I, император Всероссийский, прожил в Михайловском замке лишь сорок дней (еще одно символическое число): в ночь с 11 на 12 марта его убили заговорщики. В своей оде «Вольность» А. С. Пушкин так описал это убийство:

Когда на мрачную Неву

Звезда полуночи сверкает

И беззаботную главу

Спокойный сон отягощает,

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец —

И слышит Клии страшный глас

За сими страшными стенами,

Калигулы последний час

Он видит живо пред очами,

Он видит — в лентах и звездах,

Вином и злобой упоенны,

Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

О стыд! о ужас наших дней!

Как звери, вторглись янычары!..

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей.

До сорок седьмого дня рождения Павла I оставалось всего четыре месяца.

Что касается пресловутого текста над главными воротами Михайловского замка, то он еще существовал в 1901 году[14]. В 1913 году то же самое повторил В. Я. Курбатов[15]. В дальнейшем упоминания о нем не встречаются, а сама надпись исчезает, однако к трехсотлетию Петербурга в ходе реставрации Михайловский замка ее восстановили.

Блаженная Ксения Петербургская оказала помощь многим людям при жизни, которая продлилась свыше семи десятков лет. Письменных свидетельств о точной дате и обстоятельствах ее кончины не существует, предание же говорит, что перед смертью ей во сне явилась Пресвятая Матерь Божья и возвестила про близкое окончание земного пути Ксении. Похоронили петербургскую блаженную на Смоленском кладбище, там же, где она по ночам поднимала на леса кирпичи, помогая возведению храма.

И после преставления Ксения продолжила чудесным образом заботиться о тех, кто страдает. Возле могилы блаженной начали выздоравливать больные, здесь находили примирение поссорившиеся люди, после посещения праведницы отыскивались потерянные вещи. Место упокоения ее сделалось местом, куда постоянно шел народ с целью поклонения Божьей угоднице Ксении и в надежде, что на молитвенный зов она откликнется и помощью, и заступничеством. Приходили сюда и для того, чтобы только взять с собой с могильной насыпи горсточку земли, с верой в то, что она есть наилучшее средство от хворей и несчастий. Вскоре посетители разнесли ее всю. Делали новую насыпь, и землю снова разносили. Так происходило год за годом, поэтому пришлось поместить поверх насыпи могильной мраморную плиту. Но посетители откалывали от надгробия мелкие кусочки и уносили их домой, и в скором времени и от плиты из мрамора не осталось ничего. Положили другую — то же самое произошло. А еще через время, благодаря пожертвованиям богомольных посетителей и содействию нескольких ее почитателей, над могилой рабы Божией Ксении построили небольшую часовню. Могильная насыпь над самим местом погребения была обделана цоколем, а сверху поместили плиту из мрамора с такими словами: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. На сем месте положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворнаго певчего, в ранге полковника, Андрея Феодоровича. Осталась после мужа 26 лет, странствовала 45 лет, а всего жития 71 год; звалась именем Андрей Феодорович. Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения души своей. Аминь»[16].

В церкви на Смоленском кладбище хранилась книга, в которую записывали выражающие благодарность слова, адресованные петербургской блаженной. Страницы ее полнились свидетельствами про чудесные избавления от недугов и помощь в житейских делах.

Но Ксения помогала не только простым людям. Однажды, в бытность еще наследником престола, великий князь Александр Александрович, которому предстояло стать императором Всероссийским Александром III, заразился тифом. Цесаревна Мария Федоровна постоянно молилась за его здоровье. Один доброжелательный слуга принес ей узелок с землей, взятой с могилы блаженной Ксении, и рекомендовал положить его больному мужу под подушку, молитвенно обратившись к Божьей угоднице. Вняв совету, Мария Федоровна так и поступила, а когда она ночью задремала у постели страдающего Александра Александровича, ей привиделась незнакомая старушка в красной кофте и в зеленой юбке. Встав перед ней, старая женщина сказала: «Муж твой выздоровеет, а ребенок, которого теперь носишь под сердцем, будет девочкой. Назовите ее Ксенией, моим именем. Она будет хранить ваше семейство от всяческих бед».

Предсказание блаженной Ксении сбылось слово в слово: крепкий организм цесаревича Александра Александровича преодолел недуг, супруга его произвела на свет девочку, которой дали имя Ксения. Мария Федоровна каждый год до революции 1917-го посещала могилу блаженной Ксении Петербургской и заказывала моление об упокоении души умершей праведницы.

В 1919 году вдовствующая императрица и великая княжна Ксения, ее дочь и сестра последнего русского самодержца Николая II, покинули Отечество: сестра Марии Федоровны английская королева Александра специально отправила за ними британский крейсер «Мальборо». Великой княжне Ксении довелось прожить 85 лет и скончаться в 1960 году своей смертью, как и ее матери, ее мужу великому князю Александру Михайловичу и семерым их детям. Участь остальных представителей династии Романовых была трагична.

Считается, что святая Ксения Петербургская особенно покровительствует матерям и женам, помогая им и оказывая поддержку чаще всего. Так одна женщина с ее помощью отыскала мужа, который сбежал, забрав все деньги, и вернула пропажу. Другой, беднячке, блаженная способствовала в устройстве ее детей в учебное заведение. Запойно пьющему благоверному паломницы, которая много раз рыдала и сетовала на свою долю у нее на могиле, Ксения привиделась во сне и потребовала: «Без промедления прекрати пьянствовать! Жена твоя денно и нощно плачет, могилу мою залила слезами!» После этого непутевый мужчина стал трезвенником, к радости настрадавшейся жены.

В 1902 году на месте погребения блаженной Ксении была сооружена новая каменная часовня с иконостасом из мрамора и надгробием в центре. Годом позднее на Васильевском острове был учрежден Епархиальный дом трудолюбия для бедных женщин духовного звания в память рабы Божией Ксении, в котором не имеющим заработка женщинам и девушкам православного вероисповедания обеспечивали врачебную помощь, содержание, предоставляли швейные машины и все, что было необходимо для работы. В наши дни имя Ксении носит церковная больница при петербургской Духовной академии и семинарии.

В советский период часовня была закрыта постановлением Ленинградского горисполкома. Во время Великой Отечественной войны в ней был устроен тарный склад. В 1946 году многочисленные просьбы верующих заставили городские власти уступить и открыть часовню, однако в 1960 году ее снова закрыли. Более того, могила блаженной Ксении была замурована, над ней соорудили постамент, и после этого в часовне открыли мастерскую по изготовлению кожаной обуви. Однако из этой затеи ничего толкового не получилось. Сапожникам не удавалось вбить ни одного гвоздика, так их трясло на постаменте.

Тогда было решено устроить в часовне мастерскую по производству скульптур для парков, типа атлетического вида девушек с веслом. И опять не сложилось. Сколько бы они ни изготавливали фигур в течение дня и как бы ни запирали мастерскую, придя утром, ваятели зачастую обнаруживали в мастерской одни обломки.

Потом часовню заколотили, и длительное время она пребывала в состоянии полной запущенности, обнесенная сплошным забором из досок. Но паломники со всех концов страны стремились к блаженной Ксении со своими бедами и надеждами.

Бытует и такое мнение, что уберегло часовню от закрытия на веки вечные и даже от сноса невольное «покровительство» советского министра и коммунистического деятеля А. Н. Косыгина. Его родители покоятся на Смоленском кладбище, и он довольно часто наведывался на их могилы, что якобы обеспечивало этому месту защиту властей. Но, конечно, спасение было вовсе не в этом.

Восторжествовала же справедливость в 1984 году, когда часовня блаженной Ксении Петербургской была передана общине храма во имя Смоленской иконы Божией Матери. Часовню восстанавливали сообща верные и верующие люди, и в 1987 году состоялось ее повторное освящение. А в следующем году на Поместном соборе Русской православной церкви, который был посвящен тысячелетию крещения Руси, великая русская подвижница XVIII столетия была причислена к лику Божьих угодников, иначе говоря канонизирована. Прославление ее — событие знаменательнейшее, потому что женщин не причисляли к святым в Русской Церкви практически с XVI века, а в лике святых, чья память празднуется православной церковью, имя юродивой Христа ради появилось снова после шестнадцати веков (до нашего времени первой и единственной была Исидора Тавеннийская, жившая в IV веке монахиня-подвижница).

С этого же, 1988 года над захоронением святой угодницы Божией Ксении служат молебны, к ней уже обращаются за помощью как к той, кто близка к Богу.

День памяти блаженной Ксении Петербургской — 6 февраля.

Молитва святой Блаженной Ксении Петербургской

О, святая всеблаженная мати Ксение! Под кровом Всевышняго жившая, ведомая и укрепляемая Богоматерию, глад и жажду, хлад и зной, поношения и гонения претерпевшая, дар прозорливости и чудотворения от Бога прияла еси и под сению Всемогущего покоишися. Ныне Святая Церковь, яко благоуханный цвет, прославляет тя: предстояще на месте погребения твоего, пред образом твоим святым, яко живей ти, сущей с нами, молимся ти: приими прошения наша и принеси их ко Престолу Милосер даго Отца Небеснаго, яко дерзновение к Нему имущая, испроси притекающим к тебе вечное спасение, и на благая дела и начинания наша щедрое благословение, от всяких бед и скорбей избавление, предстани святыми твоими молитвами пред Всемилостивым Спасителем нашим о нас, недостойных и грешных, помози, святая блаженная мати Ксение, младенцы светом Святаго Крещения озарити и печатию дара Духа Святаго запечатлети, отроки и отроковицы в вере, честности, богобоязненности и целомудрии воспитати и успехи в учении им даровати; болящия и недугующия исцели, семейным любовь и согласие низпосли, монашествующим подвигом добрым подвизатися удостой и от поношений огради, пастыри в крепости духа утверди, народ и страну нашу в мире и безмятежии сохрани, о лишенных в предсмертный час причащения Святых Христовых Тайн умоли: ты наша надежда и упование, скорое услышание и избавление, тебе благодарение возсылаем и с тобою славим Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Феномен Иван Яковлевич Корейша

(1780 или 1783? — 1861)

Господи, кто обитает

В светлом доме выше звезд?

Кто с Тобою населяет

Верьх священный горних мест?

Тот, кто ходит непорочно,

Правду завсегда хранит

И нелестным сердцем точно,

Как устами, говорит…

М. В. Ломоносов

Преложение Псалма 14 (1747)

Т у р у с и н а (богатая вдова, родом из купчих). Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем.

А. Н. Островский.

На всякого мудреца довольно простоты (1868). Аействие третье, явление третье

Ты слышал, верно, про Ивана Яковлевича, который будто бы сумасшедший, а действительно — замечательный человек. Любовь Сергеевна чрезвычайно религиозна, надо тебе сказать, и понимает совершенно Ивана Яковлевича. Она часто ездит к нему, беседует с ним и дает ему для бедных деньги, которые сама вырабатывает. Она удивительная женщина, ты увидишь. Ну, я съездил с ней к Ивану Яковлевичу, и очень благодарен ей за то, что видел этого замечательного человека. А матушка никак не хочет понять этого, видит в этом суеверие.

Л. Н. Толстой.

Детство, отрочество, юность (1852–1857). Глава XXII

После смерти этого юродивого минуло полтора столетия, и все это время он продолжает оставаться явлением необъяснимым. Им восхищалось множество людей, число его почитателей было огромно и остается весьма большим и сегодня; не меньшее количество считало его шарлатаном и мошенником, а для современного рационально-мирского сознания юродство не иначе как самодурство, а никакой не труднейший подвижнический подвиг. А может, Корейша, как полагал его современник, публицист Я. Горицкий, «не лжепророк, и даже не пророк, а обыкновенный человек, благодаря духовному воспитанию своему и кротости души возжелавший жить в уединении, в лесу, но насильно извлеченный из своей «кельи» и помещенный среди душевнобольных, а теперь бескорыстно подающий советы всем добрым людям». Кто рассудит? Но факт остается фактом: Иван Яковлевич Корейша — неоднозначная и яркая личность, хотя бы потому, что его почитают как святого при том, что он не был причислен к лику святых Русской православной церковью. И уже одно это побуждает пристальнее всмотреться в его труды и дни.

Иван Яковлевич появился на свет приблизительно в 1780 году (отдельные источники называют иную, причем конкретную дату — 8 (21) сентября 1783 года) в Смоленской губернии, в одном из тамошних сел, став третьим сыном в семействе Якова Корейши, который отказался от дворянского звания, чтобы стать священником.

С детского возраста Ивана Яковлевича отличали кротость натуры и пытливость. Десяти лет от роду природная одаренность позволила ему стать сразу второклассником уездного училища, из которого в 1796 году его перевели в духовную семинарию Смоленска. В бытность учащимся семинарии, до 1803 года, Корейша постоянно показывал хорошую успеваемость, особенное же старание он проявлял в занятиях по богословию и толкованию Священного Писания, в изучении греческого языка и латыни. Честность, прилежание и незлобивость характера обеспечили ему любовь наставников и товарищей, однако, предпочитая с юности одиночество и будучи замкнутым, он ни с кем из соучеников так и не сдружился. Иван Яковлевич предпочитал вместо участия в мальчишеских развлечениях уединиться и провести время за чтением трудов Отцов Церкви, снискав себе этим прозвание анахорета. Некоторые источники сообщают, что после семилетнего пребывания в семинарии и получения аттестата Иван Яковлевич продолжил обучение в духовной академии. Однако большинство биографов утверждают, не указывая причин этого решения, что выпускник Смоленской семинарии Корейша Иван Яковлевич священнический сан принимать не пожелал, предпочтя работу учителем то ли в самой семинарии, то ли в училище города Поречье.

На преподавательском поприще он подвизался всего несколько лет, видимо, не находя никакого интереса ни в общении с детьми, ни собственно в их просветительстве. Духовная деятельность занимала его все более, и 7 мая 1806 года, движимый одному ему ведомыми соображениями, Иван Яковлевич замолчал на середине урока, захлопнул книгу и покинул классное помещение. Пораженные дети бросились к окну: их учитель, миновав двор школы, вышел за ограду и скрылся из виду.

Так Иван Яковлевич, не сказав никому прощального слова, не взяв с собой никаких вещей, в чем был и без денег, начал свой паломнический путь по святым местам, который сначала привел его в монастырь на Соловках. Строгость и уединенность жизни монахов в окружении первозданной природы пришлась ему по душе настолько, что Иван Яковлевич принял решение задержаться и пожить иноком. В Соловецкой обители он оставался до июня 1807 года, а потом отправился в Киево-Печерскую лавру. Побывав там и помолившись, он двинулся в обратный путь домой, но возле Могилева его настигла тяжелая болезнь, и в течение полутора месяцев организм Корейши боролся с горячкой, балансируя от жизни к смерти. Когда же наступило облегчение, Иван Яковлевич дал обет пойти в Тверскую губернию на богомолье в Нило-Столбенскую пустынь. И как только оправился от болезни, без промедления туда и направился.

В пустыни, добравшись до нее 16 сентября 1808 года, он снова заболел, Ивану Яковлевичу было плохо так, что его не держали ноги, и он слезно просил богомольцев перенести его к мощам преподобного Нила. Те уважили его просьбу, и подле святых мощей Корейша чудесным образом исцелился. Хозяйке дома, которая пустила его на постой, он после этого сказал, что ныне его несли на руках и усадили в храме, а как минует пятьдесят три года, то понесут снова и уже в храме уложат. Как полагают биографы, это было первое пророческое предсказание Ивана Яковлевича Корейши относительно собственной кончины по прошествии 53 лет.

Испытывая благодарность за исцеление, Иван Яковлевич решил остаться и провести в обители три года, пожить там, соблюдая строжайший устав монастыря и трудясь подобно монахам.

После того, как поселился в Ниловой пустыни, Корейша стал очевидцем препирательства между членами монашеской общины, оно было связано с распределением пожертвований, получаемых монастырем. Игумен с братией ставили в вину казначею, который ведал распределением, присвоение общинных денег. В свою очередь казначей клятвенно утверждал, что он не виновен. Однако его словам не верили и грозили строгим наказанием. В это время, приняв сторону казначея, Иван Яковлевич неожиданно произнес: «Не на лица зряще судите, а праведен суд судите. И Андрея позовите!»

Не ожидавший, что придется отвечать на прямой вопрос про деньги, иеродиакон Андрей сознался в краже и принес покаяние братии, и настоятель в качестве наказания наложил на него епитимию. После этого случая монастырское начальство и монахи стали уважительно и благожелательно относиться к Ивану Яковлевичу. Братия даже убеждала его остаться в пустыни, когда навестившая Корейшу родная сестра Параскева упросила его отправиться домой. Однако Иван Яковлевич оставил Нилову пустынь и вернулся в Смоленск.

Там, поскольку ему не на что было жить, Корейша был вынужден снова начать преподавать в школе, но эта работа его обременяла несказанно, особенно непоседливость детей. И он прекратил учительствовать, теперь уже навечно, и поселился в оставленной без употребления бане на огородах. Это обеспечило ему пропитание и уединение, и привыкшего к спартанскому существованию Ивана Яковлевича это полностью удовлетворяло. Помимо того, что горячо молился, он еще пел псалмы, чаще прочего — стихотворное переложение Ломоносовым четырнадцатого псалма Давида: «Господи, кто обитает //В светлом доме выше звезд, // Кто с Тобою населяет // Верьх священных горних мест?..» — а также духовные песни, которые сам же и сочинял.

Можно было бы предположить, что Корейша наконец обрел желанный покой, к чему он давно стремился. Но это было не так. Добровольное отшельничество его возбудило интерес к нему среди жителей Смоленска, слухи про его необычный поступок множились с каждым днем, и вскоре, признав в нем юродивого, к Ивану Яковлевичу потек народ: одни приходили за напутствием духовным, другие хотели узнать, что им сулит будущее, а третьими двигало праздное любопытство. В первое время «паломничества» он с великим терпением выслушивал всех приходивших, пытался их наставлять, что-то советовать. Но вскоре его взяла досада: людей интересовали такие вещи, как то: куда подевалось кольцо, кто уворовал свинью, куда забрела корова, кого из двух сватавшихся к дочке на выданье молодых людей предпочесть и тому подобное — одним словом, земное и суетное, а Корейшу заботило духовное. В конец отчаявшись, он сделал на низкой притолоке снаружи надпись про то, что входящих больше не станет принимать к себе, а тех лишь будет пускать, кто к нему на четвереньках удосужится вползать. Надежда его на то, что это людей остановит, оказалась напрасной: те, кто хотел узнать у явившегося недавно провидца, что им уготовила судьба, или спросить совета в каком-либо деле, покорно опускались на четвереньки и вползали в баню, и численность таких людей не уменьшалась нисколько.

И тогда-то, как говорят, смоленский отшельник принялся на глазах у всех вести себя страннее некуда: он палкой рылся в земле с безумными выкриками про какую-то покражу, иные ненормальности вытворял. По всей видимости, стремившийся жить в одиночестве, не общаясь ни с кем, Иван Яковлевич повел себя так в попытке изобразить сумасшествие с тем, чтобы вызвать у них отторжение, нагнать страху на опостылевших просителей, которым требовались предсказания бытового уровня, а вовсе не духовное наставление. Однако притворное безумство не уменьшило число «паломников», и в конце концов Корейша в ночное время оставил свое пристанище и удалился в густой лес и там соорудил для себя шалаш. Круглый год на нем из одежды была только белая рубаха из холста, он спал на земле, даже в сильный мороз был босой. Что до пропитания, Иван Яковлевич обходился преимущественно хлебом.

Он со всем тщанием скрывал место, где устроил себе жилище, даже на глаза лесорубам старался не попадаться. В селах же и деревнях появлялся лишь в тех случаях, когда опасная болезнь угрожала жизни кого-то из местных жителей. Он приходил самовольно, никто ему ничего не сообщал. Безошибочно входил в дом, в котором обосновалась болезнь, глядел на страждущего и произносил свое заключение: или больной оправится, или пора звать священника для соборования. Существующие предания говорят, что предсказания его всегда сбывались. Разумеется, через некоторое время при появлении блаженного прозорливца деревенскими жителями овладевали смешанные чувства: они испытывали любопытство, глубокое почтение и ужас одновременно.

Между тем пришла зима 1811 года. Встречая его иногда, селяне в тулупах говорили Ивану Яковлевичу, что для морозной поры он неподходяще, слишком легко одет. На это отшельник отвечал туманно, что, мол, подождите годик, будет и жарко, и мерзнуть станете.

Спустя год России пришлось пережить «нашествие двунадесяти языков», огонь и стужу. В ходе войны 1812 года армия Наполеона заняла родной город Ивана Яковлевича. В период его оккупации Корейша бродил по Смоленску, с молитвой прося подаяние, которым делился с такими, как сам, сирыми соотечественниками, призывал горожан не терять веры в окончательную победу русских над французами, оказывал помощь ополченцам, которые скрывались в лесах, и русским солдатам, которые отстали от своих частей. Точно так же, являя пример христианского милосердия, спустя некоторое время он помогал солдатам Наполеона, отходящим назад к границам России под натиском армии Кутузова. И хотя говорили, что Корейша двигался за отступающими французами якобы бесцельно, в действительности он облегчал страдания раненых, делая им перевязки, поднимал с земли замерзавших, приводил их в чувство с помощью водки. Как-то раз разъезд казаков, увидев это, задержал его и, подозревая в нем лазутчика, доставил в штаб. Дознание было коротким: смоленские жители, как говорится, прояснили ситуацию, и блаженного Ивана Яковлевича отпустили. В скором времени он возвратился в свой лесной шалаш.

Вероятно, Корейша так бы и ушел из жизни смоленским отшельником, местным юродивым, однако произошло событие, круто изменившее течение всей его жизни.

Дело было так. Прибыл в Смоленск из столицы знатного рода чиновник с инспекцией. Мужчина уже в возрасте, зато богатый, в провинции он не знал, чем себя развлечь, и стал заглядываться на местных молоденьких барышень. И положил глаз на дочку обедневшей купеческой вдовы. Со скуки он принялся оказывать ей знаки внимания. В процессе ухаживания, ища расположения девушки, чиновник ничтоже сумняшеся солгал, сказав, что в браке не состоит, стал говорить наивной провинциалке, что заберет ее с собой в Петербург, где они незамедлительно обвенчаются. Он был настойчив, вдове льстило, что дочери достается такая выгодная партия, и она приготовилась дать ей свое благословение. Однако кто-то порекомендовал матери прежде спросить совета Ивана Яковлевича. Выслушав ее, блаженный велел купеческой вдове не отпускать дочку с вельможей ни при каких обстоятельствах, потому что у него дома жена и трое детей — а при супруге живой законный брак невозможен!

Когда бедная вдова без обиняков спросила его про оставленных им в Петербурге супруге и детях, чиновник опешил настолько, что невольно сознался в обмане. Само собой разумеется, он получил от ворот поворот[17], об его вероломстве узнал весь Смоленск, и другие местные семейства, имевшие дочерей на выданье, тоже отказали от дома чиновнику из столицы. Ославленный на весь город, он укатил, переполняемый злобой, но перед тем ему удалось выяснить, что он потерпел полную неудачу по вине «огородного пророка». Желая с ним жестоко поквитаться, движимый яростью чиновник, согласно нескольким свидетельствам, даже нанес увечья прорицателю, а именно переломал Ивану Яковлевичу ноги. Но мстительный сановник не остановился на этом. Положение государственного служащего позволило ему подать в вышестоящие инстанции официальную бумагу, в которой он написал: в Смоленске имеется буйный помешанный, действия его ни присмотра долженствующего не имеют, ни надзору за ним не ведется, он составляет опасность для местных обывателей, кои советами безумца, к ним прислушиваясь, бывают введены во искушение и суеверие, а речами его опорочиваются добропорядочные и достойные служащие государства, что препятствует отправлению ими служебных обязанностей и вводит в смуту необразованное население. И заключил: сумасшедшего сего надлежит уединить в учреждение соответствующего роду.

Существует также иная, представляющаяся более соответствующей действительности версия признания Ивана Яковлевича Корейши помешанным, за чем последовало помещение его в сумасшедший дом.

По окончании войны 1812 года он открыто обвинял чиновников Смоленска в том, что те расхитили сто пятьдесят тысяч рублей, выделенных казной на восстановление выжженного и полуразрушенного города. Иван Яковлевич принародно обличал казнокрадов и мздоимцев, не подбирая особенно выражений. Смоляне относились к нему уважительно и с почтением, прислушивались к его мнению. Зрело недовольство, жители города грозили чиновникам, что поставят в известность власти в столице про их жульнические действия. Те решили во избежание неприятностей убрать с глаз Корейшу, и в Петербург отправилось соответствующее прошение.

Так или иначе — то ли за обращением последовало распоряжение к исполнению, то ли прошение было удовлетворено, — за Ивана Яковлевича взялись. Сначала его заключили в местную тюрьму, однако за этим последовало выражение недовольства горожанами, и, с тем, чтобы освидетельствовать его состояние, гораздого блажить провидца препроводили в Смоленскую губернскую управу. Все чиновники одним миром мазаны: основываясь на том, что на задаваемые вопросы Иван Яковлевич, по своему обыкновению, давал ответы туманные, в аллегорической манере, про себя рассказывал в третьем лице, местные власти вынесли заключение, что он сумасшедший. Итогом же освидетельствования явился указ губернского правления от 4 (17) февраля 1813 года, который содержал предписание определить Корейшу в больницу города Смоленска и не допускать к нему посетителей.

Больничное начальство надлежащие меры принимало, однако сочувствующие Ивану Яковлевичу смоляне, число которых росло день ото дня, любыми способами, включая подкуп персонала, стремились проникнуть в больничное заведение. Посетители шли потоком, как паломники, в Смоленске ширились разговоры, что стяжатели-чиновники гнобят в больнице блаженного правдолюбца, который обличал растратчиков казенных денег. Недовольство росло, и это вынудило Смоленское губернское правление отменить предписание о строгой изоляции Ивана Яковлевича. Молва о прозорливце и обличителе, давно выйдя за пределы Смоленска, достигла наконец и Петербурга, и из столицы стали делать запросы властям Смоленской губернии по поводу их действий, связанных с содержанием больного взаперти в больнице.

Напуганные потенциальными неприятностями, смоленские чиновники принялись изыскивать способ освободить городскую больницу от обузливого пациента. И вскоре гражданский губернатор Смоленска, где не имелось психиатрической лечебницы, обратился к военному генерал-губернатору Москвы с запросом в тамошний приказ общественного призрения по поводу вакантного места в доме умалишенных при Екатерининской богадельне, или Московском доллхаузе[18]. Место освободилось лишь через год, и 17 (30) октября 1817 года Иван Яковлевич Корейша был направлен в приказ общественного призрения Московской губернии. И уже оттуда под конвоем — в Московский доллхауз.

Большинство жителей Смоленска чувствовали сердечное расположение к Ивану Яковлевичу, и потому, чтобы не вызвать возмущения своими действиями и не встречать им препятствия, власти города приняли решение скрытно вывезти доброго советника смолян. Посреди ночи его связали, уложили в обыкновенную телегу, покрыли рогожами и так повезли в Москву, где он якобы как человек буйный и представляющий опасность для общества был сдан в больницу умалишенных, в которой и оставался до конца своей жизни.

Что касается переезда из Смоленска в Москву и того, куда он попал и в каких условиях оказался, то Иван Яковлевич впоследствии нередко сам об этом рассказывал в третьем лице посетителям. Биограф его А. Ф. Киреев в своей книге «Юродивый Иван Яковлевич Корейш» приводит этот своеобразный рассказ. Вот он:

«Когда суждено было Ивану Яковлевичу переправляться в Москву, то ему предоставили и лошадь, но только о трех ногах, четвертая была сломана. Конечно, по причине лишения сил несчастное животное выдерживало всеобщее осуждение, питаясь более прохладою собственных слез, нежели травкою. При таком изнуренном ее положении мы обязаны были своей благодарностью благотворному зефиру, по Божьему попущению принявшему в нас участие. Ослабевшая лошадь едва могла передвигать три ноги, а четвертую поднимал зефир, и, продолжая так путь, достигли мы Москвы, а октября 17 взошли и в больницу. Это начало скорбям. Возчик мой передал обо мне обвинительный акт, и в тот же день, по приказу строжайшего повеления, Ивана Яковлевича опустили в подвал, находящийся в женском отделении. В сообразность с помещением дали ему и прислугу, которая, по сердоболию своему, соломы сырой пук бросила, говоря: чего же тебе еще? Дорогой и этого не видал; да вот еще корми его всякий день, подавай воды с хлебом, а в бане жил, что ел? Погоди, я сумею откормить тебя; у меня забудешь прорицать!»

Рассказ Ивана Яковлевича отмечен юмором и поэтичностью, пусть и окрашенными в печальные тона, но на самом деле он оказался в нечеловеческих условиях: его приковали цепью в углу подвала, постелью ему служила гнилая солома, пропитанием — кусок хлеба и кружка воды, да и то не каждый день приносимые. Врачи в подвальные помещения больницы наведывались очень редко, так что несчастные больные находились в полной власти самоуправной и жестокой санитарной прислуги и надзирателей. Корейша в короткое время исхудал так, что стал походить на скелет, обтянутый кожей. Наверное, он так бы и сгинул в подвале дома умалишенных, но благо неоднократные обращения пациентов и их родных с жалобами на произвол персонала привели к смене руководства больницы и принципов содержания больных.

Ну, а теперь дадим слово доктору Зиновию Ивановичу Кибальчичу, возглавлявшему Московский доллгауз с 26 июня 1811 года по 5 сентября 1828 года, приведя выдержки из его «Известия о доме сумасшедших в Москве и о способах лечения в нем употребляемых», которое было опубликовано в 1821 году в № 11 «Журнала Имп. Человеколюбивого Общества». Начав с того, что «пользование разного рода сумасшедших не может иметь постоянных или общих правил», доктор Кибальчич далее говорит: «Весьма трудно в доме умалишенных узнать настоящую причину болезни. Большая часть поступает туда таким образом, что нет совершенно никакой возможности узнать что-либо положительного об их болезни. Родственники присылают умалишенных в больницу более с тем намерением, чтобы избавиться от них, предохранить себя от несчастий, нежели для того, чтобы их вылечить».

А через два абзаца он переходит к способам лечения, давая такое их впечатляющее описание:

«Если нужно неистовому сумасшедшему бросить кровь, в таком случае пробивается жила сильнее обыкновенного. За скорым и сильным истечением крови вдруг следует обморок и больной падает на землю. Таковое бросание крови имеет целью уменьшить сверхъестественные силы и произвести в человеке тишину. Сверх того прикладываются к вискам пиявицы, и если он в состоянии принимать внутрь лекарства, то, после необходимых очищений подбрюшья, дается больному багровая наперстяночная трава с селитрою и камфорою, большое количество холодной воды с уксусом: также мочат ему водой голову и прикладывают к ногам крепкое горячительное средство. Все усыпительные лекарства почитаются весьма вредными в таком положении. По уменьшении той степени ярости, прикладывают на затылок и на руки пластыри, оттягивающие влажности. Если больной подвержен чрезмерно неистовым припадкам бешенства, то ему бросают кровь не только во время припадка, но и несколько раз повторяют, дабы предупредить возвращение бешенства, что обыкновенно случается при перемене времени года.

Что касается до беснующихся и задумчивых сумасшедших (maniaques et hypo[cho]ndriaques), подверженных душевному унынию или мучимых страхом, отчаянием, привидениями и пр., то, как причина сих болезней существует, кажется, в подбрюшье и действует на умственные способности, то для пользования их употребляется следующее: рвотный винный камень, сернокислый поташ, ялаппа (рвотный корень), сладкая ртуть, дикой авран, сабур, слабительные по методе Кемпфика, камфорный раствор в винной кислоте, коего давать большие приемы с приличными побочными составами. Белена, наружное натирание головы в подвздошной части рвотным винным камнем, приложение пиявиц к заднему проходу, нарывные пластыри или другого рода оттягивающие лекарства производят в сем случае гораздо ощутительнейшее облегчение, нежели во время бешенства. Теплые ванны предписываются зимой, а холодные летом. Мы часто прикладываем моксы (тоха) к голове и к обоим плечам и делаем прожоги на руках (cauteres).

<…> В больнице сей употребляется хина в том только случае, когда догадываются, что слабость была причиною болезни, например, после продолжительных нервных горячек и пр.»

Чтобы составилось полное представление о тогдашнем положении дел в Московскм доллгаузе, обратимся к его «Истории» за авторством русского психиатра профессора Николая Николаевича Баженова. Отмечая про переполнение учреждения Кибальчича к 1919 году, он говорит об относящемуся к этому же году роковому последствию этого переполнения, а именно о «деле о покупке цепей для беспокойных больных», которое сохранилось в архиве больницы.

В оправдание Кибальчича надо сказать, что вопрос этот инициировал не он сам, а его начальник, полицейский смотритель Боголюбов, в своем рапорте главному надзирателю по фамилии Сохацкий. Вот этот, «любопытный», по мнению Баженова, документ:

«При доме умалишенных состоят с давнего еще времени цепей железных для беспокойных и приходящих в бешенство людей, одиннадцать: из коих многие были уже неоднократно починиваемы и чрез то остаются почти безнадежными, но как ныне умалишенных помещением в доме умножается и бывают более таковые, коих по бешенству их необходимо нужно, дабы не могли сделать какого вреда, содержать на цепях, но тех становится недостаточно, для чего и потребно искупить оных в прибавок к означенным старым вновь четырнадцать, что и составит всего двадцать пять цепей, о чем имею честь донести».

Сказано — сделано. За рапортом последовала резолюция Приказа общественного призрения, согласно которой «инвентарь» больницы пополнили четырнадцать железных цепей «с принадлежащими им обручами». «Так как всех цепей было 25, — пишет далее профессор Баженов, — а наличность больных на 1-е января 1820 г. достигается 113 человек, то приходится заключить, что почти четвертая часть всего учреждения сидела на цепи».

Что до Ивана Яковлевича, ему на цепи, заключенному в сыром подвале, подобном темной, тесной яме, изолированно от остальных довелось провести три года, вынужденному, как и несчастной лошади из его собственного рассказа про скорбное путешествие из Смоленска в Москву, «выдерживать всеобщее осуждение, питаясь более прохладою собственных слез». С этой фразой, возможно, связано происхождение прозвища, которым наделил сам себя Корейша и которое он зачастую использовал в качестве подписи во время нахождения в психиатрической больнице: «Студент прохладных (или холодных /хладных) вод», — подразумевая горестный жизненный опыт слез и страданий.

Кстати, тот самый полицейский смотритель Боголюбов оставил свидельства о необъяснимой прозорливости смоленского юродивого. Он рассказывал, что на третий день после доставления Иоанна Яковлевича в Москву заболела его, Боголюбова, младшая дочка: у девочки был сильный жар, она металась на кровати, при этом говорила бессвязно и непонятно в состоянии бессознательности. Смотритель услышал мимоходом, как люди, которые доставили его в поднадзорную ему больницу, говорили, что Иоанн Яковлевич исцеляет всякие недуги и раскрывает затаеннейшие тайны. Он решил посетить его и справиться о болезни своей дочери, о том, поправится ли девочка. Как только он вошел в помещение, где тот содержался, Иоанн Яковлевич, словно предупреждая вопрос, который уже хотел было произнести Боголюбов, сказал громким голосом, обращаясь к прислужнику, подметавшему пол в комнате: «Ох, больно, жалко! Ох, корь, корь — три дня помечется, повысыпит — на третий день здоровье». Приехавший двумя часами позже врач диагностировал у дочери смотрителя корь. Для течения этой болезни характерно высыпание именно на третий день. Другая часть пророчества Корейши тоже оказалась истинной: дочь Боголюбова оправилась от болезни, правда, не на третий, а на девятый день.

С его же, Боголюбова, слов следует, что 21 февраля 1819 года Корейша позвал его и, едва он к нему вошел, вскричал: «Прими странника в дом!» Не ожидавший к себе никаких посетителей полицейский смотритель сначала пришел в недоумение, а потом заключил, что к нему эти слова Ивана Яковлевича отношения не имеют. Тот в свою очередь, видя отражение некоторой растерянности в его лице, затопал ногой и повторил, чтобы Боголюбов принял странника в дом.

Поскольку Корейша сделал правильное предсказание в отношении болезни его дочери, смотритель, стремясь его успокоить, дал обещание Ивану Яковлевичу исполнить его пожелание. Перед тем, как идти домой, Боголюбов громким голосом, так, чтобы это слышал Корейша, велел дежурному надзирателю «принять странника в дом» в случае, если объявится таковой.

Утром следующего дня дежурный надзиратель доложил полицейскому смотрителю: поздним вечером к заведению подъехал экипаж, из которого вышел священник и попросил его впустить. Священник назвался Павлом Корейшей, протоиереем из города Павловска, благодаря нечаянной оказии прибывшим в Москву, чтобы повидаться с родным братом, Корейшей Иваном Яковлевичем. Помня приказ Боголюбова, удивленный служитель проводил визитера в подвал. Не доходя до двери помещения, в котором содержался многострадальный Иван Яковлевич, отец Павел услышал, как брат зовет его по имени, стуча кулаком в запертую дверь. Они с ним свиделись, а дежурный надзиратель поведал обо всем произошедшем остальным служащим доллхауза. Те поделились рассказом со своими близкими, те рассказали своим знакомым, и вскоре уже по всей Москве от человека к человеку передавались рассказы о чудесном провидении Иваном Яковлевичем выздоровления смотрителевой дочки и визита из Павловска собственного брата. Сначала к Корейше, чтобы испросить у него совета или предсказания, стали приходить жены и родные служащих больницы, но через некоторое время, как то было и в Смоленске, в Московский доллхауз испытывающие страдания и любопытные потекли потоком.

Надзиратель больницы по фамилии Иголкин воспользовался сложившейся ситуацией к собственной выгоде, взявшись пропускать к юродивому прорицателю посетителей. После того, как завершался утренний обход, он с черного хода за мзду, размер коей определял по внешнему виду человека, впускал к Ивану Яковлевичу в подвал на полчаса по одному посетителю.

Между тем в 1828 году последовала ревизия, которая выявила бесчисленные нарушения и факты беззаконного произвола персонала больницы под руководством 3. И. Кибальчича. В результате получил отставку полицейский смотритель Боголюбов, а в должности старшего врача Зиновия Кибальчича сменил действительный статский советник, доктор медицины Василий Федорович Саблер. Впервые посетив вверенное ему лечебное учреждение, он обошел всех больных, относясь к каждому со вниманием и сердечно; когда дошла очередь до осмотра подвальных помещений и он увидел условия содержания там Корейши и других «пациентов», доктор Саблер ужаснулся и распорядился без промедления перевести их всех наверх.

Больничное хозяйство стало реорганизовываться, а сама больница преображаться. Практически полностью сменился медицинский персонал, пришли врачи-ординаторы, на каждого больного стали заводить «скорбные листы», то есть истории болезней, появились рецептурные книги. В 1834 году окончательно уничтожаются цепи, которые сковывали беспокойных больных, создаются условия для трудотерапии: создаются мастерские и огород, где больные могут выполнять посильные рукодельные работы. В 1838 году Московский доллхауз, чуть ранее, в 1833 году отделившийся от Екатерининской богадельни и ставший самостоятельным учреждением, по инициативе доктора Саблера получает новое наименование: Московская Преображенская больница.

Ивана Яковлевича перевели в светлую и просторную комнату, но он скинул на пол простыни с кровати и в углу, возле печки отчертил для себя пристанище площадью два квадратных аршина[19]. Эту однажды определенную им черту Корейша не позволял пересекать ни персоналу, ни посетителям, сам же, словно какой-то осужденный, не смел даже ногу за нее протянуть, точно отделил себя от остального мира. С первого дня перевода в это помещение и на протяжении четырех десятков лет он никогда не принимал сидячего положения, Иван Яковлевич либо лежал на полу, когда до крайности утомлялся, либо все делал стоя, даже когда что-то писал или принимал пищу. Лишь в глубокой старости он все больше лежал, почти уже не вставая.

К этому времени, как было сказано выше, о провидце прознала практически вся Москва. Доктор Саблер разрешил свободно входить к нему посетителям в любое время, и от них не было отбою. Вскоре число их умножилось до шестидесяти и более человек ежедневно, и главный врач направил ходатайство московскому генерал-губернатору с тем, чтобы администрации больницы было дозволено взимать с каждого приходящего к Ивану Яковлевичу по двадцати копеек серебром и деньги эти использовать для улучшения содержания безумных больных. Дозволение получено было в 1833 году, и, желая сразу пресечь потенциальное мздоимство среди персонала, доктор Саблер приставил к Корейше служащего из отставных солдат, которого тот называл Миронкой и которому было велено пропускать к нему посетителей по билетам. У входа в занимаемую Иваном Яковлевичем комнату поставлена была кружка, и каждый приходящий к юродивому был обязан сначала опустить в нее 20 копеек. Таким образом, благодаря кружке Корейши, в течение одного года набиралось до тысячи рублей, и эти деньги позволяли обеспечивать больных свежей и здоровой пищей, чистым бельем, вообще в целом улучшать быт нездоровых умственно людей, в большей своей массе оставленных родственниками. А еще приобретать дополнительные лекарственные средства, практиковать различные полезные занятия и развлечения с помощью купленных музыкальных инструментов и даже бильярда. Доктор Саблер признавался, что они сводили концы с концами только благодаря Ивану Яковлевичу, настолько была бедна больница. Посетители жертвовали не только деньги, но и носильные вещи и продукты. Потребовав не взимать с них платы за вход к нему, Корейша раздавал неимущим визитерам все, что ему приносили, сверх входной платы.

Пожалуй, впервые в истории больница получала доход благодаря пациенту, которого обрекла на пожизненное пребывание в своих же стенах. Ведь в «скорбном листе» Ивана Яковлевича — болезнь его была определена как слабоумие, — в том пункте, который касался прогноза излечиваемости больного, значилось: некурабельный — то есть «неизлечимый». Такой «приговор» фактически лишал его возможности когда-либо покинуть «безумный дом».

Теперь пришло время сказать, что помимо почитателей было много тех, кто весьма отрицательно воспринимал фигуру Ивана Яковлевича Корейши, чья слава как прорицателя ширилась и проникала во все слои общества, включая даже литературный и университетские миры. В упоминавшейся выше книге Н. Н. Баженова об истории Московского доллгауза автор ее приводит рассказ доктора Дюмулена, молодого только что кончившего курс врача, который знакомился с московскими больницами. Он посетил Преображенскую больницу в 1856 году и сопровождал доктора Саблера во время обхода. По его словам, Иван Яковлевич «находился в небольшой комнате с лежанкою, но лежал прямо на полу на слое песку, прикрытом лоскутным и столь грязным одеялом, что на него тошно было смотреть». «Грязью и целыми слоями сала» были покрыты и подушки. Что до его внешности, то юродивый был «лысый, с курчавыми волосами вокруг лысины; грудь расстегнута, покрыта волосами и тоже грязью».

На скамейке напротив Ивана Яковлевича сидели визитеры. Среди них — гусарский офицер, который при Дюмулене спросил, жениться ему или нет. «Кошелек есть?» — последовал ответ Корейши. Гусар в недоумении протянул ему свое портмоне. Иван Яковлевич вытряхнул деньги и, достав роговую табакерку, насыпал в портмоне «до полна» нюхательного табака. После чего сказал: «Нюхай, пока не вынюхаешь», — и повернулся к стене.

Затем старушка спросила, благословит ли Корейша ее продать домик. Тот ответил: «Это водяная болезнь. Понимаешь? Hydrops ascites».

Саблер, рассказывает Н. Н. Баженов, предложил Дюмулену, чтобы тот спросил Ивана Яковлевича что-нибудь письменно. Молодой врач написал по-латински вопрос, оставаться ему в Москве или ехать на родину. Взяв записку, Корейша ее прочел, перевел и, потребовав, чтобы ему подали бумаги, написал: «Хоть во град Цареград, ибо там есть Иоанн Златоуст».

Вывод из рассказа Дюмулена делает сам Баженов. Называя Корейшу явно слабоумным, он полагает странным и необъяснимым, что такой больной человек, да еще внушавший отвращение своей нечистоплотностью, был окружен ореолом огромной популярности «и что к нему, как к пророку, стекались толпы не только темного люда, но и более культурных классов».

Действительно странно. И необъяснимо? Это смотря какие критерии использовать и как обходиться с фактами, ведь лучше просто не верить, чем их искажать. Но любое из объяснений будет лишь гипотезой. А что касается немалых числом противников Корейши, их понять несложно: внешняя сторона существования Ивана Яковлевича, повседневная его жизнь в ее характерных проявлениях, установившийся порядок ее не могли не вызывать отторжения и отвращения многих людей. Но тут следует напомнить, что чистое тело и чистая одежда не были никогда отличительной чертой юродивых, скорее наоборот, пренебрегая всеми земными благами, они предпочитали одеждам наготу, ходили грязными, и внешностью своей, и поведением противопоставляя себя благополучному социуму, являя собой своеобразный вызов ему.

Сам же Корейша, согласно многочисленным свидетельствам очевидцев, спал на голом грязном полу, перед тем, как поесть, в миску со щами высыпал кашу, туда же добавлял фрукты, овощи, рыбу, самые разные другие продукты из принесенных посетителями, размешивал все это рукой и руками же, потому что ложек не держал, предлагал визитерам отведать вместе с ним это «кушанье». Таким способом не потворствуя своему вкусу, он и телу не давал покоя — ежедневно измельчал молотком стекло и камни в порошок, который перемешивал руками, — это занятие Иван Яковлевич называл истреблением бесов. Что до обращаемых к нему вопросов, то зачастую он отвечал неуместно, часто давал совершенно нелогичные ответы, бормотал что-то неразборчиво. Был грязный, нужду справлял под себя, порой откровенно глумился над визитерами — принуждал их за собой убирать, высыпал им на голову еду, бросался в них мелкими вещицами, непристойно ругался.

И вот еще несколько слов по поводу «мешанья кушаньев». В 1861 году публицист того времени Я. Горицкий опубликовал памфлет под названием «Протест Ивана Яковлевича на господина Прыжова за название его лжепророком», в котором «действо» это объясняется якобы самим Иваном Яковлевичем, в числе семи оправдательных пунктов его «апелляции» на брошюру И. Г. Прыжова о «житии Ив. Яковлевича, известного пророка в Москве» (выходу в свет которой, кстати, предшествовала статья в «Нашем времени» под названием «Иван Яковлевич, лжепророк»). Вот соответствующая цитата:

«Вы, милостивый государь, многое в книжке своей поставили мне в вину; а главным образом напоказ всему свету выставили мою бескомфортабельную жизнь, и жестоко осудили меня за то, что я, по великим постам, приносимые мне постные и скоромные кушанья мешаю вместе, и потом — сам ем и других кормлю, и все это, как вы говорите, имеет в глазах моих мистическое значение. Стало — обвинение ваше упало на меня от вашего непонимания моего действия; а потому считаю нужным его пояснить вам. Раз, как-то пришло в старую-глупую голову на мысль, что у вас, в свете, по великим постам, живут не так, как следовало бы, довольно разнообразно и с учреждениями святой церкви нашей не согласно. Я слышу например, что в эти святые дни, там у вас шумные балы, то — удалые концерты, то — в театрах живые картины, лотереи и разные иностранные фокусы, а на балах — большие стерляди, пьяная уха, жирные пироги разных названий, гуси, утки, поросята; а там — в то же время, редкие удары в колокола, большие и малые поклоны, потом — хрен, редька, лук, кислая капуста, черный хлеб и русский квас. Что это такое — думаю: в одном городе, да не одни норовы? Все, кажется, христиане православные, а не все живут православно? Первые мне очень не понравились; давай же — вразумлю их, чтобы и они жили по-христиански. Но как растолковать им, что жить им так не следует? Прямо так сказать? не послушают, — засмеются только; написать книжку? не могу; дай же составлю им такой винегрет из кушаньев, чтобы он опротивел им — всем; а если винегрет опротивеет им, то, думаю себе, наверно, тогда и беззаконная жизнь их опротивеет им, и будут жить по христианскому закону. Вот вам, милостивый государь, объяснение непонятного для вас мешанья кушаньев; пусть послужит оно толкованием и всей моей, странной для вас, жизни!»

И еще пару слов про бормотание и косноязычие Ивана Яковлевича. Зачастую оно толкуется в том смысле, что ему скучно было отвечать на бесконечные вопросы посетителей, за кого выйдет дочка на выданье, стоит или не стоит отдавать долг, как не прогадать при сделке. Вот он и общался сам с собой, отвечая на собственные вопросы. Раздражением от бесконечных посетителей, порой бывших просто невыносимыми, объясняется и его грубость.

Возвращаясь же к противникам Ивана Яковлевича, следует отдельно остановиться на одном из них, самом активном и весьма последовательном (неблагоприятно, хотя и в ироническом тоне, отзывался о юродивом еще писатель и журналист Михаил Пыляев, но для него Корейша — «загадочный и странный» человек, а не шарлатан). Речь про упомянутого выше И. Г. Прыжова, автора книги «26 московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков», много страниц в которой посвящены Ивану Яковлевичу, представленному соответственно названию этого «сочинения».

В своей «Исповеди», которая начинается словами «вся жизнь моя была собачья», Иван Прыжов вспоминал, что по разным причинам он получил самое отвратительное воспитание, «хуже сына последнего дворника в Петербурге». В гимназию был отдан «болезненным, страшным заикой, забитым, загнанным, чуждым малейшего развития». Не принятый после гимназии на историко-филологический факультет Московского университета, он поступил на медицинский факультет, но не окончил курса. Покинув университет, Прыжов подвизался в Московской палате гражданского суда коллежским экзекутором и коллежским регистратором, то есть на низких должностях, служил в конторах частных железных дорог. В 1868 году он остался вовсе без работы и, как следствие, без средств к существованию, пытался найти подходящее место и зарабатывать на жизнь изданием своих сочинений, но безуспешно. Острое недовольство действительностью, разочарование в жизни усугублялось запойным пьянством, которое превратило его в хронического алкоголика. Однажды в приступе отчаяния Прыжов даже сделал попытку утопиться, однако и эта его затея успехом не увенчалась: пруд, в котором он вздумал свести счеты с жизнью, оказался всего по колено глубиной.

В конце концов злоба на весь белый свет привела его к жуткому, но вполне логичному финалу, первым шагом к которому стало знакомство и близкое схождение с Сергеем Нечаевым, теоретиком и практиком революционного насилия и терроризма. Прыжов вступает в нечаевское «Общество народной расправы» и принимается вести активную пропагандистскую работу среди «фабричных», по большей части в кабаках, запросив выделения денег на посещение питейных заведений.

В ноябре 1869 года Нечаев ложно обвинил одного из авторитетных членов «Народной расправы» студента Иванова и организовал его убийство, сделав его соучастниками четырех своих соратников — Нечаева, Успенского, Кузнецова, Николаева и Прыжова. Все происходило в старинном гроте на территории парка Петровской сельскохозяйственной академии. «Нечаевцы» планировали задушить Иванова шарфом, но тот отчаянно сопротивлялся. В какой-то момент Прыжов испугался настолько, что даже предпринял попытку переубедить Нечаева, отговорить от смертоубийства, однако взбешенный лидер «Народной расправы» пригрозил пристрелить. После этого Прыжов или держал за руки Иванова, или стоял в стороне, одно из двух, пока несчастного студента оглушали ударами дубины по голове, вслед за чем Нечаев сделал смертельный выстрел в голову жертвы. Арестованного вместе с подельниками Прыжова в 1871 году осудили на двенадцать лет каторжных работ и вечное поселение в Сибирь, где он и умер, озлобленный как на врагов, так и на друзей. Такой вот человек, считавший служителей церкви «первыми врагами культуры человека», последовательно «разоблачал» Ивана Яковлевича.

Самые же благожелательные слова о нем сказал немало и не единожды общавшийся с Корейшей и уже упомянутый ранее Александр Федорович Киреев, в своей биографической книге о юродивом. В предваряющем основной текст ее вступлении автор написал: «Многие из старожилов Москвы, вероятно, помнят то время, когда в Преображенской больнице умалишенных находился известный всей Москве „Иван Яковлевич“, который, получив высшее академическое образование и обладая от природы умом светлым, был для многих камнем преткновения, как образом своей юродствующей жизни, так и своими действиями, шедшими вразрез обычаям мира, и поэтому посещавшие его из одной лишь любознательности уходили с полным убеждением, что видели сумасшедшего; тогда как в то же время люди, чаще других бывавшие у него и с религиозной точки зрения глубже всматривавшиеся в его жизнь и действия, видели пред собою не то что не сумасшедшего, но даже и не простого смертного, а великого по терпению своему подвижника, добровольно презревшего мир, со всеми его благами, и принявшего вольную нищету и юродство, которое и св. отцами Церкви признается за самое высокое подвижничество».

А теперь приведем несколько примеров ясновидения и рассказов навещавших Ивана Яковлевича очевидцев, большое число которых составляли не только простые люди, мещане и купечество, но и чиновники, представители знати и образованного общества, вовсе не склонные без раздумья все принимать на веру.

Вот один случай, который убедил в прозерцании Корейши князя Алексея Долгорукова (согласно его «Органону животного месмеризма»[20]):

«Я любил одну А. А. А., которая, следуя в то время общей московской доверенности к Ивану Яковлевичу, отправилась к нему, обыкновенно для того, не предскажет ли ей чего-нибудь нового. Возвратившись оттуда, между прочим, рассказала мне, что она целовала руки, которые он давал, и пила грязную воду, которую он мешал пальцами. Я крепко рассердился на это и объявил ей формально, что если еще раз поцелует она его руку, или напьется этой гадости, то я до нее дотрагиваться не буду. Между тем, спустя недели три, она отправилась вторично к нему, и когда он, по обыкновению, собравшимся у него дамам стал по очереди давать целовать свою руку и поить помянутою водою, то, дойдя до нее, отскочил, прокричав три раза: „Алексей не велел!“ Узнав это, я решился к нему поехать и наблюсти за ним. Первая встреча моя была с ним: как только я взошел, он отвернулся к стене и начал громко про себя говорить: „Алексей на горе стоит. Алексей по тропинке идет узенькой, узенькой; холодно, холодно, холодно, у Алексея не будет ни раба, ни рабыни, ноги распухнут; Алексей, помогай бедным, бедным, бедным. Да, когда будет Алексей Божий человек, да… когда с гор вода потекет, тогда на Алексее будет крест“. Признаться сказать, эти слова во мне запечатлелись, и после этого я выучился трем мастерствам; хотя мне и объясняли эти слова ясновидящие и высокие, но, однако, день Алексия Божья человека я неравнодушно встречаю. Из наблюдений над ним, я утром более находил в нем созерцания, и многие такие откровенные вещи он открывал, что самому высокому ясновидцу только можно прозерцать; в других же иногда целыми днями он пустяки городил. Говорил он всегда иносказаниями».

За год до того, как началась Крымская война, Иван Яковлевич побуждал всех своих посетителей щипать корпию (это раздерганная до мягкости ветошь, которая в то время использовалась в качестве перевязочного материала) и настойчиво рекомендовал им дома заготавливать сухари. Уходящим он наказывал в следующий раз приходить с тряпками. Люди так и делали, усаживались напротив юродивого и принимались расщипывать на нитки ветошь, однако никто не мог уразуметь прихоти Корейши. Все прояснилось в июне 1853 года, с объявлением войны. Запасы корпии блаженный велел отправить по госпиталям, а заготовленные сухари отвезти на склады провианта.

18 февраля 1855 года Корейша выглядел сверх меры задумчивым, был грустен и ни с кем из посетителей не заговаривал, лишь посматривал на иконы да вздыхал тяжко. Люди стали было беспокоиться, как вдруг блаженный резко поднялся со своей подстилки и, оглядев всех напуганных визитеров блестящими от слез глазами, произнес: «Нет у нас, детушки, более царя, уволен раб от господей своих, он теперь как лебедь на водах, ныне Александр в правоту России свет». В тот момент никто из присутствовавших не понял, что имел в виду Иван Яковлевич. Однако на следующий день всем все стало ясно: по всей Москве распространилось известие о смерти императора Николая I и вступлении на престол цесаревича Александра Николаевича.

Как-то раз некая госпожа Ланская обратилась к доктору Саблеру, главному врачу Преображенской больницы, за содействием во встрече с известным всей Москве блаженным. Василий Федорович спросил у Корейши, согласится ли тот принять эту даму. Иван Яковлевич ответил положительно, однако поведение его во время визита Ланской весьма озадачило доктора: Корейша вопросы дамы игнорировал, но то и дело просил Саблера снять левый сапог, прибавляя, что он узок больно. Разумеется, доктор оставлял без внимания эти слова больного, однако по настоянию госпожи Ланской все-таки снял левый сапог. Лишь вслед за этим Иван Яковлевич принялся давать ответы на вопросы визитерши, а доктор был вынужден в течение всей беседы оставаться в одном сапоге. Надел он левый сапог после того, как вышел из комнаты Корейши. Завершив дневные служебные дела, доктор Саблер отправился домой в коляске. Ни с того ни с сего лошадь помчались стремглав, растерявшемуся кучеру не удалось с ней справиться, и ему и его пассажиру не оставалось ничего другого, как только прыгать из коляски на ходу. Неудачно приземлившись, Саблер сломал левую ногу. Она распухла так, что не представлялось возможным стянуть с нее сапог, и его пришлось разрезать. Через некоторое время госпожа Ланская напомнила Василию Федоровичу о пророческих словах.

Автор описания жизни Корейши А. Ф. Киреев вспоминал: когда он достиг совершеннолетия, отец вздумал его женить, и они вместе облюбовали невесту по имени Федосья. Но поскольку отец Александра Федоровича не начинал никакого важного дела без благословения Корейши, то он и по поводу сына послал в больницу записку со словами: «Благословите, Иван Яковлевич, рабу Александру вступить в брак с рабою Федосьею!» На вернувшейся записке Корейша карандашом написал такой ответ: «Не с Федосьею, а с Анной». А. Ф. Киреев не придал ему никакого значения, тем более что дело шло полным ходом. Но оно как-то само собой расстроилось, а спустя ровно два года Александр Федорович Киреев совершенно случайно женился на Анне.

В 1855 году А. Ф. Киреев заболел холерой, и помощь врачей ничего не давала. Состояние его было критическое. Отец Александра Федоровича, бывший в отъезде, вернулся домой, когда сын его уже был в бессознательном состоянии, — и он без промедления помчался к Ивану Яковлевичу. Буквально вбежал к нему с призывом о помощи. Корейша хладнокровно заставил его сесть и начать расплетать рогожный кулек. Как взволнованный отец ни возражал, Иван Яковлевич был непреклонен. И они вдвоем больше часа расплетали кулек. Длинным мочалом, которое в итоге получилось, Корейша наказал отцу обвязать по животу больного сына и еще влить ему в рот «маслица от Иверской Божьей Матери». Федор Киреев всю дорогу пребывал в страшной тревоге, боясь, что может не застать сына в живых. Когда же увидел, что состояние его не ухудшилось, обрадовался и сделал все по словам Корейши. И Александр Киреев моментально крепко заснул. Посреди ночи он проснулся «уже в полной памяти», чувствуя при этом, что хочет есть. На следующий день ему стало гораздо лучше, и спустя пару дней он был полностью здоров.

А. Ф. Киреев привел немало случаев прорицаний, сделанных Корейшей, и исцелений, которые иначе как чудесными не назовешь. Еще он записал устные рассказы разных людей, которые, так же, как и он с отцом, посещали Ивана Яковлевича, — свидетельства того, как юродивый не только помог им, но и совершал чудеса. Несколько из них приводятся ниже.

Корейша однажды заставил Киреева-старшего вместе с ним разбивать бутылки и измельчать в порошок стекло. Отскочивший осколок нечаянно порезал щеку отца Александра Федоровича. Взяв щепоть смешанного со стеклянным порошком песка, Иван Яковлевич потер им щеку Федора Киреева. После заживления раны на коже не осталось ни следа.

Одно время, когда Киреев-старший «лишился занятий», семья пребывала в крайне тяжелом положении. Дошло до того, что нечем было платить за квартиру и не на что покупать еду. Было заложено и продано все, что было возможным заложить или продать. Федор Киреев совсем упал духом. Когда он, по своему обыкновению, поехал к Ивану Яковлевичу, Александр Федорович получил на имя отца какую-то бумагу в запечатанном конверте. По возвращении Киреев-старший рассказал, что почти все время визита просидел безучастно, а перед уходом его Корейша подобрал с пола клочок бумаги, разорвал его на мелкие кусочки и сунул в карман жилета Федора Киреева, запретив их вынимать в Москве и наказав посчитать в том городе, где он дело кончит. И больше не добавил ни слова, так что Киреев ушел, ничего не поняв. Оказавшись же дома и вскрыв конверт, он, повеселев, объявил, что ему поручают привести в порядок какие-то дела в Коломне и что за это обещано хорошее вознаграждение. Через полторы недели после приезда в Коломну, именно в тот день, когда он окончил дело и получил за работу по договору 1 800 рублей, Федор Киреев вспомнил о клочках бумаги в жилетном кармане. При подсчете оказалось, что их ровно восемнадцать.

Один богатый господин замыслил масштабное строительство. Ему предлагали землю участками разной площади. Придя к Корейше, он спросил совета, сколько всего земли купить ему для застройки. Иван Яковлевич сказал: больше трех аршинов не понадобится. В том же году этот господин скончался.

Киреевым помогал по хозяйству слуга по имени Артем, подмосковный крестьянин. Он некоторое время внимательно прислушивался к рассказам Киреева-старшего про Корейшу, особенно в те дни, когда тот навещал блаженного. И вот однажды, набравшись смелости, слуга попросил барина взять его с собой к Ивану Яковлевичу. Оказалось, Артем с сыном у себя в деревне новую избенку строили, однако у них не было денег, чтобы закончить дело, и слуга хотел обратиться за помощью к Корейше. Федор Киреев взял его с собой. Когда вошли к Ивану Яковлевичу, он сказал, что привез с собой своего слугу Артема и что тот хочет попросить денег на избенку. Покивав согласно, Корейша сказал, что надо знать размер избы, и добавил, чтобы Артем лег на пол навзничь, а сам он прикинет. Слуга Киреевых лег, а Иван Яковлевич принялся ползать на коленях около него, измеряя его рост. После того, как закончил, велел визитеру подняться. Тот встал и снова обратился насчет помощи. Корейша ответил, что помощь ему ни к чему, и без него избенку выстроят, и отправил Артема восвояси. Когда барин и слуга вернулись, Федор Киреев стал рассказывать домашним про визит, Артем же тем временем отправился за водой. Вернулся он с пригоршней серебра: идя к бассейну, находил монеты, и на обратном пути тоже подбирал. Отправленный еще куда-то с поручением, он опять вернулся с горстью серебра. Утром следующего дня за ним приехал сын, и Артем поехал с ним на несколько дней в деревню, посмотреть выстроенную избу. Слуги не было неделю, а потом снова приехал его сын и рассказал, что вскоре после приезда из Москвы Артем заболел и скоропостижно скончался.

Пришла как-то к Ивану Яковлевичу бедно одетая, но благородная на вид женщина. Нуждаясь настолько, что не могла сама заплатить за вход к блаженному, она скромно встала у входа, не решаясь ни о чем просить Ивана Яковлевича при посетителе, которых в тот день набралось особенно много. Кто-то сердобольный за женщину эту положил в кружку двадцать копеек, а между тем богатая дама поднесла в дар Корейше аршин дорогой шелковой ткани за ценный совет, полученный накануне. Взяв ткань, блаженный передал его благородной наружности беднячке и сказал, чтобы та ее продала и купила детям хлеба. Зарыдав, женщина рухнула на колени. Оказалось, что женщина с детьми своими из-за страшной нужды не ела ничего три дня…

Иван Яковлевич Корейша провел в Преображенской больнице сорок три года. Когда достигнул уже глубокой старости, читаем в книге у А. Ф. Киреева, он, уступая горячим убеждениям своей племянницы, супруги диакона, и с тем, чтобы ей угодить, написал какому-то высокопоставленному лицу прошение следующего содержания: «Обратите милостивое ваше внимание на Ивана Яковлевича, исходатайствуйте ему свободу из больницы на чистый, прохладный воздух, к родной племяннице моей диаконице Марии. За таковое ваше милосердие воздаст вам Бог и Господь и Дух Святый, во Единой Троице славимый! Аминь».

Просьба была удовлетворена: наверно, даже не предполагавшему о такой возможности Ивану Яковлевичу объявили, что он может покинуть «безумный дом» — ведь было очевидно, что четыре десятка лет с лишком содержавшийся в специальном учреждении юродивый не представляет ни малейшей опасности для общества. Реакция его всех удивила: Иван Яковлевич сказал, что не хочет никуда идти из больницы, «а тем более во ад». Под адом он подразумевал жизнь в миру, и в отказе его, пожалуй, наиболее явно выявилось неприятие им этого царства материальности.

Три года, остававшиеся до конца его жизни, Иван Яковлевич почти постоянно проводил в лежачем положении. И хотя посетителей в это время принимал гораздо меньше, он старался как мог оказывать помощь просителям, отвечал на записки. Когда же сам не мог удовлетворить нужду посетителя в помощи, Корейша писал ходатайственные записки самому митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову). И просьбы эти удовлетворялись, нуждающиеся получали от митрополита денежную помощь, зачастую весьма крупную.

Срок своей смерти Иван Яковлевич чувствовал и предсказывал наперед: когда оставалось восемь дней до преставления его, последовала от него просьба сварить уху из восьми рыб; в день, предшествовавший последнему, он повернулся ногами к образам и спал так, как полагается возлежать покойнику. 6 сентября, рано утором, Корейша попросил позвать к нему священника, желая исповедаться и причаститься. В начале третьего часа после полудня состояние его ухудшилось настолько, что священник принялся читать над ним отходные молитвы. В этот день многие, кто приходил проститься с Иваном Яковлевичем в последний раз, интересовались, когда и как им предстоит уйти из жизни, и получали ответы, которые впоследствии оказывались верными.

В числе находившихся при кончине Корейши была одна женщина, которая, не ведая, что идет к человеку умирающему, принесла много хлебов: ей хотелось попотчевать блаженного и служащих больницы, приставленных к нему. Видя же, что Иван Яковлевич отходит, она совсем потерялась и не знала, как быть с принесенным хлебом. Блаженный, будто отвечая на ее немой вопрос, сказал едва слышным голосом: «Боже, благослови для нищих и убогих, неимущим старцам в богадельне». Потом помолчал немного, приподнял руку и отчетливо произнес: «Спаситеся, спаситеся, спасена буди вся земля!» Такими оказались последние слова русского юродивого Ивана Яковлевича Корейши.

Тело его предали земле не сразу, оно оставалось непогребенным пять дней. Промедление же возникло вот почему: земляки хотели, чтобы останки Ивана Яковлевича покоились в Смоленской земле, Покровский и Алексеевский московские монастыри предлагали, чтобы он был похоронен у них на кладбищах. В итоге митрополит Филарет распорядился похоронить Ивана Яковлевича неподалеку от Преображенской больницы, в селе Черкизово, тем самым удовлетворив просьбу племянницы Корейши, супруги дьякона тамошней церкви Святого пророка Илии.

Н. Н. Баженов в своей «Истории Московского Доллгауза» замечает, что похороны Ивана Яковлевича были «грандиозными», и ссылается на их описание беллетристом и экономистом Александром Сергеевичем Ушаковым в его «Очерках Москвы», которые выходили под псевдонимом Н. Скавронский: «В продолжение пяти дней отслужено более двухсот панихид; Псалтырь читали монашенки, и от усердия некоторые дамы покойника беспрестанно обкладывали ватой и брали её с чувством благоговения. Овёс играл такую же роль. Цветы, которыми был убран гроб, расхватывали вмиг. Некоторые изуверы, по уверениям многих, отгрызали даже щепки от гроба. Бабы провожали гроб с воем и причитанием. — „На кого ты нас, батюшка, сироти-и-нушек“, — это снова пелось и тянулось таким тоном, что звенело в ушах, — „оставил, кто нас без тебя от всяких бед спасёт, кто на ум-разум наставит, батюшка?“ Многие ночевали около церкви… Долгое время на могиле служили до двадцати панихид в день».

В настоящее время могила Ивана Яковлевича Корейши в ходит в число наиболее почитаемых мест в столице. Несмотря на то что Русская православная церковь не признает знаменитого угодника святым, благодаря многочисленным почитателям его у места его упокоения на Черкизовском кладбище постоянно горят свечи и звучат молитвы — словно там под спудом покоятся чудотворные мощи.

Провидцы в рясах

Провидцы-пастыри

Истинным святым Божиим видения даруются единственно по благоволению Божию и действием Божиим, а не по воле человека и не по его собственному усилию — даруются неожиданно, весьма редко, при случаях особенной нужды, по дивному смотрению Божию, а не как бы случилось.

Игнатий (Брянчанинов), святитель. Аскетические опыты

Первый святой Москвы митрополит Петр

(2-я половина XIII в. — 1326)

Ермолинская летопись сообщает, что 4 августа 1326 года преосвященным митрополитом Петром была заложена в Московском Кремле каменная церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы. Это произошло в бытность князем Московским Ивана Даниловича Калиты и, несмотря на то, что каменные храмы на Москве и до княжения его возводились, отчего в происходящем не было исключительности, — при всем при том следствия этого события имели важнейшее значение для истории Русского государства. В то время Русь была раздроблена, князья враждовали между собой, и в таких условиях митрополит Петр взялся закладывать основание как политической, так и религиозной первостепенности Москвы, бывшей в первой половине XIV столетия главным городом небольшого удельного княжества. Оставив Владимирско-Суздальское княжество, он уехал из Владимира, фактической столицы Северо-Восточной Руси, в Москву, куда вознамерился перенести и митрополичью резиденцию. Митрополит всея Руси провидел будущее, потому и было оказано им предпочтение Москве и князю Московскому Ивану I Даниловичу, получившему за щедрость свою и богатство прозвание Калита.

Сведения про долгую и многими трудами отмеченную жизнь и деяния святого Петра содержат два его Жития. Первое, созданное непосредственно после преставления митрополита, принадлежит перу его сподвижника Прохора, епископа Ростовского (Петр сам назначил его епископом в Ростов), и в нем удостоверяются чудеса, которые совершались у могилы святителя. Другое Житие — труд одного из его преемников в чине митрополита Московского и всея Руси, святителя Киприана, и оно входит в состав «Степенной книги». Оба Жития — значимые историографические источники, однако более ценным считается Прохорово — как свидетельство очевидца, лаконичное, простое и ненарочитое.

Появился на свет будущий святитель Петр во второй половине XIII века на Волыни, в богатой, то ли боярской, то ли купеческой семье. Отец и мать его носили имена Феодор и Евпраксия. Еще когда она была на сносях, Евпраксии привиделся чудный сон. Снилось ей, что на руках она держит необычайного барашка, с дивным деревцем между рогами, на котором были листья, душистые цветы и горящие свечки. Священник дал такое однозначное толкование: народившийся младенец станет позднее для Православной церкви великим украшением.

Когда мальчику исполнилось 12 лет, он пошел в монастырь и принял иноческий постриг. В обители по первому времени служил в кухне и для всех монахов общины носил на плечах своих воду и дрова. Потом, следуя духовному устремлению, Петр пожелал освоить мастерство писания икон. С юного возраста будучи человеком целеустремленным и упорным, он вскоре так «навыкся», что сделался превосходным иконописцем. Житие за авторством епископа Прохора сообщает, что инок Петр писал образы Иисуса Христа, Богородицы, пророков, апостолов, мучеников и всех святых. Что до поста и молитвы, то в прилежании к ним он превосходил всю братию и вообще обязанности монастырские исполнял образцово. То же, что приобретал он своими трудами благочестивыми, Петр раздавал как милостыню.

Иноческое подвижничество Петра продлилось еще некоторое время, по прошествии коего он оставил волынскую обитель и в уединенном месте в Галиции на берегу реки Рата поставил себе келью, потом построил церковь во имя Спаса Преображения и основал монастырь, став его игуменом и собрав вокруг себя братию. Ратская обитель недолгое время пребывала в уединении: прослышав об отмеченной святостью жизни Петра, в монастырь его на богомолье почали приходить люди из мест недальних и издалека, оставаться там, желая научаться спасению души у игумена Петра.

Сделавшись руководителем Ратского монастыря, Петр продолжал писать иконы и создал немало замечательных образов. Один из таковых, икону Божией Матери, названную впоследствии Петровской, он поднес митрополиту киевскому Максиму, когда тот посетил землю Волыни в самом начале XIV века.

В Ратской обители проявился ряд новых добродетельных качеств Петра, а именно кротость в назидании, щедрость и благорасположенность к нищим и сирым, безгневное обличение провинившихся в грехе перед Богом. Если для милостыни не было ничего приготовлено, в качестве подаяния игумен отдавал просящим собственноручно написанные иконы и свои одежды.

Однако какой бы уединеной и размеренной ни была жизнь монашеской общины за стенами обители, в то время, когда на земле Русской не прекращались грабежи и насилие татарвы, кровавые междоусобные распри князей, непрочен был великокняжеский престол, не могла остаться в стороне от забот мира даже отдаленная обитель. А уж если говорить про митрополита киевского Максима, то ему и вовсе приходилось вести жизнь скитальца. Переезжал он из одной отдаленной епархии в другую, словно ему было негде голову преклонить. Князья севера и юга враждовали между собой. Выбрал бы он север, обиделись бы южане, и наоборот. На юге еще и опасно было из-за татар, на севере престол великокняжеский от города к городу гулял. Но за несколько лет до смерти, в 1300 году, митрополит все-таки сделал выбор в пользу Владимира, где и отдал Богу душу. После этого, в 1305 году, встал ребром вопрос о его преемнике.

Михаил Ярославич Тверской, который в то время носил титул великого князя Владимирского, желал, чтобы стол митрополита занимал его кандидат, игумен Геронтий, и тот был отправлен за назначением к патриарху Константинопольскому (такой тогда был порядок, поскольку Русская Церковь зависела от Константинополя). Согласно преданию, Геронтий осмелился взять с собой в Константинополь святительские одежды и утварь, пастырский жезл и икону Божьей Матери кисти Петра, что была игуменом поднесена митрополиту Максиму в начале века. Все это якобы должно было подтвердить законность притязаний Геронтия на митрополичий стол.

Южных же князей, и без того ущемленных в свое время переездом митрополита во Владимир, привело в негодование высокомерие Геронтия. И галицко-волынский князь Юрий Львович, могущественный и сильный, задумал, чтобы епископство Галицкое было возведено в митрополию всея Руси. С этой целью он взялся уговаривать игумена Петра отправиться в Константинополь. Петр долго отказывался от столь высокой чести, но в итоге согласился, упрошенный-таки князем с боярами и собором святителей, и двинулся в путь. Князь же Юрий Львович для верности в осуществлении задуманного написал прошение Константинопольскому патриарху о рукоположении в митрополиты Русские Петра да еще отправил с ним особого посла.

Итак, Петр отправился в путь следом за Геронтием, однако прибыл к месту назначения раньше: корабль Геронтия попал в бурю, которая долго носила его по морю, Петра же путешествие прошло благополучно. В Константинополе патриарх Афанасий принял его с любовью и почестями и посвятил в митрополиты Киевские и всея Руси, не пожелав, чтобы русская митрополия была разделена. Митрополит Киприан в житии святого Петра писал: «Слышал я от некоторых в Царьграде, за истину мне поведавших, что во время посвящения лицо Петра просветилось как бы лучами солнечными, так что изумились все служившие с патриархом, и Первосвятитель, еще более уверовав в святость человека Божия, пророчески сказал всему Собору, что воистину, повелением Божиим пришел к нам дивный муж сей и что по благодати Духа Святого хорошо упасет вверенное ему стадо».

Между тем, повествует Киприан, игумену Геронтию во время его злополучного путешествия однажды ночью привиделась Божья Матерь, такой, какой она была писана преподобным Петром на иконе, которую он, Геронтий, вез в дар патриарху. И Богородица укоризненно сказала: «Напрасно труждаешься, предприняв столь долгий путь, ибо не возложится на тебя великий сан святительский, который хотел ты восхитить; но тот, кто написал меня, Петр, игумен Ратский, служитель Сына моего и Бога, возведен будет на верховный престол митрополии русской и украсит его, и людей своих упасет, за которых Сын мой и Господь Иисус пролил кровь свою, от меня заимствованную; и так, богоугодно пожив, в старости маститой радостно прейдет он к желаемому своему владыке и верховному архиерею». Сильнейшим образом впечатленный, Геронтий поведал свой сон всем присутствовавшим на корабле. Когда он прибыл-таки в Константинополь, то оказалось уже сбывшимся пророчество Богоматери: Русь обрела митрополита. И был вынужден тщеславием ведомый игумен вернуть святительское облачение и пастырский жезл и расстаться со своими честолюбивыми притязаниями. А поднесенную ему в дар Геронтием икону патриарх Афанасий передал новому русскому митрополиту Петру. Так образ вернулся к тому, кто его создал.

После рукоположения на возвратном пути на Русь Петру пришлось посетить Золотую Орду, чтобы получить от Тохты, тогдашнего хана, ярлык, особую грамоту, и только после этого святитель направился в Киев, въехав в него торжественно летом 1308 года. Проведя год в Киеве, официальной резиденции русских митрополитов, Петр, как до него Максим, переехал на север, во Владимир.

На новом поприще Петра ждало множество испытаний и вызовов, как сказали бы сейчас. Русь страдала от татарского ига — митрополит своими глазами видел, как татары разграбляли Брянск, ему пришлось укрываться в церкви, чтобы спастись, — и княжеских крамол, жестокой междоусобной вражды. Желая предотвратить кровопролитие и гибель христианского народа, митрополит Петр предпринимал все возможные усилия, вмешивался со всей решимостью в политические распри, даже лишал князей благословения, когда те затевали идти походом один на другого. В то же время он совершал много поездок, бывая в разных епархиях порученной его пастырским заботам метрополии. Как свидетельствует житие святителя, он «поучал заблудших христиан, ослабевших по причине насилия поганых иноверцев, толковал Евангельские и Апостольские Писания и тем утверждал истинную веру».

Но не всегда и не все дела удавались преподобному. Никак не складывались у него взаимоотношения с тверичами и с тамошним великим князем: по всей видимости, Михаил Ярославич не мог простить митрополиту, что игумен Геронтий, его выдвиженец на митрополичий стол, остался ни с чем. Дошло до того, что Тверской епископ Андрей, исполненный зависти отпрыск литовского князя, взялся вменять в вину митрополиту Петру различные церковные прегрешеня, среди прочего, обвинил его в симонии[21]. Дальше — больше: Андрей и тверской князь Михаил Ярославич отправили в Константинополь своих посланников с хулой на митрополита Петра. Патриарх Нифонт I не поверил клевете, однако для исследования существа дела отправил на Русь своего представителя, отличающегося рассудительностью. Этот клирик и присутствовал на созванном в 1311 году церковном соборе в Переяславле, куда прибыли епископы, настоятели монастырей, священники и многие русские князья.

После того, как выслушал возводимую на него клевету, митрополит Петр не стал ничего говорить в свое оправдание. Преподобный выразил готовность понести наказание, если Собор так решит. Но собравшиеся, когда выяснилось, кто был «злой делатель» клеветы, принялись срамить и уничижать епископа Андрея. «Но никакого зла не сделал ему святой Петр, — пишет митрополит Киприан в житии его, — а только поучил его перед лицом всех утешительным словом: „Мир тебе, о Христе чадо, не ты сие сотворил, но из начала завидующий роду человеческому диавол; ты же отныне соблюдай себя, а мимошедшее отпустит тебе Господь“. Епископ Тверской Андрей не был подвергнут наказанию. И тут, наряду с кротостью и смирением, была явлена митрополитом Петром еще и политическая предусмотрительность, ведь вследствие наказания епископа Тверского мог усугубиться раздор между князьями Твери и Москвы.

Между тем святителю Петру предстояла очередная серьезная проверка крепости духа — поездка к татарам: требовалось получить от ставшего правителем Золотой Орды хана Узбека новое подтверждение на освобождение православной церкви от ханских повинностей и податей. Каждое путешествие в Золотую Орду было сопряжено с риском, одному Бог было ведомо, чем оно окончится. С одинаковым вероятием гостя ордынцев могла ждать удача либо мученическая кончина. Однако Господь охоронил в этой поездке святителя Петра. Хан Узбек принял его с почетом и выдал митрополиту всея Руси ханскую грамоту, которая подтвердила все существовавшие права и привилегии русской церкви — а именно полное освобождение от дани, охрану всех земельных и других имуществ, свободу вероисповедания, право митрополита вершить церковный суд, — и кару смертной казнью за их нарушение[22]. Взамен митрополит и духовенство русской церкви должны были молиться за здравие хана и ордынского народа.

Удачность этой миссии означала успешное устроение внешних дел русской церкви. И по возвращении святитель Петр вновь принялся заботиться об ее внутреннем благополучии, исполняя свое пастырское назначение, поучая и назидая, обличая еретиков. И в этом смысле весьма ценно сохранившееся литературное сочинение митрополита Киевского и Всея Руси, его «Поучение игуменом, попом и диаконом», которое приводит и Киприан в житии святителя. В нем митрополит Петр говорит священникам:

«Знайте, дети, в какое достоинство вы призваны Богом».

Апостол Павел пишет: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1 Кор.7:20). Вы, дети, называетесь стражами Церкви, пастырями словеснмх овец, за которых Христос пролил Свою спасительную кровь. Будьте же, дети, истинными пастырями, а не наемниками, которые «едят тук и волною одеваются», а об овцах не пекутся (Иезек. 34:3). И «кто не дверью входит во двор овчий» также не суть пастыри, но «вор и разбойник» (Ин. 10:1). Но вы, дети, таким не последуйте; подражайте же истинному пастырю Христу, как Сам Он сказал в Евангелии Своем: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец», и прочее (Ин. 10:11,15). Будьте, дети, образцем для своего стада, по слову Спасителя, как Он говорил Своим Апостолам: «Вы — соль земли. Вы — свет мира. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Матф. 5:13,14,16). Прежде всего вам должно просветиться сими добродетелями: кротостию и смирением; также блюстись от всех дел непристойных, которыми мир соблазняется: ибо «горе тому человеку», сказал Спаситель, «чрез которого соблазн приходит» (Матф. 18:7). Оградившись страхом Божиим, отсеките, дети, от сердец ваших всякую отрасль, пагубную для души: гнев, ярость, зависть, ненависть, пиянство, которое есть корень всякому злу, и смехотворство. Ибо сказано: «всяко слово гнило да не исходит из уст ваших» (Ефес. 5:29). И Спаситель сказал: «от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Матф. 12:37). Будьте, дети, в дому Божием, как маслина плодовитая, и приносите плоды духовные, святость. Упражняйтесь, дети, в чтении Святых книг и в учении день и ночь, по слову Пророка: «В законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь!» (Псал. 1:2). Вы — род избранный, царственное священство, народ святой» (1 Петр. 2:9). Да почивает на вас Дух Святый, как пишет Василий Великий Кесарийский в божественной Литургии: «ибо Ты — свят и во святых почиваешь». Нужно, чтобы дела ваши соответствовали имени вашего священства: «вера без дел мертва» (Иак. 2:20). Облекитесь, дети, как избранные Божии, в оружие света, то есть в благочестие. Если таким образом сами вы, дети, будете творить добрыя дела пред Богом; тогда в состоянии будете научить и своих детей духовных. Посему, Бога ради, всеми силами потщитесь, дети, проводить жизнь в страхе Божием, чтобы упасти себя и стадо свое и избавиться вечной муки. Писанием и неписанием понуждаю вас, дети, на дела благия: потому что и должен всегда напоминать вам и писать о том, что душеполезно и спасительно. Вместе и сам прошу вас, преподобныя: помолитесь о моем недостоинстве и о моей худости, по слову Писания: «молитесь друг за друга, чтобы исцелиться» (Иак. 5:16); да сподобит Бог всех нас без вреда освободиться от сей суетной жизни и получить вечное блаженство и неизреченную радость Христа Бога нашего, молитвами пречистыя Владычицы нашея Богородицы. Наконец будем славить безначальнаго Отца и Единороднаго Сына Его, Христа Бога нашего, и пречистаго, преблагаго и животворящаго Духа: ибо так верными славится пресвятое имя Божие, и Тою божественною силою мы избавляемся от враг видимых и невидимых в сем веке и в будущем, во веки. Аминь».

Важнейшим же из деяний святителя Петра стало переселение его на закате жизни в Москву, а также перенесение туда митрополичьей резиденции в 1326 году.

Когда совершал свои пастырские «командировки», митрополит всея Руси все чаще наведывался, как говорит житие его, «в славный город Москву, который в то время находился во владении великого благоверного князя Иоанна Даниловича», и все надолыне в нем задерживался. Был ему по сердцу молодой правитель, внук Александра Невского, как говорится в том же житии, «украшенный всякими добродетелями, милостивый к нищим и духовенству, любивший храмы и прилежавший к священным книгам». Московский князь и архипастырь часто беседовали, Иван Калита убеждал митрополита обосноваться в Москве на все время, и Петр в итоге так и сделал.

После того, как он переехал, митрополит уверил великого князя в том, что в Кремле необходимо возвести храм во имя Успения Пресвятой Богородицы, сродни Успенскому собору во Владимире. В «Рассказах из истории Русской Церкви» графа М. В. Толстого приводятся пророческие слова, сказанные митрополитом Петром Ивану Даниловичу Калите: «Если послушаешь меня, сын мой, то и сам прославишься с родом твоим паче иных князей, и град твой будет славен пред всеми градами русскими, и святители поживут в нем, и взыдут руки его на плещи врагов его, и прославится Бог в нем». Именно так и случилось.

Строительство храма шло споро, святитель сам наблюдал, чтобы после заложения церкви работы не останавливались ни на день. Однако прожить в Москве ему было отпущено совсем недолго, кончину же свою митрополит Петр предвидел. В «Степенной книге царского родословия», составленной между 1560 и 1563 годами, об этом говорится следующее: «Некогда случилось христолюбивому великому князю Ивану Даниловичу по какой-то причине проезжать верхом близ реки Неглинной, где находится ныне монастырь, именуемый Высоким, в нем же есть и церковь во имя чудотворца Петра[23]. Внезапно увидел великий князь на том месте высокую и огромную гору, верх же той горы был весь покрыт снегом. Он же узрел видение это, и удивился ему, и показал рукой вельможам, бывшим с ним, и все недоумевали о необычайной горе. И вдруг видят они: снег, лежавший на вершине горы, вскоре стал невидим. После этого долго всматривались они, и огромная и высокая гора также сделалась невидимой. Обо всем этом рассказано было великим князем святителю Божию Петру». Толкование митрополита было такое: «Высокая гора — ты, князь, а снег — я, смиренный, который скоро должен отойти из сей жизни в жизнь вечную».

Чувствуя, что силы его истаивают, как снег, и зная, что скоро призовет его Господь, святитель Петр озаботился сооружением поблизости от алтаря в строящемся соборе гробницы для себя. После того, как она была сооружена, митрополит вступил в неготовый еще храм, отслужил божественную службу и исполнил обряд причащения. Выйдя из храма, он призвал весь причт и сказал им назидательное слово; вслед за тем раздавал милостыню всем нищим, к нему приходившим, по всем обителям и храмам. В преддверие последнего своего часа митрополит позвал к себе Протасия Вельяминова, старейшину бояр московских, который управлял городом в отсутствие Калиты, бывшего в отъезде. Для того, чтобы Москва могла завершить возведение храма Успения Богоматери, он передал Протасию ларец с золотыми иноземными. По Житию, им было при этом сказано: «Чадо, вот я отхожу от жития сего; оставляю сыну своему возлюбленному князю Иоанну милость, мир и благословение от Бога, и потомству его до века».

Не стало заступника и печальника Руси Петра в ночь на 21 декабря 1326 года. Тело его поместили в приготовленную им же для себя гробницу. Согласно преданию, в ходе похорон уже проявилась святость его чудесным образом. Один неверующий мирянин стал мысленно бранить почившего архипастыря и внезапно увидел его: сидя на смертном одре, святитель благословлял народ по одну и по другую сторону от себя на протяжении всего того времени, пока несом был к месту своего упокоения. Минуло несколько дней, и у могилы святителя обрели исцеление от различных недугов несколько человек. Иван Калита повелел сделать запись свидетельств об этих чудесах, и епископ ростовский Прохор провозгласил ее в праздничный день во Владимирском соборном храме, в присутствии многих служителей церковных и мирян. Этот день положил начало почитанию митрополита Петра в качестве святого.

В 1328 году, будучи посвященным в Константинополе, на Русь прибыл преемник Петра, митрополит Киевский и всея Руси Феогност, который утвердил перенесение митрополичьей кафедры в Москву из Владимира. При его содействии в 1339 году патриарх Константинопольский подтвердил специальным документом святость русского митрополита Петра, после чего было учреждено светлое празднование святителю Петру.

В 1382 году во время нашествия на Северо-Восточную Русь татары под предводительством Тохтамыша, разграбляя храмы Москвы, раскрыли гробницу святителя Петра, полагая, что обнаружат там драгоценности. После этого митрополитовы мощи сохранялись в открытом виде. Однако после польского нашествия в 1612 году, когда оккупанты Москвы похитили серебряную гробницу, останки святого были помещены под спуд, и так было до 1812 года. Наполеоновские захватчики тоже подвергли разграблению могилу, и она который раз оказалось оскверненной. Но нетленность мощей угодника Божьего пребывала неизменной. И сегодня, оставаясь не тронутыми тлением, они с великим береженьем хранятся в кремлевском Успенском соборе, вместе с иконами, им созданными, и жезлом пастыря из дерева, с надписью по серебряному ободу о принадлежности его «смиренному Петру митрополиту всея Руси». Таким образом, первый святитель московский митрополит Петр дает высокое покровительство свое столице Российского государства, что бы ни случалось.

Церковь установила такие дни празднования памяти святителя Петра: 21 декабря — в день преставления, 24 августа — в память перенесения мощей в новопостроенный Успенский собор в 1479 году, 5 октября — в день общей памяти святителям московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Гермогену.

Молитва святителю Петру, митрополиту Московскому

О, великий святителю, преславный чудотворче, Российския Церкве первопрестольниче, града Москвы хранителю и о всех нас усердный молитвенниче, отче наш Петре! К тебе смиренно припадаем и молимся: простри руце твои ко Господу Богу и помолися за ны, грешныя и недостойный рабы Его, да пробавит нам милость Свою и низпослет нам вся благопотребная к временному житию и вечному спасению нашему, дары благости Его, наипаче же да оградит нас миром, братолюбием, благочестием от всех искушений врага диавола и дарует нам быти верным чадом твоим, не по имени токмо, но и всем житием нашим. Молим тя, святителю Христов, сохрани предстательством твоим небесным град Москву и люди ея. Ей, угодниче Божий! Услыши нас благоутробно и буди всем нам помощник и заступник во всяких бедах и напастех, не забуди нас и в час кончины нашея, егда наипаче твоего заступления потребуем, да при помощи молитв твоих святых, сподобимся и мы, грешнии, кончину благую получити и Царство Небесное унаследити, славяще дивнаго во святых Своих Бога нашего, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Иоанн Кронштадтский

(1829–1908)

Был ли отец Иоанн чудотворец? «Кто Бог велий, яко Бог наш, Ты еси Бог, творяй чудеса един». Чудо может творить только Бог. Но отец Иоанн был то же, что чудотворная икона: ее прославил Господь, пред нею люди верующие горячо молятся и от нее получают исцеления. Она как бы особенно намолена и источает исцеления. Так и отец Иоанн: сам — пламенеющий верою, он со всех сторон получает мольбы о предстательстве пред Богом. На нем встречались олаговоление Божие и людское горе, воздыхающее о Божией помощи, и милосердие Божие обильно изливалось чрез него на людей. Сам отец Иоанн был чудо, как кто-то хорошо сказал о нем.

Протоирей Ф. И. Орнатский

Появился на свет будущий святитель слабым до такой степени, что отец его и матушка, пономарь церкви села Сура, что в Архангельской губернии, Илия Михайлович и Феодора Сергиевы, поторопились окрестить ребенка в день его рождения: не приведи Господь, скончается некрещеным. Младенец получил имя Иван и вскоре вполне окреп. Будущность его была определена заранее: большинство мужчин из рода Сергиевых, согласно житию преподобного, в течение трех с половиной сотен лет служили Церкви. И ему предстояло идти той же, священнической стезей.

По достижении им возраста десяти лет Илия Михайлович устроил сына в приходское училище Архангельска на свой кошт. Мальчик оказался темен в учении: Ваня ничего не мог постигнуть из того, что проходилось и рассказывалось на уроках, плохо читал — и все это его сильно тяготило. Однако, будучи весьма старательным, он очень хотел успевать в учении и ночами молитвенно просил об этом Бога. И был услышан. Впоследствии отец Иоанн Кронштадтский, о чем нам известно благодаря двухтомному его жизнеописанию за авторством Якова Валериановича Ильяшевича (под псевдонимом И. К. Сурский) описал это так: «Однажды был уже вечер… Такая тоска на меня напала, я упал на колени и принялся горячо молиться. Не знаю, долго ли пробыл я в таком положении, но вдруг что-то точно потрясло меня всего. У меня точно завеса спала с глаз, как будто раскрылся ум в голове, и мне ясно представился учитель того дня, его урок; я вспомнил даже, о чем и что он говорил, и легко, радостно так стало на душе, никогда не спал я так покойно, как в ту ночь. Тут засветало, я вскочил с постели, схватил книги, и — о счастье! — читать стало гораздо легче, понимаю все, а то, что прочитал, не только все помнил, но хоть сейчас и рассказать могу. В короткое время я продвинулся настолько, что перестал уже быть последним учеником. Чем дальше, тем лучше успевал я в науках, и к концу курса одним из первых был переведен в семинарию».

Что до семинарии, то ее он окончил вторым учеником, показав за время обучения блестящие успехи. Это позволило Ивану Сергиеву в 1851 году быть принятым в Духовную академию Санкт-Петербурга и обучаться в ней на деньги государства. Юноша желал сделаться монахом, мечтал о миссионерском служении среди язычников в далеких краях, в Китае или Америке. Однако на последнем курсе он оставил мечты о поприще миссионера после того, как несколько раз видел себя во сне в облачении священника, отправляющим службу в незнакомого вида соборе. Иван посчитал этот сон пророческим и решил слово Божие нести в родной народ, просвещать его в вере христианской.

Когда до завершения обучения в Академии оставался один год, Иван познакомился с Елизаветой Константиновной Несвицкой. Она была дочерью протонерея, он сделал ей предложение, и они вступили в церковный брак. По окончании курса и защиты диссертации «О кресте Христовом, в обличение мнимых старообрядцев», он в 1855 году вышел из Академии со степенью кандидата богословия. 10 декабря того же года Христофор, епископ Винницкий, посвятил Ивана Сергиева в священнический сан. Местом, где отец Иоанн исполнял свое служение всю дальнейшую жизнь, на протяжении пятидесяти трех лет, стал величественный собор Андрея Первозванного, что в Кронштадте.

Во второй половине XIX века Кронштадт, помимо того, что был военно-морской крепостью, служил местом, куда в административном порядке, то есть без суда, ссылался разный порочный люд, бродяги и нищие. Вдобавок к ним, в мастерских, где ремонтировали суда, и в порту гнули спину сотни чернорабочих, которые не нашли где получать заработок в Петербурге или были выгнаны с прежних мест с «волчьими паспортами» за пьянство, дебоширство и прогулы. Все это были бедняки, которые вели убогое существование на окраинах, где пристанищем им служили холодные бараки, своими руками кое-как сооруженные хибары и даже землянки. Они тяжко и много трудились, жили в грязи и скверне и запойно пьянствовали от беспросветной нужды.

В этой среде и оказался отец Иоанн, когда взялся, как мог, помогать обездоленным людям: он помогал им деньгами, приносил лекарства и приводил врачей для больных, с великим терпением беседовал с пьяницами, вразумляя их.

В первое время в народной среде к нему относились с настороженностью и недоверием, с иронией даже, да и то сказать: носится поп чудаковатый по трущобным окраинам, заботится про недужных, все деньги свои отдает. И в самом деле, бывало так, что вдохновенный отец Иоанн раздавал все свое жалованье. Вследствие этого начальству епархии пришлось пойти на то, чтобы жалованье его получала его супруга, иначе у них денег не оставалось на семейные нужды. Да и любви особой у простого люда благотворение нового батюшки не снискало, напротив, какое-то время его даже за юродивого принимали.

