Ян Терлау

Зима во время войны

Jan Terlouw

Oorlogswinter

Copyright © 1973, 2003, 2016 by Lemniscaat, Rotterdam, The Netherlands

Text copyright © 1973, 2003, 2016, Jan Terlouw

© Михайлова И. М., перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом „Тинбук“», 2020

1

До чего же темно!

Шаг за шагом, вытянув вперед руку, чтобы ни на что не наткнуться, Михиль шел по велосипедной дорожке, пролегавшей вдоль широкого проселка. В другой руке у него была холщовая сумка с двумя бутылками молока. «Месяц еще совсем тоненький, да и тучами закрыт! – подумал он. – А ведь здесь уже должна быть ферма ван Оммена». Но как он ни всматривался в темноту справа от дорожки, ничего не видел. «В следующий раз без фонарика-жужжалки ни за что не пойду, – решил Михиль. – Пусть уж Эрика вернется домой не позже полвосьмого. В такую темень по улице ходить невозможно».

Последующие события подтвердили правильность этой мысли. Хотя Михиль и двигался со скоростью самое большее полкилометра в час, он всё равно задел сумкой один из столбиков, отделявших велодорожку от проселка. Черт возьми! Юноша бережно ощупал свою ношу. Мокрая! Одна из бутылок разбилась. А ведь молоко теперь на вес золота… Огорченный Михиль двинулся дальше, ступая еще осторожнее, чем прежде. Ну и ну, бывает же так темно. До дома осталось метров пятьсот, и ему здесь знаком чуть ли не каждый камень. Но сейчас это расстояние казалось каким-то нескончаемым. Как же успеть домой до восьми…

Погодите-ка, вон там… вон там какое-то свечение! Да-да, точно, это дом Богардов. Не все соседи соблюдали режим светомаскировки. Впрочем, Богардам и маскировать-то почти нечего – у них горит только одна свечка. Михиль точно знал, что здесь столбики заканчиваются, он вот-вот дойдет до начала своей улицы, а там уже будет не так тяжело. Фу-ты ну-ты, молоко капает в деревянный башмак. Кажется, там, вдали, человек? Вряд ли, ведь уже почти восемь. А после восьми выходить из дома запрещено. Но вот Михиль почувствовал под ногами твердую поверхность. Ага, значит, здесь дорога уже вымощена камнем. Теперь направо, главное – не угодить в канаву. Как Михиль и думал, идти стало гораздо легче. В темноте вырисовывались очертания домов. Вот дом де Рёйтеров, рядом живет юфрау Думен, затем дом Зомеров, а там и кузница, чуть дальше бюро Зеленого Креста[1] – и он, считай, дома.

Внезапно в лицо Михилю ударил луч карманного фонарика, юношу ослепил яркий свет. Он вздрогнул.

– Кто после фосемь часоф ходить по улице? – грозно спросил человек с фонариком на ломаном голландском языке. – Я тфою аррестовать! Что у тебя ф руке? Гранаты?

– А ну-ка выключи фонарик, Дирк, – возмутился Михиль. – Придумал тоже – людей пугать!

Несмотря на исковерканное произношение, он узнал голос соседского парня. Дирк Кноппер любил розыгрыши. Ему был уже двадцать один год, и он не боялся ничего на свете.

– Страх закаляет человека, – заметил Дирк. – Но вообще-то на самом деле уже восемь. Любой немец имеет право пристрелить тебя на месте как угрозу для Великого германского рейха. Хайль Гитлер!

– Тс-с! Не произноси это имя так громко.

– Почему? – ухмыльнулся Дирк. – Наши завоеватели всегда рады его слышать.

Дальше они пошли вместе. Дирк прикрывал свет фонарика рукой, так что пробивался только тоненький лучик. Но Михилю казалось, что идут они при свете дня. Он даже видел теперь край дороги, какая несказанная роскошь!

– Откуда у тебя фонарик и, главное, батарейка?

– Стянул у фрицев.

– Да ну, – не поверил Михиль.

– Ну да. Ты же знаешь, что у нас расквартированы два офицера. На этой неделе в комнате у одного из них, того, что поупитаннее, стояла целая коробка таких фонариков. Ха, в комнате у фрица, а ведь сама-то комната наша. Вот я один фонарик и прибрал к рукам.

– Ты что, заходишь к ним?

– А то как же! Каждый день проверяю, что там делается, когда они сматываются. И ничего. Единственный, кому про это нельзя знать, – отец. Старик боится всего до смерти. Узнай он, что я прихватил фонарик, всю ночь бы не спал. Да он и так не спит из-за Ринуса де Рата. Ну пока, тут ты уж и сам дойдешь, да?

– Конечно, всё в порядке. Будь здоров!

Шурша по гравию деревянными башмаками, Михиль поспешил по дорожке к дому. Он радовался, что ехидный Дирк не заметил капающего молока. А то поднял бы его на смех, как пить дать!

В гостиной в полную силу горела карбидная лампа. Так всегда бывало в начале вечера, после того как ее заправлял отец. Заправка лампы – удовольствие ниже среднего, ведь карбид ужасно воняет. Но как только отец закрывал металлическую крышку и спичкой зажигал у носика огонь, противный запах исчезал. Такая лампа светила немногим хуже электрической. Однако через час-другой свет слабел, а примерно в половине десятого в гостиной оставался только маленький голубой огонек, которого, впрочем, вполне хватало, чтобы не натыкаться на мебель.

Но Михилю по вечерам очень хотелось читать. Днем, когда светло, он ни минуты не сидел без дела. А вечером, когда у него наконец появлялось свободное время, было уже темно. Не так давно Михиль обнаружил в отцовском книжном шкафу восемнадцать пожелтевших томиков Жюля Верна и сгорал от нетерпения их прочесть. В начале вечера читать удавалось даже в метре-другом от лампы, а позже, чтобы различить буквы, держать книгу приходилось у самого голубого огонька. Но тогда он заслонял свет другим, а так делать нельзя, особенно когда в доме гости.

Гости же были почти всегда.

Вот и теперь гостиная оказалась полна народу. Кроме мамы с папой и Эрики с Йохемом, Михиль увидел еще человек десять. И все незнакомые, за исключением дяди Бена. Мама представила Михиля каждому из гостей. Супруги ван дер Хейдены восторженно сообщили, что он когда-то учился у них в школе. Пара пришла из Влардингена, так что их слова вполне могли быть правдой, ведь юноша родился в том городе. Пожилая морщинистая дама, назвавшая себя тетей Гердиной, потребовала, чтобы Михиль поцеловал ее в щечку. А он и знать не знал, что у него есть такая тетя! Мама объяснила, что это папина четвероюродная сестра, с которой он в последний раз виделся лет двадцать назад. Две женщины неопределенного возраста при виде юноши принялись наперебой восхищаться тем, как он вырос. Державшийся весьма уверенно мужчина настаивал, чтобы Михиль, которому едва исполнилось шестнадцать, называл его братом. В комнате сидело еще несколько подобных родственников и друзей семьи. Не считая новообретенного «брата», все они знали, кто такой Михиль.

– Да уж, домашнее задание выполнили на отлично, – хмыкнул себе под нос юноша.