В 1857 году из Кронштадтского реального училища поступило предложение отцу Иоанну читать Закон Божий. В 1862 году такую же должность предложила уже ставшему широко известным священнику только что открывшаяся в Кронштадте классическая гимназия, и в ней отцу Иоанну предоставили возможность духовно воспитывать учащихся до выпускных классов, до возраста зрелости.

К законоучительству отношение его было весьма ответственное, вместе с тем преподавал батюшка с радостью, поскольку школу полагал «питомником душ», в который он вступил как «делатель». Что до цели своего учительства, то ее он видел в том, чтобы дать ученикам прочное духовное основание, тот фундамент, на котором потом каждым из них будет строиться разумное миропонимание. Отец Иоанн постоянно делал акцент на том, что не объем знаний важен и не столько крепость их усвоения, сколько осмысленность того, что усвоено.

«Душа человеческая по природе проста, — читаем мы в дневниках его, приведенных в «Источнике живой воды», описании жизни и трудов отца Иоанна, составленном редактором и издателем журнала «Кронштадтский маяк» Н. И. Большаковым, который лично знал батюшку, — и все простое легко усвояет себе, обращает в свою жизнь и сущность, а все хитросплетенное отталкивает от себя, как не свойственное ее природе, как бесполезный сор. Мы все учились. Что же осталось в нашей душе из всех наук? Что врезалось неизгладимо в сердце и память? Не с детской ли простотой преподанные истины? Не сором ли оказалось все, что было преподано искусственно, безжизненно? Не напрасно ли потрачено время на слишком мудрые уроки? Так — это всякий из нас испытал на себе. Значит, тем осязательнее всякий должен убедиться в необходимости простого преподавания, особенно малым детям. Не в том сила, чтобы преподать много, а в том, чтобы преподать немного, но существенно нужное для ученика в его положении».

Каждый ученик был дорог для отца Иоанна, у него не было ни неспособных, ни безалаберных. Ему случалось даже просить позволения начальства гимназии брать на поруки отчисленных учеников и лично отвечать, духовно их воспитывая с великим тщанием, за подростков, которых сегодня называют трудными.

Что касается благотворительной деятельности, спустя некоторое время для батюшки стало ясно, что священническое жалованье не обеспечит пропитанием всех, кто голодает и нищенствует, и что все, кого научать добру надобно, одна школа не вместит. Поэтому в 1872 году отец Иоанн дважды со страниц газеты «Кронштадтский вестник» призвал местных жителей задуматься, почему в городе такое большое количество нищих и какими способами возможно эту проблему решить. Сам же он настаивал на том, что для нищих следует найти общее жилье, рабочий дом и ремесленное училище. Идея его не нашла поддержки сразу, но отец Иоанн не отказался от ее осуществления. И хотя на это потребовалось десять лет, в результате подвижнических усилий его на собранные пожертвования в 1881 году был заложен Дом трудолюбия, по окончании строительства в 1882 году ставший четырехэтажным каменным зданием.

Однако Дом трудолюбия — это не собственно здание, а название масштабного замысла отца Иоанна, воплотившегося в создание при его прямом участии нескольких благотворительных учреждений, число которых с течением времени выросло до двадцати пяти. Это и мужские и женские мастерские, и вечерние курсы труда, где можно было освоить рабочую специальность, и школа, и детский сад, и приют для сирот, и народная столовая, обед в которой был очень дешев и где в дни праздников получали бесплатное питание несколько сотен людей. При Доме трудолюбия функционировали бесплатная читальня и платная библиотека, воскресная школа для рабочих, бесплатная лечебница. В 1888 году благодаря личным средствам отца Иоанна и собранным им деньгам был возведен ночлежный дом, в 1891 году — заложен странноприимный дом. Эти заведения предоставляли ночлег бездомным обитателям Кронштадта, здесь находили приют и получали уход больные и старики, не имевшие родни, тем, кто не имел работы, обеспечивали возможность заработка. К началу века Дом трудолюбия представлял собой целый городок с собственным производством, о величине которого наглядно говорит тот факт, что в 1902 году в пеньковых и картузных мастерских одновременно трудилось свыше семи тысяч человек.

Вполне понятно, что отец Иоанн, который предотвратил гибель сотен людей от голода и нужды, обеспечил приютом нищих, стал необычайно популярной фигурой в Кронштадте. Широте его славы способствовал и дар проповеди, в котором воплощалось горение его духа: послушать наставительное слово кронштадтского батюшки в Андреевском соборе непременно собиралось большое количество прихожан, и число их с каждым днем прибывало.

После 1880 года известность отца Иоанна, проповедника и благотворителя из Кронштадта, преодолев Балтийские воды, достигла Петербурга и стала распространяться по городам и весям России. А толчком к этому послужило обретение им чудесного дара исцеления.

Один набожный петербургский вельможа, заболев тяжело, в течение двух лет не мог подняться с постели, все усилия врачей, которые его пользовали, не имели никакого результата. Родственники поставили его в известность о кронштадтском священнике отце Иоанне, и знатный сановник решил пригласить его к себе в дом с тем, чтобы попросить с помощью молитвы облегчить его страдания. Конечно, отец Иоанн откликнулся на просьбу страждущего. Приехав в сановный дом, он сотворил молитву и вслед за тем предложил больному подняться и помолиться с ним вместе. Пораженные домочадцы увидели, как тот встал с постели.

О другом случае исцеления мы знаем благодаря рассказу знаменитого русского врача Сергея Петровича Боткина. В 1882 году он оказывал врачебную помощь княжне 3. Н. Шаховской, чье состояние было практически безнадежно вследствие общего заражения крови. Во время короткого беспокойного сна ей привиделся отец Иоанн, чьи проповеди она посещала раньше. Зинаида Алексеевна передала свой сон своему отцу и Боткину. На следующий день отец Иоанн повстречался профессору, и тот обратился к нему с просьбой о молитве за здравие княжны. Дав обещание и исполнив просьбу, отец Иоанн днем позже сам навестил княжну и причастил ее на дому, как умирающего человека. Вслед за этим княжна, которую мучила бессонница, погрузилась в глубокий сон. Проспав долгое время, она пробудилась полностью оправившейся и впоследствии дожила до девяноста пяти лет.

Житие отца Иоанна Кронштадтского полнится чудесными случаями выздоровления страдавших от различных болезней людей: как при нем самом, так и заочно.

Само собой разумеется, что имя священника, который исцеляет и на расстоянии, в недолгое время узнала вся Россия. И в Кронштадт потекли паломники: каждый год количество их исчислялось двумя десятками тысяч человек, а в итоге доходило до восьмидесяти тысяч. На ежедневную службу Всероссийского пастыря собиралось до пяти тысяч народу. В большие праздники в Андреевском соборе молилось до десятка тысяч человек, столько же, сколько вмещалось и в храме Христа Спасителя в Москве. На рубеже XIX–XX веков Андреевский собор — самый посещаемый храм Российской империи.

Популярность отца Иоанна, которого теперь называли Кронштадтским, стала такой, что тысячные тиражи его печатных проповедей и бесед в короткие сроки распространялись по всему государству.

Большую популярность обрело увидевшее свет в 1859 году в Петербурге издание «Катехизических бесед», в котором было «преподано учение веры ясное и отчетливое», иначе говоря, общедоступно. Широчайшая известность ждала дневники отца Иоанна, которые публиковались под названием «Моя жизнь во Христе, или Минуты духовного трезвения и созерцания, благоговейного чувства, душевного исправления и покоя в Боге» и которые он вел многие годы.

Терпению и трудолюбию отца Иоанна, который не отличался крепостью тела, зато наделен был величайшей силой духа, казалось, не было предела. Он по многу часов служил в храме, преподавал в гимназии и в воскресной школе, занимался попечительскими делами, много писал — и все успевал!

Господь наделил его еще одним чудесным даром, выражавшимся в способности давать исцеление посредством благословления предметов, даже телеграмм. И когда это стало общеизвестно, в Кронштадт стали приходить телеграммы и письма из всех уголков Российской империи. Количество корреспонденции было велико настолько, что понадобилось открытие специального почтового отделения для переписки отца Иоанна.

День этого неутомимого труженика начинался молитвой после пробуждения в три часа после полуночи. Когда отец Иоанн шел в Андреевский собор, чтобы служить литургию, весь путь его от дома до храма был отмечен встречами с паломниками. Литургии предшествовало покаяние, и ему было уделяемо батюшкой особое внимание, он утверждал, что посредством покаяния прокладывается путь к очищению. Однако в храме скапливалось столько людей, что каждому из них по отдельности отец Иоанн физически не мог дать отпущение грехов. И от него последовало обращение к духовным властям, содержавшее просьбу о разрешении на общую исповедь. Благодаря дару разом и непосредственно воспалять верой своей людей стало возможным подобное исключительное явление. А благодаря «Живому источнику» Н. И. Большакова мы имеем его описание со слов богомольцев, которые бывали в Кронштадте. Вот оно:

«Перед нами было море голов, до пяти тысяч человек. <…> Невозможно описать все личности этой многочисленной толпы, но по большей части она состояла из людей больных телесно или страдающих душевно, притекших сюда с духовною жаждою к источнику благости, добра и милосердия, по воле Господней светло протекающему среди мрачных дебрей нашего многогрешнаго и многострастнаго мира.

Скоро на амвон вышел о. Иоанн с книгою в руках и, обратясь к тысячной толпе народа, звучным, твердым голосом пригласил предстоящих грешников и грешниц к сердечному, искреннему и нелицемерному покаянию.

Толпа сплотилась еще теснее, еще ближе придвинулась к амвону, точно стадо заблудившихся овец, сознавая свою греховность перед Богом, свою нечистоту духовную и теперь дерзая молить Господа о милосердии и прощении, искала предстательства и защиты у своего добраго пастыря.

Ясный проникающий в душу голос о. Иоанна зазвучал снова над морем голов человеческих.

Началась его речь, отрывочная, звучная, полная изумительной силы, проникающая глубоко в вашу душу, опаляющая ваше греховное тело.

— Грешники и грешницы, подобные мне! Вы пришли в храм сей, чтобы принести Господу Иисусу Христу, Спасителю нашему, покаяние в грехах и потом приступить к Святым Тайнам… Приготовились ли вы к восприятию столь великого таинства? Знаете ли, что великий ответ несу я пред престолом Всевышняго, если вы приступите, не приготовившись? Знайте, что вы каетесь не мне, а Самому Господу, Который невидимо присутствует здесь, тело и Кровь Котораго в настоящую минуту находится на жертвеннике…

Сказавши еще несколько прочувствованных слов, о. Иоанн продолжал:

— Слушайте… буду читать покаянные молитвы. И тотчас же начинал читать их, обратясь лицом к народу. «Боже Спасителю наш, — читает восторженно, громогласно и умилительно о. Иоанн, — прости рабов Твоих сих». Слова «Твоих сих» читает протяжно, разбивая их по слогам. При этом своей раскрытой десницей проводит над головами внизу стоящих и молящихся, как бы отдельно указывая каждого милосердному Судии. Тогда невольно дрогнуло у каждого сердце. Каждый чувствовал, что вот он именно, а не кто-либо другой, сейчас должен дать отчет Богу за прожитое время, за все свои дела. Не укрыться ему теперь за другими от этого Судии.

Продолжается чтение молитвы. Голос пастыря все возвышается и возвышается. Иногда, во время чтения, он еще выразительнее, как пророк грознаго и праведнаго Судии, указует перстом в толпу, в ту или другую сторону храма… Все эти и подобные этим жесты весьма трогательны, чрезвычайно поясняют смысл читаемаго и производят на массу сильное впечатление.

Прочитавши первую покаянную молитву, о. Иоанн заявляет, что ее нужно «протолковать», и продолжает свое поучение. Говорит, конечно, без тетрадки. Говорит просто, без всяких ораторских приемов. Слово его отличалось внутренней силой, властностью (1 Кор. 2, 4; 4, 20). Говорил он с глубокой верой в каждое слово, готовый за каждое слово даже пострадать, потому что все говорил от сердца, говорил то, что сам своим личным опытом хорошо изведал.

– <…> О, как легко согрешить человеку. Нужно быть бдительным к своей душе, нужно всегда следить за собой, обуздывать свои чувства. Нужно каждый день и час, каждую минуту следить за собой и предвидеть заранее греховныя желания свои и оберегать себя от искушений, ибо дьявол, как лев рыкающий, бегает за нами и ищет, кого бы поглотить. Для этого нужно обдумывать и взвешивать каждый свой шаг и всякий свой поступок. <.. >

Братия, ах как силен грех! Грехи — это воры, разбойники, которые постоянно обкрадывают нас. Они облекаются обыкновенно в благородныя, заманчивыя одежды и делают бедняками пред Богом и даже врагами Его. Кто из нас без грехов? Кто не горд? Кто не честолюбив? Кто не обижал друг друга? Кто не оболгал ближняго своего?

Какое-то особенное настроение, незримо откуда-то сходившее в души слушателей, начало овладевать толпой. Сначала слышались то там, то здесь лишь легкие вздохи; то там, то здесь можно было наблюдать слезу, медленно катившуюся по лицу умиленнаго слушателя. Но чем дальше шло время, тем больше можно было слышать глубоких вздохов и видеть слез. А о. Иоанн, видя их, о них-то больше всего и напоминал в своем поучении. И я что-то необыкновенное стал ощущать в себе. Откуда-то, из какой-то неведомой глубины души, что-то начало подниматься во мне, охватывая все существо мое. Сзади меня и напротив, на правом клиросе, стояли доселе, по-видимому, равнодушныя, более любопытствующия лица. Но вот и они преклоняют колена и проливают слезы. И у меня растеплилось сердце черствое, огрубелое. Скатилась слеза и у меня из глаз. А что творилось в это время в народе! Из всех сторон кричали:

— Батюшка, прости, батюшка, помилуй; все мы грешники; помолись за нас.

Бушевало море. Стало так шумно, что больше ничего не было слышно из речи о. Иоанна.

— Тише, тише, слушайте, — громко кричал дорогой батюшка о. Иоанн, властно призывая рукой всех к молчанию. На несколько мгновений смолкал этот великий шум, но потом с новой силой он раздавался опять. <.. > С немалым трудом пришлось водворить в храме тишину. О. Иоанн начинает читать далее вторую молитву пред покаянием. Читает ее так же с глубоким чувством и выразительностью. Прочитавши молитву, он снова начинает «толковать» ее.

— В этой молитве, которую я сейчас произнес, святая церковь молит Первопастыря, чтобы он, Многомилостивый простил наши неправды, наши грехи, помиловал, избавил нас от вечной муки, простил беззаконныя намерения, мысли наши и беззаконныя поступки. <…> Нам дано в жизни очень много времени одуматься, чтобы мы поскорбели, погоревали, поплакали о душе своей. Но люди ленятся, не хотят заботиться о душе своей, не хотят бороться с грехами, которые, как тати и разбойники, врываются в души, не хотят воевать с ними, отгонять их. Господь Бог делает все для любящих Его, а которые дерзко отталкивают десницу Божию — не желают сами себе добра, сами идут на погибель. А без Бога мы и одной секунды существовать не можем: своей жизнию, дыханием, воздухом, которым дышим, светом солнечным, пищей, питием, — всем обязаны мы Христу. Мы должны ему без конца, мы — Его неоплатные должники. <…>

При этом снова в народе поднялся прежний шум.

— Батюшка, батюшка, — кричали отовсюду, — прости, помолись.

И снова нельзя стало разобрать ничего.

— Тише, тише, слушайте, тише, — говорил о. Иоанн.

Мало-помалу снова в храме водворяется тишина, прерываемая по временам только глубокими вздохами да слезой, безмолвно катящейся по лицу слушателя.

— Господь Бог, страшный и праведный Судия, — продолжает о. Иоанн свою прерванную речь. — Он не помиловал падших ангелов, возгордившихся против Самого Бога, но осудил их на вечную муку. Мы грешники, грешим каждую минуту и своими грехами прогневляем Господа. Отчего же нам такое снисхождение? Бог Отец послал в мир Сына Своего возлюбленнаго, Который принял на Себя грехи всего мира, пострадал за грехи людей, снял с людей проклятие, тяготевшее над ними со времен грехопадения первых людей. Господь Иисус Христос Своими крестными страданиями избавил нас от вечной муки. Это мог сделать только Сын Божий, а не человек. Бог Отец отдал всю власть суда над людьми Иисусу Христу. Господь Иисус Христос дал власть апостолам, а те архиереям и священникам, в том числе и мне, грешному иерею Иоанну — разрешать кающихся, прощать или не прощать грехи их, судя по тому, как люди каются. Если человек искренне кается, с сокрушением сердечным, то священник разрешает его от грехов. Наоборот, если человек кается не искренно, то священник не отпускает ему грехи, чтобы он опомнился. Итак, чтобы получить прощение грехов, необходимо каяться искренно, горячо, сердечно. А у нас что за покаяние? Все мы только верхушечки, стебельки грехов срываем. Нет, корни грехов нужно вырывать…

Что же такое покаяние? Покаяние есть дар Божий, дарованный Богом ради заслуг Сына Своего возлюбленного, исполнившаго всю правду Божию. Покаяние есть дар, данный для самоосуждения, самообличения, самоукорения. Покаяние есть твердое и неуклонное намерение оставить свою прежнюю греховную жизнь, исправиться, обновиться, возлюбить Господа всею душею, примириться с Богом, с совестью своею. Покаяние есть твердое упование, надежда, что милосердный Господь простит все наши прегрешения. Кто не кается, тот делается врагом Церкви. Как гнилые сучки или ветки отпадают от дерева, так и грешники нераскаянные отпадают от Главы церкви Христа. Сам Христос есть Лоза виноградная, а мы веточки, питающиеся жизнию, соками этой лозы. Кто не будет питаться соками этой дивной лозы, тот непременно погибнет. <…>

Братия и сестры, каетесь ли вы? Желаете ли исправить свою жизнь? Сознаете ли грехи свои? Ленились вы Богу молиться? Пьянствовали, прелюбодействовали, клятвопреступничали, богохульствовали, завидовали, хитрили, злобствовали, злословили, воровали? Да много, много грехов у нас, братия и сестры, всех их и не перечесть…

Слово кончено. Обращаясь к народу, о. Иоанн властно и громко теперь говорит:

— Кайтесь, кайтесь, в чем согрешили!

Что произошло в эти минуты, невозможно передать. Напряжение достигло самой высшей степени и одинаково захватило всю массу. Это был уже не тихий и спокойный народ, а море бушующее. Пламя огня, охватившее внутренность здания, дает о себе знать сначала лишь незначительными огненными языками, вырывающимися изнутри то там то здесь, и густыми облаками дыма. Потом, пробившись наружу, оно с страшной силой поднимается вверх и почти мгновенно распространяется по всему зданию, перелетает быстро на соседние дома. В эти минуты человеку остается только безмолвно почти смотреть на совершающееся пред ним. Нечто подобное представляла собою и толпа в данный момент. Стоял страшный, невообразимый шум. Кто плакал, кто громко рыдал, кто падал на пол, кто стоял в безмолвном оцепенении. Многие вслух перед всеми исповедовали свои грехи, нисколько не стесняясь тем, что их все слышали:

— Не молимся, ругаемся, сердимся, гневливы, злы и т. п. — доносилось из всех частей храма.

Трогательно было смотреть в это время на о. Иоанна. Он стоял, глубоко растроганный и потрясенный. Уста его шептали молитву, взор был обращен к небу. Стоял он молча, скрестивши руки на груди, стоял как посредник между небесным Судией и кающимися грешниками, как земной судия совестей человеческих. По лицу его катились крупныя слезы. Он закрыл свое лицо руками, но и из-под них капали на холодный церковный пол крупныя слезы. О чем же он плакал? Кто может изобразить его душевное состояние в эти минуты? О. Иоанн плакал, соединяя свои слезы со слезами народа, как истинный пастырь стада Христова, скорбел и радовался душой за своих пасомых. А эти овцы заблудшия, увидев слезы на лице своего любимого пастыря и поняв состояние его души в настоящия минуты, устыдились еще больше самих себя и разразились еще большими рыданиями, воплями, стонами, и чистая река слез покаяния потекла еще обильнее к престолу Божию, омывая в своих струях загрязненныя души. Громадный собор наполнился стонами, криками и рыданиями; казалось, весь храм дрожал от потрясающих воплей людей.

— Кайтесь, кайтесь, — повторял от времени до времени о. Иоанн.

Иногда он обращался своим взором в какую-либо одну часть храма, и там все чувствовали на себе его взор. Тотчас в этом месте начинали громче раздаваться голоса, заметно выделяясь в общем хоре голосов и заражая еще более толпу. Потом опять везде царил один тон. <…> В таком состоянии кающиеся находились не менее пяти минут. Наконец, о. Иоанн отер свои слезы платком, перекрестился в знак благодарности за слезы покаянныя народныя.

Тише, тише братья, — слышится его голос. Не скоро в храме водворяется желательная тишина. Но мало-помалу все смолкает. Слышны одни только вздохи, да слезы струятся по щекам молящихся то там, то здесь.

— Слушайте, — говорит протяжно о. Иоанн. — Мне, как и всем священникам, Бог даровал власть вязать и разрешать грехи человека… Слушайте, прочитаю молитву разрешительную. Наклоните головы свои: я накрою вас епитрахилью, благославлю, и получите от Господа прощение грехов.

Тысячи голов смиренно преклоняются, читается разрешительная молитва. Берет о. Иоанн конец своей епитрахили, проводит им по воздуху на все четыре стороны и благословляет народ. Какая торжественная и таинственная минута! Примиряется небо с землей; грешники с Безгрешным.

После разрешительной молитвы всем чувствовалось как-то особенно легко. Как будто бы громадное какое бремя у каждаго свалилось с груди. <.. >

Затем последовал вынос Пречистых и Животворящих Таин Христовых. После громогласнаго прочтения всеми молитвы: «Верую, Господи, и исповедую», началось причащение Тела и Крови Христовых, благодатно приемлемых очищенными и примиренными с Богом душами. Что делалось кругом в это время? Народ устремился волной к св. Чаше. Сколько благоговения, восторга, тихой радости можно было видеть и читать на лицах всех.

Вот что я видел и слышал.

— Господи, сподоби причаститься святых Таин.

— Дорогой, золотой батюшка, причасти.

— Батюшка-голубчик, причасти.

— Батюшка, причасти. Я больная. Почки болят. Умираю.

— Батюшка, и я нездорова, причасти.

<…>

— Целуй Чашу-то, благодари Бога, — многим говорил о. Иоанн, причащая их».

Получаемые им со всей России значительные суммы пожертвованиий были отцом Иоанном употребляемы на благотворительные дела. Однако его не зря называли Всероссийским пастырем, попечением его не один лишь Кронштадт был пользован — благодаря собранным им средствам и с его помощью стало возможным основать Иоанно-Богословскую обитель в Архангельской епархии, Воронцовско-Благовещенскую — в Псковской епархии, в Новгородской епархии — подворье Леушинского женского монастыря и церковь Святого Апостола Иоанна Богослова при нем, устроить, как подворье Санкт-Петербургского Иоанновского монастыря, Вауловский скит в Ярославской губернии и возвести еще несколько храмов.

В сентябре 1894 года отец Иоанн пришел по приглашению к тяжело больному Александру III. Вызванным из Берлина профессором Лейденом у императора был диагностирован нефрит — острая почечная болезнь.

У Г. Чулкова в его произведении «Императоры: Психологические портреты» по этому поводу сказано следующее: «И вот, оказывается, у самодержцев болят почки, горлом идет кровь. Ноги у царя опухли. Дышать трудно. Он похудел. Виски и щеки провалились, весь он осунулся. Одни уши торчат».

Александр III был подвержен мучительным непрекращающимся болям. Визиты кронштадтского батюшки дарили государю истинные часы отдыха: в присутствии отца Иоанна ему становилось заметно легче. Приезжая по завершении службы, отец Иоанн сидел у кровати Александра и тихим голосом читал молитвы, держа свою руку на голове страждущего императора. Это могло длиться часами, в течение всей ночи.

Профессор Лейден настоял на том, чтобы Александр был перевезен в Крым, и вскоре император оказался в Ливадии. По просьбе великой княгини Александры Иосифовны, супруги великого князя Константина Николаевича, в Крым к императору приехал и отец Иоанн. С первого дня приезда он более не отходил от умирающего Александра, которому становилось легче лишь в том случае, если отец Иоанн накладывал свои руки ему на голову. Император скончался 20 октября 1894 года, и в последние часы его жизни Иоанн Кронштадтский находился у его одра. После этого популярность его в общества выросла еще больше.

Будучи пастырем истинным, кроткий отец Иоанн, когда требовалось, умел встать на защиту своей паствы и ее направить. Пылкостью, иногда даже непримиримостью был отмечен его борцовский дух, и его проповеди и послания дают тому наглядное подтверждение. Амвон и страницы газет и журналов служили ему трибуной, с которой он подвергал обличению еретиков, богоборцев, сектантов. Безграничность его веры порой доводила его до крайностей. Именно он инициировал осуждение Церковью Льва Толстого, полагая, что знаменитый писатель с его пантеистической религиозной системой не кто иной, как «еретик, превзошедший всех еретиков», антицерковник и безбожник, сурово осуждал его за это, упрекал как избалованного барина и предрекал ему «лютую» смерть как грешнику. Иоанн Кронштадтский обличал Толстого в своих проповедях и в печати, выпустив в свет почти два десятка статей и брошюр, в которых защищал православное вероучение, среди прочих такие: «Против графа Льва Н. Толстого, других еретиков и сектантов нашего времени и раскольников» (СПб., 1902), «О душепагубном еретичестве гр. Л. Н. Толстого» (СПб., 1905), «В обличение лжеучения графа Л. Толстого. Из дневника» (СПб., 1910).

Когда вспыхнула Первая русская революция (1905–1907 гг.), Иоанн Кронштадтский подверг осуждению всех, кто восстал, и проклинал вооружившихся рабочих, считая, что из-за «бесноватого нигилизма» и «безумного безбожия» Россия может оказаться на дне пропасти. Когда в 1905 году был основан «Союз русского народа», он приветствовал создание этой монархической организации православных радикалов, а спустя год вступил в нее как рядовой член.

Для последних лет его жизни характерно предчувствование и предвидение тяжких испытаний, через которые пройдет Россия и весь русский народ, и он обращался к своей пастве с предупреждением, пытался ее предостеречь.

Многие проповеди его содержали слова о том, что безверие ведет прямиком к гибели, что царская власть дается Богом, и значит, покушение на нее есть покушение на православную веру. Так в проповеди, которую отец Иоанн произнес в 1905 году, было сказано:

«Россия, если отпадешь от своей веры, как уже отпали от нее многие интеллигенты, то не будешь уже Россией, или Русью святой.

И если не будет покаяния у народа русского, конец мира близок. Бог отнимет благочестивого царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами».

О том, что им были предвидены суровые времена, говорится и во многих пророчествах отца Иоанна, которые он сделал в этот период. В том же 1905 году им было сказано про Николая II:

«Царь у нас праведной и благочестивой жизни, Богом послан ему тяжелый крест страданий, как своему избраннику и любимому чаду, как сказано тайновидцем судеб Божиих: «Кого я люблю, тех обличаю и наказываю» (Отк. 3:19).

Еще в 1903 году он пророчествовал, что «уже близко время, что разделится народ на партии, восстанет брат на брата, сын на отца и отец на сына и прольется много крови на русской земле. Часть русского народа будет изгнана из пределов России, изгнанники вернутся в свои родные края, но не так скоро, своих мест не узнают и не будут ведать, где их родные похоронены». Впоследствии многие прихожане об этом вспоминали.

К еще более раннему периоду, а именно к июлю 1894 года, относится пророчество, связанное с одним из будущих «хозяйственных» деяний советской власти. Тогда, будучи с визитом в заволжском Ставрополе и отслужив службу в местном Троицком соборе, отец Иоанн услышал донесшийся к нему из толпы вопрос о том, пришелся ли ему по душе город. Батюшка отвечал, что город ему понравился, но ему предстоит оказаться затопленным водой.

Слова эти были вспомнены спустя девятнадцать лет, когда на заседаниях Самарского отделения Русского технического общества обсуждался вызвавший шумиху и в обществе проект инженера Р. М. Кржижановского, нацеленный на сооружение гидроузла на Волге, который бы включал плотину и гидроэлектростанцию. А сбылось пророчество в 1955 году, с возведением Волжской ГРЭС: была перекрыта великая река, и Ставрополю вместе с десятками населенных пунктом довелось оказаться под толщей воды на дне водохранилища.

Благодаря упомянутому выше двухтомному жизнеописательному труду Я. В. Ильяшевича (под псевдонимом И. К. Сурского) нам косвенно известно про еще одно предсказание Иоанна Кронштадтского о трагической судьбе царской России. В главе 70 сказано: «В одно из воскресений осени 1916 г. в Петербургском Иоанновском монастыре, где собирались почитатели о. Иоанна, литургию совершал Московский митрополит Макарий. После обедни в покоях настоятельницы монастыря, игуменьи Ангелины, собрались несколько духовных лиц, а также и военных. Митрополит Макарий прочел собравшимся одно место из дневника о. Иоанна Кронштадтского, в котором были описаны его видения и предсказания, касавшиеся России… Оказывается, что отец Иоанн за много лет до мировой войны совершенно точно занес в свой дневник и участников войны и ее исход. Военные неудачи царской России и связанную с ними революцию отец Иоанн также предсказал. Он указал на продолжительность господства революционной идеи, на бесчисленные жертвы революции, на потоки крови, на горе и на несчастия всего населения. Освобождение России от красного ига отец Иоанн предсказал с «востока».

Этот дневник, хранившийся тогда в Иоанновском монастыре, был оригинальным экземпляром, писанным рукою самого отца Иоанна. Посторонним лицам дневник этот не показывался, потому о предсказаниях, отмеченных в дневнике, в литературе об отце Иоанне Кронштадтском не упоминается.

Дальнейшая судьба сего замечательного дневника неизвестна».

С большой вероятностью можно предположить, что автор имел в виду опубликованную незадолго до «осени 1916 г.» дневниковую запись отца Иоанна, которая была им сделана в ночь на 1 января 1908 года[24]. Сегодня она известна как «Сон отца Иоанна Кронштадтского», и интерес представляет весь ее текст. Судите сами, дорогие читатели:

«Господи, благослови! Я многогрешный раб Иоанн, иерей Кронштадтский, пишу сие видение. Мною писано и моею рукою то, что я видел, то и передал письменно.

В ночь на 1 января 1908 года, после вечерней молитвы я сел немного отдохнуть у стола. В келье моей был полумрак, перед иконой Божией Матери горела лампада. Не прошло и получаса, как я услышал легкий шум, кто-то легко коснулся моего правого плеча и тихий легкий ласковый голос сказал мне: «Встань, раб Божий Иван, пойдем со мною!» Я быстро встал.

Вижу — передо мною стоит дивный чудный старец, бледный, с сединами, в мантии, в левой руке четки. Посмотрел на меня сурово, но глаза были ласковые и добрые. Я тут же от страха чуть было не упал, но чудный старец поддержал меня — руки и ноги у меня дрожали, я хотел что-то сказать, но язык мой не повернулся. Старец меня перекрестил, и мне сделалось легко и радостно — я тоже перекрестился. Затем он посохом указал на западную сторону стены — там тем же посохом начертил: 1913, 1914, 1917, 1922, 1930, 1933, 1934 годы. Вдруг стены не стало. Я иду со старцем по зеленому полю и вижу — стоит масса крестов: тысячи, миллионы, разные: малые и великие, деревянные, каменные, железные, медные, серебряные и золотые. Я, проходя мимо крестов, перекрестился и осмелился спросить старца, что это за кресты? Он ласково ответил мне: «Это — те, которые за Христа и за Слово Божие пострадали».

Идем дальше и вижу: целые реки крови текут в море, и море стало красным от крови. Я от страха ужаснулся и опять спросил чудного старца: «А что это крови так много пролито?» Он опять взглянул и сказал мне: «Это христианская кровь».

Затем старец указал рукой на облака, и вижу массу горящих, ярко горящих светильников. Вот они стали падать на землю: один, два, три, пять, десять, двадцать, затем стали падать целыми сотнями, все больше и больше, и все горели. Я очень скорбел, почему они не горели ясно, а только падали и тухли, превращаясь в прах и пепел. Старец сказал: «Смотри!» И я увидел на облаках только семь светильников и спросил старца, что это значит? Он, склонивши голову, сказал: «Светильники, которые ты видишь падающие, означают, что Церкви упадут в ересь, а семь светильников горящих оставшихся — семь Церквей Апостольских соборных останутся при кончине мира».

Затем старец указал мне — смотри, и вот я вижу и слышу чудное видение. Ангелы пели: «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф!», и шла большая масса народа со свечами в руках, с радостными сияющими лицами. Здесь были цари, князья, патриархи, митрополиты, епископы, архимандриты, игумены, схимники, иереи, диаконы, послушники, странники Христа ради, миряне, юноши, отроки, младенцы. Херувимы и серафимы сопровождали их в райскую небесную обитель. Я спросил старца: «Что это за люди?» Старец, как будто зная мою мысль, сказал: «Это все рабы Христовы, пострадавшие за святую Христову, Соборную и Апостольскую Церковь». Я опять осмелился спросить, могу ли я присоединиться к ним? Старец сказал: «Нет, еще рано тебе, потерпи!» Я опять спросил: «Скажи, отче, а младенцы как?» Старец сказал: «Эти младенцы тоже пострадали за Христа от царя Ирода (14 тысяч), а также и те младенцы получили венцы от Царя Небесного, которые истреблены в чреве матери своей, и безыменные». Я перекрестился: «Какой грех великий и страшный будет матери — непростительный».

Идем дальше — заходим в большой храм. Я хотел перекреститься, но старец мне сказал: «Здесь мерзость и запустение». Вот вижу очень мрачный и темный храм, мрачный и темный престол. Посреди церкви иконостаса нет. Вместо икон какие-то странные портреты со звериными лицами и острыми колпаками, а на престоле не крест, а большая звезда и Евангелие со звездою, и свечи горят смоляные — трещат, как дрова, и чаша стоит. Из чаши сильное зловоние идет, и оттуда всякие гады, жабы, скорпионы, пауки ползут, страшно смотреть на все это. Просфоры тоже со звездою; перед престолом стоит священник в ярко-красной ризе и по ризе ползают зеленые жабы и пауки. Лицо у него страшное и черное, как уголь, глаза красные, а изо рта дым идет, и пальцы черные, как будто в золе.

Ух, Господи, как страшно! Затем на престол прыгнула какая-то мерзкая, гадкая, безобразная черная женщина, вся в красном, со звездою на лбу, и завертелась на престоле, затем крикнула, как ночная сова, на весь храм страшным голосом «Свобода!» и стала. А люди, как безумные, стали бегать вокруг престола, чему-то радуясь, и кричали, и свистели, и хлопали в ладоши. Затем стали петь какую-то песнь, — сперва тихо, затем громче, как псы, потом превратилось все в звериное рычание, дальше — в рев. Вдруг сверкнула яркая молния и ударил сильный гром, задрожала земля и храм рухнул и провалился сквозь землю. Престол, священник, красная женщина — все смешалось и загремело в бездну. Господи, спаси! Ух, как страшно! Я перекрестился. Холодный пот выступил на лбу у меня. Я оглянулся. Старец улыбнулся мне. «Видел?», — сказал он. — «Видел, отче! Скажи мне, что это было? Страшно и ужасно!» — Старец ответил мне: «Храм, священники, люди — это еретики, отступники, безбожники, которые отстали от веры Христовой и от Соборной и Апостольской Церкви и признали еретическую живообновленческую церковь, которая не имеет благодати Божией. В ней нельзя ни говеть, ни исповедоваться, ни приобщаться, ни принимать миропомазание». — «Господи, спаси меня грешного, пошли мне покаяние, смерть христианскую!» — прошептал я. Старец успокоил меня: «Не скорби, молись Богу!»

Мы пошли дальше. Смотрю — идет масса людей, страшно измученных, на лбу у каждого звезда. Они, увидев нас, зарычали: «Молитесь за нас, святые отцы, Богу, очень нам тяжело, а сами мы не можем. Отцы и матери нас не учили Закону Божию и даже имя христианского у нас нет. Мы не получили печати дара Духа Святаго (а красного знамени)».

Я заплакал и пошел вслед за старцем. «Вот, смотри, — указал старец рукою, — видишь?» Вижу горы. Нет, это гора трупов человеческих вся размокла в крови. Я перекрестился и спросил старца: «Что это значит? Что за трупы?» — «Это иноки и инокини, странники и странницы, за Святую Соборную и Апостольскую Церковь убиенные, не пожелавшие принять антихристовой печати, а пожелали принять мученический венец и умереть за Христа». Я молился: «Спаси, Господи, и помилуй рабов Божиих и всех христиан!» Но вдруг старец оборотился к северной стороне и указал рукой: «Смотри!» Я взглянул и вижу: царский дворец, а кругом бегают разной породы животные и разной величины звери, гады, драконы, шипят, ревут и лезут во дворец, и уже полезли на трон Помазанника Николая II. Лицо у того бледное, но мужественное, читает он Иисусову молитву. Вдруг трон пошатнулся, и пала корона, покатилась… Звери ревели, бились — давили Помазанника. Разорвали, растоптали, как бесы в аду, и все исчезло…

Ах, Господи, как страшно! Спаси и помилуй от всякого зла, врага и супостата! Я горько заплакал. Вдруг старец взял меня за плечо. «Не плачь, так Господу угодно! — сказал. — Смотри!» Вижу — показалось белое сияние. Сперва я не мог различить, но потом стало ясно — предстал Помазанник невольный, на голове у него из зеленых листьев венец. Лицо бледное, окровавленное, с золотым крестиком на шее. Он тихо шептал молитву. Затем сказал мне со слезами: «Помолись обо мне, отец Иоанн, и скажи всем православным христианам, что я умер, как мученик, твердо и мужественно за Веру Православную и за Святую Соборную и Апостольскую Церковь, и пострадал за всех христиан. И скажи всем православным апостольским пастырям, чтобы они служили общую братскую панихиду за всех убиенных воинов на поле брани: в огне сгоревших, в море утонувших и за меня, грешнаго, пострадавшаго. Могилы моей не ищите, — ее трудно найти. Прошу еще: молись обо мне, отец Иоанн, и прости меня, добрый пастырь». Затем все это скрылось туманом. Я перекрестился — упокой Господи душу усопшаго раба Божия Николая, вечная ему память. Господи, как страшно! Руки и ноги у меня дрожали, я плакал.

Старец опять сказал мне: «Не плачь, так Богу угодно, молись Богу! Смотри еще».

Вот вижу я массу людей, валяющихся, умирающих от голода, которые ели траву, землю, друг друга, а псы подбирали трупы. Везде страшное зловоние, кощунство. Господи, спаси нас и в святой Христовой вере укрепи, мы немощны и слабы без веры.

Вот старец опять мне говорит: «Смотри там!» И вот вижу я целую гору из разных книг, малых и больших. Между этими книгами ползают смрадные черви, копошатся и распространяют страшное зловоние. Я спросил: «Что это за книги, отче?» Он ответил: «Безбожные, еретические, которые заражают всех людей всего света мирским богохульным учением». Старец прикоснулся концом посоха к этим книгам, и все это обратилось в огонь, и все сгорело дотла, и ветер развеял пепел.

Затем я вижу церковь, а вокруг нее лежит масса поминальников и грамоток. Я нагнулся и хотел поднять одну, прочитать, но старец сказал, что это те поминальники и грамоты, которые лежат при церкви много лет, а священники их забыли и не читают никогда, а усопшие души просят помолиться за них, а читать некому и поминать некому. Я спросил: «А кто же будет?» «Ангелы», — ответил старец. Я перекрестился. Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих во царствии Твоем.

Мы пошли дальше. Старец шел так быстро, что я едва успевал за ним. Вдруг он обернулся и сказал: «Смотри! Вот идет толпа людей, гонимая страшными бесами, которые немилосердно били и кололи людей длинными пиками, вилами и крючками». «Что это за люди?» — спросил я. «Это те, — ответил старец, — которые отпали от веры и Святой Соборной Апостольской Церкви и приняли еретическую живообновленческую».

Здесь были епископы, священники, диаконы, миряне, монахи, монахини, которые приняли брак и стали жить развратно. Здесь были безбожники, чародеи, блудники, пьяницы, сребролюбцы, еретики, отступники Церкви, сектанты и прочие. Они имели страшный и ужасный вид: лица черные, изо рта шла пена и зловоние, и страшно при этом кричали, но бесы били их немилосердно и гнали в глубокую пропасть. Оттуда шли смрад, дым, огонь и зловоние. Я перекрестился: «Избави, Господи, и помилуй!» Страшно все виденное.

Затем я вижу: идет масса народа, старых и малых, и все в красных одеждах и несут громадную красную звезду, пятиголовую. На каждом углу по 12 бесов сидело, а в середине сидел сам сатана со страшными рогами и крокодиловыми глазами, с львиной гривой и страшной пастью, с большими зубами и из пасти извергал зловонную пену. Весь народ кричал: «Вставай, проклятьем заклейменный». Появилась масса бесов, все красные, и клеймили народ, прикладывая каждому печать на лоб и на руку в виде звезды. Старец сказал, что это есть печать антихриста. Я сильно испугался, перекрестился и прочитал молитву: «Да воскреснет Бог». После этого все исчезло, как дым.

Я торопился и едва успевал идти за старцем. Вот он остановился, указал рукой на восток и говорит: «Смотри!» И увидел я массу народа с радостными лицами, а в руках кресты, хоругви и свечи, а посреди, между толпой стоял высокий престол на воздухе, золотая царская корона с надписью на ней золотыми буквами — «На малое время». Вокруг престола стояли патриархи, митрополиты, епископы, священники, монахи, монахини, пустынники и миряне. Все пели: «Слава в вышних Богу и на земли мир». Я перекрестился и поблагодарил Бога.

Вдруг старец взмахнул в воздухе три раза крестообразно… И вот я вижу массу трупов и реки крови. Ангелы летали над телами убиенных и едва успевали подносить души христианские к Престолу Божию, и пели при этом «Аллилуйя». Страшно было смотреть на все это. Я горько плакал и молился. Старец взял меня за руку и сказал: «Не плачь! Так нужно Господу Богу за наше маловерие и окаянство, сему надлежит так быть. Спаситель наш Иисус Христос тоже пострадал и пролил Свою пречистую кровь на кресте. Итак, будет еще много мучеников за Христа, и это те, которые не примут антихристовой печати, прольют кровь и получат мученический венец».

Затем старец помолился, перекрестился три раза на восток и сказал: «Вот исполнилось пророчество Даниила. Мерзость запустения окончательная». Я увидел иерусалимский храм, а на куполе — звезда. Вокруг храма толпятся миллионы людей и стараются войти внутрь. Я хотел было перекреститься, но старец задержал мою руку и опять повторил: «Здесь мерзость запустения». Мы вошли в храм, где было много народа. И вот я вижу престол посредине храма, вокруг престола горят смоляные свечи в три ряда, а на нем сидит в ярко красной порфире всемирный правитель-царь. На его голове — золотая, с бриллиантами и звездой корона. «Кто это?» — спросил я старца. Он ответил: «Это есть антихрист». Тот был высокого роста, глаза, как уголь, черные, черная борода клином, лицо — свирепое, хитрое, лукавое, звероподобное, нос орлиный.

Вдруг антихрист встал на престол, выпрямился во весь свой рост, поднял высоко голову и правую руку протянул к народу — на его пальцах были когти, как у тигра, и зарычал своим звериным голосом: «Я ваш бог, царь и правитель. Кто не примет моей печати — смерть им тут!» Все пали на колени, поклонились и приняли печать на лоб. Но некоторые смело подошли к нему и громко разом воскликнули: «Мы — христиане. Веруем в Господа нашего Иисуса Христа!» Тогда в один миг сверкнул меч антихриста и головы христианских юношей покатились. Пролилась кровь за веру Христову. Видим: ведут отроковиц, женщин и малых детей. Здесь он еще хуже рассвирепел и закричал по-звериному: «Смерть им! Эти христиане — мои враги. Смерть им!» Тут же последовала моментальная смерть. Головы скатились на пол, и разлилась кровь православная по всему храму.

Затем ведут к антихристу десятилетнего отрока на поклонение и говорят: «Падай на колени!» Но отрок смело подошел к престолу антихриста: «Я — христианин и верую в Господа нашего Иисуса Христа, а ты — исчадие ада, слуга сатаны, ты антихрист!» «Смерть!» — страшным диким ревом заревел им. Все пали перед антихристом на колени. Вдруг тысячи громов прогремели и тысячи молний небесных стрелами огненными поразили слуг антихриста. Затем самая большая стрела, огненная, крестообразная, слетела с неба и ударила антихриста в голову. Он взмахнул рукой и упал, корона слетела с головы и рассыпалась в прах. Миллионы птиц летали и клевали трупы нечестивых слуг антихриста.

Наконец я почувствовал, что старец взял меня за плечо и промолвил: «Идем дальше, в путь». В видении вижу опять реки крови — по колени, по пояс. Ох, как много пролито христианской крови! Тут я вспомнил слова, сказанные в Откровении Иоанна Богослова: «И будет крови по узды конские». Ах, Боже, спаси меня, грешного! На меня напал страх великий, и был я ни жив, ни мертв.

Вдруг вижу, что ангелы летают и поют: «Свят, Свят, Свят Господь!» Я оглянулся и увидел, что старец стоял на коленях и молился. Потом он встал и ласково промолвил: «Не скорби! Скоро, скоро конец миру. Молись Господу, Он милостив к рабам Своим. Уже не годы остались, но часы, и скоро конец».

Затем старец благословил меня и, указав рукой на восток, сказал: «Я иду вот туда!» Я пал на колени, поклонился ему и увидел, что быстро удаляется он от земли. Я воскликнул: «Святый Отче, скажи, как твое святое имя?» «Серафим, — тихо и мягко сказал он мне, — а что ты видел — запиши и не забудь все это ради Христа».

Вдруг, как бы над моей головой, ударил звон большого колокола. Я проснулся, открыл глаза. На лбу у меня выступил холодный пот, в висках стучало, сердце сильно билось, ноги дрожали. Я сотворил молитву «Да воскреснет Бог». Господи, прости меня, грешнаго и недостойного раба Твоего Иоанна. Богу нашему слава. Аминь».

Несколько лет до конца его жизни Иоанна Кронштадтского мучила тяжелая болезнь, однако страдания переносимы им были со стойкостью. 9 декабря 1908 года им была последний раз отслужена литургия в Андреевском соборе. В какой день преставится, было ему открыто и им предсказано. 17 декабря к нему приехала монахиня Ангелина, игуменья Иоанновского монастыря, у которой он осведомился по поводу числа текущего дня. Получив ответ, проговорил умиротворенно: «Значит, еще три дня…»

В ночь на 20 декабря отец Иоанн испытывал особенно сильные страдания, близко четырех часов он был причащен в последний раз. Находившимся при нем священником Иоанном Орнатским был прочитан Канон на исход души и отходная молитва, к окончанию которой Иоанн Кронштадтский уже лежал без движения, со сложенными на груди руками.

Узнавшим, что отец Иоанн скончался, и прибывшим к нему на квартиру в полном составе причтом Собора святого апостола Андрея Первозванного были совершены над телом полагающиеся обряды, покойный был облачен в священническое одеяние и белую митру, которые он сам приготовил загодя.

Когда он получил доклад обер-прокурора Священного Синода о кончине протоиерея Иоанна Ильича Сергиева, Николай II собственноручно на нем начертал: «Со всеми почитавшими усопшего протоиерея отца Иоанна оплакиваю кончину его». Императрицы Мария Федоровна и Александра Федоровна распорядились возложить от их имени белые розы в венках на гроб скончавшегося кронштадтского батюшки.

Пересекая Неву пешим шагом и в экипажах, желающие проститься с батюшкой Иоанном люди бесчисленной и бесконечной вереницей направлялись в Кронштадт. Когда была отслужена последняя панихида на квартире его, то в сопровождении печального колокольного звона гроб с телом преставившегося пастыря перенесли на руках в Андреевский собор, который к тому времени уже весь заполнился народом. Чтобы сдерживать несметную толпу во время хода, вдоль улиц были поставлены рядами солдаты сухопутных войск. Вслед за панихидой началось прощание с почившим отцом Иоанном, длившееся на протяжении всей ночи с 21 на 22 декабря до 6 часа утра.

Улицы были заполнены тысячами ожидавших людей. После литургии гроб был вынесен, и соборным священником отцом Павлом Виноградовым было произнесено надгробное слово, в завершение коего он сказал: «Мы ничем другим не можем отблагодарить нашего дорогого усопшего, как земным поклоном». Едва эти слова прозвучали, огромная масса людей преклонила колени.

Н. И. Орнатский так описал дальнейшее:

«Для участия в шествии собрались хоругвеносцы со всех Кронштадтских церквей. Впереди шли драгуны со знаменем и хором музыки. Затем шли певчие, духовенство, за ним следовала колесница с гробом и за нею высокие начальствующие лица. Народ шел густой толпой, не менее чем в 20 тысяч человек. У всех попутных церквей совершались литии. По всей дороге через город стояли шпалерами войска. Когда шествие проходило мимо лютеранской церкви, стоящей на берегу моря, с колокольни ее раздался погребальный звон, долго не умолкавший.

Вот печальное шествие подошло к морю. Дальнейший путь предстоял по льду. По приказу главного начальника Кронштадта, всем, кто желал проводить дорогого усопшего по морю, предписано было идти рядами, друг от друга не менее как на два шага. Приказ этот был сделан в виду непрочности льда. На всем морском пути устроили пять спасательных станций, а через образовавшиеся трещины на льду соорудили мостики. Весь путь был пройден менее чем в три часа».

Из Ораниенбаума в Петербург гроб с телом был доставлен в специальном траурном вагоне. Император Николай II особо повелел, чтобы траурная процессия была направлена по невской набережной с тем, чтобы она миновала Зимний дворец. У Священного синода была сделана остановка и произнесено краткое молитвословие об упокоении души усопшего. Далее, сопровождаемая десятками тысяч людей, колесница с телом двинулась в направлении Иоанновского монастыря, к месту упокоения Всероссийского пастыря.

Когда началась поздняя обедня, храм вдруг осветился проглянувшим в него ярким солнцем, чьи лучи легли на гроб с телом отца Иоанна, и это было как знамение победы света над тьмой. По окончании литургии протоиерем Философом Николаевичем Орнатским была вдохновенно произнесена речь, которая отозвалась в сердцах всех присутствовавших. В конце ее, обращаясь к сестрам святой обители, он сказал:

— Не плачьте! Теперь он ближе к вам и никогда уже не уйдет от вас. В нем вы приобрели себе игумена. С вами будут его честные останки; вместе с останками его здесь будет витать и его бессмертный дух. Ходите на его могилку молиться, плакать, каяться в своих грехах, просить его совета и наставления! Водите к нему и паломников, которые непрерывной чредой пойдут к нему! Сюда не зарастет народная тропа.

Нижний храм Иоанновского монастыря стал местом упокоения кронштадтского праведника, где мощи его и ныне сберегаются под спудом в мраморной гробнице. Едва усыпальница была сделана доступной для поклонения, у горобницы сразу же стали происходить исцеления. И по сей день место захоронения отца Иоанна Кронштадствого посещаемо многоими и многими страждущими со всей России, которые надеются на помощь и исцеление.

8 июня 1990 года на Поместном соборе Русской православной церкви праведный отец Иоанн Кронштадтский был причислен к лику святых.

Дни празднования памяти святого праведника Иоанна Кронштадтского: 20 декабря (2 января) — в день его кончины, 19 октября (1 ноября) — в день рождения его и в день памяти его святого покровителя святого праведного Иоанна Рыльского.

Молитвы ко святому праведному Иоанну, пресвитеру Кронштадтскому, чудотворцу

— 1-

О великий чудотворче и предивный угодниче Божий, богоносне отче Иоанне! Призри на нас и внемли благосердно молению нашему, яко великих дарований сподобил тя Господь, да ходатаем и присным молитвенником за нас будеши. Се бо страстьми греховными обуреваеми и злобою снедаеми, заповеди Божия пренебрегохом, покаяния сердечнаго и слез воздыхания не принесохом, сего ради многим скорбем и печалем достойни явихомся.

Ты же, отче праведне, велие дерзновение ко Господу и сострадание к ближним своим имея, умоли Всещедраго Владыку мира, да пробавит милость Свою на нас и потерпит неправдам нашим, не погубит нас грех ради наших, но время на покаяние милостивно нам дарует.

О святче Божий, помози нам веру православную непорочно соблюсти и заповеди Божий благочестно сохраните, да не обладает нами всякое беззаконие, ниже посрамится Правда Божия в неправдах наших, но да сподобимся достигнути кончины христианския, безболезненныя, непостыдныя, мирныя и Тайн Божиих причастныя.

Ещё молим тя, отче праведне, о еже Церкви нашей Святей до скончания века утвержденней быта, отечеству же нашему мир и процветание в Правде Божией испроси и от всех зол сохрани, да тако народи наши, Богом храними, в единомыслии веры и во всяком благочестии и чистоте, в лепоте духовнаго братства, трезвении и согласии свидетельствуют: яко с нами Бог! В Немже живем, и движемся, и есмы, и пребудем во веки. Аминь.

— 2 -

О великий угодниче Христов, святый праведный отче Иоанне Кронштадтский, пастырю дивный, скорый помощниче и милостивый предстателю! Вознося славословие Триединому Богу, ты молитвенно взывал:

Имя Тебе — Любовь: не отвергни меня, заблуждающагося.

Имя Тебе — Сила: укрепи меня, изнемогающаго и падающаго.

Имя Тебе — Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями.

Имя Тебе — Мир: умири мятущуюся душу мою.

Имя Тебе — Милость: не переставай миловать меня.

Ныне благодарная твоему предстательству всероссийская паства молится тебе: христоименитый и праведный угодниче Божий!

Любовию твоею озари нас, грешных и немощных, сподоби нас принести достойныя плоды покаяния и неосужденно причащатися Святых Христовых Тайн. Силою твоею веру в нас укрепи, в молитве поддержи, недуги и болезни исцели, от напастей, врагов видимых и невидимых избави.

Светом лика твоего служителей и предстателей Алтаря Христова на святыя подвиги пастырскаго делания подвигни, младенцем воспитание даруй, юность настави, старость поддержи, святыни храмов и святыя обители озари!

Умири, чудотворче и провидче преизряднейший, народы страны нашея, благодатию и даром Святаго Духа избави от междоусобныя брани, расточенныя собери, прельщенныя обрати и совокупи Святей Соборней и Апостольстей Церкви.

Милостию твоею супружества в мире и единомыслии соблюди, монашествующим в делах благих преуспеяние и благословение даруй, малодушныя утеши, страждущих от духов нечистых свободи, в нуждах и обстояниих сущих помилуй и всех нас на путь спасения настави.

Во Христе живый, отче наш Иоанне, приведи нас к Невечернему Свету жизни вечныя, да сподобимся с тобою вечнаго блаженства, хваляще и превозносяще Бога во веки веков. Аминь.

Провидцы в рясах

Преподобные прозорливцы

Сергий Радонежский

(1314 или 1322? — 1392)

При имени преподобного Сергия народ вспоминает свое нравственное возрождение, сделавшее возможным и возрождение политическое, и затверживает правило, что политическая крепость прочна только тогда, когда держится на силе нравственной. Это возрождение и это правило — самые драгоценные вклады преподобного Сергия, положенные в живую душу народа, в его нравственное содержание.

В. О. Ключевский. Исторические портреты

В 1380 году к Москве двигалось войско ордынского князя Мамая. Его целью было не столько разорить Русь, сколько отомстить за поражение двухгодичной давности в битве на реке Боже в Рязанской земле. Тот поход не он возглавлял, им лишь было собрано войско и отдано под командование мурзе Бегичу. Не предполагал князь Золотой Орды, что великому князю Московскому Дмитрию Ивановичу удастся тактически превзойти его полководца. Однако татарское войско, попавшись в западню, оказалось не способно сдержать мощные одновременные удары русских дружин с трех сторон и пустилось в бегство, чтобы спастись. Сражения как такового не вышло, и теперь Мамаю страстно хотелось взять реванш.

Однако умом не был обделен беклярбек и темник Орды, и хотя в нем кипела ярость, она не заглушила голоса разума. Опытному военачальнику, ему было понятно, что Русь день ото дня крепчает, набираясь сил, и его ожидает серьезный отпор. Потому с особым тщанием вел подготовку к походу Мамай, планомерно набирая войска. В «Рогожском летописце» сказано: «Безбожный нечестивый ордынский князь, Мамай поганый, собрав многочисленные войска и всю землю половецкую и татарскую, нанял войска фрязов, черкесов и ясов — и всеми этими войсками пошел на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую». Плюс к этому, с целью усиления своих флангов, Мамаем был заключен военный союз с Ягайлой, великим князем Литовским, и с русским князем Олегом Рязанским, который изменил общерусскому делу.

Серьезно подготовившись, Мамай мог рассчитывать на победу. В «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина читаем, что «ободренный многочисленностью своей рати, Мамай призвал на совет всех князей ординских и торжественно объявил им, что идет, по древним следам Батыя, истребить государство Российское. «Казним рабов строптивых, — сказал он в гневе. — Да будут пеплом грады их, веси и церкви христианские! Обогатимся русским золотом!»

Тем временем и великим князем Московским Дмитрием Ивановичем велась подготовка к встрече с врагом, собиралось русское войско. Объединение боевых дружин было назначено на 15 августа у Коломны. Однако перед тем, как выступить туда, великий князь совершил поездку в северную сторону от Москвы, он посетил Троицкую обитель, желая получить благословение Сергия Радонежского.

Действительно ли встречались великий князь и великий старец, или это выдумали благодарные потомки, особой важности не имеет. Порой некоторые вещи надо просто принимать за истину. Житие же Сергия Радонежского, которое создал Епифаний Премудрый спустя двадцать шесть лет после смерти старца, говорит, что великий князь Дмитрий Иванович был благословлен на битву, получившую впоследствии название Куликовской, святым Сергием, который напутствовал его такими словами: «Господин мой, тебе следует заботиться о врученном тебе Богом христоименитом народе. Иди против безбожных, и с Божией помощью ты победишь и вернешься в свое отечество невредимым с великими почестями». И добавил так, чтобы слышал один князь: «Победишь врагов твоих».

У Карамзина сказано: «Летописцы говорят, что он предсказал Дмитрию кровопролитие ужасное, но победу — смерть многих героев православных, но спасение великого князя; упросил его обедать в монастыре, окропил святою водою всех бывших с ним военачальников и дал ему двух иноков в сподвижники, именем Александра Пересвета и Ослябю, из коих первый был некогда боярином Брянским и витязем мужественным. Сергий вручил им знамение креста на Схимах и сказал: „Вот оружие нетленное! Да служит оно вам вместо шлемов!“» Именно Александр Пересвет примет вызов печенега Челибея и сразится с ним в поединке богатырей, которым в то время традиционно начинались битвы: сам примет смерть, но и врага убьет.

Когда уже встали два войска одно против другого, великий князь Дмитрий Иванович увидел, насколько велика сила татар и какое их великое множество, и сомнение проникло ему в сердце. Принялся он размышлять, как действовать. В это самое время неожиданным образом прибыл посыльный, доставивший князю Сергиево послание, содержавшее такие слова: «Господин мой, смело вступай в бой со свирепым врагом, не сомневаясь и не страшась его, помощь Божия будет во всем с тобою». Правда была за Сергием, русские дружины разбили «поганых татар». Согласно преданию, благодаря дару прозорливости преподобный Сергий Радонежский знал о том, как разворачивается страшная битва, и когда прошло немного времени после того, как безбожный враг был побежден окончательно, он, службу за них совершая всемилостивому Богу, назвал поименно всех павших русских воинов.

Спустя некоторое время при встрече с ним великий князь сказал Сергию Радонежскому, что не забыл про свой обет построить обитель во имя Пресвятой Богородицы и попросил старца найти для нее подходящее место. Святым Сергием было выбрано место на реке с названием Дубенка, и там его трудами появилась церковь во имя Успения Богородицы.

Всего столетие с небольшим назад любой россиянин православного вероисповедания, если бы у него спросили, от кого есть пошла духовность русская, кто заложил основы культуры Московской Руси, без раздумий ответил бы: Сергий Радонежский. И это несмотря на то, что после него не осталось ни писаний, ни поучений. Это был человек, чья жизнь являла собой пример каждодневного подвига духа.

Он всегда пренебрегал суетностями мира, старался стоять над событиями жизни, не распоряжаться судьбами окружающих людей, — монашество суть презрение мирского. Однако так сложилось, что важнейшие события жизни Руси второй половины четырнадцатого столетия осенены благословением Сергия Радонежского и без связи с ним не представимы.

Будущему святому Сергию Радонежскому довелось появиться на свет то ли в 1314 году, то ли в 1322 году, точно не известно. Зато мы знаем, что родителями его были ростовский боярин Кирилл и его супруга Мария. В бытность Марии на сносях ей было знамение. Во время одной из воскресных служб в утробе у стоявшей в церкви женщины трижды прокричал младенец. Посоветовавшиеся родители решили: если родится мальчик, они отдадут его Богу, давшего матери про ребенка «знамение, проявление и удивление». Появление на свет сына они приняли радостно. Спустя шесть недель после рождения мальчик был крещен с именем Варфоломей. Проводивший обряд священник, узнав, что ребенок их трижды прокричал в церкви, будучи в утробе материнской, сказал родителям: «Радуйтесь и веселитесь, ибо будет ребенок сосуд избранный Бога, обитель и слуга Святой Троицы».

Радость принес в семью Варфоломей, но родителей печалило, что он иногда совсем не хотел брать материнскую грудь, и бывало, что не ел день, а то и два. Вскоре Мария заметила, что такое происходит только тогда, когда она ест какую-либо мясную пищу досыта. И мать стала воздерживаться в еде и поститься, а младенец с тех пор охотно питался ее молоком каждый день.

До семи годов Варфоломей почти во всем походил на своих ровесников. По достижении этого возраста Кирилл и Мария отдали сына в обучение грамоте, и тут оказалось, что, как он ни старается, дела идут у него из рук вон плохо. Из-за этого приходилось ему сносить и брань родителей, и учительские наказания, и укоры братьев, и смех товарищей, и он стал слезно молить Бога помочь ему выучиться грамоте, и Господь научил и вразумил его. А было это так.

Однажды отец отправил Варфоломея разыскивать жеребят. На пути мальчику встретился незнакомый черноризец, старец благообразного вида, который усердно молился, стоя под дубом. Варфоломей приблизился к нему и, остановившись, стал ожидать, когда монах закончит молиться. Помолившись и посмотрев на него, тот подозвал к себе мальчика и, благословив, осведомился: «Что ты ищешь и чего хочешь, дитя?» Варфоломей не задумываяь ответил, что он никак не может одолеть грамоту, хотя желает этого всей душой, и попросил старца помолиться за него Богу, чтобы ему смочь научиться грамоте.

Сотворив усердную молитву, черноризец протянул мальчику «в знамение благодати Божией и понимания Священного Писания» кусочек святой просфоры. Варфоломей съел его, и после этого ему стало доступно постижение грамоты. Благодатная почва впитала дар Божий, потому что отрок этот был достоин духовных даров.

С той поры, изменившись, Варфоломей стал читать святые книги, предпочитая это занятие детским играм с одногодками. Он ходил в церковь ко всем службам и принялся строго поститься: в среду и пятницу не ел вообще, в другие же дни недели питался лишь хлебом с водой. Зачастую он бодрствовал в ночное время, посвящая его молитве.

Между тем семья его, прежде богатая, обнищала — виной тому были частые набеги татар на Русскую землю, многие тяжкие дани и сборы ордынские и частые неурожаи хлеба — и в 1328 году перебралась в Радонеж, где нашла пристанище неподалеку от церкви Рождества Христова. Старший брат Варфоломея Стефан и младший его брат Петр женились, сам же он мечтал об иночестве. Он много раз просил отца отпустить его, чтобы он мог с благословением его начать монашескую жизнь. Однако мать с отцом попросили его подождать немного с терпением, они, мол, старые и бедные, ухода им ни от кого нету: братьев Варфоломея, которые женились, теперь заботит то, как им угождать женам, сам он, неженатый, думает лишь о том, как ему угодить Богу. Стезя эта прекрасная, сказали они сыну в завершение, и она у тебя не отнимется; послужи нам немного, а когда мы ляжем в могилу и ты землей нас засыпешь, тогда и возьмешься за исполнение своего желанного намерения. Варфоломей, конечно же, не мог отказать в помощи родителям и дарил их любовью и заботой до тех пор, пока они не приняли постриг. Недолгое время прожив в монашестве, Кирилл и Мария преставились, каждый в свой час, и сын проводил и их до могилы, похоронил и в течение сорока дней молитвами отмечал их память. Так житие его в великом и жертвенном служении Богу предварилось подвигом малой жертвы своим отцу с матерью.

Доставшееся ему от отца наследство Варфоломеем было оставлено младшему брату, сам же он, не взяв себе ничего, направился к старшему брату в Хотьков, где тот после смерти жены монашествовал в обители Покрова святой Богородицы. Встретившись с ним, он попросил у старшего брата помощи в поисках пустынного места, подходящего для уединенных молитв. Они нашли такое место за десять верст от Радонежа, посреди леса, и Стефан помог Варфоломею сначала хижину соорудить, а потом поставить келью и срубить небольшую церковку, которая была освящена во имя Святой Троицы. Однако сам он, некоторое время прожив с братом в пустыни, не пожелал остаться. Он «увидел труд пустынный, житие скорбное, суровое, со многой теснотой, лишениями и недостатками: не получали они ниоткуда ни яств, ни питья, ни прочих припасов, ибо никто не приходил к ним и ничего не приносил. Не было вокруг пустыни той ни сел, ни дворов, ни людей, ни проезжих дорог, не было там ни прохожего, ни посещающего, но со всех сторон все лес да пустынь». Тягостна была Стефану такая жизнь, и он, оставив Варфоломея пустынножительствовать в одиночку, ушел в Москву, где поселился в Богоявленской обители.

В «седьмой день месяца октября» 1337 года Варфоломей был пострижен «в ангельский образ» призванным им к себе в пустыньку игуменом Митрофаном и принял в монашестве имя Сергий. После того, как по его просьбе благословил новоиспеченного инока, игумен удалился в свою обитель, и Сергий остался один «иночествовать и безмолвствовать».

Одинокая жизнь в пустыни среди лесной чащи трудна, голодна и страшна — дикое зверье повсюду вокруг. Взял привычку к Сергию в пустынь наведываться медведь. Инок подкармливал хозяина леса, говорил со зверем. Часто сам голодным оставался, однако с медведем непременно делился тем, что было Богом послано.

Однако не долгое время жил Сергий один. Примерно через два года пустынных его трудов стал Господь приводить к нему богобоязненных монахов, которым хотелось жить рядом с ним и спасать свою душу. Каждому, кто был святым принимаем, предстояло своими руками выстроить для себя келью, и всех он предуведомлял: «Если в пустынь эту вы жить пришли, если со мной на месте этом жить хотите, если служить Богу вы пришли, приготовьтесь терпеть скорби, беды, печали, всякие несчастья, и нужду, и лишения, и бедность, и недосыпание».

В 1354 году братия избрала Сергия своим игуменом, как старейшего. Однако, принявши игуменство, он неизменно следовал правилу «Если кто хочет быть старейшим, да будет всех меньше и всем слуга», служа во всем примером монахам. Никакая работа его не пугала, новой одеждой он никогда не пользовался. Та риза, что носил Сергий, была сермяжной, из грубого сукна, какое прядется и ткется из простой шерсти овечьей. Не было у него иной цели, кроме как служить Господу.

Все без исключения современники, будь то простой православный люд или митрополит и великий князь, испытывали по отношению к Сергию искреннее уважение и относились с почтением. Самим Константинопольским патриархом Филофеем были отправлены в Сергиеву обитель посланцы, которые передали преподобному его благословение, подарки, а именно крест-мощевик, параманд[25] и схиму, а также послание с благим советом ввести в обители общежитие.

Митрополит Алексий, который был также духовником и помощником великого князя Дмитрия Ивановича, став чувствовать, что приближается конец земной жизни, позвал к себе Сергия Радонежского. Он видел в нем своего преемника, но у Алексия не получилось уговорить Сергия возглавить митрополию. Тот избегал мира, ему претила людская слава, он шел своим путем служения Господу, Руси и Москве. И золотой крест с драгоценными каменьями, подаренный ему митрополитом по окончании беседы, не принял, сказав: «От юности не был я златоносец, а в старости тем более желаю в нищете пребывать».

Зачастую, когда удельные князья вступали в междоусобицы, преподобный Сергий выступал их примирителем, тихое и кроткое слово его могло смягчить даже ожесточению подчиненные сердца, как было, по свидетельству летописца, с упрямым и своенравным князем Олегом Ивановичем Рязанским, которого преподобному Сергию удалось отговорить идти войной на Москву. Василий Ключевский полагал, что Сергию Радонежскому «наблюдение и любовь к человеку дали умение тихо и кротко настраивать душу человека и извлекать из нее, как из хорошего инструмента, лучшие ее чувства». Все деяния преподобного были таковы, что нет возможности в них отделить собственный его труд от Небесной помощи.

Что касается его прозорливости, в частности позволившей Сергию Радонежскому предсказать победу над татарской ордой князю Дмитрию Ивановичу, то преданием связывается с этим даром святого особая традиция, сохраняющаяся в Троице-Сергиевой лавре до сегодняшнего дня: во время трапезы перед последним блюдом ударяют в колокольчик, все встают, и старший из братии читает краткую молитву с призывом к Сергию Радонежскому о молитвенной помощи. А исторя появления этой традиции такова.

Как-то епископ Пермский Стефан, которого связывала с преподобным Сергием большая дружба, спешно направлялся в Москву по какой-то надобности. Дорога, по которой он двигался, пролегала на отдалении десяти верст от Свято-Троицкой обители, и Стефан решил, что посетит Сергия Радонежского во время возвратного пути в Пермь. Однако и просто миновать Сергиеву обитель он не мог. Поэтому Стефан остановился напротив нее, произнес положенные молитвы и поклонился святому Сергию — в ту сторону, где находилась обитель его, сказав при этом: «Мир тебе, духовный брат!» В это же время Сергий с братией трапезовали. Духовным взором увидев сделанное святителем Стефаном, он неожиданно встал, вызвав недоуменные взгляды иноков сотрапезников, помолился стоя и с поклоном произнес: «Радуйся и ты, пастырь Христова стада, мир Божий да будет с тобой».

Когда трапеза окончилась, Сергий вопрошавшим о причине его поступка ученикам отвечал: «В сей же час епископ Стефан, идя к граду Москве, напротив нашего монастыря остановился, поклонился Святой Троице и нас, смиренных, благословил». Некоторые из учеников его, которые пожелали в этом удостовериться, догнали епископа с его спутниками и, расспросив их, убедились в правдивости сказанного игуменом Сергием и стали еще больше его почитать.

Много чудесного совершалось по молитвам Сергия Радонежского. Он воскресил мальчика, давал наставление заблудшим, вразумлял, всех недужных, если с верою они к нему приходили, исцелял, каким бы хворям они ни были подвержены.

За святость жизни своей Сергий Радонежский был сподоблен многих чудесных видений, самое же знаменательное случилось уже на закате его жизни. Однажды ночью в Рождественский пост 1384 года преподобный Сергий, по обыкновению своему, прочитал акафист и помолился Пресвятой Богородице, прося за свою обитель. Потом присел, желая передохнуть, и вдруг обратился к своему ученику по имени Михей: «Чадо! Трезвись и бодрствуй, ибо посещение чудное будет нам сейчас». Едва он договорил, как прозвучал глас: «Пречистая грядет!» И явилась в ярком сиянии Божья Матерь в сопровождении апостола Петра и апостола Павла; Она коснулась своими руками Сергия, который пал ниц, и объявила о своем вечном покровительстве его обители: «Я пришла посетить тебя. Услышана молитва твоя об учениках твоих, когда о них молился, и об обители твоей. Не печалься о прочем, ибо отныне всем будет изобиловать обитель, и не только при жизни твоей, но и после твоего отхождения к Господу неотступна буду от обители твоей, потребное подавая щедро».

Однако с именем преподобного Сергия связана не только история Свято-Троицкой обители. Те, кто основывал монастыри, кольцом охватившие в тот период Москву, были либо его учениками, либо послушниками его учеников. Это и Симоновский монастырь, и Киржачский, и Дубенский, и Богоявленский Старо-Голутвин монастырь, и Высоцкий близ Серпухова, и Спасо-Андронниковский.

Вот как сказано о житии Сергия Радонежского Епифанием Премудрым: «Жил святой годы в добром воздержании, труде и неисповедимые, несказанные чудеса показал, и в старость глубокую пришел, нимало от божественных пений или служений не отходя. И чем больше старился возрастом, тем больше укреплялся и рос усердием и божественные подвиги мужественно совершал, будто и не побеждаем был старостью». Однако старость неизбежна, и она всегда берет свое. За шесть месяцев до кончины семидесятивосьмилетний Сергий Радонежский «предузнал о своем преставлении к Богу».

Преподобный скончался в двадцать пятый день сентября 1392 года. При кончине Сергия Радонежского несчитаное множество чудес случилось: члены расслабленных укреплялись, от бесов люди освобождались, слепые прозревали, горбатые выпрямлялись — все это происходило, когда они приближались к раке святого.

Великие князья и цари взяли в обычай каждый год посещать Троице-Сергиеву обитель в день Святой Троицы. И до того, как важное дело делать или принимать решение, судьбоносное для Русского государства, они часто отправлялись в обитель пешком, чтобы там обратиться к преподобному Сергию с просьбой о содействии и заступничестве.

Не стремился Сергий Радонежский к славе, бежал ее, однако ею самой был найден. Вся жизнь и деятельность этого бескорыстного слуги своей отчизны являет собой нравственный пример правды, прямоты, мужественности, труда, благоговения и веры. До его появления Русь была унижена столетиями ига, покорена, запугана, разграблена, но благодаря святому Сергию она очнулась. Он положил начало русскому возрождению, а жизнь его показала, какие духовные высоты могут быть достижимы человеком.

Из всех святых, посланных Руси за ее христианскую историю, преподобный Сергий, по всей вероятности, наиболее авторитетен. Духовный подвиг снискал ему уважение всего народа Руси, который почитает его как покровителя, заступника и хранителя государства и Церкви.

Память преподобного Сергия Радонежского отмечается 5 (18) июля, в день обретения его честных мощей, и 25 сентября (8 октября), в день его преставления.

Молитвы преподобному Сергию Радонежскому

— 1-

О священная главо, преподобие и богоносне отче наш Сергие, молитвою твоею, и верою и любовию яже к Богу, и чистотою сердца, еще на земли во обитель Пресвятая Троицы душу твою устроивый, и ангельскаго общения и Пресвятая Богородицы посещения сподобивыйся, и дар чудодейственныя благодати приемый, по отшествии же твоем от земных наипаче к Богу приближивыйся и небесныя силы приобщивыйся, но и от нас духом любве твоея не отступивый, и честныя твоя мощи, яко сосуд благодати полный и преизливающийся, нам оставивый! Велие имея дерзновение ко всемилостивому Владыце, моли спасти рабы Его (имена), сущей в тебе благодати Его верующия и к тебе с любовию притекающия: испроси нам от великодаровитаго Бога нашего всякий дар, всем и коемуждо благопотребен, веры непорочны соблюдение, градов наших утверждение, мира умирение, от глада и пагубы избавление, от нашествия иноплеменных сохранение, скорбящим утешение, недугующим исцеление, падшим возставление, заблуждающим на путь истины и спасения возвращение, подвизающимся укрепление, благоделающим в делах благих преспеяние и благословение, младенцем воспитание, юным наставление, неведуюшим вразумление, сиротам и вдовицам заступление, отходящим от сего временнаго жития к вечному благое уготовление и напутствие, отшедшим блаженное упокоение, и вся ны споспешествующими твоими молитвами сподоби в день Страшнаго суда шуия части избавитися, десныя же страны общники быти и блаженный оный глас Владыки Христа услышати: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира. Аминь.

— 2-

О священная главо, Преподобие отче, преблаженне Авво Сергие великий! Не забуди убогих своих до конца, но поминай нас во святых своих и благоприятных молитвах к Богу. Помяни стадо твое, еже сам упасл еси, и не забуди посещати чад твоих. Моли за ны, отче священный, за дети твоя духовныя, яко имея дерзновение к Небесному Царю, не премолчи за ны ко Господу и не презри нас, верою и любовию чтущих тя. Поминай нас, недостойных у Престола Вседержителева и не престай моляся о нас ко Христу Богу, ибо дана тебе бысть благодать за ны молитися. Не мним бо тя суща мертва, аще бо и телом преставился еси от нас, но и по смерти жив сый пребываеши. Не отступай от нас духом, сохраняя нас от стрел вражиих, и всякия прелести бесовския, и козней диавольских, пастырю наш добрый; аще бо и мощей твоих рака пред очами нашима видима есть всегда, но святая твоя душа со ангельскими воинствы, со безплотными лики, с Небесными Силами, у Престола Вседержителя предстоящи, достойно веселится. Ведуще бо тя воистинну и по смерти жива суща, тебе припадаем и тебе молимся, еже молитися о нас Всесильному Богу о пользе душ наших, и испросити время на покаяние, и о невозбранном преитии от земли на Небо, мытарств же горьких, бесов, воздушных князей и вечныя муки избавитися, и Небесному Царствию наследником быти со всеми праведными, от века угодившими Господу нашему Иисусу Христу. Емуже подобает всякая слава, честь и поклонение со Безначальным Его Отцем, и с Пресвятым, и Благим, и Животворящим Его Духом ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

— 3 -

О небеснаго гражданине Иерусалима, Преподобие отче Сергие! Воззри на нас (имена) милостиво и к земли приверженных возведи к высоте небесней. Ты горе, на Небеси; мы на земли, низу, удалены от тебе, не толико местом, елико грехами своими и беззакониями; но к тебе, яко нам сродному, прибегаем и взываем: настави нас ходити путем твоим, вразуми и руководствуй. Свойственно есть тебе, отче наш, благоутробие и человеколюбие: на земли живущу, не о своем токмо спасении бысть тебе попечение, но и о всех к тебе притекающих. Наставления твоя быша трость книжника скорописца, на сердце каждаго глаголы жизни начертавающая. Не телесныя токмо врачевал еси болезни, но паче душевных врач изящный явился еси, и вся твоя святая жизнь бысть зерцало всякия добродетели. Аще толик был еси, святче Божий, на земли: колик ныне еси, на Небеси! Ты днесь предстоиши Престолу Света Неприступнаго, и в нем, яко в зерцале, зриши вся наша нужды и прошения; ты водворяешися вкупе со Ангелы, о единем грешнице кающемся радующимися. И человеколюбие Божие есть неистощимо, и твое к Нему дерзновение много: не престани о нас вопия ко Господу. Испроси предстательством твоим у Всемилостиваго Бога нашего мир Церкви Его, под знамением Креста воинствующей, согласие в вере и единомудрие, суемудрия же и расколов истребление, утверждение во благих делех, больным исцеление, печальным утешение, обиженным заступление, бедствующим помощь. Не посрами нас, к тебе с верою притекающих. Аще бо и недостойни есмы толикаго отца и ходатая, но ты, подражатель быв человеколюбия Божия, сотвори ны достойны чрез обращение от злых дел к благому житию. Вся Богопросвещенная Россия, твоими чудесы исполненная и милостями облагодетельствованная, исповедает тя быти своего покровителя и заступника. Яви древния милости твоя, и ихже отцем вспомоществовал еси, не отрини и нас, чад их, стопами их к тебе шествующих. Веруем, яко духом нам соприсутствуеши. Идеже бо есть Господь, якоже слово Его учит нас, тамо и слуга Его будет. Ты верный еси раб Господень, и Богу везде сущу, ты в Нем еси, и Он в тебе есть, паче же и телом с нами еси. Се нетленныя и живоносныя твоя мощи, яко сокровище безценное, вручи нам чудес Бог. Предстояще им, яко тебе живу сущу, припадаем и молимся: приими моления наша и вознеси их на жертвенник благоутробия Божия, да приимем тобою благодать и благовременну в нуждах наших помощь. Укрепи нас, малодушных, и утверди нас в вере, да несомненно уповаем получити вся благая от благосер дня Владыки молитвами твоими. Паству же твою духовную, тобою собранную, не престани управляти жезлом духовныя мудросте: подвизающимся помоги, разслабленныя возстави, споспеши иго Христово несть во благодушии и терпении, и всех нас управи в мире и покаянии скончати живот наш и преселитися со упованием в блаженная недра Авраамова, идеже ты радостно по трудех и подвизех ныне почиваеши, прославляя со всеми святыми Бога, в Троице славимаго, Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— 4-

О преподобие и богоносне отче наш Сергие! Воззри на нас (имена) милостивно и, к земли приверженных, возведи к высоте небесней. Укрепи наше малодушие и утверди нас в вере, да несомненно уповаем получити вся благая от благосердия Владыки Бога молитвами твоими. Испроси предстательством твоим всякий дар всем и коемуждо благопотребен и вся ны споспешествующими твоими молитвами сподоби в день Страшнаго суда шуия части избавитися, десныя же страны общники быти и блаженный оный глас Владыки Христа услышати: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира. Аминь.

Преподобный Иринарх, затворник Ростовский

(1547–1616)

Местом рождения будущего затворника отца Иринарха стало село Кондаково Ростовского уезда[26], а временем — июнь 1547 года. Отец и мать его Акиндин и Ирина были крестьянами, мальчик стал третьим их сыном и в крещении получил имя Илья. Этого их ребенка отличал тихий, ласковый, добрый нрав и сметливость. В пять месяцев уже вставший на ножки мальчик, когда подрос, предпочитал уединяться, чем участвовать в ребячьих забавах. Шести лет от роду, сидя однажды дома у окна, он, повернувшись вдруг к ней, сказал матери, что когда вырастет, то примет постриг монашеский и, надев их на себя, станет железа носить.

Мать улыбкой ответила на такие слова шестилетнего сына, не приняв их во внимание: дети малые всякое могут сказать. Однако Ильей еще однажды были предсказаны собственная жизнь монашеская и ношение вериг из железа, когда дом Акиндина и Ирины посетил приглашенный ими сельский батюшка, священник Василий. За обедом отец Василий поведал про житие основателя православной обители в городе Калязин, до которого и было-то от Кондаково всего сорок верст, преподобного Макария Калязинского и про то, что чудотворец этот втайне от всех носил на себе вериги из железа[27].

Выслушав со вниманием рассказ батюшки, Илья с уверенностью сказал, что он, как и Макарий, будет монахом и тоже будет носить на себе железа — он их будет называть «трудами», — во славу Божию трудиться и наставлять людей. Назвав мальчика чадом неразумным, священник добавил сердито, как Илья только осмелился изречь такое. Последовал ответ мальчика: «Кто тебя не боится, тот это и говорит».

Однако в скором времени эти слова Ильи были забыты, а сам мальчик, как и все члены его крестьянской семьи, которая жила сельским трудом, работал по мере сил — помогал старшим братьям и родителям, пас скотину.

Недалеко от села Кондаково был источник, Илье очень нравилось возле него бывать. От мальчика часто слышали, что ему хотелось бы построить часовню в этом месте. Один набожный селянин, который жил по соседству с Борисоглебским монастырем, обратил внимание на то, как старательно молится Илья, и мальчик стал получать от него один кирпич в день. Легенда говорит, что из собранных так кирпичей Ильей была-таки выстроена часовня, которая простояла долгое время. Что до источника, то считается, что он чудодейственный, до 1917 года два раза в год священники с верующими мирянами проходили от него крестным ходом до монастыря.

Когда в 1567 году не уродился урожай и в родном селе его стало голодно, восемнадцатилетний Илья вслед за многими местными мужиками отправился на заработки в Нижний Новгород. Поиски хорошей работы оказались удачными, однако в течение двух лет у Ильи не получалось известить о себе родителей: сам он грамоты не знал, и оказия подходящая не случалась.

Отец с матерью беспокоились так, что ими были отправлены искать Илью два его старших брата, Андрей и Давид. Поиски его привели их к богатому крестьянину, у которого Илья трудился. Работать тому приходилось немало, зато крестьянин не скупился на оплату и был в этом исправен. Поскольку родное село их по-прежнему голодало, Андрей и Давид решили остаться и работать заодно с Ильей и отправили весточку об этом отцу с матерью, сообщив, что младшего брата нашли в добром здравии. Как-то раз, в день, предшествовавший Успенскому посту, когда братья скромно трапезничали вечером, Илью неожиданно одолел горький и неутешный плач. Бросившимся успокаивать и принявшимся расспрашивать его, что заставило его так безутешно рыдать, старшим братьям Илья отвечал, что ему было видение о преставлении их отца, несомого светлыми юношами на погребение.

Андрей и Давид все успокаивали Илью, напоминали ему, что дом они покинули недавно, оставив отца живым и здоровым, что от него ни о каких немочах и помину не было, а между тем дивились, как брат их младший мог увидать подобное в трехстах верстах от родного села. Но тщетны были их старания, никакие слова их не могли дать утешения Илье. Сердце его покоя так и не находило, и спустя недолгое время, испросив у хозяина позволение на отлучку, Илья отправился на родину. Добравшись до дому, он убедился в прорицательности своего видения: на Успенский пост родитель Ильи отдал Богу душу. Мать выслушала рассказ сына про чудесное видение, про светлых юношей, которыми несом был на погребение супруг ее, и на душе у нее стало немного спокойнее.

Илья вернулся в Нижний Новгород и через некоторое время обратился к хозяину за расчетом. Работал он по совести, и по совести же был рассчитан хозяином, получив щедрую плату. Такую щедрую, что это позволило Илье с братом Андреем купить в Ростове дом и, перевезя к себе мать из Кондаково, завести собственное дело, а именно торговлей заняться. Дела у них пошли благополучно, помаленьку богатея, братья укрепляли свое хозяйство. Илья, по своему обыкновению, был трудолюбив, жил тихо, в церковь ходил всегда исправно и щедро подавал.

К этому периоду относится дружественное сближение его с благочестивым купцом по имени Агафоник.

Человек набожный и к тому же весьма начитанный, Агафоник с терпением принялся читать вслух для своего нового друга Божественное Писание, он с ним долго беседовал о том, что было прочитано, растолковывал то, что было Ильей не понято.

Сердце его укрепилось Словом Божьим и его познаванием, и Илья, взяв святой крест и благословившись им, засобирался в путь, побуждаемый искать душевное спасение. Мать спросила его, как же дом, хозяйство, ведь они только на ноги становиться стали. Илья отвечал, что его дом — молитва, он идет помолиться в обитель святых страстотерпцев Бориса и Глеба, что на реке Устье.

Вспомнились Ирине слова сына, что сказал он в детском возрасте, слез не смогла сдержать женщина, однако дала Илье свое материнское благословление. Поцеловал он мать троекратно, поклоном попрощался с братом и ушел из дому навсегда. На тот момент ему было тридцать лет.

Когда достигнул обители и был встречен игуменом, Илья испросил у него благословения. Дав его, игумен осведомился, зачем Илья пожаловал к ним в обитель, что он здесь хочет найти.

Согласно преданию, Илья ответил, что он желает «ангельского образа», и прибавил: «Постриги меня, отче, Бога ради, невежду и селянина, причти к избранному Христову стаду и ко святой дружине твоей».

В «Житиях святых» святителя Дмитрия Ростовского сказано: «Игумен сердечными очами узрел, что юноша пришел от Бога, и принял его с радостью, постриг в ангельский образ и нарек ему в иночестве имя — Иринарх».

По монастырскому обычаю инок был передан старцу для послушания и покорения. Первым послушанием Иринарха стали пост и молитвы. После этого он был послан игуменом работать в пекарню, где Иринархов безропотный труд способствовал тому, чтобы у братии было пропитание. В пекарне зачастую требовалось работать и ночью, но Иринарх после «смены» не шел отдыхать, он отстаивал на ногах в церкви полную службу. Уже в ту пору у некоторых монахов это вызывало недовольство, они полагали, что старание Иринарха продиктовано желанием выделиться.

Однажды, когда Иринарх уже нес послушание в пекарне обители, монастырь посетил Агафоник. Купец задержался и «немало дней» находился рядом с другом, с которым долгое время не виделся. После того, как он проводил приятеля, Иринарх на возвратном пути в обитель сокрушаем был мыслями о том, что мирским отбираемое у него время слишком велико. Он обдумывал, «как бы ему спастись, и дал обещание идти в Кириллов Белозерский монастырь или в Соловецкий».

Окончательно решив, что уйдет, он перекрестился, и в этот же момент раздавшийся неизвестно откуда голос изрек:

— Не ходи ни в Кириллов, ни на Соловки. Здесь спасешься!

Осмотревшись по сторонам, Иринарх никого не обнаружил на дороге посреди леса. Но едва он двинулся дальше, второй раз раздалось:

— Здесь спасешься!

Задрожал Иринарх от страха, и тут еще раз раздалось:

— Здесь спасешься!

Иринарх уверился, что слышанное им было голосом свыше, и не стал покидать монастырь, только отныне принялся молиться также в течение ночи, лишь краткое время отдавал сну, прилегши на голый пол. Между тем игумен распорядился, чтобы дальше он проходил послушание в качестве пономаря. По новой обязанности Иринарх звонил в колокола, а это было дело нелегкое, тем более когда холод стоял на дворе, на колокольне ледяной ветер пробирал до костей, и заледеневали веревки, отчего руки жгло огнем. Однако Иринарху было не занимать терпения и эту работу исполнять и молиться в то время, когда она была выполнена.

Однажды зимой, сообщает Житие будущего святого, в обитель зашел странник, хлебную корку принялся просить. Спустившись с колокольни, Иринарх пошел за хлебом для несчастного, а когда поднес его ему, увидел с ужасом, что нищий стоит на снегу босиком, и у ног его от мороза синюшный цвет.

Пожалел Иринарх бедолагу и взмолился: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, сотворивший небо и землю и первого человека, прародителя нашего Адама, по образу Своему, и почтивший его теплотою в святом рае, да будет воля Твоя святая со мною, рабом Твоим: дай, Господи, теплоту ногам моим, чтобы я мог помиловать сего странника и дать с себя сапоги на ноги его!»

Затем он разулся и отдал свои сапоги сирому страннику. Поступком своим Иринарх рассердил игумена, и тот распорядился, чтобы новых сапог послушнику не выдавали. Однако Иринарх надобности в обуви более и не испытывал. Отныне в любой холод он ходил босиком и про одежду теплую да справную более не беспокоился: тепло ощущал Иринарх в теле своем, будто и мороз лютый был ему нипочем. Господом теплота ему была дарована.

Братии оказалось не по разуму понять божественности того, что происходило, и они взялись попреками обличать Иринарха в поведении его вызывающем. Решив, что он возгордился, игумен вздумал смирить пономаря, и тому пришлось благовестить на открытой всем ветрам колокольне, а потом еще молиться, стоя перед окном игуменовой кельи, чтобы тому было видно, как смиряется непокорный инок.

Это не возымело действия, Иринарх продолжать ходить босым и носить рубище, позоря обитель, по мнению игумена. Тогда посажен им был ослушник под замок и три дня пребывал взаперти без еды и питья, но и это не заставило Иринарха обуться и переодеть свою ветхую рясу, тем самым отступившись от пути, который он выбрал. Тогда игумен отправил его опять в пекарню, где прежде исполнял послужническую службу Иринарх. А инок трудился исправно и все так же ходил по морозу без обуви, не ощущая холода.

Между тем купцом, приехавшим в обитель на богомолье, было поведано: в Ростове собираются битьем батогами принудить к уплате долга купца Ага фоника. Едва это услышав, Иринарх сразу же отправился на помощь несчастному другу, хотя не было ему ведомо, в чем его помощь может заключаться. Он отдалился от обители на семь верст, когда опять стал чувствовать холод. Не посчитав это знамением и, следственно, не поворотив назад, Иринарх упрямо продолжал путь и в конце концов отморозил себе ноги. Подобран он был монахами, которые в лес ездили дрова рубить; они-то и привезли его обратно в обитель, где Иринарху оказывали посильную помощь. В течение трех лет он испытывал постоянные мучения из-за незаживающих ран на ногах. Однако, даже будучи больным, продолжал трудиться и молиться. Спустя три года раны зарубцевались, и Иринарх снова ощутил в ногах необычную теплоту. И опять стал ходить без обуви постоянно.

Раздосадованный окончателно таким упрямством, игумен отослал своенравного инока на работы вне обители. Иринархом это было воспринято как отлучение от храма Божия, его взяла за сердце печаль, и он пошел в основанную преподобным Авраамием еще до крещения Руси Богоявленскую обитель на озере Неро. Там Иринарха ждал радостный прием, архимандритом было примечено, как усердно он молится, и пришедшего из Борисоглебского монастыря инока назначили келарем.

Об отказе от келарства для Иринарха не могло быть и речи, и он принялся порученную службу исполнять так же усердно, как и любые другие работы, однако в скором времени скорбью было сокрушено сердце его из-за того, что братия и служители обители «без меры и без воздержания берут всякие потребы, истощая монастырское достояние». Образумить их он не мог, как и с жалобой обратиться к настоятелю, не слушался язык собственный, оттого и испытывал томление, невольно чужие грехи на себя беря. Только и оставалось ему, что молиться. Обращаясь к покровителю обители, он повторял: «Преподобный Авраамие. Не я твоему монастырю разоритель».

Услышаны были его молитвы преподобным, явился он Иринарху во время сна, чтобы дать утешение. И, согласно Житию, сказал следующее:

— Что печалишься, избранное и праведное семя? Что скорбишь о монастырских выдачах? Давай им безвозбранно, ибо они захотели жить здесь пространно, а ты алчешь и наготу ешь; и ты в Вышнем Царствии поживешь пространно и насладишься пищи небесной, а они взалчут во веки. Что же до здешнего места, то я умолил Всевышнего Творца, чтобы дом мой был неоскуден монастырскими потребами алчущим и здесь живущим.

Когда Иринарх проснулся, умиленные слезы покрывали лицо его, и после этого раздаваемы им были запасы всей братии без всякого смущения.

Однажды во время литургии, когда зазвучала Херувимская песня, Иринарх вдруг заплакал горько. С изумлением это увидел архимандрит и, остановив службу, осведомился у келаря, отчего тот так рыдает. «Мать моя преставилась, отче, — отвечал Иринарх со слезами на глазах.

Архимандрит снова удивился, ведь в обители в последнее время никто приезжий не появлялся, так что некому было сообщить Иринарху такое скорбное известие. Но он промолчал, а незадолго до окончания литургии все увидели входящего в храм брата Иринарха Андрея. Он принес печальную весть о том, что матушка их скончалась.

Когда он вернулся после похорон матушки, Иринарх некоторое время пребывал в еще большей задумчивости, чем прежде: келарство представлялось ему чересчур почетным служением, он им был возвышаем, в то время как душой стремился к уничижению и смирению. Это заставило его оставить Богоявленский монастырь и отправиться в обитель святого Лазаря в Ростове, где с позволения тамошнего настоятеля и поселился в самой тесной и в удалении стоящей келье. Эта келья служила ему пристанищем в течение трех лет и шести месяцев, здесь Иринарх изнурял себя, голодая по нескольку дней кряду, и непрестанно молился.

В монастыре святого Лазаря, говорит предание, Иринарха время от времени посещал юродивый Христа ради Иоанн, носивший прозвище Железный Колпак. Особое видение позволило ему отметить Иринарха, и они подолгу беседовали, утешаясь общением. Как-то раз, придя к нему, блаженный Иоанн опустился на корточки рядом с входом в келью Иринарха и сообщил: попрощаться он зашел, так как на Москву уходит. Что ведет его туда, в такую даль, осведомился Иринарх. Железный Колпак отвечал, что надобность у него есть с царем повидаться, Годуновым Борисом, слово у него к нему есть. Иринарх возразил: нечего Бориса царем называть, когда на Руси Федор Иоаннович царствует. «Федора Иоанновича больше духовное заботит, дела же государственные Годунов правит, выходит, он и царствует», — сказал на это юродивый. Кивнув согласно, Иринарх поинтересовался, что именно Годунову желает сказать блаженный. Последовал ответ:

— Умная голова, разбирай Божие дела! Бог долго ждет, да больно бьет!

— Не станет слушать царь, железа на тебя наденет.

Сказав, что им самим на себя железа надеты, блаженный Иоанн посмеялся, и звяканьем легким отозвались кресты с цепями, носимые им на себе. А затем он, как сказано в Четьих минеях святителя Дмитрия Ростовского, произнес:

— Не дивись тому, что так будет с тобою; устами человеческими невозможно выразить или исписать всего. Бог даст тебе коня, и на том от Бога данном коне никто, кроме тебя, не сможет ездить и сесть на твоем месте после тебя.

Иносказательное пророчество юродивого озадачило всех остальных его слышавших, но для Иринарха с его очищенным долгими подвигами духовным зрением ясны оказались слова Иоанна.

А тот между тем продолжал:

— Господь Бог заповедал верным ученикам Своим от востока и до запада наставлять и научать людей, отводить мир от беззаконного пьянства. За это пьянство Господь наведет на нашу землю иноплеменных. И эти иноплеменники подивятся твоему многому страданию; меч их не повредит тебе, и они прославят тебя более верных. А я иду в Москву к царю просить себе земли: там у меня на Москве столько будет видимых и невидимых бесов, что едва можно будет поставить хмелевые затычки. Но всех изгонит Своею силою Святая Троица!

Наложив крестное знамение на Иринарха, юродивый встал на ноги и, поклонившись, направился к воротам. Уже уходя, он обернулся и посоветовал старцу носить на теле кресты из железа, какие сам носит. И скрылся за воротами. Спешил святой блаженный в Москву, провидена им была беда великая, что на Русь грядет, надобно было рассказать об этом.

Иринарх же принялся молиться еще усерднее, веригами тело свое отягощать. И грустить про оставленную им Борисоглебскую обитель. Это и побудило его как-то раз молитвенно обратиться к святым и праведным мученикам Борису и Глебу:

— Святые страстотерпцы Борисе и Глебе! Есть у вас в монастыре много места, а мне, грешному, и уголка нет!

Молясь, не заметил Иринарх, как погрузился в дрему, и привиделось ему, что подходят к Лазареву монастырю святые братья.

— Далече ли путь держите, святые страстотерпцы? — спросил Иринарх.

— За тобой, старец, идем, — отвечали Борис и Глеб. — Пришла пора возвратиться тебе в нашу обитель!

На том сон и кончился.

Пробудившийся же Иринарх увидал у окна своей молящегося человека. Выглянул в оконце и узнал старца Ефрема из Борисо-Глебской обители. Тот с поклоном изрек:

— Отче, прислан я строителем Варлаамом осведомиться, своими ногами пойдешь в монастырь или подводой присланной вериги твои везти?

— Строителю Варлааму мира и благословения, — ответил Иринарх, — ты возвращайся, я же спустя время сам приду в обитель.

Собравшись вскоре, Иринарх отправился в монастырь Бориса и Глеба, и радость полнила сердце его. Неблизкая предстояла дорога, тяжесть вериг была немалая, тело же было ослаблено постоянным пощением. Присев у края дороги передохнуть, солнышком ласковым согретый, тишью лесной благодатной убаюканный, погрузился в дрему утомленный старец. И приснилось ему, что подползшая змея жало свое обнажила, однако Иринарх избежал укуса, посох успел поднять и гада ползучего в гортань поразил.

Когда пробудился, Иринарх прочитал молитву и двинулся дальше. В монастыре вернувшийся подвижник был с любовью встречен отцом Варлаамом, приласкан строителем. Один монастырский старец, на это глядючи, сказал ему: «Пошто ты старца принимаешь, игумен ему не указчик, ветхие и худые ризы на нем, ноги босые завсегда и железа на нем многие висят».

Однако старец был отстранен посохом Варлаама, который рад был принять Иринарха в обитель и выделил ему поместительную келью. Но Иринарх поселился в самой маленькой келье.

К этому времени относится посещение его пришедшим из Москвы юродивым Иоанном Железным Колпаком, которым было велено, чтобы старец сделал для ношения на себе кресты из меди, числом сто и весом по четверти фунта (более одного килограмма).

Иринарх сокрушенно отвечал, что неоткуда у него быть деньгам на кресты медные в таком количестве, живет он по-нищенски, все имеемое раздает.

Иоанн же ему, согласно Житию, на это сказал:

— Это не мои слова, а от Господа Бога: небо и земля мимо идут, словеса же Господни не мимо идут, все сказанное сбудется. Бог тебе поможет.

И понес ему разный люд и кресты, и простое железо. И был Иринархом выполнен наказ блаженного Иоанна, сделана сотня крестов.

Довольно часто коленопреклоненно молился Иринарх у иконписного Распятия Господнего и вопрошал про спасение. И было ему гласом возвещено, чтобы он в келье своей жил в затворе и не исходил, так он и спасется.

Строитель Варлаам удовлетворил просьбу Иринарха и благословил его на затвор — безыходное из кельи проживание в непрерывной молитве. Подобный подвиг тяжек как таковой, Иринарх же еще попросил, чтобы его приковали трехсаженной цепью из железа, и хотя келья его и так была тесна, цепь еще более ограничила его в движении. Потом он отяготил тело свое сорока двумя железными и медными крестами, положенным на голову тяжелым обручем, семью тяжестями наплечными, ножными путами, восемнадцатью оковами на руках и на груди и пудовым поясом из связанных цепей. Он смирял свое тело железной палкой, спал в сидячем положении, часто был одолеваем болезнями, однако не только не прерывал молитвы, но и выполнял работу, которая заключалась в вязании свитков — широких верхних одежд, изготовлении клобуков, шитье одежды для нищих. Подаяние, которое он получал, было Принархом раздаваемо нищим. Некоторыми монахами была избрана та же затворническая стезя, однако многими другими овладела зависть к Иринарху, они ревностно относились к его славе среди народа, не желая брать себе в пример неустанный труд и подвижничество, игнорируя призывание их к этому старцем. Они беспрестанно на него клеветали, грубо над ним глумились и осмеивали его. Иринарх сносил каждое поношение и обиду кротко и смиренно, он не уставал восхвалять Бога и молиться за тех, кто наносил ему обиды.

Спустя какое-то время Господь привел в монастырь посадского человека Алексея. Упросив старца с ним встретиться, Алексей рассказал Иринарху, что наслышан многого про его подвижничество и что хочет пойти к нему в службу, чтобы учиться у него кротости и смирению и постигать Заповеди Господни. Дар провидения, которым он обладал, сразу подсказал Иринарху, что чистым сердцем высказана сия просьба пришлеца, и принял его. Призванные им священник и диакон совершили постриг, и наречен был посадский человек именем Александр. Он стал делить келью со старцем, радеть с ним вместе, молиться, нести послушание и составлять житие Иринарха.

Иринарх был сподоблен Богом прозорливости, поэтому множество страждущих приходило к нему. Отказа от старца никто не получал, дары он принимал благодарно, но поскольку ни в чем нужды не испытывал, все было им раздаваемо нищим.

Подвижнический подвиг Иринарха не одних только молодых мирян вдохновлял — подвизавшийся в Борисо-Глебской обители старец Леонтий, последовав примеру трудов и добродетелей затворника, отяготил себя железами и тридцатью тремя медными крестами. В скором времени решено было Леонтием удалиться из монастыря и жить в пустыни, и он обратился к Иринарху с просьбой о благословении его на это и сохранении его крестов, которые обещал забрать, когда вернется. Затворник упрашивал старца оставить намерение удалиться в пустынь, так как провидел, что безбожные разбойные люди лишат жизни Леонтия. Тот же со смирением отвечал, что, если Господь так велит, так тому и быть. Видя, как тот упорен в своем решении, Иринарх, не могший поведать Леонтию про его будущность, дал старцу свое благословение и со скорбью в душе добавил: «Леонтий, тебе уже не возвратиться сюда и не забрать крестов своих». «В таком случае пусть они тебе останутся», — отвечал Леонтий и ушел из монастыря. А спустя не долгое время было получено горькое известие об убийстве старца Леонтия лихими людьми в пустыни. После того, как он узнал про это, Иринарх присовокупил кресты убиенного собрата к своим тяжестям. В скором времени была ему прислана из Углича цепь трехсаженной длины. Две такие цепи ношены им были на себе двенадцать лет.

В той же Борисоглебской обители в течение двадцати пяти лет и пяти недель пребывал в затворе старец Феодорит, однако игуменом Гермогеном повелено ему было участвовать в монастырских трудах вместе со всей братией. Подчинившийся Феодорит отнес свою цепь Иринарху, и у того стало девять сажен цепей. Эту тяжесть носил он на себе на протяжении двадцати пяти лет.

Между тем игумен Гермоген внял таки наветам некоторых иноков на затворника Иринарха и изгнал его из обители. Старец снова отправился в ростовский Лазаревский монастырь и, поселившись, проживал там в течение года и двух недель, все это время постоянно постясь и молясь и помышляя про смертный час. Тем временем и Гермоген усиленно молился, переживая из-за своего поступка. Неглупый человек, он тем не менее не мог противостоять коллективному внушению и сдерживать порывы гнева. Однако молитвы помогли ему осознать собственную несправедливость, и Гермоген, усмирив гордыню, принес покаяние перед монашеской общиной и отправил инока в Ростов звать Иринарха назад, попросив у старца прощения.

По Житию блаженного старца, инок, которого послал игумен Гермоген, пришел в обитель святого Лазаря и сказал Иринарху:

— Отче, не помяни нашей вины пред тобой, пойди на свое обещание, в наш монастырь, ко святым страстотерпцам Борису и Глебу. Не мы, они в своем монастыре хозяева. Они тебя призвали в свой монастырь, не нам тебя изгонять.

Вернувшись в Борисоглебскую обитель, исполненный кроткого духа старец Иринарх поселился в той же самой келье и снова отяготил тело свое оставленными тяжестями. И снова бесконечными молитвами и трудами были исполнены дни его.

В это же самое время был предан смерти Лжедмитрий. Вот и отступили времена смуты, подумалось многим. Иринарху же привиделась во сне страшная картина: пожар пылает по всему царству, Москва занята врагом, церкви Божии разорены… Пробудившись, старец заплакал от того ужаса, какой он увидел. И тут сияющий свет наполнил келью его, и услышал Иринарх голос: «Поди к Москве и поведай, что все так будет!»

Невозможно было не исполнить повеления свыше, старец через учеников своих позвал игумена и рассказал ему, что было ему явлено видение страшное и глас чудесный. Игуменом было повелено Иринарху оставить затвор и без промедления отправляться в Москву, дабы возвестить царю Василию Иоанновичу (Шуйскому), что грядет нашествие Литвы на Русское царство.

В долгом пути до Москвы старца Иринарха сопровождал ученик его Александр, который и засвидетельствовал, что они прибыли в первопрестольную на рассвете. Затем долго молились в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы.

Тем временем царь был извещен про приезд великого затворника. Появление Иринарха в Москве сильно удивило Василия Иоанновича, желая знать, что его привело, он повелел, чтобы старца привели в Благовещенский собор, после чего направился туда сам. Придя в собор, старец помолился Пресвятой Богородице, благословляя его, осенил царя честным крестом и поцеловал. Василий Иоаннович тоже поцеловал Иринарха, поразившись многим тяжестям, что старец на себе нес. И осведомился, какая надобность побудила его оставить затвор. Согласно его Житию, Иринарх отвечал такими словами:

— Господь Бог открыл мне, грешному старцу: я видел Москву, плененную ляхами, и все Российское государство. И вот, оставя многолетнее сидение в темнице, пришел к тебе возвестить сие. И ты стой за веру Христову мужеством и храбростью.

Исполнив наказанное голосом свыше, старец поворотился и двинулся к выходу из храма. Ученик его Александр взял его под одну руку, а царь поддержал под другую.

Вслед за тем Иринарх был препровожден к царице Марии Петровне с тем, чтобы она была им благословлена. Будучи благословленной, царица пожелала подарить старцу полотенца. Не принявши их, Иринарх сказал, что прибыл не из-за даров, а для того, чтобы возвестить правду. И добавил, что ему пора возвращаться к своему сидению.

Необычный гость почетно был отправлен назад — в возке царском и с его конюхом, предоставленными Шуйским, и провожали Иринарха до самой Борисоглебской обители. Даже суток не пробыл старец в Москве, возвратился в затвор свой и продолжил трудиться и молитвенно просить Бога о милости к Москве и Русскому царству. Между тем предсказания его выглядели ошибочными, так как войско Шуйского разбило отряды Болотникова и, взяв Тулу, довершило разгромление остатков ЛжеДмитриевых сообщников.

Однако в скором времени начали сбываться пророческие слова Иринарха. Минуло всего несколько месяцев после того, как Шуйский одержал свои победы и взял Тулу, и уже весной 1608 года Лжедмитрий II начал наступление. В сражении близ Волхова он нанес поражение царским войскам и начал стремительно двигаться в направлении Москвы. А вокруг нее уже хозяйничали отряды поляков.

В русских городах пылали пожары, враги разграбляли и оскверняли многие храмы. У стен Москвы расположились поляки, Лжедмитрий II стал лагерем под деревней Тушино, от которой и получил прозвание Тушинского вора.

Осенью 1608 года Ян Сапега со своими отрядами вошел в Ростов, который был разграблен и сожжен врагами, и захватил митрополита Филарета. За пленением его последовали события, русской историографией неохотно освещаемые, так как Филарет, отец первого русского монарха из династии Романовых, которым предстояло в течение трехсот лет править Российским государством, пошел на клятвопреступление. Однако прошлого не изменить. Польскими оккупантами возведенный в патриархи, Филарет пошел еще и на то, чтобы признать в Лжедмитрии II царевича Дмитрия, чьи мощи 3 июня 1606 года он самолично перевозил в Москву из Углича.

Не был оставлен врагами и Борисоглебский монастырь. Житие святого затворника рассказывает, как польский воевода Микулинский вошел в обитель и принялся испытывать веру Иринархову.

— В кого веруешь? — спросил надменно поляк.

— Я верую во Святую Троицу, Отца и Сына и Святого Духа, — отвечал старец.

— А земного царя кого имеешь?

Иринарх без боязни громким голосом отвечал:

— Я имею Российского царя Василия Иоанновича. Живу в России, Российского царя имею, иного никого и нигде не имею.

Один из ляхов сказал:

— Ты, старец, изменник, ни в нашего короля, ни в царя Димитрия не веруешь. Надо бы тебя посечь саблей.

Старец отвечал:

— Вашего меча тленного я нисколько не боюсь, и вере своей и Российскому царю не изменю, если за это меня посечешь, то я претерплю сие с радостью: не много во мне крови для вас, а у моего живого Бога есть такой меч, который посечет вас невидимо, без мяса и без крови, а души ваши пошлет на вечную муку.

Пана Микулинского со свитой его удивила такая великая вера, и они удалились, оставив нетронутыми как старца, так и монастырь.

Спустя недолгое время близ обители сделали остановку отряды, которыми предводительствовал Ян Сапега. Воевода Михаил Скопин-Шуйский, благословленный старцем, побил Сапегу. В отплату тот пожелал предать огню Борисоглебский монастырь.

Печалью великой наполнилась обитель, игумена страх заставил бежать. Братия принялись со слезами прощаться друг с другом. Иринарх утешительно говорил своим ученикам и всей братии: «Не убоимся пожжения и посечения от иноверных: если нас пожгут или посекут, то мы явимся новыми мучениками и получим венцы на небе от Христа Бога нашего!»

Сапега послал в обитель пана ротмистра Кирбитского. Того вид кельи старца и трудов его заставили подивиться. Выслушав рассказ Кирбитского, воевода пожелел сам повидать затворника и с тем пошел в обитель. В Житии Иринарха есть описание и этого эпизода.

Едва оказавшись в келье затворника, Сапега поразился тесноте ее — от стены до стены разведенными в стороны руками достать можно, — отсутствию печки и постели, окну одному крохотному, но в особенности — прикованному цепью старцу, с веригами и прочими железными тяжестями на теле.

— Благослови, отче! — сказал воевода иноземный. — Как ты терпишь такую великую муку в темнице?

Иринарх отвечал:

— Бога ради сию темницу и муку терплю.

Паны из сопровождения Сапеги заговорили, что старец Бога не молит ни за их короля польского, ни за Димитрия, а молит за Шуйского, почитая того царем.

На это затворник с достоинством возражал:

— Я на Руси рожден и крещен, за русского царя и Бога молю.

— Правда в батьке велика, — заключил Сапега, — в которой земле жить, тому царю и служить.

А Иринарх ему посоветовал:

— Возвращайся, господин, в свою землю: хватит тебе в Русском царстве воевать! Если же не уйдешь отсюда или опять придешь сюда и не послушаешься Божия слова, то будешь убит на Руси.

Нахмурился было воевода, но потом смягчился, такую твердость духа встречая впервые, и сказал:

— Чем мне тебя одарить? Я ни здесь, ни в иных землях не видывал такого крепкого и боязни не ведающего монаха.

— Я Святому Духу не противник, от Святого Духа и питаюсь, — сказал в ответ старец. — И как Святой Дух тебе внушит, так то и сделаешь.

— Прости, отче, — коротко сказал Сапега и, поклонившись, удалился и велел своему польскому войску ничем не вредить монастырю.

Но не внял он совету старца, ровно три года еще ходил войной по земле русской. В 1611 году ему удалось прорваться с обозом к польскому гарнизону в осажденный ополчением Московский Кремль, и там-то тяжелая болезнь и отняла жизнь у Сапеги. Так сбылось пророчество русского затворника.

Между тем слава про заточника Иринарха распространялась по всему Русскому царству. В лютое время безбожия и раздора шел к нему в обитель за утешительным словом и правдой нескончаемым потоком разный люд — убогий, нищий, разоренный. А весной 1609 года прислал к нему своих посланцев юный князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Решил он выступить походом на самозванца и обратился к старцу с просьбой о благословении на правое дело. Затворником с радостью великой были посланы князю благословение и его, Иринархов, крест.

И стал чудесным образом одну за другой одерживать победы князь Скопин-Шуйский: бит был им враг под Торжком, под Тверью, за этим последовало освобождение Александровской слободы, снятие осады с Троице-Сергиевой лавры. Стан вражеский наполнился великим смятением, приведшим к его разделению: Лжедмитрий II с Мариной Мнишек бежали в Калугу, куда за ними последовала часть русских тушинцев; другая же их часть поехала с повинной в Москву. Между тем 12 марта впереди войска своего князь Михаил Скопин-Шуйский вступил в освобожденную от врага Москву, где встретило его всеобщее ликование.

Провидческого дара обладатель, Иринарх знал уже про победу, и ученик его Александр был им послан к князю Михаилу в Москву за честным крестом, который старец дал ему «на помощь и прогнание супостата», как говорится в предании. Скопин-Шуйский вернул крест Иринарху вместе с благословенным посланием и дарами. Радующимся святому кресту преподобным дары были переданы в казну обители, сам же он молитвенно поблагодарил Бога за явленную помощь.

Народом овладело ликование, бояр же взяла сильная забота: во времена, когда повсеместно процветали предательства, клятвопреступления, интриги и трусость, осененный славой победителя юный князь становился угрозой многим из их числа. Как беспредельна лесть боярская, так беспредельно и боярское коварство. Тому, кто спас Москву и Российское царство, в лицо бояре льстивые слова говорили, в открытую выступать против него не смели — боялись вызвать гнев народный. Зазван он ими был на пир по случаю крестин князя Ивана Михайловича Воротынского, и поднесен был дочерью Малюты Скуратова князю Михаилу кубок с вином отравленным. Когда пиршество было в самом разгаре, с князем сделалось дурно, кровь из носу у него потекла, и он сознания лишился. В покоях, куда его перенесли из пиршественного зала, Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому попытались помочь, но против яда средства не нашли, и, не вставая больше с постели и промучившись две недели, он скончался.

Беда беду родит. В Борисоглебскую обитель прибыл новый игумен по имени Симеон, которого отличали крутой нрав и невоздержанность. Им было велено: старец Иринарх должен ходить в храм на службу вместе со всей боатией. Затворник же носил на себе такую тяжесть железную (по мнению некоторых исследователей, около 160 килограммов) и постоянным пощением и молитвой плоть свою иссушил так, что ему было трудно передвигаться даже внутри крохотной кельи. Ляхами-иноверцами подвигам старца было должное отдано, уважение ему оказано. Но у игумена Симеона было жестокое сердце. Приведя с собой монахов-завистников в старцеву келью, он забрал оттуда все запасы скудные. Лишь мед был оставлен, который спрятал один из учеников затворника.

Едва игумен с монахами удалились, Александр сообщил учителю про мед. Тут Иринарх напомнил своим ученикам притчу про одного отца-затворника, который, когда пограбляем был ими, жестоким разбойникам помогал в собирании своих вещей. Когда же удалились воры, унося добычу, затворник, догнав их, сказал, что не все они забрали, и дал им еще одну вещицу, которую тати не заметили. Умилились этому разбойники, и было ими возвращено затворнику отобранное.

По указанию старца Александр поступил таким же образом: он поведал игумену, что не все было забрано из кельи, осталось там еще меда около четырех пудов. Даже разбойники оказались милостивее игумена, которым велено было монахам, чтобы те забрали оставшееся, и, в другой раз обыскав Иринархову келью, вынесли все подчистую, вплоть до ветоши худой.

Вечером того же дня старцу Иринарху привиделся юноша в белоснежных ризах. Стоя рядом с ним, юноша говорил про немилостивый поступок игумена, а потом он словно растворился.

Симеонова же злоба никак не могла укротиться. Едва забрезжило утро, осветив двор обители, пришел он снова в келью к затворнику и повелел вывести его наружу. Четверо монахов схватили под руки отягощенного веригами из железа затворника и поволокли из кельи, а игумен с пятью другими приспешниками в рясах понесли железную цепь, которой Иринарх был прикован.

Когда выволакивали старца, вовсе не осторожничали: выломали ему левую руку и бросили поблизости от церкви. Житие его сообщает, что Иринарх девять часов пролежал на земле в цепях, «молясь Господу Богу, чтобы Он не поставил сего гонителям его во грех, ибо всуе мятутся, не ведая, что творят». Что касается учеников Иринарха, Александра и Корнилия, то они были от него удалены и поселены в другие кельи.

Согласно преданию, лежащему во дворе Иринарху снова привиделся юноша в белоснежных ризах, который сказал старцу, что Господь услышал молитву его и терпение его, и если чего испросит, то будет дано ему. После этих слов юноша исчез.

Между тем ученик Иринархов Александр тайно, среди ночи пробрался в опустевшую келью и, встав на колени перед честными крестами, молитвенно произнес: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Долго ли нам, Господи, в скорби сей быть с учителем своим и терпеть от сих зверообразных людей и пьяниц. Но да будет воля Твоя святая!» И глас от крестов ему велел: «Иди к игумену и скажи ему: зачем противишься судьбам Божиим?»

Старец Александр не замедлил исполнить повеление свыше: пойдя к игумену в церковь, он ему сказал: «Отпусти старца Иринарха в его келью, вместе с учениками, чтобы тебе не погубить свою душу, борясь против судеб Божиих».

Опомнившимся игуменом были благословлены старец и оба ученика его, и те перенесли Иринарха обратно в его келью. Возвратившись в затвор, старец молитвенно благодарил Бога за то, что избавлен был от гонения, и просил даровать ему терпение. И голос свыше ему сказал:

— Дерзай, страдалец Мой. Я с тобою всегда. Я ждал твоего подвига, и терпению твоему дивились ангелы. Теперь уже больше не будет на тебя гонений, но ждет тебя уготованное тебе место в Царствии Небесном!

Иринарх вострепетал и молился со слезами, а в скором времени игумен Симеон был удален из монастыря.

Боярам же злоумышленным и коварным недолго довелось радоваться, что князь Скопин-Шуйский преставился их стараниями. Снова вторглись на Русскую землю войска поляков и обложили Москву. Предательством порождается предательство, трусостью порождается трусость. Горожане, не желая защищать бояр, открыли вход в Москву ляхам, и те выданного им Василия IV Шуйского вывезли сначала под Смоленск, а потом в Польшу, где плененный царь впоследствии и скончался. Однако и те, кто надеялся обрести спасение ценой предательства, прогадали крупно: оккупанты без жалости разграбили и пожгли Москву.

В 1612 году польское войско, которым командовал воевода Ян Каменский, приблизилось к Борисоглебской обители. Братия, устрашившись, врага, большей частью покинула монастырь. Остались там лишь Иринарх со своими учениками и несколькими монахами.

Поляки заняли монастырь и пробыли в нем десять недель. Старец, не зная страха, советовал им покидать землю русскую, пророча неминуемую погибель в противном случае. Все те, кто принимал уйти в свою землю, были старцем благословляемы.

Как-то навещен он был втайне сыном воеводы Каменского, желавшим просить благословения вернуться к себе домой. Иринарх ему сказал, что если пойдет он в землю свою, то будет жив, если же останется — ждет его судьба воеводы Яна Сапеги. Сын Каменского передал родителю слова русского затворника и рассказал про благословение.

После этого самому воеводе Каменскому захотелось пойти к старцу Иринарху. «Благослови, батько, и меня идти в свою землю, как благословил сына моего», — обратился он к нему. Старец и его благословил, сказав напоследок: «Только не трогай монастыря и братии и города Ростова».

Увел свое войско воевода Каменский в землю польскую, не причинив никакого вреда ни обители, ни городу. В монастырь снова вернулась радость. Так гласит предание.

Между тем по всему Русскому царству народ молил Бога об очищении полном земли русской от врагов, печалясь, что Москва занята врагами. Повсеместно, особенно в Нижнем Новгороде, собирались деньги, люди расставались с последними запасами, сами вооружались и просили князя Дмитрия Михайловича Пожарского стать военным предводителем, чтобы он пошел на Москву и дал ей освобождение. В помощь и содействие князу нижегородцы выбрали купца местного Козьму Минина, и тот занялся сбором денег и ополчения народного. Собранные силы двинулись к Ярославлю и остановились в городе. Изо всех городов Руси пошел к ним народ православный, желавший освободить отечество от иноземцев.

Предводители русского ополчения, что стояло под Москвой, призвали князя Пожарского с войском скорее идти к ним на подмогу. Однако Дмитрий Михайлович не решался: среди ополчения под Москвой не было согласия, воеводой Заруцким был убит выбранный народом другой воевода, Ляпунов. Старец Иринарх все провидел, и им были посланы князю Пожарскому просфора и благословение и наказ без промедления идти на Москву, не боясь ни Заруцкого, ни кого другого. «Узрите славу Божию» — такие напутственные слова святого затворника передали военачальнику.

Уже двигаясь к Москве со своим ополчением, Дмитрий Михайлович Пожарский и Козьма Минин остановились в Ростове, чтобы посетить Борисоглебскую обитель и самолично заручиться благословением старца Иринарха. Приняв их, тот дал им благословение и святой крест на помощь, тот самый, что посылал он князю Михаилу Скопину-Шуйскому. Ведомые предводителями, сподобившимися благословления праведного старца и осенения святым крестом его, русские рати пошли на Москве и очистили ее от иносемной вражьей силы.

Однако в то время, как освобожденная Москва полнилась радостью великой, в Борисоглебской обители была печаль: война разорила монастырь, а с него были требованы большие подати «на ратных людей». Игумен с братией и с монастырскими крестьянами пришли к Иринарху просить его, чтобы он послал в Москву старца Александра с челобитной. Внявши просьбе и отпуская ученика своего, старец велел ему взять у князя Пожарского честной крест, данный тому на помощь. Благодарный князь вернул крест, а монастырь, как сказано в Житии преподобного, получил от него грамоту, чтобы не давать на ратных людей никаких запасов по причине литовского разорения.

В 1613 году представители различных земель и сословий Русского государства — князья, бояре, воеводы, преосвященные митрополиты, архимандриты и игумены и прочие люди — избрали на царство юного князя Михаила Федоровича Романова, так как Василий Шуйский скончался у поляков в пленении. И пришло вскоре на Русь мирное время.

Преподобный Иринарх продолжал заниматься своими трудами — молитвой и пощением, защитой обиженных, исцелением недужных и бесноватых, утешением страждущих. Когда же приблизился срок кончины его, провидевшим это старцем были призваны и наставляемы ученики его. Александру и Корнилию, любимым помощникам, впавшим в печаль из-за того, что оставляет их мудрый учитель, слезно просивших его молить о них Бога, старец, согласно Житию его, утешительно сказал: «Я отхожу от вас телом, а духом с вами буду неразлучно. Если кто начнет притеснять Сию обитель мою, свыше данную от Бога и искупленную и выпрошенную у игумена и братии, то пусть их судит Бог и Матерь Божия». Потом он простился с братией и дал ей прощение, стал на последнюю молитву, долго молился и тихо скончался.

В «Житиях святых» святителя Дмитрия Ростовского рассказ о преподобном Иринархе завершается так:

«Кончина преподобного Иринарха последовала в 1616 году января 13 дня на память святых мучеников Ермила и Стратоника с пятницы на субботу в девятом часу ночи. По благословению и повелению преосвященного митрополита Ростовского и Ярославского Кирилла погребение схимонаха Иринарха совершал Борисоглебский игумен Петр и отец его духовный иеромонах Тихон, диакон Тит и ученики его старцы Александр и Корнилий. По завещанию преподобного Иринарха, гроб его положен в уготованной им самим пещере.

После старца Иринарха осталось праведных «трудов» его: сто сорок два креста медных, семь трудов плечных, железная цепь в двадцать сажен, которую он надевал на шею, железные пута ножные, восемнадцать медных и железных оковцев, которые он носил на руках и на груди, связки, которые носил на поясе, весом в один пуд палка железная, которою он смирял свое тело и прогонял невидимых бесов. В этих «трудах» праведных своих старец Иринарх прожил тридцать восемь лет и четыре месяца, а в мире жил тридцать лет, всего же он прожил шестьдесят восемь лет и четыре месяца.

По преставлении преподобного Иринарха совершалось много чудес при его гробе. Составитель жития, ученик его Александр записал тринадцать чудесных исцелений от разных недугов особенно же от беснования. На больных обыкновенно возлагали животворящий крест трудов Иринарха, иногда цепь его или другие носившиеся им тяжести. Брали также землю от его гробницы и пили с нее воду. Совершалось немало чудес и впоследствии.

И в настоящее время нередко многие страждущие, во время молебна преподобному Иринарху, надевают на себя те или другие из оставшихся после него тяжестей, веруя в целебную их силу».

Дни празднования памяти преподобного Иринарха, затворника Ростовского Борисоглебского монастыря, что на Устье: 13 января — в день преставления, 23 мая — вместе с Собором Ростово-Ярославских святых.

Молитвы преподобному Иринарху, затворнику Ростовскому

— 1-

О великий угодниче Христов, добропроизвольный страдальче, новопросиявый чудесы, отче наш Иринарше. Российстей земли удобрение, граду Ростову похвало, обители сей велие украшение и утверждение! Кто не удивится твоему самопроизвольному и долголетнему страдальческому терпению: Тридесять бо лет в тесней и хладней хижине себе заключил еси, хлад, алчбу и изнурение плоти Царствия ради Небеснаго понесл еси, к сему же и изгнание из обители, по наваждению вражию, безропотно претерпел еси. Вемы же, яко посреди умолен быв от братии, яко незлобивый агнец, паки в обитель твою возвратился еси и в туюжде хижину вселился еси, яко адамант твердый, на невидимая бесовская полчища и видимыя враги твоя терпением себе вооружив. Егда же попущением Божиим наидоша на обитель сию польстии ратницы, сих не убоялся еси смертнаго прещения, но уцеломудрився словом, во своя си возвратитися сотворил еси. Сего ради Всеблагий Бог, видя твою веру и страдальческое долготерпение, дар прозорливства и исцеления тебе дарова: бесным бо исцеление, хромым доброхождение, слепым прозрение подавал еси, и иная многая с верою к тебе приходящим во благо даже доднесь чудодействуеши. Мы же недостойнии, таковая чудеса видяще и радости исполняющеся, взываем к тебе сице: радуйся, доблественный страдальче и бесов победителю, радуйся скорый наш помощниче и теплый к Богу молитвенниче. Услыши убо и нас грешных, молящихся тебе и прибегающих под кров твой: яви милостивное предстательство твое о нас ко Всевышнему и исходатайствуй твоими богоприятными молитвами вся полезная ко спасению душ и телес наших, сохрани святую обитель сию, всякий град и весь и всякую страну христианскую от всех наветов вражиих, в скорбех же и болезнех наших подавай нам руку помощи, да твоим ходатайством и заступлением, благодатию же и милосердием Христа Бога нашего, избавимся и мы недостойнии, по отшествии от жития сего, шуияго стояния, и да сподобимся деснаго со всеми святыми во веки веков. Аминь.

— 2-

О преподобие отче Иринарше! Се мы молим тя усердно: буди ходатай наш присный, испроси нам, рабам Божиим (имена), от Христа Бога мир, тишину, благоденствие, здравие и спасение, и от всех врагов видимых и невидимых ограждение, покрый же нас ходатайством твоим от нахождения всяких бед и скорбей, паче же от искушений врага темнаго, да вси мы с тобою прославляем всесвятое имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

— 3 -

О предивный и преславный чудотворче, преподобие и достоблаженне отче Иринарше! Величающе труды твоя и болезни и прославляюще великое твое дерзновение ко Господу, тебе, яко отца чадолюбива, молим: ходатайствы твоими испроси нам у Господа, яже на пользу душам и телесем нашим: веру праву, надежду несомненну, любовь нелицемерну, во искушениих мужество, в злостраданиих терпение, в благочестии преспеяния и благословение свыше на вся благая дела и начинания наша. Испроси, угодниче Христов, у Всемогущаго Бога: страждущую страну Российскую от лютых безбожник и власти их да свободит, и да воставит престол православных царей: верных рабов Его, в скорби и печали день и нощь вопиющих к Нему, многоболезный вопль да услышит и да изведет от погибели живот наш. Не забуди, чудотворче святый, милостивно присещати обитель твою, вся грады и веси страны нашея, сохраняя и соблюдая молитвами твоими от всякаго зла. Помяни всех, веру к тебе имущих и имя твое на помощь призывающих, и вся во благих прошения их милостивно исполни. Ей, святче Божий, не лиши и нас грешных твоего заступления, сподобляя нас кончину жития благую улучити и Царствия Небеснаго наследники быти, да воспоем и прославим дивнаго во святых своих Бога, Отца, и Сына и Святаго Духа, в безконечеыя веки веков. Аминь.

Серафим Саровский

(1754 или 1759? — 1855)

Ко мне идут, как к рабу Божию. Я, грешный Серафим, так и думаю, что я грешный раб Божий, что мне повелевает Господь, то я и передаю требующему полезного.

Преподобный Серафим Саровский

В непродолжительном времени до его скоропостижной смерти, случившейся по приезде в Таганрог, император Александр I предпринял путешествие из Архангельска в Валаамскую обитель. Согласно существующему церковному преданию, когда возвращался, он наведался в Саровскую пустынь к старцу Серафиму. В келье старца государь уединенно с ним беседовал на протяжении двух-трех часов. Русским публицистом и духовным писателем Евгением Николаевичем Поселяниным (Погожевым) на основании монастырских воспоминаний был записан рассказ, в котором сообщается, что старец Серафим, когда его провожал, напутственно сказал своему позднему гостю: «Сделай же, государь, так, как я тебе велел».

Какой конкретно совет преподобный Серафим дал Александру I и о чем приватно беседовали старец и император, осталось неизвестным навсегда. Есть такая версия: император был наставляем Серафимом Саровским на тайную монашескую жизнь. И такая: старцем вроде бы не кому иному, как государю Александру Благословенному, было предречено: «Будет некогда царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечет за то, что восстанут против этого царя и самодержавия, но Бог царя возвеличит».

Действительно ли услышал Александр I собственными ушами это пророчество, или это всего лишь предположение, так или иначе, в 1903 году императором Николаем II было предпринято много усилий, которые способствовали причислению Серафима Саровского к лику святых. Когда же по прошествии семидесяти лет после кончины преподобного Николай Александрович Романов посетил торжественные мероприятия, приуроченные к открытию мощей знаменитого старца и его прославлению, ему передали написанное Серафимом Саровским письмо, которое святой адресовал «четвертому государю, который приедет в Саров»[28]. Полагается, что это послание старца содержало описание всей дальнейшей жизни венценосной семьи Романовых. Однако лучше начать рассказ с начала.

Тот, кто в будущем станет преподобным Серафимом Саровским, появился на свет 19 июля 1754 года в древнем городе Курск и был крещен под именем Прохор.

Его родитель, предприимчивый и богатый купец Исидор Иванович Мошнин, занимался постройкой каменных зданий, беря подряды. Когда Прохор родился, шел второй год строительства в Курске его отцом храма во имя преподобного Сергия Радонежского[29]. К сожалению, Исидору Мошнину не довелось завершить работу: он скончался 1762 году, когда была готова только нижняя церковь. Строительство продолжилось под руководством его жены Агафьи. Прохору нравилось бывать с матерью на стройке, особенно осматривать возводящуюся колокольню, по мере роста приобретающую гордый вид. Как-то раз Агафья с сыном поднялись до самого верхнего яруса недовершенной колокольни. Восьмилетнему Прохору, шустрому и любознательному, как все мальчишки в его возрасте, захотелось поглядеть вниз. Перегнувшись через загородку, он слишком сильно наклонился на другую сторону и, не удержавшись, упал на землю. Агафья испугалась так, что не помнила, как сбежала по крутой лестнице, однако Прохор, совершенно невредимый, уже ждал ее с улыбкой, стоя на ногах и отряхивая с себя пыль. Мать была поражена и в то же время счастлива безмерно. Это спасение стало первым из подобных, чудесных явлений, какими с этого дня была отмечена жизнь второго сына Исидора и Агафьи Мошниных. Что касается храма, строительство его было завершено в 1778 году, а в 1833-м, в год кончины преподобного Серафима Саровского, он обрел статус кафедрального собора.

Подрастающего мальчика отличали крепкое телосложение и смышленость. Десяти лет от роду Прохор начал освоение церковной грамоты. Он оказался обладателем острого ума и цепкой памяти, поэтому в учении хорошо успевал. К сожалению, детей редко минуют болезни. И Прохор этого не избежал: тяжелое заболевание мальчика даже вызвало у врачей серьезное опасение об угрозе его жизни. Помощь же он получил весьма неожиданно. Во время сна Прохору привиделась Богородица и дала ему обещание, что посетит его и исцелит. А вскоре из Знаменской обители в Коренную пустынь двинулся крестный ход, участники которого несли икону Божией Матери «Знамение». Вдруг разразился ливень, и шествие поворотило во двор Мошниных. Воспользовавшись этим, Агафья взяла больного сына на руки и вынесла его приложиться к чудотворному образу. Замечено было, что после этого Прохор быстро пошел на поправку и в скором времени выздоровел полностью.

Когда оправился, Прохор снова взялся за учение, и старший брат его Алексей, у которого была лавка в Курске, стал приучать его к торговле. Но к купеческому делу не лежала душа мальчика. Он уже каждый день ходил в церковь и был знаком и дружен с подвизавшимся в Курске Христа ради юродивым, беседы с которым способствовали расположению души его к благочестию и побуждали Прохора задумываться все чаще про уединеную монашескую жизнь. Наконец решившись, он признался матери, что желает оставить мир и уйти в монастырь. Агафья благословила сына крестом из меди (этот крест был носим Серафимом Саровским на груди в течение всей его жизни). Не одной курской красавице вздыхалось при виде русоволосого и голубоглазого купеческого сына, но котомка паломника уже была им вскинута на плечо.

Прохор пошел пешком в Киев вместе с паломниками, посетил Киево-Печерскую лавру, а потом побывал в Китаевской обители у старца Досифея, который и дал ему благословление на иночество и указал место, где Прохору предстояло стать послушником и постричься в монахи: Саровская пустынь. Там в 1778 году, приняв послушание, он начал служить Богу.

Высокого роста, великолепного сложения, крепкий и сильный послушник Прохор Мошнин трудился в качестве келейника иеромонаха Иосифа, пономаря, пекаря, столяра. Два года он проходил самые разные послушания, а потом слег от тяжелой водянки. Болезнь длилась около трех лет, и все это время, несмотря на мучения, Прохор отказывался от врачебной помощи. Это заставляло недоумевать членов братии, которые за ним ухаживали, а Прохор им говорил, что он «предал себя истинному врачу душ и телес, Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери». В конце концов ему стало хуже настолько, что Прохор сам пожелал исповедоваться и причаститься Святых Тайн. Вслед за этим последовало быстрое выздоровление, которому удивились и монахи, и врачи. Про чудесное видение, даровавшее ему исцеление, Серафимом Саровским будет рассказано много позднее. Вот так: ему в болезни явилась в ярком свете Пресвятая Богородица, сопровождаемая святыми апостолами Петром и Иоанном Богословом. Указав рукой на него, Пресвятая Дева сказала Иоанну: «Сей — от рода нашего». После этого она коснулась жезлом бока Прохора, и сей же час вся вода, наполнявшая его тело, стала вытекать сквозь образовавшееся отверстие, и он быстро поправился.

На месте кельи, в которой Прохору было видение Богородицы и даровано чудесное исцеление, построили больницу с церковью во имя чудотворцев Зосимы и Савватия Соловецких. В одном из приделов нашел место алтарный столик, который послушник Прохор собственноручно смастерил из древесины кипариса. В последующее время, после освящения придела, он практически постоянно принимал причащение в этой церкви.

В течение восьми лет Прохор послушничал в Саровской пустыни, до тридцати двух лет. Такой возраст считается началом зрелости, а для него он обозначил начало монашеского пути.

13 августа 1786 года Прохором Мошниным был принят иноческий постриг и при посвящении получено новое имя — Серафим (Пламенный). Спустя год монаха Серафима рукоположили в иеродиакона. И Господь продолжал утешать и укреплять его в подвигах благочестия чудесными видениями. Серафиму иногда являлись святые ангелы при церковных служениях. А однажды на Страстной неделе в храме, когда шла Божественная литургия Великого четверга, узрен им был Иисус Христос, как пишет святитель Дмитрий Ростовский в «Житиях святых», «во образе Сына Человеческого во славе, сияющего, светлее солнца, неизреченным светом и окруженного, как бы роем пчел Небесными Силами: ангелами, архангелами, херувимами и серафимами. От западных церковных врат шел Он по воздуху, остановился против амвона и, воздвигши руки Свои, благословил служащих и молящихся. Затем Он вступил в местный образ близ царских врат».

На тридцать девятом году жизни отец Серафим был рукоположен в иеромонаха и спустя некоторое время добровольно стал жителем пустыни. Он поселился в небольшой келье среди густого соснового леса, в нескольких километрах от обители, куда приходил лишь в субботние дни — ради причащения. Но и высоким подвижничеством не был он огражден от нападения разбойных людей. Грабители, повстречав его в лесу, стали требовать денег, которые он якобы получает от мирян, его посещающих. Серафим отвечал, что денег не имеет никаких, и был яростно избит злыми людьми. И хотя он обладал недюжинной телесной силой и держал топор в руке (перед появлением разбойников он занимался рубкой дров), Серафим не стал сопротивляться вовсе, помня слова Иисусу Христа о том, что все, кто взял меч, от меча и погибнут.

Он всю ночь пролежал в беспамятстве в своей келье, доползя до нее с великим трудом. Наутро кое-как поднялся и доковылял до обители, где ему пришлось остаться. Страдания его были жестоки настолько, что он не мог принимать ни воду, ни пищу, и так продолжалось восемь дней. Осмотревшие его врачи удивились, что он вообще выжил. Избивая отца Серафима, грабители проломили ему голову, сломали несколько ребер, все его тело было покрыто жестокими ранами. И вот он снова «забылся и уснул тонким, легким, спокойным сном», в котором ему были явлены Богородица Пресвятая и апостолы Петр и Иоанн Богослов, как и тогда, когда он страдал водянкой. Божья Матерь прикоснулась к голове преподобного Серафима, и ему было даровано выздоровление.

В течение пяти месяцев со дня избиения отец Серафим проживал в обители, а потом, почувствовав, что в силах пустынножительствовать, опять удалился в свою лесную глушь, где в 1807 году им был возложен на себя подвиг молчальничества. Серафим Саровский прожил в безмолвии три года, по истечении которых он вернулся в обитель и там сразу, говоря словами Дмитрия Ростовского, подъял на себя новый, труднейший подвиг затворничества. В строгом затворе он пребывал пять лет. Подвижничество преподобного Серафима позволило ему достичь великой душевной чистоты, высшие же дарования духовные, как то: учительство, прозорливость, чудотворение и способность к исцелению стали его удостоением от Господа Бога. Подобные способности не могли оставаться без должного применения. И по Вышней воле, снова явившейся ему во время чудесного сна Богородицей, было велено отцу Серафиму, чтобы он принимал у себя людей, которым требовались наставление, утешение, руководство и исцеление. Вслед за этим началось исполнение им подвига старчества.

Старцем Серафимом все посетители были принимаемы охотно и с радушием, он вел беседы, кратко наставлял и благословлял. Он был неизменно участлив, обращался к посетителям ласково, говоря им «радость моя», «сокровище мое», и это располагало их к нему. Ну а любовь, которая от него исходила, и помощь, которую от него реально получали, влекла в Саров все больше и больше людей.

Ранняя обедня и восемь часов вечера служили границами того промежутка времени, в течение которого к старцу могли свободно входить посетители. Тот, кто входил к нему впервые, не мог миновать дубового гроба в сенях, сделанного отцом Серафимом для себя из деревесного ствола, непременно натыкался. Рядом с гробом старец часто предавался молитве, никогда не забывая о существовании иного мира. В маленькой келье печки не было, свет в ней давали одна лампада, многочисленные свечи у икон и два крошечных окна. Спал старец на мешках, в которых были песок и камни, вместо стула использовал часть срубленного дерева. Келейный сосед предостерегал старца: так много горящих свечей в такой тесноте — это опасность большая. На это Серафим Саровский отвечал: «Пока я жив, пожара не будет, а когда я умру, кончина моя откроется пожаром».

Многие жизнеописания старца содержат рассказ о прибежавшем в монастырь «простом крестьянине» с шапкой в руке и с растрепанными волосами, который с отчаянным видом принялся искать отца Серафима. Ему указали, куда идти. Когда он его отыскал, крестьянин рухнул на колени перед старцем и вскричал:

— Батюшка! У меня украли лошадь, и я теперь без нее совсем нищий. Не знаю, чем кормить буду семью. А ты угадываешь, говорят!

Отец Серафим помог крестьянину подняться на ноги и ласковым голосом сказал, чтобы он оградил себя молчанием и поспешил в село такое-то.

— Когда будешь подходить к селу, — продолжал старец, — свороти с дороги вправо и пройди задами четыре дома: там ты увидишь калиточку. Войди в нее, отвяжи свою лошадь от колоды и выведи молча.

Крестьянин с радостным чувством без промедления побежал вон из обители. Лошадь свою он отыскал в том месте, которое ему было указано.

Однажды «туристское» любопытство привело в Саровскую пустынь заслуженного и орденоносного генерал-лейтенанта. Пройдясь гоголем по обители, экскурсант при полном параде уже хотел было удалиться, когда ему при выходе встретился знакомый помещик. Завязалась беседа, и выяснилось, что генералу не знаком лично старец Серафим. Помещик принялся настоятельно советовать собеседнику своему посетить старца в его келье. В конце концов уговоры возымели действие, и генерал позволил-таки повести себя к отцу Серафиму. Когда посетители вошли к нему, старец шагнул им навстречу и поклонился генералу в ноги. Помещик, понимая, что его присутствие будет лишним, вышел в сени, и уже спустя несколько минут из кельи до него донесся генералов плач.

Через полчаса Серафим Саровский под руки вывел своего гостя, с увлажненным слезами лицом, которое генерал закрывал ладонями, всхлипывая как ребенок. Препоручив генерала заботам помещика, старец прошел назад в келью и вернулся с фуражкой и орденами, оставленными визитером. Впоследствии генералом было сказано, что он впервые за всю свою жизнь стал свидетелем подобного смирения, прозорливость же старца его просто потрясла. Согласно его утверждению, вся жизнь его со всеми ее сокровенными подробностями была для старца Серафима точно открытая книга. Что до орденов генерала, то они с него осыпались в продолжение беседы с преподобным. И тот заключил: «Это потому, что ты получил их незаслуженно».

Привело к старцу из Пензы желание получить его благословение одну тамошнюю вдову по имени Евдокия. В числе прочих многих людей придя за ним из церкви, она встала перед его кельей, в ожидании своей очереди быть принятой отцом Серафимом.

Вдруг оклик его раздался:

— Евдокия, подойди скорее.

Оглядевшись по сторонам, вдова не увидела никого, кто бы на имя названное отозвался, и поняла, что отец Серафим к ней обращался, хотя не видел ее никогда и не мог знать, как ее зовут.

Преодолевая трепет, женщина с благоговением в душе подошла к нему. Отец Серафим, благословив вдову, сказал:

— Поспеши домой, иначе не застанешь сына дома.

Евдокия так и поступила, в самом деле едва успев застать сына в Пензе: начальством Пензенской семинарии он был назначен студентом в Киевскую академию и вот-вот должен был отправиться в Киев.

У одной небогатой помещицы вовсе не осталось средств: третий год кряду хлеб не уродил, хутор небольшой, ей принадлежащий, был уже заложен и перезаложен. Горе побудило ее поехать в Саров, совета спросить у старца Серафима. Весь путь она не могла слез унять, а когда прибыла, оказалось, что пока не начал людей принимать старец, и перед кельей его людей видимо-невидимо. Помещице удалось протиснуться до самых дверей кельи, и там принялась она громким голосом просить старца о молитвенной его помощи и совете. Через мгновение старец отворил дверь и, благословив ее, сказал женщине: «Не скорбите, матушка, не скорбите, Господь вас помилует. Вот как получите восемьдесят тысяч, то по копейке с каждого рублика Богу пожертвуйте».

Помещица отвечала, что ей негде взять столько денег, у нее теперь и восьмидесяти рублей не найдется. «Будет, будет, — убедительно сказал Серафим Саровский. И прибавил настойчиво: — Вы только спешите поскорее домой. Вот вам и сухарики на дорогу». Потом снова благословил женщину, повторяя, чтобы она как можно спешнее ехала домой.

Полная удивления и в то же время радуясь, помещица не мешкая двинулась в обратный путь. Когда оказалась дома, ее там уже поджидало письмо: скончавшимся дальним родственником совершенно непредвиденно ей было завещано все его имущество, оцененное ровнехонько в восемьдесят тысяч.

Посетили старца два брата из княжеского рода Волконских. Один, Сергей Григорьевич, даже приблизиться к нему не смог, отец Серафим этого не позволил, сказав ему: «Гряди, откуда пришел». Другому он дал свое благословение, а потом, подведя к колодцу с замутившейся и ставшей грязной водой, про брата его сказал, что тот замысливает дурное, предполагая такое же возмущение России, ибо смута добром не кончается, прольются слезы и кровь немалые.

И действительно, как старец и провидел, не допущенного им к себе генерал-майора князя Сергея Григорьевича Волконского, впоследствии вступившего сначала в «Союз благоденствия», а потом и в Южное общество, участника будущего заговора декабристов, ждала смертная казнь через «отсечение головы», которая, правда, высочайшей конфирмацией была заменена ссылкой на каторжные работы в Сибирь.

В дневнике у фрейлины Высочайшего двора Анны Федоровны Тютчевой среди прочих записей, сделанных 2 марта 1855 года, есть такая: «Императрица [то есть Мария Александровна, жена Александра II] говорила со мной также про предсказание, сделанное одним отшельником [имелся в виду Серафим Саровский] Михаилу Павловичу о смерти его дочери, о его собственной смерти и о смерти императора Николая. Великий князь Михаил никогда не хотел рассказать того, что было предсказано о детях императора Николая, говоря, что он откроет это только императрице, но он так и умер, не решившись этого сказать. По-видимому, это было что-то зловещее».

Некоторые из тех, кто готовился встретиться с отцом Серафимом, загодя делали записи со своими вопросами, чтобы что-то важное невзначай не запамятовать. Позже посетителей охватывало изумление от того, что старец, бывало, говорил все, что было потребно человеку, не дослушав даже, что его привело, а то и вовсе не спросив ни единого слова. То же и с письмами: чтобы отвечать на послания, Серафиму Саровскому по большей части не требовалось их распечатывать. Складывалось впечатление, что ему заранее ведомы духовные нужды и скорби просителей.

В труде митрополита Вениамина (Федченкова) «Всемирный светильник» рассказывается, что в бытность его настоятелем Высокогорской пустыни, наместник Троице-Сергиевой лавры и духовник митрополита Московского Филарета архимандрит Антоний (Медведев) стал свидетелем прозорливости старца. Удивившись, он сказал: «Батюшка, душа человеческая перед вами открыта, как лицо в зеркале, в моих глазах». Отец Серафим на это не сказал ни слова, и отец Антоний добавил: «Теперь я вижу: ум ваш так чист, что от него ничего не сокрыто в сердце ближнего».

После этого Серафим Саровский сказал:

— Не так ты говоришь, радость моя. Сердце человеческое открыто одному Господу, и один Бог — сердцеведец, а приступит человек, и сердце глубоко[30].

И далее он объяснил:

— Ко мне идут, как к рабу Божию. Я, грешный Серафим, так и думаю, что я грешный раб Божий, что мне повелевает Господь, то я и передаю требующему полезного. Первое помышление, являющееся в душе моей, я считаю указанием Божиим и говорю, не зная, что у моего собеседника на душе, а только верую, что так мне указывает воля Божия для его пользы. А бывают случаи, когда мне выскажут какое-либо обстоятельство, и я, не поверив Его воле Божией, подчиню своему разуму, думая, что это возможно, не прибегая к Богу, решить своим умом: в таких случаях всегда делаются ошибки.

В заключение же старец сказал:

— Как железо ковачу, так я предал себя и свою волю Господу Богу: как Ему угодно, так и действую, своей воли не имею, а что Богу угодно, то и передаю.

Таково объяснение его советов и наставлений самим отцом Серафимом. Проводнику Божией воли, ему не было надобности задумываться, поэтому он давал немедленные ответы, не сомневаясь в истинности своих слов, или же касался того, о чем и помыслить не могли его собеседники.

Одного послушника Глинской обители привело к отцу Серафиму сомнение. Молодой человек все не мог определиться, каков окончательно должен быть его жизненный путь, постричься ли ему в монахи или оставить обитель и жить в миру. И вот, придя к Серафиму Саровскому, он спросил, угодно ли Богу, чтобы они с братом поступили в монашество.

В свое время обратившийся в Киеве с подобным вопросом к старцу Досифею отец Серафим отвечал так:

— Сам спасайся и брата своего спасай. — Помолчал немного, размышляя, и прибавил: — Помнишь ли житие Иоанникия Великого? Странствуя по горам и стремнинам, он нечаянно выронил из рук жезл свой, который упал в пропасть. Жезла нельзя было достать, а без него святой не мог идти далее. В глубокой скорби он обратился к Господу Богу, и ангел Господень невидимо вручил ему новый жезл.

После этих слов старцем была вложена его собственная палка в правую руку послушника со словами:

— Трудно управлять душами человеческими! Но среди всех твоих напастей и скорбей в управлении душами братии, ангел Господень непрестанно при тебе будет до скончания жизни твоей.

Этим послушником было принято решение стать монахом, и по истечении тридцати двух лет в его лице обрел архимандрита Астраханский Чуркинский Николаевский общежительный монастырь. Что до брата его, то он, поступив в монастырь, тоже монашествовал до конца жизни, которая окончилась в Козелецкой Георгиевской обители в бытность его иеромонахом.

Однажды старца посетили крепостные люди, жена с мужем, который управлял имением своего барина-помещика. Они хотели поехать в Москву и просить своего господина отпустить их на волю либо по крайней мере освободить мужа от исполнения нелегких должностных обязанностей, говоря современным языком, но прежде — получить благословение на поездку.

У отца Серафима была икона «Умиление Божией Матери», к ней он и подвел за руку управляющего помещичьего имения, попросив того ради Божией Матери не отказываться от должности, потому что, не обижая мужиков, он управляет к славе Божией. «А в Москву нет тебе дороги, — заключил старец. — Вот твоя дорога: я благословил одного управляющего проситься на волю по смерти господина… Когда господин тот скончался, госпожа отпустила управляющего на волю и дала ему доверенность на управление имением такую, что только себя ему не вручила».

Посетитель поступил так, как было сказано отцом Серафимом, и по прошествии некоторого времени в жизни его произошли точно такие же изменения, о каких рассказал батюшка прикровенно, имея в виду как бы другого человека.

Как-то, в надежде получить от него совет и помощь, пришла к Серафиму Саровскому одна бедная женщина, которой после кончины мужа не на что было жить. А старец велел ей соорудить храм. Растерявшаяся женщина пролепетала, что у нее ни гроша за душою, однако старец не стал ничего ей растолковывать.

В замешательстве и смущении вдова отправилась восвояси, не ведая, как расценивать совет, готовая даже принять его за обидную шутку. А уже по прошествии нескольких дней в храме незнакомая женщина попросила ее поднести к причащению девочку и затем неизвестно куда пропала. Поразмыслив, вдова забрала ребенка и стала его воспитывать. Ее поступок стал известен в городе, и губернатором была назначена сердобольной женщине хорошая пенсия. Тогда-то вдова и уразумела, что подразумевал отец Серафим.

Нередко спрашивали Серафима Саровского про будущее, прося дать благословение на женитьбу или замужество. В «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» митрополита Серафима (Чичагова), в главе о прозорливости отца Серафима, есть рассказ одной купчихи о том, как она в двадцатичетырехлетнем возрасте посетила батюшку, полная ожидания счастливого брака. Запечатлев поцелуй у нее на голове, старец сказал: «Эта голова много горя увидит! В горести зачнешь и в радости всех пожнешь».

— Детей у меня было много, — говорила купчиха, — а он притчей предсказал мне правду, потому что после я зачала их в горе, а пожала в радости, так как вырастила их, всех поженила и всех же схоронила, и сама осталась теперь одна на белом свете.

Если кто-то, будь то мужчина или женщина, обращался к старцу за относящимся к браку советом, а потом его игнорировал, то такого человека ждало горькое раскаяние.

Один молодой армейский офицер из рязанских помещиков попросил старца благословить его на женитьбу. Отец Серафим указал, какая невеста назначена Богом офицеру. Девушка проживала в имении, соседнем с имением просителя, и батюшкой она была названа по имени. Однако проситель заявил старцу: «Я женюсь на другой», — у него уже была невеста, жившая в том месте, где квартировал его полк. «Тебе сия не принадлежит в радость, а в печаль и слезы», — отвечал Серафим Саровский. Молодой человек женился на своей избраннице, но они даже года не прожили в браке, когда он схоронил жену. Вдовым мужчиной он снова приезжал к старцу, впоследствии сочетался браком с особой, которую батюшка назвал в первый его визит, и они прожили долгую и счастливую жизнь в супружестве.

Между прочим, тем, кто состоял в браке, можно было не обращаться к старцу за благословением на развод. Таких посетителей он строгим голосом спрашивал, почему они не живут с женами или мужьями, и выпроваживал, веля идти к своей второй половине. Он всегда, какой бы тяжелой ни была их жизнь, обязывал супругов жить совместно. И те, кто исполнял наставления отца Серафима, сохраняли семьи, в которые вновь приходили понимание и мир.

В течение десяти лет принимал старец Серафим посетителей, не прерывая затвора, оставаясь в своей келье постоянно. Потом, по молитвам его, Богородицей, явившейся ему во сне, как бывало и ранее, батюшке было позволено оставить затвор. И с ноября 1825 года он каждый день начал оставлять монастырскую келью и ходить в «дальнюю пустыньку», как называли его прежнюю келью в лесу, и к Богословскому роднику, который за годы его затворничества сильно зарос. Наконец в 1826 году Серафим Саровский решил привести в порядок родник. Накат, что закрывал бассейн, был убран, сделали трубу для истечения воды, а на холме, неподалеку от родника, устроили сруб для старца, и он принялся трудиться. Батюшка взялся собирать по берегу реки Саровки камешки и выкладывать ими весь бассейн родника, вблизи сруба устроил огород, с помощью мха удобряя гряды, сажал лук и картофель. Спустя год рядом со срубом и родником для него поставили новую келью, поскольку прежняя находилась на удалении шести верст от монастыря, и ходить оттуда в обитель ему было очень тяжело из-за того, что у него сильно болели ноги. Эту келью назвали «ближней пустынькой», родник же был переименован, став колодцем батюшки Серафима. Ходя в обитель и обратно, он носил на спине котомку, полную песка с камнями, поверх которых было положено Священное Писание. Осведомлявшимся, ради чего он утомляет себя ношением этой тяжести, старец отвечал: «Томлю томящего меня».

К ноябрю 1825 года относится еще одно знаменательное событие, связанное с утроением «мельничной» обители в селе Дивеево. В один из уже почти зимних дней отец Серафим, по обыкновению, отправился знакомой тропой к не возобновленному еще, заболотившемуся Богословскому роднику. Испив студеной воды, он принялся молиться. Вдруг его обдало теплом, и серый день заблистал светом: немного выше родника, у берега Саровки явилась Божья Матерь и святые апостолы Петр и Иоанн Богослов. Согласно приведенной в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» записке Н. А. Мотовилова, «служки Серафимова», Богородица ударила жезлом в землю так, что брызнул из нее фонтаном источник светлой воды, и велела отцу Серафиму, чтобы он устроил в Дивееве, где уже существовала Казанская женская община, другую, девичью обитель. Потом указала место для нее — «на востоке, на задах села Дивеева, против алтаря церкви Казанского явления Своего», — и то, как обнести его канавой и валом, и назвала по именам восемь сестер женской общины, «с которых повелела ему начать обитель сию», дав для нее новый устав, каких прежде не существовало ни в одном монастыре. Что касается «архитектуры» обители, Пресвятая Дева приказала Серафиму Саровскому сначала срубить из Саровского леса «двухпоставную ветряную мельницу и келии первые, а потом, по времени, соорудить в честь Рождества Ее и Сына Ее Единородного двухпрестольную церковь для сей обители, приложив оную к паперти церкви Казанского явления Своего».

Со дня явления Богородицы отец Серафим самолично трудился, устраивая колодец и сруб для нового источника, вода которого обрела чудотворную силу, и в дальнейшем исполнял все, что было указано ему его высокой покровительницей. В итоге Мельничная община превратилась в его любимое детище. Первой же ее наставницей довелось стать дворянской девице Елене Васильевне Мантуровой, сестре Михаила Васильевича Мантурова, о котором следует сказать особо.

Помещик Ардатовского уезда Нижегородской губернии, Михаил Мантуров стал первым человеком, исцеленным старцем Серафимом еще в бытность его в затворе. Он принажлежал к дворянскому сословию и немало лет служил в Лифляндии, где сочетался браком с лютеранкой А. М. Эрнц, однако серьезная болезнь ног заставила его уйти со службы и вернуться в свое родовое имение Нуча, расположенное в сорока верстах от Сарова. Там он с женой был встречен своей младшей сестрой Еленой.

Между тем состояние Михаила Васильевича все ухудшалось, болезнь его, которую, как ни старались, врачи не могли определить и, следственно, лечить, усугубилась до того, что у него из ног начали выпадать кусочки костей. Тогда-то близким и знакомым удалось наконец убедить Мантурова, что его последняя надежда — старец Серафим, и страждущего повезли в Саров. В Житии преподобной Елены Дивеевской рассказывается, что к старцевой келье с большим трудом он был подведен крепостными людьми. Когда отец Серафим вышел к нему, Мантуров, рухнув у ног его, стал со слезами просить старца исцелить его мучительный недуг. Серафим Саровский три раза вопрошал несчастного посетителя, верует ли тот Богу, и Михаил Васильевич три раза же со всей искренностью отвечал положительно. Тогда старцем было сказано: «Радость моя! Если ты так веруешь, то верь же и в то, что верующему все возможно от Бога, а потому веруй, что и тебя исцелит Господь, а я, убогий Серафим, помолюсь».

Затем Михаил Васильевич был усажен отцом Серафимом в сенях возле гроба, сам же старец скрылся в келье. Спустя некоторое время, помолившись, он вышел с освященным маслом в руках. Когда Мантуров по его повелению обнажил больные ноги, старец, произнеся фразу «По данной мне от Господа благодати я первого тебя врачую!», помазал их маслом и надел на них чулки из посконного холста. Вслед за этим Серафим Саровский снова сходил в келью и вынес оттуда сухари, которые он насыпал в полы сюртука Мантурова, велев тому встать и пойти в обитель, неся сухари в полах. Не смея ослушаться и преодолевая сомнение, Михаил Васильевич, постаравшись не выронить ни одного сухаря, поднялся на ноги и ощутил в них забытую уже силу и крепость. Когда он шагнул раз и другой и уверился полностью, что с ним свершилось великое чудо, Мантуров, не сдерживая свою радость, припал к ногам отца Серафима и принялся покрывать их поцелуями. Однако старец, отстранив его и заставив встать, строго произнес:

— Разве Серафимово дело мертвить и живить, низводить во ад и возводить? Что ты, батюшка! Это дело Единого Господа, Который творит волю боящихся Его и молитву их слушает! Господу Всемогущему да Пречистой Его Матери даждь благодарение!

После этого выздоровевший Михаил Васильевич отправился домой. Однако по прошествии некоторого времени на память ему пришли последние слова отца Серафима о благодарении Богу, и Мантуров опять поехал в Саровскую обитель, размышляя о них дорогой. Когда он приблизился к келье старца, тот вышел ему навстречу со словами:

— Радость моя, а ведь мы обещались поблагодарить Господа, что Он возвратил нам жизнь!

— Я не знаю, батюшка, чем и как, — отвечал Михаил Васильевич, удивленный прозорливостью отца Серафима. — Что же вы прикажете?

— Вот, радость моя, все, что ни имеешь, отдай Господу и возьми на себя самопроизвольную нищету!

То, что предлагалось старцем, оказалось настолько неожиданным, что Мантуров пришел в замешательство. Он невольно подумал о супруге, о том, что если он отдаст все, то они лишатся средств существования…

— Оставь все и не пекись о том, о чем ты думаешь, — прибавил наделенный прозорливостью старец. — Господь не оставит ни в сей жизни, ни в будущей. Богат не будешь, хлеб же насущный все будешь иметь.

— Согласен, батюшка! — отвечал Михаил Васильевич. — Что же благословите мне сделать?

— А вот, радость моя, помолимся, и я укажу тебе, как вразумит меня Бог!

Последовавшим слову Серафима Саровского и с его благословением, через некоторое время Михаилом Васильевичем Мантуровым были, после того, как он дал вольную своим крепостным, куплены в селе Дивееве пятнадцать десятин земли на том месте, какое ему указал святой старец, повелев строжайше, чтобы он хранил эту землю, никому не отдавал и никогда не продавал и после своей кончины завещал Дивеевской общине. Остальной капитал Мантуров до поры сохранял.

На этой дивеевской земле они с женой и поселились, и началась их многотрудная жизнь в добровольной нужде, требовавшая великого терпения и смирения. Молодая супруга-лютеранка Михаила Васильевича, не готовая к подобному духовному подвижничеству, горько его упрекала и мучилась, однако любящий супруг оказывал ей всемерную поддержку. Сам же Мантуров, предавшись воле своего духовного наставника, любя его безмерно и во всем слушаясь безоговорочно, безропотно исполнял свое предназначение, сделавшись в итоге самым близким и самым преданным другом Серафима Саровского. Так что с приходом времени основания новой обители Мишенька, как он ласково называл Михаила Васильевича, стал наипервейшим и наиглавнейшим помощником старца. Все относящееся к устройству Дивеева отцом Серафимом было поручаемо только Мантурову, и тому все охотно подчинялись как распорядителю, доверенному лицу Божьего угодника. Такой установился порядок: старец давал руководство своему детищу из Сарова, а Михаил Васильевич Мантуров распоряжался всеми делами на месте.

Последнее семилетие жизни отца Серафима было им посвящено Дивеевской обители. Ему было ведомо, что здесь обретет он свое последнее пристанище.

Ранним утром 25 марта 1831 года, в день Благовещения, отец Серафим в последний раз был сподоблен посещения Пресвятой Богородицы. Среди прочего Ею было сказано, что Она поможет старцу во всем, что касается духовного руководства дивеевскиими сестрами. Напоследок же он услышал: «Скоро, любимиче Мой, будешь с нами». Это явление Богоматери дано было узреть вместе с отцом Серафимом дивеевской старице Евпраксии, которая и оставила его подробное описание.

С лета 1832 года отец Серафим начал предрекать собственную кончину. С этого времени при прощании с ним многие посетители слышали от него: «Мы не увидимся более с вами». Тем, которые просили его о благословении на приезд в Саров во время Великого поста, желая здесь поговеть и насладиться беседой с ним, старец говорил: «Тогда двери мои затворятся, вы меня не увидите». Некоторым же членам монастырской общины он прямо говорил: «Жизнь моя сокращается. Духом я как бы сейчас родился, а телом по всему мертв». Им самим было указано и то, в каком месте его надо было похоронить.

В первый день января 1833 года, оказавшийся воскресным, отец Серафим пришел к обедне в больничную церковь во имя Зосимы и Савватия, соловецких чудотворцев. Обойдя все иконы, к каждой поставил свечку и приложился. Потом он причастился и по окончании литургии принялся прощаться с присутствовавшими членами братии, благословляя их, целуя и говоря при этом: «Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте. Нынешний день нам венцы готовятся». Когда простился со всеми, Серафим Саровский приложился к кресту и к образу Божией Матери, обошел вокруг святого престола и покинул церковь, которую посетил последний раз в жизни. Братии запомнилось, что он был бодр духом, спокоен и весел, несмотря на крайнее изнурение.

Впоследствии его сокелейник отец Навел вспоминал, что в тот день, 1 января, отец Серафим трижды ходил к тому месту, которое он выбрал для собственного погребения, и каждый раз стоял там некоторое время, глядя в землю. Вечером он слышал, как за стеной, в своей келье, святой старец пел пасхальные песнопения.

Ранним утром 2 января, выйдя в общие сени, отец Павел ощутил запах дыма, который шел из кельи Серафима Саровского. И он вспомнил его слова: «Пока я жив, пожара не будет, а когда я умру, кончина моя откроется пожаром». Когда дверь была сорвана с внутреннего крючка, выяснилось, что внутри тлели холсты, а отец Серафим стоял на коленях перед иконой Божией Матери «Умиление» так, словно он молился, но в теле его уже не было жизни.

Людям во все времена была интересна не только собственная судьба и судьбы близких, но и грядущее их страны. Серафим Саровский много пророчествовал о судьбе России, однако современники воспринимали его слова лишь как неопределенные намеки на какие-то несчастия. Разумеется, до определенного момента, когда время доказывало его прозорливость.

Так, еще в 1830-е годы он говорил, что «некогда на Россию восстанут три державы и много изнурят ее. Но за Православие Господь помилует и сохранит ее». И события ближайшего будущего показали, что отец Серафим говорил о Крымской войне, в которой православной России противостояла католическо-протестантско-мусульманская коалиция государств, основными членами которой были Франция, Великобритания и Турция.

Благодаря запискам Николая Александровича Мотовилова и священника отца Василия Садовского нам известны предсказания преподобного Серафима о великих бедствиях.

«Пройдет более чем полвека. Тогда злодеи поднимут высоко голову. Будет это непременно. Господь, видя нераскаянную злобу сердец их, попустит их начинаниям на малое время, но болезнь их обратится на главу их, и на верх их снидет неправда пагубных замыслов их. Земля Русская обагрится реками кровей, и много дворян побиено будет за Великого Государя и целость Самодержавия Его… Но не до конца прогневается Господь и не попустит разрушиться до конца земле Русской, потому что в ней одной преимущественно сохраняется еще Православие и остатки благочестия христианского».

«Мне, убогому Серафиму, Господь открыл, что на земле Русской будут великие бедствия: Православная вера будет попрана, архиереи Церкви Божией и другие духовные лица отступят от чистоты Православия, и за это Господь тяжко их накажет».

«Много прольется невинной крови, реки ее потекут по земле Русской, много и вашей братьи дворян, и духовенства, и купечества, расположенных к Государю, убьют».

«До рождения Антихриста произойдет великая продолжительная война и страшная революция в России, превышающая всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее: бунты Разинский, Пугачевский, Французская революция — ничто в сравнении с тем, что будет с Россией. Произойдет гибель множества верных отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей, осквернение церквей Господних, уничтожение и разграбление богатства добрых людей, реки крови русской прольются, но Господь помилует Россию и приведет ее путем страданий к великой славе».

Дивеевским сестрам отцом Серафимом было предсказываемо, что Дивеево превратится в место, где в антихристовы времена будут спасаться люди: «Когда век-то кончится, сначала станет Антихрист с храмов кресты снимать да монастыри разорять, и все монастыри разорит. А к вашему-то подойдет, подойдет, а канавка-то и станет от земли до небес! Ему и нельзя к вам взойти-то, нигде не допустит канавка, так прочь и уйдет».

Говорил святой старец и про то, что когда произойдет воскресение его, то он окажется в Дивееве, которое будут именовать так не в соответствии с названием села, а в связи с всемирным дивом. «Мало в Сарове почивает святых, а открытых мощей нет, никогда и не будет, а у меня же, убогого Серафима, в Дивееве будут!» — повторял он время от времени, и в словах этих была некая гордость.

Что касается прославления Серафима Саровского, то минуло семьдесят лет от кончины его до этого события, и непосредственное отношение к нему имел человек, который в миру носил имя Леонида Михайловича Чичагова, а монашеский постриг принял с именем Серафим. Первый же визит офицера-артиллериста Чичагова в Саров и Дивеево повлиял на весь дальнейший ход его жизни. Согласно воспоминаниям монахини Серафимы (Булгаковой), когда зашел он к известной дивеевской прозорливице, блаженной Паше Саровской, та, окинув его глазами, сказала: «А рукава-то ведь поповские!» И он в самом деле скоро стал священником. Сам же будущий архимандрит о первой встрече с блаженной старицей вспоминал так:

«Едва я вошел к ней, как Паша, лежавшая в постели (она была очень старая и больная), воскликнула:

— Вот хорошо, что ты пришел, я тебя давно поджидаю: преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил государю, что наступило время открытия его мощей и прославления.

Я ответил Паше, что, по своему собственному положению, не могу быть принятым государем и передать ему в уста то, что она мне поручает. Меня сочтут за сумасшедшего, если я начну домогаться быть принятым императором. Я не могу сделать то, о чем она меня просит.

На это Паша сказала:

— Я ничего не знаю, передала только то, что мне повелел преподобный.

В смущении я покинул келью старицы…

Вскоре я уехал из Дивеевского монастыря и, возвращаясь в Москву, невольно обдумывал слова Паши.

В Москве они опять пришли мне в голову, и вдруг однажды меня пронзила мысль, что ведь можно записать все, что рассказывали о преподобном Серафиме помнившие его монахини, разыскать других лиц из современников преподобного и расспросить их о нем; ознакомиться с архивами Саровской пустыни и Дивеевского монастыря и заимствовать оттуда все, что относится к жизни преподобного и последующего после его кончины периода. Привести весь этот материал в систему и хронологический порядок; затем этот труд, основанный не только на воспоминаниях, но и на фактических данных и документах, дающих полную картину жизни и подвигов преподобного Серафима и значение его для религиозной жизни народа, напечатать и поднести императору, чем и будет исполнена воля преподобного, переданная мне в категорической форме Пашей».

Леонид Михайлович принялся за сбор материалов и документов, которые после литературной обработки сложились в монументальный труд, ныне известный как «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Пока же она создавалась, многие события произошли в его личной судьбе: он овдовел, стал монахом, а потом и архимандритом суздальской Спасо-Ефимиевской обители. Окончание же его труда ознаменовалось чудом. Вот как отец Серафим сам об этом вспоминал:

«По окончании летописи я сидел в своей комнате, в одном из Дивеевских корпусов и радовался, что закончил, наконец, труднейший период собирания и написания материала о преподобном Серафиме, я увидел его как живого. У меня ни на минуту не мелькнуло мысли, что это видение — так все было просто и реально. Но каково же было мое удивление, когда батюшка Серафим поклонился мне в пояс и сказал: «Спасибо за летопись. Проси у меня все что хочешь за это». С этими словами он подошел ко мне вплотную и положил свою руку мне на плечо. Я прижался к нему и говорю: «Батюшка, дорогой, мне так радостно сейчас, что ничего другого не хочу, как только всегда быть около вас». Батюшка Серафим улыбнулся в знак согласия и стал невидим. Только тогда я сообразил, что это было видение».

«Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» впервые вышла в свет в 1896 году и была преподнесена в дар императору Николаю II. Предположение архимандрита Серафима сбылось: после прочтения книги венценосные супруги уверились в святости жизни и деятельности старца из Сарова и присоединились к армии горячих его почитателей. Так что вполне естественно, что, будучи «верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры», российский император принял в намерение открытие мощей Серафима Саровского и его прославление в лике святых.

Дальнейшая хронология событий такова: август 1902 года — предварительное освидетельствование останков преподобного по повелению императора Николая II и поручению Священного Синода; 11 января 1903 года — подробное освидетельствование останков старца Серафима по указанию императора Николая II комиссией, назначенной Святейшим Синодом (состав: десять человек, председатель: митрополит Московский и Коломенский Владимир); 29 января 1903 года — основывающееся на выводах комиссии[31] Деяние Святейшего Синода, которым было определено совершить торжественное открытие мощей преподобного отца Серафима, Саровского чудотворца, 19 июля [по старому стилю] 1903 года.

Главное же, что в Деянии среди прочего было сказано: «Благоговейно старца Серафима, почивающего в Саровской Пустыни, признать в лике святых, благодатью Божией прославленных, а всечестные останки его — святыми мощами и положить оные в особо уготованную усердием Его Императорского Величества гробницу для поклонения и чествования от притекающих к нему с молитвой». И весьма символично, что Священный Синод поручил «принять заведование всеми подготовительными мерами для устройства и приведения к благополучному окончанию многосложных дел, связанных с предстоящим торжеством прославления преподобного отца Серафима», вместе с прокурором Московской Синодальной конторы князем Ширинским-Шихматовым, архимандриту Суздальского монастыря, Серафиму (Чичагову).

Сами торжества состоялись 17–19 июля (по старому стилю) 1903 года, их почтили своим присутствием Николай II и императрица Александра Федоровна, причем с особой надеждой. Дело в том, что у царской четы к тому времени родилось четыре дочери, и венценосные супруги, поехав на открытие мощей Серафима Саровского, молились преподобному о даровании наследника. Тогда же Николай II посетил в Дивееве упоминавшуюся выше юродивую Пашу Саровскую, которая предсказала императору рождение сына. Спустя год на свет появился цесаревич Алексей Николаевич Романов.

А в дальнейшем последовали мировая война, революция и Гражданская война, приведшие к многим кровавым бедствиям, предреченным святым старцем. Саровская обитель была разорена и закрыта, мощи Серафима Саровского исчезли без следа, а пророчество его о собственном воскресении в Дивееве оставалось недоступно пониманию в течение долгих лет, а именно до 1990 года. В этот год в Казанском соборе северной столицы (тогда еще Ленинграда), в котором с 1932 года размещался Музей истории религии и атеизма, начали осуществлять опись и обнаружили обернутый рогожей гроб, содержавший неизвестные мощи.

Святейший патриарх Алексий II дал свое благословление на проведение тщательного обследования мощей, и было установлено, что это останки преподобного Серафима Саровского — в основном благодаря их подробному описанию в актах канонизации 1903 года. Мощи святого старца в течение нескольких дней находились в Александро-Невской лавре Троицкого собора, в феврале 1991 года их доставили в Москву и крестным ходом перенесли в Богоявленский собор, где они находились до 28 июля. В этот день мощи с крестным ходом двинулись из Москвы в Дивеево, где были встречены 1 августа и впоследствии упокоены в храме Дивеевской обители. Так, со вторым обретением его мощей, осуществилось пророчество Саровского Божьего угодника, прежде считавшееся одним из самых малопонятных.

Дни памяти Серафима Саровского: 15 января празднуется обретение его мощей в 1903 году, 1 августа отмечается преставление преподобного.

Молитвы преподобному Серафиму, Саровскому чудотворцу

— 1-

О пречудный отче Серафиме, великий Саровский чудотворче, всем прибегающим к тебе скоропослушный помощниче! Во дни земнаго жития твоего никтоже от тебе тощ и неутешен отъиде, но всем в сладость бысть видение лика твоего и благоуветливый глас словес твоих. К сим же и дар исцелений, дар прозрения, дар немощных душ врачевания обилен в тебе явися. Егда же призва тя Бог от земных трудов к небесному упокоению, николиже любовь твоя преста от нас, и невозможно есть исчислити чудеса твоя, умножившаяся, яко звезды небесныя: се бо по всем концем земли нашея людем Божиим являешися и даруеши им исцеления. Темже и мы вопием ти: о претихий и кроткий угодниче Божий, дерзновенный к Нему молитвенниче, николиже призывающия тя отреваяй, вознеси о нас благомощную твою молитву ко Господу сил, да укрепит державу нашу, да дарует нам вся благопотребная в жизни сей и вся к душевному спасению полезная, да оградит нас от падений греховных и истинному покаянию научит нас, во еже безпреткновенно внити нам в вечное Небесное Царство, идеже ты ныне в незаходимей сияеши славе, и тамо воспевати со всеми святыми Живоначальную Троицу до скончания века. Аминь.

— 2 -

О великий угодниче Божий, преподобие и Богоносне отче наш Серафиме! призри от горния славы на нас смиренных и немощных, обремененных грехми многими, твоея помощи и утешения просящих. Приникни к нам благосер днем твоим и помози нам заповеди Господни непорочно сохранити, веру православную крепко содержати, покаяние во гресех наших усердно Богу приносити, во благочестии христианстем благодатно преуспевати и достойны быти твоего о нас молитвеннаго к Богу предстательства. Ей, святче Божий, услыши нас молящихся тебе с верою и любовию и не презри нас, требующих твоего заступления: ныне и в час кончины нашея помози нам, и заступи нас молитвами твоими от злобных наветов диавольских, да не обладает нами тех сила, но да сподобимся помощию твоею наследовати блаженство обители райския. На тя бо упование наше ныне возлагаем, отче благосердый: буди нам воистинну ко спасению путевождь и приведи нас к невечернему Свету жизни вечныя Богоприятным предстательством твоим у Престола Пресвятыя Троицы, да славим и поем со всеми святыми достопокланяемое имя Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

Российские Нострадамусы

Тайновидец Яков Брюс

(1669–1735)

Брюс на всю Россию был самый чудесный человек.

Лев Толстой

Согласно традиции, отраженной и отражающейся по сей день в энциклопедиях и справочниках, датой рождения Якова Вилимовича Брюса считается 1670 год. Между тем еще в 1980-годы архивистам В. В. Синдееву и А. Ф. Ерофеевой, благодаря обнаруженному ими тексту проповеди пастора Фрейнгольда, которая была произнесена 14 мая 1735 года во время погребения Я. В. Брюса, удалось по дням просчитать дату рождения этого «птенца гнезда Петрова». В проповеди была названа точная продолжительность его жизни, а именно 65 лет 11 месяцев и 18 дней. Полагаясь на эту информацию и зная день смерти — 19 (30) апреля 1735 года — исследователи произвели сложные расчеты с учетом смены летоисчисления в 1700 году и прочих перемен и получили дату рождения Брюса — 1 (11) мая 1669 года. Точность этих расчетов подтверждает изображение на погребальном знамени Брюса, которое хранится в запасниках Государственного исторического музея, — герб графа и дата его рождения: 1 мая 1669 года.[32]

Что касается места рождения, им могут быть как Смоленск, где отец Якова Брюса жил до 1972 года, владея двором и землями в Смоленском уезде, которые ему были пожалованы в 1654 году, так и Москва, где, собственно, семья Брюсов и жила.

Вильям (Вилим) Брюс, отец Якова, оказался в Российском царстве в 1649 году, покинув Шотландию. Представитель древнего рода, известного с XI века, он числил в своих предках самого Роберта I Брюса, который возглавлял шотландское войско, в 1314 году разбившее наголову в битве при Бэннокберне английскую оккупационную армию, а в 1328 году вынудил Англию признать Шотладское королевство независимым суверенным государством; ему посвятил стихотворение «Брюс — шотландцам» Роберт Бернс, поэму «Брюс» — Джон Барбор, одноименную оперу — Россини. Царь Алексей Михайлович Тишайший принял на службу шотландца, у которого доблесть была в крови, и тот сделал при нем военную карьеру. Яков Брюс принял участие в двух войнах, был несколько раз ранен, за боевые заслуги его пожаловали поместьями, а в 1658 году он был удостоен полковничьего чина.

Яков Вилимович Брюс вырос в Немецкой слободе; получая великолепное домашнее образование, он увлекся математикой и естественными науками. После смерти отца они с братом решили пойти по его стопам и, выбрав военное поприще, начали службу в низших офицерских чинах. В 1687 и 1689 годах корнет (то есть прапорщик) кавалерии Яков Брюс вместе со своим братом Романом принял участие в Крымских походах русской армии, которой командовал князь Василий Васильевич Голицын. В 1688 году его произвели в поручики, за участие в каждом из походов братья Брюсы были пожалованы деньгами и поместьями[33].

Во время Стрелецкого бунта Петр I узнал о существовании Якова и Романа Брюсов. В составе отряда иноземцев под началом П. Гордона, в котором Яков служил поручиком, они прибыли в Троицкую обитель. Сближение его с царем было еще впереди, а пока Яков служил под началом Гордона, участвуя в смотрах и учениях.

В 1692 году Брюс был перведен в Белгородский полк, которым командовал боярин и воевода Борис Петрович Шереметев. Спустя год его пожаловали в ротмистры — иными словами, он сделался капитаном кавалерии. А летом 1693 года произошло знаменательное для него событие: отозвав его из полка Шереметева, Петр включил Якова Брюса в состав делегации для поездки в Архангельск, где доверил ему с Апраксиным начатые дела, а именно сооружение Соломбальской верфи и другие строительные работы и спуск на воду первого корабля «Святой Павел». Спустя год Петр снова посетил Архангельск, а в Москву вместе с царем вернулся и Брюс, перед которым тот поставил новые задачи. И начался стремительный карьерный рост Якова Вилимовича: с началом января 1695 года ему присвоили майорский чин, а во время второго Азовского похода 1696 года его производят сначала в подполковники, а потом и в полковники. В ходе осады Азова Брюс, помимо исполнения прямых обязанностей, занимался тем, что составлял карту простирающихся от Москвы до побережья Черного моря территорий, используя результаты замеров, осуществленных генерал-майором фон Менгденом. Впоследствии по воле Петра эту карту напечатает амстердамская типография Тессинга.

Март 1697 года стал временем, когда Брюс поехал в Голландию в составе «Великого посольства» вместе с Петром I. Свободно владеющий английским, немецким и голландским языками, он не только помогал как переводчик молодому царю, который отправился в Европу волонтером, урядником Преображенского полка Петром Михайловым. Якову Вилимовичу еще было поручено приобретать математические и астрономические приборы, книги про навигацию, кораблестроение, артиллерию, фортификацию и другие области знаний, также им подбиралались и нанимались на службу в России специалисты и мастеровые.

Следующий, 1698 год Брюс провел в британской столице. Мы знаем, что друг и ученик Ньютона Джон Колсон получил от Петра 48 гиней «за обучение Джекоба Брюса, как было оговорено контрактом, шесть месяцев, включая питание и проживание». Немалую сумму царь выделил и самому Брюсу, чтобы тот покупал специальную литературу. Некоторые источники содержат указания на то, что Брюс даже посещал Оксфордский университет, где он прослушал лекционный курс, и что английские ученые руководили его усердными занятиями математикой и астрономией.

Не исключено, что Брюс удостоился знакомства с великим ученым, сформулировавшим основные законы механики и закон всемирного тяготения. Несомненно же то, что Яковом Вилимовичем, первым в Российском государстве, было понято колоссальное значение трудов Ньютона в области математики, физики, астрономии и оптики. Благодаря канадскому профессору Валентину Боссу, автору труда «Ньютон и Россия», была обнаружена в Англии рукописная работа Брюса под названием «Теория движения планет», датированная 1698 годом. По мнению Босса, она является первой работой русского ученого, опирающейся на закон всемирного тяготения.

Петр I в свою очередь занимался многими делами. В это же время он постигал артиллерийские науки в Кёнигсберге, вникал в архитектуру кораблей и осваивал науку черчения планов на амстердамских верфях, знакомился с теорией кораблестроения в Англии. И конечно, занимался политическими переговорами посредством своих великих полномочных послов Ф. Я. Лефорта, Ф. А. Головина и П. Б. Возницына. Но ему пришлось срочно возвращаться в Москву после того, как 14 июля 1698 года пришла весть из Москвы о Стрелецком восстании.

Но прошествии нескольких месяцев окончилось его обучение, и Брюс вернулся в Российское государство и начал практически применять познания, приобретенные в Европе. Первым его научную консультацию получил, конечно, Петр I. В марте Яков Вилимович в послании находившемуся в Воронеже царю со всеми подробностями объяснил, каким образом наблюдать предстоящее затмение Солнца с помощью зрительной трубы и как последнюю смастерить. А тремя месяцами позже он послал Петру, который был в Таганроге, описание того, как определять высоту Полярной звезды и отыскивать полюс, используя простейшие инструменты — «циркул и линиал», с приложением подробнейшего чертежа.

Это был рубеж веков, и именно тогда начали разворачиваться события, последствия которых, как закономерные, так и непредсказуемые, скажутся и на Москве, и на москвичах, и на самом Брюсе, да и на всем государстве Российском.

После подавления Стрелецкого бунта вернувшийся к делам насущным, коих запланировано у него было воз и маленькая тележка, Петр I затеял надстроить Сретенские ворота — его на это якобы вдохновила архитектура ратуш Северной Европы. Это сооружение после его смерти станет известным как Сухарева башня, по названию Сухаревского стрелецкого полка, стоявшего слободой у Сретенских ворот Земляного города. А теперь по порядку.

В 1692–1695 годах на месте деревянных Сретенских ворот были сооружены новые, каменные, проект которых создал талантливый зодчий Михаил Чоглоков. Собственно над воротами находились палаты с выходами на открытую галерею по всему периметру. Первоначально помещения эти использовались караульным стрелецким полком под командованием стольника Л. П. Сухарева, тем самым полком, который во время Стрелецкого бунта встал на защиту скрывшегося в Троице-Сергиевой обители Петра, куда он и последовал за двумя потешными полками.

В 1698–1701 годах над палатами были надстроены еще один этаж и башня из четырех ярусов, с «боевыми» часами, то есть курантами, у которых была неподвижная стрелка и вращающийся циферблат. Точнее, циферблатов было два: один смотрел в северную сторону, другой был обращен на юг. Часы установили тогда же, когда Петр I ввел новый календарь и новый счет времени, при котором сутки начинаются после полуночи. Сухарева башня уходила ввысь на 64 метра, не так уж много уступая в росте самым высоким башням Кремля — Спасской и Троицкой. Зато на ней первой появилось украшение в виде золоченого двуглавого орла, коронованного двумя коронами, со скипетром и державой в одной и другой лапах и множеством стрел вокруг них, имитирующих молнии. (Впрочем, она и лишилась орла раньше, чем башни Кремля, а именно в 1919 году.)

После упразднения и расформирования стрелецких войск в 1701 году в Сухаревой башне была размещена учрежденная Петром Школа математических и навигацких наук, являвшаяся первым специализированным светским учебным заведением в Москве. Бытует мнение, что именно Яков Вилимович Брюс подал царю идею открыть школу, выпускники которой впоследствии внесут огромный вклад в создание новой морской державы.

На верхнем ярусе башни Брюсом были оборудованы астрономическая обсерватория, собственный кабинет и научная библиотека, и с 1702 года, бывая наездом в Москве — между прочим, не так уж часто, — он проводил ночи там, глядя в телескоп. Когда они снова и снова видели свет, который мерцал ночью на вершине башни, москвичи стали подумывать, что это неспроста. И в конце концов пошли разговоры про связь Брюса с потусторонними силами, которые наделили пророческим даром и про тайны поведали.

Сухаревская башня имела своеобразную архитектуру: в стенах первого этажа толщиной более двух метров были устроены проходы и лестницы. И после возникновения легенды про некую Черную книгу, подаренную якобы Брюсу темными силами и перед смертью замурованную им, чтобы никто ею не завладел, в народе заговорили, что она находится или в основании башни, или в стенах ее, или в ходах под землей. Собственно, про магическую книгу говорилось, что с ее помощью Брюсу открывались любые тайны, ему вроде бы ничего не стоило проведать, кто, что и где прячет в любом месте по всему свету. Ни одной живой душе, кроме хозяина, она была не доступна, потому что местом хранения ее служила таинственная комната, войти в которую никто бы не осмелился. Со всем этим и связано было появление прозвища «чернокнижник». Впрочем, про эту легенду поговорим чуть ниже.

Рассматривать звездное небо весьма занимательно и для науки небесполезно, однако для этого периода жизни Якова Вилимовича характерны другие приоритеты. На начало нового, восемнадцатого века пришлось учреждение регулярной российской армии, и Брюс занимался созданием артиллерии, подготовкой к войне со Швецией, строительством оборонительных полевых укреплений. Он предложил использовать артиллерийские соединения как боевые тактические единицы, и эта идея пришлась по душе Петру I, который сделал Брюса генерал-майором от артиллерии. Между тем началась Северная война (1700–1721), и первый поход к Нарве завершился тяжким поражением русской армии. Вспыльчивый Петр обрушил свой гнев и на Брюса, отстранив его от начальствования над артиллерией на целый год.

Но тем временем на заводах отливались пушки в соответствии с чертежами, «присланными от Брюса», а в 1701 году была создана русская конная артиллерия, на полвека раньше, чем в Западной Европе. Вскоре гнев царя сменился милостью: Петр доверил Брюсу Новгородский приказ, и он исполнял губернаторскую обязанность в течение четырех лет. Одновременно Яков Вилимович активно воевал, без его участия не обошлось ни одно крупное сражение. Он брал Нотебург (Шлиссельбург) в 1702 году и Ниеншанц в 1703-м, занимал Нарву и Ивангород. В октябре 1706 года под командой А. Д. Меншикова участвовал в сражении под Калишем, в котором союзные русско-польско-саксонские войска нанесли поражение польско-шведскому корпусу, которым командовал генерал А. Мардефельта. Петр преподнес Якову Вилимовичу свой именной портрет с алмазами, а королем Польши Августом II он был награжден орденом Белого Орла. В 1707 и 1708 годах Брюс постоянно находился в армии, занимался совершенствованием артиллерии и обучением солдат и офицеров. Когда же выпадало ему свободное время, он читал и переводил книги, в частности, в 1708 году закончил переложение с немецкого сочинения «Геометриа словенски землемерия», которое было напечатано гражданским шрифтом (первая в России подобная книга) и представляло собой первый печатный учебник в государстве.

Между тем война со Швецией продолжалась, и в сражении при деревне Лесной в 1708 году левый фланг русской армии действовал под началом Брюса, а в ходе Полтавской битвы в следующем, 1709 году под его командованием была уже вся русская артиллерия, которая числила 72 орудия. Брюс очень грамотно использовал пушки на обоих этапах сражения, нанося значительный урон шведам, и это во многом способствовало победе русского оружия. За Полтаву Петр I удостоил Брюса ордена Святого Андрея Первозванного, и когда 21 декабря 1709 года состоялось устроенное Петром I триумфальное шествие по Москве в честь побед над шведами, Яков Вилимович был среди тех, кто эти виктории символизировал.

В мае 1710 года Брюс доставил осадную артиллерию под Ригу и под началом Б. П. Шереметева принял участие в осаде города. По прошествии двух месяцев он вместе с русским войском вступил в покоренную Ригу.

В 1711 году Брюс был вызван Петром в войска, которые выступали в Прутский поход, и после заключения мира с турками царь утвердил его в должности генерал-фельдцейхмейстера русской армии. Потом он сопровождал Петра во время поездки в Западную Европу, где выполнил несколько его дипломатических поручений, завел личное знакомство с авторитетными учеными и побывал в их лабораториях и библиотеках, закупал свежие научные издания и произведения искусства, рекрутировал на службу в Россию имеющих боевой опыт офицеров и приглашал «всякого звания художников». Петр доверял знаниям и практичности в делах Брюса настолько, что в данной ему сопроводительнаой грамоте написал: «И что он, генерал наш, им в контрактах обещает и заключит, то от нас все сдержано будет без умаления». Будучи в Торгау, Брюс вошел в контакт с Г. В. Лейбницем; их переписка продолжалась до 1716 года, когда немецкий ученый скончался.