Все эти люди пришли сюда из западной части страны. Страшная сила гнала их по дорогам родины на восток и на север – голод. Стояла осень 1944 года, не стихала война. В больших городах не хватало еды. Транспорт не ходил, поэтому передвигаться оставалось только пешком. За спиной каждого такого беженца было по несколько десятков, а то и сотен километров. Они тащились по шоссе и проселкам с какими-то тележками, детскими колясками, велосипедами без шин и прочими немыслимыми приспособлениями. А после восьми находиться на улице запрещалось – комендантский час. Так что было очень важно иметь родственников и друзей, живущих где-то рядом с дорогой. Родители Михиля никогда и не подозревали, что у них столько знакомых, точнее, что о них знает так много народу.

Каждый вечер, около семи часов, начинались звонки в дверь. Мама открывала и видела радостно улыбающихся людей, которые весело восклицали примерно одно и то же:

– Добрый вечер, как дела? Ты меня не узнаёшь? Я – Мип из Гааги. В последние годы я так часто о вас думала, ты просто не поверишь!

Это звучало бы до крайности смешно, если бы не было так грустно. Выяснялось, что родители Михиля действительно когда-то встречались с этой Мип у общих знакомых, которые в тот раз представили ее как госпожу ван Дрютен. Но, понимая, что эта голодная, изможденная старуха прошла пешком через всю страну в изношенных гимнастических тапочках, чтобы раздобыть в Оверэйсселе[2] несколько килограммов картошки для внуков, мама отвечала:

– Да, конечно, тетушка Мип – я могу вас так называть? – заходите, пожалуйста, расскажите, как жизнь!

И «тетушке Мип» предлагали тарелку горохового супа, местечко у карбидной лампы и возможность выспаться – на кровати или брошенном на пол матрасе.

Поздоровавшись со всеми, кто сидел в комнате, Михиль кивком попросил маму выйти за ним на кухню. Чтобы не блуждать по дому в кромешной тьме, он взял тот самый фонарик-жужжалку, которого ему так недоставало на улице, и принялся энергично сжимать и разжимать вставленную в рукоятку динамо-машину, отчего пальцы быстро устали и онемели.

– Мама, простите меня, пожалуйста, я разбил бутылку молока.

– Ой, ну как же ты так!

Михиль перестал жужжать фонариком и поднял светомаскировочную занавеску. За окном хоть глаз выколи.

– Вот видите, луны сегодня нет, а у меня не было с собой фонарика, – объяснил он.

Затем опустил занавеску и снова стал сжимать-разжимать динамо, чтобы хоть что-то было видно. Мама уже успела пожалеть, что упрекнула сына. Погладила его по голове. «Он выполняет поручения, совсем как взрослый, – подумала она. – В кромешной тьме идет на ферму за молоком, а ведь я на это, наверное, не решилась бы. И я же его еще и попрекаю!»

– Прости, Михиль, – виновато проговорила мама. – Это у меня само как-то вырвалось. Конечно же, ты не виноват. Я просто очень расстроилась, что теперь не удастся угостить кофе всех, кто у нас собрался.

«Угостить кофе» – это, конечно, громко сказано. Сейчас все пили суррогат – коричневый безвкусный напиток, который начинал отдаленно напоминать кофе, только если добавить горячего молока.

– Мне очень жаль, но я не могу сходить на ферму за новым молоком – уже девятый час, – покачал головой Михиль. – Посветите мне, пожалуйста, я вытащу осколки.

– Давай разберемся с осколками завтра. А сейчас доставай целую бутылку. Спасибо. Как же так получилось?

– Задел сумкой о столбик, недалеко от фермы ван Оммена. Налить молоко в кастрюльку?

– Давай я сама налью.

Михиль снова взял у мамы фонарик, и вскоре они вернулись в комнату с кастрюлькой молока, которое поставили греться на дровяную плиту. До войны ее топили углем, но теперь уголь кончился.

Выпив кофе, гости стали рассказывать о жизни в больших городах на западе страны. Голод, холод, страх перед арестами – вот о чём они говорили. Нехватка всего. Полная неуверенность в завтрашнем дне. У каждого был родственник, вынужденный скрываться от оккупантов, или друг, отправленный в концлагерь; многие лишились крова из-за того, что в их дома попали бомбы. Потом заговорили о положении на фронте, об американском генерале Паттоне[3], теснившем врага с запада, о потерях, которые, по слухам, немцы понесли на русском фронте.

А потом вспомнились и смешные истории. В народе поговаривали, будто Антон Мюссерт[4], лидер прогитлеровской нацистской партии в Нидерландах, был женат на своей тетушке. И вот менейр ван дер Хейден поведал, как в кино однажды показывали документальный фильм. Когда на экране показался Мюссерт, в зрительном зале кто-то воскликнул:

– Антон!

А из последних рядов послышался тоненький голосок:

– Что, тетя?

Все, кто сидел в комнате, от души хохотали над этим рассказом. А дядя Бен спросил:

– А вы слышали анекдот о том, как Геринг, Геббельс и Гитлер поспорили, кто дольше сможет пробыть в одной конуре со скунсом? Первым в конуру залез Геринг. Через пятнадцать минут выскочил бледный, едва сдерживая рвоту. Затем был черед Геббельса. Этот сдался через полчаса. И наконец в конуру втиснулся Гитлер. Через пять минут оттуда выпрыгнул скунс.

После всех горестей и тягот прожитого дня собравшаяся в доме компания была рада посмеяться над подобными бесхитростными шутками.

Карбидная лампа почти погасла. Со свечными огарками в руках гости разбрелись по своим спальным местам. Михиль проверил, лежат ли в ящике у плиты лучинки для растопки, чтобы утром было чем быстро разжечь огонь. Фонарик остался у мамы, а свечи́ он не нашел, поэтому на ощупь поднялся в свою комнату на чердаке, разделся и нырнул в постель. Издалека донесся рокот самолетного мотора.

«Это Ринус де Рат, – подумал Михиль. – Надеюсь, сюда он не прилетит».

Потом заснул и уже ни о чём не думал всю эту тысяча шестьсот одиннадцатую ночь немецкой оккупации.

2

10 мая 1940 года, когда немецкая армия по приказу фюрера Адольфа Гитлера вторглась в Нидерланды и Бельгию, Михилю было одиннадцать лет. Он хорошо помнил, как по радио одно за другим передавали тревожные сообщения: первый десант был сброшен над аэродромом Ипенбург («Повторяю: Ипенбург»), второй – над аэродромом Ваалхавен («Повторяю: Ваалхавен»). Весь тот день через деревню, где жил Михиль, шла нидерландская конница. Солдаты-кавалеристы, с виду совсем не воинственные, обменивались шутками с местными девушками. Глядя на них, мальчик решил, что война – это что-то веселое и увлекательное и будет здорово, если она закончится еще не скоро.

Об этой мысли он потом очень жалел. Первые сомнения появились уже через пять дней. Нидерландская армия сдалась в неравной борьбе. Услышав об этом по радио, папа побледнел и вышел из комнаты, а мама заплакала. Потом все соседи стали тревожиться о парнях, призванных перед войной в армию. Всего из их деревни забрали четырнадцать человек. Восемь ребят вскоре сообщили, что живы-здоровы. Спустя несколько дней подали о себе весть еще трое. Однако о судьбе трех оставшихся солдат никто ничего не знал. Это были Геррит, сын пекаря, Хендрик Боссер, сын фермера, и Белокурый Маас (парня так прозвали из-за его светлого чуба), сын их садовника. Михиль отлично помнил, как в один из тех дней долго сидел на тачке рядом с домом и смотрел на отца Белокурого Мааса, молча трудившегося в саду. Старик ничего не говорил, только упорно работал. Неделю спустя, когда Геррит и Хендрик наконец вернулись, он продолжал подстригать кусты и полоть всё с тем же ожесточением.