В 1712–1713 годах Брюс вновь командовал артиллерией, на этот раз объединенной русско-датско-саксонской, в ходе Померанской экспедиции. После того как он оставил военное поприще, Яков Вилимович по поручению Петра I занимался в Германии наймом на службу в Российском государстве «мастеровых людей знатных художеств»; это были архитекторы, живописцы, садовники, потребность в которых была очевидна. Также он закупал инструменты для нужд науки и мореходства, художественными изделиями и редкостями пополнял царское собрание.

Как уже отмечалось выше, военная служба не мешала Брюсу заниматься и «гражданскими» делами, в частности составлением карт и переводами. Петр I высоко оценивал потенциал разносторонне образованного сподвижника и всячески его использовал в мирных целях. Например, в 1706 году им была передана в управление Якова Вилимовича Московская гражданская типография, которая по прошествии трех лет выпустила первые листы первого издания календаря, который стал известным как «Календарь Брюса», или «Брюсов календарь», или просто «Брюс» и в течение двух веков служил постоянно необходимым справочником для земледельцев России.

Первые два листа первого издания календаря были отпечатаны в 1709 году, в следующем году вышли третий и четвертый листы, а в 1711 году появился пятый, пояснительный лист. Второе издание было однолистовым, оно вышло из печати в 1715 году.

Издание это уникальное, и о нем хочется рассказать подробнее. Первое, настенное издание «Брюсова календаря» переиздавалось несколько лет: отгравигравированное на медных пластинах, оно печаталось на листах большого формата. Календарь состоял из двух частей — справочной и предсказательной. Вторая часть содержала таблицы с великолепными иллюстрациями, в которые было сведено множество астрономических, экономических и политических данных: «Предзнаменование времени на всякий год по планетам», и «Предзнаменование действ на каждый день по течению Луны в Зодии», и «Календарь повсеместный», и другие. Всякие календарные сведения спустя год устаревают, но «Брюс» был «неисходимым» — в нем содержались прогнозы на каждый день на сто двенадцать лет вперед.

Что до авторства неординарного во всех смыслах издания, то оно принадлежит совсем не Якову Вилимовичу, а мало кому известному сегодня книгоиздателю и «царскому библиотекариусу» Василию Киприянову (Киприанову), который работал «под надзрением его превосходительства генерал-лейтенанта и кавалера Якова Вилимовича Брюса». Так бывает в истории.

Дадим слово В. В. Алексееву, исследователю истории русских календарей:

«То, что удалось Киприянову, было не под силу другим издателям.

Важно было не только желание или содружество просвещенных людей, но и влиятельное покровительство, которое и обрел типограф в лице Якова Брюса.

Календарь — это их общее детище, нежданно получившее завидную популярность. В этом заслуга издателей, сумевших заинтриговать народ, подтолкнуть его к познанию незнакомого мира.

Спрос на таблицы был немалый. Еще работая над первыми выпусками, Киприянов приступает к изданию книги в виде альбома. Ни один храм в те годы не возводился так долго, как печаталось это прекрасно гравированное произведение. Первые листы были отпечатаны в 1709 году, а дальнейшая канва выпуска прослеживается по страницам, на которых проставлены даты. Так на карте Московской губернии значится: „в 1726 году месяца августа, тщанием В. К. Василий Киприянов — руководитель типографии умер в 1723 году. Его верным помощником был старший сын, тоже Василий, который и допечатал как эту карту, так и последующие листы. <…> Старшему наследнику потребовалось еще 20 лет, чтобы завершить дело жизни своего родителя. Последний, 47-й лист книги отпечатан в царствование Елизаветы Петровны.

Грандиозный труд, вобравший в себя духовные и астрологические, географические и астрономические сведения, закончен. Начала свое триумфальное шествие „Книга, именуемая Брюсовской календарь, названная так в честь Якова Брюса, умершего еще в 1735 году».

Как известно, Я. В. Брюса серьезно интересовали астрономия и астрология, и объем полученных знаний наверняка позволил бы ему научно консультировать Киприянова, однако можно лишь предполагать, что его участие в создании знаменитого календаря не ограничивалось лишь формальным «надзрением». Ведь в этот период Яков Вилимович принимал весьма активное участие в военных кампаниях Северной войны, осуществляя командование артиллерией. Василий Киприянов же сам являлся незаурядной личностью: его трудовая деятельность началась в Синодальной типографии, в 1701 году его перевели в Оружейную палату, и он стал сотрудником русского математика Л. Ф. Магницкого. «Помимо математических и картографических познаний Киприанов владел также латынью и греческим, а как гравер был достаточно умел и своеобразен. Он увлекался астрологией, был сведущ в навигации, занимался составлением карт и учебных пособий, а еще создал «Планетик», сборник гороскопов, ставший фактически первым подобным изданием в России. По мнению многих исследователей, как раз благодаря «Планетику» у Петра I и возникла идея выпуска общедоступного календаря. Кстати, Василий Киприянов посвятил это издание царю Петру и царевичу Алексею, а к 1706 году относится наставление ему от Брюса, в бытность последнего в Москве: «Господин Киприянов. Ежели в какой твоей печати имя государя царевича (Алексея Петровича) помянетца, то тебе не надлежит писат великаго государя царевича благородным, понеже во иных странах всякой шляхтич знатной пишется „благородным“ а надлежит писать Его Царская Высокость». Не имел ли в виду Яков Вилимович именно «Планетик»?..

Но взглянем поближе на легендарный календарь. Выходивший в свет благодаря стараниям Василия Киприянова, а затем и его сыновей, он давал возможность получать прогноз погоды, рекомендации относительно проведения полевых работ, поддержания здоровья и других важных дел. Это было энциклопедическое издание, содержавшее массу разнообразнейших сведений и ответы на животрепещущие вопросы, связанные с народной жизнью. О предсказательной части календаря сказано было чуть выше, что касается части справочной, она была не менее обширной. Приведем для примера короткий перечень ее разделов:

— Таблица исчисления лет праотцов от потопа до Иакова;

— «Неисходимая пасхалия» (вечный календарь расчета Пасхи);

— «Исчисление долготы, широты и великости начальнейших недвижимых звезд…»;

— Графическая схема древней системы Вселенной: «Четыре мира по разумению древних…», включающие «мир первый преначальный, или образный и мыслительный», «мир второй, ангельский», «мир третий, звездный» и «мир стихийный, или телесный»;

— Лунный календарь (фазы и продолжительность нахождения Луны над горизонтом — «фигура осияния Луны»;

— Погода в зависимости от прохождения Луной знаков зодиака;

— Таблица расстояний от российских городов до Москвы;

— Перечень станций на почтовых трактах, включая дорогу в Китай, и расстояний от них до Петербурга, а также расстояния до столиц европейских государств;

— Географические координаты городов российских и иностранных;

— Карты Московской (с планом Москвы) и Петербургской губерний;

— Гербы Российской империи.

Нельзя с уверенностью сказать, гадательно-прогнозным характером таблиц или энциклопедической информативностью обязан был широчайшей популярности календарь. Но то, что имен его создателей, которые указывались в издании, не удосуживались запоминать даже их современники, а в историю он вошел под именем Якова Вилимовича Брюса, вполне объяснимо. Когда бывал в Москве, Брюс все ночи проводил в своей обсерватории на вершине Сухаревой башни, изучая в телескоп звездное небо. В 1709 году, тогда же, когда вышел первый лист первого издания календаря, он из «Сухаревской» обсерватории впервые в Российском государстве провел научное наблюдение затмения Солнца. Массовое сознание москвичей связывает непосредственно Брюса и звездное небо в нечто единое. К тому же авторитет Брюса как ученого, который обладает широчайшими знаниями, непреложен. Для народа он «звездочет» и «арихметчик» царя, его наделяют способностью, лишь взглянув на рассыпанные горошины, назвать точное их количество и без раздумий ответить, сколько раз обернется вокруг оси колесо телеги, которая поедет от Москвы до Санкт-Петербурга или Киева. Наверное, предсказательная часть календаря придала весомости слухам о Брюсе как прорицателе. Говорили, к примеру, что «был он ученый — волшебством занимался, и все знал: и насчет месяца, солнца, и по звездам умел судьбу человека предсказать. Наставит на небо подзорную трубу, посмотрит, потом развернет свои книги и скажет, что с тобой будет. И как скажет, так и выйдет — точка в точку…» Интересное суждение оставил Лев Толстой: «Вся чудесность Брюса состояла в разносторонних энциклопедических знаниях, что и пугало простой народ, которому было невдомек, как это обыкновенный человек мог знать столько премудростей! Это и неудивительно, когда читаешь „Брюсов календарь, Это больше, чем календарь, это энциклопедия, написанная, кажется, на все случаи жизни, с замечательными статьями из разных наук и примечаниями к ним, с приметами, предсказаниями и указаниями образа жизни на многие годы…»

Что касается самой Сухаревой башни, таинственность ее усугублялась и тем, что по ночам там не только ученый Брюс волшебством занимался, но также собиралось «Нептуново общество» — тайный царский совет, практиковавший, согласно молве, астрологию, магию и чародейство. Вместе с Петром I в эту едва ли не первую российскую масонскую ложу входили его приближенные, в частности Апраксин, Брюс, Голицын, Лефорт, Меншиков, Шереметев. Предание говорит, что после кончины Лефорта в 1699 году главой «Нептунова общества» стал Яков Брюс.

Ну, а «Книга, именуемая Брюсовской календарь» с каждым годом становилась известной все большему количеству людей, делалась все популярнее. Одни типографии выпускали, как говорится, репринтные книжные варианты календаря, «считая нужным обратить внимание публики, что календарь по желанию издателя печатался без всякого отступления от оригинала». Другие, наоборот, движимы были стремлением к усовершенствованиям. Скажем, в 1818 году вышел в свет «Брюсов планетник, дополненный и исправленный по руководству немецких астролого-астрономов с присовокуплением Таблицы несчастливых дней каждого месяца». Издатель в помещенном в начале обращении «К читателям» дополнения и исправления объяснил тем, что «Брюсов планетник напечатан во многих Оракулах и Астрономических телескопах <…> издатели сих книг весьма его исказили и наполнили большими погрешностями». В 1825 году типографией Августа Семена было выпущено такое издание: «Брюсов календарь, в коем по состоянию погоды предсказывается на всякий год урожай и неурожай хлеба и всего произрастающего, также описываются темпераменты всякого человека, судя по тому, кто под которым из 12 небесных знаков родился». В нем еще показывалось, «каким образом Брюс узнавал: когда будет ведро и ненастье, по солнцу, луне, звездам, небу, облакам, радуге и по некоторым из животных». И давалось «изъяснение затмений солнечнаго и луннаго на 200 лет» — то есть до 1995 года! Ради интереса процитируем отдельные предсказания.

«Генваря 1-го числа, если случится день ясный, будет год изобильный; 6 и 7 до 12-го, какая в те дни будет погода, такая и во все 12 месяцев; 14-го дня когда будет день ясный, то и год будет доброй; когда же день непогодной, то и год будет нехорош, ветрен и для скота тяжел».

«Декабря 11-го солнце входит в знак Козерога; если случится рожденье луны перед полуднем, год будет изобильным, если будет гром, то год будет ветреный; когда в Рождестве будут ясные дни, то хлеба, вина, съестнаго, рыбы будет довольно; если ветрено и дождь, то тяжко людям».

Что до прогнозируемых в этом издании «Брюса» погодных изменений, то они вполне соотносимы с так называемыми народными приметами. Убедитесь сами.

«Мореходы примечают, что, когда на море играют на воде рыбы и тюлени, в скором времени непременно восстанет буря».

«Идущий дождь и видимый в лужах пузырями, предвещает сильнейший и продолжительный».

«Когда кошка прячется на печку, предзнаменует мороз».

«Ежели луны не видно до 4-го дня по новолунии при южном ветре, то погода будет бурная во весь тот месяц».

«Звон в ушах предвещает зимою оттепель, а летом непостоянную погоду и неясный день».

Параллельно с собственно «Брюсовыми календарями» в конце XVIII — в XIX веке издатели, пользуясь тем, что увлечение мистицизмом и интерес ко всему таинственному и сверхъестественному приобрели масштабы эпидемии, выпускали в свет массовыми тиражами «Оракулы», «Астрологические Телескопы», «Планетники» и прочие подобные издания. Маркетинговое, говоря современным языком, упоминание об опосредованной причастности к ним «русского Фауста», «колдуна и чернокнижника» Якова Брюса, делали эти издания заведомо востребованными широкими обывательскими кругами. Например, одно из них, 1839 года, называлось так: «Новейший полный Оракул. Угадывающий и предсказывающий в ясных ответах судьбу женихам и невестам, холостым и женатым. Составлен по запискам знаменитых астрологов, как то: Брюса, Алберта Великого и др., для приятного провождения времени с присовокуплением способов гадания на картах и кофе. В 4-х частях». Сколько бы времени ни проходило, природа человеческая не меняется, и подобные «произведения», как бы ни иронизировали по их поводу критики, пользуются устойчивым спросом до сегодняшнего дня.

Но пора вернуться к Брюсу. С 1713 года он с семьей жил в Петербурге на Литейном проспекте. (Следует сказать, что, несмотря на востребованность его в войсках в ходе Северной войны, Яков Вилимович Брюс, конечно, был рядом с Петром 116 мая 1703 года, когда происходила закладка Санкт-Петербурга. В это время им велась научная и издательская деятельность. В 1715–1716 годах Брюсом были подготовлены к изданию «Географический атлас», включивший 24 карты, и русский перевод учебника по географии Иоганна Гюбнера, в котором по распоряжению Петра I он исправил главу про Русское государство и заменил его старое, бытовавшее в Западной Европе название Московия новым — Россия. Он осуществил издание русско-голландского и голландско-русского лексиконов, азбуки для начального обучения детей. 1717 годом было датировано издание в переводе Брюса «Книги мирозрения и мнения о небесноземных глобусах и их украшениях» нидерландского ученого Христиана Гюйгенса, в которой излагалась потрясающая умы гелиоцентрическая система Коперника.

С 1717 года Брюс был назначен президентом Берг-мануфактур-коллегии, призванной «рудокопные заводы, все прочие ремесла и рукоделия и артиллерию ведать», а также заботиться о том, чтобы Петербург заселялся ремесленниками. Под его контролем состояла планомерная разработка ископаемых, он предпринимал меры к тому, чтобы казенные предприятия работали лучше, искал способы поощрения частного предпринимательства.

10 декабря 1719 года Петром I была издана Берг-привилегия — закон, которым определялись общие принципы развития горного дела. Берг-привилегия объявила сокровища недр собственностью царя, независимо от того, в чьей принадлежности состоял земельный участок. Каждому, «какого бы чина и достоинства ни был», позволялось «во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях, искать, плавить, варить и чистить всякие металлы».

Брюс решал множество вопросов, касающихся организации поиска руд и их экспертизы, отведения земли под заводы и рудники, обеспечения их рабочими руками, приглашения на службу в Россию иноземных мастеров, выполнения обязательств промышленности перед казной, разбора жалоб владельцев предприятий и рабочих.

Поручал царь Якову Вилимовичу также решение политических вопросов. Так, в мае 1718 года он уполномочил сенатора Брюса, вместе с А. И. Остерманом и П. И. Ягужинским, вести переговоры о мире со Швецией на Аландском конгрессе. Вследствие гибели короля Карла XII переговоры были прерваны, потом возобновились в феврале следующего года, но в итоге закончились безрезультатно.

С февраля 1720 года у Брюса-чиновника прибавилось обязанностей: он возглавил Монетный и Денежный дворы, в сентябре участвовал в осуществлении денежной реформы, надзирал за строительством порохового завода — «Пороховой мельницы». В феврале 1720 года в подчинение Брюса поступил первый пороховой мастер Шмидт, а по прошествии нескольких месяцев Яковом Вилимовичем был составлен рецепт пороха, который превзошел по качеству порох Шмидта.

В мае 1720 года Брюса назначили на должность генерал-директора всех фортификаций России, и он принял в свое ведение «все крепости и в них обретающихся артиллерийских служителей и артиллерию, амуницию, цейхгаузы и прочее, что к артиллерии принадлежит».

В 1721 году возобновились переговоры о мире со Швецией. По утверждению В. Н. Татищева, Петр I, желая придать Брюсу больший авторитет на переговорах, намеревался произвести его в действительные тайные советники, то есть присвоить второй после канцлера чин в соответствии с «Табелью о рангах». Однако честность и принципиальность не позволили Брюсу с этим согласиться, в объяснение Яков Вилимович «сам его величеству представлял, что, хотя он подданной, но иноверец, оный чин ему неприличен и может впредь его величеству подать причину к сожалению». Во время переговоров дипломатический тандем в лице Брюса и А. И. Остермана блестяще отстоял интересы России. В итоге Швеция признала присоединение к России Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии, части Карелии и Моонзундских островов. Взволнованный Петр I в благодарственном послании написал своим дипломатам: «Трактат, вами заключенный, столь искусно составлен, что и Мне самому не можно бы лучше оного написать для подписи господ шведов. Славное сие в свете дело ваше останется навсегда незабвенным; никогда наша Россия такого полезного мира не получала! Правда, долго ждали, да дождались: за все да будет Богу, всех благ виновнику…» Дипломатические достижения Брюса были отмечены пожалованием ему титула графа Российской империи и поместья в полтысячи крестьянских дворов.

Брюс не только верно исполнял державные замыслы Петра Великого, но и был причастен к его семейным делам. В свое время по поручению царя Яков Вилимович регулярно бывал у царевича Алексея: вероятно, Петр надеялся, что общение с умным и широко образованным человеком благотворно повлияет на безвольного и пассивного наследника. Тогда же при жене царевича находилась супруга Брюса Марфа Андреевна. И что характерно, Брюс, в отличие от других сановников, не подписал смертный приговор Алексею Петровичу.

Весной 1723 года Яковом Вилимовичем, который распоряжался праздничными торжествами по случаю очередной годовщины бракосочетания Петра I с Екатериной, была устроена в Санкт-Петербурге грандиозная процессия кораблей: они двигались благодаря тому, что были поставлены на полозья и запряжены лошадьми. Французский посланник Кампредон рассказывал: «Царь ехал на 30-пушечном фрегате, вполне оснащенном и с распущенными парусами. Впереди в шлюпке в виде бригантины с трубами и литаврами на носовой части оного ехал распорядитель праздника, главный начальник артиллерии граф Брюс».

7 мая 1724 года состоялось коронование Екатерины, и Брюс нес перед ней новую императорскую корону, жена же Якова Вилимовича вместе с еще четырьмя статс-дамами поддерживала шлейф венценосной супруги. А 28 января 1725 года в качестве главного распорядителя на его похоронах Брюс исполнил последнюю службу для Петра I.

После смерти императора Яков Вилимович продолжал исполнять свои должностные обязанности и в коллегиях, и как главный начальник артиллерии, однако вельможи принялись делить власть между собой, и ему пришлось попросить отставку. Можно сделать предположение, что побудило Брюса сделать этот шаг главным образом то, что новое правительство не включило его в состав Верховного тайного совета, который учредила Екатерина I. Недоверие к правительству выразилось в обращении Брюса к императрице с просьбой о выдаче ему особой Жалованной грамоты, которая подтверждала бы его права на поместья и на графский титул. 31 марта 1726 года Екатериной I просьба эта была удовлетворена, и 6 июня Брюс вышел в отставку с чином генерал-фельдмаршала и орденом Александра Невского. Они с Марфой Андреевной переехали в Москву и приобрели у сенатора А. Г. Долгорукова «сельцо Глинково», находившееся на удалении сорока двух верст от Москвы, у впадения реки Бори в Клязьму.

Не обремененный более государственными делами Яков Вилимович снова всерьез занялся наукой, своим любимым делом. Одновременно с обустройством усадьбы Глинки им была оборудована в ней обсерватория, где новый хозяин и продолжил занятия астрономией, лишь иногда наезжая в Москву и бывая в Сухаревой башне. Помимо астрономических наблюдений он занимался теоретической математикой, вопросами практической оптики, искал точные методы определения удельного веса металлов и способы очистки металла от посторонних примесей. К этой работе он был привлечен его учеником В. Н. Татищевым, в бытность последнего одним из руководителей Монетного двора в Москве.

Что интересно, удельный вес золота, серебра и меди, который установил Брюс, практически совпадает с современными значениями. На уровне лучших образцов и более позднего времени оказались изготовленные его «собственным тщанием» большое вогнутое металлическое зеркало для отражательного телескопа (в августе 1733 года; оно нынче хранится в Эрмитаже) и две зрительные трубы.

Еще Яков Вилимович увлекался медициной и помогал жителям окрестностей, составляя лекарственные средства из целебных трав. Этим были порождены новые слухи про то, что «он знал все травы, этакие тайные, и камни чудесные, составы разные из них делал, воду даже живую произвел, то есть такую воду, что мертвого человека живым и молодым делает». Легенды про живую воду, которую Брюс якобы произвел «не своей силой», стараниями увлеченных пресказчиков наполнялись фантастическими подробностями. Отдельные вариации, в которых на самом Брюсе испытывается чудодейственная сила живой воды, включают в сюжет то царя Петра I и турецкого раба Якова Вилимовича, то его собственную жену и их слугу старика, омоложенного хозяином. Финалы этих рассказов тоже различаются, в некоторых из них Брюсу даже не удается не ожить, либо по воле царя, либо из-за оплошности супруги. Между прочим, в конце 1830-х годов в селе Чернышино Жиздринского уезда Калужской губернии, когда-то состоявшем во владении Брюса, проживал достигнувший столетнего возраста камердинер прежних хозяев имения. Тамошние жители, передавая из уст в уста легенду про живую и мертвую воду, произведенную Брюсом, и про его эксперименты над самим собой, называли старика камердинера тем самым человеком, который сначала изрубил Брюса, а потом опрыскивал его чудо-водой.

Научное экспериментаторство и инженерные опыты Якова Вилимовича порождали у жителей соседних с Глинками поселений суеверный страх, за графом Брюсом даже закрепилась слава колдуна. Ходили рассказы о драконе, который влетал по ночам в окна обсерватории, про то, что Брюс и сам летает с надетыми на руки большими крыльями, про горничую из цветов, про чародейством замороженный в летнюю пору пруд, по которому можно было прокатиться на коньках… Однако характерно, что во всех рассказах, хоть и подозреваем он был в спознании с нечистой силой, Брюс всегда представлялся простым людом скорее добрым и чудаковатым волшебником, нежели злым колдуном.

В Глинках Я. В. Брюс прожил почти десять лет, в уединении, которое якобы охранял взвод солдат, — некоторые военные историки даже называют его численность, составлявшую около трех десятков человек. Смертный час он встретил в одиночестве: дочери Брюса скончались, не выйдя из младенческого возраста, а Марфа Андреевна была им похоронена 30 апреля 1728 года.

Якова Вилимовича Брюса не стало в апреле 1735 года, он не дожил до 66 лет самую малость. Местом его захоронения стала старая лютеранская кирха в Немецкой слободе (сегодня там улица Радио). В 1757 году наследниками будут построены церковь и фамильная усыпальница Брюсов в конце парка в Глинках. Что до самой усадьбы, то Брюсы будут владеть ею до 1815 года.

По завершении земного пути его продолжилось легендарное житие Якова Брюса. И это не удивительно. Хотя бы потому, что чиновники, которым поручили составление описи всего находящегося в кабинете Брюса, обнаружили там такие книги, как немецкоязычная «Философия мистика», «Небо новое» на русском языке, необычную книгу, состоявшую из семи дощечек из дерева, с нанесенным на них с помощью резьбы непонятным текстом, — и еще много книг по магии и астрологии, и это не считая полутора тысяч изданий по математике, физике, химии, астрономии, военному делу, архитектуре, медицине, истории, богословию, искусству и художественной литературе. Но принадлежавшей в незапамятные времена чуть ли не мудрейшему из мудрых царю Соломону магической книги Брюса, в которой письмом служили волшебные знаки и которая давала возможность властвовать над миром, так и не нашли. И все сошлись на том, что Брюс незадолго до кончины замуровал-таки ее где-то в Сухаревой башне.

Про многолетнюю живучесть этих легенды свидетельствует большая старательность, с какой власть Советов разбирала — не взрывала и не разрушала, как множество «ненужных» и «никчемных» зданий в Москве, какими считала прежде всего церкви — Сухареву башню в 1934 году. После того, как был сформулирован предлог для сноса — башня якобы мешала транспортному движению, — ни один довод ни одного специалиста, каким бы авторитетным он ни был, в защиту архитектурного памятника, служившего наряду с Кремлем символом Москвы на протяжении двух с лишним столетий, никакого значения уже не имели.

Безапелляционность резолюции Сталина не оставляла возможности для возражений:

«Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести.

<…> Архитекторы, возражающие против сноса — слепы и бесперспективны».

Приведем хронику уничтожения Сухаревой башни в соответствии с газетными сообщениями тех лет.

19 апреля 1934 года: «Верхние шесть метров Сухаревой башни уже разобраны. Закончена также разборка главной гранитной лестницы, 60-пудовый шпиль башни спущен на землю. Самая ответственная часть работы, таким образом, закончена. <…> Вчера закончена съемка часов с башни».

29 апреля 1934 года: «Вчера закончился разбор призмы (верхней части) Сухаревой башни. Преступлено к сносу основного здания».

24 мая 1934 года: «Разборка Сухаревой башни заканчивается. <…> Общий план работ выполнен более чем на 80 процентов. Нижний этаж будет разобран в течение ближайших 5–6 дней. Все строительные материалы предоставлены гордоротделу для использования при замощении улиц».

12 июня 1934 года: «В ночь на 11 июня закончились работы по сносу Сухаревой башни. Разобрано свыше 16 тыс. кубометров стройматериалов».

Ученые смогли спасти лишь отдельные фрагменты некогда знаменитой постройки, которые были увезены в Коломенское. Ходили разговоры, что Сталин, приезжая по ночам, держал под личным контролем то, как велась разборка, и что даже какие-то книги якобы сначала обнаружили, а потом вывезли оттуда. Но Черная книга так и не нашлась. Еще говорили, что, когда рабочие уже были готовы начать снос, из башни вышел старик, вроде как сам Брюс, и, до тех пор, пока его не увезли на машине НКВД, от башни не могли отколоть ни кирпичика. А немногим ранее, в 1929 году, когда началось строительство московской аэродинамической лаборатории ЦАГИ на месте, где когда-то располагалась Немецкая слобода, при разборке старой кирхи был обнаружен в склепе гроб с останками Брюса, которого удалось опознать по фамильному перстню. Останки были переданы в реставрационную мастерскую М. М. Герасимова, но потом они исчезли без следа. Перстень тоже со временем затерялся, сохранились только восстановленные в первоначальном виде кафтан и камзол Брюса, которые сейчас находятся в фондах Государственного исторического музея. И в одночасье возродились слухи про привидение Брюса, будто бы посещавшее свой дом в Глинках и Сухареву башню. Пошли разговоры и про мудреное, по мнению его современников, предсказание Якова Брюса, в котором, в частности, были слова «на моих костях потомки российские будут учиться летать».

После того как Сухарева башня перестала существовать, из забвения вышло «воспоминание» о предсказании Брюса, что башню после его кончины разрушат.

А затем и про то, что им якобы была предречена насильственная смерть Павла I и — весьма точно — дата пожара в его усадьбе Глинки, которая к тому времени перешла к семейству Мусиных-Пушкиных. Между прочим, имя Брюса всплывало в памяти москвичей в связи с победой над Наполеоном, накануне вступления чьего войска в Москву произошел один знаменательный случай. В тот день ястреб с путами на лапах опустился на двуглавого медного орла, находившегося на верху Сухаревой башни. Путы зацепились за крылья орла, ястреб трепыхался и совсем запутался, он долго бился и в конце концов издох на глазах у собравшихся людей.

За исключением легенд и подобных сказкам историй, потомки получили в наследство от энциклопедиста и собирателя Якова Брюса уникальную библиотеку, собрание картин, минералов, нумизматическую и этнографическую коллекции и уникальный кабинет разных «куриозных вещей», которые по завещанию хозяина, составленному им незадолго до смерти, были переданы в кунсткамеру Академии наук Санкт-Петербурга. Согласно описи, в кабинете имелись: «зеркало кругловитое небольшое, в котором кажет большое лицо»; «раковин разных больших и малых 99»; «туфли китайские плетеные из травы», «гриб каменный»; «тыква индейская»; «кость мамонтовой головы»; «янтари, в которых есть мушки»; коробочка с «маленькой натуральной змейкой» и множество других диковин. Плюс семьсот с лишним карт, рукописные материалы, инструменты…

Брюсу приписывают идею радиально-кольцевой планировки Москвы — 12 колец и 12 лучей, идущих от Кремля, — которую он предложил после очередного губительного пожара. С его именем связывается создание карты святых и гиблых мест Москвы, в которой в числе гиблых мест указаны участок, где расположен знаменитый Дом на набережной, улица Спиридоновка и Останкино.

В декабре 1925 года членами комиссии «Старая Москва» — археологом И. Я. Стеллецким, посвятившим всю свою жизнь поискам библиотеки Ивана Грозного, архитектором Н. Д. Виноградовым и краеведом О. И. Пенчко — были обследованы подземные помещения Сухаревой башни и обнаружены пять замурованных подземных ходов, которые предположительно вели к дому Брюса на 1-й Мещанской улице. Однако исследования не продолжали. Это способствовало появлению легенды, что Черная книга Брюса может находиться где-то в этих ходах, как и его колдовская библиотека, в которой, как стали говорить, в числе чародейных книг и предметов были «Русское кулесничество», «Книга Сивилл», «Черная магия», волшебное зеркало, Соломонова печать. Легенда эта подстегнула интерес ученых и черных археологов, которые особенно активизировались в 1990-е годы. Тем более что никем не были опровергнуты и слухи о том, что знаменитая и таинственная библиотека Ивана Грозного может находиться в прорытом еще при нем самом ходе от Сретенских ворот к Кремлю. Но поиски одной и другой библиотек ни к чему не привели, хотя с так называемыми погибшими кладами — сундуками с дорогими одеждами и мехами — копателям везло.

Граф Яков Вилимович Брюс немало загадок оставил после себя. Не случайно же Львом Толстым о нем было сказано: «Брюс на всю Россию был самый чудесный человек». Может быть, то, что ореол тайны и мистики окружал при жизни и протянулся шлейфом на десятки десятилетий после его смерти человека «высокого ума, острого рассуждения и твердой памяти» (по словам В. Н. Татищева), трезвомыслящего ученого и скептика, — может быть, именно этот контраст и сделал Якова Брюса легендарной фигурой?..

Вещий Авель

(1757–1841)

Авель — монах-предсказатель; род. 1757 г. Происхождения крестьянского. За свои предсказания (дней и даже часов смерти Екатерины II и Павла I, нашествия французов и сожжения Москвы) многократно попадал в крепость и тюрьмы, а всего провел в заключении около 20 лет. По приказанию имп. Николая I Авель заточен был в Спасо-Ефим. монастырь, где и в 1841 г. в «Русской ст.» за 1875 г. напечатаны выдержки из писем Авеля, из его «Жития» и «зело престрашных книг», а также и некоторые из них рисунки.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Неверно, что нет пророка в своем отечестве. В нашем пророки имелись, имеются и еще появятся, но из всех известных русских Нострадамусов особенно выделяется прозванный Вещим монах Авель — и таинственностью личности, и трагичностью судьбы, и поразительной точностью своих предсказаний.

Жизненный путь этого пророчествовавшего монаха был определен свыше, и он, будучи безусловно уверенным в том, что ему предначертано, следовал по нему до конца не сворачивая, безропотно и с великим терпением принимая и снося мучения и лишения — но ни на шаг, ни на слово не отступался от своей веры и от своих прорицаний! Не случайно автобиография, написанная в двадцатые годы XIX столетия, за два десятка лет до кончины, была названа им «Житие и страдание отца и монаха Авеля».

Предсказания Авеля простирались во времени на сотни лет — от царствования Екатерины II до правления Николая II. А может быть, он провидел дальше в будущее на много лет. Согласно некоторым свидетельствам — до конца света, дату которого якобы предсказал. Однако начнем ab ovo.

Поскольку ни одного официального документа о жизни монаха Авеля не сохранилось, обратимся к его «Житию», которое напечатал в своем втором номере за 1875 год журнал «Русская старина». Для рассказа о себе Авель выбрал третье лицо. Итак, «Сей отец Авель родился в северных странах, в Московских пределах, в Тульской губернии, Алексеевской округи, Соломенской волости, деревня Акулова, приход церкви Илья пророк. Рождение сего монаха Авеля в лето от Адама семь тысяч и двести шестьдесят и в пять годов, а от Бога Слова — тысяча и семьсот пятьдесят и в семь годов. Зачатия ему было и основание месяца июня и месяца сентября в пятое число, а изображение ему и рождение месяца декабря и марта в самое равноденствие: и дано имя ему, якоже и всем человеком, марта седьмаго числа. Жизни отцу Авелю, от Бога положено, восемьдесят и три года и четыре месяца, а потом плоть и дух его обновится, и душа его изобразится яко Ангел и яко Архангел».

Один из девятерых детей «хлебопашца и коновала Василия и жены его Ксении», он был крещен с именем Василий. Дни рождения сам Авель указал в соответствии с юлианским календарем. В соответствии же с григорианским, он появился на свет 18 марта, не «в самое равноденствие», но почти. Что касается протяженности своей жизни, она была им предсказана с небольшой погрешностью: отошел в мир иной вещий монах Авель 29 ноября 1841 года, в возрасте восьмидесяти четырех лет и восьми месяцев.

У крестьян и их сыновей, тем более крепостных, работы всегда было хоть отбавляй, поэтому Василий стал обучаться грамоте довольно поздно, семнадцати лет от роду. Попутно — видимо, из-за того, что, по его собственным словам, «мало внимаша» о коновальной работе, которой его обучали родители, — он освоил еще и плотницкое дело, что в совокупности позволило ему ходить по разным городам на заработки, в частности подвизаться «при строении кораблей» в Кременчуге и Херсоне. Впрочем, надолго отлучаться из дому и хаживать по разным городам побуждало его не только желание заработать, была еще иная причина, о которой известно из его ответов, данных в ходе допросов в Тайной экспедиции[34], а именно: отец принудил Василия жениться на девице Анастасии, поэтому он старался поменьше жить в своей деревне.

На заработках в Херсоне он тяжело заболел. Это была «заразительная болезнь», от которой умирали его товарищи по артели и сам он был при смерти. В это время то ли было ему какое-то видение, то ли он поклялся, в случае, если ему будет даровано выздоровление, посвятить свою дальнейшую жизнь служению Господу. Так или иначе, но после того, как он чудесным образом оправился, Василий попросил отца и мать дать ему благословение на то, чтобы идти в монастырь. Престарелым родителям не захотелось отпускать кормильца, и благословения от них Василий не получил. Однако это не заставило его отказаться от своего намерения, и в 1785 году Василий тайком покинул родное Акулово, где остались его жена и трое детей. Пешим ходом, прося подаяние и тем питаясь, он добрался до Санкт-Петербурга, нашел там своего господина, действительного камергера Льва Нарышкина, который служил обер-шталмейстером при императорском дворе, и каким-то образом убедил вельможного барина дать ему, беглому крестьянину, вольную. Добившись желаемого, Василий осенил себя крестом и продолжил путь.

Целью его пешего путешествия был Валаамский монастырь. Добравшись до обители, он принял постриг с именем Адама. Проведя в монастыре год, новоиспеченный монах взял благословение от игумена и удалился в пустыню. В течение нескольких лет он жил одиноким пустынником, преодолевая «многая скорби и великия тяжести, душевныя и телесныя» и противостоя попущенным на него Господом Богом искусам великим и превеликим и темным духам. Справился со всем этим мужественный монах, и 1 ноября 1787 года случилось ему «дивное видение и предивное», начавшееся с полуночи и продолжавшееся «не меньше тридесяти часов». Сначала Господь, «видя раба своего таковую брань творяща с безшютными духами и рече к нему, сказывая ему тайная и безвестная, и что будет ему и что будет всему миру: и прочая таковая многая и множество. А потом вознесли монаха Авеля два духа и «рекоша ему: «буди ты новый Адам, и древний отец Дадамей, и напиши яже видел еси: и скажи яже слышал еси. Но не всем скажи и не всем напиши, а токмо избранным моим, и токмо святым моим; тем напиши, которые могут вместить наши словеса и наша наказания. Тем и скажи и напиши». И прочая таковая многая к нему глаголаша».

Таким вот образом, с его собственных слов, получил пустынножительствовавший монах чудесный дар прорицания грядущего. «И от того время, — записано уже в его «Деле», — отец Авель стал вся познавать и вся разумевать, и пророчествовать». Он вернулся из пустыни в Валаамскую обитель, прожил там еще немного и пошел странствовать по землям православным, «ходить по разным монастырям и пустыням». За время своего хождения, которое продлилось девять лет, Авель «обошел многие страны и грады, сказывал и проповедовал волю Божию и Страшный суд Его».

Наконец пути-дороги привели его в Николо-Бабаевскую обитель Костромской епархии, где он и поселился. Именно здесь, в монастырской келейке, была создана первая его пророческая книга, в которой было написано «о царской фамилии», в частности содержалось предсказание о том, что по прошествии восьми месяцев не станет царствующей императрицы Екатерины II. В феврале 1796 года Авель показал свое сочинение настоятелю. Архимандрит собрал братию, и было решено: «ту книгу и отца Авеля отправить в Кострому, в духовную консисторию». Духовная же консистория, сняв с отца Авеля официальные показания, он ли «ту книгу» писал, и отчего взялся писать, и составив соответствующую записку, отправила с ней монаха к своему архиерею, епископу Костромскому и Галицкому Павлу, на которого и легла ответственность за принятие решения насчет новоявленного провидца.

Епископ Павел, само собой, дал совет провидцу: забудь про свое безумное предсказание и возвращайся в обитель — молиться об отпущении грехов, но прежде укажи, кем был наущаем на подобное дерзновение. Однако Авель ему отвечал, «что книгу свою писал сам, не списывал, а сочинял из видения, ибо, будучи в Валааме, пришед к заутрени в церковь, равно как бы Павел апостол, восхищен был на небо и там видел две книги и что видел, то самое и писал».

Такая ересь возмутила архиепископа, но он не решился уничтожить книгу, в которой Авель «приводит дерзостный и вредный толк об особе императрицы и о ее царском роде», поскольку в этом «заключается секрет важный». Пытаясь нагнать на него страху, епископ сказал монаху: «Сия книга написана смертною казнию». Однако и эти слова не заставили того образумиться.

Вздохнул архиерей, понимая, что должен действовать в соответствии с указом от 19 октября 1762 года, которым за писания подобного рода предусматривалось лишение монашества и заключение под стражу. Однако и подумалось ему при том же, вдруг пророк этот деревенский, которого и страх смерти от упрямства его не отвращает, и в самом деле нечто тайное знает, ведь не абы кому — самой государыне пророчество свое он адресовал. В итоге, сняв с него монашеское одеяние «для исследования и поступления по законам», епископ Костромской и Галицкий в сопровождении крепкого караула представил Авеля в Костромское наместническое правление.

Губернатор же с советниками, после того, как они ознакомились с содержанием Авелевой книги и обнаружили в ней «царские имена и царские секреты», приказали отвезти бедолажного провидца в местный острог. А спустя некоторое время, опять же под надзором стражи, дабы по пути следования его речи неразумные и предсказания бредовые народ не смущали, Авеля отправили в Петербург. В столице имелись люди, которые по долгу службы проявили искреннюю заинтересованность в предсказаниях монаха. Это были служащие Тайной экспедиции, и они с особенным тщанием расспрашивали Авеля, и со всем старанием письменно заносились все ответы его в допросные протоколы. Допроситель Александр Макаров так и не услышал от простодушного монаха отказа от какого бы то ни было из его слов, Авель утверждал, что в марте 1787 года был ему глас, который велел ему пророчествовать о царских особах то-то и то-то. После этого он девять лет мучился совестью, принуждавшей его «об оном гласе сказать Ея Величеству и их высочествам». Поэтому-то он и вздумал в Бабаевской обители записать слышанное.

Если бы не «царские имена», вернее всего, сгинул бы Авель без следа, засекли бы прозорливца розгами до смерти или сослали в глухой монастырь до конца его жизни. Однако пророческие слова его относились к царственным особам, поэтому доклад о сути дела получил граф Самойлов, генерал-прокурор Правительствующего сената. Александр Николаевич приказал доставить к нему Авеля для беседы, во время которой тот был бит по лицу за предсказание о скоропостижной кончине царствующей государыни императрицы Екатерины. «Отец же Авель стояше пред ним весь в благости, и весь в божественных действах». Когда же на вопрос Самойлова «Как ты, злая глава, смел писать такие слова, на земного бога?» Авель со смиренным видом тихим голосом отвечал, что был научен писать свою книгу «Тем, Кто сотворил небо и землю». Тут-то генерал-прокурор и решил: перед ним юродивый — и по его приказанию Авеля посадили в тюрьму.

Однако сомнения не оставляли графа Самойлова, и он таки решил, что императрице должно быть доложено про предсказателя. С Екатериной II, когда она услышала год и день своей смерти, случился припадок истерики. По государственным законам, богохульство и оскорбление высочайшей власти, которые содержались в «неистовой книге» монаха Авеля, должны были караться смертной казнью. Но указом от 17 марта 1796 года «Ея Императорское Величество, облегчая строгость законных предписаний, указать соизволила оного Василия Васильева вместо заслуженного ему наказания посадить в Шлиссельбургскую крепость с приказанием содержать его под крепчайшим караулом так, чтоб он ни с кем не сообщался, ни разговоров никаких не имел; на пищу же производить ему по десяти копеек в каждый день, а вышесказанные, писанные им бумаги запечатать печатью генерал-прокурора, хранить в Тайной экспедиции».

В сыром шлиссельбургском каземате Авель содержался в течение десяти месяцев и десяти дней до скоропостижного преставления императрицы Екатерины II в 9 часов утра 6 ноября 1796 года, что было загодя предсказано вещим монахом с точностью, и еще месяц и пять дней после этого события, которое потрясло всю Российскую империю.

Как водится, когда на трон садится новый самодержец — а Екатерине наследовал сын ее Павел Петрович — и меняется верховная власть, то сменяются также чиновники, в том числе генерал-прокурор Правительствующего сената. Так и графа А. Н. Самойлова в этой должности сменил князь Куракин, взявшийся перво-наперво за разбор особо секретных бумаг, среди коих им был обнаружен пакет, который запечатал личной печатью бывший генерал-прокурор. Во вскрытом пакете Алексеем Борисовичем Куракиным были обнаружены корявейшего почерка пророческие записи, которые заставили его похолодеть. Особенно поражен был князь сбывшимся роковым предсказанием кончины матушки императрицы.

Здесь будет уместно рассказать, что с Авелем довелось встречаться молодому полковнику артиллерии Алексею Петровичу Ермолову, будущему герою Бородинского сражения и грозному усмирителю мятежного Кавказа. Пребывавший в то время опале орденоносец, которого награждал сам Суворов, по решению военного суда, которому предшествовало ложное обвинение в крамольности слов и трехмесячное пребывание в Петропавловской крепости, оказался на житье в Костроме.

Ермолов впоследствии рассказывал:

«Проживал в Костроме некто Авель, который был одарен способностью верно предсказывать будущее.

Однажды за столом у костромского губернатора Лумпа Авель во всеуслышание предсказал день и ночь кончины императрицы Екатерины II. Причем с такой поразительной, как потом оказалось, точностью, что это было похоже на предсказание пророка. В другой раз Авель объявил, что «намерен поговорить с Павлом Петровичем», но был посажен за сию дерзость в крепость, из которой, однако, скоро вышел.

Возвратившись в Кострому, Авель предсказал день и час кончины нового императора Павла I. Все предсказанное Авелем буквально сбылось».

Однако вернемся к князю Куракину. Будучи хитрым и опытным царедворцем, прекрасно осведомленным о склонности Павла I к мистицизму, Алексей Борисович ознакомил самодержца с содержанием «книги» заключенного в крепости провидца. Сбывшееся в точности предсказание немало удивило Павла, и нетерпеливый император распорядился доставить к нему Авеля. 12 декабря 1796 года комендант Шлиссельбургской крепости Колюбякин получил письмо генерала-прокурора Куракина, в котором тот сообщал, что Павел повелел препроводить в Петербург арестанта Васильева. Так предсказатель, который поразил воображение государя, из шлиссельбургского застенка попал во дворец.

Павел I и Авель беседовали довольно долго, но без свидетелей, поэтому содержание их разговора осталось неизвестным. Есть мнения, что при этой встрече Авель с характерной для него прямотой сказал Павлу, когда тот умрет, и предсказал, что ожидает империю на протяжении двухсот лет. И что вслед за этим якобы и было составлено Павлом I его знаменитое завещание.

В некоторых публикациях, посвященных Авелю, приводится такой текст его предсказания Павлу I: «Коротко будет царствование твое. На Софрония Иерусалимского[35] от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей. Сказано бо в Евангелии: „Враги человеку домашние его“[36]. Однако дальнейшие события показывают, что вряд ли при встрече с Павлом Авель предсказал императору его гибель, ведь тот отнесся к расстриге не только с интересом, но и благосклонно. Наиболее наглядно это подтверждает государев рескрипт от 14 декабря 1796 года: «Всемилостивейше повелеваем содержащегося в Шлиссельбургской крепости крестьянина Васильева освободить и отослать по желанию его для пострижения в монахи к Гавриилу, митрополиту Новгородскому и С.-Петербургскому. Павел». К тому же подлинность приведенного предсказания не подкреплена ни каким-либо свидетельством современников, ни показаниями во время допросов самого провидца. Так что это не что иное, как литературная вольность, в отличие от других предсказаний Авеля, имеющих документальные подтверждения.

В течение некоторого времени монах Авель — именно в это время Василий Васильев принял с повторным постригом это имя вместо прежнего своего монашеского имени Адам — жительствовал в Александро-Невской лавре. Потом он заскучал и отправился на Валаам. Но не доехал, передумав неожиданно на полпути, и вскоре объявился в Москве, взявшись там проповедовать и прорицать за плату для всех желающих. Москву он покинул тоже неожиданно и двинулся в северном направлении, в конце концов достигнув-таки Валаама. Когда он оказался в наиболее благоприятной для себя обстановке, Авель тут же сел за писание. Монахом-прорицателем была создана новая книга, в которой имелось предсказание даты кончины освободившего его из крепости императора.

Как и в случае с первой книгой, автор и не подумал скрывать свое предсказание: Авелем были ознакомлены с ним монастырские пастыри. Когда они прочитали книгу, их взял страх, и писания пророчествующего монаха были отосланы в Петербург, митрополиту Амвросию. Проведя следствие, тот заключил: книга «написана тайная и безвестная, и ничто же ему не понятна». Отчет же его, представленный обер-прокурору Святейшего Синода, сообщал следующее: «Монах Авель, по записке своей, в монастыре им написанной, открыл мне. Оное его открытие, им самим написанное, на рассмотрение Ваше при сем прилагаю. Из разговора же я ничего достойного внимания не нашел, кроме открывающегося в нем помешательства в уме, ханжества и рассказов о своих тайновидениях, от которых пустынники даже в страх приходят. Впрочем, Бог весть». Саму же книгу Амвросий послал в секретную палату.

Вторая книга монаха Авеля содержала пророчество про скорую насильственную смерть Павла I, о которой во время аудиенции у императора монахом было либо благоразумно умолчено, либо тогда еще он о ней не ведал. Говорилось в ней еще о том, что смерть якобы явится для него наказанием за не исполненное обещание возвести церковь во имя архистратига Михаила, а срок жизни Павла будет равен количеству букв, что составят надпись над воротами Михайловского замка, который он строил вместо обещанной церкви. Душевное спокойствие впечатлительного Павла было возмущено настолько, что он приказал заключить провидца в каземат.

12 мая 1800 года монах-провидец оказался в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, где ему было суждено провести десять месяцев. Между тем блаженная Ксения, которой, как и Авелем, была предсказана кончина Екатерины II, пророчествовала по Петербургу то же, что и Авель: Павлу I отпущено прожить столько лет, сколько букв составляют библейскую надпись над воротами. Народ толпами ходил к замку, чтобы считать буквы. Их было сорок семь.

Что касается упомянутого Авелем обета, который якобы нарушил Павел, он тоже имел мистическую подоплеку. Караульному, охранявшему старый Летний дворец елизаветинской постройки, привиделся архистратиг Михаил, повелевший, дабы на месте старого дворца был возведен храм его имени. Такова легенда. Авель же, который провидел тайные явления, обращал упрек к Павлу за то, что им строился Михайловский дворец для своей семьи вместо храма во имя архистратига Михаила.

Все предсказанное осуществилось в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, когда император Павел I принял лютую смерть от рук заговорщиков. Согласно официальной версии, причиной кончины его явился апоплексический удар, и вскоре после ее появления начала ходить шутка про апоплексический удар табакеркой в висок. Царствование русского Гамлета продлилось четыре года, четыре месяца и четыре дня, и он всего несколько месяцев не дожил до своего сорокавосьмилетия.

То, о чем пророчествовал вещий монах, сбылось — снова! — по прошествии десяти месяцев и десяти дней.

Почти сразу после кончины Павла I Авель был доставлен к митрополиту Амвросию, и тот по своему усмотрению отослал бедолажного провидца под надзор в Соловецкую обитель, которую ему запретили покидать. Однако запретить вещать Авелю не мог никто.

И им была написана новая, «третья книга», в которой пророчески говорилось, что Москву возьмут и сожгут французы и что это произойдет в 1812 году.

Император Александр I узнал об этом пророчестве. Оно его не обеспокоило — в то время подобные события представлялись чистой фантастикой, — но вызвало недовольство, по той причине, что люди станут разносить слухи об этом предсказании. И последовало высочайшее повеление о заключении монаха-провидца в Соловецкую тюрьму и о том, чтобы «быть ему там, доколе не сбудутся его пророчества».

Они сбылись по прошествии десяти лет и десяти месяцев (!), а именно 14 сентября 1812 года. Наполеоновские солдаты вошли в Москву, оставленную Кутузовым, и в этот же день начались пожары. Памятливый человек, Александр I после получения известия о том, что занятая неприятелем Москва горит, вспомнил о предсказании монаха Авеля. И министр духовных дел князь А. Н. Голицын с его слов записал письмо, которое отправилось на Соловки. В нем повелевалось: «Монаха Авеля выключить из числа колодников и включить в число монахов на всю полную свободу. Ежели жив-здоров, то езжал бы к нам в Петербург, мы желаем его видеть и нечто с ним поговорить».

Письмо императора дошло до Соловков 1 октября и заставило соловецкого архимандрита Иллариона судорожно сглотнуть. По всей видимости, игумен не церемонился с заключенным, поэтому последствия встречи Авеля с императором, полагал он, могли оказаться для него весьма неприятными. Освобожденный монах непременно нажалуется, и последует наказание государево за злоупотребления. Поэтому Илларион пишет в ответ, что «ныне отец Авель болен и не может к вам быть, а разве на будущий год весною».

Александр понял, из-за какой «болезни» вещий монах не может покинуть Соловки, и обязал Синод донести до соловецкого начальства его приказание: «Непременно монаха Авеля выпустить из Соловецкого монастыря и дать ему паспорт во все российские города и монастыри. И чтобы он всем был доволен, платьем и деньгами». Архимандрит Илларион получил персональное указание: «Дать отцу Авелю денег на прогон до Петербурга».

Недовольный таким указом Илларион вздумал наказать Авеля голодной диетой. Тот возмутился и предрек игумену с его помощниками неминуемую погибель. Осведомленного про пророческий дар Авеля архимандрита охватил испуг, и Илларион отпустил заключенного монаха. Однако пророчества ему было не избежать. В ту же зиму на Соловки пришел странный мор, игумен Илларион умер, «Бог весть от какой хворобы» преставились и его подчиненные, которые пакости чинили Авелю.

Что до самого монаха, то он летом 1813 года добрался до Петербурга. В отсутствие императора Александра I, который был за границей, Авель был принят князем Александром Николаевичем Голицыным, который «рад был ему зело и вопрошал о судьбах Божиих». Беседовали они долго, о чем именно — покрыто тайной, так как при разговоре третьих лиц не было. Сам Авель сказал впоследствии, что поведал он князю «вся от начала до конца». Как бы там ни было, Голицын снабдил его средствами, позволившими Авелю отправиться в паломничество по святым местам. С этих же пор стала помогать материально и покровительствовать ему графиня П. А. Потемкина.

Несмотря на то что он перенес немало невзгод и лишений, пятидесятишестилетний монах Авель не утратил ни крепости тела, ни силы духа. Он побывал в Цареграде (Константинополе), в Иерусалиме и в Афонских горах, откуда и вернулся в Российскую землю.

Он поселился в Троице-Сергиевой лавре и стал жить тихо, стараясь не вступать в разговоры. Проведя немало лет в тюрьмах, Авель воздерживался от пророчеств. Вполне вероятно, что и князь Голицын серьезно его предупредил насчет последствий, так что Авель сделался молчуном. К нему в обитель повадились было ездить барыни из Москвы, охочие до пророчеств, однако на все вопросы про дочерей и женихов монах упрямо отвечал: он не провидец. Просили его еще многажды, чтобы огласил он что-то из своих пророчеств, однако и эти просьбы Авелем оставлялись без ответа.

Для графини Потемкиной, своей покровительницы, он также не стал пророчествовать, однако в этом случае удосужился объяснить причину своего отказа: «Я от вас получил недавно два письма, и пишете вы в них: сказать вам пророчество то и то. Знаете ли, что я вам скажу: мне запрещено пророчествовать именным указом. Так сказано, ежели монах Авель станет пророчествовать вслух людям или кому писать на хартиях, то брать тех людей под секрет, и самого монаха Авеля тоже, и держать их в тюрьме или острогах под крепкими стражами. Видите, Прасковья Андреевна, каково наше пророчество или прозорливство — в тюрьмах ли лучше быть или на воле, сего ради размысли убо. Я согласился ныне лучше ничего не знать да быть на воле, нежели знать да быть в тюрьмах да под неволею. Писано есть: «буди мудры яко змии и чисты яко голуби, то есть буди мудр, да больше молчи. Есть еще писано: «погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну» и прочая такова; вот до чего дошли с своею премудростию и с своим разумом. Итак, я ныне положился лучше ничего не знать, хотя и знать, да молчать».

В общем, графиню постигло разочарование: домашнего прорицателя Потемкина не обрела. Однако в благодарность за покровительство Авель пообещал снабжать ее советами, относящимися до ведения хозяйства и семейных дел. Прасковье Андреевне это доставило радость, Авель же невольно оказался причастен к меркантильным, денежным делам, когда между графиней и ее сыном Сергеем Павловичем возник спор об опеке над принадлежащей Потемкиной суконной фабрикой. Поначалу он стремился примирить сына с матерью, убеждал графиню проявить чадолюбие, высказывал свои соображения по поводу опекунства ее сына. Потом того стало беспокоить влияние монаха на мать, Сергей Павлович принялся говорить о нем нелицеприятно, и примирение матери и сына стало невозможным. История эта закончилась печально: Прасковью Андреевну треволнения свели в могилу, а Сергею Павловичу, игроку и моту, и полученное наследство не пошло впрок: немалое свое состояние он промотал, вынужден был скрываться от кредиторов и в конце концов оказался за решеткой.

Авель долгое время хранил молчание, до октября 1823 года, когда он поселился в Высоцком монастыре в Серпухове. В течение практически девяти лет не появлялось его прорицаний. Видимо, в этот период времени он и создал «Житие и страдание отца и монаха Авеля», рассказав про себя самого, свои странствия и предсказания, и еще одно сочинение, текст которого сохранился до наших дней, под названием «Книга Бытия». В нем рассказано про возникновение Земли, сотворение мира и человека. Ни одного пророчества текст не содержит, зато Авель сопроводил его собственными символами и таблицами. В них есть подобие с гороскопами, однако пониманию они в целом недоступны, в отличие от текста. Вот пример краткого пояснения к иллюстрации: «На сей странице изображен весь сей видимый мир и в нем изображена тьма и земля, луна и солнце, звезды и все звезды, и все тверди, и прочая таковая, и проч. Сей мир величеством тридцать миллион стадей, окружностию девяносто миллион стадей; земля в нем величеством со всю третию твердь; солнце — со всю вторую твердь; луна — со всю первую твердь, тьма — со всю мету. Земля сотворена из дебелых вещей и в ней и на ней — воды и леса и протчия вещи и вещество. Солнце сотворено из самаго сущаго существа. Такожде и звезды сотворены из чистаго самаго существа, воздухом не окружаемы; величина звездам не меньше луны и не меньше тьмы. Луна и тьма сотворены из воздуха, тьма вся темная, а луна один бок темный, а другой — светлый и проч. таковая».

Спустя некоторое время после поселения в Высоцкой обители монах Авель нарушил молчание. По Москве стали распространяться слухи про скорую кончину Александра I, про то, что брат его великий князь Константин Павлович откажется от права наследования престола, устрашась судьбы убитого Павла. Предрекалось даже декабрьское возмущение в 1825 году, 25-го числа. Эти страшные события были предсказаны вещим монахом.

Как ни удивительно, в этом случае никаких действий со стороны властей не последовало, монашествующего провидца ни в тюрьму не посадили, ни в ссылку не отправили. Вероятно, объяснение кроется в том, что немногим ранее императору Александру I практически то же самое, что провидел Авель, было предсказано при посещении его преподобным Серафимом Саровским.

И что бы не жить предсказателю в монашеской рясе спокойно и скромно, но не удержал язык за зубами, допустил непростительную оплошность. По весне 1826 года, когда шла подготовка к коронации Николая Павловича Романова, Авель находился в Москве, и графиня П. П. Каменская обратилась к нему с вопросом, будет ли коронация. Она так настаивала, что, наперекор своей прежней позиции, он все-таки дал ответ, сказав: «Не придется вам радоваться коронации». Эти слова в одночасье разлетелись по Москве, и всеми они были истолкованы в том смысле, что не стать Николаю I императором. Истинное же их значение было совершенно иным: Авель подразумевал своим ответом то, что графине не доведется побывать на коронации, поскольку она прогневила наследника престола, и тот запретил ей появляться при дворе. Следственно, у нее не было возможности посетить коронацию. Гневался же будущий государь на графиню из-за того, что в ее имении был поднят бунт крестьянами, которых довели до крайности притеснения и поборы.

Горький житейский опыт говорил Авелю, что за подобное пророчество можно понести наказание, и он предпочел за лучшее сначала покинуть Москву, а потом, в июне 1826 года, уйти и из Высоцкой обители и там больше не появляться. Однако государю уже было доложено про него, и последовало высочайшее повеление Николая I монаха Авела разыскать. Его нашли в его родной деревне Акулово под Тулой — это говорит о том, что он и не помышлял скрываться — и взяли под стражу. Затем, по указу Синода, датированному 27 августа того же года, Авель оказался в арестантском отделении суздальской Спасо-Евфимиевой обители, главной церковной тюрьме.

Во время пребывания там им, возможно, была создана еще одна «зело престрашная» книга, которую, как водится, Авель показал монастырскому начальству, и она, пройдя по инстанциям наверх, стала известной правящему императору. Эта гипотеза более века назад была высказана сотрудником журнала «Ребус» по фамилии Сербов, который с докладом о монахе Авеле выступил в ходе первого Всероссийского съезда спиритуалистов. Какие же пророчества могли быть адресованы Авелем Николаю I? Вероятно, вещий монах провидел бы удручающую Крымскую войну и безвременную кончину императора. Безусловно, подобным предсказанием тот был бы, мягко говоря, не доволен, и Авель оставался бы несвободным. Впрочем, так и случилось: ему не довелось до конца жизни покинуть Спасо-Евфимиев монастырь. Здесь и завершились «житие и страдания» русского Нострадамуса, который, долго болев, отошел в мир иной в январе или феврале 1841 года (согласно другой версии, он скончался 29 ноября 1841 года). Вещего монаха напутствовали Святыми Таинствами и погребли за алтарем церкви Святого Николая.

Протоколы допросов Авеля содержат упоминания о пяти тетрадях, или книгах. Другие источники сообщают лишь про три книги, которые Авель создал в течение всей своей жизни. Так или иначе, большая часть его сочинений пропала в девятнадцатом столетии. Кстати, книги монаха Авеля представляли собой сшитые между собой 40–60 бумажных листов. Так, «дело», которое завело на него Министерство юстиции Российской империи, содержало в своем наименовании фразу «о сочиненной им книге на 67 листах».

Итак, до наших дней дошли тексты всего двух сочинений монаха-провидца — «Книга Бытия» и «Житие и страдания отца и монаха Авеля», и в них обоих нет никаких пророчеств, приведены только описания уже осуществившихся предсказаний. Однако император Павел I проявил интерес к тетрадям, которые прилагались к до-знавательному «делу», более того, как мы уже знаем, он имел беседу с монахом, приказав доставить того к нему во дворец. Многочисленные легенды говорят, что вслед за этим суеверный император написал завещание, о котором не единожды было упомянуто многими мемуаристами.

Широкую известность приобрело свидетельство Марии Федоровны Герингер, урожденной Аделунг, которая состояла на должности обер-камерфрау при особе императрицы Александры Федоровны. Оно было приведено в книге «На берегу Божьей реки» известного духовного писателя Сергея Александровича Нилуса. Вот его текст:

«В Гатчинском дворце, постоянном местопребывании Императора Павла I, когда он был наследником, в анфиладе зал была одна небольшая зала, и в ней посредине на пьедестале стоял довольно большой узорчатый ларец с затейливыми украшениями. Ларец был заперт на ключ и опечатан. Вокруг ларца, на четырех столбиках, на кольцах, был протянут толстый, красный шелковый шнур, преграждавший к нему доступ зрителю. Было известно, что в этом ларце хранится нечто, что было положено вдовой Павла I, императрицей Марией Феодоровной, и что ею было завещано открыть ларец и вынуть в нем хранящееся только тогда, когда исполнится сто лет со дня кончины Императора Павла I и притом только тому, кто в тот год будет занимать царский престол России. Павел Петрович скончался в ночь с 11-го на 12-е марта 1801-го года. Государю Николаю Александровичу и выпал, таким образом, жребий вскрыть таинственный ларец и узнать, что в нем столь тщательно и таинственно охранялось от всяких, не исключая и царственных взоров».

По преданиям, в упомянутом ларце хранилось предсказание, которое своей рукой написал Авель по просьбе Павла I. Столетие со дня кончины Павла I пришлось на царствование Николая II, которому и суждено было узнать, какую тайну хранит ларец в Гатчинском дворце.

«В утро 12-го марта 1901-го года, — сказано М. Ф. Герингер, — и Государь и Государыня были очень оживлены, веселы, собираясь из Царского Александровского дворца ехать в Гатчино вскрывать вековую тайну. К этой поездке они готовились, как к праздничной интересной прогулке, обещавшей им доставить незаурядное развлечение. Поехали они веселые, но возвратились задумчивые и печальные, и о том, что обрели они в том ларце, то никому, даже мне, с которой имели привычку делиться своими впечатлениями, ничего не сказали. После этой поездки я заметила, что при случае, Государь стал поминать о 1918-ом годе, как о роковом годе и для него лично, и для династии».

В соответствии с многочисленными легендами, вещим Авелем было точно предсказано уже все произошедшее с российскими императорами, а также трагическая судьба самого Николая II и то, что царская семья погибнет в 1918 году. Следует сказать, что пророческие слова давно почившего монаха императором были восприняты очень серьезно, и не только потому, что все предреченное Авелем сбылось в точности[37]. Дело в том, что от других людей Николай II уже получал предсказания о его несчастной судьбе.

В бытность еще цесаревичем он в 1891 году совершил путешествие по Дальнему Востоку, которое завершилось в Японии. Там состоялась его встреча с известным предсказателем, буддийским отшельником Тераку-то. Сопровождавший наследника русского престола переводчик маркиз Ито оставил в своем дневнике запись пророческих слов Теракуто, адресованных Николаю. Среди них есть такие: «Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою… Все будут против тебя… Ты принесешь жертву за весь свой народ, как искупитель за его безрассудства…» Буддийский монах еще якобы предупредил, что в скором времени каким-то знаком его пророчество будет подтверждено.

По прошествии нескольких дней, а именно 29 апреля, в Нагасаки японским полицейским Цуда Сандзо было совершено покушение на цесаревича Николая, которого тот пытался убить мечом. Японцу удалось нанести один скользящий, безвредный удар по голове наследника российского престола, а второй удар предотвратил своей бамбуковой тростью принц Георг, который сопровождал Николая Александровича (после возвращения путешественников в Петербург эта трость была украшена алмазами по распоряжению Александра III). Несмотря на радость, что беда его миновала, цесаревича не оставляла смутная тревога из-за пророческих слов отшельника Теракуто. И они несомненно вспомнились Николаю II после того, как им было прочитано страшное предсказание монаха Авеля, и заставили тяжело задуматься.

Между тем наступило лето 1903 года, когда еще несколько пророчеств заставили императора Российского полностью уверовать в неизбежную трагичность своей судьбы. Двадцатого июля венценосные супруги приехали в Саров на торжественные мероприятия по случаю открытия мощей преподобного Серафима Саровского и его прославления, и вдовой «служки Серафимова» Н. А. Мотовилова Еленой Михайловной был передан императору запечатанный конверт с посмертным посланием святого старца самодержцу Российскому. Что в нем было сказано, нам не известно, однако после его прочтения Николай II был «сокрушен и даже горько плакал», и это позволяет предположить, что послание содержало пророчества о судьбе империи и участи самого государя. Косвенным подтверждением этого может служить то, в те же дни царская чета посетила блаженную Пашу Саровскую. Согласно свидетельствам очевидцев, ею были предсказаны Николаю Александровичу и Александре Федоровне их мученическая кончина и трагедия России. «Не верю! Не может быть!» — кричала императрица.

Вещий монах Авель безошибочно предсказал судьбы всех российских императоров, начиная с Павла I и заканчивая Николаем II, им были предсказаны обе мировые войны и их масштаб и трагизм, Гражданская война и царство безбожия и многие другие события аж до 2892 года — даты конца света, по его пророчеству. Однако все это известно из рассказов современников Авеля, подлинники же «книг» его, содержащих предсказания, скорее всего утрачены навечно, их постигла такая же судьба, как и книги пророчеств Иоанна Кронштадтского и Серафима Саровского.

В своих письмах к П. А. Потемкиной Авель упоминает «книжки», созданные им еще во время пребывания на Соловках, и обещает ей их прислать вскорости, потому что при нем их не было — они хранились «в сокровенном месте». «Оныя мои книги удивительные и преудивительные, — пишет он, — те мои книги достойны удивления и ужаса, и читать их токмо тем, кто уповает на Господа Бога и на Пресвятую Божию Матерь. Но только читать их должно с великим разумением и с великим понятием».

Нельзя исключить и того, что писания Авеля скрываются где-то в архивах спецслужб, среди бумаг секретного отдела под руководством чекиста Глеба Бокия, которого интересовали поиски Шамбалы, паранормальные явления, пророчества и предсказания. Ни одного материала этого сверхсекретного отдела до сегодняшнего дня якобы не обнаружено.

«Жизнь его прошла в скорбях и теснотах, гонениях и бедах, в крепостях и в крепких замках, в страшных судах и в тяжких испытаниях», — сказано в «Житии и страдании отца и монаха Авеля». В общем прорицание будущих событий стоило ему двадцати с лишним лет в тюрьмах. Такова оказалась для него цена за пророчествование в своем отечестве.

Блаженные старцы и старицы

Прозорливый старец-подвижник Павел Таганрогский

(1792–1879)

Будем молиться Господу о том, чтобы в великом сонме святых угодников воссияло еще одно имя славного подвижника благочестия — старца Павла Таганрогского.

Владимир, Митрополит Ростовский и Новочеркасский

Как будет у тебя какое горе, хоть на море, хоть на воле, а ты кричи: «Павло, спасай!» — и я буду помогать тебе.

Старец Павел Таганрогский

Будущий «досточтимый старец» родился 8 ноября 1792 года в семье дворян Черниговской губернии, Кролевецкого уезда, собственников восьмисот душ крестьян коллежского регистратора Павла Стожкова и его супруги Прасковьи. При крещении ему было дадено имя Павел в честь святителя Павла Исповедника, чья память празднуется 6 ноября.

«Когда я был еще малым, — однажды поведал о себе Павел Стожков в бытность уже старцем, — то отец хотел учить меня высоким наукам, так как и брат мой, штабс-капитан Иван Павлович Стожков, был человек образованный, но я не захотел. Все мое желание от юности было — молиться Богу, а намерение — идти по святым местам; но отец мой противился этому и никак не хотел меня отпускать. Когда мне было 16 лет, я украдкой оставил дом родителей и проходил по святым местам целый год, и когда воротился домой, то отец хорошо побил меня с наказом, чтобы я более и думать не смел о страннической жизни и хождении по монастырям. Но сердце мое не могло успокоиться и согласиться жить той жизнью, которая желалась отцу».

О жизни Павла в доме родителей до двадцати пяти лет сведений нет, кроме собственных его слов, что до этого возраста он «не оставлял своего намерения уйти куда-нибудь ради спасения души своей». Убеждаясь год за годом, что младший сын упорен в своем устремлении, отец принимает решение разделить свою собственность между ним и его старшим братом. При разделе Павлу досталось «много имущества, скота и овец; также несколько сот душ крестьян и <.. > 60 000 рублей». Первое, что сделал новоиспеченный самостоятельный хозяин, это дал вольную крепостным крестьянам, продал скот и движимое имущество и раздал бедным полученные деньги. После этого, заручившись благословением отца, он покинул отчий дом, предположительно навечно.

Пять с лишним лет Павел Стожков осуществлял свою заветную мечту — путешествовал, посещая святые обители и уделяя и им «от своих щедрот из полученного от отца наследства». Однако ни в одном из монастырей он не поселился, а был приведен промыслом Божьим в Таганрог, где, «забывши свое дворянское происхождение», стал вести самую непритязательную жизнь, носить одежду как у крестьян и говорить на простом, то есть малороссийском языке.

От природы физически сильный и наделенный отменным здоровьем, на первых порах в Таганроге он подвизался на поденных работах, в основном трудился на хлебных ссыпках местных купцов. И каждый день непременно он посещает храмы, чаще других — особенно им любимый Успенский собор, в который жертвовал иконы, лампады, свечи, елей и много еще другого. В этом храме на восемнадцати лампадах из сереба были надписи о том, что их пожертвовал старец Павел.

Местом жительства его по приезде в Таганрог были разные квартиры в разных районах города: на Касперовке, потом в крепости, в течение двадцати лет он квартировал «на Банном спуске у одной вдовы Елены Никитшны Баевой». Последним его таганрогским пристанищем был неподалеку от церкви Николая Чудотворца расположенный отдельный домик в Депальдовском переулке, сдаваемый старцу Ефимом Смирновым за 75 рублей в год. Здесь он проживал вплоть до своего преставления в 1879 году[38].

Старец Павел старался соблюдать скромность и в укладе своей жизни, и во внешнем виде, простой серой подпоясанной свиткой, большущими мужицкими сапогами, обычной серой суконной шапкой стараясь скрывать свое дворянское происхождение, однако на лице его с красивыми чертами отражалось «благородство как наружное, так еще более — внутреннее». Что до душевных свойств, Павел Павлович имел доброе и милостивое сердце, нрава же был строгого, и символом этой строгости служила палка, которая неизменна была у него в руках.

Когда жильем ему стал отдельный дом, у старца Павла начали селиться послушники, коими были и юноши, и старики, и девицы, и вдовы. Послушники держались им в строгости. Ни работы свои выполнять, которые им указывал старец, ни готовить еду, ни кушать без его благословения им не позволялось, время под великие праздники он им внушал проводить в молитвенном бодрствовании. Вообще в то время всему Таганрогу с его окрестностями было известно порицательное выражение старца Павла «А лыхо вашому батькови!», которое он адресовал праздным и нерадивым людям. И его внушение оказывалось действенным, так как все местные жители знали не только о его беспримерной набожности и строгости, но и чтили его мудрость и прозорливость.

Каждодневная жизнь старца имела строгий и неизменный порядок. Утром он посещал храм, где, отстояв литургию, подправлял лампады и протирал иконы белым полотенцем, которое ради этого всегда имел при себе (иконы, за которыми он ухаживал с особенным тщанием, прихожанами между собою именовались «павловскими»). По выходе из церкви путь его обычно лежал на базар, где он с двумя холщовыми сумками на плечах и с неизменной палкой в руках обходил торговцев, давая им обычные свои наставления и принимая от них милостыню. Случалось при обходе этом старцу жалеть некоторых, находились и такие, кого он палкой прикладывал. Непременный выговор получали те, кто щелкал семечки, так как Павел полагал подобное времяпровождение совершенной праздностью. Так что, завидев знакомую фигуру с палкой, торговки спешили спрятать семечки, отряхнуться от шелухи и предупредить соседей про приближение старца. «А лыхо вашому батькови! — грозя палкой, осудительно говорил он. — Пообтрюсувалысь вже!» Подобная «провинность» могла повлечь за собой с его стороны своеобразное наказание, а именно отказ принять милостыню.

По возвращении домой в три или четыре часа старец «благословлял вкушение пищи крестным знамением со словами: „Бог благословит“», и все послушники вместе с ним садились за стол и принимались обедать. Обеденным блюдом обычно служил постный борщ, который готовился «по указанию старца» простейшим способом: необходимые овощи измельчались, помещались в большого объема горшок из глины, который наполнялся квасом и водой; потом следовало поставить горшок в самый угол русской печи, наложить в печь кизяка и растопить ее; после прогорания кизяка печь закрывали заслонкой, и кушанье само доходило до готовности.

В доме, который снимал старец, было несколько комнат, и одна из них служила ему кельей. Одну стену полностью занимали иконы, а на деревянной скамейке перед ними стояли кувшины, полные песка, с вставленными в него большими свечами, горевшими круглосуточно. Также горящие лампады были возле большинства образов. У одной стены помещалась скамья, на ней старец спал, не пользуясь вовсе ни бельем постельным, ни подушкой. У двух других стен стояли кадки, горшки, корзины и мешки, полные хлеба, бубликов, маслин, чернослива, лимонов, апельсинов, меда и прочей снеди, на вделанных в стены крючках висели сумки, в которых были просфоры. Лишь наличие икон и свечей с лампадами отличало Павлову келью от кладовой, ну, а на жилое помещение она и вовсе не походила.

Что касается съестных припасов, то они раздавались старцем: из его рук их получали посетители и живущие у него послушники и послушницы, «только не всем давал равно, а по своему усмотрению», зачастую при этом рассказывал притчу, иносказательно сообщая информацию про будущее.

Вот один пример. Однажды старец Павел с радушием принимал дорогих гостей — протоиерея Успенского храма Федора Покровского с женой. Протоиерей получил от него в подарок иконку Пресвятой Богородицы «Нечаянная радость», супруге же его старец подарил крест и просфору. Это был дар со значением, открывшимся позднее. Выросшие дети протоиереевы отличались своенравием, Софья сетовала, что «целый век свой несет крест от них», а после кончины супруга ей было предоставлено место в просфорне.

Забот его и внимания удостаивались не только послушники и посетители старца Павла, он был так же милостив и к содержанцам таганрогской тюрьмы, местом расположения которой в то время был рыбный базар. Еженедельно старец снабжал заключенных пудами печеного хлеба, двумя-тремя пудами мяса, часто послушницы Павла носили от него в тюрьму борщ и суп в больших горшках на коромысле. В случае болезни или смерти какого острожника — а это, естественно, не было редкостью — старец усиливал свою заботу: через надзирателя им передавались деньги на лечение больного или на одежду с гробом для почившего. Нередко, чувствуя приближение смертного часа, преступники записывали на бумаге свои грехи и передавали эти списки с помощью надзирателя старцу Павлу с просьбой помолиться за их грехи перед Господом.

Случалось, что солдаты, у которых выходил срок военной службы, шли к старцу за благословением. Как-то послушницы ему сообщили, что пришел один бывший служивый, и Павел Павлович сказал одной из них, Марье, чтобы звала к нему иеромонаха.

— Какой там иеромонах, батюшка. Солдатик обычный пожаловал, — шутливым тоном произнесла послушница.

— А лыхо твоему батькови, — с притворным гневом отвечал старец, — шо ты старца вчыш?

Провидел он судьбу посетителя: бывшего солдата Господь привел в Глинскую пустынь в Киевской губернии, там он был впоследствии рукоположен в сан иеромонаха, а спустя четверть века после преставления старца им был открыт на Кавказе скит, и он был первый его настоятель.

Много людей посещало старца: кому совет требовался, кому помощь, кому утешение, кому благословение. Вниманием Павла Павловича ни один посетитель не был обделяем, те, кто прислушивались к наставлениям и указаниям старца, получали пользу, однако часто итог визита оказывался весьма неожиданным. Бывали и наказываемы старцем приходящие, особенно к жадности расположенные, бывало, что вред и даже несчастье ожидало тех, кто советами его пренебрегал.

У жителей деревни Барандакино Марии Моисеевны Абрамовой с мужем был сын, обучавшийся в таганрогской гимназии при пансионе, и мать с отцом старались почаще его навещать. В один из приездов в Таганрог Мария Моисеевна перед свиданием с сыном посетила старца Павла. По дороге к нему у нее было намерение дать ему один рубль, однако она передумала и утаила его.

Родители свиделись с сыном, и он получил от довольной его успехами Марии Моисеевны тот самый рубль, что был ею утаен от старца. Спустя некоторое время после отъезда матери с отцом у гимназиста возникла в чем-то нужда, однако в лавке у него не взяли тот рубль, посчитав его фальшивым. Мальчик переходил из одной лавки в другую, и везде история повторялась, да его еще и ругали за обман. Ясное дело, гимназист при встрече с родителями со слезами попенял им за то, что из-за злополучного рубля он так оконфузился. Мария Моисеевна сразу вспомнила про свою утайку и, забрав у сына тот рубль, поспешила к старцу, желая ему в своем поступке признаться и попросить прощения. Павел Павлович, конечно, не мог ее не простить, ну, а рубль был благополучно принят в уплату покупки.

Таганрогский бондарь Михаил Потапов, человек работящий и с достатком, имел двух дочерей — Елену и Ефросинию — и своенравную жену Евдокию. И вот посватал Елену «один богатый и хороший на вид человек», служивший приказчиком в магазине купца Кожухова. Елена так обрадовалась завидному жениху, что готова была тут же согласиться, однако сдержалась, вспомнив вовремя про приличия. Что до родителей, теми жениху было сказано, что они подумают, спросят согласия дочери, короче говоря, ответили так, как принято в таких ситуациях. Евдокия же пошла к старцу Павлу, хотя его не жаловала, а мужа, который его уважал и любил, ругала за хождение к нему. Но дело было важное, а в таких случаях и она наведывалась к старцу.

И вот Евдокия прошла в дом старца Павла и подошла к двери его кельи, однако он не пустил ее к себе, изнутри спросил, зачем она к нему пришла. Евдокия ответила, что к ее дочери жених хороший посватался. На это старец ей сказал, чтобы они этого жениха оставили, а дочку свою повезли в Киев и там помолились, некоторое время пройдет, и Бог пошлет Елене другого жениха. Не вняв совету его, она сказала, что такого жениха еще поискать надо. Неразумность ответа Евдокии вовсе не обидела батюшку, напротив, он даже велел послушницам напоить чаем гостью. Та угостилась чаем, полагая, что старец одобрил ее слова, и вскоре жених Еленин получил положительный ответ на свое предложение.

В день бракосочетания старец Навел отправил всех своих послушниц в храм, чтобы те посмотрели, как бондарь будет свою дочку венчать. Когда вернулись, на вопрос старца о венчании Елены они стали рассказывать, что было все торжественно в полностью освещенном храме, так красиво, что словами и не передать. Посмотрите, как Елена будет жить, заключил батюшка, выслушав послушниц.

Вскоре после свадьбы муж-приказчик попался в воровстве, и хозяин магазина его выгнал. С женой своей Еленой он с первых дней брака не ладил, через некоторое время бросил ее насовсем, после чего объявился в другом городе, где спустя недолгое время скоропостижно скончался неизвестно от чего. Елене пришлось вернуться в дом родителей; она с ними проживала в течение пятнадцати лет как вдова, потом вышла замуж во второй раз, и снова ей попался в мужья плохой человек.

Между прочим, Евдокии Потаповой сильно не нравилось не только почитание мужем старца Павла, но и то, что и дети ее к нему ходили. Чаще других — двенадцатилетняя Ефросиния, и батюшка при посещении этой девочки, к ней обращаясь, бывало, начинал изображать, что играет на музыкальных инструментах, хлопать в ладоши и приговаривать: «А ты, Фроська, танцюй та перекыдайся. Ты ще будешь, будешь у мэнэ грать на музыки та на дудки». Те, кто проживали в доме у старца, обыкновенно при этом посмеивались, не понимая значения его шутки, однако время показало, какая в ней скрывалась истина.

Ефросинии, как и старшей ее сестре Елене, достался нехороший муж. Человек вспыльчивый, он часто поднимал руку на молодую жену, к тому же любил в чарку заглянуть и был гуляка. Ефросинья не вытерпела жизни с таким мужем и сбежала от него в родительский дом. Тот, видимо, все-таки любя ее, хотел вернуть Ефросинию, но, как ни старался, ничего у него не вышло, и от отчаяния он пустил себе пулю в лоб. Что до Ефросинии, то она, после того, как овдовела, поступила на сцену и, как и провидел старец Павел, посвятила свою дальнейшую жизнь пению, танцам и игре на музыке и на дудке.

После того, как он обосновался в Таганроге, отец Павел, любя всем сердцем святые места, время от времени оставлял его и совершал путешествия, посещая монастыри в Киеве, в Почаеве, на Соловках. С тех же пор, когда возраст и естественное ослабление сил уже не позволяли ему долго путешествовать, батюшка с благословлением отправлял в паломничество по святыням русского народа своих послушников и послушниц и тех, кто желал их сопровождать.

Так, Гликерия и Лукия, мать и дочь из села Голодаевка, не единожды были посылаемы им на богомолье, одну только Соловецкую обитель посетили шесть раз. Разумеется, в Таганроге у батюшки они бывали постоянно, получали от него советы, наставления и благословение, исполняли мелкие его поручения.

Как-то раз, посетив старца Павла, они уже собирались с ним распрощаться, когда батюшка дал Лукии шесть рублей, сказав, что они ей пригодятся. Удивились изрядно мать с дочерью, так как батюшка давал им деньги только для нужд паломничества, перед тем, как благословлял их в дорогу. И девушка смущенно проговорила, что ей деньги не нужны. «А лыхо твоему батькови, хазяйина вчыш! — строго отвечал старец. — На гроши!»

Лукии ничего не оставалось, как взять деньги, и они с матерью отправились восвояси. Когда они уже вышли за пределы города, дала себя знать хворь, которой была подвержена Гликерия, женщине стало так плохо, что она уже не могла продолжить путь. Девушка была вынуждена обратиться за помощью к проезжавшим на подводе людям, и те подвезли мать ее в ближайшее село Покровское, где проживали знакомые Гликерии и Лукии. В Покровском они оказались поздним вечером, ночью же Гликерии стало так худо, что наутро Лукии пришлось позвать священника, и женщина была им соборована и причащена. Плата за это составила четыре рубля, и тут-то первый раз и пригодились деньги, да денные старцем. Вскоре же после ухода священника Гликерия впала в беспамятство и вслед за тем сразу умерла. Скорбящей дочерью и хозяевами дома женщина была как полагается приготовлена к погребению и положена на стол. Все потребовавшееся для погребения стоило Лукии двух рублей, что у нее оставались.

Тем временем через Покровское по пути в Таганрог проезжала одна почитательница батюшки, к нему направлявшаяся. Она знала местных знакомых Гликерии с Лукией и решила их навестить. Нежданно-негаданно, заехав к ним, она увидалась с Лукией и вместе с ней погоревала о нечаянно скончавшейся ее матери. Потом простилась с покойной и продолжила путь. А по прошествии еще нескольких часов, то есть через шесть или семь часов после того, как она преставилась, в чем никто не сомневался, Гликерия, приведя всех в ужас, неожиданно поднялась, спустилась со стола и, не произнеся ни слова и ни с кем не попрощавшись, схватила за руку Лукию и повела ее домой.

Что касается упомянутой почитательницы старца Павла, то при встрече с ней он осведомился, что она «бачыла на дорози». Женщина ответила: в Покровском умерла Гликерия. На это батюшка сказал, что про смерть Гликерии ему известно и что та еще оживет и будет жить на свете еще долго. А именно двадцать лет — столько Господь отпустил ей прожить после того «смертельного» случая.

Прозорливость старца Павла в отношении Гликерии и Лукии проявилась еще однажды. Дело было так.

Снабжая паломников перед путешествием в святые места, батюшка всегда давал им деревянное масло, свечи, ладан, новую обувь и деньги, правда, небольшую сумму, так как полагал, что только тот странник, кто в пути просит Христа ради. И вот как-то летом, когда Гликерия и Лукия собирались в очередной раз посетить Соловецкий монастырь, отец Павел, кроме обычного дорожного набора, дал им еще две толстые бурки из холста. Понимая, как тяжело им будет в дороге с такой ношей, женщины принялись слезно упрашивать старца, чтобы позволил он им оставить бурки. Батюшка был непреклонен, в конце концов произнес гневно: «А лыхо вашому батькови!» — и добавил, что бурки Гликерии и Лукии пригодятся, они его еще благодарить будут. Так и случилось. Посреди степи их застала страшная гроза с градом величиной с куриное яйцо, и если бы не бурки, они даже могли погибнуть. И только благодаря прозорливости батюшки богомолицы-странницы остались целы и невредимы.

Однажды желание получить совет относительно торговли привело к старцу Павлу таганрогского купца, почетного гражданина Ивана Герасимовича Патычкина и сына его Василия. Когда их впустили к батюшке, Патычкины испросили его благословения на открытие бакалейного магазина. На это он им ответил, что рано еще, следует повременить. На вопрос же неудовлетворенного такими словами отца, что им еще ждать, когда сын желает взяться за дело, старец ничего не сказл.

С тем и ушли купцы и вскоре открыли новый фамильный магазин. По первому времени торговали бойко и выручку хорошую получали. Однако отсутствие опыта в торговом деле и ведении дел — этому следовало прежде поучиться, последовав совету старца Павла — по прошествии восьми месяцев привело к тому, что не осталось у проторговавшегося Патычкина-младшего ни денег, ни товара. Так обычно и бывало с теми, кто, спросивши совета у старца и получив его, впоследствии поступали по своему усмотрению.

В то время держали в Таганроге большой бакалейный магазин почетные граждане Пенчуковы, братья Михаил и Иван Петрович. У них старец Павел предпочитал закупаться деревянным маслом, которое требовалось ему пудами, ладаном и всякими продуктами для содержания послушников и раздачи приходящим.

Холостые мужчины, Михаил и Иван Пенчуковы, содержали трех сестер своих и обеспечивали заработком приказчика в своем магазине проживавшего у них же племянника Трифона Кузьмина. Оказавшись предприимчивым ловкачом, этот племянник благодаря своей должности сколотил капиталец, позволивший ему открыть собственное бакалейное торговое предприятие. Открыв магазин на старом базаре, Трифон не замедлил пойти к старцу Павлу, чтобы предложить ему у него делать покупки. Когда послушницы передали батюшке, с чем к нему тот пожаловал, старец сказал, что с Трифона толку будет мало, а он до последних дней будет у дядьев его закупаться. С тем новоиспеченный торговец и ушел восвояси.

Магазин его стал приносить прибыль, которая позволила Трифону обзавестись кирпичным домом со всей обстановкой, устраивать в нем пиры, вкусно есть и сладко пить, вообще жить широко в течение почти десятка лет. Потом и он проторговался так, что лишился и дома своего, и магазина, которые были выставлены на торги и проданы, а деньги все пошли на уплату Трифоновых долгов. После этого он мыкался по квартирам и сильно нуждался, так что, в итоге, толку с него мало было, как и провидел старец.

Что до дядьев его, то они по накоплении достаточного капитала взялись за строительство роскошного, в два этажа кирпичного дома. И вот когда один из братьев Пенчуковых, а именно Иван Петрович, посетил в это время старца Павла, тот ему сказал, зачем он, мол, дом строит, лучше бы он его по кирпичинке переносил в море.

Иван Петрович лишь посмеялся этим несуразным, как он посчитал, словам и думать про них забыл. Они с братом строительство благополучно закончили и роскошно устроили новый дом. Да только не довелось им в нем пожить, вскорости скончались братья Пенчуковы один за другим как были бобылями. Сестры их престарелые предпочли век свой доживать в старом доме, а новый особняк так и стоял пустой до их смерти, доставшись потом неведомо кому.

Местом подвижнической жизни старца Павла был крупный портовый город, батюшка посещал базар, церкви, магазины, везде встречаясь со многими людьми, и потому не могла оставаться от него в стороне суетная жизнь с ее драмами.

Однажды старец принял у себя знакомую ему молодую даму по имени Любовь Федоровна, ставшую в недавнем времени замужней женщиной. Она попросила, чтобы батюшка помолился за ее Ванечку, супруга, который был очень болен.

Ванечке этому лет было немало, владея свечным заводом, который обеспечивал его немалым доходом, и собственным благоустроенным домом, он пожил в свое удовольствие, благо позволяло солидное состояние, и под старость решил жениться. Когда она давала согласие, Любовью Федоровной двигал меркантильный интерес, а именно привлекло ее большое богатство будущего мужа, чувств же никаких не было и в помине, напротив, став его женой, она в глубине души желала, чтобы Ванечка поскорее умер, дав ей возможность выйти за молодого.

Старец Павел, видя ее притворство, вдруг запел:

— Ой, помры, помры, старый пан, я пиду за молодого. Як помер старый пан, а вона пийшла за молодого.

Як почав молодый пан делать ей багато ран, тоди вона прийшла на могылу до старого пана та почала голосыты громко (тут старец вдруг сделал свой голос тоньше): «Ой, устань, устань, старый пан та подывысь мойих ран, що наробыв мэни молодый пан».

Когда он умолк, Любовь Федоровна, обращаясь к его послушницам, со смехом спросила, о чем это Павел Павлович спел. Ей ответили, что все спетое имеет отношение к ней, и Любовь Федоровна ушла в недоумении.

Спустя недолгое время в жизни молодой дамы произошли большие перемены. Болезнь все-таки свела в могилу ее супруга старика, и Любови Федоровне перешло все его богатство. Вдовой она пробыла недолго, вскоре стала женой молодого человека, в свою очередь оказавшись в положении почившего Ванечки: муж притворялся в любви к ней, а женился только из-за денег. Дальше да больше, молодой человек лестными словами добился того, что Любовью Федоровной было переписано на его имя все ее имущество. Не имея нужды далее притворяться, вероломный муж показал свое истинное лицо и в какой-то момент даже задумал от жены освободиться навсегда при удобном случае.

Как-то во время рождественских праздников он проявил к ней внимание, чего давно не бывало, и предложил покататься «на козырьках» по льду замерзшего Азовского моя. Ничего не заподозрив, Любовь Федоровна дала согласие, и они с мужем поехали к морю. Катая ее по льду, он в какой-то момент приблизился к полынье и, когда стал поворачивать лошадь, словно ненамеренно толкнул жену с козырьков так сильно, что она лишь чудом не упала в ледяную в воду. Женщина поняла, что муж намеревается ее утопить, и обмерла. Но ей повезло: в это время неподалеку проезжали рыбаки, которые помешали злодею осуществить свою преступную затею.

Избежав смертельной опасности, Любовь Федоровна по возвращении домой побежала на кладбище и у могилы первого мужа стала жаловаться на свою несчастную судьбу, другими словами говоря то же, о чем спел ей в свое время старец Павел. Что до молодого мужа, вскоре она с ним разошлась.

Завидев из окна идущего по улице старца, одна хозяйка подождала, когда он с ней поравняется, и, обратившись к нему, попросила батюшку помолиться о выздоровлении ее сильно больного мужа.

Старец в просьбе не отказал, а когда закончил молитву, он всмотрелся в женщину и сказал, что той самой за себя надо молиться Богу. Потом продолжил путь.

Вскоре тяжело хворавший муж ее оправился, и сразу вслед за этим женщина заболела и скончалась. Муж ее женился, прожил долгую жизнь.

У таганрогского мещанина Стефана Федоровича Иващенко и его жены умирали все рождавшиеся дети, только и знали они, что крестить и хоронить. Отчаявшись иметь своих детей, они взялись воспитывать чужого ребенка, мальчика. Но происходившие несчастья не давали им покоя, и они пошли к старцу Павлу, поведали о своей беде, и Стефан Федорович попросил батюшку помочь советом, что делать.

— Так тоби хочеться дитэй, а де ты був ранишэ? — сказал тот. — Ты свий грих нэ забув? За то тэбэ Бог и наказав, за твою выну, и нэ дае тоби радувацця. Я тоби дав бы совет, та ты людина бидна, нэ зможешь цього сделать. Молысь Богу, и я буду молыцця, щоб тоби Бог дав чад, а мэни чотырёх Соловэцьких угодныкив.

Потом расстроенные супруги получили от старца молитву на сохранение дома от всех бед с наказом в рамке под стеклом сохранять ее до конца жизни.

Когда приемному сыну, Семену, исполнилось двадцать лет, Стефан Федорович решил, что тому надо жениться, и, дав ему севрюгу в качестве подарка, отправил парня к батюшке, желая получить совет, поскольку без благословения Павла Павловича не принимался ни за какое важное дело. Он был уверен в том, что совет и благословение старца непременно способствовали исполнению задуманного. Семену было еще наказано попросить старца помочь деньгами на браковенчание — Иващенко переживал, что своих средств недостанет.

Приняв Семена, батюшка ему сказал, что зря Стефан Федорович беспокоится насчет свадьбы, потому что обойдется своими деньгами, и спросил, с чего молодой человек вздумал жениться, ведь по осени будет большой набор в солдаты. На возражение Семена, что его не заберут в солдаты, так как он единственный сын у родителей, старец Павел сказал, что «и одыньцив бэруть». Принимая же у него севрюгу и прощаясь с парнем, он еще добавил, что тому больше не придется к нему ходить. А по прошествии недели Семена не стало из-за болезни.

Эта потеря стала большим ударом для Стефана Федоровича. Как-то после смерти Семена шел он в церковь в Таганрог из своего селения, расположенного в восьми верстах от города, и весь путь не мог унять слез. После службы безутешный отец навестил старца Павла, и тот спросил, отчего он плачет. Стефан Федорович возразил: он не плачет — и на это батюшка ему сказал, что за ним речка протекла, когда он в город входил. И прибавил: «И я б так хотив, сына женыты та нэвистку взять, и нэвистка б робыла, а я б сыдив та бородку поглажував. Ни, робы сам». А потом велел Стефану Федоровичу, который в то время зарабатывал рыбным промыслом, больше не ходить в море в воскресные дни.

В течение четырех лет по наказу старца Стефан Федорович брал у него свечи и отстаивал обедню в кладбищенской церкви. И вот по прошествии этого времени батюшка как-то спросил у Иващенко, исполнилось ли тому шестьдесят лет, и, получив отрицательный ответ, сказал, что он и так видит, что нет, и дальше рассказал следующее: знает он прожившего долго на свете мужчину, которому тяжело было доживать до смерти и который имел жену и четверых детей, жена умерла, и остались на нем малые дети. «Слышишь, Стефан?» — закончил риторическим вопросом старец.

Стефан Федорович догадался: сказанное батюшкой к нему относится, хотя еще нет у него детей — и вспомнил, как тот намекал ему про тяжкое прегрешение, совершенное в молодые годы. Мучимый этими мыслями, он через некоторое время снова пришел к старцу Павлу, желая ему открыться, рассказть про свой грех, однако тот не стал его слушать, иначе про это помышляя.

Впоследствии Стефан Федорович вспоминал: будучи на базаре, он увидел старца, которого, по обыкновению, сопровождала целая толпа, и тот, приблизившись к нему, повернулся спиной и тихим голосом стал говорить то же, что вертелось в голове у Иващенко: «Пойду к Павлу Павловичу, откроюсь ему в своем грехе, что так изводит меня… Но ведь Павел Павлович не священник. А церковь вот она, священники там, и они наделены властью отпускать грехи — ступай и покайся!» Вслед за этим батюшка повернулся к Стефану Федоровичу и поприветствовал его.

Больше Стефан Федорович не медлил с исповедью, и после того, как он покаялся в совершенном грехе, народили они с женой четверых детей. Как и провидел старец Павел, супруга его вслед за этим скончалась, и детей Стефан Федорович поднимал в одиночку, поскольку он не получил от батюшки благословения на повторную женитьбу, но по молитвам его с этим делом справлялся.

Но жизнь Стефана Федоровича не была безоблачна, испытания ему доводилось преодолевать немалые, однажды даже оказался он в смертельной опасности. Дело было перед самым Новым годом, когда он с товарищами вышел в море на лодке, и они были застигнуты штормом. Затертая льдами лодка погибла, а рыбаки оказались на больших кусках поломанного льда. Товарищи Стефана Федоровича впали в отчаяние, не веря в спасение, которому неоткуда было прийти. Он же вспомнил сон, привидевшийся ему полуголом ранее, в летнюю еще пору, в котором его в море душили куски льда, но явившаяся к нему Пресвятая Богородица спасла его, вытащив на берег, — и вот, вспомнив этот сон, он молитвенно обратился к Богу и Царице Небесной и мысленно призвал отца Павла, прося того помолиться за него с товарищами. И вдруг льдину, на которой они находились, стремительно понесло к берегу, на который и выбросило.

Иващенко и его товарищи так радовались возвращению домой целыми и невредимыми, что даже и думать забыли поблагодарить Бога за чудесное спасение. Но отец Павел, встретив его однажды возле церкви, напомнил Стефану Федоровичу про этот случай и обязал отслужить молебен за то, что его спасла Богоматерь.

Около пяти лет до его преставления к старцу Павлу привела особая нужда Марию Величкову, крестьянскую девушку из села Николаевка — хотела она спросить благословения, как ей поступить, то ли замуж пойти, то ли в монахини. Посмотрев на нее, батюшка сказал «дивчыне», что она и умрет у него, справит он ей халат и платок черные, и станет она жить у него, «и нихто и знаты нэ будэ». И Мария, оставшись, сделалась послушницей и преемницей старцевой, в чьем доме прожила почти семьдесят лет.

С нею был связан воспитательный эпизод, дающий наглядное представление о том, как предававшийся на девятом десятке молитвенным подвигам Павел Павлович старался приучать к молитвенному бдению тех, кто проживал у него в доме, тем самым не оставляя без заботы их душевное благополучие.

Одним из благотворителей была принесена старцу паюсная икра. Вечером того же дня, уже помолившись и отходя ко сну, Мария услышала зов батюшки, который предлагал дать ей икры, чтобы послушница поела и опять легла спать. Она упорно отказывалась, так как знала: вслед за этим, по его обыкновению, будет она обязана старцем долгое время молиться Богу. Однако батюшка не оставлял своих призывов и таки убедил Марию, что не обяжет ее предаваться молитве. Она пошла к нему, съела большой ломоть хлеба с положенной на него толстым слоем икрой и, трижды поклонившись перед иконами, вернулась к себе и легла спать.

Спустя некоторое время до Марии донеслось: «А лыхо твоему батькови!» После чего старец Павел укорил ее за то, что она наелась икры и улеглась спать, и заставил прийти, двадцать раз поклониться, и только после этого она снова легла в постель. Но не минуло и двух четвертей часа, как призвана была девушка снова со словами о том, что столько икры она съела, а всего двадцать поклонов положила, пусть, мол, придет, и еще двадцать раз поклонится иконам.

Марии хотелось спать как никогда, и, не выдержав, она сказала батюшке, что, знай она, не ела бы ни в жизнь его икры. Однако продолжала исполнять его повеления, в общей сложности сотню раз поклонившись за ночь, в которую так толком и не поспала.

После того, как старец Павел скончался 10 марта 1879 года, баронессой Елизаветой Константиновной Таубе был куплен дом в Депальдовском переулке и передан его послушницам. Он получил название подворье старца Павла, и на протяжении долгих лет в нем хранили традиции батюшки. Вслед за канонизацией блаженного Павла Русской православной Церковью, последовавшей 20 июня 1999 года, реликвии, относящиеся к жизни и деятельности старца, перенесли в таганрогскую церковь Николая Чудотворца.

Дни памяти Павла Таганрогского: в день Ангела 8 (21) ноября, в день преставления 10 (23) марта, в день обретения мощей 22 мая (4) июня и в день канонизации 7 (20) июня.

Молитва святому блаженному Павлу Таганрогскому

О великий угодниче Божий и чудотворче, святый блаженный Павле! Ты, на высоту добродетелей восшед, яко пресветлая звезда житием твоим возсиял еси, и странническое жительство избрав, мира сего красная ни во чтоже вменил еси. Темже Всеправедный Судия многими чудесы тя прослави. Душу же твою святую в небесныя обители всели, идеже любве Божией наслаждаяся, и наши нужды зриши, прошения слышиши. Буди нам в недузех целитель, по морю плавающим кормчий и утопающим благонадежное избавление. Молим тя, Павле блаженне: испроси всем, во всякой нужде сущим и ко твоему заступлению прибегающим, всякий дар коемуждо благопотребен: веры и любве преспеяние, благочестия умножение, мира утверждение, больным исцеление, печальным утешение, бедствующим помощь, обидимым защищение. И сподоби ны, угодниче Божий, молитвами твоими благочестно житие земное скончати, Небесное Царствие и живот вечный унаследити, со всеми святыми, в безконечныя веки веков. Аминь.

Блаженная Матрона Московская

(1881 или 1885? — 1952)

У нее на лбу была ямка от пальчиков, от частого крестного знамения. Крестилась она медленно, усердно, пальчики искали ямку…

Зинаида Жданова

До появления на свет Матронушки проживавшие в селе Себино (Епифанский уезд, Тульская губерния), в двадцати верстах от знаменитого Куликовского поля, родители ее, крестьяне Дмитрий и Наталья Никоновы, уже имели четверых детей, благополучно вышедших из младенческого возраста. Ютившаяся в курной избе семья бедствовала и жила впроголодь, так что ожидание пятого ребенка осенью 1881 года родителей вовсе не радовало, настолько, что поразмыслив и посчитав неподъемной обузой еще один рот, они скрепя сердце решили, что отдадут младенца в основанный на средства князя Голицына детский приют, расположенный в соседнем селе Бучалки.

Однако намерение свое они не выполнили. А все потому, что незадолго до разрешения от бремени Наталье привиделся вещий сон: белоснежная птица с человеческим лицом, но без глаз, слетев с небес и покружив у нее над головой, опустилась на правую руку Наталье. Так что когда 10 ноября родила она девочку, у которой отсутствовали глазные яблоки, а веки не размыкались, точно срослись, матери тут же вспомнился необычный сон, и Наталья, считая его знамением свыше и боясь прогневить Бога, не стала отдавать дитя в приют.

Несомненность же богоизбранности новорожденного ребенка со всей очевидностью проявилась немного позже, а именно во время обряда крещения, при котором девочка получила имя, которое носила Матрона Константинопольская, греческая подвижница пятого столетия. Когда местным священником отцом Василием, которого селяне почитали как праведника и блаженного, младенец был опущен в купель, над ней поднялся столбом пар, и воздух наполнился дивным благоуханием. После того, как он три раза опустил ее в купель, батюшка Василий поднял Матренушку на вытянутых вверх руках и сказал, что впервые видел подобное диво и что девочке этой предстоит стать праведницей, поскольку она — дар Господний. Вслед за этим Наталья рассказала священнику про вещий сон. Задумавшись, отец Василий после паузы прибавил: слепой девочке, Матроне будет дано видеть то, что не доступно зрячим, и ею будет предсказана его кончина.

Со временем родители стали замечать некоторые «странности»: в среду и пятницу Матрона отказывалась брать грудь у матери и спала в эти дни недели круглые сутки. Не способная еще ходить, она ночью перебиралась из кроватки своей на стол, оттуда — в красный угол, снимала с поставца иконы и ощупывала их и гладила, сидя на столе.

Через некоторое время на теле подросшей Матроны стала отчетлива видна небольшая выпуклость в форме креста, и Наталья начала замечать, что на дочке не всегда есть нательный крестик: то ли она его не надевала по забывчивости, то ли намеренно снимала. И как-то мать строго укорила дочку за то, что та не носит нательный крестик. Матрона же отвечала, что матушке незачем ее бранить, потому что у нее имеется свой крестик на груди. Устыдившейся Наталье ничего не оставалось, как извиниться перед дочерью, признавшись в своей забывчивости и непонятливости.

Слепой девочке некоторое время пришлось терпеть обиды от сельской ребятни, хотя дело было, конечно, не в злом умысле, а в неразумии мальчишек и девчонок. Они сталкивали Матрону в яму и наблюдали, как та выкарабкивается, уверенные, что она не может видеть обидчиков, хлестали слепую девочку крапивными ветками. Матронушка с великим терпением и смирением сносила все издевки. Это смущало детей, и вскоре, устыдившись, они прекратили наносить ей обиды.

Чудесный дар, данный Матронушке свыше, обнаружился уже в детские ее годы. Однажды в доме Никоновых остался на ночь их знакомый, который чувствовал ломоту во всем теле и озноб. Однако стоило только Матроне прикоснуться к нему, и занемогший гость сразу почувствовал облегчение, а наутро он уже и не помнил про недомогание — все прошло.

Когда Матроне шел уже восьмой год, она как-то среди ночи вышла на порог дома, постояла там некоторое время, потом вернулась и сказала матери, что отец Василий скончался. Наталья и Дмитрий, быстро одевшись, побежали к его дому, в котором светились окна, хотя было уже за полночь, и узнали, что батюшка только что преставился.

Вместе с тем родители ее, ходя на богослужения в местный храм Успения Богоматери, непременно брали с собой дочку, и она научилась сама безошибочно находить туда дорогу. Матрона, можно сказать, росла в церкви. Односельчане впоследствии вспоминали, что ей особенно нравилось находиться слева от входной двери. Это была западная стена, и стоя там в то время, когда шла служба, Матронушка подпевала певчим.

Молва о том, что в Себино есть обладающая чудодейственным даром слепая девочка, способная пророчествовать и исцелять действенной молитвой, что от ее духовного зрения не скрыть ни тайных мыслей, ни грехов, поначалу распространилась по соседним деревням. Потом — по всему уезду, а там и по другим уездам, и затем от губернии к губернии передавалась весть про Матронушку. И повезли к убогому дому Никоновых больных на телегах, и пошли пешком к слепой девочке со своими болями те, кто мог ходить. Благодаря Матроне поднимались на ноги многие лежачие больные, люди избавлялись от врожденных недугов.

Те, кто чудесным образом выздоравливали, готовы были с последним расстаться, чтобы отблагодарить Матрону, что уж говорить о том, что с родителями ее рассчитывались продуктами, вещами, деньгами. Таким образом слепой девочке довелось стать в семье основной добытчицей и кормилицей, а вовсе не быть тяжким бременем.

Матери и отцу Матроны нравилось ходить в храм вдвоем, и вот однажды собрались они уже выходить из дому, но Дмитрий Никонов вдруг почувствовал себя нехорошо и предпочел остаться, так что жене его пришлось пойти в церковь одной. Отец девочки принялся с усердием молиться перед домашними образами. В отличие от матери, которая, находясь в церкви, мыслями пребывала дома, волнуясь о занемогшем муже. Как только литургия закончилась, Наталья без промедления вернулась домой, где Матрона, едва мать переступила порог, упрекнула ее, что она не была в храме. Наталья возразила, что она не могла там не быть, ведь только что вернулась оттуда, отстояв службу полностью. Девочка покачала головой: «Вот отец был в храме, а тебя там не было». Матронушке духовное зрение позволило увидеть, что мать ее душой оставалась дома, в храме же пребывала лишь телесно.

Родственницей Матроны было сообщено, что однажды девочка предупредила мать, что сейчас она уйдет и переночует у тетушки, а завтра случится пожар, но та не сгорит. Утром в селе в самом деле вспыхнул пожар, огонь множество домов охватил и уже приближался к дому Матроны, но неожиданно ветер изменил направление. Огонь двинулся на другую сторону деревни, так и не дойдя до дома Никоновых.

Местный помещик Яньков и его дочь Лидия с почтением относились к Матроне. Благочестивая и набожная девица, Лидия всячески благожелательствовала слепой девочке и, любя путешествовать по святым местам России, ездить на богомолье, время от времени брала с собой Матрону. Это позволило ей в отроческом возрасте благодаря своей благодетельнице посетить Киево-Печерскую и Троице-Сергиеву лавры, другие обители в разных российских городах. Согласно преданию, когда Лидия Янькова привезла Матрону в Петербург и повела ее в Андреевский собор в Кронштадте, четырнадцатилетняя Матрона сподобилась встречи с отцом Иоанном Кронштадтским.

Перед самым окончанием службы Матронушка хотела было пройти от входных дверей дальше в храм, однако ей это не удалось из-за скопления народа, стоявшего плотной массой. В это время отец Иоанн что-то почувствовал, вышел на возвышение перед иконостасом и, вытянув руку в сторону дверей, громким голосом попросил прихожан расступиться. Тут же образовалось свободное пространство, и батюшка, увидев на входе в собор рядом с молодой дамой благородной наружности слепую крестьянскую девочку, ласково позвал Матронушку подойти к нему. Когда Лидия Янькова повела ее по узкому проходу к солее, отец Иоанн громко, чтобы все слышали, произнес: «Вот идет моя смена — восьмой столп России!» Считается, что святой праведный предвидел, что в годы, когда Церковь в России будет подвергаться гонениям, особое служение Матроны будет помогать верующим соотечественникам.

Достигнув уже семнадцатилетнего возраста, однажды Матрона, намереваясь идти в храм к службе, задержалась с молитвой возле иконы. Мать ей сказала, что она ведь в церкви помолится, дочь же ей отвечала, что в церкви она, само собой помолится, однако сейчас ей требуется укрепление Господне, чтобы туда идти.

Наталью не удивил Матронин ответ, ей уже было не привыкать, что зачастую в словах дочери не было очевидного смысла, понятного всем окружающим, и что подразумеваемое ею прояснялось спустя некоторое время. Этот день не оказался исключением. Когда закончилось причастие, Матрона двинулась к выходу и в этот момент почувствовала, как до нее дотронулась какая-то женщина. Ноги ее ослабели, и она оказалась на полу. Бросившиеся к ней односельчане подняли и поставили ее на ноги, но ноги больше не держали Матрону. Отнесенная на руках домой, она призналась матери: «Я знала, что та женщина явится и мои ноги отнимутся». На слезный вопрос той, зачем же она в таком случае пошла в церковь, дочь со смирением отвечала, что такова была Господня воля, которой нельзя противиться. С того дня всю оставшуюся жизнь она оставалась «сидячей», не имея возможности передвигаться без помощи со стороны. Даруя же исцеление другим, Матрона не роптала из-за собственного недуга, напротив, как истинная христианская подвижница, она его полагала Божьей милостью и кротко исполняла свое предназначение.

Сколько бы людей ни обращалось к ней со своими недугами телесными и скорбями душевными, Матрона ни одному не отказывала в помощи. В одном селении в нескольких верстах от Себина у взрослого мужчины отнялись ноги. Сердобольными односельчанами ему было предложено: отвезем тебя к Матроне — однако недужный от помощи отказался, заявив, что если она сама себя, обезноженную, исцелить не способна, то как же его на ноги поставит.

Родня больного мужчины рассказала про это Матроне, потом сказали они, что силком посадят его в телегу и привезут к ней. Она на это сказала, что раз больной не желает ехать, не следует его и везти, и наказала ему передать, чтоб он завтра, как солнце встанет, дом свой оставлял и добирался к ней самостоятельно, так, как у него получится. «Дак ведь его ноги не держат, отнялись, — сказали его родственники. — Как же у него получится?» Матрона им отвечала: «Хоть на животе, хоть на коленях — как сможет. Пусть к вечеру доползет, зато обратно своими ногами придет».

Родня больного поначалу хотела было вовсе не говорить отличавшемуся крутым нравом мужчине, что сказала им Матрона. Однако в конце концов сказали. Мужчиной наказ ее был принят с удивившим его родственников спокойствием. И буквально поразились они с другими односельчанами наутро, когда, вцепляясь руками в перила, мужчина с отнявшимися ногами, не прося помощи, спустился кое-как с крыльца, ползком выбрался на дорогу и таким же способом двинулся к Себину, селу Матроны. Его в самом деле дождались дома поздним вечером, и вернулся назад он своими ногами.

Исцеления обратившихся к ней недужных происходили по молитвам блаженной Матроны и с Господней помощью, ею испрашиваемой. Приводили к ней и людей, «порченных» колдунами и знахарями. Она и их исцеляла и впредь запрещала и думать обращаться к ворожеям и бабкам, которые «одно вылежат, а душе повредят». Многочисленные свидетельства говорят, что воплощавшая само добро и кротость матушка Матрона была непримирима в отношении колдунов и знахарей, как она говорила, водящихся с бесовской силой, злом лечащих.

Видела она духовным зрением и обман скрываемый. Как-то во время Пасхальной недели навестили Матрону три селянки из Орловки, деревни по соседству. Матрона сидела рядом с открытым окошком и так с ними и вела беседу. На прощание женщины получили от нее скромные пасхальные дары: одной досталась просфора, другой — вода, над которой она читала молитву, третья взяла крашеное яйцо из рук Матроны. Первым двум она сказала, чтобы подаренное ею домой снесли и с домашними разделили, а последней наказала крашенку съесть тут же, едва за двор выйдет.

С благодарностью попрощавшись, посетительницы пошли восвояси. Та, что была с яйцом, разбила его за двором, и тут же заверещала: из скорлупы мышь шмыгнула. Испуганная женщина бегом назад к Матроне, а та спрашивает:

— Небось противно мыша-то есть?

— Матронушка, разве ж можно его есть?

— А ты-то как могла бедным людям безкоровным да сиротам продавать молоко, в котором прежде мышь была? Выловишь мышь и людям молоко продаешь.

— Они же не видели мышь, — отвечала пораженная женщина, — не знали, я ведь ее вынимала.

— А Богу все ведомо, — сказала ей напоследок Матрона. — Он знает, что ты молоко после мыша людям давала.

Между тем Россия переживала тяжелые времена: за русско-японской войной вскоре последовала Первая мировая, и Матрона предрекала, что страну ждут впереди кровавые потрясения. Часто она теперь бывала печальной, молилась дольше и дольше, почти все время бодрствовала, забыв про сон.

Однажды Матрона попросила мать сходить к батюшке и сказать, что у него в шкафу с книгами на такой-то полке есть книга с нарисованной в ней иконой «Взыскание погибших» и что для их храма Успения Богородицы надо сделать список с этого образа. Наталья за голову схватилась: заказать копию иконы стоит денег немалых, негде их взять. Однако дочь ее успокоила, что нужные деньги всем миром будут собраны.

С тем и пошла Наталья к священнику и передала ему слова дочери. Батюшку поначалу взяло сомнение, что есть среди его книг такая, в которой имеется изображение иконы «Взыскание погибших», однако все вышло так, как сказала Матрона: на том месте, какое она указала, нашлась книга с нужной иллюстрацией. Прихожане тут же были извещены про чудесное событие самим священником, который обратился к ним с призывом сообща начать сбор средств на икону для церкви. Что до Матронушки, то ее благословление получал каждый, кто с богоугодным делом отправлялся обходить окрестные деревни и села. И вскоре, несмотря на то, что в крестьянских семьях лишней копейки никогда не водилось, всем миром удалось собрать необходимую сумму.

Когда ей передали деньги, Матрона старательно их все перебрала, отодвинула в сторону один рубль и одну копейку и сказала, чтобы эти монеты вернули тем, кто их пожертвовал. Сначала односельчане пришли в недоумение от наказа блаженной, однако потом те, кто ходил по миру, вспомнил, что рубль и копейка были поданы двумя братьями: тот, который дал рубль, сделал это через не хочу, точно принужден был к исполнению тягостной, но неизбежной повинности; второму же вообще вздумалось потешиться над просителями, и он бросил им копейку. Это было очередное подтверждение прозорливости Матроны.

Поиски иконописца потребовали усилий и времени. Наконец он был найден, и его привели к Матронушке[39]. Когда она указала на изображение иконы в книге и осведомилась, сможет ли он написать такой образ, мастер с уверенностью дал положительный ответ. Вздохнув отчего-то и покачав головой, Матрона велела иконописцу, прежде, чем тот возьмется за работу, сходить к священнику в храм на исповедь и причаститься.

Через некоторое время при повторной встрече с ним Матрона спросила у мастера, точно ли способен он написать икону «Взыскание погибших». И снова мастер уверенно подтвердил, что это ему под силу.

После этого, пообещав выполнить заказ скоро, он тем не менее отсутствовал немало времени. А все потому, что не шла ни в какую работа: то краски смешать не удается, то рука с кистью дрожит, будто не мастер он иконописного дела, а новичок какой. Сколько ни старался, ничего толком не получалось. И пришлось ему отправляться в Себино к Матроне и с великим смущением признаваться: ничего не выходит, прямо напасть какая-то.

— Что ж ты без покаяния образ писать-то взялся? — укорила она его.

— Покаялся я! — возразил мастер.

— Каяться значит во всех грехах признаваться, — сказала Матронушка.

Устыдился иконописец, в самом деле не решившийся признаться на исповеди в большом прегрешении, и в то же время несказанно удивился, что Матроне об этом ведомо. После встречи с ней он снова пошел в храм и признался священнику во всем, ничего не утаив. И затем ему удалось написать образ.

Икона Богородицы «Взыскание погибших» в течение долгого времени была главной святыней себинской церкви, с ее помощью связано множество чудотворений[40]. Например, когда устанавливалась засуха, образ выносили в поле, где и служился молебен, и, едва себинцы доходили до края своего села, начинался дождь.

Благодаря дарованному Господом духовному зрению для слепой от рождения Матроны внешний мир не был тайной, она обладала удивительно точным представлением том, что ее окружало, скажем, могла назвать все иконы в церкви и описать их, несмотря на то, что физически была не способна их видеть.

Однажды во время разговора с ней Зинаида Владимировна Жданова, автор-составитель крупного сборника воспоминаний о блаженной, высказала сочувствие Матроне, сожалея, что та не видела, насколько красив мир. Матрона на это с кроткой улыбкой ответила: «Мне Бог однажды открыл глаза и показал мир и творение Свое. И солнышко видела, и звезды на небе, и все, что на земле, красоту земную: горы, реки, травку зеленую, цветы, птичек…»

О грядущей революции и про то, как «будут грабить, разорять храмы и всех подряд гнать», Матрона начала говорить еще в юном возрасте. С началом Первой мировой войны она уже со всей определенностью предощущала мрачные дни Россиийского государства, провидя злые времена братоубийственной Гражданской войны и последующего безбожия.

Когда до революции оставалось всего несколько лет, Матрона убеждала отца и дочь Яньковых, чтобы они продали свое поместье и уехали за пределы России. Однако, как он ни почитал блаженную, Яньков-старший не прислушался к ее совету, не пожелал оставить отечество. И в черные дни они с дочкой разделили участь многих и многих представителей своего сословия: их богатое имение было разграблено, отца благодетельницы Матронушки Лидии Яньковой убили, самой же ей пришлось скитаться, и она пропала неведомого где.

Сохранилось свидетельство одной Матрониной односельчанки, которая рассказывала, что совсем незадолго до революции некой барыней был куплен дом в Себино, где она решила выстроить колокольню. О своем намерении, посетив ее, барыня поведала Матроне, которая ей сказала, что задуманное барыней дело не сбудется. «Как же ему не сбыться, ведь у меня и деньги имеются, и материал строительный?» — сказала та с удивлением.

Ответа не последовало: кроме того, что она уже сказала, Матроне нечего было добавить. Когда грянула революция, барыня лишилась не только денег и материалов — у нее не осталось ничего. Колокольня в Себине так и не поднялась, а спустя недолгое время большевики принялись повсюду сбрасывать колокола с колоколен, срывать кресты с церковных куполов, сами храмы закрывать и разрушать.

В это трудное время Матронушка давала свои наставления тем, кто приходил к ней в надежде получить совет и утешиться. На вопрос, как жить, когда вокруг насилие и безбожие, она отвечала: «Враг подступает — надо обязательно молиться. Внезапная смерть бывает, если жить без молитвы. Враг у нас на левом плече сидит, а на правом — ангел, и у каждого своя книга: в одну записываются наши грехи, в другую — добрые дела. Чаще креститесь! Крест — такой же замок, как на двери. Защищайтесь крестом, молитвою и святой водой, причащением частым…»

Блаженная вразумляла избегать осуждения ближних: «Зачем осуждать других людей? Думай о себе чаще. Каждая овечка будет подвешена за свой хвостик. Что тебе до других хвостиков?..»

Она говорила о терпеливой помощи: «Если старые, больные или кто из ума выжил, будут вам что-то неприятное или обидное говорить, то не слушайте слов, а просто им помогите. Помогать больным надо со всем усердием и прощать им надо, что бы они ни сказали, ни сделали».

Верующие ее спрашивали, как же Господь допустил уничтожение стольких храмов на русской земле, гонения на христиан, и матушка отвечала: «На это воля Божия, сокращено количество храмов потому, что верующих будет мало и служить будет некому… Народ под гипнозом, сам не свой, страшная сила вступила в действие… Эта сила существует в воздухе, проникает везде. Раньше болота и дремучие леса были местом обитания этой силы, потому что люди ходили в храмы, носили крест, и дома были защищены образами, лампадами и освящением. Бесы пролетали мимо таких домов, а теперь бесами заселяются и люди по неверию и отвержению от Бога».

Проникла эта бесовская сила и в братьев Матроны: оба они, публично отрекшись от Бога, вступили в большевистскую партию и стали партийными активистами на селе, своими руками храмы закрывали, агитировали от веры отказываться. Сестра их блаженная, которую знали не только в округе, но и далеко за ее пределами, и которая на протяжении многих лет обеспечивала пропитание всей семье, стала не только компрометировать Ивана и Михаила — из-за нее они могли подвергнуться репрессиям, так как люди и в послереволюционные годы продолжали к идти и ехать к Матроне. И в 1925 году она была отвезена ими в Москву к дальней родне, от греха подальше.

В столице ей довелось прожить до конца жизни, Москва сразу же ей полюбилась, она говорила, что это «святой город, сердце России». Московский период жизни Матроны продолжался практически три десятка лет, и все это время она буквально кочевала — перебиралась от родных к знакомым, из домика в домик, из квартиры в квартиру, из подвала в подвал, из угла в угол, доводилось ей ютиться и в прихожих, и в чуланах. К тому же у нее не было московской прописки, а это могло повлечь за собой серьезные последствия, вплоть до ареста и высылки, не только для самой Матронушки, но и для людей, которые давали ей приют. Спасалась она и те, кто ей помогал, благодаря ее прозорливости. Духовное зрение позволяло ей предвидеть несчастье, и Матрона, вовремя съезжая, всегда избегала ареста. А то бывало и так.

Однажды милиция получила донос: такие-то такие-то в своей квартире дают приют не имеющей прописки слепой старушке, которая занимается религиозной пропагандой, незаконным лечением и прорицательством. Участковый по долгу службы отправился с проверкой по указанному адресу. Матрона находилась в квартире, была совершенно спокойной. На требование служителя закона предъявить документы и собираться следовать в участок, Матронушка сказала, чтобы он шел скорее домой, у него там несчастье случилось, а она, слепая, никуда не денется, тем более что и ходить не может, так что за ней пусть потом приходит, она так и будет на кровати сидеть.

Милиционеру что-то подсказало, что следует послушаться совета, и он поспешил к себе домой. Там он обнаружил лежащую без чувств на полу жену, которая сильно обгорела из-за вспыхнувшего керогаза. Участковый немедленно повез ее в больницу, и врачи успели оказать ей экстренную помощь и спасти жизнь.

Милиционер был обязан доложить начальнику о принятых мерах по факту проверки по возвращении в участок. На вопрос, забрал ли он незрячую старуху, не имеющую прописки, участковый ответил, что забирать ее он не будет никогда, потому что если бы она его не предупредила, он бы потерял жену. А благодаря старушке успел отвезти ее в больницу.

О том, в каких тяжелых условиях временами приходилось выживать Матроне, Зинаида Жданова рассказывала следующее:

«Я приехала в Сокольники, где матушка часто жила в маленьком фанерном домике, отданном ей на время. Была глубокая осень. Я вошла в домик, а в домике — густой, сырой и промозглый пар, топится железная печка-буржуйка. Я подошла к матушке, а она лежит на кровати лицом к стене, повернуться ко мне не может, волосы примерзли к стене, еле отодрали. Я в ужасе сказала: „Матушка, да как же это? Ведь вы же знаете, что мы живем вдвоем с мамой, брат на фронте, отец в тюрьме и что с ним — неизвестно, а у нас — две комнаты в теплом доме, сорок восемь квадратных метров, отдельный вход; почему же вы не попросились к нам?“ Матушка тяжело вздохнула и сказала: „Бог не велел, чтобы вы потом не пожалели“».

Квартира бывшей ее односельчанки Е. М. Ждановой и ее дочери Зинаиды в старинном деревянном доме на Арбате, в Староконюшенном переулке служила Матроне пристанищем с 1942 по 1949 год. Здесь ей даже удалось обжиться и собрать множество икон: в трех углах комнаты, занимая пространство от пола до потолка, находились иконы.

Многим людям, дававшим приют Матроне, впоследствии не удалось избежать советских репрессий. Ту же Зинаиду Жданову осудили как участницу религиозно-монархической группы. Благо она прошла через выпавшие на ее долю испытания и создала впоследствии замечательную книгу о «житии и чудесах блаженной старицы Матроны». Приведем оттуда один пример удивительной прозорливости и духовного видения Матронушки.

«Матушка была совершенно неграмотная, а все знала, — рассказывает Зинаида Владимировна. — В 1946 году я должна была защищать дипломный проект здания Министерства военно-морского флота, (я тогда училась в Архитектурном институте в Москве). Мой руководитель, непонятно за что, все время меня преследовал. За пять месяцев он ни разу не проконсультировал меня, решив „завалить“ мой диплом. За две недели до защиты он объявил мне: „Завтра придет комиссия и утвердит несостоятельность вашей работы!“ Я пришла домой вся в слезах: отец в тюрьме, помочь некому, мама на моем иждивении, одна надежда была — защититься и работать.

Матушка выслушала меня и говорит: „Ничего, ничего, защитишься! Вот вечером будем пить чай, поговорим!“ Я еле-еле дождалась вечера, и вот матушка говорит: „Поедем мы с тобой в Италию, во Флоренцию, в Рим, посмотрим творения великих мастеров“. И начала перечислять улицы, здания! Остановилась: „Вот палаццо Питти, вот другой дворец с арками, сделай так же, как и там — три нижних этажа здания крупной кладкой и две арки въезда“.

Я была потрясена ее ведением. Утром прибежала в институт, наложила кальку на проект и коричневой тушью сделала все исправления. В десять часов прибыла комиссия. Посмотрели мой проект и говорят: „А что, ведь проект получился, отлично выглядит — защищайтесь!“»

А вот какое Зинаида Жданова оставила описание блаженной:

«Кто такая была Матронушка? Матушка была воплощенный Ангел-воитель, будто меч огненный был в ее руках для борьбы со злой силой. Она лечила молитвой, водой. Она была маленькая, как ребенок, все время полулежала на боку, на кулачке. Так и спала, по-настоящему никогда не ложилась. Когда принимала людей, садилась, скрестив ножки, две ручки вытянуты прямо над головой пришедшего в воздухе, наложит пальчики на голову стоящего перед ней на коленях человека, перекрестит, скажет главное, что надобно его душе, помолится.

Она жила, не имея своего угла, имущества, запасов. Кто пригласит, у того она и жила. Жила на приношения, которыми сама не могла распоряжаться. Была в послушании у злой Пелагеи, которая всем распоряжалась и раздавала все, что приносили матушке, своим родственникам. Без ее ведома матушка не могла ни пить, ни есть.

Матушка, казалось, знала все события наперед. Каждый день прожитой ею жизни — поток скорбей и печалей приходящих людей. Помощь больным, утешение и исцеление их. Исцелений по ее молитвам было много. Возьмет двумя руками голову плачущего, пожалеет, согреет святостью своей, и человек уходит окрыленный. А она, обессиленная, только вздыхает и молится ночи напролет. У нее на лбу была ямка от пальчиков, от частого крестного знамения. Крестилась она медленно, усердно, пальчики искали ямку…»

У нее, не имевшей глаз от рождения и в шестнадцатилетнем возрасте утратившей способность передвигаться на своих ногах, приходившие к ней люди учились духовному видению и тому, как идти путем веры. Они приходили и приходили, каждый день около четырех десятков человек было принимаемо Матроной. И каждый мог рассчитывать на беседу с ней, всех посетителей она выслушивала очень терпеливо, для каждого человека находила доброе слово. В течение дня она уставала настолько, что вечером, не в силах произнести больше ни слова, просто лежала, обратив лицо к стене, «на кулачке» и лишь чуть слышно постанывала.

Матрона не занималась ни проповедованием, ни поучением, лишь молилась и советовала. И всем, кто ее с особенным усердием благодарил, она всегда говорила: «Бога восхваляйте, Он по моим молитвам помогает. Матронушка, что — Бог, что ли? Не Матронушка — Бог помогает!»

Сохранились многие свидетельства провидческих предсказаний матушки.

Однажды в 1939 году она стала свидетельницей шумной, многолюдной ссоры в доме, где в то время проживала. Тихо и незаметно сидевшая в уголке Матрона в какой-то момент неожиданно кашлянула, привлекая всеобщее внимание. Все посмотрели на нее, и она сказала присутствующим, что они ссорятся, бранят друг друга, а ведь пройдет совсем немного времени, и жалеть друг дружку станут, так как скоро быть войне.

Про то, что грядет страшная война и множество людей смерть примет, перед 1941 годом Матронушка говорила нередко. Так зимой 1941 года обратившаяся к ней за советом дальняя родственница, которой давали путевку в дом отдыха, спросила, брать ли ей отпуск или подождать до лета. Матрона без раздумий отвечала, чтобы та ехала отдыхать сейчас, поскольку потом на долгое время про отпуска можно будет забыть, потому что вскоре начнется война. «Но наша победа будет, — говорила она. — Враг до самой Москвы дойдет, но не взять ему святого города».

С приходом войны на русскую землю Матрона молилась беспрерывно. По ее словам, она невидимо бывала на фронтах, помогала как могла нашему солдату.

Переселенцы из Себина, которые проживали в столице, спрашивали почитаемую землячку, как им поступать, уезжать, спасаясь, либо оставаться в Москве. Матрона им говорила, чтобы они никуда не уезжали и что уехавшим доведется стать свидетелями больших мук.

Под Москвой, как мы знаем, фашисты обломали зубы, им не удалось войти в город, однако себинскую глушь враг занял. Дома были сожжены вступившими в село карателями, а потом они чуть было не сожгли живьем на виду у матерей всех местных детей, загнанных ими в погреб. Однако благодаря неожиданности дети не пострадали: от прибывшего спешно вестового каратели узнали о каком-то распоряжении своего командования и срочно оставили Себино. Впоследствии себинцам стало известно, что Матрона все дни, когда их село было оккупировано, молитвенно просила Бога сохранить земляков от гибели.

В течение всей войны Матрона молилось за то, чтобы русское воинство победило немцев, и продолжала исцелять людей, приносить облегчение душевное своими советами. Многие из тех, кто ее посещал в это время, были озабочены судьбой своих близких, воевавших на фронте или находившихся под оккупацией, спрашивали о них Матрону. Она безошибочно говорила и про живых, и про погибших.

И после войны все отпущенное ей до кончины время она принимала страждущих. Как было сказано выше, лекарством ей служила молитва. Часто, принимая недужного посетителя, она накладывала руки ему на голову со словами: «Ой, ой, сейчас я тебе крылышки подрежу, повоюй, повоюй пока!» «Ты кто такой?» — спрашивала, а внутри человека вдруг слышалось жужжание. Матрона снова вопрошала: «Ты кто?» И уже сильнее жужжало, а затем матушка молилась и говорила: «Ну, повоевал комар, теперь хватит!» И посетитель уходил выздоровевший.

Она всегда наставляла приходящих: лечиться надо непременно; поскольку тело наше — это данный Богом домик, его нужно ремонтировать; Богом создан мир, лечебные травы, потому не пренебрегайте этим.

Когда она говорила о последних временах, до которых суждено дожить России, ее духовные чада сокрушались, что же с ними будет. Жалея их со слезами, она спрашивала, что они возьмут, если перед ними будут положены хлеб и крест. Они отвечали, что выберут крест, однако не понимали, как будут жить, не имея хлеба. «Помолимся, возьмем земельки, скатаем в шарики, опять Богу помолимся, съедим шарики и сыты будем!» — говорила на это богоизбранная блаженная.

Слыша от нее про неправедность времени, почитатели ее спрашивали Матрону, что им делать, что они могут. «Терпите, — отвечала она. — Дитя вон возят в саночках, и нет у него никакой заботы. Господь сам все по времени обустроит». Еще она просила их в дни советских праздников не участвовать в демонстрациях — оставаться дома и закрывать окна, чтобы не проникли внутрь летающие над улицами полчища демонов.

На закате жизни, в 1950–1952 годах, Матрона проживала в подмосковном поселке Сходня у дальней родни. Посещавший ее там священник, который исповедовал и причащал Матрону, однажды заметил ее волнение. Оказалось, старица страшится смерти. Священник почитал ее как великую праведницу, святую, поэтому он с удивилением спросил:

— Матушка, неужто и вы боитесь смерти?

— Боюсь, — ответила Матронушка.

Близкие от самой блаженной узнали дату ее ухода, до которой оставалось три дня, когда она об этом сообщила. И все это время, словно она спешила совершить как можно больше доброго, Матроной принимались посетители. Сама же матушка также распорядилась, чтобы местом ее отпевания была церковь Ризоположения на Донской улице, а местом упокоения стало Даниловское кладбище.

Незадолго до смерти она сказала:

— Все, все приходите ко мне и рассказывайте, как живой, о своих скорбях, я буду вас видеть, и слышать, и помогать вам.

Исцеляла, давала советы и пророчествовала блаженная старица Матрона практически в течение всей жизни, которая прервалась 2 мая 1952 года. После погребения могилу ее на Даниловском кладбище посещали в основном духовные чада матушки, но спустя тридцать с лишним лет она превратилась в одно из святых мест православной Москвы, куда стремились многочисленные верующие паломники со своими несчастьями и недугами. Так было до марта 1998 года, когда после вскрытия могилы святой Матроны по благословению патриарха Алексия II ее мощи доставили сначала в столичный Данилов монастырь, а потом, после освидетельствования, в мае перенесли в Покровский храм на территории Покровского монастыря и поместили в серебряную гробницу[41].

Спустя год, 2 мая 1999 года, угодница Божия Матрона Московская удостоилась церковного прославления как местночтимая святая Московской епархии. А в 2004 году она была причислена к лику общецерковных святых.

Дни памяти блаженной Матроны: 19 апреля (2 мая) и 9 (22 ноября).

Давайте еще раз обратимся к засвидетельствованным любопытным предсказаниям матушки Матроны. Паше, хозяйке дома в Царицыно, где некоторое время жила, она говорила:

«Не горюй, скоро всю 58-ю статью распустят, не будет того, что было…

Потом придут прежние, и будет хуже, чем было!

Сначала уберут Сталина, потом после него будут правители, один хуже другого. Растащат Россию. Вот «товарищи», после войны поездят по загранице, разложатся и зубы «сломают». Некоторые из них увидят там другое и поймут, что хорошо, что плохо и что дальше жить по-прежнему — гибель. И появится в то время — вот какой будет! Захочет он помочь, все изменить, перевернуть, но если бы он знал, что ничего он не изменит… И что поплатится… Он ни за что за «это» не брался бы. Начнутся смуты… распри… пойдут одна партия на другую… будут ходить по домам, спрашивать, за кого? Будет резня.

Будет такое на малое время. Вздохнете, но малое… Все будет, и молебен на Красной площади, и панихиды по убиенном Помазаннике Божием и его Семье».

Судите сами, что из этого сбылось. И представьте: пришло время, когда перед вами положили крест и хлеб и сказали: «Выбирайте!» Что вы выберете? Что мы все выберем?..

Молитва к святой Матроне Московской

О блаженная мати Матроно, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи, и данною ти свыше благодатию различныя чудеса источающи. Призри ныне милостивным твоим оком на ны, грешныя, в скорбех, болезнех и греховных искушениих дни своя иждивающия, утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя, от Бога нам по грехом нашим попущаемыя, избави нас от многих бед и обстояний, умоли Господа нашего Иисуса Христа простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящаго дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получивше благодать и велию милость, прославим в Троице Единаго Бога, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Светские женщины-прорицательницы

Подвизавшаяся в России гадалка Кирхгоф Александра Филипповна

(первая половина XIX в.)

В Петербурге, где она появилась так, словно возникла ниоткуда, не нашлось бы ни одного человека, которому бы было известно ее место рождения, кто она по происхождению, каким ветром ее занесло в Россию, сколько ей лет. Крошечный салон ее, желая, чтобы им погадали, посещали почтенные немолодые дамы, не оставившие грез о романтических приключениях, — и гадалка именно это и предсказывала увядающим матронам. Превосходно, видимо, разбираясь в человеческой психологии, фрау Кирхгоф знала: если искать приключения, почти всегда они находятся.

В конце 1811 года сам русский император, имевший тяготение к мистике, наведался к Александре Кирхгоф: предчувствуя, что войны с Наполеоном не избежать, воевать он не желал — и поиск разрешения этой дилеммы привел его в салон прорицательницы. Невольный очевидец этого тайного визита Александра I офицер К. фон Мартенс рассказал о нем в своих мемуарных записках:

«Однажды вечером я находился у этой дамы, когда у дверей ее квартиры раздался звонок, а затем в комнату вбежала служанка и прошептала: „Император!“

— Ради бога, спрячьтесь в этом кабинете, — сказала мне вполголоса г-жа Кирхгоф, — если император увидит вас со мною, то вы погибли.

Я исполнил ее совет, но через отверстия, проделанные в дверях, вероятно, нарочно, мог видеть все, что происходило в зале. Император вошел в комнату в сопровождении генерал-адъютанта Уварова. Они были оба в статском платье, и по тому, как император поздоровался, можно было понять, что он надеялся быть неузнанным. Г-жа Кирхгоф стала гадать ему.

„Вы не то, чем кажетесь, — вкрадчиво сказала она, — но я не вижу по картам, кто вы такой. Вы находитесь в двусмысленном, очень трудном, даже опасном положении. Вы не знаете, на что решиться. Ваши дела пойдут блестяще, если вы будете действовать смело и энергично. Вначале вы испытаете большое несчастье, но, вооружившись твердостью и решимостью, преодолеете бедствие. Вам предстоит блестящее будущее“.

Император сидел, низко склонив голову на руку, и пристально смотрел в карты. При последних словах он вскочил и воскликнул: „Пойдем, брат!“ — и уехал вместе с ним в санях».

Исторические события следующего, 1812 года нам хорошо известны: вторжение французов, оставление Москвы и последовавшая за этим победная кампания, в результате которой была почти полностью уничтожена великая армия Наполеона.

По окончании войны 1812 года набережные Петербурга заполонили молодые люди в мундирах. Началось оживление салонной жизни, множилось число светских развлечений. Победители выставляли напоказ награды и демонстрировали показную смелость. Не успевшим понюхать пороху юношам хотелось доказать: им не занимать храбрости в сравнении с обладателями эполет. Все отчаянно принялись заигрывать с чужими женами во время балов, спускать состояния за игорными столами, легкомысленно вызывать и беспечно принимать вызовы на дуэль.

Как известно, суеверие в особенности отличает забубенных охотников за приключениями. Прежде чем вступить в игру с последними деньгами, объявить решительное признание надменной красавице, ехать стреляться, эти ловцы удачи наведывались к гадалкам. И волею судьбы в кругу, образованном молодыми офицерами, повесами и бретерами, чрезвычайная популярность досталась именно Александре Кирхгоф.

Как только ее ни величали: старуха, тетка, даже ведьма. «Ведьма знает, ведьма не соврет», — нередко говаривал о ней Пушкин. Однако следует помнить, что так уничижительно называли гадалку по большей части молодые люди, которые и тридцатилетних женщин почитают пожилыми дамами. Для петербургских повес она была Александр Македонский — вероятно, забавным прозвищем они наделили Александру Филипповну оттого, что родителя знаменитого завоевателя тоже звали Филипп. Между тем, несмотря на то что по-всякому подшучивали над фрау, они заглядывали к ней регулярно. Должно быть, ею были успешно предсказаны исходы нескольких дуэлей или карточных игр. Так или иначе, салон госпожи Кирхгоф посещали чаще других подобных мест в Санкт-Петербурге.

И все же никогда бы не сохранила история память о простой гадалке, никогда бы не получили широкую известность ее прорицания, не приди к ней в один из дней 1818 года Александр Сергеевич Пушкин с веселой компанией. Об этом посещении и услышанном предсказании он впоследствии часто рассказывал друзьям и знакомым, особенно когда заходил разговор об его наклонности к суеверию и о приметах. Так в 1833 году в Казани об этом случае услышала от него писательница Александра Андреевна Фукс, которая и привела его в своих воспоминаниях о поэте. Александр Сергеевич поведал ей следующее:

«Быть таким суеверным заставил меня один случай. Раз пошел я с Н. В. В. [Никита Всеволожский] ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили ее нам погадать и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. «Вы, — сказала она мне, — на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; третие, я должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественной смертию»… Без сомнения я забыл в тот же день и о гадании и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при великом князе Константине Павловиче и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что Цесаревич этого желает. Вот первый раз после гаданья, когда я вспомнил о гадальщице. Чрез несколько дней после встречи с знакомым я в самом деле получил с почты письмо с деньгами; и мог ли я ожидать их? Эти деньги прислал мой лицейский товарищ, с которым мы, бывши еще учениками, играли в карты, и я его обыграл: он, получа после умершего отца наследство, прислал мне долг, которого я не только не ожидал, но и забыл об нем. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен».

Третье предсказание — это слова гадалки: «Может быть, ты проживешь долго; но на 37-м году жизни берегись белого человека, белой лошади или белой головы». Между прочим, согласно свидетельству Льва Сергеевича Пушкина, поэту была предсказана Кирхгофшей еще и роковая женитьба.

Александр Сергеевич слегка лукавил, связывая свою наклонность к суеверию с быстрым исполнением пророчества фрау Кирхгоф. Мистической настроенностью он отличался с юных лет. Причем не просто верил в приметы, а бывал болезненно суеверным. Поэт нередко посещал гадалок, с живым интересом внимал их прорицаниям и впоследствии искал соответствия. Мы знаем (это документально подтверждено), что Пушкин почти слепо верил в защитную силу оберегов, амулетов, талисманов и камней. Достаточно вспомнить историю его перстня, талисмана, в магической силе которого он не сомневался и которому посвятил одноименное стихотворение.

Между тем многие сны поэта и отмечаемые им приметы оказывались вещими. Взять хотя бы несостоявшуюся поездку Пушкина из Михайловского в Петербург в 1825 году. Вот что, со слов поэта, рассказывал об этом случае Сергей Соболевский:

«Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаниях по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя — потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно — огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь — в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч — не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. „А вот каковы бы были последствия моей поездки, — прибавлял Пушкин. — Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я <…> попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые!“»

Ночью перед днем, когда казнили декабристов, Пушкин видел во сне пять выпавших зубов.

Тем временем Петербург полнился слухами про сбывшиеся роковые предсказания госпожи Кирхгоф. Из уст в уста передавалась нашумевшая история, связанная с военным генерал-губернатором Санкт-Петербурга Михаилом Андреевичем Милорадовичем, блистательным офицером и отважным воином, участником более полусотни кровопролитных сражений, в ходе которых он ни разу не был ранен. По этому поводу Милорадович с улыбкой говаривал, что пуля для него еще не отлита.

И вот этому боевому генералу, которому было совершенно чуждо всякое суеверие, то ли забавы ради, то ли по причине любопытства в начале декабря 1825 года вздумалось навестить ту самую Александру Киргхоф. В этот раз она гадала на кофейной гуще, рассмотрев которую подняла от чашки немигающий, печальный взгляд и, видя перед собой искрящиеся глаза сдерживающего смех генерала, ровно, бесстрастно предсказала: по прошествии двух недель его убьют принародно. Милорадович воспринял сказанное с улыбкой. Однако 14 декабря на мятежной Сенатской площади, когда он решил в одиночку восстановить порядок и, подъехав на лошади к выстроенному в форме каре Московскому полку, основе восставших, обратился к солдатам, штатский человек смертельно ранил героя Отечественной войны 1812 года, самого могущественного военачальника России тех лет. Возможно даже, в этот момент генерал Милорадович вспомнил гадалку, чье предсказание не воспринял всерьез. Хотя вряд ли…

Заслуживающих доверия свидетельств не существует, но, по слухам, Александрой Кирхгоф была предсказана жестокая кончина также Александру Сергеевичу Грибоедову. Будучи человеком скрытным, Грибоедов на этот счет предпочитал не рассуждать. «Ведьмино» предсказание он воспринял с желчной ироничностью, про посещение же фрау в 1817 году отозвался следующим образом: «На днях ездил я к Кирхгофше гадать о том, что со мною будет. Да она такой вздор врет, хуже Загоскина комедий!» Однако слухи про это предсказание распространились по Петербургу весьма широко еще при жизни Грибоедова, ну, а после осуществления рокового прорицания в 1829 году — как известно, Грибоедов принял мучительную смерть в Тегеране от рук толпы обезумевших фанатиков — об этом только ленивый не говорил.

Возвращаясь к Пушкину, следует сказать, что причиной его тревожности вследствие приближения тридцать седьмого года своей жизни были не только пророческие слова Александры Кирхгоф, но также иные предсказания, которые менее известны. Вообще мистика присутствовала в жизни всех Пушкиных: от одних к другим ими передавались семейные предания про явления почивших представителей рода, призраков-двойников. И с этими преданиями был связан белый цвет. Матушка Александра Сергеевича, Надежда Осиповна, была преследуема таинственной «белой женщиной». Склонность к суеверию была присуща не одному поэту. Его старшую сестру Ольгу серьезно увлекали мистика, гадание, хиромантия и предсказания. Что если предсказанное гадалкой Кирхгоф так впечатлило Александра Пушкина потому, что ему уже доводилось слышать что-то похожее от Ольги?..

Как-то после окончания обучения в лицее восемнадцатилетний Пушкин, которому были известны ее увлечения, упросил сестру, чтобы та погадала ему по руке. Ольга долго ему отказывала, однако Александру было не занимать умения стоять на своем, и в конце концов сестра сдалась. Он протянул раскрытую ладонь улыбающейся Ольге, которая, всмотревшись в линии на ней, покрылась бледностью. Она сжала руку юного поэта и шепотом произнесла: «О, Александр!.. Вижу, грозит тебе насильственная смерть… и еще не в пожилые годы».

Это пророчество Пушкин услышал за много времени до посещения петербургской пророчицы с немецкой фамилией. А спустя некоторое время после того, как в уме его глубоко запечатлелись слова Александры Кирхгоф, знакомцем сосланного в Одессу поэта стал какой-то грек-предсказатель. Александр Сергеевич попросил грека рассказать про его судьбу, и тот вывез его в лунную ночь за пределы города, остановил лошадей в степи и посреди тишины ночи, нарушаемой лишь стрекотом цикад, велел Пушкину назвать час, день и год его появления на свет. Услышав ответ, грек впал в задумчивость, а потом, спустя какое-то время, он предрек поэту, что ему принесет смерть «белый человек», повторив по сути предсказание петербургской сивиллы.

Кого бы оставили равнодушным подобные совпадения? Пушкин же, словно он вступил в игру с судьбой, еще раз прибег к услугам гадалки. Это происходило уже в Москве, по окончании михайловской ссылки. Про это было рассказано П. И. Бартеневым: «В то время в Москве жила известная гадальщица, у которой некогда был или бывал даже государь Александр Павлович. Пушкин не раз высказывал желание побывать у этой гадальщицы, но Е. Н. Ушакова постоянно отговаривала его. Однажды Пушкин пришел к Ушаковым и в разговоре сообщил, что он был у гадальщицы, которая предсказала ему, что он „умрет от своей жены“».

В связи с этим невольно приходит на память, как долго, нервно и хлопотно сватался поэт к Наталье Гончаровой, как потом в ходе венчания с аналоя упали крест с Евангелием, а в руке у Александра Сергеевича погасла свеча, — будто самим Провидением он был удерживаем от этого шага, словно оно его от этого пыталось предохранить, являя предупредительные знаки.

Предсказанное фрау Кирхгоф Пушкину сбылось. Пересказы разными людьми рассказа поэта об ее посещении и услышанном прорицании гадалки имеют отличия, иногда существенные. В частности, Алексеем Николаевичем Вульфом приводится такой вариант, записанный М. И. Семевским: «В 1817 или 1818 году, то есть вскоре по выпуске из Лицея, Пушкин встретился с одним из своих приятелей, капитаном л. — гв. Измайловского полка (забыл его фамилию). Капитан пригласил поэта зайти к знаменитой в то время в Петербурге какой-то гадальщице: барыня эта мастерски предсказывала по линиям на ладонях к ней приходящих лиц. Поглядела она руку Пушкина и заметила, что у того черты, образующие фигуру, известную в хиромантии под именем стола, обыкновенно сходящиеся к одной стороне ладони, у Пушкина оказались совершенно друг другу параллельными… Ворожея внимательно и долго их рассматривала и наконец объявила, что владелец этой ладони умрет насильственной смертью, его убьет из-за женщины белокурый молодой мужчина… Взглянув затем на ладонь капитана — ворожея с ужасом объявила, что офицер также погибнет насильственной смертью, но погибнет гораздо ранее против его приятеля: быть может, на днях…

Молодые люди вышли смущенные… На другой день Пушкин узнал, что капитан убит утром в казармах одним солдатом. Был ли солдат пьян или приведен был в бешенство каким-нибудь взысканием, сделанным ему капитаном, как бы то ни было, но солдат схватил ружье и штыком заколол своего ротного командира… Столь скорое осуществление одного предсказания ворожеи так подействовало на Пушкина, что тот еще осенью 1835 года, едучи со мной из Петербурга в деревню, вспоминал об этом эпизоде своей молодости и говорил, что ждет и над собой исполнения пророчества колдуньи».

Разумеется, имеющий наклонность к суевериям поэт не мог безучастно воспринимать то, что сбывались прорицания Кирхгофши. И неважно, гадала она ему на кофейной гуще или по линиям на ладони — факт остается фактом: предсказание ее оказало влияние на последующую жизнь Александра Сергеевича, даже в некоторых случаях определяло его поведение. При этом следует учитывать, что вера в приметы не делала поэта трусом: по большому счету фаталист, Пушкин скорее испытывал судьбу, отвечал на ее вызов.

Поэтому в одних случаях он вовсе не пренебрегал осторожностью, в других же прямо смотрел в дуло направленных на него пистолетных стволов. Эта смертельно опасная и завораживающая игра принимала иной раз причудливейшие формы, в ней случались неожиданнейшие повороты. Ведь если предречено, что смерть принесет «белая голова» или «белая лошадь», то ничто другое не убьет.

Как он ее ни испытывал, Фортуна с недюжинным терпением предохраняла Пушкина от направленных на него ударов. Особенно наглядна в этом смысле история января 1836 года, когда поэтом был вызван на дуэль граф В. А. Сологуб. Александр Сергеевич, посчитав, что на балу тот был дерзостно нескромен во время разговора с Натальей Гончаровой, направил графу письменный вызов. Однако по окончании бала вызов до него не дошел, так как Сологуб сразу отбыл в Тверь. Уже в Твери в конце месяца он получил послание за подписью А. Н. Карамзина, который исполнял просьбу поэта и передавал вызов Сологубу. Граф ответил, что готов дать удовлетворение Пушкину. Тот собрался было выезжать в Тверь, но тут безвременно скончалась матушка поэта. Задержанный похоронами и другими делами, он написал Сологубу, что не имеет возможности приехать, и просил его за это извинить. Лишь в первый день мая Пушкин добрался до Твери, но там его ждало послание от графа, которого именно в этот день дела принудили в срочном порядке выехать из города. Поэт вернулся в Москву, где четвертого мая приехавший граф Сологуб потребовал у него объяснений. Дуэль предотвратило лишь вмешательство друга поэта Павла Нащокина, которому удалось примирить Пушкина и Сологуба.

Предсказание угнетало поэта и в то же время позволяло ему иногда быть совершенно беспечным. Так, многих удивляло спокойствие Пушкина накануне поединка с прозванным Американцем графом Толстым, несмотря на то, что тот был завзятым дуэлянтом. По свидетельству А. Н. Вульфа, готовясь к дуэли и стреляя вместе с ним в цель, поэт раз десять повторил: «Этот меня не убьет, а убьет белокурый, так колдунья пророчила».

Что касается его настороженности и душевного напряжения, они проявлялись так же наглядно, особенно незадолго до конца жизни Пушкина. Навестив как-то Зинаиду Александровну Волконскую, он нашел ее сильно расстроенной, точнее, она была в горе: обстановку ее роскошного дома украшали статуи, и одна из них осталась без руки — кто-то ее отбил. Один из друзей поэта вызвался приделать руку, а к Пушкину обратились с просьбой, чтобы он подержал лестницу и свечу. «Нет, нет, — вскричал поэт, — я держать лестницу не стану! Ты белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте». Этот эпизод известен багодаря воспоминаниям В. А. Нащокиной, которая сообщила про еще один, подобный случай. Будучи в каком-то доме, «в числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно разглядывал поэта, что тот вспомнил пророчество, поспешил удалиться от него из зала в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер последовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. „Мне и совестно было, и неловко было, — говорит поэт, — и, однако, я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул“».

Держа в голове все то же пророчество, Пушкин, для которого верховая езда была любимым занятием, отказывался от прогулки верхом, если в его распоряжении была лошадь только белой масти.

С. А. Соболевским было сообщено следующее: «По свидетельству покойного П. В. Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными мелочными обстоятельствами, он (Пушкин) выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне: в неприятельском лагере находился кто-то по имени Вейскопф (белая голова)[42], и Пушкин говорил другу своему: „Посмотри, сбудется слово немки, и он непременно убьет меня“».

Схожую фамилию, Вейсгаупт, носил вождь иллюминатского крыла масонства, в которое Пушкин был принят. Во времена поэта иллюминатской ложей в Петербурге была «Полярная звезда», и Александр Сергеевич относился к ней негативно. Сергей Соболевский «как-то изъявил свое удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят, и что он не принадлежал ни к какому тайному обществу». Поэт отвечал другу: «Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные общества, даже и самое масонство, получили от Адама Вейсгаупта направление, презрительное и враждебное существующим государственным порядкам. Как же мне было приставать к ним?» Можно предположить, что фамилия главного иллюмината лишь укрепила Александра Сергеевича в его неприставании.

Практически всем знакомым поэта было известно про предсказание госпожи Кирхгоф, а в течение нескольких лет, предшествовавших его гибели, Пушкин сам заставлял окружающих вспоминать о пророчестве, все чаще испытывая судьбу. По воспоминаниям А. Н. Муравьева, на обращенный к нему вопрос, по какой причине Пушкин, оказавший ему «столь много приязни», написал на него такую злую эпиграмму [ «Лук звенит, стрела трепещет»], Соболевский отвечал: «Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства [то есть белокурость и высокий рост], ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу».

В последние годы своей жизни поэт искушал свою судьбу просто-таки с одержимостью. В 1836 году он рассылал множество вызовов на поединок, зачастую мотивируя их ничтожными или надуманными поводами, избирая соперников себе не под стать.

3 февраля 1836 года Пушкин был посещен соседом Гончаровых по имению Семеном Семеновичом Хлюстиным. Движимый желанием поддерживать беседу, неловкий провинциал простодушно произнес несколько нелепостей, касающихся литературы. Пушкина вдруг охватило возмущение, и гость услышал в свой адрес оскорбительные дерзости. Само собой, он был обижен. Возможно, он уступал поэту во всем, что касалось вопросов литературы, зато честью поступаться не собирался и потребовал у хозяина удовлетворения. Удивительно легко приняв вызов, Александр Сергеевич обратился к С. А. Соболевскому за содействием в качестве секунданта. Благоразумный человек, тот предпринял меры к тому, чтобы примирить своего друга с Хлюстиным.

Между тем Петербургские салоны полнились слухами о том, что Наталья Николаевна неверна супругу. Ей даже приписывали амурную связь с императором. 5 февраля 1836 года поэт вызвал на дуэль князя Н. Г. Репнина, будучи уверен, что тот входит в число людей, которые распространяют оскорбительные слухи. Друзьям потребовались большие усилия, чтобы переубедить Александра Сергеевича, который в конце концов согласился с тем, что Репнин был кем-то оклеветан из желания добиться его столкновения с ним, Пушкиным. Дуэли и на этот раз — четвертый за год! — удалось избежать. Однако 4 ноября этого же года Пушкин получил с почтой «Патент на звание рогоносца», анонимный пасквиль с масонской печатью, одновременно три экземпляра. Текст на французском языке сообщал: «Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном составе своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали Александра Пушкина коадъютором (заместителем) великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь: граф И. Борх».

Это послание было разослано по всему Петербургу, из рук в руки передавались его копии. Почти вся Россия узнала то, о чем прежде говорилось лишь в салонах, кулуарно. Для светского общества не было тайной, что сам государь настойчиво ухаживал за супругой поэта. В «патенте», между прочим, об этом говорилось практически напрямик, ведь объявленное заместительство Пушкиным «великого магистра» Д. Л. Нарышкина, чья жена состояла в любовницах у Александра I, подразумевало любовные отношения Гончаровой с Николаем I, преемником предыдущего императора.

Замысел был очевиден: поэта желали столкнуть с государем. Александр Сергеевич неистовствовал, он не мог вызвать на поединок императора, и мишенью для его гнева стал приемный сын голландского посланника в России барона Геккерна, молодой повеса Жорж Дантес, в свою очередь оказывавший знаки внимания Наталье Николаевне. В этот же день, 4 ноября 1836 года, Пушкин послал ему вызов на поединок. А потом направил Бенкендорфу адресованное императору послание, прямым текстом в нем заявив: «Все говорили, что поводом этой клевете послужило настойчивое ухаживание г. Дантеса. Я не мог допустить, чтобы имя моей жены в такой истории связывалось с именем кого бы то ни было». Но для поэта этого было недостаточно, и он предпринял усилия, чтобы копии этого письма разошлись по всему Петербургу.

Между тем, по прошествии почти недели после вызова, Дантес, желая взять ее в жены, сделал соответствующее предложение Екатерине Гончаровой, сестре жены поэта. Свояку невесты, Пушкину пришлось отозвать свой вызов (этому старательно посодействовал как посредник Василий Андреевич Жуковский), и 10 января 1837 года Дантес и Екатерина Гончарова сочетались браком. Вслед за женитьбой Дантеса на сестре Пушкина начали распространяться «казарменные каламбуры» о самом Александре Сергеевиче и его семье, 22 января Дантесу во время бала вздумалось еще и потанцевать с Натальей Гончаровой, и все это привело к тому, что 26 января поэт отправил оскорбительное послание Луи Геккерну, отказав от дома ему и его сыну и тем самым провоцируя новую дуэль. Закон Российской империи запрещал дуэли, и барон Геккерн, официальный представитель другого государства, категорически не мог его нарушать. Поэтому Пушкин получил вызов, который от имени барона объявил ему приемный сын Дантес, — а намеренное оскорбление требовало именно такого ответа от дворянина Геккерна. Так соперником Пушкина стал высокий, ростом около ста восьмидесяти сантиметров, белокурый поручик кавалергардского полка, который носил белый мундир и ездил на белой лошади, как и все его однополчане.

Накануне дуэли Александр Сергеевич сохранял необычайное спокойствие, занимался делами. Он работал с текстом «Деяний Петра Великого» Ивана Голикова, выписывая необходимые для собственного сочинения сведения. Нечаянно открыл «Историю России в рассказах для детей» А. О. Ишимовой и поневоле зачитался. После этого написал Александре Осиповне записку, в которой выразил свое восхищение фразой «Вот как надобно писать!».

Пожалуй, это свидетельствует, что поэт не предполагал смертельного исхода. Однако есть одна странность. Не чуждый суеверия Павел Нащокин носил кольцо с бирюзой, которое якобы оберегало от насильственной смерти. Зная про роковое предсказание Александры Кирхгоф поэту, он во время последнего приезда того в Москву в 1836 году убедил Пушкина принять в дар от него такое же кольцо. С выполнением заказа вышла задержка, Александр Сергеевич не хотел уезжать без кольца и дождался-таки его доставки в час пополуночи, после чего и отбыл в Санкт-Петербург. Очень ценя его, Пушкин постоянно носил это кольцо. Однако он его снял с пальца перед тем, как отправиться на дуэль! Про то, что кольцо не было просто забыто в спешке, свидетельствуют слова секунданта поэта: Данзас рассказывал, что перед самой кончиной Пушкина он подал ему по его просьбе шкатулку, из которой поэт вынул то самое кольцо с бирюзой и протянул его своему лицейскому другу, сказав: «От общего нашего друга». А вскоре Александра Сергеевича Пушкина не стало.

Так сбылось последнее из того, что Александра Кирхгоф предсказала величайшему поэту России.

Однако роковое пророчество от нее довелось услышать не только Пушкину и Милорадовичу (и, возможно, Грибоедову). Еще при жизни Александра Сергеевича гадалка предрекла внезапную кончину другому русскому поэту. Это был Евгений Абрамович Баратынский, который в 1844 году по окончании своего путешествия по Европе прибыл в Неаполь, где в самом деле скоропостижно скончался в сорокачетырехлетнем возрасте.

А через некоторое время после того, как Россия простилась с Пушкиным, салон фрау Кирхгоф посетил желавший сравняться в славе с убитым поэтом юный Михаил Лермонтов. Гадалкой и ему была названа роковая дата. И еще якобы предсказано, что Лермонтов примет смерть от человека, который не умеет убивать.

Следует сказать, что сам Михаил Лермонтов многими считается пророком. И пожалуй, достаточно перечитать его «Предсказание», чтобы с этим согласиться, так точно предсказано в этом стихотворении тяжкое будущее России, хождение по мукам нашей Отчизны. Судите сами:

Предсказание

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь — и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож;

И горе для тебя! — твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

Судьба Лермонтова, как и судьба Пушкина, была отмечена мистикой, тайными знаками судьбы, странными и пугающими параллелями. Михаил Юрьевич сам имел склонность к мистицизму, его увлекали физиогномистические предсказания Лафатера.

Дедушка Лермонтова по матери Михаил Васильевич Арсеньев, в честь которого он и был назван, демонстративно отравился прямо за новогодним столом назло властолюбивой, деспотичной жене Елизавете Алексеевне, которая с убийственной жестокостью заключила: «Собаке — собачья смерть». Узнав про гибель ее любимого внука, Николай I произнес эти же слова, которые словно повторило зловещее эхо.

Между прочим, как и А. С. Пушкину, ранняя кончина была предречена Лермонтову до посещения им салона госпожи Кирхгоф, причем задолго. Акушерка, которая ему помогала появиться на свет, чуть не уронила его. В испуге осеняя себя крестом, свою неловкость она объяснила внезапным видением: женщине вдруг представилось, что новорожденного мальчика ждет насильственная смерть. Перефразируя самого поэта, можно сказать, что изначально печать оставил рок на всей его недолгой жизни.

Рос Миша Лермонтов в доме, из которого был изгнан его отец. В ноябре 1832 года, едва вступив в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, он получил в манеже травму — лошадь расшибла ему ногу до кости, — из-за которой впоследствии прихрамывал всю жизнь. Многочисленные свидетельства говорят, что его не любили ни в компаниях, ни в свете, что, в каких бы играх и состязаниях ни принимал участие, он никогда не побеждал. Во время первой его дуэли, в которой соперником его был ловкий француз Барант, Лермонтов отделался небольшой раной, избежав печальной участи лишь потому, что француз поскользнулся, совершая решающий выпад.

Лермонтов, как и Пушкин, играл со смертью и торопил судьбу, ему, как и Александру Сергеевичу, хотелось иметь подтверждение рокового предсказания. И он еще раз оказался в салоне фрау Кирхгоф. В этой связи Аполлинарией Михайловной Веневитиновой, урожденной Виельгорской, вспоминавшей, как себя вел поэт перед тем, как в последний раз уехать из столицы на Кавказ, было рассказано следующее:

«По свидетельству многих очевидцев, Лермонтов во время прощального ужина был чрезвычайно грустен и говорил о близкой, ожидавшей его смерти. За несколько дней перед этим Лермонтов с кем-то из товарищей посетил известную тогда в Петербурге ворожею, жившую у „пяти углов“ и предсказавшую смерть Пушкина от „белого человека“; звали ее Александра Филипповна, почему она и носила прозвище „Александра Македонского“ после чьей-то неудачной остроты, сопоставившей ее с Александром, сыном Филиппа Македонского. Лермонтов, выслушав, что гадальщица сказала его товарищу, со своей стороны спросил: будет ли он выпущен в отставку и останется ли в Петербурге? В ответ он услышал, что в Петербурге ему вообще больше не бывать, не бывать и отставки от службы, а что ожидает его другая отставка, „после коей уж ни о чем просить не станешь“. Лермонтов очень этому смеялся, тем более, что вечером того же дня получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. „Уж если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят“, — говорил он. Но когда нежданно пришел приказ поэту ехать, он был сильно поражен. Припомнилось ему предсказание. Грустное настроение стало еще заметнее, когда после прощального ужина Лермонтов уронил кольцо, взятое у Софьи Николаевны Карамзиной, и, несмотря на поиски всего общества, из которого многие лица слышали, как оно покатилось по паркету, его найти не удалось».

Когда он возвращался к месту службы, Лермонтову захотелось поехать в Пятигорск. Решение он принял с помощью подбрасывания полтинника: упадет монета кверху орлом — поедет в отряд; упадет кверху решеткой — поедет в Пятигорск. Полтинник упал вверх решеткой. Так поэт оказался в Пятигорске, где он встретился со своей судьбой в лице Николая Мартынова, который, как утверждали многие современники, даже не знал, как обращаться с дуэльным пистолетом. На этот счет его спешно проинструктировали на месте дуэли. Михаил Юрьевич Лермонтов выстрелил в воздух, Мартынов попал ему прямо в грудь.

Двадцатисемилетний поэт был отпет католическим патером, лютеранским пастором и православным священником и погребен в пятигорской земле, где покоился двести пятьдесят дней, до того, как император удовлетворил просьбу Елизаветы Алексеевны Арсеньевой о перевозке останков ее внука в ее поместье в Тарханах. Там местом вечного упокоения Михаила Лермонтова стала фамильная часовня-усыпальница.

Так сбылось еще одно известное пророчество гадалки фрау Кирхгоф.

Визионерка и проповедница Варвара Юлия фон Крюденер

(1764–1824)

Подданная Российской империи немецкого происхождения, «Божественная Юлиана» влюбляла в себя секретарей посольств, придворных, военных. Выход в свет ее написанного на французском языке романа в письмах «Валери», который А. С. Пушкин что называется читал с карандашом и включил в «Евгении Онегине» «прелестную повесть баронессы Крюденер» в круг чтения Татьяны, сопровождался шумным успехом. Собеседница и подруга известнейших современников, очевидица и непосредственная участница знаковых событий, проповедница христианства, духовная наставница императора Александра I и других венценосных особ, она стала символичной фигурой для своей эпохи. Можно сказать, что Европа того времени в миниатюре олицетворяется образом этой женщины, которая воплотила беспокойный дух своего времени и вошла как в русскую, так и в европейскую историю.

Варвара Юлиана Крюденер (или Крюднер, или Криденер) появилась на свет 11 (23) ноября 1764 года в Риге, столице Лифляндии, которая тогда входила в состав Российской империи. По линии отца, Германа фон Фитингофа, она принадлежала к восходившему к XIII веку старинному остзейскому дворянскому роду (ее предками числились гроссмейстеры Тевтонского ордена, который продолжал традиции тамплиеров), по линии матери приходилась правнучкой российскому генерал-фельдмаршалу Христофору Антоновичу Миниху, сподвижнику Петра I и нескольких его преемников на российском троне). Детские и юношеские годы ее прошли в имении, которым владел ее отец, лифляндский губернатор и сенатор, известный покровитель искусств, приобщавший дочь, наделенную безусловными природными способностями, к достижениям европейской культуры. Образовывали же Варвару Юлию родители сначала на родине с помощью домашнего учителя аббата Беккера, потом в Париже, одним словом, вполне по-европейски. В результате для нее родными стали французская культура и французский язык, хотя она хорошо знала и ценила также литературу немецкую и английскую. Русский она практически не знала, однако это не стало препятствием для ее брака с российским дипломатом, бароном А. А. Крюденером, русским посланником в Париже, поскольку тот сам происходил из балтийских немцев. Саму же восемнадцатилетнюю Юлию, девушку деятельную, совсем не смутило то, что ее выдали за мужчину на двадцать лет старше нее и дважды разведенного. Она уже ощутила полный вкус жизни в столичных городах Европы, и брак позволял ей не возвращаться в провинциальное лифляндское имение.

Внешность юной баронессы не отличалась неотразимой красотой, зато, если верить ее современникам, Варваре Юлии были присущи редкая выразительность и грация. А еще веселый нрав, остроумие и легкость в общении. И благодаря замужеству за дипломатом, обеспечивавшему ей доступ во многие салоны Парижа, Копенгагена, Венеции и других европейских городов, она имела возможность демонстрировать свои лучшие качества и достоинства, блистать и очаровывать. Кстати, она не только следовала за супругом, но и предпринимала много путешествий самостоятельно.

Что касается любовных увлечений, естественных для юной светской львицы, они до поры не трогали по-настоящему сердце баронессы, служили скорее приложением к балам, домашним спектаклям и любовным романам, которыми она зачитывалась. Гадала ли баронесса Крюденер, когда сопереживала персонажам «Новой Элоизы» Руссо или страдающему Вертеру, созданному творческой фантазией Гёте, — могла ли она подумать, что спустя некоторое время сама создаст произведение о любви? Вряд ли. И наверняка не могла бы даже предположить, что источником его станет безответная любовь к ней русского, как сказали бы сейчас, дипломатического работника.

Этот эпизод ее биографии относится к 1784 году, ко времени службы ее мужа российским посланником в Венеции. Русская дипломатическая миссия числила в своем составе секретаря Александра Стахиева, человека скромного и самых честных правил, однако не лишенного сердечной пылкости. Как известно, в южном климате кровь бежит резвее, особенно если ты уроженец северных краев, и Стахиев быстро впечатлился тридцатилетней баронессой, которой мог восхищаться во время устраивавшихся в посольстве приемов и балов. Ей всегда доставалось повышенное мужское внимание, однако он осознавал безнадежность своих притязаний и долго скрывал свое страстное чувство, любя до поры жену начальника на расстоянии и тем самым невольно следуя традиции модных романов. Возможно, баронесса никогда бы не узнала про тайного воздыхателя, но тот повел себя совершенно непредсказуемо: Стахиев признался в своих чувствах Юлии Крюденер в письме, которое адресовал ее супругу.

Так как ему передали письмо от секретаря после того, как тот покинул миссию, отбыв к другому месту службы — о переводе Стахиев поросил заранее, — посланник Крюденер даже не подумал возмутиться, посчитав произошедшее незначительной частностью. Более того, он поступил под стать Стахиеву, а именно ознакомил с содержанием его послания свою легкомысленную женушку. Баронессу оно слегка позабавило, незадачливость влюбленного вызвала у нее даже некоторое сочувствие, но и только. И она до поры забыла про этот эпизод.

Между тем в 1786 году барон Крюденер получил назначение в Мюнхен, где он исполнял посольские обязанности до 1787 года, когда был переведен в Копенгаген. Весной 1789 года Юлия, оставив мужа в Копенгагене, приехала в Париж, где познакомилась с Бернарденом де Сен-Пьером и другими французскими писателями. Тем временем назрел острый политический кризис, вынудивший короля 5 мая созвать Генеральные штаты, впервые с 1614 года. 14 июля 1789 года последовало взятие Бастилии, и началась Великая французская революция.

Первые два года революции баронесса Крюденер провела на юге Франции, где она уже серьезно опробовала свое перо и в Монпелье познакомилась с молодым офицером, кавалерийским капитаном графом Шарлем Луи де Фрежвиллем. Между ними вспыхнул бурный роман, и возможно, в другое время они были бы вместе и обрели счастье, но революция по-своему перекраивает людские судьбы. В июне 1791 года Юлия находилась в Париже. Дворянку, да еще и состоявшую в знакомстве с русской подданной баронессой Корф, замешанной в истории бегства ненавистного революционным массам короля Людовика XVI, ее могли в любой момент схватить и казнить. Но для того и существуют верные возлюбленные, чтобы в любых обстоятельствах, не говоря уж про отчаянные, быть рядом с дамой сердца, поддерживать и оказывать помощь. И конечно, граф де Фрежвилль, с риском для собственной жизни, переодевшись так, чтобы походить на кучера простолюдина, вывез баронессу фон Крюденер из охваченной восстанием французской столицы. Удача им сопутствовала, и влюбленные благополучно покинули пределы Франции. В Германии их пути разошлись: де Фрежвилль остался в Берлине, а Юлия через Копенгаген, где повидалась с мужем, вернулась к себе домой в Ригу. Несколько последующих лет баронесса постоянно путешествовала, лишь ненадолго останавливаясь в различных городах Германии и Швейцарии, и продолжала свои литературные опыты.

Тем временем, в 1794 году, барон Крюденер стал исполнять обязанности посла в Мадриде, а в 1800 году получил назаначение на пост российского посланника в Берлине с чином тайного советника, и Юлия снова съехалась с мужем. Однако ей недолго довелось блистать в Берлине, где сложилось блестящее общество, которое состояло в основном из французских эмигрантов. Возникли затруднения, связанные с деньгами, к тому же после убийства Павла I, который ему благоволил, сделалось весьма шатким положение посланника барона Крюденера. И уже летом 1801 года, воспользовавшись такой возможностью, Юлия отправилась на воды в Теплице, откуда переехала в Швейцарию, где осенью того же года встретилась с Жерменой де Сталь и Бенжаменом Констаном. В ноябре де Сталь уехала в Париж, а в феврале нового, 1802 года туда за ней последовала Юлия Крюденер. В Париже она оказалась в гуще литературной жизни, посещала известные литературные салоны и сама принимала в своем доме известных людей, литераторов и артистов — и тщательно готовила почву для публикации своего единственного романа. Ей уже исполнилось тридцать шесть лет, она начала увядать, но страсть к тому, чтобы восхищать, в ней не угасла. И Юлия решила выступить на литературном поприще, благо ей было что представить на суд просвещенного читателя. Осуществление ее плана слегка задержало известие о смерти в Берлине 14 июня 1802 года барона Крюденера, заставившее ее покинуть Париж. Вдова провела несколько месяцев в Женеве и в Лионе, а в это время журнал «Mercure de France» опубликовал ее «Мысли и максимы», к которым написал короткое предисловие Шатобриан. Спустя пять месяцев, в декабре 1803 года, в свет вышел ее роман «Валери, или Письма Густава де Линара Эрнесту де Ге…»

Как следует из названия, это эпистолярный роман, а идею его Юлии подсказала история с безнадежной влюбленностью в нее секретаря русского посольства Стахиева. Здесь неуместно оценивать литературные достоинства и недостатки этого произведения, в контексте нашей темы важно то, что оно стало необычайно популярным (только в 1804 году оно четырежды переиздавалось) как во Франции, что естественно, поскольку Юлия написала «Валери» по-французски, так и, через некоторое время, в России, где на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков было востребовано все, что издавали французы, и в первую очередь романы. Это был новый жанр для молодой русской литературы, и в российской культурной среде любителей романов становилось все больше. «Валери» же впечатляющий успех обеспечил статус модного произведения. Благодаря этому баронесса осознала: слава — вот чего ей недоставало в жизни, по сравнению со славой тускнеют ее самые яркие любовные приключения.

Ради справедливости надо сказать, что роман был обязан своим успехом еще и масштабной и впечатляющей, как сказали бы сейчас, рекламной кампании автора, весьма остроумной и действенной. По ее «подсказке» в печати появлялись сочиненные за определенную плату друзьями-поэтами Юлии стихи, усиливавшие интерес к ее личности. Используя широкий круг знакомств, она просила прозаиков высказываться об ее сочинении в прессе, разумеется, со всей искренностью, ведь для нее было важно мнение каждого несомненного знатока и ценителя изящной словесности. И разве те могли, будучи галантными французами, огорчить даму неодобрительным отзывом?.. Особенно тогда, когда все газеты с похвалой писали о «Валери».

Фантазии баронессы Крюденер в рекламе самой себя мог бы позавидовать и современный пиарщик. Этой милой дамой производился регулярный обход многочисленных парижских модных магазинов и мастерских, где она заказывала шляпы, ленты, перчатки, булавки а-ля Валери. Разумеется, в ответ следовало недоуменное пожимание плечами или разведение рук в стороны, и тут Юлия Крюденер принималась неподдельно удивляться, а то и весьма откровенно сердиться, возмущенная невежеством торговцев и модисток, которым не известен моднейший роман, определяющий стиль сезона. Такая тактика тоже способствовала продажам книги и известности автора, ведь продавцам и создателям женской одежды и аксессуаров, говоря современным языком, хотелось быть в тренде, для чего требовалось быть в теме.

Вскоре парижские модницы украшали свои головки шляпками «Валери», а книготорговцы бойко реализовывали очередной тираж одноименного романа. Имя Юлии Крюденер стало широко известным, ее желали принимать у себя хозяйки моднейших салонов, дружбы с ней искали знаменитые личности.

Однако госпожа Крюденер недолго наслаждалась литературной славой. В конце 1804 года она неожиданно для всех вернулась в Ригу. Что бы ни побудило ее уехать из Парижа, очевидно, что определяющим явилось ощущение исчерпанности, осознание достигнутости некоего предела и в то же время желание реализации в иных, духовных перспективах. И определяющим в этом смысле моментом стала внезапная смерть на ее глазах знакомого человека. Происшествие это буквально потрясло воображение Юлии и стало отправной точкой «обращения», которое в конце концов изменило ее судьбу. Она и раньше прибегала к религии, а после трагедии в Риге встала на путь религиозных исканий. И первое утешение нашла в проповедях своего башмачника, страстного сторонника Моравской церкви.

Вообще Юлии Крюденер были присущи религиозно-идеалистические воззрения, основанные на мистике. В Париже она бывала на мистических собраниях, симпатизируя пиетизму — религиозному движению, основанному на убеждении, что многие представители духовенства и верующих мирян не являются истинными христианами, потому что для них религиозные догматы выше религиозного чувства. Пиетисты ратовали за «живое благочестие», обретение мистического опыта живого общения с Богом, и Юлия Крюденер прониклась этой идеей.

Одним словом, она обратилась к Богу, а поскольку обладала живым воображением и страстным нравом, Юлия служению Всевышнему предалась всецело, так же, как предавалась любви. Отныне все, что бы она ни делала и о чем бы ни помышляла, было «направлено к тому, чтобы служить и принести себя в жертву Ему, даровавшему желание дышать одной с Ним любовью ко всем моим ближним и указавшему мне в будущем одно лишь сияние блаженства». Она восторженно восклицала: «О, если бы люди только знали, какое счастье дает религия, как бы они тогда остерегались всех других забот, кроме заботы о собственной душе!»

К этому времени относится ее увлечение трудами И. Г. Юнга-Штиллинга, ученика Лафатера и друга молодости Гёте, известного мистика и спирита, разделявшего веру так называемых милленаристов (или хилиастов) в скорое второе пришествие Христа и установление на земле Его тысячелетнего царства. Они производят на баронессу настолько глубокое впечатление, что она избирает их автора своим учителем. В 1808 году, когда оказалась в Германии, увлеченная идеями Юнга-Штиллинга Юлия Крюденер специально едет в Карлсруэ, чтобы некоторое время пожить рядом с кумиром в его доме. Проповеди и прорицания верховного служителя оккультного пиетизма увлекли не только баронессу, которая уже была готова проникнуть за грань, отделяющую видимый мир от невидимого, с тем, чтобы обрести дар пророчеств и видений, — влияние его было сильно при Баденском дворе и распространилось в придворных кругах Стокгольма и Санкт-Петербурга. Что до дома Юнга-Штиллинга в Карлсруэ, то там гостили представители королевских фамилий, высшей знати, в частности королева Гортензия Богарне, герцогиня Стефания, королева Пруссии Луиза.

Через некоторое время Юлия узнала, что в Вогезах пророчествует и совершает чудеса некий пастор Жан Фредерик Фонтэн, и решила отправиться к нему в протестантский приход Сент-Мари-о-Мин. Фредерик Фонтэн поселил у себя дома девицу Марию Кумрин, простую крестьянку, которая, выдавая себя за пророчицу, озвучивала якобы собственные видения. То, что она изрекала, по большому счету было сложно понять, однако это лишь способствовало популярности Марии Кумрин, которой к тому же покровительствовал Юнг-Штиллинг. Именно Марией Кумрин в ходе очередного наития было предсказано госпоже Крюденер, что ту ждет великая миссия в надвигающемся Тысячелетнем царстве и что ей надлежит стать его вестницей. Для склонной к экзальтации баронессы пророчества тандема Фонтэн — Кумрин стали откровением, она уверилась в своей особой миссии и, окончательно расставшись с прежней жизнью, сама принялась произносить проповеди и пророчества.

Ее титул, щедрые пожертвования на благотворительность и пыл, с каким она проповедует, привлекают огромное количество людей и оказывают большое влияние. В первое время баронессой повторяются «откровения» Кумрин и прорицания ее учителя Юнга-Штиллинга о том, в 1836 году наступит конец света. Новоиспеченная проповедница была настолько красноречива и убедительна, что, следуя ее призыву, многие из тех, кто внимал ее словам, распродавали принадлежавшее им имущество, оставляли своих родных и отправлялись в долгое путешествие к горе Арарат, откуда якобы должна была начаться заново мировая история.

В скором времени баронесса начала произносить собственные пророчества и возобновила свои странствия. Германия и Швейцария стали теми странами, где ей сопутствовал небывалый успех. Юлия Крюденер предсказывала, что в 1809–1810 годы Европе не избежать великих бедствий и потрясений, пророча, что наступит длительная «ночь ужасов». Она вещала: «Приближается великая эпоха, все будет ниспровержено: школы, человеческие науки, государства, троны…»

Что до предсказания Юнга-Штиллинга о конце мира в 1836 году, то оно оказалось ошибочным, авторские же прорицания баронессы, согласно свидетельствам ее современников, зачастую сбывались. Госпожа Крюденер предрекла, что Наполеон осуществит нашествие на Россию и что России предстоит спасти мир. Благодаря тому, что многие ее предсказания сбылись, к тому времени, когда окончилась война с Наполеоном, слава Юлии Крюденер выросла невероятно. Почитатели и последователи ее уже составляли огромную массу, и число их еще пополнилось Роксандрой Стурдзой, супругой саксонского дипломата графа Эдлинга, любимой фрейлиной императрицы Елизаветы, жены Александра I, проживавшей в то же время в Карлсруэ. Проповеди баронессы увлекли ее настолько, что Роксандра стала бывать на ее религиозно-наставительных сеансах, в ходе которых госпожа Крюденер призывала пришедших, чтобы они следовали ее учению, обратились к «океану любви», и с чувством, выразительно произносила: «Любовь, это я!», «Небо, это я!»

Дамы сделались знакомыми и сдружились, а тем временем Беркхейму, генерал-комиссару полиции Майнца, который сопровождал фрейлину во время ее посещений проповедей баронессы, увещевания последней проникли в самое сердце, и он оставил жену с детьми, думать забыл про всякие повышения и «посвятил себя Царству Божию». Позже он сочетался браком с дочерью госпожи Крюденер, как и мать, носившей имя Юлия.

Незаурядную женщину, Роксандру Стурдзу, отличал острый ум, у нее в друзьях состояли известные мистики Кошелев, Мещерский и князь Александр Николаевич Голицын. Обладавший необычайным влиянием Голицын был одним из пяти могущественнейших людей Российской империи, в тридцатилетием возрасте назначенный Александром I на должность обер-прокурора Святейшего Синода. В 1816 году князь стал главой Министерства народного просвещения, в 1818-м — Министерства духовных дел и народного просвещения.

Сегодня представляется парадоксальным, что высшую административную и судебную инстанцию Русской церкви возглавил «вольный каменщик». Однако для того времени это было характерно, и такая фигура среди политической верхушки России появилась вовсе не случайно. Как не случайным было то, что два департамента, духовный и просвещения, возглавляли А. И. Тургенев и В. М. Попов, активные члены по сути протестантского «Библейского общества». Масонами, мистиками, сектантами всех мастей наводнилась Российская империя.

Князь Голицын постарался максимально отдалить от двора представителей духовенства. Своим указом он запретил проповедование в придворной церкви. Основанием для обладающей большой силой власти Голицына служила личная дружба с императором в пору юности. Впоследствии князь исполнял роль постоянного поверенного и товарища Александра по амурным делам, которому были известны все его любовные секреты. Поэтому император всецело доверял Голицыну, и поэтому же заместителями его князь именовался патриархом, что вызывало естественное негодование архимандрита Фотия. Архимандрит так определял Голицына: «Овца он непотребная, или, лучше сказать, козлище, князь хотел в мирских своих рубищах, не имея сана свыше и дара божественной благодати, делать дела, принадлежащие единому архиерею великому, образ Христа носящему».

Между тем Голицын вовсе не враждовал с Церковью. Сам человек верующий, он еще и представлял свое время как дворянин новой формации. Знаменским по этому поводу было сказано: «К сожалению, все почти такие люди тогдашнего высшего общества, питомцы XVIII века, при обращении своем к вере имели обыкновение примыкать не к православию, на которое смотрели свысока, как на веру исключительно простонародную, а к аристократическому, блестящему католичеству, или еще чаще — к бездогматному, мнимо-возвышенному и модному тогда по всей Европе мистицизму, который позволял им верить во все и ни во что».

В то время в моду вошло такое понятие, как единая, высшая церковь, все больше говорили и рассуждали на тот счет, что разные религии имеют гораздо больше общих черт и свойств, чем различий, и что все люди по большому счету обращают свои молитвы к единому Вожеству. Подобные настроения в российском обществе стали распространяться во многом из-за того, что у императора Александра I не было четких воззрений в этом вопросе, он никак не мог найти духовную опору, ему легко можно было что-либо внушить, и именно поэтому так часто менялись его убеждения. Впрочем, постоянные религиозные и духовные поиски и метания не были прихотью или блажью самодержца. У них были серьезные первопричины, которые предопределили не только ход всей его жизни, но и уход из нее, окутанный мистическим флером.

Роковое событие для будущего правителя империи произошло 11 марта 1801 года: в этот день был убит его отец, правящий император Павел I. Точнее, роковым стало то, что предварило это трагическое событие, то, что цесаревич согласился участвовать в дворцовом перевороте, ведь он прекрасно понимал: согласие принять корону из рук заговорщиков делает его таким же убийцей отца, как и они.

Покои цесаревича находились под комнатой, в которой убили Павла I. Александр наверняка слышал доносившийся из переходов Михайловского замка шум, производившийся метавшимися по ним заблудившимися мятежниками, которые, будучи нетрезвы, бранились и бряцали оружием. Он наверняка слышал шум в момент убийства охранявшего вход в покои императора камер-гусара: из всех, кто ему присягал, во всем огромном дворце не нашлось ни одного человека, который бы бросился защищать Павла. И конечно, Александр слышал шум борьбы в его спальне.

В то время, когда убийцы расправлялись с его отцом, цесаревич молился у себя в покоях. Когда прибывший в Михайловский дворец граф Пален сообщил ему о свершившемся убийстве, Александр разрыдался, а потом заговорщики чуть ли не силой заставили его выйти на балкон и на виду войск объявить о смерти батюшки. Между тем не обошлось без осложнений: гвардейским полкам надо было увидеть почившего императора, иначе они не хотели давать присягу Александру Павловичу. Кем-то было распространено диковинное известие, что Павел I оказался у кого-то в плену.

Растерзанному телу императора спешно придали более-менее приемлемый вид и показали выборным представителям полков гвардии. Гвардейцы присягнули, однако город стал полниться новыми слухами про то, что императора предали смерти и что была украдена Золотая грамота, которую народ якобы ожидал получить от царя. Попрощаться с Павлом I можно было в Петропавловском соборе, где выставили гроб с его телом, однако разрешалось лишь поклониться почившему самодержцу и без промедления следовать к выходу — настолько очевидными были на лице покойного следы насильственной смерти.

Спустя полгода в Москве в ходе пышной церемонии цесаревич Александр Павлович был коронован. Народ ликовал, восторженные патриоты припадали к ногам нового императора. Свиту же Александра I беспокоило его душевное состояние. Еще немного, думали приближенные, и у него случится тяжелый нервный срыв. Однако в ином состоянии и не мог пребывать тот, кто, как метко и горько заметил Адам Чарторыский, «шел по собору, предшествуемый убийцами своего деда, окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый, по всей видимости, своими собственными убийцами».

Поэтому не удивительно, что после восшествия на престол душевные страдания и нравственные муки заставили Александра I искать способ утешения. В нем не было твердости веры, из-за чего им легко завладевали мистические настроения, он проявлял живой интерес к гадалкам, ворожеям, прорицательницам, его интересовали проникнутые мистикой околохристианские учения. Например, какое-то время его мысли занимали работы немецкого мистика и проповедника Квирина Кульмана, который по обвинению в ереси и неуважению к царской власти был сожжен в срубе в 1689 году на Красной площади.

Учения и обряды квакеров были симпатичны молодому императору благодаря декларации веры в добро, ему импонировало, что для отправления своего культа квакерам не были нужны алтари и образа, им не требовалась внешняя пышность, песнопения, музыка — квакерами не признавались никакие церемонии, обряды и таинства. С упорством Александр I искал то, что помогло бы ему искупить свою вечную вину и страшный грех. И потому он со смирением говорил: «Я должен страдать, ибо ничто не может смягчить моих душевных мук». Императора отличала особая восприимчивость к различным учениям. Скажем, Александр Семенович Шишков, которому доводилось знакомить Александра I с книгами пророков, вспоминал: «Я просил государя прочесть отдельные выписки. Он согласился, и я прочитал их с жаром и со слезами. Он также прослезился, и мы довольно с ним поплакали».

По его собственному признанию, Александр I пожирал Библию, находя, что ее слова вливают новый, никогда не испытанный мир в его сердце и удовлетворяют жажду его души. Господь по своей благодати даровал ему своим духом разуметь то, что он читал. Этому-то внутреннему познанию и озарению обязан он всеми духовными благами, приобретенными им при чтении Божественного Слова. И в конце концов он сказал: «Пожар Москвы освятил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотой веры, какой я до сих пор не чувствовал. Тогда я познал Бога».

Однако двигаясь к этому познанию, к чему его побуждало отчаянное желание успокоить свои душевные муки, Александр иногда оказывался в дебрях масонства и мистицизма. Например, ясновидящая и пророчица Е. Ф. Татаринова, глава секты хлыстов и скопцов, своими радениями, которые он посещал, едва не доводила императора до мистического экстаза, в сокрушение, как он сам говорил, и слезы лились по лицу его. Кстати, местом проведения татариновских радений служил даже Михайловский замок.

Почти восемнадцать месяцев дворец императора был местом жительства для некоей мадам Буше, которая была представлена Александру I в качестве ясновидящей. Посредством нее представители секты спасителей Людовика XVII тщились найти путь к сердцу российского самодержца, точнее, их интересовала возможность запустить руку в казну. Однако сестре Саломее, как именовали мадам Буше «спасители», несмотря на то, что Александр удостоил ее множества встреч, никакой пользы ни для себя, ни для секты добиться не удалось.