Выяснилось, что Геррит побывал в плену. Его широкое лицо всё сияло от удовольствия, когда он рассказывал, с каким удивлением немецкий офицер рассматривал его бесчисленные веснушки. «Это заржавевшие окончания моих стальных нервов», – гордо объяснил тогда Геррит фрицу. Из-за такого ответа всем жителям деревни сразу показалось, что голландцы всё-таки не до конца проиграли войну.

Хендрик Боссер, оказывается, просто забыл послать домой письмо.

А вот Белокурого Мааса похоронили у Греббеберга[5]. Его отец всё так же пропалывал сад бургомистра ван Бёзекома и упрямо молчал.

Да, уже тогда, через несколько дней после 10 мая 1940 года, одиннадцатилетний Михиль понял, что его мальчишеское желание было по меньшей мере глупым и лучше бы война закончилась сегодня, а не завтра. Но от его воли ничего не зависело. Война продолжалась уже четыре года и пять месяцев и становилась всё более беспощадной. Правда, Михиль знал, что в июне нынешнего, 1944 года американцы и англичане высадились во Франции и теперь теснили немцев на север. Союзники дошли до южной части Нидерландов, но преодолеть Большие реки[6] так и не смогли. А совсем недавно, в сентябре, они попытались перейти в наступление около городка Арнем. Увы, в битве за Арнем победили немцы. И вот теперь медленно приближалась зима. Темная и холодная. Немецкие захватчики понимали, что войну им не выиграть, и хозяйничали на оккупированной территории с особой жестокостью. Всё продовольствие было конфисковано и отправлено в Германию. В больших городах начался голод. Поскольку контроль над небом немцы утратили уже полностью, американские и английские истребители летали над Нидерландами и расстреливали весь попадавшийся им на глаза транспорт. Это вынуждало немцев передвигаться по дорогам только по ночам, в полной темноте, что сильно затрудняло их действия.

Отец Михиля был бургомистром деревни Вланк, расположенной на севере области Велюве, недалеко от города Зволле. Между Вланком и Зволле протекает река Эйссел, и этот факт в конце войны оказался очень важным. Через Эйссел имелось два моста, один автомобильный и один железнодорожный. Союзническая авиация изо всех сил старалась уничтожить эти мосты, бомбы летели не переставая. Ведь, сумей союзники разбомбить хотя бы один, это нарушило бы немцам все их транспортные схемы.

Однако эти мосты были важны немцам еще по одной веской причине. Очень уж легко было останавливать всех, кто по ним шел, и проверять их документы. Молодых людей можно было сразу же арестовать и отправить работать на военный завод в Германию. Тех же, кто от немцев скрывался и не имел законных, выданных оккупационными властями документов, – задержать и посадить в лагерь. Отличная ловушка этот мост через Эйссел, считали немцы.

Поэтому многие люди задерживались во Вланке, чтобы выяснить, можно ли безопасно перейти через мост, насколько строгий на нем контроль. Было известно, что бургомистр Вланка не симпатизирует немцам. Так что в доме ван Бёзекомов гостей всегда хватало.

На следующее утро после описанного вечера Михиль встал в половине восьмого. Из-за темноты подниматься раньше просто не имело смысла. Юноша думал, будто проснулся первым во всём доме, но это было не так. Когда он спустился вниз, дядя Бен уже возился с печкой.

Дядя Бен на самом деле не был им дядей. Эрика, Михиль и Йохем звали его так потому, что он часто наведывался к их родителям и оставался, как правило, по несколько дней. Будь это кто-то другой, а не дядя Бен, на него бы рассердились, ведь накормить всех желающих совсем нелегко. Но с дядей Беном дело обстояло иначе. Он всегда умел что-нибудь раздобыть. В прошлый раз принес маме пол-унции[7] довоенного чая и настоящую сигару для папы.

– Доброе утро, дядя Бен!

– А, Михиль! Ты-то мне как раз и нужен. Где бы мне разжиться ведром картошки, а то и двумя? Не знаешь, к кому обратиться?

– Можно спросить у фермера ван де Боса. Он живет довольно далеко от нас, на велосипеде полчаса, не меньше. Отсюда, от главной дороги, расстояние приличное, поэтому у него и покупателей мало. Я могу вместе с вами поехать.

– Отлично!

В комнате становилось теплее. В печке мерно потрескивал яркий огонь. Михиль с недоверием взглянул на нее. Сырые дрова, которыми ее обычно топили, не могли так весело и быстро разгореться. Юноша поднял крышку старинного дубового ящика. И правда: внутри пусто. Значит, дядя Бен не подумав положил в печку все лучинки-выручалки.

– Зачем вы топите печь лучинками-выручалками? – возмутился Михиль.

– Чем-чем?

– Лучинками-выручалками.

– А что это такое?

– Лучинки для растопки, которые хранятся в этом ящике. Понимаете, когда печка никак не топится, мама всегда так расстраивается! Бывает, огонь уже начинает гаснуть, а еда еще не готова. И тогда мама берет лучинки из ящика. Мы с папой по очереди колем дрова на мелкие щепочки и сушим их за печкой, чтобы они загорались быстро, как спички.

Вид у дяди Бена был виноватый.

– Я обязательно заготовлю полный ящик сухих-пресухих лучинок.

Михиль кивнул. «Это займет у тебя целый час, дружище», – подумал он, но ничего не сказал. И не предложил дяде Бену помощь. Кто бездумно спалил все мамины лучинки-выручалки, тот пусть сам и несет за это ответственность.

Постепенно из своих импровизированных постелей начали выползать гости. Мама выдавала им по два куска хлеба и сваренную на пахте кашу, после чего они от всей души благодарили мефрау ван Бёзеком и уходили. Одним предстояло продолжить путь на север, где они рассчитывали купить ведро ржи или мешок картошки, другим – на запад, домой, где их дожидались родные со вздувшимися от голода животами. Когда позавтракали и постоянные обитатели дома, дядя Бен предложил Михилю поехать к ван де Босу. Михиль многозначительно посмотрел на ящик для лучинок и сказал, что сперва следует заняться другими делами. Самому ему сейчас надо отнести Весселу несколько кроликов. Смирившись со своей участью, дядя Бен взял топор и поплелся за сарай, где стоял чурбан для колки дров. Михиль же накормил кроликов, которых у него было тридцать штук, выбрал трех, взвесил и отправился к Весселу, решив, что заработает на них не меньше пятнадцати гульденов.

Михиль не ходил в школу уже много месяцев. Официально он перешел в четвертый класс лицея в Зволле, но туда сейчас было не добраться. В первый день учебного года он попытался доехать до города на поезде. Своеобразная же у него полчилась поездка! Неподалеку от Вланекербрука над поездом показался самолет и принялся кружить. Поезд остановился, пассажиры в панике выскочили из вагонов и кинулись в поле, а английский истребитель пролетел прямо над их головами, низко-низко. Английские и американские пилоты не собирались стрелять в гражданское население, их интересовали исключительно транспортные средства противника. Когда пассажиры отбежали на достаточное расстояние, истребитель дважды пролетел на бреющем полете над самым паровозом и изрешетил его пулями.

Тем и закончились поездки Михиля в Зволле. Не мог он туда добраться и на велосипеде, потому что велосипедных камер было теперь не достать. А на деревянных ободах каждый день в такую даль не наездишься… Да и родители считали, что это слишком опасно.

«Значит, обойдемся без школы», – заключили супруги ван Бёзекомы, и это было одним из немногих решений, которые они приняли за своего сына. В остальном он был уже почти совсем самостоятельным. Мальчик рано повзрослел из-за войны. Он отправлялся на промысел и приносил домой масло, яйца и сало. Работал на фермах. Даже начал свое небольшое дело – чинил для ходоков из города их хлипкие тележки, тачки и рюкзаки. А еще Михиль знал, где скрывается несколько еврейских семей. Знал почти наверняка, кто тайно слушает радиоприемник. Знал, что Дирк примкнул к подпольной боевой группе. Однако в том, что ему было известно так много опасных вещей, он не видел для себя ничего страшного. По природе Михиль имел характер замкнутый и не испытывал ни малейшей потребности болтать языком.

Вернувшись от Вессела с семнадцатью гульденами в кармане, Михиль встретил у своей калитки соседского парня Дирка.

– Привет!

– Мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз.

– Идем в сарай. Что-то случилось?

Но Дирк молчал, пока они не вошли в сарай.

– Нас здесь никто не услышит? – спросил он.

– Конечно, никто – здесь же никого нет. Совершенно безопасно, – заверил Михиль. – Да и вообще у нас дома все люди надежные. А что случилось?

Дирк выглядел более серьезным, чем обычно.

– Поклянись, что никому не расскажешь!

– Клянусь, – твердо произнес Михиль.

– Сегодня вечером мы втроем совершим налет на бюро по распределению продовольственных карточек в Лахезанде.

Это была деревня в шести километрах от Вланка.

У Михиля аж живот свело от услышанного, но он сделал вид, будто не находит здесь ничего особенного.

– А зачем вы собираетесь это сделать?

– Понимаешь, – стал объяснять Дирк, – в наших краях от немцев скрывается очень много людей. А им, разумеется, не выдают карточек на хлеб, сахар, одежду, табак и всё остальное.

Здесь надо пояснить, что во время войны без карточек было почти ничего не купить. Всё продавалось только по ним.

– Понятно, – протянул Михиль.

– Так вот, – продолжал Дирк, – мы нападем на бюро, заберем все карточки и раздадим их тем, кто прячет у себя евреев и людей из Сопротивления.

– А как вы откроете сейф?

– Думаю, его откроет для нас менейр ван Виллигенбург.

– А кто это такой?

– Директор бюро. Да он ничего себе, нормальный. И я знаю, что он сегодня собрался поработать сверхурочно. Мы туда проникнем, заставим его открыть сейф и отдать нам все новые карточки. Не думаю, что он будет особо долго сопротивляться.

– Мы – это кто?

– Тебя это не касается.

Михиль усмехнулся. Дирк не глупец, имен называть не станет.

– Зачем же ты мне об этом рассказываешь?

– Слушай, Михиль. У меня с собой письмо. Если у нас что-то сорвется, передай его Бертусу ван Хелдеру. Обещаешь?

– Бертусу Тугоухому? Он тоже связан с Сопротивлением?

– Не задавай-ка лишних вопросов. Отдай письмо Берту, и всё. Ладно?

– Конечно. Но ведь ничего же не сорвется?

– Думаю, нет. Но никогда не знаешь наперед. У тебя есть место, куда можно надежно спрятать это письмо?

– Да. Давай его сюда!

Дирк вынул из-под свитера конверт. Он был заклеен и не подписан.

– Куда ты его спрячешь?

– Тебя это не касается.

Теперь уже усмехнулся Дирк.

– Завтра я заберу его обратно.

– Ладно. Только смотри, Дирк, не попадись!

– Да уж постараюсь. Береги письмо. Пока!

– Пока!

Насвистывая, Дирк вышел из сарая. Как только друг скрылся из виду, Михиль открыл ведущую в курятник дверь и юркнул внутрь. Отсчитав четвертую клетку справа, он вынул оттуда часть соломы. Одна из дощечек пола клетки не была прибита. Михиль приподнял ее и подсунул в образовавшуюся щель письмо. «Здесь-то его никто не найдет», – удовлетворенно подумал он, укладывая на место солому. Затем поднялся в свою чердачную комнатушку и на всякий случай написал карандашом на деревянной спинке кровати: «4П». Четвертая справа. Не то чтобы он боялся это забыть, но ведь как знать. Ну вот, с письмом разобрались. Что теперь? Ах да, надо съездить с дядей Беном к фермеру ван де Босу. Михиль спустился на первый этаж и как раз столкнулся с дядей Беном, который нес в гостиную целую охапку лучинок-выручалок. Тот не преминул поинтересоваться с лукавым выражением на лице:

– Ну что, хозяин доволен, как я потрудился?

– Классная работа, – похвалил Михиль. – Тогда поехали? Вы можете взять папин велосипед.

– Да, я уже попросил, – кивнул дядя Бен. – Всё в порядке. А у тебя-то самого есть подходящее транспортное средство?

– С одним цельнодеревянным колесом и одним на деревянном ободе, – весело отозвался Михиль. – У него восьмерка, но ничего, справимся.

– Отлично! Поехали!

По дороге дядя Бен рассказывал о группе Сопротивления в Утрехте, с которой он сотрудничал.

– Наша главная задача – помогать людям бежать.

– Бежать из тюрьмы? Неужели это возможно?

– Нет, не из тюрьмы, хотя из тюрем несколько человек тоже смогли убежать. Но я имел в виду бежать за границу. У нас почти каждый день сбивают английские и американские самолеты. Если пилоту удается спастись, он где-нибудь прячется и пытается выйти на бойцов Сопротивления. А уж мы стараемся переправить его в Англию. Либо на кораблях контрабандистов, которые плавают по ночам, либо по суше, через Испанию.

Прямо у них над головой на бреющем полете промчался самолет, и Михиль на какое-то время перестал слышать, что говорит дядя Бен. Между тем тот продолжал:

– Некоторые группы Сопротивления убивают немецких офицеров. Полнейшая безответственность. Это приводит только к тому, что фрицы берут заложников, случайных людей, простых голландцев, и расстреливают их без суда и следствия.

Михиль серьезно кивнул. Недавно именно так расстреляли бургомистра соседней деревни, человека, занимавшего такой же пост, что и его, Михиля, отец.

– А у многих получается бежать за границу? – спросил он.

– К сожалению, их часто перехватывают на полпути. И отправляют в лагерь для военнопленных. Но если при этом задержат еще и гражданина Нидерландов, то без разговоров поставят к стенке. Разумеется, после того как выбьют из него все адреса и явки. Так что, как ты понимаешь, мы стараемся организовать всё так, чтобы отдельные звенья цепочки знали друг о друге как можно меньше.

– Вы ведь тоже подвергаетесь большой опасности?