Между тем благодаря военным успехам России вся Европа стала превозносить Александра I как спасителя от узурпатора. Он получил предложение встать во главе антинаполеоновской коалиции и впоследствии как триумфатор въехал на белом коне в столицу Франции. Росийский Сенат присвоил ему пышный титул «Благословенного, великодушного держав восстановителя».

Его воодушевило собственное всемогущество, и, вспомнив свои либеральные устремления, Александр I совершил щедрый дар: Царством Польским была получена либеральная конституция. На 1816–1819 годы пришлось осуществление крестьянской реформы в Прибалтике, и было высказано прозвучавшее многозначительно обещание о распространении этих порядков «на другие земли», но с уточнением: «когда они достигнут надлежащей зрелости». Уже началась державшаяся в строжайшей тайне подготовка проектов и указов, касающихся отмены крепостного права в России… К сожалению, помимо того, что устойчивость воззрений не была его отличительной чертой, и того, что он легко поддавался различным влияниям, Александр I был еще и непоследователен. По крайней мере его деятельность, связанная с созданием военных поселений, причем едва ли менее активная, чем Аракчеева, свидетельствует именно об этом.

Но мы слегка отклонились от основной темы. 2 сентября 1814 года российский император поехал в Австрию, чтобы принять участие в Венском конгрессе. Он был встречен как триумфатор, его чествовали, проводя парады, его развлекали, устраивая приемы и давая балы. Осиянного лучами славы Александра I окружило всеобщее обожание, его прекрасные манеры и природное обаяние очаровывало красавиц. Свет интересовался не столько результатами заседаний Конгресса, сколько амурными похождениями европейских правителей, из коих наибольшее внимание, конечно, привлекал российский самодержец. Он заводил одну интрижку за другой, и неудивительно, так как дамы сами бросались в объятия героя, победившего Бонапарта. В донжуанском списке Александра I нашлось место прекрасной графине Юлии Зичи, графине Эстергази, венгерской графине Сегеньи, княгине Ауэрсперг. Им был оставлен с носом князь Меттерних, у которого он элегантно увел княгиню Багратион, прозванную за красоту «русской Андромедой»…

Всеобщее поклонение и радостная атмосфера утишили немного постоянные нравственные мучения императора. Однако в скором времени душевные переживания взяли верх, и он покинул Вену до того, как Конгресс завершил свою работу. И снова на первый план для него вышли духовные заботы, потеснив дела сердечные. Александром был приближен к себе митрополит Фотий, издан указ, благодаря которому иезуитов с их орденом изгнали из Российской империи. Однако одновременно он размышлял про возможность создания чего-то, что походило бы на всемирную религию.

В это время Роксандра Стурдза рассказала императору про прорицательницу Юлиану Крюденер, напомнив ему известные в Европе факты, а именно: баронесса предсказала нашествие Бонапарта и то, что его победит русский царь. Фрейлина его супруги поведала Александру также про то, что баронессой он безмерно почитаем, что та давно мечтает с ним встретиться, и передала ее слова: «Если я буду жива, это будет одной из счастливых минут моей жизни… Я имею множество вещей сказать ему. И хотя Князь тьмы делает все возможное, чтобы удалить и помешать тем, кто может говорить с ним о божественных вещах, Всемогущий будет сильнее его». Не забыла упомянуть Стурдза, что последние пророчества баронессы относятся к Наполеону, который якобы в скором времени обретет свободу.

Александру I было известно, кто такая Юлия Крюденер, о которой много говорили в европейских странах. В 1814 году ему даже довелось посетить несколько мистических собраний, которые проводились в парижском доме баронессы, однако ее ему не представили. Восприимчивый император хорошо запомнил рассказанное Роксандрой Стурдза.

Когда им была сделана остановка в Хейльбронне на обратном пути из Вены, Александра известили, что Наполеон покинул остров Эльбу. Пошел отсчет знаменитых «Ста дней». И почти сразу ему было доложено, что некая госпожа Юлия Крюденер обратилась с просьбой принять ее. Император припомнил об ее пророчестве насчет бегства Наполеона и пожелал немедленно принять просительницу. То, что проповедовала баронесса, оказало сильнейшее воздействие на восприимчивого Александра, ведь слова ее задели сокровеннейшие струны его души. Она говорила об углублении в себя, покаянии и замаливании прошлых грехов. «Государь, — вещала Юлия Крюденер, — вы еще не приближались к Богочеловеку как преступник, просящий о помиловании. Вы еще не получили помилования от Того, кто один на земле имеет власть разрешать грехи. Вы еще остаетесь в своих грехах. Вы еще не смирились пред Иисусом, не сказали еще, как мытарь, из глубины сердца: «Боже, я великий грешник, помилуй меня!» И вот почему вы не находите душевного мира. Послушайте слова женщины, которая также была великой грешницей, но нашла прощение всех своих грехов у подножия Креста Христова».

На протяжении трех часов пророчица произносила странную проповедь, а могущественнейший человек в Европе сидел, закрыв лицо ладонями, и плакал как ребенок. Баронессу обеспокоило его состояние, однако император, успокоив ее, отвечал, что все сказанное ею было ответом на его молитвы, и объявил, что наконец-то нашел мир.

Александром I было услышано от Юлии Крюденер именно то, что он желал услышать. И он стал беседовать с ней, в словах ее находя утешение; они встречались все чаще, время бесед увеличивалось, иногда они общались до глубокой ночи. Баронесса влияла на императора все сильнее. В 1815 году, когда русская армия предприняла поход на Париж, госпожа Крюденер обосновалась в снятом ею крестьянском домике на берегу Неккара, и здесь ее часто посещал Александр I, чтобы внимать ее наставлениям. По просьбе его она поехала с ним в Гейдельберг, а затем — в Париж, где она была размещена в отеле Моншеню, по соседству с императорской главной квартирой в Елисейском дворце. Эти здания соединял черный ход, и каждый вечер император посещал молитвенные встречи, которые проводила баронесса.

Однако гостем Юлии Крюденер был не один лишь российский император. Хилиазм, казалось, охватил высшие слои европейского общества, и приглашения на устраиваемые ею религиозные собрания искало множество интеллектуальных и светских знаменитостей; у нее бывали Шатобриан, Бенджамен Констан, госпожа Рекамье, герцогиня Бурбонская и госпожа де Дюра. Однажды Александр I пригласил министра иностранных дел Австрии Клеменса фон Меттерниха отобедать с ним и с баронессой Крюденер. Стол был сервирован на четыре персоны. Меттерних учтиво осведомился, кто еще составит им компанию, и Александр, указав на четвертый, ответил: «Он для Господа нашего Иисуса Христа».

Великим князем Николаем Михайловичем было сказано: «Она была стеснена недостатком денежных средств и всегда во всем испытывала нужду. Кроме чувств тщеславия, случая сыграть видную роль, действовала и алчность. <…> В записочках императора Александра I к князю Голицыну постоянно встречаются анонимные денежные вспомоществования; они рассыпались щедрою рукой и на г-жу Крюденер, и на ее родню». Может быть, ею как-то использовалось собственное влияние на Александра I ради личных целей, однако не следует забывать, что у баронессы Крюденер была широкая популярность в Европе, ее проповеди привлекали толпы людей. А значит, пожертвований было достаточно. Между тем достоверно известно, что сразу же после того, как она оставила светскую жизнь, Юлия Крюденер раздавала все имеющиеся у нее деньги и была неимущей.

Как бы там ни было, и что бы ею ни двигало, но факт остается фактом: баронессой Юлией Крюденер был оставлен яркий след в истории. В основной своей массе историки игнорируют по большому счету ее влияние на Александра I, никак не связывают ее с созданием Священного союза. Основным аргументом в этом смысле часто служит имеющее основания утверждение, что устойчивые убеждения были в дефиците у российского императора. Поэтому де в Силезии он посещал моравских братьев в их общинах, в Бадене — Штиллинга, в Лондоне — квакеров, бывал в салонах магов и прорицателей разных мастей.

Спору нет, однако не случайно австрийским канцлером Меттернихом, обладателем изворотливого и проницательного ума, высказывались опасения из-за влияния на российского императора сектантских мистических воззрений, особенно тех, что проповедовала баронесса Крюденер. Что до роли ее в создании Священного союза, то она будет яснее, если вспомнить тот факт, что идея Союза зарождалась и обсуждалась в умственной среде, по определению А. Мартина, в «ментальном мире», который составили сама Юлиана Крюденер плюс Роксандра Струдза, Юнг-Штиллинг, Ф. фон Баадер и Александр Стурдза, а текст акта написали А. Струдза и Иоанн Каподистрия. При этом Роксандрой Струдза постоянно подчеркивалась ведущая роль баронессы в создании Священного союза, потому что якобы именно ею были сформулированы идеи религиозного переустройства Европы после Наполеона и преподнесены Александру I так, словно они были плодом его ума. Но главное все же то, что именно от Юлии Крюденер постоянно сомневающийся царь воспринял мысль о собственном избранничестве.

Согласно провидению баронессы, в современной ей эпохе воплощалось предсказание пророка Даниила про борьбу царей юга и севера, в которой победу одержит царь севера. Царь юга, Наполеон, — это космическое зло, царь севера, Александр I, — орудие Провидения, спаситель мира[43]. «Миссия Александра, — пророчествовала она, — воссоздавать то, что Наполеон разрушил. Александр — белый ангел Европы и мира, в то время как Наполеон был черным ангелом».

Все это и призывы ее «оставить мирскую политику для того, чтобы священная политика заняла ее место», делали баронессу Крюденер в глазах Александра I, согласно формулировке мадам де Сталь, «провозвестником великой религиозной эпохи, которая приуготовляется человеческому роду».

Да и идеологическое обоснование Священного союза, которое впоследствии нередко озвучивал российский император, сформулировала госпожа Крюденер. В ее тетрадях написано: «Священный союз между Иудой Маккавеем и его братьями против Антиоха Сирийского, воплощенного Антихриста, спас Израиль закона. Крестовые походы, оправданные чудесами святого Бернара и смертью святого Людовика, основали дух рыцарства, который спас христианство от ига Полумесяца. Третий священный союз должен существовать во времена пришествия Антихриста, чтобы проложить путь христианству против него. Священный союз должен быть заключен для того, чтобы во время испытаний, очищения и восстановления связанные между собой христианские души доброй воли готовились бы узреть своего Бога».

Мемуары Александра Стурдза, который принимал непосредственное участие в текстуальном воплощении идеи Священного союза, содержат прямое указание на то, что баронесса была вдохновительницей этого проекта: «Редкое явление в нравственном мире; ибо в сердце ее горела истинная любовь к ближнему. В беседах сей знаменитой женщины с Императором, еще на берегах Неккера и потом в Париже, разговор невольным образом склонялся к священной цели всех благочестивых желаний — к славе имени Христова и к освящению союза народов его учением и духом. Таким образом возник проект братского и Христианского союза. Император изволил собственноручно начертать его вчерне, и нечаянно, утром, призвав к себе Графа Каподистрию, жившего со мною в верхнем этаже Елизе-Бурбонского Дворца, вручил ему черновую бумагу и велел ему просмотреть оную, присовокупив: „Я не мастер ваших дипломатических форм и обрядов; прибавьте необходимое, введите лучший порядок мыслей, но сущности их отнюдь не изменяйте! Это мое дело; я начал и, с Божьею помощью, довершу“. Каподистрия <…> зашел ко мне; мы вместе читали с благоговейным вниманием сии строки, сей драгоценный и верный отпечаток души Александра».

Весьма многозначительно и то, что декларацию Александра о Священном союзе баронесса прочла прежде, чем она была рассмотрена и подписана австрийским императором Францем и прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III. Император ей сказал, что он хочет «публичным актом воздать Богу Отцу, Сыну и Святому Духу хвалу, которой мы обязаны Ему за оказанное покровительство, и призвать народы встать в повиновение Евангелию. Я желаю, чтобы император австрийский и король прусский соединились со мной в этом акте Богопочитания, чтобы люди видели, что мы, как восточные маги, признаем верховную власть Бога Спасителя». Это было за несколько дней до его отъезда из Парижа, а когда он прощался с ней, баронесса получила от Александра I приглашение посетить Петербург и обещание о всяческом покровительстве и содействии в России.

Справедливости ради следует заметить, что идея объединения не была новшеством для Европы. Императором Российской империи еще в 1805 году было предложено Англии, вслед за тем, как Наполеон будет побежден, принять трактат, «который лег бы в основание взаимных отношений европейских государств» и позволил воплотить идею вечного мира.

Александр I отбыл на родину, а Юлия Крюденер продолжила свою проповедническую миссию. Множество умов подпало под ее влияние, проповеди баронессы сопровождал неизменный успех. Однако и недоброжелатели увеличивались в числе. Недовольство вызывало в первую очередь то, что многие из воспринимавших ее слова за откровение продавали все и, оставляя ни с чем членов своих семей, следовали за проповедницей. Да и успех ее провоцировал вполне понятную зависть. У властей же Франции, обеспокоенных брожением и вольнодумством в стране, вызывали опасение не столько устраиваемые баронессой массовые радения, сколько возрастающее влияние ее на умы. Ведь они не могли даже предположить, к чему она могла призвать завтра.

Некоторое время надежной защитой баронессе служила ее связь с российским императором. Однако это не могло продолжаться вечно, да и сама госпожа Крюденер, по всей вероятности, презрела осторожность и уверилась в собственной неприкосновенности. Это было ошибкой, потому что властям не по душе пророки в принципе, независимо от того, что те проповедуют.

Одним словом, ей дали понять: французы сыты по горло ее идеями — и порекомендовали заняться проповедническим просвещением соседей-швейцарцев. Давно воспринимавшая себя не иначе как гражданку мира, баронесса без возражений, с легким сердцем двинулась в Швейцарию. Поначалу к ней отнеслись благосклонно, однако вскоре везде, куда бы она ни направлялась, стали собираться толпы людей, в том числе бродяги и неблагонадежные личности. Многолюдные сборища стали раздражать власти швейцарских кантонов, которые в пламенных проповедях миссионерки стали усматривать угрозу спокойствию, сохранение которого они почитали своей первейшей обязанностью. И Юлию Крюденер начали выпроваживать кантон за кантоном, потом ей пришлось выехать в Австрию и покинуть ее. Изгнанная отовсюду, в мае 1818 года она вернулась в свое поместье в Коссе в Лифляндской губернии. Тем временем императором Александром был открыт доступ в Крым всем немецким и швейцарским хилиастам, которые искали Землю Обетованную, и дочь баронессы Юлия и ее зять Беркхейм отправились туда, движимые желанием помочь устроить там новые колонии. А в ноябре 1820 года баронесса наконец-то добралась до Санкт-Петербурга.

В первое время дела ее складывались благополучно. В столице империи она была встречена поклонниками и единомышленниками, и вокруг баронессы составился кружок поклонников, который собирался в доме племянницы Голицына и сестры Софии Сергеевны Мещерской, княгини Анны Сергеевны Голицыной.

Один язвительный мемуарист о «вавилонских службах» Юлии Крюденер в Северной Пальмире писал следующее: «Молитвы ее, по обыкновению, состояли из обычаев Греческой, Католической и Протестантской церквей. Ее спутники пели несколько строф на разные голоса, затем каждый становился на колени перед стулом (видимо, так и выглядел бог Крюднерши) и опускал голову, скрывая лицо в платок. Затем спутник баронессы — литург читал главу из Священного Писания, после чего баронесса произносила проповедь. В такой форме происходило экуменическое действо. Баронесса (а точнее, бес, овладевший ей) войдя в экстаз, могла болтать без умолку 13 часов подряд! Так, в один из дней она говорила почти без всяких перерывов с 9 утра до 11 часов вечера. Брат ее, между прочим, был вице-президентом Санкт-Петербургского библейского общества».

Однако окруженную почитанием избранных поклонников не заботили частные мнения. Не замечала она и того, что у нее над головой сгущались тучи, а возможно, госпожа Крюденер попросту не желала этого замечать. За время, миновавшее после разлуки с ней, Александр I, который уже раз, стал равнодушен к прежним взглядам и идеям. К тому же, надеясь самому влиять на императора, в жесткое противостояние с всесильным и дерзким князем Голицыным, могущественным покровителем баронессы, вступил страстный ревнитель православия архимандрит Фотий, которого весной 1822 года вызвал в столицу митрополит Серафим. Перед этим он задал вопрос архиерею Владимиру Ужинскому, который в свое время был церковным начальником Фотия, вызывать или нет архимандрита в Петербург. Архиерей дал провидческий ответ: «Можно благословение дать приехать; но тогда сбудется сие: и потрясется весь град Святаго Петра от него». Эта фраза как нельзя лучше характеризует личность сверхдеятельного Фотия, вскоре заставившего потрястись не только град Святого Петра, но и всю Россию.

Первая же встреча с Фотием впечатлительного Александра I оказалась знаменательной: уже 1 августа 1822 года был обнародован именной указ Его Императорского Величества «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ». Что интересно, к исполнению Указ был принят министром внутренних дел В. П. Кочубеем, который аж с 1786 года возглавлял масонскую ложу «Минерва».

Фотий воспылал лютой ненавистью к хлыстовке Татариновой и проповеднице Крюденер, для него они были не кто иные, как «жабы, клоктавшие во время оно, дщери диавола». Про баронессу в его автобиографии читаем: «Женка сия, в разгоряченности ума и сердца от беса вдыхаемая, не говоря никому ничего противного похотям плоти, обычаям мира и делам вражиим, так нравиться умела всем во всем, что начиная с первых столбовых бояр, жены, мужи, девицы спешили, как оракула некоего дивного, послушать женку Криднер. Некоторые почитатели ее из обольщения ли своего или из ругательства над святынею христианских догматов, портреты изобразив Криднер, издавали в свет ее с руками к сердцу прижатыми, очи на небо имеющую, и Святого Духа с небес как на Христа сходящего в Иордане или на Деву Богородицу при благовещении Архангелом. Вот слепота мудрых и разумных, людей просвещенных от мира в Санкт-Петербурге».

Нетерпимый Фотий обрел сильного союзника в лице фаворита императора графа Алексея Андреевича Аракчеева. По сути, графом, который открыто разорвал всякие отношения с князем Голицыным, и были возглавлены силы, противодействующие духовенству иных конфессий и масонству. Аракчеев имел истинную власть. Он смело говорил дворянам: «Вы все карбонарии!» Его выдвижение не было неожиданным, уже после войны 1812 года Аракчеев стал самым доверенным лицом императора, которым ему давно были предоставлены огромные полномочия, о чем говорит хотя бы такой указ Александр I: «Объявляемые генералом от артиллерии графом Аракчеевым Высочайшие повеления считать именными нашими указами». А в генералы от артиллерии Аракчеев был произведен в 1807 году.

Вполне понятно, что Александр I, влияние на которого оказывали такие лица, как Аракчеев и Фотий, который раз с легкостью произвел основательную ревизию своих взглядов и практически утратил интерес как к самой госпоже Крюденер, так и к тому, о чем она проповедовала. Когда баронесса, полагавшая, что все еще имеет влияние на него, добилась аудиенции у Александра I, она наивно попыталась убедить его выступить на защиту поднявших восстание против турецкого владычества греков, объявив о божественной миссии царя взяться за оружие и воевать за христианство.

Перед российским императором стояла необходимость принятия сложнейшего решения. Александр прекрасно понимал: православные страны надеются, что именно русский царь окажет помощь грекам, однако он не хотел, чтобы Россия вступала еще в одну войну, пусть даже священную. Он ощущал на себе колоссальное давление. Внутри же России беспрестанно раздавались требовательные призывы о помощи грекам. Так что престарелой пророчицей совершенно некстати была поднята эта тема.

В раздражении Александр I положил конец аудиенции. Баронесса, которая, по всей видимости, все-таки предполагала подобный исход, немедленно ударилась в слезы и принялась молить императора остаться. Тот выразил недоумение, а госпожа Крюденер заявила: призванная оберегать его и направляемая Богом, который удостоил ее божественного дара провидения, она осведомлена свыше, что против императора замышлен заговор и что заговорщики подослали убийцу, который в данный момент скрывается во дворце. Вызванная взволнованным Александром охрана бросилась искать злоумышленника, подняв переполох во дворце, и в скором времени в одном из залов был обнаружен скрытый шторами до смерти перепуганный человечек, который, как показал обыск, имел при себе кинжал.

В приливе чувств Александр I хотел было уже горячо поблагодарить баронессу, когда незадачливый заговорщик, судорожно глотая слова, принялся клясться и божиться, что никакого убийства не замышлял и что во дворец он был тайно приведен самой баронессой, которая велела ему побыть за шторами до тех пор, пока она не уедет. Не пожелав ничего слышать в объяснение происшедшего, император ушел, ни о чем не распорядившись. «Заговорщик» был помещен в дворцовую тюрьму с целью последующего дознания, баронессу же просто выставили за дверь, охрана не решилась отправить проповедницу за решетку.

Скорее всего, ничего подобного не происходило, история же эта была выдумана и распространена с помощью молвы врагами Юлии Крюденер, поскольку, будь все правдой, Александр I не написал бы для нее восьмистраничное послание, которое было прочитано ей директором департамента духовных дел Александром Ивановичем Тургеневым и потом возвращено императору. Согласно сочинению историка Е. П. Карновича о «замечательных и загадочных личностях XVIII и XIX столетий», в письме этом он, в частности, «изложил ей, как трудно ему, увлекаясь стремлениями века, прийти на помощь грекам» и «поставлял ей на вид свое обязательство не предпринимать ничего безъ согласия своих союзников». В заключение Александр I сообщал баронессе, которая тогда жила на даче, «что он разрешает ей бывать в городе только под тем условием, что она будет сохранять благоразумное молчание относительно положения дел, изменять которые он не желает вследствие ее досужих мечтаний».

Юлия Крюденер не предполагала, что получит такой серьезный удар. Тут же пошла на убыль ее популярность, с ней порвали отношения многие из тех, кто ей симпатизировал. Баронесса между тем продолжала проповедовать, однако теперь говорила все больше про себя, про таинственную великую миссию, которую возложил на нее Господь. Что касается ее пророчеств, все они были необычайно мрачными: госпожа Крюденер предрекала, что Европе следует ожидать множество бедствий и что не за горами Страшный суд. Но для нее было бы лучше помолчать, хотя бы некоторое время, и сделать выводы из того, как закончилась карьера в России весьма популярного протестантского проповедника, пастора Иоганна Госснера, давнего ее знакомого, вместе с которым она в 1811 году в Швейцарии учредила общество «Религиозных трактатов».

По приезде в Петербург притесняемый у себя на родине за убеждения церковным начальством пастор благодаря ходатайству А. Н. Голицына получил разрешение проповедовать в Мальтийской церкви Пажеского корпуса. Вероятно, он был весьма красноречив, так как проповеди его пользовались большой популярностью среди столичной публики разных христианских конфессий. Тот же Голицын предоставляет Госснеру место директора «Библейского общества», а типография Н. И. Греча издает пропущенный цензурой перевод еретического толкования Евангелия «Дух жизни и учения Иисуса Христа в Новом Завете» за авторством пастора. Начатый неким Брискорном перевод по причине смерти последнего завершал В. С. Попов, председатель департамента гражданских и духовных дел, друг и доверенное лицо князя Голицына.

Фотием была произнесена обличительная тирада против князя Голицына в Синоде. Полагая, что пришел решительный момент, архимандрит с помощниками добился того, что император назначил аудиенцию митрополиту Серафиму, и уговорил последнего доложить государю, какие творятся безобразия. Серафим дал согласие, но 25 апреля 1824 года, в день, когда ему предстояло явиться к императору, им овладела нерешительность. Видя это, Фотий ему сказал: «Что ты, владыка святой, робеешь? С нами Бог! Господь сил с нами! Аще Бог по нас, кто на нас? Пора тебе ехать! Гряди с Богом!» Затем взял митрополита под локоть и посадил в карету, которую перед отъездом перекрестил.

Ко времени прибытия во дворец Серафим обрел необходимую уверенность; когда вошел к Александру I, он обнажил голову и положил свой белый клобук к ногам императора со словами: «Не приму его, доколе не услышу из уст вашего величества царского слова, что министерство духовных дел уничтожится и Святейшему Синоду возвратят прежние права его и что министром народного просвещения поставлен будет другой, а вредные книги истребятся».

Доказывая свои слова о вредных книгах, Серафим процитировал богохульные места из сочинения Госснера. Убежденный митрополитом Александр I, возвращая Серафиму клобук, сказал: «Преосвященный, примите ваш клобук, который вы достойно носите, а ваши святые и патриотические представления будут исполнены».

В этот же день князь Голицын получил высочайшее предписание выслать Госснера за границу. Вслед за этим последовало закрытие «Библейского общества» и отставка всемогущего князя от управления Министерством духовных дел.

В связи со сложившейся ситуацией доброжелатели порекомендовали Юлии Крюденер покинуть Петербург. К этому времени она состояла в близких подругах у экстравагантной княгини Анны Сергеевны Голицыной, младшей дочери генерал-поручика С. В. Всеволожского, в лице ее в свое время обнаружив родственную душу. Княгиня отличалась демонстративной набожностью, она даже прослыла кликушей. Очевидно, ею двигало желание быть оригинальной. Для нее это было в порядке вещей: Голицына скандализировала обывателей, коротко остригая волосы и в чепце и мужском платье выходя на прогулку по Петербургу, ее увлекала мистика и все необычное.

Когда таким ярким фигурам, как баронесса Крюденер и Анна Сергеевна Голицына, было предписано воздержаться от собраний в Петербурге, они решили предпринять что-то вроде эмиграции со своими единомышленниками в Крым, где они намеревались не только обращать в истинную веру татар-мусульман, но и основать поселение, где могли бы находить пристанище раскаявшиеся преступники и грешники. Идейным вождем переселенцев княгиня Голицына видела баронессу Крюденер, сама же осуществляла все практические шаги.

По прошествии немалого времени дальним родственником Анны Сергеевны, князем Н. Н. Голицыным, писателем, историком, публицистом, это выселение было объяснено стремлением «основать новую колонию в „новых“ же местах, где они легко могли бы пропагандировать свое учение, отправлять общественные моления, учредить рассадник трудолюбивых пиэтистов наподобие германских того времени религиозных корпораций. При отсутствии проявлений русского религиозного сознания, эта „немецкая штука“ легко удалась. Они избрали этою обетованною Америкою Южный берег Крыма, о котором тогда доходили до Петербурга слухи как о земном рае, богатой стране и почве, вместе с тем глухой и необитаемой, где делай, пожалуй, что хочешь! Княгиня была душою этой экспедиции и собрала компанию из ста колонистов, преимущественно немцев и греков, садовников, виноделов, земледельцев и проч… Ехать сухим путем было невозможно в такую даль и с такою массой народа: решено отправиться водою, каналами, Волгою и Доном. Снаряжена была колоссальная барка, на которую вся эта колония села в Петербурге, среди бела дня, у Калинкина моста и тронулась в путь».

Накануне отплытия в начале весны 1824 года Юлия Крюденер во всеулышание предрекла, что Петербург ожидает скорая беда и что в России случится смута. Первое из ее предсказаний сбылось уже 7 ноября, когда Петербург подвергся невиданному наводнению. По городу стали ходить упорные слухи: предреченное баронессой стихийное бедствие случилось из-за того, что она якобы навлекла на Петербург гнев Божий потому, что императором было отказано в помощи поднявшим восстание грекам.

На барке нашлось место лицам разного звания — простолюдинам и аристократам, садовникам и архитекторам, выходцам из России, Лифляндии, Швейцарии, Германии и Франции, путешествие их сопровождалось многими трудностями и продолжалось практически шесть месяцев. Колония переселенцев двигалась на юг сначала по Волге и Дону, потом путь их лежал через Таманский полуостров. Не единожды лишь благодаря сильному характеру энергичной княгини Голицыной путешественники избегали большой беды. Однажды на Волге разразилась такая сильная буря, что возникла угроза опрокидывания барки, однако Анной Сергеевной собственноручно была срублена мачта, что всех и спасло. А в другой раз, когда желанная цель путешествия была почти достигнута, колонисты едва избежали нападения лоцманов, намеревавшихся присвоить полмиллиона рублей ассигнациями на устройство колонии и покупку имения, которые везла с собой княгиня. По сообщению Н. Н. Голицына, переселенцев «вовремя предупредил один из путешественников, грек Талера, услыхавший греческий разговор злоумышленников».

Руководящий состав колонистов был представлен баронессой Крюденер, княгиней А. С. Голицыной, некой графиней Гаше де Круа, француженкой, в 1812 году принявшей российское подданство, а также дочерью баронессы Юлией Беркгейм и ее мужем. Что касается графини

Гоше, то многие источники указывают, что это имя служило прикрытием для знаменитой авантюристки Жанны де Ламотт Валуа, которая имела непосредственное отношение к скандальной афере с ожерельем королевы и послужила для Александра Дюма прототипом при создании им образа главной героини в романе «Ожерелье королевы». По утверждениям некоторых современников, после того, как она умерла в Крыму, на теле графини обнаружили след от клеймения, явно сделанного рукой палача.

Весь полуостров был взбудоражен появлением этих женщин. Одеваясь как монахини они принялись проповедовать Евангелие татарам и попутно вербовать добровольцев в коммуну. Полиция, которая получила соответствующие указания, всячески препятствовала их миссии, не допустив появления в России первой фаланстерии.

Сама баронесса хотела поселиться вместе с А. Н. Голицыной на Южном берегу, в имении княгини в Кореизе, но она до него не добралась. На пути туда осень застала подруг в Карасубазаре (нынешний Белогорск), где страдавшая чахоткой Варвара Юлия фон Крюденер и отошла в мир иной 13 (25) декабря 1824 года и была похоронена в часовне армяно-католической церкви. Спустя год сбылось другое ее предотъездное предсказание: декабристы вывели на Сенатскую площадь восставшие полки, в России случилась смута.

«Я посетила небо, и земля исчезла у меня из-под ног», — писала Юлия Крюденер в 1809 году. Она до последних дней не изменяла своему образу «небожителя» и сохранила убеждение в своем мессианском предназначении.

Сент-Бёвом было сказано о баронессе Крюденер так: «Она испытывала огромную необходимость в том, чтобы мир узнал о ней… Самолюбие, вечное самолюбие…» Более любезную эпитафию ей, наверное, можно выразить ее же словами: «Благо, совершенное мною, продлится; зло, совершенное мною (ибо как часто я принимала за глас Божий то, что было всего лишь плодом моего воображения и гордыни!), загладит милость Божья».

«Духовная христианка» Екатерина Филипповна Татаринова

(1783–1856)

Екатерине Филипповне Татариновой довелось появиться на свет 29 августа 1783 года и стать дочерью барона фон Буксгевдена и Екатерины Михайловны Малтиц, которая исполняла обязанности главной дамы при великой княжне Александре Александровне.

После смерти рано ушедшего из жизни отца юная дворянка Екатерина Буксгевден была отдана на воспитание в Смольный институт благородных девиц. По причине слабости ее здоровья кроткая нравом и набожная девочка была взята из интерната в собственную семью тогдашней начальницей учебного заведения графиней Адлерберг. Однако слабость здоровья не помешала Екатерине достойно учиться. Собственное упорство, врожденные способности и, несомненно, поддержка графини Адлерберг, которая окружила воспитанницу материнскими заботами, позволили ей окончить институтский курс, показав прекрасные успехи в языках, за что она была удостоена государем фрейлинского приданого.

После окончания института бывшая смолянка, воспитанная в строгих правилах, начала выходить в свет, посещать балы, бывать в театрах. Во время одного из балов старшим братом ей был представлен товарищ по службе в Астраханском гренадерском полку, капитан Иван Михайлович Татаринов. В скором времени он сделал предложение девушке, и они сочетались браком.

Некоторое время жизнь Екатерины Филипповны Татариновой шла так же, как у всех дам ее круга и положения. Лютеранка по вероисповеданию, она исправно ходила в церковь, занималась воспитанием сына и вела дом. Что касается отношений между супругами, некоторые свидетельства позволяют сделать вывод, что союз их не был отмечен любовью и держался на взаимном уважении.

Как бы там ни было, супруга офицера Екатерина Филипповна была надежной спутницей Ивана Михайловича, вместе с ним разделяла все неудобства гарнизонной службы, связанной с частыми переездами. После вторжения Наполеона она с первых дней войны 1812 года сопровождала мужа, офицера действующей армии, во всех военных походах, следуя за армией с обозами, героически справляясь со всеми тяготами походной жизни.

Во время Бородинской битвы супруг ее получил тяжелую контузию. Однако боевого офицера не смоги удержать в госпитале: Иван Михайлович воспользовался первой же возможностью, чтобы сбежать и отправиться вдогонку за своим полком. По пути им был встречен Кутузов. Капитану Татаринову пришлось доложить, что он самовольно покинул госпиталь, желая как можно скорее вернуться в строй. Вместо того, чтобы наказывать его за самовольство, главнокомандующий похвалил майора Татаринова и жаловал ему кавалерию. Майор Иван Михайлович Татаринов продолжил войну в составе Измайловского полка и принял участие в заграничном походе. Под Лейпцигом он получил тяжелое ранение, которое вынудило его выйти в отставку с военной службы. Он вернулся на родину и поселился в своем имении в Рязани, порвав с женой. Екатерина Филипповна предпочла жить на квартирах. Причиной разрыва стали различия в образе мыслей и усугубившееся несходство характеров, однако о разводе супруги не заговаривали. Татаринова вела уединенную, тихую жизнь, которая, вероятно, ее вполне устраивала.

Однако в скором времени последовали изменения. В 1815 году скончался Иван Михайлович, и тридцатидвухлетняя вдова уехала в Петербург и поселилась у матери, которая проживала Михайловском замке (этого права Екатерина Михайловна была удостоена как любимая няня старшей дочери императора Александра I Марии, которая умерла в 1800 году). Вскоре по приезде в Петербург умер и единственный сын Татариновой.

Потрясенная двумя этими смертями, Екатерина Филипповна принялась искать утешения в благотворительности и религии, всеми помыслами и устремлениями своими направившись к поискам истинного Бога. Однако рационалистическое лютеранство, с которым она родилась и выросла, запросов ее экзальтированной натуры более не удовлетворяло, и ее всерьез захватил мистицизм; Татаринова принялась регулярно посещать проповеди различных пророков, которыми в то время кишел Петербург.

Движимая поисками истинной веры, она заинтересовалась хлыстами и скопцами, которым в то время практически не препятствовали отправлять их культ, посещала их обряды, так называемые радения, и слушала их пророков. Татаринова, познакомившись с ними, вошла в близкие сношения с семейством Ненастьевых, возглавлявшим петербургских хлыстов, а затем тамошних скопцов. Впечатленная радениями на «корабле», как называлась секта Ненастьевой, Екатерина Филипповна приняла участие в одном из этих обрядов. После этого, как утверждала сама Татаринова, она обнаружила в себе открывшийся дар пророчества.

Воздействие этого откровения оказалось так велико, что 8 ноября 1817 года, в день святого архангела Михаила, лютеранка Татаринова решилась принять православное вероисповедание, между тем она продолжила регулярно посещать все радения секты скопцов со штаб-квартирой в доме Ненастьевых. Однако в скором времени пророчества, что изрекали скопцы в ходе бурных обрядов, начинают казаться Татариновой вздорными, проповеди — блеклыми. Да и в самом скопчестве, по крайней мере в тот период, ей видится противоестественность, оно вызывает у Татариновой резкое отторжение.

Готовая сама проповедовать Татаринова пришла к идее создания собственного кружка, который впоследствии преобразовался в общество под названием «Духовный союз». В первое время кружок отличал семейный характер: новоиспеченная проповедница и прорицательница включила в его состав свою мать, своего брата капитана Буксгевдена и деверя М. М. Татаринова. Привлеченные фигурой Татариновой, в кружке ее оказывались все новые люди, составилась пестрая компания, в которой имелись личности интереснейшие во всех отношениях.

В числе прочих нашлось место Мартыну Пилецкому-Урбановичу, прослывшему странным чудаком, что, однако, не препятствовало ему исполнять обязанности надворного советника. Знаменитому Владимиру Лукичу Боровиковскому — художнику и академику. В прошлом местом его жительства был захолустный Миргород. Когда местное дворянство узнало, что в их городе побывает проездом Екатерина II, юный художник получил от него заказ: создать несколько картин, которые послужат украшением дома, в котором остановится государыня. Боровиковский поработал вдохновенно, и венценосная гостья обратила внимание на его работы, более того, они ею были восприняты весьма благосклонно. И не удивительно, так как на одном из полотен в аллегорическом образе была изображена сама Екатерина II, объясняющая свой Наказ мудрецам-грекам, а на другом художник изобразил ее как сеятельницу, а Петра I как пахаря. Разумеется, юноша был приглашен в столицу, где его ждали известность и слава.

В эту компанию приняли и генерала от инфантерии Евгения Александровича Головина, участника всех военных кампаний 1807–1812 годов и подавления восстания декабристов, в декабре 1825 года произведенного Николаем I в генерал-адъютанты русской императорской армии, а в будущем генерал-губернатор — возглавлявшеий Прибалтийский край и входивший в Государственный совет. А также князя Пар фения Николаевича Енгалычева, являвшегося уездным предводителем дворянства, литератора, в молодые годы бывшего участником кружка знаменитого просветителя Н. И. Новикова.

Активным участником начинаний Е. Ф. Татариновой был Василий Степанович Попов, служивший председателем департамента гражданских и духовных дел, являвшийся секретарем «Библейского общества», друг и доверенное лицо всесильного князя Голицына, который приводил с собой трех дочерей. На собраниях «Духовного союза» охотно и нередко бывал гофмейстер Александр Иванович Кошелев, член литературно-философского кружка «Общество любомудрия», после сближения с А. С. Хомяковым ставший славянофилом. После того, как побывал за границей, он задумывал создать общество противодействия русской лени, однако идея ни во что не воплотилась, то ли по причине туманности задач, то ли леность была виной.

Доводилось посещать собрания и князю А. Н. Голицыну, всесильному в тот период вельможе, который покровительствовал Екатерине Филипповне и ее кружку. Благодаря его стараниям, например, Татаринова, после того, как мать ее уехала в Лифляндию, смогла и дальше проживать в Михайловском дворце. Более того, стараниями князя ей была назначена пенсия в размере 6000 рублей в год — солиднейшая сумма для того времени! Татаринова пользовалась благоволением также митрополита Михаила, который сам принадлежал к масонскому кругу.

Такое тогда было время, и нет ничего удивительного ни в том, что царский дворец служил местом собраний кружка Татариновой, ни что на них видели священнослужителя, протоиерея столичного Исаакиевского собора, известного проповедника Алексея Ивановича Малова, которого искренне восхищали песнопения и пророчества Екатерины Филипповны.

Особая роль в кружке-секте принадлежала музыканту кадетского корпуса Никите Федорову, чьи чудачества обеспечили ему в Петербурге прозвище Никитушка, так же его именовали и кружковцы. Его пророческий дар, проявлявшийся в ходе радений в форме неожиданных откровений, обеспечивал ему видное положение в секте, которая даже зачастую была называема Никито-Татариновской.

Следует сказать, что Татаринова и те, кто составлял ее окружение, не были ни скопцами, ни хлыстами. Екатерина Филипповна придерживалась только православного вероисповедания, она не разделяла и не воспринимала ни скопческую, ни хлыстовскую идеологию.

В своих проповедях она оставалась в рамках толкований догматов в мистическом духе. У скопцов Татаринова позаимствовала только радение, в ходе которого все участники этого коллективного молельного обряда доходят до мистического экстаза. Ею мрачные обряды хлыстов и скопцов были преобразованы в театральное действо.

Собрания Татариновой открывались чтением священных книг, затем пелись песни. Это были сочиненные ею самой духовные стихи, которые клал на музыку, по большей части используя народные напевы, Никитушка, или пелись песни хлыстов «Царство, ты, царство», «Дай нам, Господи, Иисуса Христа», а иногда и церковные, в частности «Спаси, Господи, люди Твоя». После песнопений начиналось радение, заключавшееся в кружении всех участников обряда, которое все ускорялось и заканчивалось тогда, когда на кого-нибудь «накатывал» Дух святой, и этот человек принимался пророчествовать. Чаще всего «накатывало» на саму Татаринову, на Никитушку и некую Лукерью.

Что касается собственно пророчеств, известны по большей части те, что произносила Татаринова (о них будет сказано ниже), предсказания же остальных кружковцев канули в Лету. Каких-либо свидетельств современников на этот счет тоже не сохранилось. Впрочем, и фиксировать пророчествуемое было затруднительно, так как к моменту говорения тот, на кого «накатывал» Дух святой, находился в глубоком трансе, а пророчество представляло собой поток необыкновенно быстро произносимых бессвязных речей, напоминающих народные прибаутки по ритмике и включающие рифмы. Согласно воспоминаниям, прорицания в основном относились к ближайшей судьбе «ближнего круга», то есть к непосредственным участникам радения, которые отлично знали друг друга.

У каждого радения был четкий сценарий, кроме музыки, сочинявшейся профессиональным музыкантом, радетельному делу служили еще живопись, чаще всего кисти Боровиковского, славившегося необычайно богатой палитрой красок, и хореография. Таинственность и мрачноватая красочность этих обрядов, разворачивающихся в завораживающее действо, в ходе которого каждый желающий зритель мог легко превратиться в участника, привлекали немало людей.

Что до действа как такового, то современники Татариновой оставили весьма противоречивые их описания. Некоторые же современные авторы описывают радения так: когда заканчивался бал в Михайловском дворце и основная масса публики удалялась, то оставшиеся посвященные переодевались из бальных платьев и мундиров в белые рубахи до пят и принимались бесноваться, погружая себя в состояние транса. Похожая картина нарисована Максимом Горьким в его романе-эпопее «Жизнь Клима Самгина». Однако современники Татариновой ни о каких переодеваниях не упоминали.

Для полноты картины будет интересно ознакомиться с описаниями радений Е. Ф. Татариновой, принадлежащими архимандриту Фотию и Ф. Ф. Вигелю. Последний в своих «Записках» писал: «Верховная жрица, некая госпожа Татаринова, посреди залы садилась в кресла, мужчины садились вдоль по стенам, женщины становились перед нею, ожидая от нее знака; когда она подавала его, женщины начинали вертеться, мужчины петь, под текст ударяя себя в колена, сперва тихо и плавно, а потом все громче и быстрее. В изнеможении, в исступлении тем и другим начинало что-то чудиться. Тогда из среды их выступали вдохновенные, иногда мужик, иногда простая девка, и начинали импровизировать нечто, ни на что не похожее. Наконец, едва передвигая ноги, все спешили к трапезе, от которой нередко вкушал сам министр духовных дел».

Тут, конечно, заставляют улыбнуться «мужики» и «простые девки», ведь хорошо известно, какого высокого социального положения люди посещали радения Татариновой.

Что до описания радений, содержащегося в воспоминаниях Фотия, они не требую какого-либо комментария, если знать, что архимандрит страстно ненавидел Татаринову. Судите сами: «.. к [Татариновой] собирались духовные и мирские: лестью своей она привлекала к себе даже пустынных монахов; в жилище ее близ дворцовой церкви, и даже почти над местом церковным или близ бывшем, был Святой у нее Дух написан, да видят, что над нею наитие Святого Духа бывает. По ночам собирались у нее и днем девицы и прочие и действовали, как некое священное действо свое, обычай кружения делать, вертелись, падали потом на землю от безумия, демон же входил в них, производил глаголы, предсказания, и потому называлась секта сия пророков и пророчиц, а Татаринова главою всех. Петы были разные смешные песни, стихи, без толку сочиненные, где духовное с плотским было смешано, и более имелось плотское, любодейное, нежели иное, весьма смешанное составление и понятие».

Красивой внешне женщине, Екатерине Филипповне были присущи естественный шарм и обаяние. Ею восхищались и суровые скопцы, и блестящие придворные. К ней участливо относилась императрица Елизавета Алексеевна. Татаринова была благосклонно принята давшим ей аудиенцию императором, их беседа продолжалась в течение нескольких часов, и Александр I «удостоверился в ее правоверии, в непорочности пути ее и в подлинности ее пророческого слова»; он даже разговаривал с Никитушкой, которого за его пророческую деятельность удостоили чина коллежского регистратора. Долгое время императорская чета знала о том, что в Михайловском замке проводятся собрания кружка Е. Ф. Татариновой. Однако все жалобы, что на нее поступали, Александром I игнорировались, сам же он в письме к гофмейстеру Кошелеву, будучи вне Петербурга, говорил: сердце его пламенеет любовью к Спасителю всегда, когда он читает в письмах Кошелева об обществе Татариновой в Михайловском замке. Более того, император стал крестным отцом ее внебрачной дочки.

В 1818 году тайному советнику Г. П. Милорадовичу пришлось сильно обеспокоиться: сын его, офицер гвардии, вовлекся в общество Татариновой, — и он написал императору жалобу по этому поводу. Александр I в ответном письме в частности сказал: «Я старался проникнуть его связи и по достоверным сведениям[44] нашел, что ничего такого нет, что бы отводило его от религии; напротив, он сделался еще более привязан к церкви и исправным в своей должности, посему заключаю, что связи его не могут быть вредны».

Высочайшее покровительство, благосклонность митрополита Михаила и покровительство князя Голицына позволили Татариновой проводить свои собрания свободно довольно долго, с 1816 по 1822 год. Что касается ее как личности, Екатерина Филипповна, безусловно, была сильной и яркой, ей были даны многие таланты и природные способности. По-видимому, она первая женщина в России, которой в том же Михайловском замке устраивались публичные сеансы магнетизма, говоря современным языком, гипноза. Судя по всему, она обладала сильнейшим даром внушения, так как успех магнетических сеансов ее был необыкновенным, их обсуждали повсюду в Петербурге. Осознание же пророческого дара побудило ее даже принять православие, причем креститься Екатерина Филипповна решила 8 ноября, в праздник архангела Михаила, который почитается покровителем пророков.

Пророчествовала Татаринова по большей части о человеческом, она редко делала глобальные предсказания о будущем, касающемся государства или всего мира. Когда генерал Головин тяжело заболел, она во время посещения не утешала его, а сказала, что ему предстоит успешная военная карьера, получение высоких чинов и должностей. У постели больного ощутив целительский дар, Татаринова еще дала Головину несколько советов, и тот, исполнив их, полностью оправился, хотя врачами болезнь его полагалась не поддающейся излечению.

Живописец В. Л. Боровиковский получал от нее предсказания успеха или неудачи из-за завистнических козней, и все всегда сбывалось. В 1826 году он спросил у Татариновой, есть ли ему резон браться за выполнение крупного заказа, и в ответ услышал: «Не о том думаешь, душа моя. Выгода тебе вроде как и ни к чему будет. Пора тебе, Володенька, на суд предстать». Владимира Лукича взяла обида, он назвался честным человеком, не имеющим никакого касательства к судам. Татаринова отвечала в том смысле, что от тюрьмы да сумы не заречешься, а от суда — тем более. В скором времени художник скончался и предстал таким образом перед высшим Судом.

У Татариновой продолжали собираться, а многочисленные недоброжелатели продолжали строчить жалобы. Не одними ревнителями православной веры писались доносы, но и осторожными жандармами, проявлявшими вполне понятное беспокойство из-за многолюдных собраний, окруженных атмосферой таинственности. На Татаринову сыпались обвинения том, что в секте ее наравне с дворянами состояли крепостные, что во время радений совершались развратные действия и прелюбодейство, что кружком ее преследовались державшиеся в строгой тайне политические цели, и многое другое вменялось ей в вину.

В 1822 году настроения в высших сферах стали значительно меняться, и 1 августа указом императора были закрыты все тайные общества. Масонов и сектантов стали скопом высылать из столицы. Однако Екатерина Филипповна избежала неприятностей. Ее лишь обязали подпиской прекратить тайные собрания. То есть о запрете собраний ее кружка как таковых речи не шло. Что касается представленных ему доносов и документов, изобличающих секту Е. Ф. Татариновой, то Александром I они были уничтожены собственноручно.

Татаринова представляла собой слишком заметную и раздражающую фигуру, однако императору не хотелось грубо высылать ее из Петербурга, поскольку за этим неизбежно последовали бы иные ограничительные и запретительные меры в ее отношении. И Александр I использовал иной, дипломатический ход, а именно было решено, что в Михайловском замке разместится Инженерное училище. На долгое время дворец, который император не любил из-за того, что в нем убили его отца, изменил название, став Инженерным замком, Татариновой же пришлось освободить занимаемую в замке квартиру. За неимением иного жилья и необходимых для покупки дома в столице средств Екатерина Филипповна была вынуждена снимать квартиру, но малая площадь ее не позволяла проводить многолюдные собрания, да и за аренду приходилось платить немало. Поэтому через некоторое время за городом, за Московской заставой, недалеко от монастыря и кладбища, бесконечно преданным и благодарным ей генералом Головиным была куплена для нее обширная усадьба с просторным домом.

Вероятно, собрания можно было бы продолжать и в столице — предоставить свои жилые помещения выразили готовность многие посетители кружка Екатерины Филипповны, — однако в Российском государстве произошло много важных изменений, имевших касательство и к самой пророчице, и к ее сообществу.

Однажды во время собрания Татаринова принялась горячо просить А. Н. Голицына, чтобы тот уговорил Александра I отказаться от посещения Таганрога, где император намеревался побывать во время скорого путешествия по России в 1825 году. Князь попытался исполнить просьбу, однако влияние его уже было не то, что прежде, и Александр не внял его словам. Во время же начавшегося путешествия императора в ходе очередного радения Татаринова навела страху на всех, кто присутствовал, неожиданно в состоянии транса завыв: «У-у-у!.. Царя в сыру землю положу!» По прошествии еще нескольких дней во время радения на нее снова «накатил» Дух святой, и Татаринова забормотала: «Что же делать, как же быть, Россию надо кровью обмыть».

Подобные «откровения» не на шутку испугали собиравшихся, и они предпочли временно затаиться и некоторое время не посещать Татаринову, боясь, что на них донесут и последуют неприятности. Однако последствий не было. Тем временем, прибыв в Таганрог, скоропостижно преставился Александр I, и всем кружковцам тут же припомнились слова пророчицы про царя и сырую землю. А месяцем позже Сенатскую площадь сотряс гром выстрелов, которые обмыли кровью Россию.

Престол занял Николай I, человек подозрительный и мистицизму чуждый. Вслед за подавлением мятежа декабристов повсюду стали подвергаться арестам члены различных тайных обществ. Самым благоразумным для Татариновой в сложившейся ситуации было покинуть Петербург, и она так и поступила. Екатерина Филипповна обосновалась в подаренном ей Головиным имении, которое было ею превращено в подобие сектантской колонии. Там вместе с ней поселились ее последователи и сподвижники, в частности брат Татариновой и исполнявший обязанности секретаря упраздненного «Библейского общества» В. М. Попов, которым позже была основана секта скакунов.

Все пошло, как и было прежде, жандармское ведомство занималось обеспечением порядка и спокойствия в Петербурге и к тому, что происходило в окрестностях, особого интереса не проявляло. Радения кружка Татариновой продолжались двенадцать лет. Возможно, продолжались бы еще столько же, однако Попову вздумалось послать своего крепостного в полицию, чтобы его там подвергли наказанию (такой был принят порядок в то время). Не желая подвергаться порке, явившийся в полицейский участок крепостной объявил: в дачном доме Попова и в двух других по соседству сектанты устраивают тайные сборища, которые сопровождаются бесстыдными плясками, непристойными песнопениями, развратом, колдовством и прочими греховными, богомерзкими делами. В оргии свои сектанты втягивают также детей, причем против их воли.

В это время князь Голицын уже был бессилен покровительствовать сектантам, а Николай I, не в пример брату, ко всем тайным обществам относился с опаской, памятуя про декабристов. Отправившиеся на дачи жандармы обнаружили во всех трех домах подозрительного вида людей, которые были задержаны с целью выяснения личностей, и произвели обыск, изъяв при этом иконы, мистического содержания книги, тексты духовных песнопений, имеющие мало общего с церковными.

Возможно, радетелей Татариновой и ее саму оставили бы в покое, ведь шел прогрессивный девятнадцатый век, и даже ведьмам, колдунам и чернокнижникам костер не грозил, однако, закачивая уже осмотр, на даче Попова жандармы обратили внимание на запертый чулан. Внутри кто-то явно всхлипывал. Когда дверь чулана была взломана, служители закона увидели сидящую в полной темноте на полу ослабленную девушку. Оказалось, что она испытывала сильное чувство голода и была подвергнута избиению. В жандармерии, куда ее спешно доставили, девушка поведала: она приходится средней дочерью тайному советнику Попову, ее зовут Люба, и ей шестнадцать лет. Попов насильно водил дочерей на собрания Татариновой в столице и здесь принуждал их участвовать в продолжительных молебнах и бесконечных радениях. Любу это угнетало, ее страшили радения, она сильно утомлялась во время длительных молебнов. Строптивость дочери заставила Василия Попова пожаловаться на нее Е. Ф. Татариновой. Верховную жрицу, привыкшую к тому, что члены секты ее обожают и смотрят ей в рот, это рассердило. И она рекомендовала Попову вразумлять дочь дедовским способом, иначе говоря, силой подчинить Любу своей воле. Видимо, бессчетные радения и «накатывания» Духа святого не проходят без последствий, раз одухотворенная когда-то женщина по сути побудила отца к издевательствам над собственной дочерью.

Впрочем, еще соратники его по «Библейскому обществу» называли Попова «кротким изувером, которого, однако ж, именем веры можно было подвигнуть на злодеяния». Так что он, полагая, видимо, что действует во имя веры, без зазрения совести учил уму-разуму бедную девушку с помощью розог. Не сломив Любино упрямство поркой, Попов принялся избивать ее палкой, запирал в темный чулан, мучил голодом.

По всему Петербургу пошли разговоры про то, что жандармская проверка обнаружила в загородных домах секты Татариновой. Слухи об издевательствах над юной девушкой вызвали естественное негодование. Николай I лично приказал строжайшим образом расследовать это дело. В 1837 году, исполняя волю императора, шеф жандармов А. X. Бенкендорф приказал закрыть колонию Е. Ф. Татариновой, а саму ее и всех членов кружка, пока будет решаться дальнейшая их участь, подвергнуть домашнему аресту. Затем расследование дела Татариновой было предпринято Секретным раскольничим комитетом.

В ходе предпринятого расследования Комитет установил: самой Татариновой и ее последователями был составлен тайный союз и установлен «образ моления, соединенный с неприличными обрядами, противными как правилам и духу православной церкви, так и государственным узаконениям». Общество, чья деятельность признавалась вредной, было предложено закрыть, главных сектантов отправить в монастыри, остальных же отдать под строгий надзор полиции.

Императором Николаем I пожелание Секретного раскольничего комитета было удовлетворено 11 мая 1837 года, и последовало соответствующее высочайшее распоряжение. В итоге истязателя Попова отправили в Зилантов монастырь в Казанской губернии, где он и окончил свои дни в 1842 году. По разным монастырям разослали и других последователей Татариновой.

Саму же ее отправили в кашинскую Сретенскую женскую обитель под строгий надзор полиции. В монастыре Татаринова содержалась в течение десяти лет. Лишь по истечении этого срока она получила разрешение поселиться в Кашине.

Екатерина Филипповна Татаринова не желала признавать заблуждением свои убеждения и то, чем она занималась, поэтому, сколько бы она ни писала ходатайств на имя императора, прося освободить ее из монастыря, все они оставляемы были без внимания. Аналогичные просьбы были направляемы генерал-адъютанту Бенкендорфу и на высочайшее имя ее родственниками и многочисленными влиятельными друзьями в столице. Николай I отказался даже ознакомляться с ходатайствами, велев объявить Татариновой: она может получить свободу лишь после того, как «отвергнет прежние свои заблуждения, на коих основана была секта ее», — причем сделает это письменно.

Татаринова продолжала упорствовать. Сильный характер не позволял ей считать ошибочным ни предмет ее искренней веры, ни то, что было искренним заблуждением. Она утверждала: многие пришли к покаянию и тем самым утвердились в вере в Иисуса Христа благодаря ее учению — и значит, его нельзя считать заблуждением. Говорила она и про то, что первобытная церковь всегда включала особые общества, однако их не предавали гласности из-за того, что не все «могут сие вместить».

Что до кружения тела или радения, то, по ее словам, это требовалось, чтобы умерщвлять строптивую природу, которая служит препятствием для благодатного действия на «внутреннего человека», а вовсе не для возбуждения дара пророчества. Вера в Евангелие и в пророческое слово — вот что делает возможным пророчествование. По утверждению Татариновой, на собраниях ее кружка действительно происходило явление Духа святого во плоти, то есть посредством человека «слышалось слово жизни тому, кто с чистым сердцем желал его слышать». Благодаря слову этому человек обновлялся точно так же, как и при помощи святых таинств церкви, которые установил Спаситель.

Лишь в 1847 году, в возрасте шестидесяти четырех, десять из которых провела в строгом монастырском заточении, Е. Ф. Татаринова, оставаясь верной сущности своего учения, все же письменно обязалась искренне повиноваться православной церкви, не примыкать ни к каким неблаговидным обществам, не распространять ни открыто, ни в тайной форме свои заблуждения и не практиковать никакие особенные обряды, иначе ее ждет строжайшее взыскание по закону. После этого Николаем I ей было разрешено жить в Кишине при том, чтобы над ней осуществлялся тайный надзор.

В июле 1848 года Татариновой разрешили жительствовать в Москве, однако без права бывать в Петербурге. В Москве бывшей «жрице между вакханками», как называл ее А. С. Шишков, было отпущено прожить до 13 июля 1856 году, когда она тихо отошла в мир иной.

Медиум Вера Ивановна Крыжановская-Рочестер

(1857 или 1861?-1924)

Крыжановские — старинный дворянский род Тамбовской губернии, потомком которого и стала Вера, родившаяся в Варшаве, где проходила служба ее отца Ивана Антоновича Крыжановского, генерал-майора артиллерии, командовавшего бригадой. Он имел блестящее образование и, как и прочие офицеры-артиллеристы, был частью интеллектуальной элиты армии. Семья располагала прекрасной библиотекой, включавшей много изданий оккультной тематики, увлекавшей Ивана Антоновича, который, служа в Петербурге до перевода в Варшаву, даже бывал на собраниях одной из многих масонских лож. В этом нет ничего удивительного, статистика утверждает, что большинство масонов были люди военные. Между тем следует иметь в виду следующее: согласно многочисленным свидетельствам, к масонам примыкали по большей части молодые гвардейцы, для которых собрание масонской ложи было лишь поводом устроить шумную попойку.

В детстве Вера была склонна к болезням. Из-за рано обнаружившейся чахотки (тогдашнее название туберкулеза), которая в то время практически не поддавалась излечению, девочке приходилось много времени проводить дома. Без труда научившись чтению и часто болея, она прочитала почти всю отцовскую библиотеку, в которой были не только оккультные издания, но и беллетристика, технические и научные книги, всевозможная историческая литература.

С тех на протяжении всей жизни Веру Крыжановскую занимали история, особенно древняя, и оккультизм. Интерес к оккультизму во многом объясняют ее болезненность и ранняя, в 1871 году, кончина Ивана Антоновича, из-за которой любившая его дочь стала бояться смерти. Вера Ивановна позже вспоминала: чтение оккультной литературы в детские годы давало ей веру в то, что спастись и защититься от болезней и иного зла возможно с помощью таинственных сил космоса.

Со смертью отца Крыжановские оказалась в трудном материальном положении. Мать с Верой поехала в Петербург и приложила немало усилий, чтобы дочь могла обучаться в Петербургском воспитательном обществе благородных девиц. Спустя год ей удалось поступить в Екатерининский институт, как называлось Санкт-Петербургское училище св. Екатерины, однако слабость здоровья и нехватка средств в семье вынудили ее в 1877 году оставить учебное заведение и в дальнейшем получать образование самостоятельно.

Между прочим, Вера не была затворницей. Она охотно бывала на балах, конечно же, когда чувствоввала себя хорошо. Ей нравилось танцевать, а веселый нрав, милая внешность, хорошее воспитание, отсутсвие признаков жеманства и остроумие делали ее еще более привлекательной для кавалеров. Так что в светских поклонниках у нее не было недостатка.

Однако больший интерес она вызывала в других местах. Вера с юных лет интересовалась мистицизмом, ее влекло все таинственное, поэтому она посещала мистические кружки, собрания спиритов и медиумов, благо в то время в этом смысле был огромный выбор. В первое время она лишь следила за разговорами, потом начала с осторожностью подключаться к спорам, вступать в обсуждения. Собеседники и оппоненты ее всегда бывали впечатлены тем, что Вере известны многие древние магические обряды, как глубоко она знает древнюю историю. Она поражала всех, цитируя древние трактаты и ссылаясь на труды отцов-основателей оккультизма — Папюса, Аллана Кар дека — и пока широко не известной Блаватской, которая лишь начинала завоевывать популярность.

Однажды вслед за выступлением какого-то медиума участники собрания принялись пробовать прорицать на будущее. Ради шутки юной Вере Крыжановской было предложено попытаться сделать предсказание, взяв в руку предмет. Она хотела было отказаться, но заинтересованность взяла верх, и Вера согласилась сделать попытку. Ей была передана чья-то золотая брошь с крупным камнем, прохладу которого она ощутила в ладони. Вера сомкнула веки и тут же вздрогнула от укола в ладони, который заставил резко сжаться ее сердце.

В глазах ее, когда она их открыла, блестели слезы. Вера поначалу словно пропускала мимо ушей вопросы, потом ее все же убедили прервать молчание, и она поведала волнуясь, что в странном видении ей была показана хозяйка броши: изможденная болезнью, она поднималась по лестнице, уходящей в небо.

Возмущенная дама в теле заявила Вере, что та говорит глупости, она с детских лет ничем не болеет и на небо не торопится. После чего забрала свою брошь и удалилась.

Незадачливая предсказательница была приведена в смущение ироничными и снисходительными улыбками присутствующих, означающими, что им доводилось слышать и не такие пророчества, а слова Веры вскоре забыли. Она продолжала приходить на собрания, однако предпочитала теперь в основном слушать, предложения же опробовать свои силы в прорицании или в спиритических опытах, вежливо, но твердо отклоняла, держа в памяти то, как очутилась в неловком положении из-за броши.

Прошел месяц, и вот однажды, посетив очередной сеанс, она обратила внимание, что присутствующие странно себя ведут: они перешептывались, поглядывая на нее то и дело. Вера сильно смутилась. Наконец одна знакомая взяла ее под руку и отвела в угол, где, сделав круглые глаза, сообщила: два дня назад скончалась владелица той броши, по которой сделала предсказание Вера. Пышущая здоровьем женщина ни с того, ни с сего начала кашлять кровью; болезнь развивалась быстро и в течение двух недель иссушила страдалицу. Врачи оказались бессильны, и женщина умерла.

После сбывшегося предсказания Вера Крыжановская стала получать приглашения на спиритические сеансы в качестве медиума, человека, способного к сообщению с духовным миром. Обширным знаниям ее тоже нашлось применение: различные сообщества мистического толка стали приглашать Веру выступать с докладами, темой которых были история оккультизма, магия, история древних государств и цивилизаций.

Оказалось, что юный медиум обладает даром слова, делающим его блестящим рассказчиком и лектором. На собрания приверженцев оккультизма, в которых она принимала участие, стали приходить даже простые обыватели, которые проявляли живой интерес ко всему загадочному и таинственному. К этому же времени относятся первые литературные опыты Веры. Еще у нее обнаружились способности к магнетизму, иначе говоря, гипнозу.

Между тем на сеансах, в которых она участвовала, стал частым гостем немолодой уже, однако не лишенный стати, можно даже сказать, видный господин. Это был Сергей Валерьянович Семенов, камергер при Собственной Его Императорского Величества канцелярии, слывший в Петербурге известным спиритом, которого интересовало все «запредельное», и являвшийся председателем столичного «Кружка для исследований в области психизма». Он стал относиться к Вере с подчеркнутым вниманием, приглашал ее с выступлениями на собрания своего кружка. Ухаживания его были настойчивыми, но вместе с тем вежливыми. Вскоре Вера получила от Семенова предложение стать его женой. Общность духовных интересов и, конечно, обеспеченность жениха побудили Веру ответить согласием.

Свадьба отличалась пышностью, молодая супруга камергера получала от него все, чего желала. Впрочем, Вера привыкла к жизни в условиях строжайшей экономии, так что запросы ее были весьма скромными. Однако щедрость мужа ее была оценена по достоинству. К тому же как человек высокообразованный он стал для нее интереснейшим собеседником, можно даже сказать, наставником. Между прочим, совместная жизнь Сергея Валерьяновича и Веры Ивановны продолжалась без малого четыре десятка лет, и лишь смерти удалось их разлучить.

В скором времени Вера родила дочь. Оказалось, что она передала ей по наследству свою болезнь. Девочке требовались особая забота и внимание, и Вера Ивановна стала редко бывать вне дома, однако она не ощущала оторванности от жизни. Камергер Семенов продолжал собирать у себя дома членов своего кружка, проводить магнетические и спиритические сеансы, они с Верой принимали много гостей, в числе которых были очень интересные личности: творческие и талантливые люди не меньше праздных обывателей бывают увлечены мистикой и неизведанным.

Во время этих собраний и вечеров, благодаря обаянию, красоте и многим талантам, молодая хозяйка непременно сосредоточивала на себе всеобщее внимание. Особенно популярны были своеобразные гадания Веры Ивановны. Она сжимала в ладони какую-нибудь мелкую вещицу, принадлежавшую тому, кто желал услышать предсказание, — это могли быть заколка, часики, медальон и тому подобное. Потом закрывала глаза и через несколько минут, требовавшихся ей, чтобы погрузиться в транс, рассказывала об увиденном. Число посетителей семеновских сеансов постоянно увеличивалось, о предсказаниях Крыжановской говорило все больше людей, следовательно, большинство ее прорицаний оказывались верными. Популярность ведь не появляется на голом месте.

Однажды по окончании очередного собрания Сергей Валерьянович, распрощавшись с гостями, предложил супруге погадать по маленькой лайковой перчатке. Но прежде он взял с Веры Ивановны обещание, что та никогда и ни одному человеку, кроме него, не расскажет, что ей откроется.

Как только перчатка оказалась у нее в руке, Вера ощутила странную, непреходящую тревогу. Закрыв глаза, она как бы впала в сон и стала говорить прерывистым шепотом:

— Вижу Москву, большое поле неподалеку от Петровского замка, заполненное народом… На голову юноши, владельца этой перчатки, с небес опускается корона… Всеобщее ликование, люди подбрасывают в воздух шапки… И вдруг все срываются с места, бегут куда-то, падают, давят друг друга. На земле дети, старики, женщины. На поле остаются лежать сотни, тысячи покалеченных и мертвых, их начинают увозить на телегах… Уже вечер, юноша в короне танцует на балу… Грех, грех великий, ведь еще не предали земле мертвых… — По щекам ее потекли слезы. — Теперь вижу кровь на улицах, солдаты стреляют в людей. Иконы под ногами, их топчут, потрет того, кто танцевал на балу, залит кровью… Вижу окопы, снова множество убитых. Это война. И снова тот же человек. На нем нет короны, у него борода… рядом с ним четверо детей и жена. Они находятся в подвале. Их окружают вооруженные люди. Они расстреливают из винтовок всю семью!..

Выйдя из транса, Вера увидела белое как полотно лицо мужа. Он забрал у нее перчатку, которую потом спрятал. Но Семенов так и не сказал жене, что та гадала по перчатке цесаревича Николая Александровича, которому в будущем предстояло взойти на российский престол. А про само гадание он вспомнил в 1896 году, в дни торжеств по случаю коронации Николая II, когда на Ходынском поле случилась массовая давка, унесшая тысячи жизней, и когда император вечер страшного дня провел на балу, предпочтя не объявлять траур. То, что супруга камергера провидела будущее, подтвердили и дальнейшие события — «Кровавое воскресенье» и последовавшая за ним революция 1905 года, мировая война, 1917-й и убийство семьи Николая II в подвале Ипатьевского дома…

В 1880 году Вера Ивановна повезла дочь на лечение в столицу Франции. Здесь она начала писать художественную прозу по-французски. В какой степени она владела этим языком, до сегодняшнего дня не выяснено с достоверностью. Одни источники сообщают, что она знала французский в совершенстве, другие утверждают, что знание его у нее было весьма посредственное. Если так, то как ей удавалось писать? Узнаем чуть ниже.

Постепенно осваиваясь в Париже, Вера Ивановна много писала по вечерам и обзаводилась знакомствами благодаря соотечественникам — часто бывавшим во Франции друзьям и поклонникам ее талантов, которые сводили ее с местными спиритами и медиумами. Оказываясь в привычной обстановке, участвуя в спиритических и магнетических сеансах и бывая на собраниях медиумов, она получала возможность проявлять себя и, так же, как в Петербурге, удивлять широтой и глубиной познаний в оккультных областях. Через некоторое время она не только активно включалась в обсуждения и диспуты, но и сама выступала в качестве медиума. Как и дома, во французской столице вызывали большой интерес ее «гадания». Помимо этого, она стала в ходе собраний выносить на суд публики главы из своих произведений. Чтения встречались одобрительно, благо содержание романов, оккультных, спиритических, фантастических, встречало в лице людей, интересующихся сверхъестественным, благодарных слушателей.

В салонах, где проводились спиритические сеансы и собрания, на которых Вера Ивановна читала вслух свои произведения, как и в России, бывали видные писатели, журналисты, издатели. Необычная тематика, занятные сюжеты, живость изложения, отличавшие романы Крыжановской, привлекли их профессиональное внимание. В скором времени литературные круги Парижа полнились разговорами про русскую писательницу, которая сочиняла по-французски.

За всем этим последовало практическое продолжение. В 1886 году в Париже напечатали первую книгу Веры Ивановны Крыжановской — историческую повесть «Эпизод из жизни Тиберия». Присутствие оккультных и фантастических мотивов и эпизодов в книге на историческую тему не отпугнуло читателей, наоборот, она стала весьма популярной среди массового читателя. Успех воодушевил Веру Крыжановскую, и из-под ее пера выходили все новые произведения. В 1888 году свет увидел роман «Фараон Мернефета», в 1890-м — «Месть еврея», в 1893-м — «Сим победиши», в 1894-м — «Царица Хатасу». Благодаря великолепно выписанным писательницей деталям быта и реалиям прошедших времен и острому сюжету читатели без труда переносились в Древний Египет, в императорский Рим, в эпоху Средневековья. Особый же колорит этим романам Крыжановской придавали тайны и чудеса. Уже в первых исторических произведениях она затрагивала такие темы, как реинкарнация, тайны сознания и души.

В скором времени к историческим добавились фантастические произведения. В 1898 году был издан «Заколдованный замок», в 1900-м вышли в свет книги «Два сфинкса» и «Урна». В 1901 году было издано первое целиком и полностью фантастическое творение плодотворной писательницы — роман «Эликсир жизни», а в следующем, 1902-м году появилось еще одно, под названием «Маги». Эти романы войдут в будущий одноименный цикл, который вместе с ними составят созданные позднее «Гнев Божий» (1909), «Смерть планеты» (1911) и «Законодатели» (1916).

Появлявшиеся во Франции с завидной регулярностью произведения Крыжановской читатели принимали очень хорошо, их ждали и восхищались тем, как трудолюбив автор. Неслучайность признания среди читателей подтвердилась признанием Французской академии. За роман «Железный канцлер Древнего Египта» (1899) Вера Ивановна Крыжановская была удостоена почетного титула «Officier d'Academie», «Офицер Академии», и ордена «Пальма Академии».

У Веры Ивановны была долгая литературная жизнь, она создавала исторические, фантастические и оккультные романы, космологические произведения, притчи и сказки. Отдавала дань и любовной прозе, причем называла свои «женские» романы весьма броско: «Торжище брака», «Рай без Адама», «Голгофа женщины». Они, конечно, тоже находили своего читателя, по большей части читательниц.

В конце 1890-х — начале 1900-х годов художественные произведения Крыжановской стали выходить и в переводе на русский язык. Читателями они принимались с восторгом и хорошо раскупались. Что касается российской критики в целом и российской прессы, то их отношение к творчеству Крыжановской было отмечено некоторой настороженностью, хотя В. П. Бурениным еще в 1895 году в газете «Новое время» (номер от 13 января) был высоко оценен роман «Царица Хатасу». Критик обратил особое внимание на то, что Вере Ивановне Крыжановской быт Древнего Египта известен «может быть, даже лучше, чем прославленному историческому романисту Эберсу». В 1899 году Максим Горький опубликовал свою статью с говорящим заголовком «Ванькина литература». В ней он катком прошелся по романам Крыжановской, упрекая их в бессодержательности и напичканности ужасами, что якобы очень по душе непритязательным «Ванькам», потому что романы без содержания легко читаются, а ужасы «Ванькам» очень нравятся, тем больше, чем они нелепее. Подводя итог, «вечный пролетарий» еще и назвал язык произведений Крыжановской дубоватым. Между тем в 1907 году Российской академией был отмечен почетным отзывом роман В. И. Крыжановской «Светочи Чехии».

Тайной и загадочностью была окружена эта женщина. Уже на обложках первых ее романов рядом с настоящей фамилией автора — Крыжановская — в скобках или через дефис значилось: Рочестер. Более того, в подзаголовках некоторых произведений было указано: «Сочинение, продиктованное духом Дж. В. Рочестера, медиум В. К.». С инициалами все очевидно, но кто такой Рочестер? И если сочинение продиктовано его духом, кем Рочестера следует считать? Соавтором Веры Крыжановской? Или автором? Но ведь она называет себя «медиум В. К.», а медиум — лишь проводник! Так кем же были написаны книги, так странно подписанные?

Французы, которые первыми прочитали произведения Крыжановской-Рочестер, этим не озаботились. В России же это «соавторство» сразу вызвало живой интерес, хотя бы потому, что и с произведениями, и с их автором связывалось множество слухов и сплетен, иногда совершенно невероятных. Так, говорили следующее: большая часть произведений за подписью Крыжановская-Рочестер написана по-французски, Вера Ивановна с этим языком якобы не в ладах — значит, автор не она. Утверждалось, что Крыжановская-Рочестер — это псевдоним маститого ученого, ведь дама среднего возраста не может обладать такими глубокими познаниями в истории. Из уст в уста передавалась байка про то, что госпожа Крыжановская, пожелав покончить с многочисленными измышлениями огульно обвинявшей ее в дилетантизме прессы, согласилась-де экзаменоваться у двух академиков. Ученые мужи задавали ей вопросы с целью установления степени знания писательницей тех периодов истории, в которые она помещала героев своих исторических романов. И Вера Ивановна якобы сбивалась в ответах, была неуверенной, плавала даже в тех темах, которые обстоятельно раскрывала в собственных произведениях.

В настоящее время невозможно отделить правду от вымысла в этом вопросе. Как бы там ни было, В. И. Крыжановская сама объяснилась с читающей публикой, дав интервью, в котором поведала, кто стоит за подписью Рочестер, — вероятно, она была принуждена к этому бесконечными сплетнями, непрекращающимися колкостями желтой прессы и саркастичными комментариями литературных эстетов, что называется, ее задели за живое. «Это не псевдоним, — услышал от нее ошеломленный интервьюер. — Так зовут астральную сущность, которая диктует мне эти произведения. В состоянии сверхчувственного контакта он рассказывает мне о своих жизнях. Именно я настояла, чтобы его имя было также указано. Вначале он добивался, чтобы автором считалась я. Но я — лишь передатчица его мыслей и чувств, его воспоминаний о прежних воплощениях. Он прожил необыкновенные жизни и может рассказать очень многое».

Биографом Веры Ивановны по имени Блажей Влодарж так описано появление ее «соавтора»:

«К этому периоду жизни[45] относится событие огромной для нее важности, а именно: первая встреча с ее Учителем и невидимым покровителем Рочестером. Он полностью материализовался, воспользовавшись медиумическими способностями самой Веры Ивановны, и предложил ей всецело отдать свои силы на служение добру. Предложил писать под его руководством. <…> Фактически Рочестер — не псевдоним Веры Ивановны Крыжановской, а соавтор ее романов».

Сохранились также свидетельства того, как Крыжановская писала в состоянии транса. В частности, в «Воспоминаниях» В. В. Скрябина:

«Часто во время разговора она вдруг замолкала, слегка бледнела и, проводя рукою по лицу, начинала повторять одну и ту же фразу: „Скорее карандаш и бумагу!“ Обычно в это время Вера Ивановна сидела в кресле за маленьким столом, на котором почти всегда были положены карандаш и кипа бумаги. Голова ее слегка откидывалась назад, и полузакрытые глаза были направлены на одну определенную точку. И вдруг она начинала писать, не глядя на бумагу. Это было настоящее автоматическое письмо <…>. Это состояние транса продолжалось от 20 до 30 минут, после чего Вера Ивановна обычно впадала в обморочное состояние. <…> Каждый раз письменные передачи заканчивались одной и той же надписью: „Рочестер“. По словам Веры Ивановны, это было имя (вернее — фамилия) Духа, который входил с нею в сношение».

Многие очевидцы того, как творила Вера Ивановна «без малейшего сознания в ней о содержании написанного», отмечали, что в состоянии транса текст она писала с необычайной легкостью и быстротой, не делая помарок, ничего не исправляя.

Однажды взаимодействие Крыжановской с Рочестером было засвидетельствовано двумя журналистами, представлявшими журнал «Ребус», популярное тогда издание, публиковавшее материалы про все таинственное, говоря на современный лад, паранормальное. Телефонировав в редакцию, писательница сказала: у нее появилось стойкое ощущение того, что в этот день состоится ее общение с Рочестером.

Журналисты не мешкая примчались к ней, однако им пришлось ждать до самого вечера, когда «соавторы» все-таки встретились. Знакомая Веры Ивановны оставила описание того, как все происходило:

«.. На столике перед большим овальным зеркалом горели две восковые свечи, лежал раскрытый гроссбух с нелинованными страницами, стоял бронзовый стакан с приготовленными карандашами. Присутствовавшие коротали время за легкой беседой. Неожиданно хозяйка замолчала и уселась к столику. Еще через несколько минут общего молчания, прерываемого только треском поленьев в камине, она взяла карандаш и начала быстро писать. Г-н Савицкий осторожно подошел к столику и заглянул сбоку. Глаза пишущей были широко раскрыты, но его приближения она, видимо, не заметила… Неожиданно Крыжановская уронила карандаш и откинулась в полукресле, опираясь на подлокотники. Почти четверть часа прошли в ожидании. Затем Крыжановская, как бы проснувшись, обратилась к присутствовавшим и предложила выпить чаю. Здесь же, за столом, она без особого труда сумела дешифровать записанный текст, оказавшийся на сей раз легко читаемым. Это было подробное описание ночной мистерии, проведенной великим иеро-фантом в святилище Амона-Ра, в Абидосе. Оно должно было войти в очередной роман о египетской жизни».

Вполне понятно, что присутствующих журналистов зрелище сильно впечатлило. Однако присущий этой профессии скептецизм побудил их проверить даже виденное собственными глазами. Записи, сделанные Крыжановской при погружении в транс под «диктовку» Рочестера, их стараниями увидел авторитетнейший египтолог И. Г. Франк-Каменецкий. В процессе изучения «автоматического» текста ученым были выявлены элементы древнего обряда, который был известен благодаря папирусам, хранящимся в Британском музее. Также он сказал, что текст «от Рочестера» полнее и связнее, а вообще «сообщение с того света» поражает своей достоверностью и убедительностью, так как выдумать такие характерные особенности обрядов под силу лишь ученому-египтологу, современный же писатель, не обладающий специфическими знаниями, на это просто не способен.

Все это, разумеется, сыграло на руку Крыжановской, чьи романы, написанные под диктовку духа, расходились как горячие пирожки, о них говорили повсеместно.

Лишь спириты спокойно отнеслись к сенсационным сообщениям про надиктованные с того света произведения. Журналисты «Ребуса» и им предложили изучить тексты Крыжановской, полученные от Рочестера. Спириты ознакомились с большим количеством записей и вынесли вердикт: это «автоматическое письмо», процесс, при котором человек в состоянии транса пишет так, словно ему кто-то диктует текст, сам же он не осознает написанного, — и они с этим феноменом хорошо знакомы. В рукописях Крыжановской не было знаков препинания, все слова сливались, почерк автора был не узнаваем.

Оккультистам хотелось заняться более детальным изучением природы взаимодействия Крыжановской с Рочестером, исследовать это необычное явление, однако их намерениям помешала Первая мировая война. А затем большинство россиян и думать забыли и про спиритические пророчества, и про фантастические и любовные романы: за войной последовала революция, потом началась Гражданская война. Реальные трагедии сделали незначащим все ирреальное.

Почтенный возраст не спас С. В. Семенова: некоторые сведения говорят, что престарелый камергер сгинул в 1920 году в тюрьме «Кресты», по другим — что он скончался в Ревеле (нынешний Таллин), куда семью заставили бежать голод и ужас войны.

На чужбине в годину бедствий писательство не обеспечивало никакого дохода, а дочке требовалась нормальная еда. Хронической туберкулезнице, Вере Ивановне Крыжановской приходилось напрягать последние силы, чтобы сражаться с нищетой. Она хваталась за любой случайный заработок, даже гадала на картах, в конце концов пошла работать на лесопильный завод «Форест», где ее организм и сломался. Тяжело заболев, она скончалась в беспросветной нищете 29 декабря 1924 года. В опубликованной газетой «Последние известия» 5 января 1925 года заметке врач Д. Я. Федоров, в частности, написал:

«…Я поражаюсь, до какой степени русское общество холодно, даже, можно сказать, бессердечно, отнеслось к страданиям русской же писательницы, находившейся в безвыходном материальном положении. Страшно подумать, что известная русская писательница не имела даже своей собственной нательной рубашки. <…> Считаю нравственно обязательным подчеркнуть, что насколько безразлично отнеслась состоятельная часть русского общества к болезни и крайней нужде писательницы Веры Ивановны Крыжановской-Рочестер, настолько же чутко и сердечно отнеслось эстонское «Общество борьбы с туберкулезом», открывшее по своей инициативе ежемесячный кредит в размере 2 000 марок для получения продуктов в ближайшей лавке и поставившее бесплатно сажень дров. То же самое надо сказать и о городском отделе поощрения, который после кончины Веры Ивановны немедленно выдал необходимую сумму денег на приобретение приличного гроба и креста. Земля на кладбище также была предоставлена бесплатно. Нашелся священник, который безвозмездно совершил обряд погребения».

Последним приютом Веры Ивановны Крыжановской, после которой остались тайны и загадки, стало Александро-Невское кладбище в Таллине. Уехав из Таллина, дочь писательницы осела в Берлине, где в 1932 году ее свела в могилу наследственная чахотка.

Возвращаясь к автоматическому письму, медиумическому написанию как художественных, так и нехудожественных произведений, следует сказать, что Крыжановская в этом смысле не исключение. При активном участии духов создавали свои тексты, по их же словам, Даниил Андреев, Н. К. Рерих. Елена Петровна Блаватская постоянно заявляла, что она пишет под диктовку высших сил (хотя она вообще делала немало пафосных заявлений). Шотландец Вальтер Скотт, который первый свой роман написал, разменяв пятый десяток, говорил о том же, он даже более десятка лет публиковался, не подписывая свои произведения, за что соотечественники называли его «Великим инкогнито».

Наиболее впечатляющий пример автоматического письма связан с именем обладавшего медиумическими способностями типографского рабочего Джеймса Крейга, американца из городка Братльборо, приехавшего в конце 1872 года в Англию на заработки. В ходе спиритического сеанса, водя его рукой, умерший двумя годами ранее Чарльз Диккенс якобы передал молодому человеку сообщение, в котором содержалась просьба устроить 15 ноября сеанс специально для него. Крейгу предстояло расположиться за столом и записать все, что передаст ему дух писателя.

Исполняя просьбу, 15 ноября Крейг в состоянии транса записал сообщение Дикенса о том, что тот желает завершить последнее свое произведение «Тайна Эдвина Друда». Попросив оказать ему содействие в этом, писатель в заключение продиктовал американцу следующее: «Я давно искал случай и способ окончить это мое последнее произведение, видеть которое незавершенным мне очень тяжело. Я прошу вас посвятить первой диктовке Рождественский сочельник. Эту ночь я особенно любил при жизни на земле».

Крейг решился на этот эксперимент. Приготовив бумагу и карандаши, в ночь накануне Рождества он сел за стол и тут же лишился чувств. Придя в себя, он обнаружил на столе и на полу повсюду в комнате заполненные рукописным текстом листы. Еще несколько раз по вечерам Крейг писал под диктовку Диккенса, и так роман «Тайна Эдвина Друда» был завершен.

Специальная комиссия, которую составили видные писатели, после долгого и скрупулезного исследования рукописи пришла к выводу: образность и стилевые особенности текста говорят о том, что заключительная часть «Тайны Эдвина Друда» — создание самого выдающегося романиста! В следующем году в США было предпринято издание романа в полном виде. Связь же обычного работяги с духом великого писателя так и осталась никем не объясненной тайной…

Ясновидцы. Выдающиеся и одинокие

Распутин

(1869 или 1872? — 1916)

Фигура Григория Распутина вызывала и вызывает непрекращающиеся споры. Одни его ненавидели и яростно проклинали, другие — семья последнего российского императора Николая II в их числе — верили его предсказаниям, следовали советам, подпадали под магнетическое влияние «старца». Не перевелись почитатели Распутина и в наше время. Более того, кое-кто хотел бы обелить его образ и даже канонизировать «старца».

Жизни Григория Ефимовича Распутина посвящено множество псевдоисторических книг и серьезных исторических исследований, воспоминаний современников, статей в журналах, газетах и газетенках. Личность Распутина и стремление осмыслить его роль в истории России привлекала деятелей театра и кино — начиная с первых немых фильмов в марте 1917-го и заканчивая нашими днями. Как соотносятся легенды о Распутине с реальным человеком? Кто он: безвинная жертва происков своих врагов, «божий человек» или «святой черт»?

Имя Распутина звучало в самых разных социальных слоях. О нем говорили в великосветских салонах и в крестьянских избах, в правительственных кругах и в армейской среде. Зачастую его уничижительно называли Гришкой, явно намекая на еще одного вошедшего в историю Григория — Гришку Отрепьева. С другой стороны, императрица Александра Федоровна в своих письмах называла его «друг».

Как только его не называли! Иеромонах-расстрига Илиодор (в миру Сергей Михайлович Труфанов) по совету Максима Горького написал о Распутине книгу с красноречивым названием «Святой Черт». Его считали злым гением царской семьи, объявляли главным врагом России, погубителем царской семьи, доходило даже до того, что его объявляли германским шпионом. Но все, кто сталкивался с Распутиным, единодушно отмечали его харизму, пронзительный и горящий взгляд светлых глаз. Так, например, Александр Бенуа, познакомившись со «старцем» в студии скульптора барона Рауша, остался под сильным впечатлением от этих встреч.

По-крестьянски грубо вырубленная, коренастая фигура Распутина создавала ощущение физической силы, а глубоко посаженные глаза сверкали и остро глядели на мир из-под темно-каштановых волос, длинных и падающих на лоб, чтобы скрыть шишку. Эту шишку некоторые хулители и враги считали чуть ли не дьявольской отметиной, своеобразным рогом.

Да, много чего уже сказано и написано о Григории Распутине. Но если говорить о российских предсказателях, то обойти молчанием одного из самых известных, самых одиозных и скандальных предсказателей России начала двадцатого века не получится.

Вокруг фигуры Распутина сложилось много противоречивых и неоднозначных легенд, свидетельств и мнений. В его жизни случалось так, что вчерашние друзья становились врагами и выливали на него потоки ругани. На него совершали покушения, его боготворила царская семья, по его советам производились назначения на высшие государственные должности, его боялись и ненавидели, почитательницы с благоговением обнимали его сапоги.

Распутин становился героем бесчисленных газетных публикаций, обеспечивая журналистам гонорары, а читающей публике очередные «жареные факты». Бытует мнение, что близость к царской семье и участие в приятии решений государственного уровня сослужили ему, в итоге, плохую службу: попав в большую политическую игру, он стал жертвой заговора. После прихода к власти большевиков фигуру Распутина чернили самыми черными красками, чтобы обосновать расстрел царской семьи в Екатеринбурге. Разумеется, можно скептически относиться к канонизации Николая II Русской православной церковью в 2000 году, хотя он еще при жизни получил в народе прозвище Кровавый, но невозможно отрицать того, что расстрел царской семьи без суда и следствия — это страшное преступление. Чтобы объяснить целесообразность и необходимость этого убийства, большевикам требовалось создать резко негативное отношение к царю и царской семье, обвинить их в мыслимых и немыслимых преступлениях против России и ее народа. В этих целях активно формировался и раскручивался сугубо негативный образ Распутина, без какого-либо объективного анализа.

Сейчас же, напротив, отмечается тенденциозная ревизия фигуры Распутина. Появились работы, авторы коих стараются в направлении «обеления» Распутина, создавая более благообразный персонаж.

Разобраться в обилии информации, понять и отделить правду от невольных искажений и сознательных вымыслов зачастую невозможно. Слишком много вокруг личности Распутина лжи и кривотолков. Нельзя полностью доверять даже свидетельствам современников, поскольку они были не в состоянии давать беспристрастные, объективные оценки. Одни и те же события разные люди интерпретировали по-разному.

Порой и сам Григорий Распутин только затемняет ситуацию. Он даже дату своего рождения указывал по-разному. Зачем, с какой целью? Добавить возраста? Он, например, заявлял, в разное время и в разных ситуациях, что давно уже не курит и не пьет, но его личный секретарь отмечает, что Распутин не любит водку, но любит сладкие вина, портвейн и мадеру. К сладкому вину он пристрастился еще в монастырях. Это только пара незначительных примеров, но такие мелочи подрывают доверие в правдивости Распутина в целом.

В личности Распутина присутствовало демоническое начало, этот демонизм позволял ему влиять на людей, привлекал к нему даже дам из высшего света. Под воздействие этого демонизма подпадают и те, кто исследует его жизнь. Наверное, среди его современников невозможно найти тех, кто исследовал бы жизнь и личность Распутина объективно, беспристрастно — они все, в той или иной степени, опалены его магнетизмом.

Более поздние исследователи, изучающие феномен Распутина с дистанции времени, могут, видимо, проводить более хладнокровный анализ и давать объективные оценки, не впадая ни в чрезмерную хулу, ни в восхваления. Но их минус в том, что они не видели реального человека, а располагают лишь письменными свидетельствами.

Из недавних работ о Распутине можно упомянуть книги Олега Платонова («Жизнь за царя. Правда о Григории Распутине») и Эдварда Радзинского («Распутин»). Олег Платонов изучил и проанализировал великое множество документов, в том числе ранее не исследовавшихся. Вывод из этой книги может быть сделан такой: фигура Распутина как всемогущего демона — это сознательная фальсификация. Книга Эдварда Радзинского базируется на известных документах и протоколах допросов следственной комиссии Временного правительства. Часть протоколов, ранее не известная обществу, была куплена на аукционе Сотбис Мстиславом Ростроповичем, который позволил Э. Радзинскому использовать эти документы в процессе работы над книгой. Опытный драматург написал увлекательную книгу, с выверенным сюжетом. Но… как соотносится содержание книги с исторической правдой?

И Платонов, и Радзинский пытаются донести до читателя следующую мысль: Григория Распутина оболгали его враги, его образ сознательно искажен и перевран врагами; реальный Распутин далек от демонической фигуры, сформированной общественным сознанием.

В такой точке зрения есть доля истины, но правда, видимо, заключатся в том, что истинная фигура Григория Ефимовича Распутина, при всей его неординарности, все же не настолько значительна, как созданные вокруг нее легенды, домыслы и преувеличения. По прихоти судьбы простой крестьянин оказался втянут в водоворот политических событий, в жестокую политическую игру на самом верху российской власти. Приписываемое ему прямое и безграничное влияние на императора и императрицу, на решения о снятиях и назначениях на важнейшие государственные должности на самом деле является скорее легендой, существование которой выгодно как его врагам, так и почитателям. Феномен Распутина состоит в том, что в действительности все намного проще, чем то, в чем нас хотят убедить. Возможно, что сам Распутин мог пребывать в добросовестном заблуждении относительно своего влияния, мог искренне считать себя если не всемогущим, то, как минимум, чрезвычайно влиятельным при дворе. Простой крестьянин, почти неграмотный, пусть даже и обладающий природным практическим умом и изворотливостью, он просто не мог осознать всех правил и нюансов большой политической игры, в какую он оказался втянут волей случая. Да, видимость такова, что он порой вершил судьбы других, но в еще большей степени Распутин представлял собой орудие для реализации интересов тех, кто использовал его в качестве своеобразной куклы-игрушки. А кукловоды, желающие подергать эту живую игрушку за ниточки, водились как среди недругов, так и среди друзей.

Целью этой книги не является опровержение или постановка под сомнение ряда выводов и доводов, сделанных исследователями жизни и роли Григория Распутина. Совершенно понятно одно: значительная часть материалов о Распутине фальсифицирована. Будем, однако, держать в уме, что фальсификации создавались как с целью очернить его, так и с прямо противоположной. Одной из фальсификаций была история о Распутине-конокраде, ныне она уже опровергнута. Есть определенные сомнения относительно хлыстовства, но необходимы дополнительные исследования, чтобы подтвердить или полностью опровергнуть эту версию.

Вокруг Распутина сформировалось и живет такое огромное множество разнообразных легенд, сплетен, гипотез и мифов, что углубляться детально в каждую из легенд представляется безнадежным занятием. Давайте лучше попробуем проследить этапы жизни Григория Распутина, оставив «на потом» анализ некоторых из расхожих легенд, которым с разной степенью достоверности находятся то опровержения, то подтверждения.

Итак, отправляемся по дорогам, коими в свое время хаживал Григорий Ефимович. Дороги его жизни не были прямыми и широкими, не походили на столбовую дорогу — они зачастую напоминали извилистые узкие тропки. Где-то от тропинок и следов почти ничего не осталось, а где-то они уже намеренно закатаны в асфальт. Сложно понять, какими же они были в действительности, жизненные пути Распутина, много лет назад.

Давайте отправимся в путь-дорогу, руководствуясь указаниями и воспоминаниями самого Григория, памятуя при этом, что писал-то не он сам. Он лишь рассказывал, а записывал кто-то другой. Сам Распутин мог нацарапать не так много — в школу не ходил. Попробуем все же довериться ему самому, хотя и с оговоркой, что все воспоминания записаны по его рассказам. «Житье опытного странника», в котором он рассказывает о своей жизни, записывалось с его слов. Это своего рода свидетельские показания или нечто вроде протокола, где в конце можно видеть обязательное «с моих слов записано верно и мною прочитано». В своих воспоминаниях он рассказал нам то, так и столько, сколько посчитал нужным и возможным.

Григорий Распутин появился на свет 9 января 1869 года в крестьянской семье, жившей в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии, за тысячи верст от Москвы и Санкт-Петербурга. 10 января младенца окрестили, дав ему имя в соответствии со святцами. Он не был первенцем — до него в семье ямщика Ефима Яковлевича Распутина и его жены Анны Васильевны рождались дочери, однако они умерли еще в младенческом возрасте. Григорий тоже родился слабым, часто и подолгу болел. Не мог похвастаться он здоровьем и в молодости, но суровая крестьянская жизнь закалила его, и поздней современники свидетельствовали, что взрослый Распутин физически был недюжинно сильным. Сила его приобреталась и крепла в тяжких крестьянских трудах. Скидок на слабое здоровье никто не давал, поэтому Григорий делал все то, что веками составляло основы жизни крестьянской семьи: косил, скирдовал, пахал, боронил, сеял. Трудился в поте лица своего. Учиться грамоте в школе не пришлось, поскольку школа в Покровском отсутствовала. Уже в зрелом возрасте Григорий освоил самые азы грамотности, но писал всегда плохо, письмо его представляло собой корявые каракули.

Вспоминая о времени своей крестьянской жизни, Распутин говорил: «Когда я жил сперва, как говорится, в мире до 28 лет, то был с миром, то есть любил мир и то, что в мире, и был справедлив и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямщичал и рыбу ловил, и пашню пахал. Действительно это все хорошо для крестьянина! Много скорбей было мне: где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе не при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все же таки в сердце помышлял как бы чего найти, как люди спасаются».

Не слишком обильную и порой противоречивую информацию об этом периоде жизни, когда он жил «в мире», и о характере Григория можно почерпнуть, в основном, из свидетельств его земляков-односельчан, зафиксированных в протоколах допросов во время следствия по делу о хлыстовстве Распутина.