– Не то чтобы очень большой. Мое подразделение делает фальшивые документы. Я связан с несколькими подпольщиками – великими по этой части мастерами. Думаю, после войны им стоит записаться в фальшивомонетчики. Гигантское состояние себе сколотят, – пошутил дядя Бен.

Деревянное колесо велосипеда Михиля тарахтело так, что разговаривать было трудно. К тому же в этом месте им надо было свернуть направо, на песчаную дорогу, вернее, на проселок, вдоль которого шла велосипедная дорожка с чуть более твердым покрытием. Здесь они уже не могли ехать рядом. Поскольку Михиль знал путь, он держался впереди.

Фермер ван де Бос был готов продать дяде Бену полмешка пшеницы за вполне божескую цену – по 20 центов за килограмм. Фермеры Велюве во время войны не наживались на чужом горе. Строго говоря, продавать зерно было делом противозаконным – весь урожай полагалось сдавать в подконтрольный немцам Союз фермеров. Так что ван де Бос сперва посмотрел на дядю Бена с подозрением, однако, поскольку с ним вместе приехал сын бургомистра, которому все доверяли, его сомнения вскоре рассеялись.

– Хорошие люди здешние фермеры, – заметил на обратном пути дядя Бен.

– Ага, – с долей обиды в голосе откликнулся Михиль, – теперь-то вы, городские, называете их хорошими. А до войны потешались над ними, оттого что они возятся с навозом, и как только не обзывали.

– Ничего подобного! Кто-кто, а я всегда относился к крестьянскому труду с огромным уважением.

Оставшаяся часть дня прошла спокойно. Издалека, со стороны реки Эйссел, доносились отдельные выстрелы, но к этому все уже так привыкли, что не обращали внимания. Михиль покормил кур и кроликов, отнес по просьбе отца письмо одному из его заместителей (телефон не работал), помог проходившему мимо дома ходоку с запада, у которого опрокинулась тележка с картошкой, – короче, старался принести пользу. Где-то в глубине души он торопил время, словно говоря про себя: «Скорее бы наступило завтра». Виной тому было волнение из-за налета, в котором участвовал Дирк. Честно сказать, не так уж это и опасно. Подобные налеты происходили регулярно. Но всё-таки…

Наступил вечер, и дом, по обыкновению, наполнился полузнакомыми людьми. Между девятью и десятью в небе непрерывно рычали моторы самолетов – это американские бомбардировщики летели в Германию.

– Значит, погибнет еще несколько тысяч простых немцев из гражданского населения, – вздыхала мефрау ван Бёзеком, но Эрика с Михилем не слишком расстраивались.

– Сами виноваты, – резко произнес бургомистр. – Это они развязали войну. Это они первыми стали бомбить мирные города – Варшаву и Роттердам. Око за око.

– Но девчушка в Бремене, которой, может быть, прямо сейчас в ногу попал осколок, не имеет ни малейшего отношения к бомбардировке Роттердама, – возразила мефрау ван Бёзеком. – Война – это ужасно.

Девчушка с осколком в ноге – собравшиеся еще долго не могли отделаться от этого мрачного образа. Но через какое-то время рокот моторов смолк.

Карбидная лампа тоже постепенно угасала. Михиль вышел в сад и принялся напряженно всматриваться, что происходит у соседей. Ничего не видно и не слышно. «Дирк уже наверняка давно вернулся», – успокаивал себя Михиль. Он как раз хотел зайти обратно в дом, когда услышал шум приближающейся машины. Юноша инстинктивно прижался к стене. Машина еле тащилась. Но быстрее она ехать и не могла, поскольку из затемненных, как тогда полагалось, фар пробивался только слабый лучик света. К ужасу Михиля, машина остановилась у дома Кнопперов. Блеснул свет карманного фонарика. Михиль еще сильнее вжался в стену. За садом, перед домом Дирка, остановилось несколько человек. Раздался звонок, такой громкий, что его услышал даже Михиль. Затем в дверь с силой ударили сапогом.

– Aufmachen![8]

Приказ, несомненно, был исполнен, потому что до Михиля донесся испуганный голос отца Дирка и громкие выкрики немцев, которых юноша не понимал. Солдаты вошли в дом, и на улице стало тихо.

«Значит, план Дирка провалился», – в смятении подумал Михиль. Его друга поймали, либо немцам известно, что он участвовал в налете. Готовое выскочить из груди, сердце юноши бешено колотилось.

Задняя дверь дома Михиля приоткрылась, и менейр ван Бёзеком тихонько окликнул его в темноте:

– Михиль, ты всё еще в сарае?

– Я здесь, – прошептал стоявший всего в полуметре от отца юноша.

Бургомистр вздрогнул от неожиданности и издал какой-то чудной звук.

– Тс-с!

– Что ты тут делаешь, Михиль?

– У Кнопперов обыск.

Отец прислушался. Ни звука. Только вдали залаяла собака.

– С чего ты это взял?

– Я только что видел, как фрицы вошли в дом. Сапогом в дверь – и вперед.

– Не могу себе представить, чтобы Кноппер решился хоть в чём-то пойти поперек режима. К тому же у них ведь расквартированы немецкие офицеры. Или они обыскивают все дома подряд?

– Нет, – возразил Михиль. – Они целенаправленно приехали к Кнопперам.

Бургомистр задумался.

– Может быть, это из-за Дирка? У него же есть справка об особо важной работе, освобождающая его от отправки на рытье окопов в Германию. А вдруг он связан с подпольем?

Михиль чуть не выложил отцу про налет на бюро по распределению карточек в Лахезанде и письмо в курятнике. Но вовремя прикусил язык. Отец тоже ничего не говорил. Оба размышляли о своем.

И вдруг дверь дома Кнопперов открылась. Немцы вышли на улицу и направились к машине. Михиль видел, что они никого с собой не забрали. Едва заметная в темноте мефрау Кноппер застыла в дверях, судорожно причитая:

– Не убивайте его. Он мой единственный ребенок. Не убивайте его.

Дверцы захлопнулись, машина уехала.

– Я к ним зайду, – решительно произнес бургомистр. – Объяснишь маме, где я?

– Хорошо.

Михиль вошел в дом. Гости уже устроились на своих спальных местах, а мама возилась в кухне при свете свечного огарка. Юноша рассказал ей об увиденном.

– Я хочу дождаться папиного возвращения.

– Конечно, – разрешила мама. – Только пойди надень пижаму.

Михиль на ощупь отправился к себе наверх. Поднявшись по лестнице, он с удивлением обнаружил, что в комнате горит слабый свет.

– Не пугайся, – произнес чей-то голос. – Это я.

Голос принадлежал дяде Бену.

– Что вы тут делаете?

– Мне понадобился английский словарь, – шепотом объяснил дядя Бен, – я нашел его у тебя на полке. Надо бы написать письмо в Англию, а по-английски я уже давненько не разговаривал. Так-так, вот, нашел. «Динамит». Разумеется, всё просто: dynamite. И как я сам не догадался! Ладно. Спасибо и спокойной ночи.

– Можете взять словарь вниз, мне он пока ни к чему, я же теперь не хожу в школу. А в жизни мне, к сожалению, чаще бы пригодился немецкий словарь, будь он неладен.

– Да нет, я уже нашел, что искал. Но в любом случае спасибо!

Дядя Бен убрал словарь на место, пожелал юноше доброй ночи и спустился в комнатку, где обычно спал, когда ночевал у ван Бёзекомов. Михиль надел пижаму и вернулся к маме на кухню. Ждать им пришлось недолго. Отец возвратился белый как мел.

– Говорят, Дирк участвовал в налете на распределительное бюро в Лахезанде. Его арестовали. А парня, что был с ним, по слухам, убили. Дом Кнопперов обыскали – правда, насколько я понял, без особого рвения, – но ничего не нашли. Кноппер с женой просто не в себе от свалившегося на них горя.

– Могу представить, – вздохнула мефрау ван Бёзеком. – Что же теперь будет с Дирком?

3

Мысль о письме не давала Михилю покоя всю ночь. Он то забывался беспокойным сном, то просыпался, а спрятанный в курятнике конверт всё не шел из головы. Юноше казалось, что этот листок бумаги может спасти Дирка. Соседу не позавидуешь! Оказаться в немецком застенке – это ужасно, особенно если фрицы надеются выбить из тебя какие-то показания. «Завтра утром я должен вести себя так, чтобы никто ничего не заметил, – размышлял Михиль. – Чтобы никто не догадался, что я выполняю какое-то поручение. И не увидел, как я пойду к Берту Тугоухому. Надо быть очень, очень осторожным». И хотя юноша мог поклясться, что всю ночь не сомкнул глаз, неожиданно оказалось, что уже утро. Встав, он сперва занялся своими обычными делами и только в десять часов незаметно достал письмо из курятника. Ну или почти незаметно – пришлось согнать с места одну из куриц, а она подняла такой гвалт, будто ее хотели насадить на вертел. Однако, справедливо рассудив, что по квохтанью курицы трудно догадаться, в чём дело, Михиль спрятал письмо под свитер и вскочил на велосипед. Крутить педали предстояло очень долго, поскольку жил Бертус по меньшей мере километрах в восьми от их деревни.

Увы, доехать до Бертуса в тот день ему было не суждено. Буквально на каждом шагу Михиля подстерегали неудачи. Сначала с колеса слетела цельнолитая шина. И шина эта, будь она неладна, оказалась так сильно повреждена, что самому починить ее не удалось. Пришлось отправиться в мастерскую. Закрыто. Поехал в другую. Там у мастера не нашлось запасной шины. Ничего не поделаешь, надо чинить эту. «Но придется немного подождать», – предупредил мастер, который еще не закончил другую работу. Всё это вместе заняло полтора часа. Ничего себе! Но вот Михиль наконец снова оседлал велосипед.

Он еще не выехал из деревни, когда увидел движущуюся ему навстречу машину. А все жители Вланка отлично знали: если рядом автомобиль, надо быть начеку. Самолеты союзников словно издалека чуяли немецкие транспортные средства и тотчас прилетали их обстрелять. Вот и теперь произошло то же самое. Реакция Михиля оказалась мгновенной. Он быстро спрыгнул с велосипеда и юркнул в укрытие рядом с дорогой. Во время войны по сторонам от шоссе и проселков было вырыто множество таких простейших окопов-укрытий, куда мог поместиться один человек. И рыли их именно для таких случаев, как сейчас. Машина остановилась, из нее выскочили два солдата и со всех ног бросились к лесу. Как раз вовремя. Самолет опустился совсем низко и дал пулеметную очередь по машине. Михиль втянул голову в плечи и сжался в комочек. Сердце у него замерло, когда он услышал, как пули стучат по камням мостовой совсем рядом с ним. Но вскоре всё кончилось. Где-то вдали затих рокот моторов. Михиль выглянул из укрытия и увидел, что машина охвачена огнем. Солдаты уцелели, а вот одну из коров на пастбище ранило. Несчастное животное лежало на боку и жалобно мычало. Солдаты вышли из-за дерева и грустно посмотрели на горящую машину. Потом пожали плечами и, даже не попытавшись ее погасить, двинулись к деревне.

Письмо под свитером казалось Михилю таким тяжелым, словно весило килограммов десять, а то и больше. Но корова продолжала надрывно мычать. Нельзя же оставить раненое животное просто так умирать. Подумав, юноша сообразил, что пастбище принадлежит фермеру Пюттестейну. Надо ему сообщить! Но из мужчин дома никого не оказалось, только жена Пюттестейна, а она едва ходит. Переговорив с ней, Михиль с тяжелым сердцем сел на велосипед и поехал на скотобойню, чтобы попросить кого-нибудь забрать корову. Вылечить ее уже было невозможно.

За всеми этими заботами пролетел не один час. В три Михиль предпринял третью попытку доехать до Бертуса Тугоухого. Проделав примерно полпути, он обогнал человека, который тут же окликнул его. К ужасу Михиля, это оказался Схафтер.

– Эй, да никак сын бургомистра!

– Добрый день, Схафтер!

– Куда это ты так спешишь? На пожар, что ли?

Схафтеру доверять нельзя, это знали все. Он частенько захаживал к немцам в казарму, иногда сидел с солдатами в столовой и охотно работал по немецким заказам. А еще его подозревали в том, что он выдал скрывавшихся у ван Хуненов евреев. Их в прошлом году забрали и увезли в Германию. Самих ван Хуненов – тоже. И больше о них ни слуху ни духу. Поэтому Михиль поспешно ответил:

– Я еду к заместителю бургомистра Лахезанде, к ван Клейвеху.

– Какое совпадение! И мне туда же. Поехали вместе.

Михиль произнес про себя все известные ему ругательства. Вот ведь! Похоже, перемудрил. Теперь придется ехать не к Бертусу, а в Лахезанде. И что он скажет ван Клейвеху? Михиль даже не знал, как этот человек относится к немцам, плохо или хорошо. И пока Схафтер разглагольствовал о том о сем, юноша ломал голову, как бы сообщить этому неожиданному и совсем нежелательному попутчику, что у него вдруг изменились планы и ему уже не надо в Лахезанде. Но так ничего и не придумал.

– Ты уже слышал, что вчера вечером в Лахезанде кто-то попытался ограбить распределительное бюро? – поинтересовался Схафтер.

– Да, кажется, сегодня утром что-то такое вроде обсуждали, – буркнул Михиль.

– Кто обсуждал?

– Не… не помню. То ли у нас дома – у нас же всегда столько народу! – то ли я к кому-то заходил и там услышал.

– А к ван Клейвеху тебя, наверное, послал отец, да?

– Что вы всё меня расспрашиваете? Пеленку ему сменить е́ду! – зло огрызнулся Михиль.

– Я подумал, было бы вполне логично, если бы тебя послал отец, – спокойно ответил Схафтер, словно не замечая, как накалился Михиль.

Через пятнадцать минут они доехали до дома заместителя бургомистра, который сам и открыл им дверь.

– Заходите, пожалуйста! – приветливо улыбнулся он.

– Нет, нет, спасибо, – выпалил Михиль, – я заскочил только передать сообщение от отца. Он просил сказать, что собрание по вопросам водоснабжения состоится на следующей неделе, во вторник, в обычное время.

– Спасибо! Значит, во вторник, в четыре часа. Передавай отцу, что я обязательно буду. До свидания!

– До свидания!

– У меня здесь работы минут на пять, – сказал Схафтер. – Если немного подождешь, поедем обратно вместе.

Однако Михиль не испытывал ни малейшего желания еще почти целый час терпеть занудство Схафтера.