В большинстве показаний Григорий описывается как человек спокойный, добропорядочный, трудолюбивый. Надо заметить, что другой характеристики трудно и ожидать — полиция у крестьян любовью и уважением не пользовалась, а Григорий все же один из своих, деревенский. Да и «сор из избы» в деревне выносить было не принято. Кроме того, Григорий уже стал не просто молодым парнем Гришкой, а Григорием Ефимовичем, далеко не самым бедным членом сельской общины: он мог и деньжат подкинуть, помочь со строительством церкви или дома. Из того, что записано в этих протоколах, мы можем мысленно представить себе портрет солидного, степенного, богобоязненного крестьянина.

Но существовали и другие показания. Сельчане говорили о пьянстве отца Григория, да и самого его тоже. Поздней Распутин скажет, что уже давно, лет пятнадцать назад перестал пить и курить, подтвердив тем самым, что раньше-то пил и курил. Жена его говорила, что вино Григорий не пьет еще и потому, что в нетрезвом состоянии характер у него делается дурной и неуправляемый.

Сохранились также показания односельчан Распутина, данные ими следственному комитету Временного правительства. Крестьян опрашивали уже после убийства Распутина, к тому времени по России о нем разнеслась дурная слава, поэтому крестьяне могли сказать именно то, что от них ожидали услышать следователи. Хотя, возможно, зная о смерти Распутина, люди говорили откровенней, без оглядки.

Из этих показаний выясняется, что пьянство в семье Распутиных было наследственным — на протяжении долгого периода времени запойно пил отец Григория. Сына же, бывало, заставали с девицами вовсе не в благочестивых беседах, тогда его «учили» тяжелыми мужицкими кулаками, нередко он добирался домой в плачевном состоянии, без лошадей, пьяный, избитый. Много лет спустя в разговоре с журналистом Меньшиковым он признает это: «Неудовлетворен я был, на многое ответа не находил, и начал я попивать».

В любом доме, где пьют главные работники и кормильцы, достичь материального достатка и удержать его невозможно. А с пьянством рука об руку идут и другие пороки. Один из односельчан Распутина, некто Картавцев, утверждал, что ловил Григория на воровстве.

«Я поймал Григория на краже у меня остожья… Разрубив остожье, он сложил все на телегу и хотел увезти. Но я поймал его и хотел заставить везти краденое в волость. Он хотел бежать и желал было ударить меня топором. Но я в свою очередь ударил его колом и так сильно, что у него из носа и рта потекла кровь ручьем. Сначала я думал, что убил его, но он стал шевелиться. И я повез его в волостное правление. После побоев сделался он каким-то странным и глуповатым».

Тот же самый Картавцев заявлял, что Распутин с товарищами украл у него коней, позже из этого обвинения родился слух-легенда о Распутине-конокраде. Но весомых подтверждений того, что коней украл именно Распутин, найти не удалось, и он вышел сухим из воды. В решении сельского схода по этому случаю записано: «по приговору общества выслали товарищей, а он уцелел».

В 1890 году Григорий обзаводится собственной семьей — женится на Параскеве Федоровне, девушке из соседнего села двумя годами старше Распутина. У них рождаются трое детей: сын Димитрий и дочери Матрена и Варвара.

Вскоре после появления на свет первенца Дмитрия молодой отец Григорий начинает паломничества. Это решение пришло к Распутину не вдруг, не как удар молнии — оно, видимо, вызревало постепенно, исподволь. Нет ничего удивительного в том, что человек сначала внутренне меняет отношение к жизни, и в нем затем проявляется нечто новое, чего раньше никто не замечал. Так случилось и с Распутиным.

Чем можно объяснить его странствия по монастырям? Что стало движущей причиной? Чего взыскала его душа? Невозможно с полной уверенностью ответить на эти вопросы, но одним из побудительных мотивов могло стать состояние здоровья. Григорий с рождения был хилым и болезненным, об этом знали все его односельчане и родственники, он и сам говорил: «Вся жизнь моя была болезни. Всякую весну я по сорок ночей не спал. Сон будто как забытье, так и проводил все время с 15 лет до 28 лет. Вот что тем более толкнуло меня на новую жизнь. Медицина мне не помогала, со мною ночами бывало как с маленьким, мочился в постели. Киевские сродники исцелили, и Симеон Праведный Верхотурский дал силы познать путь истины и уврачевал болезнь бессонницы. Очень трудно это было все перенесть, а делать нужно было, но все-таки Господь помогал работать, и никого не нанимал, трудился сам, ночи с пашней мало спал. Когда я стал ходить по святым местам, то стал чувствовать наслаждение в другом мире».

Как ни странно это звучит, но в Григории сочетались изрядная физическая сила и болезненность. Из признаний самого Распутина следует, что болезни у него обострялись по весне. Скорее всего, это было какое-то серьезное хроническое заболевание. И если даже в наше время трудно поставить верный диагноз и лечить болезнь в отдаленной от современных медицинских центров деревне, то о каком лечении могла идти речь в сибирском селе того времени, где даже школы не было? Когда не помогали ни горячие молитвы, ни знахари, когда одолевали напасти или хвори, крестьянам оставалось одно последнее средство — собрать небогатую котомку с самым необходимым, закинуть ее за плечи и отправиться в путь. Куда? В монастырь, ближний или отдаленный, истово молиться о прощении грехов и о даровании исцеления.

Тысячи странников брели по бескрайним российским просторам, по бесконечным дорогам. Пробавлялись в дороге подаяниями добрых людей, ночевали в деревнях, в лугах, где придется. Многие странники отправлялись в путь по монастырям надолго, коротая время переходов и ночевок в неспешных разговорах о жизни, о своих и чужих бедах, о превратностях судьбы. К началу весенних сельскохозяйственных работ обычно старались вернуться домой, поэтому идти приходилось поздней осенью и зимой, в снег, вьюгу и холод. В таких суровых условиях, преодолевая многие и многие трудности, Распутин закалялся и духовно, и физически.

«В паломничестве мне приходилось переносить нередко всякие беды и напасти, так приходилось, что убийцы предпринимали против меня, что разные были погони, но на все милость Божья! То скажут одежда неладна, то в чем-нибудь да забудутся клеветники неправды. С ночлега уходил с полуночи, а враг завистлив всяким добрым делам, пошлет какого-нибудь смутителя, он познакомится, чего-нибудь у хозяина возьмет, а за мной погоня, и все это пережито мною! А виновник тотчас же находится. Не один раз нападали волки, но они разбегались. Не один раз также нападали хищники, хотели обобрать, я им сказывал: «Это не мое, а все Божье, вы возьмите у меня, я вам помощник, с радостью отдаю», им что-то особенно скажет в сердцах их, они подумают и скажут: «Откуда ты и что такое с тобой?» «Я человек — посланный брат вам и преданный Богу». Теперь это сладко писать, а на деле-то пришлось пережить все. Я шел по 40–50 верст в день и не спрашивал ни бури, ни ветра, ни дождя. Мне редко приходилось кушать, по Тамбовской губернии на одних картошках, не имел с собой капитала и не собирал вовек: придется, Бог пошлет, с ночлегом пустят — тут и покушаю. Так не один раз приходил в Киев из Тобольска, не переменял белья по полугоду и не налагал руки до тела — это вериги тайные, то есть это делал для опыта и испытания. Нередко шел по три дня, вкушал только самую малость».

Любознательный по своей натуре, Григорий впитывал жизненный опыт, которым щедро делились бывалые странники за неторопливыми и обстоятельными беседами. Душа и ум его ищут ответы на вечные вопросы. Именно во время паломничества он учится писать, начинает читать, пусть и медленно, Евангелие. В нем происходят и другие важные изменения: он перестает есть мясо, сладкое, бросает курить, пить вино.

«Еще я нашел одну отраду из отрад всех: читал ежедневно Евангелие понемногу, читал немного, а думал более. Потом еще учился носить вериги три года, но враг меня смущал — «Это ты высок, тебе нет сверстников». Я много боролся, и пользы они мне не принесли, а нашел вериги любви. Любил без разбора: увижу странников из храма и от любви питаю чем Бог пошлет, у них немножко научился, понял, кто идущий за Господом. Много мне пришлось бороться и пережить. В одно прекрасное время ходил, думал обо всем, вдруг проникла ко мне мысль, долго недоумевал, что вот Сам Господь не избрал царские чертоги, а выбрал Себе ясли убогие и тем прославил славу. Мне недостойному пришло в голову достигнуть, взял, выкопал в конюшне вроде могилы пещерку и туда уходил между обеднями и заутренями молиться. Когда днем свободное время, то я удалялся туда и так мне было вкусно, то есть приятно, что в тесном месте не разбегается мысль, нередко и ночи все там проводил».

Распутин побывал во многих монастырях, но исцеление обрел в Верхотурском Николаевском монастыре, где покоились мощи праведника Симеона Верхотурского. Позднее он скажет: «Симеон Праведный Верхотурский уврачевал мою болезнь бессонницы».

С началом духовного преображения Григория связаны и его первые пророчества. Он, заметили односельчане, стал вести себя как-то странно — отрешенно ходил, размахивая руками, тихонько бормотал что-то, вдруг вскидывал руку и грозил кому-то незримому кулаком. Вскоре на него стало «накатывать»: «Как посетил меня Господь… накатило на меня, и начал я по морозу в одной рубахе по селу бегать и к покаянию призывать. А после грохнулся у забора, так и пролежал сутки. Очнулся, ко мне со всех сторон идут мужики. «Ты, говорят, Гриша, правду сказал, давно бы нам покаяться, а то сегодня в ночь полсела сгорело»».

В поисках ответов на волнующие его вопросы Григорий обращается сначала к местным служителям культа, но не слишком обремененные знаниями и мудростью сельские священники не в состоянии удовлетворить его жажду. Тогда неугомонный Григорий ищет ответы в книгах. Он почти наизусть затвердил Священное Писание и истолковывает его всем желающим, земляки начинают прислушиваться к его мнению. Потом разлетелись слухи о его даре целительства, и в надежде на избавление от болезней из окрестных сел к нему потек людской ручеек. Все чаще к Григорию идут не только за исцелением, но за помощью и советом в сложных жизненных ситуациях, за объяснением непонятных мест в Писании. Вокруг Григория формируется нечто вроде общества его восторженных почитателей: «Собираются они в большом секрете и в подполе под конюшней поют и читают Евангелие, тайный смысл которого Распутин им объясняет». Местным священнослужителям это, разумеется, очень не нравится: это же какой грех — осмелиться толковать Священное Писание, не имея духовного сана! Но пока что попы никаких действий против Распутина не предпринимают. Выжидают.

Поведение Григория становится мало-помалу все более вызывающим, он корит сельских батюшек за скверное отправление церковных служб, «словно топором рубят», все активнее вмешивается в приходские дела. В 1903 году Григорий замыслил построить в селе Покровском новый храм. Но где взять деньги? Собственными деньгами на реализацию такого затратного «проекта» он не располагал, а когда на сельском сходе обнародовал свою идею, то был горячо поддержан… на словах. Денег односельчане не дали! Но напрасно посмеивались над ним втихомолку сельские священники, лучше Григория осведомленные о прижимистости своих прихожан, — они еще и отдаленно не представляли себе степень упорства Распутина. А последнего уже начали величать — хоть и незаслуженнно — «старцем». Старцами по праву называли людей, живших по монашескому уставу, в отшельничестве, в стороне от искушений и суеты мирской жизни. Сам Григорий назвал себя «божьим человеком», как и положено зваться опытному паломнику. Однако, если он слышал в свой адрес обращение «отец» и «старец», то не выказывал неудовольствия. Он хитро притворялся, что такое обращение связано исключительно с его зрелыми годами. Отсюда и родилась неразбериха с истинной датой его рождения. Распутин сознательно прибавляет себе годы: когда четыре, когда шесть. А ведь на момент появления в Петербурге ему не исполнилось и 34 лет. Отнюдь не «отец»! Он погибнет в 47 лет, хотя при жизни часто говорил, что ему уже за пятьдесят.

Напрасно радовались священники, напрасно тешились надеждой, что прихожане все поймут и увидят в Распутине пустого болтуна, все случилось не так, как они думали. Григорий неожиданно собрался в дорогу и с рублем в кармане покинул село. Но если некоторые сочли, что он от стыда подальше отправился в новое паломничество, то и это предположение было ошибочным — в 1904 году Распутин добирается до Санкт-Петербурга. Он, не пожелав отказаться от своего замысла и проявив завидное упорство, решил найти в богатой столице государства российского средства на постройку церкви в родном селе.

«Приезжаю в Петербург. Все равно как слепой по дороге, так и я в Петербурге. Пришел первое в Александро-Невскую лавру поклониться мощам и за крыльцом у меня большой мешок с черным бельем. Отслужил молебен сиротский за 3 копейки и 2 копейки на свечку. Выхожу из Александро-Невской лавры, спрашиваю некоего епископа Духовной академии Сергия. Полиция подошла, «какой ты есть епископу друг, ты хулиган, приятель». По милости Божией пробежал задними воротами, разыскал швейцара с помощью привратников. Швейцар оказал мне милость, дав в шею; я стал перед ним на колени, он что-то особенное понял во мне и доложил епископу; епископ призвал меня, увидел и вот мы стали беседовать тогда».

Распутин понравился ректору Духовной академии отцу Сергию, будущему Патриарху Московскому и всея Руси, — он станет им в грозном 1943 году. Весть о набожном крестьянине, обладающем острым умом и добравшемся из самой Сибири, мгновенно разнеслась по Петербургу. При непосредственном участии отца Сергия Распутин получает возможность познакомиться со многими представителями высшего духовенства. Близкая к царской семье и хорошо знавшая Распутина фрейлина Анна Вырубова писала, что «святой отец Иоанн Кронштадтский встречал его и был глубоко тронут его покаянием», он считал Распутина «странником, имеющим дар молитвы». Григорий удостаивается чести быть принятым самим митрополитом Петербургским Питиримом. Сибирский странник очаровал и митрополита, так что последний «не только звал его к себе обедать, но еще и сажал на почетное место рядом с собою». «Отец Сергий рассказывал мне о Петербурге, знакомил с улицами и прочим, а потом с Высокопоставленными, а там дошло и до Батюшки Царя, который оказал мне милость, понял меня и дал денег на храм, — вспоминал Распутин. — Я с радостью поехал домой и обратился к священникам о постройке нового храма. Враг же как ненавистник добрых дел, еще не успел я доехать, всех соблазнил. Я им оказываю помощь в постройке храма, а они ищут меня в пагубной ереси обвинить и такую чушь порют, даже нельзя высказать и на ум не придет. Вот сколь враг силен яму копать человеку и добрые дела в ничто ставить. Обвиняют меня как поборника самых низких и грязных сект, и архиерей всячески возстает».

История прямо-таки сказочная! Приехал в Петербург никому не ведомый Григорий Распутин и сразу же сподобился побеседовать с ректором Духовной академии. А после короткого разговора ректор проникается такой симпатией к простому мужику с «большим мешком черного белья», что тут же самолично ведет его на прогулку по Петербургу, показывает достопримечательности и знакомит с «Высокопоставленными». Очень впечатляюще! Тут вам и отец Иоанн Кронштадтский, и даже сам митрополит Питирим. А во время домашнего обеда Григорий сидит не в каком-нибудь дальнем углу стола, а усажен на почетное место. И совсем скоро Григорий уже лицезреет Царя. Фортуна так милостиво поворачивается к простому мужику, что и государь растроган чуть не до слез, а посему выкладывает от щедрот своих пять тысяч ассигнациями со словами: бери, Григорий, строй церковь!

Эта умилительная история кочует из одного жизнеописания Распутина в другое. Но достоверна ли она? Нет, это своего рода вариации на тему рождественских сказок для малых детей. Много золотой мишуры и мало жизненной правды! На самом же деле все происходило более прозаически, хотя не без любопытных деталей. Нельзя утверждать, однако, что события разворачивались в точности так, как будет изложено дальше, — в описании жизни Григория Распутина вообще мало что может считаться абсолютно достоверным. Возникает логичный вопрос: почему? Почему нельзя? Ответ заключается в том обстоятельстве, что у всех действующих лиц (у каждого в отдельности) этой фантасмагорической истории присутствовал свой собственный интерес. Совпадение интересов различных персонажей носило случайный и кратковременный характер. Вот поэтому среди говорящих все в той или иной степени лгут или, в лучшем случае, позволяют себе рассказать не всю правду.

Так как же Григорий Распутин из далекой сибирской деревни сумел добраться до Петербурга и стремительно покорил его? Попробуем выстроить правдоподобную версию. Естественно, это не значит, что все было именно так, а не несколько иначе.

Дорога на Петербург началась для Григория в Киеве, там он остановился на подворье Михайловского монастыря, чтобы набраться сил и подкормиться перед долгой дорогой на восток, домой. По прихоти судьбы в то же самое время в монастырь прибыли инкогнито «черногорки», дочери черногорского короля Николая Негоша. Они приехали на богомолье. Милица была женой великого князя Петра Николаевича, Анастасия (Стана), хоть и замужем за герцогом Лейхтенбергским, но в состоянии долгого и серьезного романа с дядей государя, великим князем Николаем Николаевичем, который впоследствии станет ее мужем. Великий князь Николай Николаевич представлял собой весьма колоритную фигуру: гренадерского роста, вояка, заслуживший в армии прозвище «Лукавый» за неумеренное честолюбие, наводивший страх на все семейство Романовых — молодежь звала его не иначе, как «грозный дядя», — но отнюдь не блиставший умом. Вдовствующая императрица Мария Федоровна с присущей ей независимостью в оценках и без излишней деликатности отзывалась о великом князе Николае Николаевиче коротко: «Он болен неизлечимой болезнью — он глуп». Несмотря на глупость и злобный характер он в то время был очень влиятелен при дворе. Естественно, что встретили сестер в монастыре с почетом и окружили вниманием и всяческой заботой. При этом все притворялись, что понятия не имеют, кто такие их гостьи. Когда их водили по территории монастыря, дамы заметили коловшего дрова мужика — с длинными лохматыми волосами и черной, всклоченной бородой. Монах, сопровождавший «черногорок», рассказал, что мужик этот — паломник, возвращающийся из долгого путешествия по святым местам Иерусалима.

Сестры очень серьезно интересовались мистикой, оккультизмом, и при дворе принцесс даже называли «черными женщинами». Обе они пользовались расположением царя и царицы, поскольку очень хорошо относились к Александре Федоровне. Та всегда оставалась чужой в семействе Романовых, немкой, говорила по-русски с сильным акцентом, поэтому вдвойне ценила теплое к ней отношение черногорок. Приняв православие, она не сумела понять его глубоко и, вероятно, искала прибежище в сфере мистического, что еще больше сближало ее с сестрами-черногорками…

От нечего делать дамы принялись расспрашивать мужика о подробностях его путешествия в Иерусалим. Григорий — а это был он — отвечал без робости, красочно, образным языком. Он не просто скучно и бесстрастно перечислял и описывал святые места, а увлекательно повествовал о своих приключениях, делился впечатлениями от разных мест, в которых побывал, рассказывал об экзотических обычаях, о еде, одежде, словом, обо всем, что видел на своем пути. А повидал Григорий Распутин немало. Великие княгини смертельно скучали на богомолье, им не хватало блеска светской жизни и светских развлечений, поэтому случайная встреча с Распутиным стала для них приятным сюрпризом, а его увлекательные рассказы — развлечением. Григория пригласили на чай, пригласили в другой раз, потом еще и еще. Он не оробел и постарался проявить себя самым лучшим образом. Он отлично представлял, с кем говорит и распивает чаи: все в монастыре знали истинные имена дам. Умудренный жизненным опытом Распутин уже разучился стесняться и держался с чувством собственного достоинства, чуть сдержанно, но без подобострастия. Ему доставляло удовольствие рассказывать о своем сибирском селе, о семье, о простой и суровой крестьянской жизни. Он рассказывал о монастырях, в каких побывал во время странствий, об интересных случаях. Много о чем мог рассказать и рассказывал Григорий, ведь повидал на своем веку он уже достаточно. Великие княгини пришли в восторг от его образного, сочного языка, от его знания разных сторон жизни, они очаровались ясностью и простотой его суждений о самых разных вещах. Княгиням импонировало, что Григорий имел собственный, выстраданный взгляд на жизнь и собственные ответы на многие сложные вопросы.

За время своих странствий ему довелось встретиться с разными людьми, про голод и холод, про болезни и горькую нужду он знал не понаслышке, а испытал их на собственной шкуре. Он обладал даром проникать в тайники душ, подчинять людей своему влиянию, а богатый жизненный опыт еще более развил эти способности личности Распутина. Все биографы сходились во мнении о его магнетизме.

Да, Распутин, обладал несомненным гипнотическим даром, умел влиять на людей. Более того, он был наделен способностями экстрасенса, умел лечить наложением рук — тому есть много достоверных свидетельств. Об этом писал его личный «секретарь» Арон Симанович. Распутину удалось исцелить дочь Столыпина, генеральшу Лохтину и многих других. Способность Григория исцелять больных не смогли отрицать даже следователи Временного правительства, настроенные по отношению к нему весьма негативно и скептически.

Рассказывая о своих способностях, Распутин действовал подобно искушенному продавцу или маркетологу — не жалел красок, живописуя свои успехи. Он «продавал» себя, свои способности, повествуя высокопоставленным дамам — эмоционально и образно — о чудесных исцелениях. Он так увлекся, что и сам поверил в свое могущество, в то, что для него не существует невозможного. Поэтому, когда в одном из разговоров княжны спросили, по силам ли ему лечить те болезни, против которых бессильна обычная медицина, Григорий — ничтоже сумняшеся — ответил утвердительно. Интерес дам возрос, и они захотели знать, сможет ли он победить гемофилию, очень редкое заболевание крови, с которым врачи справиться не в состоянии. Распутин и тут дал утвердительный ответ, добавив, что ему уже приходилось лечить и излечивать эту болезнь. Ответ Распутина привел дам в состояние сильнейшего волнения, они торопливо попрощались, и на том беседа закончилась.

Распутин в недоумении шел из богатых комнат, отведенных княжнам в монастыре, и размышлял о причине неожиданного волнения черногорских принцесс. Он не ведал, что считаные минуты назад судьба сделала ему невероятно щедрый подарок — она, можно сказать, своей рукой выписала ему пропуск в императорские покои. Наследник Николая II, цесаревич Алексей, страдал тяжелой формой гемофилии, наследственного заболевания крови, связанного с нарушением коагуляции — свертываемости крови. При гемофилии любое кровотечение, ушиб или гематома могут стать смертельными: поскольку кровь у больного гемофилией не коагулирует, то остановить кровотечение практически невозможно, и потеря крови может стать необратимой. Ничего не сказав Распутину, так как заболевание наследника составляло государственную тайну, принцессы, однако, поторопились сообщить о «старце», который чудесным образом лечит гемофилию, матери царевича Алексея, царице Александре Федоровне.

И вскоре Григорий Распутин вновь окажется в Петербурге! С прибытием в Петербург легенды о его жизни, казалось бы, должны закончиться, уступив место воспоминаниям современников.

Не тут-то было! В этот период количество загадок и легенд только множится. Некоторые из этих загадок, оставленных Распутиным, наверное, никогда не будут разрешены. Судьба и жизнь Распутина оказываются теснейшим образом связанными с судьбой семьи Николая II, последнего императора России. А этот факт привносит дополнительные сложности и загадки. До сих пор мы не уверены в точной дате его приезда в Петербург. Генеральша Лохтина записывала в дневнике, что познакомилась с Распутиным через два дня после его визита к царю, тогда, отталкиваясь от даты дневниковой записи, выходит, что это случилось 3 ноября 1905 года. Примерно на то же время указывает и епископ Полтавский, известный своим аскетизмом и приверженностью мистике. Он писал: «В то время находилась в плавании эскадра адмирала Рожественского. Поэтому мы спросили у Распутина: „Удачна ли будет ее встреча с японцами?“ Распутин на это ответил: „Чувствую сердцем, утонет…“ И это предсказание впоследствии сбылось в бою при Цусиме».

А вот император Николай II пишет об аудиенции Распутину лишь в сентябре 1906 года. Таких несогласованностей, разночтений о пребывании Распутина в Петербурге в первый его приезд очень много. Чем можно объяснить такую путаницу? Возможно, что она родилась позже, когда фигура Распутина сделалась известной, а его особое положение при императорских особах породило волну недовольства, когда каждое упоминание о «старце» вызывало бурное возмущение в самых разных слоях общества. Визиты «старца» во дворец скрывались вынужденно, царская семья избегала огласки. Тем более приходилось скрывать, что Распутина пригласили во дворец по личному желанию самой Александры Федоровны. Отчаявшаяся мать, она была готова использовать все средства для излечения сына, а будучи экзальтированной личностью, склонной к мистике, императрица, разумеется, ухватилась за известие о чудесном целителе и потребовала представить во дворец «старца» Распутина. Но «представить во дворец» оказалось не так просто.

Александра Федоровна в качестве супруги Николая II была принята семейством Романовых, мягко говоря, достаточно прохладно. Она чувствует себя одиноко, ищет опоры, пытается проникнуться духом православия, понять страну, с которой отныне связана ее жизнь. Все ждут появления наследника, мечтает о сыне и сама Александра Федоровна, поскольку это укрепило бы ее положение. Но… одна за другой родятся девочки. Семейство Романовых чуть ли не открыто выражает свое разочарование, а императрица впадает в отчаяние, нервы ее на пределе. Ей остается смириться или надеяться на чудо, и она всей душой жаждет этого чуда, внимая замысловатым историям черногорок о языческих обрядах, колдунах и ведьмах, о старцах и юродивых, обладающих сверхъестественным даром исцелять и предсказывать будущее. Милица обладала глубокими и обширными познаниями в области мистики, паранормальных явлений. Она была, как писала в своем дневнике Анна Вырубова, «необыкновенно начитанная в мистической литературе, изучившая даже персидский язык для того, чтобы в подлиннике ознакомиться с персидскими мистиками, она считалась чуть ли не пророчицей».

Во все века по Руси ходило множество старцев и юродивых. Они бродили по городам и весям, кормились от добрых людей: кто копеечку подаст, кто кусок хлеба, кто и покормит. А иной раз и переночевать в дом пускали. Народная молва говорит, что чудес юродивые и старцы творили немало.

В 1907 году иеромонах Оптиной пустыни Даниил, в миру Дмитрий Михайлович Болотов, незадолго до собственной кончины написал картину, которую затем послали государю. Сюжет картины очень странен, духовный писатель А. Н. Стрижев описывает картину так: «Уже перед кончиной, последовавшей в 1907 году, отец Даниил Болотов пишет знаменитую картину, сюжет взят из грядущих времен. На огромном холсте изображены Император, Императрица и Наследник, восхищенные на Небеса. Сквозь облака, по которым Они ступают, мчатся рои бесов, рвущиеся в ярости к Цесаревичу. Но сатанинский порыв сдерживает Митя Козельский, отстраняющий от Наследника вражеские полчища. Картина, имевшая глубокий пророческий смысл, была послана Царю, при Дворе не остались равнодушны. Вскоре в Петербург затребовали блаженного Митю Козельского, который удостоился приема от Самого Императора».

Есть и иные версии создания картины. Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий) утверждал, что автор ее — послушник Оптиной пустыни художник Виноградов. Авторство же было приписано иеромонаху Даниилу Сергеем Нилусом, который и представил в царский дворец блаженного Митю Козельского. В жизни Митя ходил в потрепанной монашеской рясе, босой, его длинные волосы висели немытыми и нечесаными прядями. Словом, выглядел он в высшей степени неопрятно. Митя страдал не только слабоумием, но и косноязычием. Ему приписывали дар ясновидения. Феофан об этом писал следующее: ««Блаженный Митя», несомненно, обладал даром ясновидения, в чем я мог убедиться на собственном опыте: при первом свидании со мною он прекрасно и точно обрисовал обстоятельства моей жизни. Им поразительно точно был предсказан ход японской войны, в частности падение Порт-Артура».

Итак, немытый, вонючий и косноязычный Митя попадает во дворец, его принимает сам Николай II и считает эту встречу достойной записи в дневнике: «1906, 14 января. Пришел человек Божий Дмитрий из Козельска около Оптиной пустыни. Он принес образ, написанный согласно видению, которое он имел. Разговаривали с ним около полутора часов».

В царском дворце побывало множество «божьих людей»: старцев, блаженных, юродивых. Среди них попадались и откровенные проходимцы. Так, однажды, в самом начале 1900-х, появился «человек около 50 лет, маленький, черноволосый и черноусый, с ужасным южно-французским акцентом», как описал его великий князь Константин Константинович. Этот мсье Филипп из Парижа уверял, что ему по силам врачевать любые болезни, а еще он запросто путешествует в царство мертвых и назад… На самом деле мсье Филипп был уроженцем Лиона, и звали его Назьер Вашоль. Он поклялся наколдовать царице мальчика, после чего стал запросто вхож к императрице. Александра Федоровна страстно мечтала о мальчике, о сыне, и была готова поверить во что угодно и кому угодно. Она не выгнала его даже тогда, когда выяснилось, что так называемый мсье Филипп — отъявленный проходимец.

События разворачивались, как дешевом романе. Царица вроде бы забеременела, и мсье Филипп тотчас же громогласно заявил, что его колдовство подействовало, и будет непременно мальчик. А придворным медикам, когда они выразили сомнения в наличии беременности, запретили посещать и осматривать императрицу. В течение девяти месяцев все шло гладко, Александра Федоровна чувствовала себя преотлично. Но вот миновали все положенные природой сроки, и в середине августа 1902 года обеспокоенная императрица решилась обратиться к придворному акушеру Отту. Тот внимательно осмотрел государыню и вынес вердикт: никакой беременности и в помине нет! Это было подобно взрыву бомбы! О беременности царицы уже знала вся Россия. Что делать? Поневоле пришлось печатать в газетах маловразумительные разъяснения, которые породили еще больше слухов и безумных вымыслов. Столица гудит, семейство Романовых требует от Николая II немедленно удалить из дворца шарлатана. Посылают запрос во Францию, ответ обескураживающий: обласканный царской семьей мсье Филипп — обычный жулик и проходимец. Царь, уступив давлению родственников, соглашается убрать французского авантюриста, но за того вступается Александра Федоровна, и Николай уступает. Почти так же произойдет и в случае с Григорием Распутиным.

Государю не хватает характера противостоять любимой жене, так что мсье Филипп сможет еще несколько лет рассказывать царице о своих потрясающих способностях. Мсье Филипп молниеносно исчезает из царского дворца лишь после вмешательства великого князя Николая Николаевича, ясно пообещавшему, что дальнейшее пребывание в России может стоить мсье Филиппу здоровья. Он исчез уже после рождения наследника, в 1904 году. Александра Федоровна так и осталась в убеждении, что сын появился на свет благодаря колдовству мсье Филиппа.

Императрица привязалась к мсье Филиппу, верила его пояснениям и обещаниям. Душа ее нуждалась в духовном наставничестве. Неизлечимое заболевание наследника, жизнь в неотступном страхе за его здоровье и все большее отчуждение от клана Романовых подготовили благодатную почву для появления Распутина в царском дворце. Теперь царица действовала более осмотрительно и хитроумно — опыт в истории с мсье Филиппом оказался в чем-то полезен. Неразбериха с датой приезда Григория в Петербурге может объясняться тем, что он, скорее всего, явился по личному и тайному приглашению императрицы. В Александре Федоровне, когда она узнала о чудесном целителе, вновь зажглась искра надежды на выздоровление сына, и, естественно, она пожелала видеть Распутина как можно скорей. А чтобы не возникли кривотолки, был разработан секретный план представления Григория царской чете якобы кем-то со стороны. Таким лицом становится Феофан, которого срочно «внедряют» в окружение царской семьи, а затем уже он представит Распутина царице.

Добрый, эмоциональный и простоватый Феофан рассказывал Милице о Распутине. «Бывая в доме Милицы Николаевны, я проговорился, что у нас появился Божий человек Григорий Распутин. Милица Николаевна заинтересовалась моим сообщением, и Распутин получил приглашение явиться к ней». Распутина «знакомят» с Милицей (а ведь они уже знакомы!), он притворяется, что видит Милицу впервые. И таким образом создалось ложное мнение о том, что Распутин вроде бы сам по себе во дворце появился, и ввели его туда люди, заслуживающие доверия.

1905–1906 годы выдались исключительно тяжелыми для всей России и для царской семьи: кровавые события 9 января, проигранная Русско-японская война, показавшая слабость армии, вооруженные восстания в Москве и других городах, наконец, вынужденная и «сырая» Конституция.

В 1906 году в Петербурге царь получает телеграмму: «Царь-батюшка, приехав в сей город из Сибири, я желал бы поднести тебе икону святого праведника Симеона Верхотурского Чудотворца… с верой, что святой угодник будет хранить тебя во все дни живота твоего и споспешествует тебе в служении твоем на пользу и радость твоих верноподданных сынов». Текст достаточно грамотный, что кажется несколько странным.

А вот письмо государя к премьеру Столыпину, у которого террористы взорвали дачу, и в результате взрыва ранило дочь: «16 октября 1906 года. Несколько дней назад я принял крестьянина из Тобольской губернии. Он произвел на Ее Величество и на меня замечательно сильное впечатление, и вместо пяти минут разговор с ним длился боле часа. Он в скором времени уезжает на родину. У него есть сильное желание повидать Вас и благословить Вашу больную дочь иконой. Я очень надеюсь, что Вы найдете минутку принять его на этой неделе».

Запись из дневника государя: «1 ноября. В 4 часа поехали в Сергеевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божьим Григорием из Тобольской губернии».

Получается, что государь Николай II знакомился с сибирским мужиком дважды! К Столыпину Григорий, разумеется, съездил и дочери его помог. Почему же Николай II советует Столыпину принять Распутина, чтобы тот облегчил страдания дочери? Что примечательно, государь сразу же направляет Распутина в помощь страдающей дочери своего премьера. Скорее всего, по той простой причине, что Распутин уже успешно продемонстрировал свои уникальные способности императорской чете.

Он умел успокаивающе влиять на людей, а его предупредительность и доброе отношение к больному царевичу сразу же обеспечили ему место в сердце мальчика и его царственных родителей.

Вот как пишет об этом Симанович, передавая слова самого Распутина и знавших его людей: «Бедный ребенок страдал кровотечениями из носа, и врачи не в силах были ему помочь. Обильные потери крови обессиливали мальчика, и в этих случаях родителям всегда приходилось дрожать за его жизнь. Дни и ночи проходили в ужасном волнении. Маленький Алексей полюбил Распутина. Суггестивные способности Распутина оказывали свое действие. Однажды, когда опять наступило кровотечение из носа, Распутин вытащил из кармана ком древесной коры, разварил ее в кипятке и покрыл этой массой все лицо больного. Только глаза и рот остались открытыми. И произошло чудо: кровотечение прекратилось. Распутин рассказывал мне подробно об этом своем первом выступлении в царском дворце в качестве врача. Он не скрывал, что кора, которой он покрыл лицо царевича, была обыкновенной дубовой корой, имеющей качество останавливать кровотечение. Царская чета при этом случае же узнала, что существуют сибирские, китайские и тибетские травы, обладающие чудесными целебными свойствами. Распутин, между прочим, умел исцелять также без помощи трав. Болел кто-нибудь головой и лихорадкой — Распутин становился сзади больного, брал его голову в свои руки, нашептывал что-то никому не понятное и толкал больного со словом „Ступай“».

Методы лечения, как видно из этого отрывка, Распутин применял самые разнообразные. Тут и прикосновения, и возложения рук, и средства народной медицины. Сведения о тибетской и китайской медицине Григорий мог получить от врачевателя Бадмаева, известнейшего в Петербурге целителя, практиковавшего методы тибетской медицины.

Распутин действительно неоднократно спасал жизнь наследника Алексея, на этот счет есть множество совершенно достоверных свидетельств. Да, Григорий обладал определенными способностями, и этот факт не подлежит сомнению.

Так, в 1907 году, когда врачи оказались бессильны, Распутин одной молитвой остановил у Алексея сильное кровотечение, случившееся после падения мальчика в Царскосельском парке, и действительно спас ему жизнь.

Комендант дворца В. Н. Воейков вспоминал: «С первого же раза, когда Распутин появился у постели больного Наследника, облегчение последовало немедленно».

Анна Вырубова припоминала другой случай, когда у наследника пошла носом кровь. Кровотечение никак не могли остановить, врачи не знали, что и делать. «С огромными предостережениями перенесли его из поезда. Я видела его, когда он лежал в детской: маленькое восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор Деревенько возились около него, но кровь не унималась. Федоров сказал мне, что он хочет попробовать последнее средство, — это достать какую-то железу из морских свинок. Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Вернувшись домой, я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича. Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил Наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось. Доктора говорили, что совершенно не понимают, как это произошло».

Распутину и в самом деле удавалось лечить наследника от болезни, что и в современных условиях считается очень серьезной и лечится с трудом.

Этот уникальный дар Распутина признавали не только его почитатели, но и недруги. Великая княгиня Ольга Александровна, которую никак нельзя заподозрить в симпатиях к «старцу», писала: «Распутин определенно обладал даром исцеления. В этом нет сомнений. Я видела эти чудесные результаты своими собственными глазами, и не один раз. Я также знаю, что самые известные доктора того времени были вынуждены признать это».

Распутин, облегчающий течение болезни наследника, пользуется благорасположением и доверием у царской четы. Он обласкан вниманием, милостями, все хотят с ним познакомиться. Но и управлять им тоже, в своих целях. Появляются и недоброжелатели, тайные и открытые. Богатый жизненный опыт подсказывает Григорию, что какие-то мощные силы вовлекают его в опасную игру с очень высокими ставками. При всем своем опыте, мужицкой сметке, упрямстве и смелости он в глубине души, возможно, осознавал, что в этой игре он проиграет и заплатит дорого — собственной кровью.

Черногорские принцессы, когда Распутин оказался во дворце, намеревались использовать его далее в своих собственных целях. Но не тут-то было, Григорий не поддался. Не уступил он другим, а возле него кто только не крутился: и правые, и левые, и масоны. Он не хотел быть зависимым, предпочитая радеть о своих интересах и сохранять свободу воли. А еще он надеялся на надежное покровительство и защиту царя и тут ошибался, поскольку государь вынужден был прислушиваться к мнению двора, света и своих подданных. Лишние скандалы царской семье были вовсе не нужны.

Этим соображением вполне может объясняться завеса таинственности вокруг обстоятельств и даты знакомства Распутина и царя. Что делать мужику во дворце? Зачем он там? Поэтому по официальной версии считается, что он приходит во дворец к няньке царских детей — Марии Вишняковой (позднее она обвинит Григория в изнасиловании). Посещения такого рода по регламенту не фиксируются в камер-фурьерском журнале, в отличие от информации обо всех визитах к царю и царице. Распутин, однако, попадает в хваткие ручки умной и предприимчивой Анны Вырубовой, и тогда разобиженные черногорские сестры объединяются против Распутина с великим князем Николаем Николаевичем, на дух не выносившим любых юродивых и старцев, и выступают единым фронтом. Григорий получает требуемые на постройку храма в родном селе деньги и покидает столицу. Вернее сказать, его выпроваживают, чтобы не мозолил глаза.

Григорий возвращается на родину, собирая вокруг себя все увеличивающееся число поклонников. Он возвращается не один, а со странницами и дает им приют в своем доме. Считается, что они живут у него в работницах, во всяком случае, так объясняет сам Распутин. Разумеется, в те времена в сибирском селе такое выглядело не вполне нормальным. Как это так, что под одной крышей с женатым мужиком живут еще какие-то женщины?

Сельские священники сначала просто неодобрительно косились, а потом отправили донос в Тобольскую консисторию, в котором сообщали о предосудительном поведении Григория Распутина. В письме говорилось, что он неподобающим образом ведет себя с женщинами, они к нему приезжают даже из самого Петербурга. Подолгу живут у него в доме — это при живой-то жене! Григорий водит их в баню и там якобы избавляет от страстей. «Женщины, окружавшие его, относились к нему с мистическим обожанием, называли «отцом», целовали руку». Сообщалось так же о молениях и песнопениях в конюшне.

Григорий почувствовал неладное и хотел развернуть ситуацию в свою пользу, предложив на сельском сходе пять тысяч рублей на постройку храма, но делу уже дали ход, так что с предложением он несколько опоздал. 6 сентября 1907 года было инициировано «Дело Тобольской консистории по обвинению крестьянина слободы Покровской Тюменского уезда Григория Ефимовича Распутина-Новаго в распространении им лжеучения, подобно хлыстовскому, и образованию последователей своего учения».

Фамилией Новый, или Новых, Григорий обязан самому государю: Николай II лично просил Бенкендорфа поторопиться с бюрократической процедурой изменения фамилии для своего «крестника». Царь, наделив Распутина новой фамилией, становится действительно его «крестным отцом», а позже он разделит судьбу Григория и тоже погибнет от выстрела…

В ходе следствия Григорию ставили в вину и ночные моления в конюшне, и баню вместе с женщинами, и много чего другого. Трудно понять, где была правда, а где вымысел. Примечательно, однако, что все свидетели старательно выгораживали Распутина, ну, и себя по пути обеляли. Односельчане, не желая связываться с полицией, давали показания в нейтральном ключе: не знаем, не видели, не слышали, молятся, ничего дурного не замечали.

В этом деле по обвинению Распутина в хлыстовстве множество темных деталей, разобраться в которых до конца, тем более сейчас, через много лет, не представляется возможным. Но приходится признать, что основания были — многое в его поведении, в обрядовой составляющей соотносится с хлыстовскими привычками и обрядами.

Следствие приходит к выводу о виновности Григория Ефимовича Распутина, и новость о хлыстовстве Распутина, распространенная стараниями газетчиков, становится достоянием всей России. Но тут случается неожиданный поворот: новый Тобольский епископ санкционирует дополнительное расследование, берет его ход под личный контроль, а затем отправляет в консисторию такое заключение: «Из всего вышеуказанного преосвященный Алексий вынес впечатление, что дело о принадлежности крестьянина Григория Распутина-Нового к секте хлыстов возбуждено в свое время без достаточных к тому оснований, и со своей стороны считает крестьянина Григория Нового православным христианином, человеком очень умным, духовно настроенным, ищущим правды Христовой, могущим подавать при случае добрый совет тому, кто в нем нуждается». В итоге дело было прекращено 29 ноября 1912 года.

Вскоре епископа Алексия, оказавшегося в Тобольске из Крыма против своей воли, назначают в Грузию на теплое во всех смыслах место. Надо полагать, что Алексий знал, кто стоял за этим назначением, как и знал то, что получил его за выполненное поручение.

Между тем в Петербурге фигуру Распутина на некоторое время отодвинула личность отца Иоанна Кронштадтского, так любимого императором Александром III. Но царская чета не забыла про Распутина, и после смерти отца Иоанна в 1908 году Распутин очень быстро снова оказался в столице и занял место возле царской четы. Он помогает Александре Федоровне справляться с тяжелыми приступами неврастении, случающимися все чаще и чаще. И чем чаще повторяются приступы, тем чаще Распутин появляется во дворце. Он любил повторять: «Пока я жив, и царь с царицей живы. Я помру — вся семья царская погибнет». Многие считают это «пророчество» подтверждением мистических, провидческих способностей Распутина. Но если хорошенько подумать, то на память придут истории о древних предсказателях или астрологах при дворах властителей — они все делали аналогичные заявления: с властелином не случится ничего плохого, покуда жив и здоров предсказатель. Так ловкие предсказатели оберегали себя от гнева властителей.

В 1908 или 1909 году Распутин знакомится с иеромонахом Илиодором, к тому времени уже широко известным воинствующим проповедником-антисемитом. Его провокационные ненавистнические проповеди собирали тысячные аудитории. Он станет в будущем профессиональным провокатором, будет организовывать катакомбные церкви, заманивать туда верующих, отдавая их потом в застенки и лагеря НКВД. На его совести (если она у него была) останутся тысячи загубленных жизней. Но все это случится уже после 1917 года. А пока что проповеди Илиодора произвели на Распутина настолько сильное впечатление, что Григорий приглашает Илиодора в гости, в Покровское. Там он еще больше проникся доверием к новому приятелю (или решил похвастаться), так что подарил ему рубашки, вышитые царицей и царевнами. Илиодор рубашки охотно принял, но этим не ограничился, а прихватил (читай — украл) и письмо императрицы к Распутину.

Илиодор уже обдумывает, какие плюсы он может извлечь из «дружбы» с Распутиным, и готов предать его на выгодных для себя условиях, а в это же самое время ничего не подозревающий Григорий спасает своего «друга». В 1911 году правительство, испугавшись возможных погромов, спровоцированных антисемитскими проповедями Илиодора, настояло на его переводе из Царицына в захолустье, инициировав необходимое для этого постановление Синода. Илиодор отказался выполнять постановление, а в ответ взбунтовался и закрылся в храме с несколькими тысячами прихожан, вдобавок объявив голодовку. Но Николай II распорядился немедленно вышвырнуть непокорного иеромонаха из храма. Распутин горячо заступился за «друга», иначе сослали бы Илиодора в Тульскую губернию. Но, как говорится, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и у Распутина еще будет возможность пожалеть о своем заступничестве.

В конце августа 1911-го царь с семьей и премьер-министр Столыпин едут в Киев по случаю открытия памятника Александру II. Распутин настойчиво советует царю — он даже умоляет его — отговорить Столыпина от этой поездки, предсказывая: «Убьют его там, убьют!» Столыпин решает не менять своих планов и едет в Киев. Вечером 1(14) сентября во время антракта в Оперном театре прогремели выстрелы. В этот момент Столыпин стоял рядом со сценой, спиной к залу. Смертельно раненный, он еще сумел повернуться к царской ложе и перекрестить ее.

Между тем вокруг Григория начинали сгущаться тучи. Его привилегированное положение при дворе, независимая позиция и огромное влияние на царя и особенно на царицу не нравились многим из высокопоставленных персон. И против Распутина открывается активная кампания дискредитации. Скрывая истинные причины своих действий, «доброжелатели» открыто выражают возмущение тем, что плебей, авантюрист и конокрад вхож в царские покои, компрометирует царскую семью и само самодержавие.

Многие из тех, кто совсем недавно покровительствовал Распутину и хлопотал за него, становятся его лютыми врагами.

Так, на одно из прошений Распутина великий князь Николай Николаевич раздраженно и угрожающе отвечает: «Удовлетворяю в последний раз. В случае присылки новых прошений вышлю в Сибирь». А когда Распутин захотел приехать в Ставку и попросил позволения (в то время Николай Николаевич уже был главнокомандующим), великий князь ответил коротко: «Если приедешь — велю тебя повесить».

Фортуна, эта изменчивая дама, начала отворачиваться от удачливого прежде Григория Распутина. В травлю включается пресса, газетные публикации живописуют его беспробудное пьянство и развратный образ жизни. И во всех газетных статьях муссируется тема его близости к императорской семье.

На сцену выступает Илиодор, сообразивший, что пришло время переметнуться в стан врагов и хулителей Распутина. И он разражается яростным памфлетом под названием «Гришка», написанным, надо отдать ему должное, очень ярко. Существуют предположения, что в написании памфлета принимал участие известный в ту пору драматург, публицист и литературный критик Амфитеатров.

Но прежде, еще до публикации памфлета, решено было вынудить Григория раскаяться, признать свои грехи и навсегда оставить дворец. На Ярославском подворье, где жил епископ Гермоген, собралась компания в составе самого Гермогена и, конечно, Илиодора, присутствовали также журналист-черносотенец Родионов и Митя Козельский, обиженный тем, что Распутин затмил его при дворе. Распутина обманули, Илиодор сказал, что с ним желает увидеться и побеседовать Гермоген. Распутин полностью доверял Илиодору, так что ничего не заподозрил и спокойно поехал на встречу. И только поздней, уже на самом подворье, начал о чем-то догадываться — его встретили издевками, но поздно — пути назад не было, вырваться и убежать невозможно — в дверях стоял «друг» Илиодор, человек огромного роста, с пудовыми кулаками. Случившееся далее сам Илиодор описывает так: «Исторический час наступил. Гермоген, я и все свидетели собрались в парадную комнату. «Старец» сел на большой диван. Митя, прихрамывая и помахивая отсохшею рукою, ходил взад и вперед около Григория. Все молчали. А потом произошло нечто невероятное, смешное, но в то же время и ужасное. Митя с диким криком: «А-а-а! Ты — безбожник, ты много мамок обидел! Ты много нянек обидел! Тыс царицею живешь! Подлец ты!» — начал хватать «старца». Распутин попятился назад к дверям, а Митя, тыкая ему пальцем в грудь, еще громче, еще неистовее кричал: «Ты с царицею живешь! Ты — антихрист!» И тогда Гермоген в облачении епископа взял в руку крест и сказал: «Григорий, пойди сюда!..» Распутин приблизился к столу… трясясь всем телом, бледный, согнувшийся, испуганный. Гермоген, схватив «старца» кистью левой руки за череп, правою начал бить его крестом по голове и страшным голосом кричать: «Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу. Запрещаю тебе входить в царский дом и иметь дело с царицей, разбойник! Как мать в колыбели вынашивает своего ребенка, так и Святая Церковь своими молитвами, благословениями, подвигами вынянчила великую святыню народную — самодержавие царей. А теперь ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды — носителей самодержавной власти. Побойся Бога, побойся этого животворящего креста!»»

Епископ Гермоген бил Распутина по голове крестом, журналист Родионов воинственно размахивал над головой перепуганного Григория саблей, слабоумный Митя Козельский яростно царапал лицо ногтями, Илиодор пинал сапогами и, по слухам, потрясал в воздухе портновскими ножницами, грозясь оскопить распутника и мерзавца. Распутин пришел в ужас от всех проклятий и угроз, и ему не оставалось ничего другого, как каяться, целовать крест и клясться во дворец больше не ходить и немедленно уехать из Петербурга.

Но, едва добежав до дома, он тут же позабыл вырванные у него обещания и написал донос царице. Это его письмо-донос вызвало во дворце возмущение, и на головы участников «заговора» против Распутина обрушилась царская кара — Илиодора и Гермогена постановлением Синода сослали: первого отправили в пустынь, второго — в дальний монастырь с запрещением показываться в Царицыне и Петербурге. Но Илиодор и Гермоген осмелились не подчиниться. Напротив, они раздули скандал, выступили в печати с грозными обличениями, раздавая журналистам всех мастей многочисленные интервью с пикантными «подробностями» из жизни Распутина.

Именно в это время был опубликован памфлет бывшего верного друга Илиодора «Гришка», в котором затейливо переплетались правда и ложь. В памфлете описывались и расписывались непотребные похождения «старца». Илиодор даже отправил в одну из газет украденные им личные письма царицы и дочерей к Распутину. Весь тираж газеты, как и следовало ожидать, арестовали, но адская машина травли Распутина уже закрутилась, и остановить ее было невозможно. Тибетский лекарь Бадмаев, лечивший Распутина, но не друживший с ним, делает так, что памфлет попадает в Думу. Вот что пишет сам Бадмаев: «Я показал «Записку» моему старому пациенту Протопопову. Он попросил у меня разрешения ознакомить с ней Гучкова и Родзянко. Обязался не использовать ее, но нарушил».

Товарищ председателя Государственной думы Протопопов дал прочесть «Записку», в которой был изложен памфлет, Гучкову. И понеслось: город наводнили отпечатанные на гектографе копии памфлета, там же приводились письма Александры Федоровны и царевен. В текстах писем царевен не было ничего предосудительного, если отвлечься от того, что само существование переписки членов императорской семьи с имеющим скандальную славу Распутиным выглядело шокирующим фактом.

Иная ситуация была с письмом императрицы — текст позволял трактовать его весьма вольно и задуматься о характере отношений, связывающих царицу со «старцем», а потом ужаснуться, осознав всю глубину той бездны, в которую падала царская семья. Приводим текст письма, чтобы можно было составить собственное мнение: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник, как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает! Тогда я желаю одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятиях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня… Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце. Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях. Без тебя Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорей приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя М.». Буква М значит здесь «мама», этим ласковым домашним словом Распутин называл императрицу Александру Федоровну.

Публикации подняли в обществе огромную волну возмущения и негодования, и возмущение звучало со всех сторон — против Распутина выступают как левые, так и правые. И эта грязная волна направлена не столько против личности Григория Распутина, сколько — и прежде всего — на семью царя. А ненависть к Распутину объясняется его огромным влиянием на царскую семью. Известный политик Пуришкевич на одном из заседаний в Думе заявлял: «Пока Распутин жив, победить мы не можем».

Поскольку никакими средствами скандал замять не получается, то принимают решение удалить Распутина из Петербурга, пока буря не уляжется. И Григорию приходится отправиться из столицы в очередное паломничество.

Естественно, встает вопрос о том, насколько обоснованы обвинения Распутина в безмерном влиянии на царя, в том, что де-факто это он, сибирский мужик, руководит назначением и отставкой министров и управляет Российской империей. Приводим заключение следователя комиссии Временного правительства В. Руднева, сделанное им на основании множества свидетельских показаний: «При осмотре бумаг Протопопова было найдено несколько типичных писем Распутина, начинающихся словами «милай, дарагой», но всегда говоривших только о каких-либо интересах частных лиц, за которых Распутин хлопотал. Среди бумаг Протопопова, так же как и среди бумаг всех остальных высокопоставленных лиц, не было найдено ни одного документа, указывающего на влияние Распутина на внешнюю и внутреннюю политику».

Разумеется, находясь во дворце, Распутин мог высказываться по политическим проблемам. Витте, например, пишет о том, что яркое выступление Распутина повлияло на решение о вступлении России в войну на Балканах. «Пришел Распутин, в пламенной речи, лишенной, конечно, красот присяжных ораторов, но проникнутой глубокой и пламенной искренностью, он доказал все гибельные результаты европейского пожара, — и стрелки истории передвинулись по другому направлению. Война была предотвращена».

Существуют небеспочвенные мнения, что зачастую императрица Александра Федоровна вставала на строну Распутина в его просьбах и высказываниях, потому что на самом-то деле Григорий лишь транслировал тайные мысли и суждения императрицы, выдавая их за свои. Некоторые из «видений» Григория, о которых она писала царю, возможно, придуманы самой государыней. Надо сказать, что — вопреки расхожему мнению — Николай II в главных вопросах полагался на собственную точку зрения, проявляя настойчивость и решительность. Он выслушивал советы, но действовал в соответствии с собственным видением ситуации.

Осенью 1912 года царевич Алексей ушиб бедро, неудачно спрыгнув с лодки, началось кровоизлияние, гематома не рассасывалась. Состояние здоровья царевича было настолько тяжелым, что пришлось даже издать правительственный бюллетень о здоровье наследника. Невероятно, но Распутин и в этот раз спасает царевичу Алексею жизнь. Анна Вырубова телеграфирует Григорию, и тот отвечает, что молился за мальчика и жизнь цесаревича вне опасности. Так оно и произошло.

Вернувшись в Петербург, Распутин большую часть времени находится рядом с царевичем — так пожелала государыня, стараясь не обращать внимания на кампанию хорошо организованной травли.

В 1914 году он уезжает из столицы, в Сибирь, в родное село Покровское. Распутин никак не мог даже и предвидеть, что его там ожидает. А ждала его приезда Хиония Кузьминична Гусева. Впоследствии она расскажет: «Я купила за три рубля на толкучке, на базаре в г. Царицыне, у неизвестного мне человека — черкеса или армянина, как его звать не знаю, предъявленный мне кинжал. Покупать кинжал мне никто не советовал, не давал на его покупку денег; три рубля эти я сама скопила. У меня было своих 39 рублей, и я уехала после Троицы, спустя неделю, в г. Тюмень машиной и пароходом. Отметка в паспорте. Неделю назад в воскресенье я приехала в село Покровское Тюменского уезда, где, как мне известно из газеты, Григорий Распутин проживает. Об этом я узнала в г. Ялте в редакции местной газеты «Ялта». В г. Тюмени я никуда не заезжала, а села сразу на пароход, на котором приехала в село Покровское. Здесь я остановилась на квартире у крестьян, как их звать, не знаю. О своем намерении убить Распутина я не сказала этим крестьянам, объяснив, что я прибыла в с. Покровское побывать у прозорливого старца Григория Распутина. Я пришла к нему в дом и спросила у девки (как ее звать — не знаю), когда вернется домой Распутин. Она мне ответила, что он даст им телеграмму и приедет. Прошла неделя. Девочка моей хозяйки, имя ее забыла, мне сообщила, что она у обедни видела Распутина, который уже приехал домой. С этого дня я стала следить за Григорием Распутиным возле его дома, сидела на крылечке местного волостного правления и вчера днем, после обеда, увидела идущего напротив меня знакомого мне Григория Распутина; он шел домой, и я повстречала у ворот его же дома; под шалью у меня был спрятан предъявленный мне кинжал. Ему я не кланялась. Один раз его этим кинжалом ударила в живот. После чего Распутин отбежал от меня, я за ним бросилась с кинжалом, чтобы нанести ему смертельный удар, но в этот момент он схватил лежащую на земле оглоблю и ею ударил меня один раз по голове, отчего я тотчас упала на землю и разрезала себе нечаянно левую руку повыше кисти (обвиняемой Гусевой была показана забинтованная повыше кисти левая рука). Это было днем, и сбежался народ, который говорил: «Убьем ее!», то есть меня, и взяли ту же оглоблю. Я быстро поднялась и сказала толпе: «Отдайте меня полицейскому! Не убивайте меня!» Кинжал я бросила около ограды. Мне связали руки и повели в волость и по дороге меня толкали, пинали, но не били.

Больше добавить в свое оправдание я ничего не имею. Показание мне прочитано. Добавлю: Распутин сознался Илиодору, что он ложный пророк, а что его везде восхваляют и он хвалится этой славой, — я славы его не признаю и считаю его ложным пророком.

Хиония Кузьминична Гусева».

Хиония, как выяснилось в ходе следствия, действовала по наущению и поручению Илиодора — «друг» не забыл Григория. Ранение Распутина оказалось тяжелым, кое-кто даже ухитрился опубликовать информацию о его смерти, сам Григорий вызывал священника для последнего причастия. И как раз в эти дни страна вступает в войну с Германией. Еще не оправившись от ранения, Распутин все же находит силы написать царю: «Милый друг, еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови?

Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказание, когда уж отымет путь, — начало конца.

Ты — царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой, погибель без конца, печаль. Григорий».

Распутин встал на ноги, выжил. Во время войны он морально ободрял и поддерживал императора и его семью, не обращая внимания на злобную и не стихающую травлю. Он словно предчувствовал свою погибель и даже переправил царю завещание. Существуют несколько списков этого завещания, отличающихся в малозначительных деталях, но в главном они совпадают. Один из вариантов приводит в своих воспоминаниях Арон Симанович: «Дух Григория Ефимовича Распутина Новых из села Покровского.

Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу русскому народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства.

Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, то есть детей и родных, не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде. Григорий».

Распутин ушел из этого мира в мир иной в декабре 1916 года. О его смерти, а если называть вещи своими именами, то о его убийстве, написаны тысячи страниц. Не имеет смысла еще раз возвращаться к деталям и обстоятельствам этого омерзительного события.

Известие об убийстве Распутина было встречено с восторгом и в высших кругах, и среди простого люда, а тело Распутина не оставили в покое и после смерти — он был ненавистен слишком многим. Над его могилой надругались вскоре после захоронения, а после Февральской революции Керенский распорядился сжечь труп Распутина. В марте 1917 года гроб выкопали, сожгли и в подтверждение составили официальный акт.

Незадолго до своей смерти Распутин предсказал, что с его смертью погибнет и вся царская семья, но они успеют увидеть его родное село Покровское. Пьер Жийяр, наставник цесаревича Алексея, сопровождавший царскую семью в ссылку, оставит в своем дневнике такую запись: «Выехав 14-го августа в 6 часов утра, 17-го вечером мы прибыли в Тюмень — на станцию железной дороги, наиболее приближенную к Тобольску. Через несколько часов после этого мы грузились на пароход «Русь». На другой день мы плыли мимо деревни — места рождения Распутина, и Семья, собравшаяся на мостике, могла созерцать дом старца, который ярко выделялся посреди изб. Это событие не было для них неожиданностью, так как Распутин это предсказал, и это стечение обстоятельств, казалось, еще раз подтверждало его пророческие слова».

После расстрела тела членов царской семьи отвезли в лес под Екатеринбургом, сожгли и закопали. Земная жизнь царственных особ и жизнь Григория Распутина закончились похожим образом, словно между ними существовала некая мистическая связь.

Если обратиться к предсказаниям Григория Распутина, то самое знаменитое из них заключалось в уже приведенном выше «Завещании». В вышедшей в 1912 году книге «Благочестивые размышления» содержатся и многие другие «пророчества». Но все они настолько туманны, что интерпретировать их можно по-разному. Предсказывать прошлое не составляет труда, а будущее то ли сбудется, то ли нет.

«Люди идут к катастрофе. Самые неумелые будут править повозкой и в России, и во Франции, и в Италии… Человечество будет раздавлено поступью безумцев и негодяев. Мудрость закуют в цепи… А потом большая часть людей поверит во власть имущих, но разуверится в Боге… Кара Божья будет нескора, но ужасна. А случится это до конца нашего века. Затем, наконец, мудрость будет освобождена от цепей, и человек вновь полностью доверится Богу… Под знаком Тельца будет Западная Европа. А под знаком Орла будет Святая Русь».

Трудно однозначно толковать такой текст. Тут полный простор для фантазии и догадок. Тем не менее, кое-кто отваживался. Частично это толкования его «Благочестивых размышлений», частично якобы предсказаний Николаю II. «Якобы» стоит потому, что — по неподтвержденным сведениям — Распутин незадолго до смерти передал царю некие пророчества, но после революции они сгинули в архивах ЧК, в секретном отделе у Бокия. А копии этих предсказаний неведомыми путями попали в библиотеку редких книг Йельского университета.

Вот несколько из таких толкований.

«В 2001 году злое бедствие захлестнет весь мир. Чаще всего бомбы будут взрываться в самых людных местах крупных городов стран Европы и Америки. Пик придется на осень, когда люди, ненавидящие Запад, взорвут место детских гульбищ и развлечений. В 2002 году европейские ученые докажут, что действительно происходит переселение душ и существует жизнь после смерти. В доказательство душа усопшего возродится в новом облике. Это вызовет массовые самоубийства среди нищих и неудачников, которые захотят обрести счастье в перевоплощении. В 2004 году в Америке создадут запах для борьбы с терроризмом, однако злой змей вырвется наружу и окажется более убийственным и скоротечным, чем бубонная чума.

В 2008 году к власти в некоторых странах придут мусульмане-фанатики, которые объединятся против христианских стран. Война, в которой погибнут миллионы людей, будет продолжаться семь лет, после чего города превратятся в руины, а солнце исчезнет за облаками дыма и пожарищ…»

Согласно различным источникам:

— Распутин предсказывал приход Гитлера к власти в Германии, итоги Второй мировой войны, высадку человека на Луну, а также конец света.

— Распутин предугадал появление «новой империи» — СССР, а также последующий ее распад из-за межнациональных разногласий.

— Немало говорил о варварском отношении к природе — люди станут умирать от «болезней сердца», от «легких» вследствие непродуманной и вредоносной деятельности.

— Распутин предсказывал, что Иисус Христос вернется на землю во время одной из «ужасных бурь», чтобы утешить людей и прийти им на помощь. Он предупредит всех обитателей планеты о грядущем конце света и снова вознесется на небо.

— В соответствии с предсказаниями Распутина, к концу первого десятилетия XXI века власть на Востоке захватят радикальные исламисты, которые назовут США порождением Сатаны и объявят этому государству непримиримую войну. В самих же Соединенных Штатах к власти придут христианские ортодоксы. Начнется последняя в истории человечества война, она растянется на семь лет. В одной из битв с каждой из сторон погибнет более миллиона человек. А 23 августа 2013 года наступит конец света, «огонь поглотит все живое на земле, и после этого жизнь на планете умрет и наступит могильная тишина».

С датой конца света Распутин, уже очевидно, не угадал.

Вот, пожалуй, и все о Григории Ефимовиче Распутине. Заинтересованный читатель может найти огромное количество материалов, как в Интернете, так и среди книг. В качестве приложения приведем выдержки из так называемого «Доклада», или «Записки», следователя Временного правительства Руднева. Он последний, кому привелось общаться с таким количеством свидетелей жизни Григория Ефимовича Распутина.

Доклад Руднева

Состоя Товарищем Прокурора Екатеринославского Окружного Суда, 11-го марта 1917 г., ордером Министра Юстиции Керенского я был командирован в Петроград, в Чрезвычайную Следственную Комиссию по расследованию злоупотреблений бывших Министров, Главноуправляющих и других высших должностных лиц.

В Петрограде, работая в этой Комиссии, я получил специальное поручение обследовать источник «безответственных» влияний при Дворе, причем этому отделу Комиссии было присвоено наименование: «Обследование деятельности темных сил». Занятия Комиссии продолжались до последних чисел августа 1917 г., когда я подал рапорт об отчислении ввиду попыток со стороны председателя Комиссии прис. пов. Муравьева побудить меня на явно пристрастные действия. Мне, как лицу, командированному с правами Судебного Следователя, было предоставлено производство выемок, осмотров, допрос свидетелей и т. д. В целях всестороннего и беспристрастного освещения деятельности всех лиц, относительно которых в периодической печати и обществе составилось представление, как о людях, имевших исключительное влияние на направление внутренней и внешней политики, мною были разобраны и осмотрены архивы Зимнего Дворца, Царскосельского и Петергофского Дворцов, а ровно и личная переписка Государя, Императрицы, некоторых Великих Князей, а также и переписка, отобранная при обыске у епископа Варнавы, графини С. С. Игнатьевой, доктора Бадмаева, В. И. Воейкова и других высокопоставленных лиц. При производстве расследования было обращено особое внимание на личность и характер деятельности Г. Е. Распутина и А. А. Вырубовой, также и на отношение Царской Семьи к Германской Императорской Фамилии.

Считая, что задача моего обследования имеет громадное значение в смысле освещения событий, предшествовавших и сопровождающих революцию, я снимал копии со всех протоколов осмотров, проходивших через мои руки документов, а равно и со свидетельских показаний.

К сказанному выше необходимо добавить, что Распутин несомненно обладал в сильной степени какой-то непонятной внутренней силой в смысле воздействия на чужую психику, представлявшей род гипноза. Так, между прочим, мной был установлен несомненный факт излечения им припадков пляски св. Витта у сына близкого знакомого Распутина — Симановича, студента Коммерческого института, причем все явления болезни исчезли навсегда после двух сеансов, когда Распутин усыплял больного.

Запечатлен мною и другой яркий случай проявлений этой особенной психической силы Распутина, когда он был вызван зимой 1914/15 г. в будку железнодорожного сторожа Царскосельской дороги, где, после крушения поезда, лежала в совершенно бессознательном состоянии, с раздробленными ногами и тазобедренной костью и с трещинами черепа, Анна Александровна Вырубова. Около нее в то время находились Государь и Императрица. Распутин, подняв руки кверху, обратился к лежащей Вырубовой со словами: «Аннушка, открой глаза». И тотчас она открыла глаза и обвела ту комнату, в которой лежала. Конечно, это произвело сильное впечатление на окружающих, а в частности на Их Величества, и, естественно, содействовало укреплению его авторитета. Вообще надо сказать, что Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко не заурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам. Его внешняя грубость и простота обращения, напоминавшие порою юродивого, были несомненно искусственны; ими он старался подчеркнуть свое крестьянское происхождение и свою неинтеллигентность.

Ввиду того что в периодической прессе уделялось много места разнузданности Распутина, ставшей синонимом его фамилии, на это обстоятельство при производстве следствия было также обрущено надлежащее внимание, и богатейший материал для освещения его личности с этой стороны оказался в данных того самого негласного наблюдения за ним, которое велось охранным отделением. При этом выяснилось, что амурные похождения Распутина не выходили из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а также иногда и с некоторыми из его просительниц. Что же касается его близости к дамам высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдением и следствием добыто не было.

Следствием был собран многочисленный материал относительно просьб, проводимых Распутиным при Дворе; все эти просьбы касались, как было выше указано, назначений, перемещений, помилований, пожалований, проведения железнодорожных концессий и других дел, но решительно не было добыто никаких указаний о вмешательстве Распутина в политические дела, несмотря на то, что влияние его при Дворе, несомненно, было велико. Примеры этого влияния очень многочисленны; так, между прочим, при обыске в канцелярии Дворцового Коменданта, Генерала Воейкова, было обнаружено несколько писем на его имя такого содержания: «Енералу Фавейку. Милой, дорогой, устрой ее, Григорий». На подобных письмах оказались отметки, сделанные рукой Воейкова, сводившиеся к указанию имени, отчества и фамилии просителей, их места жительства, содержание просьбы, отметки об удовлетворении просьбы и об оповещении просителей; тождественного содержания были обнаружены письма и у бывшего председателя Совета Министров Штюрмера, а равно и у других высокопоставленных лиц. Но все эти письма касались исключительно просьб об оказании личных протекций по подводу разных случаев из жизни лиц, о которых ходатайствовал Распутин.

В силу обстоятельств, в том числе и постоянного болезненного состояния Императрицы, вследствие ее болезни сердца, Царская Семья вела удивительно замкнутый образ жизни, что естественно способствовало самоуглублению и развитию религиозного чувства, принявшего у Государыни совершенно исключительный, преобладающий характер. На почве этой религиозности Александра Феодоровна вводила монастырский устав Богослужения в некоторых придворных церквах, и с особым наслаждением, несмотря на болезненное состояние, выстаивала до конца длившиеся долгими часами службы. Это исключительное религиозное настроение Императрицы Александры Феодоровны и послужило единственной причиной преклонения Ее перед личностью Григория Распутина, который, несомненно, как уже было объяснено, обладал способностью внушения, благотворно действовал в некоторых случаях на состояние здоровья тяжело больного Наследника. При этом вследствие своей религиозной настроенности Императрица не могла объективно оценивать источник несомненно поразительного влияния Распутина на состояние здоровья Наследника и искала этот источник не в гипнотической силе, а в тех Высших Небесных Силах, которыми был наделен, по Ее глубокому убеждению, за свою святую жизнь Распутин.

Подлинная подпись:

Бывший командированный в Чрезвычайную Следственную Комиссию по расследованию злоупотреблений Министров, Главноуправляющих и других должностных лиц, с правом производства следственных действий. Товарищ Прокурора Екатеринославского Окружного Суда

Владимир Михайлович Руднев.

Вольф Мессинг

(1899–1974)

Вольф Мессинг появился на свет в еврейском местечке Гура-Кальвария поблизости Варшавы, то есть на территории Польши, входившей в те поры в Российскую империю. Семья была очень религиозной, ортодоксальной еврейской семьей. Мальчик, будущая звезда мирового масштаба, рос болезненным, запуганным, страдал лунатизмом. Он отличался впечатлительностью и экзальтированностью. Был чрезвычайно религиозен, как и положено отпрыску ортодоксальной семьи. Но этот маленький еврейский мальчик станет известнейшим предсказателем XX века.

Поначалу Вольф, как и все мальчики, изучал Талмуд в школе при синагоге — хедере. Он проявил себя как старательный и сообразительный ученик, и ребе часто хвалил Вольфа, однако в разговорах с родителями его сетовал на то, что мальчик во время занятий клюет носом, а иногда и вовсе засыпает над раскрытым Талмудом.

Однажды отец категорично заявил: пора покончить с ночными хождениями сына по дому. Мать попыталась было робко возражать, выдвигая аргумент о неизлечимости лунатизма. И это ведь не ее мнение — так говорят врачи. Но у отца по этому вопросу имелось собственное мнение, поэтому он применил оригинальный метод борьбы с лунатизмом.

В одну из лунных ночей маленький Вольф приподнял голову с подушки: ему захотелось покинуть постель и отправиться на «лунную прогулку». Он спустил ноги на пол и сразу же проснулся от собственного дикого вопля — ноги Вольфа оказались в корыте с холодной водой, поставленном отцом у кровати. Жестокий способ лечения, нечего и говорить! Все могло бы закончиться весьма печально (зафиксированы случаи, когда внезапно разбуженные лунатики умирали), но в данном случае беда миновала Вольфа — он отделался лишь стрессом.

Отец воспитывал своего мальчика, применяя «новаторские» способы собственного изобретения. Вот другой пример его своеобразных методов. Когда маленький сын его больше не погружался в сон на уроках в хедере, раввин не мог находить слов, чтобы хвалить Вольфа, — мальчик обладал феноменальной, фотографической памятью. У него в голове откладывались сложные тексты Талмуда буквально с одного взгляда на них. Как-то в хедер пришел известный еврейский писатель Шолом-Алейхем, и мальчик наизусть цитировал ему страницы Талмуда. Писатель, гордость еврейской литературы, удивился и растрогался, он ласково поговорил с мальчиком и напоследок предрек, что Вольфа ожидает большое будущее. Вольф-старший тут же смекнул, что сын мог бы сделаться отличным раввином, и вздумал определить его на учебу в иешибот, училище, где готовили раввинов.

По обыкновению кроткий и послушный, Вольф вдруг решительно воспротивился идее отца и напрочь отказался учиться в иешиботе. Действительная причина его «восстания» состояла в том, что он не хотел и боялся уехать в другой город, его страшила перспектива оказаться там одному, без родителей. Он ничего не имел против выбранной для него отцом профессиональной стези священнослужителя, просто он был совсем домашним, робким ребенком. Не подействовали ни уговоры, ни приказы, ни угрозы — Вольф отвечал плачем и стоял на своем.

Как-то поздним вечером отец послал Вольфа в лавку. От страха у него все холодело внутри, мальчик возвращался домой, двигаясь вплотную к стенам, словно чувствуя их защиту. Вот и дом, совсем рядом, остается лишь нырнуть в подворотню, а там уже и бояться нечего. Но во дворе пред Вольфом предстала огромная фигура, вся в белом.

— Стой! — раздался густой бас, и без того уже испуганный Вольф совсем оцепенел от ужаса. — Замри и внимай! А потом повинуйся! Твоя судьба — быть раввином! Горе тебе, если ослушаешься!..

Фигура растаяла в вечерней темноте, Вольф же долго стоял, не шевелясь, замерев, а потом ноги его подкосились; лишившись чувств, он в глубоком обмороке лежал во дворе, потом его хватились родные и начали его искать. Утром следующего дня он сказал, что хочет учиться в иешиботе. Еще один жестокий метод отца сработал!

В училище не нравилось всё, Вольф тосковал по дому, учился без охоты, нескончаемые молитвы и необходимость зубрежки не нравились мальчику, он из-за этого сильно утомлялся. Он даже порывался бежать из душной атмосферы иешибота, но воспоминания о рокочущем голосе и о громадной белой фигуре заставляли сжиматься от страха, и он оставался, продолжал терпеть.

Но нет ничего тайного, что не стало бы явным, и в один из дней Вольф обратил внимание в синагоге на огромного бродягу в неряшливой грязной одежде. А услышав звук его голоса, когда тот что-то сказал, Вольф сразу же узнал этот рокочущий бас. Он едва сдерживал готовые вот-вот брызнуть слезы. Выходит, отец подло обманул сына, наняв этого громадного бродягу исполнить роль Провидения.

Мальчик, потрясенный открывшейся ему истиной, выбежал из синагоги и, даже не подумав забрать свои вещи, добрался до вокзала. Там он сел в первый же поезд до Берлина. Денег у Вольфа не было — только несколько мелких монет, поэтому ехал он зайцем, забившись под лавку в робкой надежде, что его там не заметят.

Однако кондуктор был зорок и безжалостен. Он живо обнаружил и вытащил из-под лавки прятавшегося там и дрожавшего от страха безбилетника. Именно в этот момент у мальчика, находящегося в состоянии сильнейшего стресса, внезапно прорезался талант внушения. Даже много лет спустя, когда писал книгу «О самом себе», Мессинг не мог вспоминать спокойно ту встречу:

«— Молодой человек, — у меня в ушах и сегодня звучит его голос, — ваш билет! Нервы мои были напряжены до предела. Я протянул руку и схватил какую-то валявшуюся на полу бумажку — кажется, обрывок газеты. Наши взгляды встретились. Всей силой страсти и ума мне захотелось, чтобы он принял эту грязную бумажку за билет. Он взял ее, как-то странно повертел в руках. Я даже сжался, напрягся, сжигаемый неистовым желанием. Наконец он сунул ее в тяжелые челюсти компостера и щелкнул ими. Протянув мне назад «билет», он еще раз посветил мне в лицо своим кондукторским фонарем со свечой. Он был, видимо, в полном недоумении: этот маленький худощавый мальчик с бледным лицом, имея билет, зачем-то забрался под скамейку. И подобревшим голосом сказал: — Зачем же вы с билетом и под лавкой едете?.. Есть же места. Через два часа будем в Берлине».

Вот так он впервые осознал, что обладает уникальным талантом внушения, продемонстрировав его на практике.

Двумя часами позже юный Вольф Мессинг ступил на перрон шумного вокзала Берлина, шагнув в самостоятельную жизнь, полную неизвестности. Маленький Вольф и большой равнодушный город. Городу нет до него никакого дела, он не обращает внимания на мелкий человеческий мусор. Умеешь — выживай, не умеешь — умирай с голоду и от холода! Вольф собирался жить, а не умирать. Недостаток сил он компенсировал находчивостью, силой воли и упорством.

Каким-то образом Вольфу удалось пристроиться посыльным в дом приезжих. Платили сущие гроши, зато предоставили угол, где он мог спать. Он был «мальчиком за все» — драил полы, мыл посуду, бегал по разным мелким поручениям, чистил постояльцам обувь. Он старался изо всех своих сил, но чувство голода было его постоянным спутником, потому что Вольфа немилосердно обманывали, когда производили расчет. Мальчик не сетовал, да и не с кем ему было поделиться своими печалями в этом большом равнодушном городе. Однажды он упал в голодный обморок посреди улицы. Его отвезли в больницу для бедного люда, и тамошние врачи, торопливо осмотрев его, не обнаружили у мальчика признаков жизни: сердцебиение отсутствовало, пульс не прощупывался. На Вольфганга накинули простыню, и отправили это худенькое тельце в мертвецкую.

Когда студент-практикант уже почти приготовился начать вскрытие мертвого тела, он вдруг обнаружил сердцебиение — слабо, но сердце тем не менее билось — и заметил подрагивание век у маленького «покойника». Едва придя в себя от испуга, студент срочно вызвал врачей, и медики сообща убедились: мальчик жив, но либо в глубочайшем обмороке, либо впал в состояние летаргического сна. В этом состоянии он и был отвезен в клинику к известному врачу-невропатологу, профессору Абелю, и уже там, спустя три дня, его с осторожностью привели в чувство.

Абель поначалу хотел было определить Вольфа в приют, но тот умолял врача не делать этого, и профессор сдался. Редкий случай заинтересовал его, и он оставил мальчика временно при клинике — уж больно необычен был пациент. После того как Вольф в подробностях поведал о своей берлинской жизни, профессор предположил: вероятно, причина случившегося — нервное и физическое перенапряжение, какое организм ребенка не смог вынести.

Абель подолгу беседовал с Вольфом, провел тщательный осмотр и ряд тестов и с удивлением выявил у Вольфа экстраординарные способности: в частности, ряд опытов подтвердил умение управлять собственным организмом. Профессор назвал мальчика «удивительным медиумом», и в клинике за ним закрепилось это прозвище. Абель долго размышлял над тем, как поступить с мальчиком после выписки из клиники. Открывшиеся уникальные способности Вольфа помогли профессору в решении этой проблемы. Вольф не хотел в приют, но и в родительский дом возвращаться тоже не желал. Но ведь надо как-то его устраивать, поэтому, если он обладает необычными способностями, то разумно будет использовать их.

Во время одного из сеансов, которые проводил профессор Абель, обычного его ассистента заменил некий солидного вида господин, неумелый в качестве помощника, но зато фонтанировавший вопросами и энергично раздававший сложные задания. После того как профессор объявил об окончании сеанса, сказав, что на сегодня довольно, господин ни с того, ни с сего захлопал в ладоши, попросил Вольфа подойти к нему, вынул из кармана пухлое портмоне, не глядя, достал из него одну купюру и сунул в карман подростка.

— Я господин Цельмейстер, — сказал он, — импресарио.

— Да, господин Импресарио, — с учтивым поклоном ответил Вольф.

Гость со смехом объяснил: импресарио — это не имя. Более того, тут же, за рабочим столом профессора Абеля, подписал с Вольфом первый в жизни Мессинга профессиональный контракт. Вольф начал работать в берлинском паноптикуме, где он за дневную плату в пять марок в течение шести дней в неделю должен был ложиться в гроб с крышкой из стекла, входить в состояние каталепсии, а потом «оживать».

Умный подросток быстро понял, что если природа наградила его таким необычным талантом, за который другие готовы хорошо платить, то следует заниматься развитием этого таланта. Тогда плата еще вырастет! Вольф работал в паноптикуме, но опыты в клинике профессора Абеля не прекращались, и в результате открылось, что Мессинг обладает и другими способностями медиума и гипнотизера. Более того, ему стало под силу восприятие и самостоятельная передача мысленных приказов.

Цельмейстер сумел по достоинству оценить успехи своего подопечного, и благодаря его старанию Вольф стал одним из артистов всемирно известного цирка Буша, а именно факиром. Он прогуливался по битому стеклу, его кололи иголками, а он не ощущал боли. Он безошибочно находил различные спрятанные предметы, короче говоря, демонстрировал дежурные цирковые чудеса. Он забыл про голод, зарабатывал теперь много, но не переставал тренировать и развивать свои способности. «Я начал тренироваться. В свободные четыре дня недели я ходил на берлинские базары. Вдоль прилавков с овощами, картофелем и мясом стояли краснощекие молодые крестьянки и толстые пожилые женщины из окрестных сел. Покупатели были редки, и в ожидании их многие продавцы сидели, задумавшись о своем. Я шел вдоль прилавков и поочередно, словно верньером приемника, включая все новые станции, «прослушивал» простые и неспешные мысли немецких крестьян о хозяйстве, оставленном дома, о судьбе дочери, вышедшей неудачно замуж, о ценах на продукты, которые упрямо не растут».

Мессинг учится «слышать» без слов, телепатически. Он пишет об этом так: «Дело в том, что я не всех людей одинаково хорошо «слышу» телепатически — пусть простят мне этот глагол «слышать», абсолютно не передающий сущности явления. Суть в том, что чужое желание я ощущаю как бы собственным желанием. Ощущение появляется во мне ощущением же. Если мой индуктор представит, что он хочет пить, и я стану ощущать жажду. Если он представит себе, что гладит пушистую кошку, и я почувствую у себя в руках нечто теплое и пушистое. <…> Вот в чем разница слов «слышать» в обычном понимании и в телепатическом понимании, как я его применяю здесь. Итак, мысли и чувства не всех людей я одинаково хорошо «слышу». Одни «звучат» в мозгу моем громко, другие — приглушенно, третьи — совсем шепотом, из которого долетают только отдельные слова».

В 1915 году, уже в разгар Первой мировой войны, Вольф вместе с цирком совершает гастрольное турне. В Вене одно из представлений цирка посетил Альберт Эйнштейн, который по окончании шоу прошел за кулисы, познакомился с Мессингом, сказал юному дарованию пару лестных слов и пригласил его к себе в гости. Эйнштейну тогда было всего тридцать пять лет, однако имя его уже гремело, поэтому приглашению Вольф необычайно обрадовался. Дома у Эйнштейна его удостоил своего знакомства еще один, не менее известный человек — профессор Венского университета, невропатолог и психиатр Зигмунд Фрейд. Отец психоанализа тут же начал эксперименты. Распоряжения мыслью отдавал Фрейд, выказавший себя задорным шутником, несмотря на свои солидные 65 лет. О заданиях Фрейда вспоминал позже с улыбкой сам Мессинг: «До сих пор помню его мысленное приказание: подойти к туалетному столику, взять пинцет и, вернувшись к Эйнштейну… выщипнуть из его великолепных пышных усов три волоска. Взяв пинцет, я подошел к великому ученому и, извинившись, сообщил ему, что хочет от меня его ученый друг. Эйнштейн улыбнулся, подставил мне щеку. Второе задание было проще: подать Эйнштейну его скрипку и попросить его сыграть на ней. Я выполнил и это безмолвное приказание Фрейда. Эйнштейн засмеялся, взял смычок и заиграл».

После завершения экспериментов все уселись за стол, и вечер пролетел в непринужденной беседе. Вольф чувствовал себя в компании этих двух гениев совершенно свободно, не мешала ни разница в возрасте, ни в общественном положении.

Не исключено, конечно, что Фрейд и Эйнштейн просто хотели помочь симпатичному еврейскому юноше, они ведь и сами были евреями. И своим приглашением на ужин, экспериментами и беседами они оказали ему моральную поддержку. Как бы там ни было, новость об ужине в доме Эйнштейна, растиражированная газетами, способствовала росту известности Мессинга. Знакомство это, вероятно, способствовало и заключению контракта Мессинга с импресарио на международный сольный тур, длившийся целых четыре года. Он вернулся в Польшу богатым и знаменитым.

Но изменился не только он, изменился и мир. Польша, в которую в 1921 году возвратился Мессинг, к тому времени обрела самостоятельность, перестав быть составной частью России. А государству всегда нужны солдаты, поэтому Мессингу пришлось прервать выступления и отправиться служить в армию. На смену сценическим костюмам пришла военная форма. Но маршировал на плацу и учился стрелять из винтовки новобранец Мессинг очень недолго. Узнав, что в Войске Польском появился солдат с такими выдающимися способностями, с ним захотел познакомиться Юзеф Пилсудский — «начальник Польского государства». Вольфа спешно переодели в штатское и отвезли в резиденцию правительства. Там как раз проходил великосветский прием, Пилсудский обожал устраивать светские рауты и удивлять гостей необычными развлечениями. Так что Мессинг появился в качестве своеобразного «угощения». Вспоминает он сам: «Меня ввели в роскошную гостиную. Здесь было собрано высшее придворное общество, блестящие военные, роскошно одетые дамы. Пилсудский был одет в нарочито простое полувоенное платье без орденов и знаков отличия. Начался опыт. За портьерой был спрятан портсигар. Группа придворных следила за тем, как я его нашел. Право же, это было проще простого! Меня наградили аплодисментами. Более близкое знакомство с Пилсудским состоялось позднее в его личном кабинете. «Начальник государства», кстати, это был его официальный титул в те годы, был суеверен, любил «счастливое» число тринадцать».

Знакомство с Пилсудским продолжилось и после того вечера. Известно, что Мессинг выполнял для Пилсудского задание «частного характера». О содержании этого задания Мессинг никогда и никому не рассказывал, не рассказал и в книге своих воспоминаний, изданной в другой стране и много лет спустя, когда маршала Пилсудского уже давно не было в живых.

Военная служба Мессинга круто меняет свое направление — его переводят в криминалисты, что для него намного интересней муштры на плацу. А через некоторое время Мессинг возвращается к артистической карьере. И снова огромные яркие афиши в Варшаве, Париже, Лондоне и Риме приглашают на выступления «гипнотизера, факира и медиума Вольфа Мессинга». Ему аплодировали во всех столицах Европы, в огромных концертных залах и в роскошных императорских дворцах.

Газеты восторженно писали о его потрясающих выступлениях. Личность Мессинга будоражила воображение, а его публичные рекламные трюки приводили в восторг обывателей: например, в Риге его появление на улицах за рулем автомобиля, с закрытыми повязкой глазами, вызывало в прогуливающихся горожанах смесь паники и восторга. О том, куда крутить руль, ему телепатировал сидевший рядом шофер.

Некоторые из «чудес» быстро становились достоянием публики еще и потому, что в них участвовали известные во всем мире политические фигуры. Например, в одном из опытов 1927 года мысленные приказы Мессингу отдавал Махатма Ганди. И хотя Ганди попросил лишь взять со стола флейту и передать ее другому человеку, но это был сам Ганди, поэтому незамысловатый фокус (незамысловатый — для Мессинга) получил огромный резонанс — о нем говорил весь мир.

Как-то Вольфа пригласили в родовой замок могущественного графа Чарторыйского, и граф попросил его найти давно утерянную бриллиантовую брошь. Эта антикварная брошь не только являлась семейной реликвией, но и стоила огромных денег. Считалось, что брошь украли, но вынести брошь из замка вор не смог — как только обнаружилась пропажа, в замке перекрыли все входы-выходы.

Мессинг приехал в замок в образе художника: развевающийся черный плащ, шляпа с широкими полями, длинные волосы. В соответствии с поставленной задачей ему надо было общаться с обитателями и «прослушивать» их, чтобы понять, кто из них вор. Задача поначалу представлялась достаточно легкой, Мессинг разговаривал с людьми, служившими в замке, но… их было очень много.

И «виновник» пока что не обнаруживался. Сам Чарторыйский пребывал в уверенности, что никто из его родственников не мог совершить кражу, равно как люди из прислуги, жившие в замке десятилетиями и служившие графу верой и правдой. Мессинг уже склонялся к мысли, что драгоценная брошь все же каким-то образом покинула пределы замка, и намеревался довести свое мнение до графа, но ему не давала покоя загадочная деталь — слабоумный мальчик, сын одного из слуг. Только его из всех многих обитателей замка не удавалось «прослушать». Мессинг стал внимательней приглядываться к поведению мальчика и обнаружил, что того чрезвычайно привлекало все блестящее — он буквально застывал, неотрывно глядя на какой-нибудь блестящий предмет. Неужели «сорочья болезнь»? Мессинг проводит эксперимент, достает из кармана жилетки свои золотые часы, покачивает ими в воздухе, словно рассеянно поигрывая, а сам не спускает глаз с мальчика. Уловив его завороженный взгляд, он оставляет часы на столе и притворяется, что уходит, а сам прячется за дверью, продолжая наблюдать оттуда за мальчиком. Как только Вольф Мессинг исчез за дверью, мальчик кинулся к столу, молниеносно схватил часы и выбежал из зала. Мессинг поторопился вслед за ним, чтобы понять, как малыш распорядится своей «добычей». Каково же было его удивление, когда мальчик подбежал к чучелу медведя, стоявшему возле лестницы, остановился и опустил часы в оскаленную пасть зверя.

Мессинг позвал Чарторыйского и попросил его дать распоряжение разрезать чучелу шею. Граф немало удивился, но просьбу Мессинга выполнил. Когда шею вспороли острым ножом, оттуда посыпался блестящий дождь: разноцветные стекляшки, елочные игрушки, столовые приборы, кусочки фольги… Среди этих блестящих предметов оказалась и пропавшая бриллиантовая брошь.

Мессинг не прекращал совершенствовать и развивать свои удивительные способности. Оказалось, что кроме экстрасенсорных и телепатических способностей он обладает еще и даром предвидения и чтения судеб.

Выяснилось это совершенно случайно. «Однажды, еще в тридцатые годы, в Польше, пришла ко мне на прием молодая женщина. Она достала фотографию мужчины, несколько моложе ее по возрасту, имеющего явное родственное сходство с ней.

— Мой брат, — объяснила она. — Два года назад он уехал в Америку. За счастьем. И с тех пор — ни единого слова. Жив ли он? Можете ли вы узнать?

…Я смотрю на карточку брата бедной женщины. И вдруг вижу его словно сошедшего с карточки, чуть вроде бы помолодевшего. В хорошем костюме. И говорю:

— Не волнуйтесь, пани. Ваш брат жив. У него были трудные дни, сейчас стало легче. Вы получите от него письмо на тринадцатый день, считая сегодняшний. Это будет первая весточка от него за два года. Потом он будет вам писать чаще.

Женщина ушла от меня и, как водится, рассказала обо всем соседям. Пошла молва. Дошла до газетчиков. Начался спор в печати: ошибся Мессинг или нет? В общем, на тринадцатый, предсказанный мной день в этом местечке собрались корреспонденты чуть ли не всех польских газет. Письмо из далекой Филадельфии пришло с вечерним поездом».

Сам Мессинг пытался объяснить, как это у него получается, что он чувствует:

«Лучше всего я чувствую судьбу человека, которого встречаю первый раз в жизни. Или даже которого не вижу совсем, только держу какой-либо принадлежащий ему предмет, а рядом думает о нем его родственник или близкий человек.

Рассказанный мною эпизод о польском эмигранте относится именно к числу таких случаев: я держал в руке его карточку, а рядом сидела и думала его сестра. Перебирая в памяти сотни подобных случаев, я не могу не остановиться на единственном ошибочном. Впрочем, не совсем ошибочном.

Дело было опять-таки еще в Польше. Ко мне пришла совсем немолодая женщина. Седые волосы. Усталое доброе лицо. Села передо мной и заплакала.

— Сын. Два месяца ни слуху, ни духу. Что с ним?

— Дайте мне его фото, какой-нибудь предмет его. Может быть, у вас есть его письмо?

Женщина достала синий казенный конверт, протянула мне. Я извлек из него исписанный листок бумаги с пятнами расплывшихся чернил. Видно, много слез пролила за последние два месяца любящая мать над этим листком линованной бумаги. Мне вовсе не обязательно в таких случаях читать, но все же я прочитал обращение: «Дорогая мама!..» — и конец: «Твой сын Владик». Сосредоточился. И вижу, убежденно вижу, что человек, написавший эти страницы, мертв. Оборачиваюсь к женщине:

— Пани, будьте тверды. Будьте мужественны. У вас много еще дела в жизни. Вспомните о своей дочери. Она ждет ребенка — вашего внука. Ведь она без вас не сумеет вырастить его.

Всеми силами постарался отвлечь ее от заданного вопроса о сыне. Но разве обманешь материнское сердце? В общем, наконец я сказал:

— Умер Владик.

Женщина поверила сразу. Только через полчаса ушла она от меня, сжимая в руке мокрый от слез платок.

Я было забыл уже об этом случае: в день со мной разговаривали, просили моей помощи, советовались три-четыре человека. И в этом калейдоскопе лиц затерялось усталое доброе лицо, тоскующие глаза матери, потерявшей сына. И конечно же сейчас я не смог бы вспомнить о ней, если бы не продолжение этой истории.

Месяца через полтора получаю телеграмму: «Срочно приезжайте». Меня вызывают в тот город, где я был совсем недавно. Приезжаю с первым поездом. Выхожу из вагона — на вокзале толпа. Только ни приветствий, ни цветов, ни улыбок — серьезные, неприветливые лица. Выходит молодой мужчина:

— Вы и есть Мессинг?

— Да, Мессинг это я.

— Шарлатан Мессинг, думаю, не ожидает от нас доброго приема?

— Почему я шарлатан? Я никогда никого не обманул, не обидел.

— Но вы похоронили меня живого!

— Я не могильщик.

— И чуть-чуть не загнали в гроб вот эту женщину. Мою бедную мать…

Смутно припоминаю ее лицо, виденное мной. Спрашиваю:

— Все-таки кого же я заживо похоронил?

— Меня! — отвечает молодой мужчина.

Пошли разбираться, как это всегда в таких случаях было в еврейских местечках, в дом к раввину. Там я вспомнил всю историю.

— Дайте мне, — прошу женщину, — то письмо, что вы мне тогда показывали.

Раскрывает сумочку, достает. В том же синем конверте, только пятен от слез прибавилось. По моей вине лились эти слезы! Смотрю я на страницы с расплывшимися чернилами и еще раз прихожу к убеждению: умер человек, написавший это письмо, умер человек, написавший «твой сын Владик». Но тогда кто же этот молодой мужчина?

— Вас зовут Владик?

— Да, Владислав.

— Вы собственноручно написали это письмо?

— Нет.

Для меня это «нет» как вспышка молнии, озаряющая мир.

— А кто его написал?

— Мой друг. Под мою диктовку. У меня болела рука. Мы с ним вместе лежали в больнице.

— Ясно. Ваш друг умер?

— Да. Умер. Совершенно неожиданно. Он был совсем нетяжело болен.

Обращаюсь к женщине:

— Пани, простите мне те слезы, что вы пролили после нашей встречи. Но ведь нельзя знать все сразу. Вы мне дали это письмо и сказали, что его написал ваш сын. Я вижу обращение «мама» и подпись «твой сын». И вижу, что рука, написавшая эти слова, мертва. Вот почему я и сказал, что сын ваш умер».