– Я очень спешу, – быстро отозвался он. – Простите. В другой раз – с превеликим удовольствием.

Изо всех сил крутя педали, юноша помчался обратно во Вланк. Письмо всё еще тяжким грузом лежало у него под свитером. Однако прямиком поехать к Бертусу он не решился. Следовало сначала удостовериться, что он не наломал дров, сказав ван Клейвеху о собрании в ближайший вторник. Это не было чистой выдумкой: Михиль недавно слышал, как отец говорил, что на следующей неделе планируется собрание по вопросам водоснабжения. Юноша всерьез размышлял, не рассказать ли отцу о письме. «Нет, – всё-таки решил он, – пока совсем уж не прижмет, буду молчать. Постараюсь сам всё уладить».

К счастью, отец оказался дома.

– Папа, я сейчас собираюсь в Лахезанде, – глазом не моргнув, солгал Михиль. – Сегодня утром вы что-то говорили о собрании по поводу водопровода. Может быть, мне стоит заехать к ван Клейвеху и сообщить ему об этом?

– Да, – удивленно согласился бургомистр. – Какой ты молодец, что об этом подумал. Передай ему, что собрание состоится на следующей неделе, в среду, в обычное время.

– В среду, в четыре часа?

– Да. И спасибо тебе.

– Хорошо. Ну я поехал.

– А вообще-то ты туда зачем едешь?

Михиль неразборчиво пробормотал что-то о покупке курицы для некоей женщины из Амстердама, что сидит сейчас у кого-то из соседей, и пробкой вылетел из кабинета отца. Всё в порядке, отец не станет доискиваться. Хуже, что опять придется в Лахезанде ехать. До разговора с отцом Михиль так надеялся, что попал в точку, назвав вторник. Ведь собрания по водоснабжению обычно и проводятся по вторникам. Но нет. Ошибся на один день! Значит, придется снова оседлать железного коня! Разумеется, по дороге он опять встретил Схафтера. Тот взглянул на Михиля с явным недоумением, но юноша только махнул ему рукой и помчался дальше. «Теперь этот проныра будет ломать голову, отчего это я всё езжу и езжу туда-сюда, – раздраженно рассуждал он. – Ну и пусть, он же, надо думать, не ясновидящий». Но и близоруким Схафтер не был – об этом тоже забывать не следовало.

Ван Клейвеху Михиль сказал, что всё напутал и собрание на самом деле состоится в среду. А затем поспешил домой, чтобы успеть до темноты. Значит, Бертус получит письмо только утром. На всякий случай Михиль снова спрятал конверт в курятнике. Лишь бы в этом письме не говорилось о чём-то, что следовало сделать непременно сегодня! Михиль и так чувствовал себя в высшей степени несчастным и бесполезным. Дирка арестовали фрицы, а он, Михиль, не смог выполнить даже такого простого задания. К тому же его вымотала езда на велосипеде. В доме опять собралось множество незнакомых людей, дядя Бен ушел, Эрика на целых полчаса забрала у него фонарик-жужжалку и без конца прихорашивалась перед зеркалом, а Йохем каждые две минуты шмыгал носом…

Фу-ты ну-ты, ох уж и денек…

4

Но следующий день оказался еще хуже.

С утра пораньше Михиль сел на велосипед и поехал к Бертусу. На сей раз ему удалось добраться до фермы без приключений. Во дворе никого не было, и только цепная собака так заливалась лаем, словно ей подожгли хвост. Михиль зашел в дом. В сенях никого. В кухне тоже. Куда же подевались Берт и его жена Яннехин? Двери не заперты – хозяева должны быть у себя.

– Есть кто дома? – закричал он во весь голос.

Бертус-то его, понятно, не услышит, но почему не отзывается Яннехин?

Михиль снова вышел на улицу. А-а, кажется, из сарая доносится позвякивание ведер? Да, правда, Яннехин несла два ведра с кормом для свиней, ей явно было очень тяжело.

– Доброе утро, Яннехин!

– Михиль, сын бургомистра, это ты? Принес новости о Бертусе?

– Новости о Бертусе?

Хозяйка поставила ведра на землю, вид у нее был какой-то подавленный.

– Я думала, может, бургомистр знает, что они сделали с Бертусом.

– Сделали с Бертусом?

– Ты что, не слыхал, что они вчера забрали Бертуса?

– Кто – они? Фрицы?

– Они самые, кто ж еще.

– А что такого Бертус сделал?

Яннехин, которая была на полголовы ниже Михиля, аж притопнула от возмущения.

– Да ничего он не сделал. Свиней кормил, как я сейчас. А они приехали и перевернули вверх дном весь дом. Даже комод с моей одеждой перерыли. Но ничего не нашли. Вообще ничего.

– Но Бертуса всё равно забрали?

– Да! Твари! Я Кейса на них с цепи спустила. Он мигом вцепился одному из них в глотку. Тогда остальные принялись колошматить бедного пса прикладами, пока он зубы не разжал. Удивительно, что не пристрелили, фрицы поганые.

Михилю показалось, что земля уходит у него из-под ног.

– Вы… вы говорите, это случилось вчера вечером, да, Яннехин?

– Примерно в полпятого.

Михиль глубоко задумался. Скорее всего, это случайность. Схафтер никак не мог догадаться, что он ехал к Бертусу. В котором часу он встретил его во второй раз? Часа в четыре? Нет, нет, Схафтер никак не может быть тут замешан.

– Скажите, Яннехин, а к другим фермерам они тоже наведались? Или только к вам пожаловали?

– Так к нам только, по-моему. Прямиком сюда приехали, на этом ихнем фургоне. Знаешь, Михиль, если Бертус что-нибудь сделал – хоть я и понятия не имею что, но если он что-то и сделал, то кто-то его совершенно точно предал.

– Откуда вы знаете? – встревожился Михиль.

– Вчера вечером, когда Бертуса моего увезли, я вроде как сама не своя была, горевала сильно и, чтоб полегче чуток стало, к сестре собралась, знаешь, к той, что замужем за Хендриком ден Оттером. Они живут у пересечения шоссе и Дримансвеха, что к нам сюда ведет.

– Да-да, я их знаю.

– Так вот, приезжаю я к ним, а сама реву, Бертуса, говорю, у меня забрали, а сестра-то и охнула: «Вот ведь же как! Яннехин, так это было около половины пятого? Видела я, значит, видела, как к вам эти машины ехали, как повернули на Дримансвех. Но мне и в голову прийти не могло, что это к вам!»

– Вы о предателе начали, Яннехин. Где же тут предатель?

– Ах да. Сестра-то мне дальше и рассказала, что машины эти до-о-олго на обочине стояли и фрицы с кем-то из местных беседовали, а как кончили говорить, так сразу и свернули на Дримансвех, прямо к нам. А этот мужик, из тутошних, значит, рукой им махнул, куда ехать.

– И кто же это был?

– Да как бишь его зовут… Рожа у него еще такая бледная, и всё он по округе на велосипеде колесит.

– Схафтер, что ли?

– Ну да, Схафтер и есть. Про него ж все говорят, что он за немцев.