Самое известное предсказание, едва не стоившее Мессингу жизни, он сделал в конце тридцатых годов. Дело было на одном из выступлений в варшавском театре, в присутствии многочисленной публики, как всегда и бывало на сеансах Мессинга. Отвечая на один из заданных вопросов, он сказал, что Гитлер плохо кончит, если и как только нападет на Советский Союз.

Это предсказание знаменитого медиума наутро напечатали на первых страницах все варшавские газеты. А вскоре польские газеты с предостерегающим и грозным пророчеством уже лежали на рабочем столе Гитлера. Фюрер всегда увлекался мистицизмом, имел группу личных астрологов и вообще на предсказания реагировал нервно. Узнав о предсказании Мессинга, он впал в ярость, назвал его врагом рейха и своим личным врагом и пообещал награду в 200 000 марок за голову этого еврейского медиума. Тогда Мессинг лишь посмеялся над угрозой Гитлера.

Но первого сентября 1939 года все резко изменилось. Началась война! С запада в Польшу хлынули немецкие войска. А с восточных границ наступала Советская армия. Польская кавалерия известна своей храбростью и выучкой, но что может сделать кавалерия против броневой мощи танков? Войска фюрера стремительно продвигались на восток, 27 сентября фашисты уже оказались в Варшаве. Всех членов семьи Мессинга отправили в концлагерь, в страшный Майданек, там они и погибли. Вольфу удалось скрыться и избежать участи своих близких. Он остался в Варшаве, жил по поддельным документам, прятался. И видел на улицах листовки с обещаниями крупной награды за его голову.

Его не выдали, но однажды Мессинга остановил немецкий патруль и потребовал предъявить документы. Офицер, главный в патрульной группе, узнав Мессинга, для большей уверенности подвел его к висевшей на стене листовке, сравнил портрет с оригиналом и, убедившись, что не ошибся, резким ударом впечатал лицо предсказателя в стену.

В жандармерии, куда его доставили с шестью выбитыми зубами, оглушенного, Мессинг отчетливо осознал уготованное ему будущее — концлагерь и смерть. Положение казалось абсолютно безнадежным. Выхода не было. И все же Мессинг сумел спастись.

«Сидя в карцере полицейского участка, я понял: или я уйду сейчас, или я погиб. Я напряг все свои силы и заставил собраться у себя в камере тех полицейских, которые в это время были в помещении участка. Всех, включая начальника и кончая тем, который должен стоять на часах у входа. Когда они все, повинуясь моей воле, собрались в камере, я, лежавший совершенно неподвижно, как мертвый, быстро встал и вышел в коридор. Мгновенно, пока они не опомнились, задвинул засов окованной железной двери».

Сломя голову он ринулся к лестнице, побежал было вниз, но снизу доносились голоса, тогда он рывком распахнул окно на лестничной площадке и выпрыгнул со второго этажа. Он не сломал ни рук, ни ног, но удар о мостовую потом всю жизнь напоминал о себе сильными болями в ногах и пояснице.

Встал вопрос: что делать дальше? Оставаться в оккупированной Польше — безумие, его найдут очень быстро, лицо Мессинга слишком хорошо известно. Путь на запад, север, юг закрыт — везде немцы, остается одно — бежать на восток, в Советский Союз. Он добирается до границы в толпе беженцев и переплывает Западный Буг. По счастливой случайности у Мессинга в кармане оказалась та самая листовка, в которой говорилось о награде за его голову. Пограничники его отправили в райком партии, а там повезло еще раз — им занялся заведующий отделом культуры Абрасимов, отвечавший и за формирование разъездных артистических бригад. В то время советская пропаганда концентрировала свою мощь в только что «присоединенных» Западной Белоруссии и Западной Украины. Прошедшие специальное обучение лекторы в сопровождении артистических бригад должны были убедить население этих территорий в преимуществах советского строя, при котором «так вольно дышит человек».

Вскоре Вольф Мессинг уже гастролирует с сольными выступлениями по всей Белоруссии: в Минске, в больших и малых городах. Залы всегда переполнены, везде горячий прием и неизменный аншлаг. А потом Мессинг поближе познакомится с НКВД. Во время одного из концертов в Гомеле на сцене появились два офицера с петлицами НКВД и увели Мессинга с собой, не проронив ни слова. Так же молчаливо его усадили в машину и повезли в неизвестном направлении. В ответ на робкий вопрос о вещах, оставшихся в гостинице, он услышал, что с вещами все в порядке, о них уже позаботились, а о нем тоже побеспокоятся. Мессинг уже был осведомлен о всемогуществе НКВД, потому легко можно представить его чувства и его страхи во время той поездки в машине со спущенными шторками на окнах. Но рано или поздно все поездки заканчиваются. Машина остановилась…

«Приехали, куда — не знаю. Входит человек с усами. Здоровается. Я его узнал сразу. Отвечаю:

— Здравствуйте. А я вас на руках носил.

— Как это? — удивился Сталин.

— Первого мая. На демонстрации».

Вольф Мессинг понравился вождю, он запомнил его и однажды вызвал в Москву, решив проверить его способности. Проверка эта походила больше на развлечение для узкого круга партийной элиты. Однако, по свидетельству Мессинга, это развлечение едва не завершилось трагически.

«Мне было дано задание получить 100 000 рублей в Госбанке по чистой бумажке. Опыт этот чуть не кончился трагически. Я подошел к кассиру, сунул ему вырванный из школьной тетради листок. Раскрыл чемодан, поставил у окошечка на барьер. Пожилой кассир посмотрел на бумажку. Раскрыл кассу. Отсчитал сто тысяч. Для меня это было повторением того случая с железнодорожным кондуктором, которого я заставил принять бумажку за билет. Только теперь это не представляло для меня, по существу, никакого труда. Закрыв чемодан, я отошел к середине зала. Подошли свидетели, которые должны были подписать акт о проведении опыта. Когда эта формальность была закончена, с тем же чемоданчиком я вернулся к кассиру.

Он взглянул на меня, перевел взгляд на чистый тетрадный листок, насаженный им на один гвоздик с погашенными чеками, на чемодан, из которого я начал вынимать тугие нераспечатанные пачки денег. Затем неожиданно откинулся на спинку стула и захрипел. Инфаркт!.. К счастью, он потом выздоровел.

Другое задание состояло в том, чтобы пройти в кабинет очень высокопоставленного лица, тщательно охраняемый. Пройти, разумеется, без пропуска. Я выполнил без труда и это задание».

Этим «очень высокопоставленным лицом», как легко можно понять, был сам Иосиф Виссарионович Сталин. Вождь поинтересовался, а сможет ли Мессинг проникнуть в Кремль без пропуска. Мессинг взглянул на Сталина, оставил на столе свой пропуск, взял девственно чистый лист бумаги и вышел. Но перед этим Сталин приказал всем кремлевским постам усилить бдительность. Но, несмотря на такое распоряжение, Мессингу удалось беспрепятственно пройти через все посты.

Сталин удивился, потом возмутился и приказал провести расследование, каким образом Мессинг оказался в состоянии пройти без пропуска. Выяснилось, что на всех постах вместо пропуска он предъявлял чистый лист бумаги, а потом, на последнем посту, сдал этот «пропуск». Сталин все равно не понимал, как же ему удалось пройти, если всем постам было строжайше приказано «не пропускать». На это Мессинг ответил:

— Товарищ Сталин, вы же отдали приказ не пропускать Мессинга, а я часовым на всех постах внушил, что я — Берия. Так что все объясняется очень просто.

Мессинг был обласкан высшим партийным руководством, и даже, как говорят, ему покровительствовал сам Сталин, так что жизнь в СССР повернулась к медиуму своей солнечной стороной. Он выступал в лучших концертных залах, стал неизменным участником официальных праздничных концертов, на которых присутствовали члены правительства. Иногда Мессинг настолько увлекался, что забывал об осторожности. Например, выступая в клубе НКВД, на вопрос о том, каково его мнение по поводу только что заключенного советско-германском пакта о ненападении, он чуть задумался и ответил, что видит на улицах разрушенного Берлина советские краснозвездные танки.

Зал замер в предчувствии скандала. Заявить такое, когда еще, можно сказать, не высохли чернила подписей Молотова и Риббентропа на мирном договоре! Но все как-то обошлось, и никаких «оргвыводов» в отношении Мессинга не сделали. А в июне 1941 года заполыхала война.

Мессинг оказался в эвакуации далеко на востоке от Москвы, в Новосибирске. Там он познакомился с Аидой Михайловной и женился на ней, она до конца своих дней оставалась его верной ассистенткой и ведущей на концертах. Когда ей однажды задали вопрос, а не страшно ли жить с таким мужем, который, словно рентген, видит «насквозь» и может читать все ее мысли, она чуть пожала плечом и сказала:

— Нет, не боюсь. У меня не бывает плохих мыслей.

Во время войны, когда Мессинг много ездил по стране с концертами, его очень часто просили узнать судьбу родных, близких, любимых, тех, что воевали с фашистами. Мессинг всегда отказывался, он говорил:

— Я не могу сделать счастливой одну семью и лишить надежды другую.

А когда на одном из больших концертов его спросили, когда окончится война, Мессинг не колебался и дал немедленный ответ:

— Восьмого мая 1945 года.

Сталин помнил об этом предсказании и в мае 1945 года Мессинг получил от него личную телеграмму со словами благодарности за такое точное предсказание. Сталин благодарил его и раньше. Это случилось летом 1942-го, эвакуированный Мессинг жил тогда в Ташкенте. Республиканская газета «Правда Востока» напечатала статью о патриотизме «профессора В. Мессинга, пожелавшего подарить Красной Армии самолет, построенный на его личные средства».

Через несколько дней все центральные советские газеты опубликовали правительственную телеграмму, подписанную Сталиным:

«Товарищу Вольфу Мессингу. Примите мой привет и благодарность Красной Армии, товарищ Вольф Мессинг, за вашу заботу о воздушных силах Красной Армии. Ваше желание будет исполнено.

И. Сталин».

На самом деле события разворачивались не так просто, а «забота о воздушных силах Красной Армии» со стороны гражданина Мессинга носила несколько вынужденный характер. В один прекрасный день Мессинга вызвали в НКВД и поинтересовались суммой, которую он готов пожертвовать на нужды армии. Мессинг озвучил вполне солидную, как он полагал, цифру. Но вместо благодарности прозвучал поток резких слов и брани. Как это так? Он, самый высокооплачиваемый артист, хочет отделаться мелкой подачкой? Мессинг подумал и назвал большую сумму. Этого тоже оказалось мало, и Мессингу вручили постановление об аресте по обвинению в шпионаже.

Посидев закрытым в камере, Мессинг быстро осознал, что иного выхода нет — свобода стоит дорого, и выразил горячее желание построить на свои деньги для горячо им любимой Красной Армии самолет. Обвинение было снято, Мессинга незамедлительно выпустили.

Мессинг извлек урок из общения с НКВД и втайне конвертировал все свои сбережения в драгоценности. Он разыскал и нанял проводника и решил перейти советско-иранскую границу, бежать. Иран был хорош тем, что там куча богатых англичан, им есть на что строить самолеты, в Иране никто не станет отнимать у бедного еврея честно заработанные им деньги.

Увы, в этот раз великий медиум дал промашку — не смог прочитать мысли коварного проводника, который привел его в заранее приготовленную засаду. Так Мессинг снова попал в НКВД, к старым знакомым. На первом же допросе следователь заговорщицки подмигнул, улыбнулся и спросил:

— Ну что, товарищ Мессинг, как насчет еще одного самолета?

Так на деньги Мессинга построили еще один самолет для Красной Армии.

После войны Вольф Мессинг возвращается в Москву. Он по-прежнему ездит на гастроли по всей стране, но программа выступлений всегда была строго согласованной, не позволялось никакой отсебятины. В кругу знакомых Мессинг жаловался, что он может намного больше, но ему не дают показать и десятой доли. Кое-кто утверждал, что медиум умел проходить сквозь стены и даже левитировать, но документальных подтверждений такого рода его талантов, к сожалению, не имеется.

Известна история о том, что он спас жизнь сыну вождя всех времен и народов, Василию. Тот поведал Мессингу о намерении лететь с хоккейной командой в Свердловск, на очередной матч. Мессинг же сказал, что лететь не нужно. Василий, человек веселого и сумасбродного нрава, лишь рассмеялся и отмахнулся от совета. Тогда Мессинг набрался смелости и позвонил его отцу, самому Сталину.

— Василию нужно ехать поездом! — сказал он.

Повисла короткая пауза, а потом Сталин спросил:

— Вы советуете или настаиваете, товарищ Мессинг?

— Настаиваю, товарищ Сталин!

Сталин никак не отреагировал, и на этом телефонный разговор закончился. Но Василию Сталин все же приказал ехать поездом. Василий послушался и правильно сделал. Уже в поезде он узнал о страшной трагедии: самолет с хоккейной командой ВВС разбился, подлетая к Свердловску, и все, кто был на борту, погибли.

Ходят слухи и еще об одной мистической истории, когда Мессинг вроде бы мог предотвратить гибель советских космонавтов, но в 1967 году Сталин был давно мертв, а к предсказаниям стареющего Вольфа Григорьевича уже не очень-то прислушивались. А он потом до конца жизни сокрушался, что не смог предотвратить то, что случилось:

«6 апреля 1967 года я проснулся рано утром, и какое-то трагическое предчувствие овладело мною. Я вышел на улицу, купил несколько газет и на первой странице каждой из них увидел сообщение об успешном запуске космического корабля «Союз-1» и рядом фотографию космонавта Владимира Комарова, его биографию. Тут меня неожиданно передернуло от мысли: «Он не вернется!» Дрожь пробежала по моей спине, но не хотелось верить в страшное предчувствие. Я хотел отвлечься от этой мысли, но она неотступно преследовала меня: «Он не вернется!» Я сразу должен был предпринять какие-то меры. Куда-то позвонить. Но куда? Кому? И кто поверит мне? И вообще можно ли прекратить полет? Я попытался логически объяснить крушение, но ясновидение не поддается логике. Через несколько дней радио и газеты сообщили, что Владимир Комаров погиб, возвращаясь с орбиты… Неужели я никак не мог предотвратить эту трагедию?!»

После войны на зарубежные гастроли Мессинга не выпускали, ему не доверяли, потому что в соответствующих органах очень хорошо помнили его намерение ускользнуть из Советского Союза.

Михаил Михалков, брат известного и любимого всеми властями Сергея Михалкова (и сам человек необычной судьбы) был знаком с Мессингом и даже написал о нем книгу. В одном из интервью он рассказывал о встречах с Мессингом и утверждал, что Мессинг: «После войны <…> побывал во многих странах мира. Как я слышал, в Англии он, например, усыпил всех гипнотизеров, которые пришли его послушать. Вообще Мессинг мог парализовать мозг любого живого организма. Мог через стену молча давать задание собаке, которая все точно выполняла. На сцене Мессинг мог «окостенеть»: затылок и пятки ног он клал на стулья. Из зала вызывался самый тучный мужчина, садился на него, и тот не прогибался. Занимался и более полезными делами: после войны Мессинг лечил людей от курения и алкоголизма».

Михаил Владимирович оставил воспоминания и о том, как стал свидетелем встречи Мессинга и известного индийского йога: «Как-то он (Мессинг) пригласил меня в Институт Вишневского, где наши ученые анализировали чудеса, которые демонстрировал индийский йог. Тот много всего показал, в числе прочего длинной иглой проколол себе шею. А потом рассказал о том, что многие в Индии научились снимать болевой рефлекс с ног, рук, шеи, но грудную клетку они не трогают — очень опасно. Мессинг внимательно слушал, смотрел, а потом сказал: „Значит, грудь вы не трогаете? Вот я вам и покажу, как это делается“. Он ушел в отдельный кабинет и вскоре вернулся, раздетый по пояс. Его ассистент достал иглу и со спины стал медленно вводить ее сквозь всю грудную клетку рядом с сердцем. Наконец игла показалась. Йог был потрясен. Иглу вынули, а кровь из ран даже не пошла. Эту процедуру я видел собственными глазами!»

Вольф Мессинг продолжал концертную деятельность даже в возрасте за семьдесят. Энергии ему хватало. Но он был не только человек, наделенный уникальным даром, умный, упорный, находчивый — у него имелись и свои человеческие слабости. Очень сильно его задевало и обижало, что у него нет никакого звания. Но на предложение руководства Москонцерта похлопотать за него Вольф Григорьевич надувал щеки и отказывался приять помощь. «Я не артист! — возмущался Мессинг. — У меня есть звание. Я — Мессинг! Для зрителей важно имя, а не звание!» Но когда в середине шестидесятых годов ему все-таки присвоили звание заслуженного артиста РСФСР, он бурно и искренне радовался.

Вольф Мессинг прожил семьдесят пять лет, намного пережив жену, которую похоронил в 1960 году. В последние годы жил в Москве на улице Герцена, вместе с родной сестрой покойной жены. Его мучили боли в ногах — последствия побега из варшавской жандармерии. Выходя из квартиры, чтобы ехать на операцию, Мессинг обернулся к своему портрету и произнес: «Все, Вольф, ты сюда больше не вернешься». И он оказался прав в своем предчувствии. Операция прошла благополучно, медики не сомневались, что дело идет на поправку, однако 8 ноября 1974 года у Вольфа Мессинга неожиданно произошли отказ почек и отек легких, и он умер. Единственный некролог был напечатан 14 октября в «Вечерней Москве». Он ушел из жизни страшно одиноким. Предали земле Мессинга на Востряковском кладбище, рядом с женой, и несколько лет на его могиле не было ни надгробия, ни памятника. Памятник уже позднее поставила Наталья Лунгина, много лет бывшая его ассистенткой.

Такой была жизнь Вольфа Мессинга, рассказанная им сами.

Но, похоже, была и другая жизнь этого же самого человека.

Серьезных биографий Вольфа Мессинга написано не было, а то, что он сам написал о себе, очень напоминает книгу в жанре фэнтези — уйма фантастических историй и несоответствий, заметных для пытливых читателей.

Вообще же написано о Мессинге очень много, но почти все это — какие-то вольные вариации его книги. Среди всей массы легенд и фантазий на тему о великом медиуме очень редко можно наткнуться на подлинные, достоверные свидетельства. Одним из людей, кто действительно попытался рассказать о реальной личности Мессинга, был Юрий Озеров, сам испробовавший профессию гипнотизера. Озеров говорил, что был настолько удивлен встречей с этим человеком, благодаря которому он заинтересовался тайнами психики и сознания человека, — удивление его было так велико, что он хранил его в себе на протяжении десятков лет.

Некоторые детали жизни Мессинга стали известны Озерову благодаря польскому журналисту Игнатию Шенфельду, который в 1941 году бежал из занятого фашистами Львова, превратностями судьбы оказался в Ташкенте, а там его арестовали как шпиона. В тюрьме Узбекского НКГБ он попал в одну камеру с Мессингом, ожидавшим смертного приговора по обвинению в попытке пересечь государственную границу в военное время.

«Вот рассказ Игнатия Шенфельда о своем сокамернике, знаменитом телепате, услышанный от него самого.

— Родом мы с Мессингом из местечка под Варшавой, называемого Тура Кальвария.

— Как, как? — удивился я. — Кальвария — это же по-латыни Голгофа!

— Да, нашу деревню называли и так. Когда-то у христиан она считалась святым местом, ее даже называли Новым Иерусалимом. В семнадцатом веке там было пять монастырей и шесть костелов с росписями на темы скорбного пути Христа. Позже там стали селиться евреи, принесли в те места хасизм. Постепенно зажиточные христиане переселились в Варшаву, а на их место пришли бедные евреи. Католическое влияние угасло, а хасизм укрепился. Гора Голгофа превратилась в Кальварию, а самым почетным и богатым человеком стал местный цадик.

Мессинги, как и мы, Шенфельды, были из бедных. Отец Вольфа, прозванный в местечке Хаимом Босым, работал летом на фруктовых садах цадика, а зимой — на его же фабрике по производству мармелада. Семья едва сводила концы с концами. Детей у Хаима было трое, Вольф был старшим. Самая трудная работа ложилась на его плечи. Он помогал отцу окуривать сад, бороться с вредителями. Вы знаете, доктор, что это за работа? Глаза вечно воспалены, слезы текут, горло дерет, человек задыхается. А спать до глубокой осени мальчишке приходилось в продуваемом насквозь шалаше.

Неудивительно, что с детства Вольф хотел удрать из родной деревни. Однажды в местечко приехал передвижной цирк «Корделло». Это было семейное предприятие. Его возглавлял пан Антон Кордонек, дрессировщик, фокусник и эквилибрист. Помогали ему жена Розалия, два сына и две дочки-наездницы. Цирк поразил воображение мальчишки.

Денег на билет у тринадцатилетнего Вольфа не было, но он не пропустил ни одного выступления, пролезая в цирк между ног зрителей. Днем он помогал цирковой семье таскать воду, колоть дрова, задавать лошадям сена. Однажды его пригласили к столу, чем мальчик долго гордился. Когда цирк стал собираться в путь, Вольф в отчаянии убежал из дому. С зареванной физиономией он встретил их фургон в десяти километрах от местечка.

Пан Кордонек все понял и показал кнутом: «Залезай». Так начались самостоятельные скитания знаменитого артиста.

В бродячем цирке Вольф научился лежать на утыканной гвоздями доске, глотать шпагу, извергать огонь. Он быстро освоил весь набор немудреных фокусов пана Кордонека. К началу четырнадцатого года цирк исколесил пол-Польши, но неожиданно разразилась война. Сыновей пана Кордонека призвали в армию, и труппа распалась.

Мессингу пришлось искать другую работу. Один ловкий антрепренер придумал для него новый номер. Вольфа укладывали в стеклянный гроб, на голову надевали чалму и демонстрировали его, как йога, голодающего уже сорок дней. Длинный нос, торчащие ребра и впалые щеки вполне убеждали публику. Номер был популярен, Мессингу стали хорошо платить. Он стал лучше питаться и вскоре пополнел. Пришлось прекратить валять дурака.

Между тем годы летели, и артиста, достигшего призывного возраста, взяли в армию. Он стал санитаром тылового госпиталя. После демобилизации Мессинг продолжал выступление в разных балаганах и луна-парках. Возвращаться к отцу без денег он не хотел».

Затем на жизненном пути Мессинга появляется некий пан Залесский, выступавший в амплуа мага, и Вольф берет у него уроки мастерства, оплачивая их из тех денег, что ему удалось скопить. Вскоре он уже ассистирует маэстро.

А еще через полгода Мессинг проводит в Варшаве первый самостоятельный сеанс с ассистенткой. Публике он понравился, и через год после первого выступления Мессинг уже обзаводится собственным антрепренером. Он почти пять лет гастролирует по Польше, придумав себе запоминающееся звание «Раввин с Горы Кальвария». Успех Мессинга неуклонно рос, росла его известность, а с ней и заработки.

Когда, по соглашению между Германией и Советским Союзом, Польша оказалась разделена, а потом гитлеровские войска вторглись в Польшу, то началось тотальное преследование и истребление евреев и коммунистов. В потоке других таких же несчастных беженцев Мессинг добрался до Белостока.

Начало войны застало его в Тбилиси, где у него проходили концерты. Вернувшись в Москву, он был эвакуирован в Ташкент, где и случилась история с неудавшимся переходом через границу. Слава богу, обошлось без смертного приговора, и Мессинг потом продолжал гастроли по всему Союзу. По поводу создания легенды о Мессинге Озеров пишет следующее:

«В журнале «Здоровье» некий Г. И. Косицкий сравнил его искусство с искусством Ойстраха и Клиберна. Надо сказать, что сам Мессинг в создании о себе легенды не участвовал. Он наотрез отказывался подвергать себя каким-либо исследованиям и упорно помалкивал о своем прошлом. Однако слава Мессингу льстила, а потому при всей своей осторожности он снова попался на удочку.

На этот раз его сумел обольстить московский журналист Михаил Васильевич Хвастунов, писавший под псевдонимом «М. Васильев». Он выпустил серию популярных брошюр «Человек и Вселенная», работал над книжкой «Человек наедине с собой».

Обольщению Мессинга способствовала вышедшая тогда книга воспоминаний известного иллюзиониста Михаила Куни. Хвастунов сообразил, каким бестселлером может стать книга Вольфа Мессинга, и приступил к осаде телепата. После недельных уговоров Вольф Григорьевич сдался. Был составлен договор, по которому восемьдесят процентов гонорара должен был получить Хвастунов, Мессингу же доставалась будущая всемирная слава. Михвас, как его называли в московских журналистских кругах, заперся с телепатом на подмосковной даче и несколько дней пытался выжать из Мессинга хоть какие-то мало-мальски сенсационные воспоминания.

Однако таковых не оказалось. Подлинная биография Вольфа Григорьевича никак не соответствовала ходившим о нем легендам. Надо было изобрести телепату новое блистательное прошлое. И Михвас постарался на славу. В фальшивых воспоминаниях жизнь Мессинга наполнилась сногсшибательными встречами. <…> Чтобы придать «воспоминаниям» вес, Михвас нашпиговал их псевдонаучными вставками из своих же брошюр. Литературную стряпню Хвастунова стали печатать отдельными главами в журналах «Смена», «Байкал», «Современник», а также в газетах «Литературная Россия» и «Московский комсомолец». Популярный журнал «Наука и Религия» опубликовал «воспоминания» в пяти больших отрывках.

(Михаил Васильевич Хвастунов был назначен зав. отделом науки в «Комсомольской правде»).

В 1955 году издательство «Советская Россия» объявило о том, что на следующий год «воспоминания» Мессинга выйдут огромным тиражом. Однако этого не случилось. Компетентными органами на книгу был наложен запрет. Больше всего этим был огорчен Михвас — завидный гонорар уплыл из его рук.

Но история фальшивки неожиданно получала продолжение. В середине 1960-х годов в США заговорили о том, что Советское правительство уделяет большое внимание исследованиям в области парапсихологии, и в частности телепатии. Намекали на то, что КГБ с ее помощью скоро научится читать мысли политических противников.

В 1967 году в Москву приехали две ученые дамы — Шейли Острендер и Линн Шредер. Они надеялись выяснить, какими методами коммунисты проникли в парапсихологические тайники. Особых тайн они не узнали, но в 1970 году в издательстве «Бентем Бук» вышла их книга под названием: «ПСИ — научное исследование и практическое использование сверхчувственных сил за железным занавесом». Четвертая глава этой книги была целиком посвящена Мессингу. Она называлась «Вольф Мессинг, медиум, с которым экспериментировал Сталин». Надо ли говорить, что это был дословный перевод комикса Михваса из журнала «Наука и Религия». От встречи с американками ясновидец отказался, но пытливые дамы ничуть не усомнились в подлинности стряпни Хвастунова — Мессинга.

В конце 1970-х годов книга о феномене ПСИ была напечатана в Германии и пошла гулять по свету, выдержав восемь тиражей. Таким образом, слава знаменитого медиума перешагнула границы страны».

Сказка, как водится, оказалась красочней, чем реальная жизнь. Можно продолжать верить и в придуманную версию биографии Мессинга, тем более что серьезных биографических исследований не было. А всяческих версий его жизни — пруд пруди! Мессинг воде бы даже рассказывал, что это именно он убил Сталина с целью спасти советских евреев от преследований.

Не стоит так уж сурово обвинять маэстро в придуманной биографии. Скорее всего, она служила ему своеобразным рекламным буклетом, яркой афишей.

Заслуживает внимания высказывание профессионала, Юрия Горного, профессора и академика, достаточно скептически настроенного по отношению ко многим современным медиумам.

«На протяжении 40 лет с момента проявления интереса к феноменологии человека мне пришлось отследить массу сообщений о феноменах, которые широко известны в экспериментальной психологии. При личном моем экспериментировании со многими широко известными личностями я применял свой метод дискриминационного анализа, в результате чего у большинства так называемых феноменов не обнаружилось рекламируемых психофизиологических особенностей. Все это представлялось мне как мистика, т. е. иллюзия, в которую уверовали как некоторые представители науки, так и широкая зрительская аудитория».

А вот как он описывает «знакомство» с Мессингом:

«В 1966 году в октябре месяце я проверял телепатические способности Мессинга в Семипалатинском мединституте. Приехав в этот город специально для проверки его способностей, я решил познакомиться с маэстро. Он отказал мне в общении. Я был вынужден обратиться к устроителям выступления, работникам местной филармонии, чтобы попасть на публичное выступление. Им я представился их коллегой-музыкантом, играющим в ансамбле. И они мне помогли. Такая моя устремленность заинтересовала Мессинга, и он спросил у них, кто этот надоедливый молодой человек.

Они его информировали, представив меня как музыканта из соседней Барнаульской филармонии.

Во время выступления Мессинга я попросил студентов поучаствовать в сеансе, но с моим заданием. Задание мое было разбито по сложности на три этапа. На первом этапе Мессинг должен был продемонстрировать свои способности мышечной чувствительности к идеомоторным актам участника эксперимента (зрителя). Второй этап — показ своей способности логического мышления. И третий этап — это телепатические способности определить образ, который был известен только мне. Задание было таково по содержанию: спуститься в зрительный зал, остановиться у 3 ряда и топнуть ногой, пройти к 10 ряду и показать на люстру, в конце зала найти портфель, извлечь из него книгу и раскрыть на с. 101. Там взять конверт и определить находящийся в нем символ — голубь мира Пикассо и произнести фразу: «Миру — мир». Как я и предполагал, Мессинг блестяще справился с первым этапом, так как выполнял его с контактом рук. 2-й этап, где он продемонстрировал искусство анализа, прошел удовлетворительно, а 3-й этап оказался абсолютно невыполним для Мессинга, так как информация могла быть передана только в материальной оболочке слова.

Впоследствии я продемонстрировал этим студентам ряд своих сложных этюдов. В частности, определил спрятанную в здании иголку и задуманную в библиотеке книгу, найдя ее, воткнул иголку в то слово, которое они задумали, проведя это без зрительного контроля и контакта рук. Мы возвратились в зал и прошли на сцену, где стоял Вольф Мессинг в окружении многочисленных поклонников. Увидев меня, он произнес: «Молодой человек! Не надо этим увлекаться. Это дано от Бога. Занимайтесь своим делом, и Вы будете великим музыкантом».

Тогда юные студенты не удержались и сказали ему, что я только что за пределами этого зала показал этюд, который сложнее тех, что были в его программе. Это вызвало дикий гнев как у самого Мессинга, так и у устроителей. Свои следующие выступления он отменил».

Тем не менее Юрием Горным как настоящим профессионалом были честно оценены возможности Мессинга и отдано должное его артистическим качествам:

«С Мессингом я был лично знаком и видел, как он работает. Вольф Григорьевич был настроен на честную игру, не использовал никаких трюков и осуждал тех, кто выдавал всякого рода фокусы за телепатию. Его программа всегда состояла из трех частей: написать письмо и вручить загаданному адресату, два произвольных этюда с выполнением мысленных заданий и поиск в зале спрятанной публикой авторучки. Все, что касалось идеомоторики (неосознанных движений), Мессинг проделывал великолепно. Как очень хороший психолог, он выбирал из зала внушаемого человека, брал его за руку и повторял: «Думайте о том, что я должен сделать!» Мысли индуктора Вольф Григорьевич улавливал великолепно. Кроме того, у него была гениальная интуиция».

Жизнь Вольфа Мессинга освещалась сценическими прожекторами, он честно работал в переполненных концертных залах, но был глубоко одинок и умер в одиночестве. Возможно, всего-то и надо, что отделить реального человека, талантливого и одинокого, от красивой легенды про непревзойденного медиума…

Охотник за предвидением будущего Велимир Хлебников

(1885–1922)

Я твердо знаю, что рядом со мной нет ни одного человека, могущего понять меня.

Из письма В. Н. Николаевой (11 октября 1914 г.)

Я старался разумно обосновать право на провидение, создав верный взгляд на законы времени…

Свояси (1919)

Высота мысли есть отвес на прошлое и будущее, и на этом отвесе парит орел моей мысли.

Доски судьбы. «О, числа времени…» (1920–1922)

Если бы потомку старинного купеческого рода Владимиру Алексеевичу Хлебникову, ботанику и орнитологу, лесоводу и основателю Астраханского заповедника, было известно заранее, как сильно повлияет на сына его Виктора место, где тот родится, — знай это наперед, он бы, наверное, отказался от поездки по делам службы в Калмыцкие степи. Однако он не обладал даром знать и предвещать будущее, который будет дан его сыну, и Владимир Алексеевич поехал. Он неуклонно и честно исполнял свои служебные обязанности, а служба вместе с призванием обязывали его часто посещать самые глухие уголки империи.

Меня окружали степь, цветы, ревучие верблюды,

Круглообразные кибитки,

Моря овец, чьи лица однообразно-худы,

Огнем крыла пестрящие простор удоды,

Пустыни неба гордые пожитки,

Так дни текли, за ними годы.

Отец, далеких гроза сайгаков,

Стяжал благодарность калмыков…

Владимир Алексеевич любил свою профессию так же, как он любил природу. Поклонник Дарвина и Толстого, как говорил о нем сын, он имел широкий кругозор и серьезно занимался не только орнитологией и лесоводством, но также этнографическими исследованиями, с живым интересом изучал историю, верования и обычаи калмыков-буддистов.

Увлечения Виктора формировались под влиянием отца, вместе с которым он многие часы проводил в лесах и степях, следя за птицами, посещал становища кочевых калмыков, испытывая одновременно удивление, душевный трепет и восторг, наблюдал за таинственными буддистскими обрядами. Воображение мальчика поразили гадания калмыков, для которых те использовали внутренности животных и баранью лопатку. Однако неизгладимое впечатление, запомнившееся на всю жизнь, произвели на него зурхачи — калмыцкие астрологи, которые предсказывали будущее с помощью зурхачин моди, то есть «доски судьбы». Руководствуясь тан-шим — таинственными таблицами для предсказаний, которые служили им своеобразными руководствами по использованию «досок судьбы», зурхачи прорицали будущее, вычисляли время, добывали календарные сведения, предсказывали погоду и многое другое, что было жизненно важно для астраханских кочевников. По причине нахождения вдали от городов и необходимости часто переезжать у семьи Хлебниковых не могли не возникать трудности определенного рода. Однако родителям Виктора был присущ крепкий характер. Отец его был купеческого корня, мать, Екатерина Николаевна, урожденная Вербицкая, родилась в богатой петербургской семье, в чьих предках числились вольнолюбивые и крутые нравом запорожские казаки. Выпускница Смольного института, Екатерина Николаевна была блестяще образованным историком.

В такой семье родители давали детям хорошее домашнее образование, и те разносторонне развивались. Уже в четырехлетием возрасте Виктор мог самостоятельно читать по-русски и по-французски. Его неподдельно интересовали история, литература, искусство, рано заинтересовался мальчик и математикой. У младшей сестры его Веры проявился талант к рисованию, впоследствии она стала художницей и вышла замуж за художника и теоретика искусства Петра Васильевича Митурича.

Служба отца вынуждала семью часто менять места жительства, Виктору довелось поучиться на Волыни, в гимназиях Симбирска и Казани. Уже в бытность гимназистом, когда ему приходилось подолгу жить в отрыве от родных, в съемных комнатах частных квартир, его стало тяготить то, что обозначается емким словом «быт». И однажды он избавился от всех, по его мнению, лишних вещей в комнате, оставил только кровать со столом, а окно занавесил рогожей. Такая спартанская обстановка в дальнейшем окружала его всегда, где бы он ни жил.

В 1903 году с геологической экспедицией Виктор отправился в Дагестан, по возвращении он поступил в Казанский университет, выбрав физико-математический факультет, математическое отделение.

Естественное увлечение сына лесовода и орнитолога естественными науками и зоологией нашло отражение в первых публикациях Виктора Хлебникова, статьях «Опыт построения одного естественно-научного понятия» (речь в ней шла про «симбиоз»), напечатанной в «Вестнике студенческой жизни», и «О нахождении кукушки, близкой к Cuculus Intermedius Vahl., в Казанском у<езде> Каз<анской> губ<ернии>», опубликованной в «Приложении к протоколам заседания Общества Естественных Наук».

В 1904 году Виктор стал участником демонстрации студентов. Когда Владимир Алексеевич узнал про это, он пошел на площадь и попытался уговорить сына уйти, но услышал отказ. Тем временем прибывшая с целью разгона студентов конная полиция погнала лошадей прямиком на толпу. Демонстранты бросились врассыпную, Хлебников же не двинулся ни на шаг и каким-то чудом избежал гибели под копытами лошадей, которые остановились в считаных шагах от него. Виктора подвергли аресту. На вопрос «Почему не убежал?» он сказал: «Должен же был кто-то ответить». За время короткого пребывания в тюрьме — заключение продлилось месяц или полтора — он внутренне совершенно переменился. Тюремную камеру покинул абсолютно другой Виктор Хлебников.

Он очень болезненно воспринял сопровождавшиеся множеством бессмысленных смертей поражения на суше и на море русских войск в ходе Русско-японской войны. И в День Святой Троицы 1905 года Виктор Хлебников на березовой коре записал обещание найти оправдание жертвам:

Слушай! Когда многие умерли

В глубине большой воды

И родине ржаных полей

Некому было писать писем,

Я дал обещание,

Я нацарапал на синей коре

Болотной березы

Взятые из летописи

Имена судов,

На голубоватой коре

Начертил тела и трубы, волны, —

Кудесник, я хитр, —

И ввел в бой далекое море

И родную березу и болотце.

Что сильнее: простодушная береза

Или ярость железного моря?

Я дал обещанье все понять,

Чтобы простить всем и все

И научить их этому.

Вероятно, в это время им и были начаты поиски «законов времени», с помощью которых было бы возможно делать предсказания будущего. Хлебниковым двигало желание познания своей страны и всего мира посредством научного анализа. Он поставил перед собой дерзкую цель, а именно объединение в этих поисках лингвистики (он считал, что язык — это первооснова), математики, истории и поэзии. Изучение первоначал языков, поиски праязыка позволили Хлебникову создать новый язык — язык будущего, привели его к новаторскому словотворчеству.

В необычайно расширившийся круг своих интересов студент Хлебников, которого восстановили в университете, помимо математики и физики, включил кристаллографию, биологию, физическую химию, он увлекся философией, изучал историю, санскрит и японский язык, активно пробовал свои силы в литературе, в живописи и музыке. На короткий период времени он вовлекся в какой-то революционный кружок, вероятнее всего, в эсеровский. Кружковцы готовились к террористическому акту, в ходе осуществления которого Хлебников должен был выполнять роль караульного. По неизвестным нам причинам затея не воплотилась, и с тех пор ни в какой деятельности с политической подоплекой Хлебников не принимал участия. Благо ему было чем заниматься с полным приложением сил.

В 1908 году он переехал в Санкт-Петербург и перевелся в местный университет. В северной столице шла кипучая литературная жизнь, и Хлебников стал бывать на многочисленных вечерах поэзии, публичных чтениях, посещать литературные кафе — благо Серебряный век в этом смысле предоставлял широкий выбор. Виктор некоторое время колебался, не мог решить, к какому литературному берегу пристать, поэтому посещал «Башню» Вячеслава Иванова, сблизился с Кузьминым, которого даже называл своим учителем, стал членом литературного объединения «Академия стиха», вообще завел дружбу с символистами. Хлебникова одобрительно принимали будущие акмеисты — Гумилев, Ахматова, в которую он безответно влюбился. Он взял для себя в качестве творческого псевдонима южнославянское имя Велимир, которое означало «большой мир», и отнес подписанные этим именем рукописи в журнал «Весна». Тамошний секретариат редакции возглавлялся Василием Каменским. Один из первых русских авиаторов и поэт, он познакомил Хлебникова с будущими футуристами — братьями Владимиром, Давидом и Николаем Бурлюками, Еленой Гуро, Владимиром Маяковским. В скором времени энергичным Давидом Бурлюком поэты-авангардисты были объединены в кружок «будетлян», ставший первой русской футуристической группой; авторство термина и идеологии творческого объединения принадлежало Хлебникову.

В 1910–1911 годы поэтические произведения и рассказы Хлебникова публиковались в выпущенных «будетлянским содружеством» альманахах «Садок судей» и «Студия импрессионистов». Содержание их было вызовом литературному миру, эти сборники вызвали ожесточенную полемику, но сам Велимир в литературных баталиях практически не участвовал. Собратья-будетляне выступать ему почти не давали, поскольку высокий, под стать Маяковскому Хлебников, согласно свидетельствам очевидцев, обладал «странным», шепчущим голосом, из-за чего в просторных помещениях его было плохо слышно. Как человек весьма застенчивый, он испытывал смущение перед посторонними и, стараясь это скрывать, почти всегда говорил довольно тихо, что, в свою очередь, послужило поводом к появлению легенд о странностях в его общении с людьми. Что касается публичных выступлений, бывало, что Хлебников, встав на сцене, читал текст по бумажке, бормотал, сбивался, вдруг останавливался, возвращался к столу и, присев, принимался исправлять написанное, отрешаясь от происходящего.

«В мире мелких расчетов и кропотливых устройств собственных судеб Хлебников поражал своей спокойной незаинтересованностью и неучастием в людской суетне, — писал про него поэт Николай Асеев. — Меньше всего он был похож на типичного литератора тех времен: или жреца на вершине признания, или мелкого пройдоху литературной богемы. Да и не был он похож на человека какой бы то ни было определенной профессии. Был он похож больше всего на длинноногую задумчивую птицу, с его привычкой стоять на одной ноге и его внимательным глазом, с его внезапными отлетами… и улетами во времена будущего. Все окружающие относились к нему нежно и несколько недоуменно».

Им поражались, он вызывал удивление и зачаровывал всех, кто его знал. Хлебников очень рано выбрал свой путь и пошел по нему с целеустремленностью пророка древности — и так будет продолжаться до конца его жизни. В тесном, что общеизвестно, мире ему удалось обособиться, ни на одного человека не походить, быть незаметным и в то же время запоминаться.

По воспоминаниям Корнея Ивановича Чуковского, Хлебников обладал «великолепным умением просиживать часами в многошумной компании, не проронив ни единого слова. Лицо у него было неподвижное, мертвенно-бледное, выражавшее какую-то напряженную думу. Казалось, что он мучительно силится вспомнить что-то безнадежно забытое. Он был до такой степени отрешен от всего окружающего, что не всякий осмеливался заговорить с ним».

Свидетель одной их встречи художник Михаил Матюшин впоследствии писал: «На одном из докладов Чуковский, встретившись в зале с Хлебниковым, обратился к нему с предложением вместе издать не то учебник, не то что-то другое. Я стоял рядом и наблюдал: одинаково большого роста, они стояли близко друг к другу. Две головы — одна с вопросом, другая с нежеланием понимать и говорить. Чуковский повторил вопрос. Хлебников, не уклоняясь от его головы и смотря ему прямо в глаза, беззвучно шевелил одними губами, как бы шепча что-то в ответ. Это продолжалось минут пять, и я видел, как Чуковский, смущенный, уходил из-под вылупленных на него глаз Хлебникова и под непонятный шепот его рта. Никогда я не видел более странного объяснения».

Между тем Хлебников все реже бывает в университете (к этому времени он уже перевелся на историко-филологический факультет славяно-русского отделения), все больше времени занимается вычислениями, засиживаясь в читальных залах. Сильно недовольный его «баловством», отец прекратил посылать ему деньги на обучение, и в скором времени Велимира исключили из университета за неуплату. Вслед за этим он начал скитаться по чужим углам, по съемным комнатам, по друзьям и знакомым, ведя безбытную жизнь. Исключением из университета он не был расстроен нисколько, однако в письмах Хлебников обещал родителям, что возобновит обучение, однако обманывать он был не способен в принципе, поэтому уверения его выглядели совсем неубедительно. Да и не до учебы ему вовсе было, ведь он принимал участие в таких интересных событиях». Так 18 декабря 1912 года кубофутуристы, среди которых он был на первых ролях, выпустили первый свой поэтический сборник под названием «Пощечина общественному вкусу», к которому прилагался декларативный манифест такого содержания:

«Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с Парохода современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?

Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Чёрным, Кузьминым, Буниным и проч. и проч. нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.

С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..

Мы приказываем чтить права поэтов:

1. На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2. На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3. С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный вами Венок грошовой славы.

4. Стоять на глыбе слова «мы» среди моря свиста и негодования.

И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма ваших «здравого смысла» и «хорошего вкуса», то все же на них уже трепещут впервые Зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова».

Авторами «Манифеста» значились Д. Бурлюк, Александр Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников, но многие исследователи считают, что практически весь текст написал Хлебников. Однако сам он гордился вовсе не скандальной декларацией, а приведенной на последней странице сборника таблицей дат падений великих государств, в которой — впервые в печати! — воплотились результаты его упорных занятий, связанных с исчислением времени. Кстати, последняя строка содержала предсказание: «Некто 1917».

В том же 1912 году вышла в свет брошюра «Учитель и ученик», в которой Хлебников привел расчеты «законов времени» и предсказал падение государства в 1917 году. Обратимся к тексту.

«Ученик. Я не смотрел на жизнь отдельных людей; но я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет, увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны ли волнам его жизни мера, порядок и стройность. <…> Я искал правила, которому подчинялись народные судьбы. И вот я утверждаю, что года между началами государств кратны 413. Что 1383 года отделяют паденья государств, гибель свобод. Что 951 год разделяет великие походы, отраженные неприятелем. Это главные черты моей повести. <…> Я вообще нашел, что время z отделяет подобные события, причем z = (365 + 48у)х, где у может иметь положительные и отрицательные значения.

<…> Половцы завоевали русскую степь в 1093 году, через 1383 года после падения Самниума в 290 году. Но в 534 году было покорено царство Вандалов: не следует ли ждать в 1917 году падения государства?»

Поиску «единого закона времени», который позволил бы прогнозировать события истории и оказывать на них влияние, Велимир Хлебников в итоге посвятил всю свою жизнь. При этом познание законов природы служило ему основой для предсказаний, а вовсе не интуиция или какие-то сакральные знания. Он пытался постичь тайны времени, избавив их от диктата чисел. Хлебниковым очень рано было осознано собственное призвание, и за этим последовало горькое понимание того, что в своем времени он одиночка. Не случайно в 1914 году он написал, что рядом с ним нет ни одного человека, который мог бы его понять.

Когда его не стало, то осознание им особого места в поэзии и своей особости как исследователя законов времени породило множество легенд про его обособленность, нелюдимость, собственно «особенность». Короче говоря, формировался образ личности, что называется, не от мира сего. Это можно признать верным лишь отчасти. Велимиру Хлебникову была присуща необыкновенная привязчивость, причиной же его пресловутого одиночества было то, что многие друзья либо обманывали его, либо явно его вышучивали.

Тем же В. Маяковским в 1919 году не были напечатаны его рукописи, которые Хлебников ему передал, когда в издательстве «ИМО» собрались издать том его произведений. Когда литературоведом Н. Л. Степановым был начат сбор материалов для издания посмертного собрания произведений Хлебникова, на его просьбу о предоставлении хранившихся у него рукописей поэта Маяковский не отозвался. В печати появилось открытое письмо, авторы которого, в том числе Степанов, обвинили Маяковского в том, что он укрывает и использует рукописи Велимира Хлебникова. Болезненно воспринимавший даже незначительную критику и бурно реагировавший на нее Маяковский на этот раз просто отмолчался. Однако рукописи им так и не были предоставлены издателям. По этому поводу известный лингвист и литературовед Роман Якобсон говорил: «Я на него очень сердился, что он не издавал Хлебникова, когда мог и когда получили деньги на это <…>, позже, весной 1922 года, не отдавал Хлебникову нужные для работы, отданные Маяковскому на временное хранение рукописи».

Хлебникову никогда не была свойственна угрюмость, однако полуголодное существование с течением времени не могло не отразиться в его внешности. В действительности же Велимиру было присуще остроумие, несколько его метких выражений стало ходячими поговорками, в частности характеристика Керенского как «главнонасекомствующего на солдатской шинели». Он был один из тех немногих, кто мог одной фразой опустить на землю чрезмерно самоуверенного Маяковского. Рассказывали, как однажды в кафе компании поэтов Гумилев, демонстрируя французский орден, сказал, что такой награды удостоились всего несколько человек. На это Маяковский сказал, что такой, как он, в России единственный. Хлебников тут же заметил, что таких, как он, вообще нигде не найти.

Что касается его отношения к женщинам, которых он якобы сторонился, то это тоже далеко от истины. Наоборот, Хлебников был очень влюбчив. Известно об его нежных чувствах к Анне Ахматовой, Вере Лазаревской, сестрам Синяковым, Ксане Богуславской, Вере Будберг и ко многим другим женщинам. Они подчинялись его обаянию, та же Ахматова говорила про Хлебникова: «безумный, но изумительный». Просто не нашлось женщины, которая бы согласилась жить так же, как жил он, не имея своего угла, бесконечно скитаясь.

Перед самым началом Первой мировой войны Хлебников принимает активное участие во всех выступлениях и дискуссиях футуристов, сам инициирует многие их акции и постоянно отстаивает русскость идеологии кубофутуризма, оригинальность их социальной установки. К примеру, когда Россию посетил основатель футуризма итальянец Филиппо Томмазо Маринетти, будущий фашист, Хлебников перед его лекцией в Петербурге распространял воззвание, которое заканчивалось словами «Кружева холопства на баранах гостеприимства». При этом, согласно воспоминаниям Михаила Матюшина, обычно спокойный Хлебников «так разгорячился, что чуть не побил Кульбина», организатора этого вечера. Он разозлился настолько, что даже вызвал последнего на дуэль, однако Кульбин от нее уклонился. Когда же лекция все-таки началась, Хлебников тут же удалился.

Первая мировая война была встречена Хлебниковым публикациями «Битвы 1915–1917 гг. Новое учение о войне» (1915) и «Время мера мира» (1916). В этих работах, основываясь на собственных вычислениях, сопоставленнных с хронологией мировых войн, он сделал попытку предсказать течение военных действий, исход отдельных грядущих битв.

В декабре 1916 года в письме он сказал: «Это только 1,5 года, пока внешняя война не перейдет в мертвую зыбь внутренней войны». Удивительно точное предсказание, сделанное за полтора года до начала в России Гражданской войны. Между прочим, Первая мировая война Хлебниковым была предсказана еще в 1908 году: его воззвание к славянским студентам, написанное в Петербургском университете, содержит — «в 1915 г. люди пойдут войной и будут свидетелями крушения государства».

Между тем теории — одно, а жизнь — совершенно другое. В апреле 1916 года Велимир Хлебников был призван в армию. По распределению он попал в пехотный запасной 93-й полк, квартировавший в Царицыне. После всех «прелестей» муштры оказавшись в военном лазарете полка, в мае рядовой Хлебников написал в Петербург генерал-медику Главного штаба Н. И. Кульбину, тому самому, которого двумя годами ранее вызывал на дуэль, поразительное письмо. Судите сами:

«Николай Иванович!

Я пишу Вам из лазарета „чесоточной команды“. Здесь я временно освобождён от в той мере несвойственных мне занятий строем, что они кажутся казнью и утончённой пыткой, но положение моё остаётся тяжёлым и неопределённым. Я не говорю о том, что, находясь среди 100 человек команды, больных кожными болезнями, которых никто не исследовал точно, можно заразиться всем, до проказы включительно. Пусть так, но что дальше? Опять ад перевоплощения поэта в лишённое разума животное, с которым говорят языком конюхов, а в виде ласки так затягивают пояс на животе, упираясь в него коленом, что спирает дыхание, где ударом в подбородок заставляли меня и моих товарищей держать голову выше и смотреть веселее, где я становлюсь точкой встречи лучей ненависти, потому что я [другой] не толпа и не стадо, где на все доводы один ответ, что я ещё жив, а на войне истреблены целые поколения. Но разве одно зло оправдание другого зла и их цепи?

Я могу стать только штрафованным солдатом с будущим дисциплинарной роты. Шаги<стика>, приказания, убийство моего ритма делают меня безумным к концу вечерних занятий, и я совершенно не помню правой и левой ноги. Кроме того, в силу углублённости я совершенно лишён возможности достаточно быстро и точно повиноваться.

Как солдат я совершенно ничто. За военной оградой я нечто. Хотя и с знаком вопроса; я именно то, чего России недостаёт. У ней было очень много в начале войны хороших солдат (сильных, выносливых животных, не рассуждая повинующихся и расстающихся с рассудком, как с [калошами] усами). И у ней мало или меньше других. Прапорщиком я буду отвратительным».

После этого благодаря хлопотам Кульбина Хлебников был освобожден от военной службы. Он сразу же поехал в Петербург, затем в Астрахань, откуда направился в Харьков. В феврале 1917 года, перед самым началом Февральской революции, он вернулся в Петроград, Октябрьский же переворот застал его уже в Москве. Сновавшего по улицам поэта арестовывали поочередно и юнкера, и красногвардейцы, но ему удавалось избегать беды. Революция Хлебникова впечатлила и вдохновила настолько, что он сочинил «Воззвание Председателей Земного шара», в котором предлагал противопоставить «государствам прошлого» «высокие начала противоденег». Именно в это, революционное время, надеется Хлебников, довоплотится в реальность его сформировавшаяся еще в 1915 году футуристическая идея, которая привела к созданию «Общества Председателей Земного шара» (или «Союза 317»), — и это международное общество избранных деятелей культуры, которое, по его замыслу, должно состоять из 317 членов, осуществит идею мировой гармонии. Что касается числа 317, то оно, конечно, символично: Хлебников считал его священным, вычислив его особую закономерность (см., в частности, стихотворение «Лунный свет» 1919 года).

Между тем за революцией последовала Гражданская война, в 1919 году настигшая поэта, которого ветер перемен носил по всей стране, в Харькове. Хлебников оказался в городе одновременно с приходом Добровольческой армии, поэтому, не желая быть мобилизованным деникинцами, он решил укрываться в местной психиатрической больнице, которая носила название Сабуровой дачи. Мобилизации ему удалось избежать, но Хлебников едва не умер от тифа, и ему пришлось голодать. Однако, невзирая на все испытания и тяготы, он продолжал много и упорно работать, надеясь, что «осада времени» и «осада множеств» в конце концов выльется в открытие законов времени. Ведь ему было ведомо: «Можно годы и столетия смотреть на числа, и они будут мертвы. Но иногда, точно от дуновения ветра, эти числа оживают <…> точно струны, на которых долго никто не играл».

В 1921 году Хлебников оказался в Баку, где пережил тяжелейшую для него зиму, тем не мене период 1920–1922 годов стал его наиболее продуктивной жизненной порой. В это время он создал множество произведений, а в 1921 году успешно завершилась его работа, связанная с поиском великого закона времени, ведь раньше он «создал верный взгляд на законы времени» и поэтому «в статьях старался разумно обосновать право на провидение».

Хлебниковская теория времени основывается на предзаданной, как он полагал, цикличности событий истории. Как уже отмечено выше, он был сильно впечатлен гадательной практикой зурхачи, калмыцких предсказателей-астрологов. Эта практика уходила корнями в тибетский ламаизм и подразумевала единообразие и предопределенность законов и циклов мира, неслучайность всего происходящего в мире, причинно-следственную взаимосвязанность.

Поскольку у калмыков не было постоянного календаря, все календарные сведения каждым зурхачи добывались отдельно по мере надобности благодаря математическим вычислениям. Другой областью приложения их мастерства, как писал в 1893 году украинский этнограф Иродион Житецкий, было «гаданье о счастье, здоровье и будущем спасении людей, о благоприятных и пагубных обстоятельствах жизни и проч. У каждого зурхачи, как необходимая принадлежность его специальности, кроме рукописей, есть еще доска для вычислений и особенная таблица, под именем „тан-шим“, в которой сгруппированы все данные для предсказаний. Доска зурхачи делается из крепкого дерева и имеет около ¼ аршина длины и вершков 6 ширины[46]. Сверху середина выдолблена в палец глубины, так что ее окружает род маленького валика.

Зурхачи пишет на ней заостренной палочкой, насыпая предварительно мелкой пыли. Прежде чем начать писать, каждый раз зурхачи совершает символическую молитву — ставит и стирает ряд особых знаков по разным направлениям доски».

Опорой хлебниковским законам времени служат понятия регулярности событий, основаны же они на степенях двойки и тройки, первых четных и нечетных числах. В письме П. В. Митуричу от 14 марта 1922 года он писал: «Мой основной закон времени: во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительные сдвиги через 2n дней; события, дух времени становится обратным через 3n дней и усиливает свои числа через 2n дней. <…> Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством».

Вселенная представлялась Велимиру Хлебникову пульсирующе-звучащим организмом, выстроенным в соответствии с числовыми законами высшей гармонии. В «Нашей гамме» он писал:

«Мы знаем про гаммы индусскую, китайскую, эллинскую. Присущее каждому из этих народов свое понимание звуковой красоты особым звукорядом соединяет колебание струн. Все же богом каждого звукоряда было число. Гамма будетлян особым звукорядом соединяет и великие колебания человечества, вызывающие войны, и удары отдельного человеческого сердца. Если понимать все человечество как струну, то более настойчивое изучение дает время в 317 лет между двумя ударами струны. <…> 317 лет не призрак, выдуманный больным воображением, и не бред, но такая же весомость, как год, сутки земли, сутки солнца.

Гамма состоит из следующих звеньев: 317 дней, сутки, 237 секунд, шаг пехотинца или удар сердца, равный ему по времени, одно колебание струны А и колебание самого низкого звука азбуки — У. <…> Эта гамма сковывает в один звукоряд войны, года, сутки, шаги, удары сердца, то есть вводит нас в великое звуковое искусство будущего. <…> Если взять ряд: 133 225 лет для колебаний материков, понимаемых как плоские струны, 317 лет для колебаний струны войн, год, 317 дней для жизни памяти и чувств, сутки, 237 секунд, 1/80 и 1/70 часть минуты и 1 /426 части секунды, — то перед нами будет цепь времен, a1, а2, а3, а4…аn-1, аn, связанных по такому закону: аn в 365 или в 317 раз менее аn-1. Этот ряд убывающих времен и есть Гамма Будетлянина. Вообразите парня с острым и беспокойным взглядом, в руках у него что-то вроде балалайки со струнами. Он играет. Звучание одной струны вызывает сдвиги человечества через 317. Звучание другой — шаги и удары сердца, третья — главная ось звукового мира. Перед вами будетлянин со своей балалайкой. На ней прикованный к струнам трепещет призрак человечества. А будетлянин играет, и ему кажется, что вражду стран можно заменить ворожбой струн».

Разъясняя мысль про пульсацию Вселенной в 1920 году в Харькове А. Н. Андриевскому, Хлебников говорил: «Я утверждаю свою убежденность в пульсации всех отдельностей мироздания и их сообществ. Пульсируют солнца, пульсируют сообщества звезд, пульсируют атомы, их ядра и электронная оболочка, а также каждый входящий в нее электрон. Но такт пульсации нашей галактики так велик, что нет возможности ее измерить. Никто не может обнаружить начало этого такта и быть свидетелем его конца». В настоящее время теорию пульсации изучают серьезные ученые, на ней основываются многие исследования.

Перед тем как завершить рассказ про жизнь этого удивительного человека, хотелось бы уделить несколько слов его предсказаниям.

На страницах своих футуристических произведений Хлебников предвидел и дома-книги, и телевидение, с поразительной точностью им были предсказаны современные компьютерные и телевизионные технологии, виртуальная реальность и даже Всемирная Сеть. Вот о чем он прорицал в статье «Радио будущего»:

«Радио будущего — главное дерево сознания — откроет ведение бесконечных задач и объединит человечество. <…> Землетрясение, пожар, крушение в течение суток будут печатаны на книгах Радио… Вся страна будет покрыта станами Радио… <…> Мусоргский будущего дает всенародный вечер своего творчества, опираясь на приборы Радио в пространном помещении от Владивостока до Балтики, под голубыми стенами неба… <…> Из уст железной трубы громко несутся новости дня, дела власти, вести о погоде, вести из бурной жизни столиц. <…> Если раньше Радио было мировым слухом, теперь оно глаза, для которых нет расстояния. <…> Радио разослало по своим приборам цветные тени, чтобы сделать всю страну и каждую деревню причастницей выставки художественных холстов далекой столицы. <…> Подойдем ближе… Гордые небоскребы, тонущие в облаках, игра в шахматы двух людей, находящихся на противоположных точках земного шара, оживленная беседа человека в Америке с человеком в Европе… <…> И вот научились передавать вкусовые ощущения. <…> Даже запахи будут в будущем покорны воле Радио. <…> Современные врачи лечат внушением на расстоянии по проволоке. <…> И наконец, — в руки Радио переходит постановка народного образования. <…> Так Радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество».

Теперь снова обратимся к жизни поэта. После тяжелой зимы в Баку Хлебников оказался участником похода специально сформированной Персидской красной армии, которая в начале 1921 года была направлена в Персию для поддержки созданной в провинции Гилян Персидской советской республики. Этим походом преследовались две цели, а именно возвращение контроля над кораблями, уведенными белогвардейцами Деникина из русских портов в иранский город-порт Энзели, и попытка экспорта советского социализма в иностранное мусульманское государство.

Благодаря протекции востоковеда и ираниста Рудольфа Абиха Хлебников был приписан к армии как лектор политотдела и 13 апреля 1921 года отправился в иранский Энзели. Вот как он описал свое путешествие сестре Вере в письме от 14 апреля:

«Храбро как лев пишу письмо.

Знамя Председателей Земного Шара всюду следует за мной, развевается сейчас в Персии. 13/IV я получил право выезда, 14/IV на „Курске“ при тихой погоде, похожей на улыбку неба, обращенную ко всему человечеству, плыл на юг к синим берегам Персии.

Покрытые снежным серебром вершины горы походили на глаза пророка, спрятанные в бровях облаков. Снежные узоры вершин походили на работу строгой мысли в глубине божьих глаз, на строгие глаза величавой думы. Синее чудо Персии стояло над морем, висело над бесконечным шелком красно-желтых волн, напоминая об очах судьбы другого мира.

Струящийся золотой юг, как лучшие шелка, раскинутые перед ногами Магомета севера, на севере за кормой „Курска“ переходили в сумрачное тускло-синее серебро, где крутилось, зеленея, прозрачное стекло волн ярче травы; и сами себя кусали и извивались в судорогах казненных снежные змеи пены. „Курск“ шумно шел на юг, и его белая масляная краска спорит с оперением чайки.

Он был словом человеческого разума, повернутым к слуху величавого моря.

Охотники за кабанами стояли на палубе и говорили про дела охоты. Меня выкупали в горячей морской воде, одели в белье и кормили, и ласково величали „братишкой“. Я, старый охотник за предвидением будущего, с гордостью принимаю это звание „братишки“ военного судна „Курска“ как свое морское крещение. После походившей на Нерчинские рудники зимы в Баку, когда я все-таки добился своего: нашел великий закон времени, под которым подписываюсь всем своим прошлым и будущим, а для этого я перечислил все войны земного шара, в который я верю и заставлю верить других.

День 14/IV был днем Весеннего Праздника, днем Возрождения и отдания чести самому себе (движение самоуважения).

Уезжая из Баку, я занялся изучением Мирза-Баба, персидского пророка, и о нем буду читать здесь для персов и русских: „Мирза Баб и Иисус“.

Энзели встретило меня чудным полднем Италии. Серебряные видения гор голубым призраком стояли выше облаков, вознося свои снежные венцы.

Черные морские вороны с горбатыми шеями черной цепью подымались с моря. Здесь смешались речная и морская струя и вода зелено-желтого цвета.

Закусив дикой кабаниной, собзой и рисом, мы бросились осматривать узкие японские улицы Энзели, бани в зеленых изразцах, мечети, круглые башни прежних столетий в зеленом мху и золотые сморщенные яблоки в голубой листве.

Осень золотыми каплями выступила на коже этих золотых солнышек Персии, для которых зеленое дерево служит небом.

Это многоокое золотыми солнцами небо садов подымается над каменной стеной каждого сада, а рядом бродят чадры с черными глубокими глазами.

Я бросился к морю слушать его священный говор, я пел, смущая персов, и после 1 ½ часа боролся и барахтался с водяными братьями, пока звон зубов не напомнил, что пора одеваться и надеть оболочку человека — эту темницу, где человек заперт от солнца и ветра и моря».

В Энзели Хлебников пошел на базар и продал сюртук, сапоги и шапку, и после этого он носил рубаху и штаны, сшитые из мешковины. Вероятно, ни когда-либо прежде, ни после он не ощущал себя так органично среди множества людей. На родине странный вид его заставлял многих смотреть на него с подозрительностью, однако персы относились к нему уважительно. Длинным волосам, одухотворенному лицу и одежде из грубой ткани он обязан тем, что персы прозвали его урус дервиш, то есть «русский дервиш», также они называли Хлебникова гуль-мулла — «священник цветов».

В Персии он лакомился фруктами, с живым интересом знакомился с бытом местных жителей, историей и философией загадочной страны. Причем ему хотелось познать жизнь персов всесторонне. Это порой приводило к курьезным ситуациям. Как-то, выкурив трубку с гашишем на терраске духана, куда они с художником Мечиславом Васильевичем Доброковским пришли вместе, он впал в транс. Между тем в духане вспыхнул огонь, и все стали с криками разбегаться. Однако Хлебникова ни шум не заставил очнуться, ни то, что его толкал Доброковский. Художнику ничего не осталось, как завернуть поэта в ковер и выкатить его по ступенькам на улицу.

Но не все происшествия в охваченной гражданской войной Персии оказывались забавными. Хлебников во время похода на Тегеран Персидской Красной армии постоянно находился при штабе предводителя «персидской» ее части Эсхануллы-хана. По причине предательства поход окончился неудачей, точнее, Красная армия потерпела тяжелое поражение. Когда изменниками было совершено нападение на охрану штаба, Хлебников и Доброковский, которые жили вместе с охранниками, чудом избежали смерти. С выжившими охранниками они двинулись через пустыню к берегу Каспийского моря, надеясь успеть до того, как из Персии уйдут корабли советской Каспийской военно-морской флотилии.

В какой-то момент Хлебников неожиданно отклонился в сторону и пошел в глубь песков. Невзирая на предупреждения, что повсюду можно наткнуться на разъезд мятежных нукеров, которыми уже был загнан в горы и обезглавлен Эсханулла-хана, что в песках он непременно потеряется и погибнет от жажды, поэт упрямо продолжал свой путь. По словам очевидца, он сказал, что «в ту сторону полетела интересная ворона, с белым крылом». И ушел вслед за птицей.

Отряд достигнул Каспия спустя день. К берегу приблизился пароход «Опыт», который захватили отступающие, и спасшиеся красноармейцы поднялись на его борт. И в тот момент, когда отдали швартовы, среди барханов заметили высокую фигуру Хлебникова. Даже местные жители поразились, как ему удалось остаться в живых под палящим солнцем, не имея ни капли воды и полуодетым.

После возвращения в Россию Хлебниковские скитания продолжились. Рукописи поэт складывал в мешок или в корзину и возил с собой или оставлял у разных знакомых и незнакомых людей. Как-то деревенские мальчишки утащили из корзины его рукописи, чтобы скручивать цигарки. Николай Николаевич Барютин (поэт Амфиан Решетов), заведовавший в 1922 году литературным отделом журнала искусств «Маковец», который напечатал три вещи Хлебникова, вспоминал: «Я зашел за материалами для второго номера „Маковца, Хлебников выволок из-под кровати мешок, набитый рукописями, и предложил выбрать. Я выбрал наудачу несколько разрозненных листков, лежащих сверху. Они были формата почтовой бумаги с оборванным левым краем. Всего было семь листов, исписанных с двух сторон, они содержали 278 стиховых строк». Согласно красивой легенде, однажды в студеную зимнюю пору на маленькой железнодорожной станции застрял поезд, в котором ехал куда-то поэт Велимир Хлебников. Пассажиры стали замерзать, но костер не удавалось развести, чтобы согреться, сырые дрова никак не разгорались, и на руках у одной женщины тихо плакала от холода маленькая дочка. Тогда Хлебников молча высыпал из наволочки, которую использовал вместо сумки, свои рукописи, которые и пошли на розжиг дров. А возможно, это быль: буквально согреть ребенка своими стихами — это поступок истинного поэта, каким и был Хлебников.

Путешествия Хлебникова продолжались. Он побывал в Железноводске, Баку, Пятигорске, опять вернулся в Баку. В поезде, который следовал из Баку в Москву, он был ограблен, избит и близ Хасавюрта выброшен из вагона. С большим трудом ему удалось попасть в Минеральные Воды, потом он направился в Пятигорск.

Тем временем массовый голод, от которого страдало Поволжье, распространился к берегам Терека. Хлебниковым это бедствие было названо богохульством, для него было очевидно, что голод спровоцировали. Нездоровый, постоянно голодный поэт целыми днями ходил по Пятигорску в поисках погибающих от голода беспризорников, которым он помогал дойти до приютов и пунктов питания. Тогда появился специальный выпуск газеты «Терек — Поволжью», опубликовавшей стихотворение Хлебникова «Трубите, кричите, несите!», где есть такие строки:

Вы, поставившие ваше брюхо на пару толстых свай,

Вышедшие, шатаясь, из столовой советской,

Знаете ли, что целый великий край,

Может быть, станет мертвецкой?

Зимой поэт решил ехать в Москву. У него было серьезно подорвано здоровье, однако Хлебникова переполняла радость, так как он написал и подготовил к печати много произведений, в частности «Доски судьбы». Ехать, как всегда, было не за что, однако ему удалось пристроиться к инвалидам войны, страдавшим эпилепсией. В пути он был в течение целого месяца, и по приезде в Москву на нем было только нижнее белье. Кем-то ему был подарен тулупчик, и Хлебников носил его не снимая.

В Москве его ждало разочарование: трактат «Доски судьбы», ради издания которого он собственно и приехал, ни одно издательство не захотело выпускать. К тому же усугубились проблемы со здоровьем. У Хлебникова появилось намерение поехать в Астрахань, где жили родные и было тепло. Однако такая дальняя поездка требовала и денег, и сил, а ни того, ни другого у него не имелось. Тогда в Москве изнуренный и больной поэт и произнес с горечью: «Люди моей задачи часто умирают 37-ми лет, мне уже 37 лет».

Петром Митуричем, поклонником таланта Велимира и будущим мужем Веры, его сестры, ему было предложено поехать в мае в деревню Санталово, которая находилась в Крестецком уезде Новгородской губернии, пожить там несколько недель и отдохнуть. Поэт с радостью принял предложение. Однако вскоре после приезда в деревню его поразил паралич. Митурич с трудом нашел подводу и отвез Хлебникова в поселковую больницу в Крестцах, но местный врач не смог оказать ему квалифицированную медицинскую помощь. Вскоре у Хлебникова отнялись ноги, и вследствие развития гангрены 28 июня 1922 года в деревенской баньке, куда его перенесли по его же просьбе, почти полностью парализованный поэт скончался. Когда незадолго до его ухода присматривавшая за поэтом старушка спросила, трудно ли ему помирать, Хлебников ответил: «Да».

Митурич сделал рисунок «Велимир Хлебников на смертном одре», с трудом нашел доски на гроб, на котором написал: «Первый Председатель Земного шара». Тело поэта предали земле в левом углу кладбища деревни Ручьи. В 1960 году останки его перезахоронили на московском Новодевичьем кладбище, в одной могиле с родственниками — матерью, сестрой Верой и ее мужем Петром Митуричем. В 1975 году на мраморном постаменте на могиле Хлебниковых было установлено удивительное надгробие — «каменная баба», древнее, возрастом более 2500 лет скифское изваяние, которое символизирует место рождения, истоки поэта и многовековое бессмертие его имени.

Годы, люди и народы

Убегают навсегда,

Как текучая вода.

В гибком зеркале природы

Звезды — невод, рыбы — мы,

Боги — призраки у тьмы.

<1916>

Использованная литература

Юродивые

Амфилохий (Сергиевский-Казанский), архимандрит. Жизнь преподобного Иринарха, затворника Ростовского Борисо-Глебского монастыря, что на Устье реке. 2-е изд., испр. и дополн. М., 1874.

Барбарин В. Ф., священник. Жизнь и чудеса св. блаженных Василия и Иоанна, Христа ради юродивых, Московских чудотворцев. М., 1894.

Власов А. Н. Житийные повести и сказания о святых юродивых Прокопии и Иоанне Устюжских. СПб., Изд. Олега Абышко, 2010.

Житие святого праведного Прокопия, Христа ради юродивого, Устюжского чудотворца. Археогр. и текстол. подг., пер. Л. И. Щеголева. Сост.: С. В. Завадская. М., 2003.

Записки о Московии XVI века сэра Джерома Горсея. СПб: Издание А. С. Суворина, 1909.

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.

Ковалевский И., священник. Юродство о Христе и Христа ради юродивые Восточной и Русской Церкви. М., 1902.

Кузнецов И. И., протоиерей. Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради Московские чудотворцы. М., 1910.

Панченко А. М. Древнерусское юродство // Лихачев Д. С., Панченко А. М. «Смеховой мир» Древней Руси. М.; Л., 1976.

Послания Ивана Грозного. Л.: Изд-во АН СССР, 1951.

Сводный иконописный подлинник XVIII века по списку Г. Филимонова. М.: О-во древнерус. искусства, 1874.

Толстой М. В., граф. Рассказы из истории Русской Церкви. М., 1887.

Филарет (Гумилевский), архиепископ. Жития святых, чтимых Православною Церковью. Июль. СПб., 1885.

Флетчер Дж. О государстве Русском. СПб: Издание А. С. Суворина, 1906.

Иван Яковлевич Кореиша

Баженов Н. Н. История Московского Доллгауза, ныне Московской городской Преображенской больницы для душевнобольных. Глава из истории русской медицины и культурно-бытовой истории Москвы. Издание Московского городского общественного управления. М., 1909.

Горицкий Я. Протест Ивана Яковлевича, на господина Прыжова, за название его лжепророком. М., 1861.

Долгоруков А., князь. Органон животного месмеризма. Спб., 1860.

Из моих памятных записок о трудах и жизни Ивана Яковлевича. М., 1869.

Киреев А. Ф. Юродивый Иван Яковлевич Корейш. М., 1898.

Палицына Е. Г. Сведения о жизни И. Я. Корейши. М., 1869.

Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века. Изд. 3-е. СПб.: Изд-во И. Л. Тузова, 1910.

Прыжов И. Г. 26 московских лже-пророков, лже-юродивых, дур и дураков. М., 1865.

Прыжов И. Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве. СПб., 1860.

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. СПб: Издание А. С. Суворина, 1898.

Розанов А. Иван Яковлевич Корейша // Душеполезное чтение. 1912. № 10.

Русский биографический словарь. Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. Т. 9. — СПб.: тип. Гл. упр. уделов, 1903.

Скавронский Н. Очерки Москвы. 3 вып. М., 1862–1866.

Сказание о кончине и погребении Московских юродивых Семена Митрича и Ивана Яковлевича. М., 1862.

Провидцы-пастыри

Большаков Н. И. Источник живой воды. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. — СПб. 1910.

Жизнеописания первосвятителей и чудотворцев всероссийских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа / Сост. А. Невский. М., 1894.

Полное собрание русских летописей, том XXI, ч. 1–2. Книга Степенная царского родословия. СПб., 1908–1913.

Полное собрание русских летописей, том XXIII, издание 1-е. Ермолинская летопись. СПб: Типография М. А. Александрова, 1910.

Поучение смиреннаго Петра, митрополита Киевскаго и всея Руси игуменом, попом и диаконом / Журнал «Прибавления к творениям святых отцев, в русском переводе, издаваемым при Московской Духовной Академии». 1844 г. Часть II. С. 85–90.

Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. В 2-х т. М.: Отчий дом, 2011.

Толстой М. В., граф. Рассказы из истории Русской Церкви. М., 1887.

Чулков Г. И. Императоры: Психологические портреты. М.: Госиздат, 1928.

Преподобные прозорливцы

Аксакова А. Ф. Святой Серафим Саровский в царской семье. Из записок А. Ф. Аксаковой, урожденной Тютчевой. СПб., 1903.

Амфилохий (Сергиевский-Казанский), архимандрит. Жизнь прпеподобного Иринарха, затворника ростовского Борисоглебского монастыря, что на Устье реке. М., 1874.

Васильев М. Преподобный Серафим Саровский как подвижник. Тамбов, 1904.

Венеамин (Федченков), митрополит. Всемирный светильник. Преподобный Серафим Саровский. М.: Паломник, 1996.

Веселицкий А. Преподобный Серафим, Саровский Чудотворец. Вятка, 1903.

Да будет воля Твоя. Жития и труды священномученика Серафима (Чичагова). М., 2003.

Жизнь и подвиги отца Серафима, иеромонаха Саровской пустыни. М., 1882.

«Житие преподобного и богоносного отца нашего Сергия-чудотворца и похвальное ему слово, написанные учеником его Епифанием Премудрым в XV веке. Сообщил архимандрит Леонид». Памятники древней письменности и искусства, т. 58. СПб., 1885.

Записки Н. А. Мотовилова // Наука и религия, № 7,1991.

Ключевский В. О. Исторические портреты. М.: Правда, 1990.

Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря, составленная митрополитом Серафимом Чичаговым. Репринтное издание Московского Богородице-Рождественского женского монастыря, 1996.

Кузнецов И. И., протоиерей. Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради Московские чудотворцы. М., 1910.

Преподобный Серафим Саровский в воспоминаниях современников. М., 2000.

Преподобный Серафим Саровский как прозорливец. М., 1999.

Серафим (Чичагов), митрополит. Житие приснопамятного старца Серафима Саровского. СПб., 1903.

Серафим (Чичагов), митрополит. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря Нижегородской губернии Ардатовского уезда. СПб., 1903.

Сергий (Тихомиров) еп. Ямбургский. Письма из Сарова, 13–22 июля 1903 г. СПб., 1903.

Толстой М. В. Древние святыни Ростова Великого. М., 1860.

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Дневник. 1855–1882. М., 1929.

Прозорливые старцы и старицы

Ефремов И. С. Старец Павел Таганрогский. М., 1911.

Жданова 3. Сказание о житии Блаженной старицы Матроны. М.: Свято-Троицкий Ново-Голутвин женский монастырь, 1993.

Житие и чудеса Блаженной старицы Матроны. Рассказы современников. Сост. 3. Жданова. М.: Сибирская благозвонница, 2008.

Житие и чудеса святой праведной блаженной Матроны Московской. — М.: Покровский Ставропигиальный женский монастырь, 2002.

Краткое житие и наставление Святого Блаженного Павла Таганрогского. Таганрог, пресс-центр Свято-Никольского Храма, 2008.

Матушка Матрона / Сост. Н. А. Круглянская. — М.: Культурно-просветительный русский издательский центр имени святого Василия Великого, 2012.

Между небом и землей. Таганрог, пресс-центр Свято-Никольского Храма, 1999.

Святой Блаженный Павел Таганрогский. Таганрог, пресс-центр Свято-Никольского Храма, 1999.

Филевский Я. Я. История города Таганрога. М., 1898.

Чудеса и житие Святого Блаженного Павла Таганрогского. Типография И. Ефимова. М., 1911.

Яков Брюс

Алексеев В. В. Мир русских календарей. М.: Академкнига, 2002.

Алексеев В. Из истории русских календарей // Альманах библиофила. Вып. 16. М., 1984. С. 124–146.

Бантыш-Каменский Д. Я. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов: В 4 ч. Ч. 1–2. Репринтное воспроизведение издания 1840 г. М., 1991.

Бантыш-Каменский Д. Я. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование Государя Императора Петра Великого. Т. I. М., 1821.

Библиотека Я. В. Брюса. Каталог. Л., 1989.

Безбородный С. Астрологическая карта Москвы. М., 2003.

Брюсов календарь, в коем по состоянию погоды предсказывается на всякий год урожай и неурожай хлеба и всего произрастающего. Также описываются темпераменты всякого человека, судя по тому, кто под которым из двенадцати небесных знаков родился. М.: Тип. Августа Семена, 1825.

Брюсов планетник, дополненный и исправленный по руководству немецких астрономо-астрологов с присовокуплением Таблицы несчастливых дней каждого месяца. М.: Тип. Августа Семена, 1818.

Забелин И. Е. Библиотека и кабинет графа Я. В. Брюса // Летописи русской литературы и древности. М., 1859. Т. 1.

Книга, именуемая Брюсовской календарь. Б.м., [б.г.].

Князьков С. Из прошлого Русской земли. Время Петра Великого. Репринтное воспроизведение издания 1909 года. М., 1991.

Любопытный, загадчивый и предсказывающий новейший астрономический Брюсов календарь соч. на 200 лет и расположенный от 1800 г. Б.м., [б.г.].

Московские легенды, записанные Евгением Барановым / Сост., вступ. статья и примечания Веры Боковой. — М.: Литература и политика, 1993.

Народное предание о Брюсе (Из воспоминаний моего товарища) / Сообщ. М. Б. Чистяков // Русская старина, 1871. — Т. 4. — № 8. — С. 167–170.

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1862. Т. 1–2.

Первобытный Брюсов календарь с начала первого его выхода при жизни Брюса / Под ред. Т. Росинского. Харьков, 1875.

Синдеев В. Б., Ерофеева А. Ф. Яков Вилимович Брюс: Материалы к биографии // РАН. Библиотека. Материалы и сообщения по фондам отдела рукописных книг и редкой книги, 1990. Вып. 4. СПб., 1994. С. 211–226.

Феоктистова И. И. Книга, именуемая Брюсовской календарь // Книги. Библиотеки. История. Вып. 2. Тверь, 1995. С. 69–82.

Филимон А. Н. Чародей Петра Великого. М.: Вече, 2011.

Филимон А. Н. Яков Брюс. М.: Молодая гвардия, 2013.

Хромов О. Р. О бытовании Брюсова календаря в XVIII–XIX веках // Букинстическая торговля и история книги. Вып. 5. М., 1996. С. 147–154.

Чистяков М. Б. Народное предание о Брюсе // Русская старина. 1871. № 8. С. 167–170.

Вещий Авель

Житие и страдание отца и монаха Авеля, фрагмент из «Книги Бытия», переписка Авеля с графиней Потемкиной // Русская Старина, № 2,1875.

Нилус С. А. На берегу Божьей реки. Сергиев Посад, 1916.

Предсказатель монах Авель в 1812–1826 гг. // Русская Старина, № 4, 1875. (Листки из Записной книжки Русской Старины.)

Прорицатель Авель (Допросы и ответы Авеля в Тайной Экспедиции) // Русский Архив, № 7, Кн. II, 1878.

Светские женщины-прорицательницы

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. 2-е изд. М., 1985.

Вересаев В. Пушкин в жизни. М.: Московский рабочий, 1984.

Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Захаров, 2000.

Висковатов 17. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. М.: Современник, 1987.

Вульф А. Н. Дневник. М.: Федерация, 1929.

Из записок старого офицера. (К. Мартенса) // Русская Старина. Г. 33, Т. 109, кн. 1, январь. Спб.: Тип. Т-ва «Общественная польза», 1902.

Карпович Е. 17. Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий. Спб.: Тип. А. С. Суворина, 1884.

Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. М., 1989.

Летопись жизни и творчества Александра Пушкина в четырех томах. М.: Слово, 1999.

Миропольский С. И. Фотий Спасский Юрьевский архимандрит // Вестник Европы. 1878. Кн. 11,12.

Муравьев А. Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871.

Николай Михайлович, великий князь. Александр I. СПб., 1912.

Нащокина В. А. Воспоминания о Пушкине и Гоголе. Прилож. к «Новому времени» за 1898 год, № 8115.

Оккультизм и Йога. Кн. 25. Посвященная светлой памяти Веры Ивановны Крыжановской-Рочестер. Асунсьон, 1961.

Пыпин А. Н. Русское Библейское Общество // Вестник Европы. 1868.

Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851–1860 годах, Л., 1925.

Стурдза А. С. Воспоминания // Чтения в Обществе Истории и Древностей Российских. 1864. № 2.

Стурдза А. С. Записки // Русская Старина. 1876. Т. XV.

Фотий. Автобиография // Русская Старина. 1894. Июль.

Фотий. Записки., ib. 1873.

Чулков Г. И. Императоры: Психологические портреты. М.: Госиздат, 1928.

Ясновидцы Распутин и Мессинг

Варламов А. Григорий Распутин. М.: Молодая гвардия, 2007.

Вырубова А. А. Неопубликованные воспоминания // Николай II: Воспоминания и дневники. СПб., 1994.

Герингер Мария Федоровна, камерфрау имп. Александры Федоровны. ГАРФ ф. 625, 799 ед. хр., 1875–1915.

Дневник Великого Князя Константина Константиновича. РГИА, ф. 537, он. 1, д.1002.

Мессинг В. О самом себе. М., 1965.

Мессинг В. Судьба пророка. М.: АСТ-Пресс, 2002.

Платонов О. А. Распутин и дети дьявола. М.: Алгоритм, 2005.

Радзинский Э. С. Распутин. М.: ACT, 2007.

Симанович Арон. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина // Григорий Распутин: Сборник исторических материалов: В 4 т. Т. 2. М.: ТЕРРА: Книжная лавка- РТР, 1997.

Труфанов С. Святой Черт: Записки о Распутине // Житие блудного старца Гришки Распутина. М., 1990.

Велимир Хлебников

Асеев Н. Зачем и кому нужна поэзия. М., 1961.

Житецкий И. Очерки быта астраханских калмыков. М., 1893.

Поэзия русского футуризма / Сост. и подгот. текста В. Н. Альфонсова и С. Р. Красицкого, персональные справки-портреты и примеч. С. Р. Красицкого — СПб.: Академический проект, 1999.

Русский футуризм. Стихи. Статьи. Воспоминания. / Сост. В. Н. Терёхина, А. П. Зименков. Спб.: ООО «Полиграф», 2009.

Старкина С. Велимир Хлебников. М.: Молодая гвардия, 2007.

Харджиев Н. От Маяковского до Крученых. Избранные работы о русском футуризме. М.: Гилея, 2006.

Хлебников В. В. Мысли и заметки. Письма.

Хлебников В. Полное собрание сочинений. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000–2005.

Хлебников В. Творения. М.: Советский писатель, 1987.

Чуковский К. Репин. М.: Искусство, 1969.

Общие источники

Костомаров И. Н. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1990–1992. Т. 1–3. Репринт.

Макарий, митрополит. История русской церкви. СПб., 1857-83. Т. 1–12.

Ростовский Дм, святитель. Жития святых, в 12-ти т. Киев: Феникс, 2007.

Русский биографический словарь. СПб., 1903.

Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1867–1916. (Отдельные тома.)

Карамзин Н. М. История государства Российского. В шести томах. М.: Наука, 1989–1993.

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. М.: Мысль, 1987–1990.

Примечания

1

В миру Вячеслав Прокшинич, жил в Хутыни и умер там же в 1243 г.

2

Послание к Галатам святого апостола Павла, 5:24.

3

Пятина — один из пяти административных районов, на которырые делились земли Великого Новгорода в Древней Руси.

4

На иконах св. Прокопия изображают с тремя кочергами в левой руке. Замечено было, что в тот год, когда он их носил вверх головами, бывал хороший урожай во всем; когда же оборачивал кочерги головами вниз, бывали и хлебный неурожай, и недостаток других всяких плодов.

5

Деяния Святых Апостолов, 7:60.

6

В настоящее время образ находится в Третьяковской галерее.

7

Житие Василия Блаженного не содержит обличений Ивана IV в жестокостях, между тем народное предание свидетельствует настойчиво, что московский юродивый со всей суровостью упрекал царя за его прегрешения. Рассказы эти были распространены настолько, что даже иноземцы о них сообщали. Впрочем, блаженный Василий не дожил до того, самого страшного периода царствования Ивана Грозного, когда целые потоки безвинно пролитой крови обагрили Русь.

8

Такая же история с посещением умирающего блаженного Василия Грозным в сопровождении царицы Анастасии с царевичами Федором и Иваном. Оно не могло состояться в 1552 году, так как старший сын Ивана IV появился на свет в 1554 году, а младший — в 1557-м. Расхождение это связано с традицией считать, что Василий Блаженный умер в 1552 году. Между тем старейший список его жития (находится в Чудовской Минее 1600 г.) называет другую дату кончины — 1557 год.

9

Согласно другой версии, прозвище Водоносец у святого Иоанна появилось в связи с тем, что он бесплатно носил для людей воду.

10

Образ был написан для иконостаса церкви Троицы в Никитниках, Иоанн Большой Колпак изображен в верхнем медальоне на правой ветви. В настоящее время икона хранится в Третьяковской галерее.

11

Упомянутый в прошлой главе Дж. Флетчер, который находился в Москве в 1588–1589 годах, в своем сочинении «О государстве Российском» сообщает, не приводя его имени, что в это время ходил по городу нагой юродивый и что он «восстановлял всех против Годуновых, которых почитают притеснителями всего государства». Если английский дипломат подразумевал Большого Колпака — значит, этот юродивый подражал Василию Блаженному, и это делает данный факт уникальным.

12

Объяснение того, почему она переименовала себя в Андрея Федоровича, дает акафист святой блаженной Ксении Петербургской. В нем, в частности, говорится: «Именем мужским назвавшись, немощи женской отрешившаяся». То есть вступая на подвижнический путь юродства во Христе и намереваясь вести тяжелую, без снисхождения к немощам слабого пола жизнь, Ксения отринула от себя все слабости женской природы.

13

Это немного измененная часть 5-го стиха 92-го псалма. В русском Синодальном переводе она выглядит так: «Дому Твоему, Господи, принадлежит святость на долгие дни».

14

См.: Суходрев В. М. Петербург и его достопримечательности. Историческое прошлое и настоящее Петербурга. К 200-летнему юбилею Петербурга. С 45 видами и рисунками. С.-Петербург, тип. Т-ва Просвещения, 1901.

15

Курбатов В. Я. Петербург. Художественно-исторический очерк и обзор художественного богатства столицы. СПб., 1913.

16

Кто составил эту надпись, осталось неизвестным.

17

Биограф Корейши А. Ф Киреев сообщает, что «та невеста вельможи, чрез которого так жестоко пришлось страдать Ивану Яковлевичу» и который своим поступком бросил тень на репутацию бедной девушки, впоследствии, не пожелав ни за кого выходить замуж, поступила в монастырь, в котором с течением времени стала настоятельницей, и до последних дней своей жизни «поддерживала переписку с Иваном Яковлевичем».

18

Это старейшее лечебное учреждение впоследствии стало Московской Преображенской больницей, а сегодня называется Психиатрическая клиническая больница № 3 имени В. А. Гиляровского.

19

То есть примерно полтора квадратных метра.

20

Этот же рассказ привел М. И. Пыляев в своем труде «Замечательные чудаки и оригиналы».

21

Симония — продажа за деньги церковных должностей.

22

Этот документ сохранился, текст его был опубликован в «Собрании государственных грамот и договоров» — издании документов по русской истории архива Министерства иностранных дел, предпринятом в XIX в. Комиссией печатания государственных грамот и договоров.

23

Имеется в виду Высокопетровский монастырь в Москве.

24

В некоторых источниках датой публикации значится 1901 год.

25

Параманд — четырехугольный плат с изображением креста, принадлежность облачения монаха малой схимы. Носится на теле под одеждой.

26

Сегодня это Ростовский район Ярославской области.

27

Интересный факт: Макарий Калязинский был прославлен в лице святых на церковном соборе в том же 1547 году, когда родился Иринарх.

28

Первым царственным посетителем Серафима Саровского был Николай I, вторым — Александр II, третьим — Александр III.

29

До сего дня не установлено, кто был автором архитектурного проекта храма. Предположительно, его подготовил один из учеников знаменитого архитектора Бартоломео Растрелли.

30

Псалтирь, 63:7.

31

После освидетельствования останков Серафима Саровского и подписания соответствующего акта комиссия составила доклад, содержащий результаты расследования, касающегося чудесных знамений и исцелений, явленных от мощей и по молитвам отца Серафима. На этом докладе Николай II написал: «Прочел с чувством истинной радости и глубокого умиления».

32

Впервые это полотнище величиной два на три метра было представлено в ноябре 1998 года в ходе выставки «Петр Великий и Москва», которую организовали ведущие российские музеи в Третьяковской галерее.

33

На протяжении всей своей карьеры Яков Брюс будет пожалован в общей сложности более 700 поместьями.

34

Сохранившийся протокол дознания по делу Авеля имеет такое заглавие: «Дело о крестьянине вотчины Льва Александровича Нарышкина Василье Васильеве, находившемся в Костромской губернии в Бабаевском монастыре под именем иеромонаха Адама и потом названном Авелем, и о сочиненной им книге. Начато марта 17-го 1796 года». Этот документ тоже содержит сведения, относящиеся к биографии Авеля.

35

Память Софрония Иерусалимского празднуется 12 (24) марта. В этот же день в 1801 году Павел I был убит в результате заговора.

36

В последней фразе якобы содержится намек на участие в заговоре цесаревича Александра Павловича, будущего императора.

37

Авель предсказал Александру I, что тот скончается, будучи монахом. Так что не все его предсказания сбылись в точности. Хотя если принять на веру легенду о том, что Александр I не умер осенью 1825 года в Таганроге, а, инсценировав свою смерть, скрылся от мира и скитался и жил в Сибири как старец Федор Кузьмич, то все сходится.

38

В настоящее время этот дом находится по адресу: Тургеневский переулок, 82.

39

К сожалению, имя иконописца осталось не известным.

40

В настоящее время эта икона находится в Свято-Успенском мужском монастыре в г. Новомосковск Тульской области.

41

Рядом с местом прежнего погребения блаженной Матроны Московской на Даниловском кладбище поставлена часовенка. Это место поклонения, и туда приходит множество людей.

42

Как вы помните, в своем пресловутом пророчестве немка Кирхгоф сказала Пушкину беречься в частности белой головы — по-немецки: weissen Kopfe.

43

И придет царь северный, устроит вал и овладеет укрепленным городом, и не устоят мышцы юга, ни отборное войско его; не достанет силы противостоять (Даниил, XI: 14).

44

Вероятно, эти сведения были получены от князя А. Н. Голицына.

45

Имеются в виду 1890-е годы.

46

Это примерно 90 на 27 сантиметров.

Content

Величайшие русские пророки, предсказатели и провидцы
Составитель Д. В. Рублёва

Блаженные провидцы Юродивые, стяжавшие дар прозорливости и чудотворения

Праведный Прокопий Устюжский (XII–XIV вв.)

Молитва святому блаженному Прокопию, Устюжскому чудотворцу

Блаженный Василий, Московский чудотворец (1468 или 1469? — 1556)

Молитва святому блаженному Василию, Московскому чудотворцу

Блаженный Иоанн, прозванный Водоносцем и Большим Колпаком (сер. XVI в. — 3 июля 1589)

Молитва блаженному Иоанну

Блаженная Ксения Петербургская (перв. полов. XVIII в. — не позднее 1806 г.)

Молитва святой Блаженной Ксении Петербургской

Феномен Иван Яковлевич Корейша (1780 или 1783? — 1861)

Провидцы в рясах Провидцы-пастыри

Первый святой Москвы митрополит Петр (2-я половина XIII в. — 1326)

Молитва святителю Петру, митрополиту Московскому

Иоанн Кронштадтский (1829–1908)

Молитвы ко святому праведному Иоанну, пресвитеру Кронштадтскому, чудотворцу

Провидцы в рясах Преподобные прозорливцы

Сергий Радонежский (1314 или 1322? — 1392)

Молитвы преподобному Сергию Радонежскому

Преподобный Иринарх, затворник Ростовский (1547–1616)

Молитвы преподобному Иринарху, затворнику Ростовскому

Серафим Саровский (1754 или 1759? — 1855)

Молитвы преподобному Серафиму, Саровскому чудотворцу

Российские Нострадамусы

Тайновидец Яков Брюс (1669–1735)

Вещий Авель (1757–1841)

Блаженные старцы и старицы

Прозорливый старец-подвижник Павел Таганрогский (1792–1879)

Молитва святому блаженному Павлу Таганрогскому

Блаженная Матрона Московская (1881 или 1885? — 1952)

Молитва к святой Матроне Московской

Светские женщины-прорицательницы

Подвизавшаяся в России гадалка Кирхгоф Александра Филипповна (первая половина XIX в.)

Визионерка и проповедница Варвара Юлия фон Крюденер (1764–1824)

«Духовная христианка» Екатерина Филипповна Татаринова (1783–1856)

Медиум Вера Ивановна Крыжановская-Рочестер (1857 или 1861?-1924)

Ясновидцы. Выдающиеся и одинокие

Распутин (1869 или 1872? — 1916)

Вольф Мессинг (1899–1974)

Охотник за предвидением будущего Велимир Хлебников (1885–1922)

Использованная литература

Примечания