Михиль ничего не ответил. Он чувствовал себя виноватым, но… но как Схафтер о письме-то мог узнать? Даже если этот тип догадался, что Михиль к ван Клейвеху для отвода глаз заглянул, откуда ему было знать, что это хоть как-то связано с Бертусом Тугоухим? Да уж, теперь Михилю просто необходимо побыть одному и всё спокойно обдумать.

– Мне пора, Яннехин. Надеюсь, Бертуса скоро отпустят.

– Ты же расскажешь отцу? Вдруг он может что-нибудь сделать?

– Обязательно расскажу. Хотя не уверен, что от него что-то зависит. До свиданья. Всего доброго.

К счастью, Яннехин не спросила, зачем Михиль приходил. Бешено крутя педали, он помчался прочь. Отъехав на некоторое расстояние, юноша слез с велосипеда и уселся на землю, прислонясь спиной к дереву, чтобы хорошенько обо всём поразмыслить. Разложить по полочкам. Итак. Дирк рассказал ему о запланированном налете и передал письмо для Бертуса Тугоухого. Это письмо Михиль спрятал, да так, что его никто и в глаза не видел. Налет закончился провалом. Один из нападавших убит, другой спасся, третий – Дирк – сидит за решеткой. Он, Михиль, на следующий день попытался было передать письмо Дирка Бертусу, но всё пошло наперекосяк. Какой же он недотепа! Когда сломался велосипед, надо было просто-напросто отправиться к Бертусу пешком. Схафтер, возможно, заметил, что Михиль сказал ван Клейвеху неправду, а позже, в четыре часа, опять увидел сына бургомистра на пути в сторону Лахезанде. А в половине пятого тот же Схафтер указал двум немецким машинам дорогу к дому Бертуса. Нет, концы с концами не сходятся. Между этими событиями нет ну никакой связи!

Неожиданно до Михиля дошло, как всё случилось. Должно быть, Дирк всё-таки проговорился: немцы так страшно его пытали, что он выдал имя Бертуса. А Схафтер просто показал фрицам дорогу к дому Бертуса, когда они спросили, где тот живет. Наверняка так и было. Михиль покрылся холодным пóтом, когда представил себе, что должны были сделать немцы с Дирком, чтобы выбить из него эти показания. Дирк не из тех, кто после первого же удара кулаком в зубы выболтает всё, что знает.

И тут Михилю в голову пришла еще одна мысль, от которой кровь застыла в жилах. Если Дирк назвал немцам имя Бертуса, то он запросто мог проговориться и о том, что письмо находится у него, у Михиля. Ведь именно это письмо фрицы наверняка и искали – видимо, решили, что примерно к половине пятого посыльный успеет доставить его Бертусу. Они же не знали, что сын бургомистра такой лопух. Но ведь это значит, немцы сейчас поджидают его дома, чтобы заполучить разом и его самого, и письмо.

Этого допустить никак нельзя. Михиль вытащил письмо из-под свитера. На конверте ничего не написано. Надо его побыстрее уничтожить, разорвать на тысячу клочков и закопать. Но, может быть, сперва прочитать? Нет, лучше не читая, чтобы не знать лишнего и никого не выдать, если и его, Михиля, арестуют. Да, надо срочно избавиться от письма! Юноша решительно разорвал конверт с письмом на две части, затем сложил половинки и еще раз проделал то же самое.

Так, подождите-ка. А вдруг в этом письме что-то важное? Иначе зачем бы Дирк стал его писать? Бертус уже не сможет выполнить то поручение, о котором говорится в письме. «Значит, теперь это моя обязанность», – твердо осознал Михиль. Его охватила паника.

Минут пять юноша, совершенно оглушенный, сидел с четырьмя клочками бумаги в руках, не решаясь ничего предпринять. Если прочесть письмо, пути назад уже не будет, он окажется вовлечен в деятельность Сопротивления. А если не читать… если не читать, будет то же самое. На самом деле он согласился работать на подполье, когда взял у Дирка письмо.

Михиль достал четвертинки письма из разорванного конверта, торопливо разгладил и сложил вместе. Вот что там оказалось написано:

Раз ты это читаешь, значит, меня схватили немцы. Один человек нуждается в помощи. Помнишь воздушный бой над Вланком три недели назад, во время которого сбили английский самолет? Пилоту тогда удалось спрыгнуть с парашютом. Немцы его искали, но не нашли. Мне повезло больше – я его обнаружил. У него была сломана нога и прострелено плечо. Я постарался ему помочь. Один доктор (неважно, кто именно) перевязал ему рану и наложил на ногу гипс. Потом я спрятал пилота. Помнишь, в 1941–1942 годах я работал в лесничестве? Мы высаживали саженцы в Дахдалерском лесу. Я тогда вырыл землянку-тайник. Мы засадили четыре делянки, каждая площадью в гектар. Землянка находится в середине северо-восточной делянки. Вокруг входа густо растут молодые елки. Если не знать, что там тайник, ни за что не отыщешь. Там и скрывается пилот. Раз в два дня я ношу ему еду. Он не может ходить. Так что, если ты не будешь его кормить, он умрет. Будь осторожен, у парня есть револьвер и он всегда настороже. С ним трудно общаться, потому что он говорит только по-английски. Боюсь, английский ты знаешь не лучше меня. Об этом тайнике никому неизвестно. Держи язык за зубами.

Д.

Михиль перечитал письмо трижды. Затем разорвал на мелкие клочки и спрятал под мох. Он вдруг почувствовал себя совершенно спокойно, хотя желудок и сводило от напряжения. Значит, у него теперь есть подопечный – английский пилот. За помощь англичанам, как известно, полагается расстрел. Знать бы еще, что именно Дирк сообщил фрицам. Наверняка немного. Скорее всего, он назвал только имя Бертуса Тугоухого, а про него, Михиля, ничего не сказал. Надо вернуться домой, всячески соблюдая осторожность, и постараться выяснить, приходили ли за ним немцы. Нет, пока идти домой рано. Сперва следует разыскать пилота. Ведь вчера он точно ничего не ел, а может быть, и позавчера тоже. Так, значит, надо как можно быстрее раздобыть еды. Взять из дома? Опасно. «Заеду-ка я к ван де Верфу. С ним легко договориться. К тому же он живет здесь неподалеку», – решил Михиль, сел на велосипед и налег на педали.

Жена ван де Верфа прибирала в пекарне. Они прожили в этом маленьком домике всё лето, а теперь, с наступлением осенних холодов, перебрались в большой дом. Так что пекарню следовало подготовить к зиме.

– Здравствуй, Михиль, – поприветствовала его жена фермера.

– Здравствуйте, хозяйка. Ух и отличная сегодня погодка, правда?

– Да уж. Здо́рово же ты вырос. Смотри, как бы тебя фрицы на работу в Германию не угнали. Сколько тебе лет?

– Шестнадцать с небольшим.

– Будь осторожен. На прошлой неделе они забрали сына моего деверя и отправили работать к себе на завод. Ему еще семнадцать, но всё равно взяли… Уже совсем мальчишек ловят.

– Постараюсь не попадаться им на глаза.

– Так ты, наверное, не просто так к нам пришел? Наверное, за продуктами какими-то?

– Да, если у вас для меня что-нибудь найдется.

– А что тебе нужно?

– Кусок окорока, если можно.

– Для тебя сыщем.

Они вместе вошли в дом. Под колпаком дымохода висело несколько окороков, колбас и огромных кусков грудинки. Хозяйка сняла один из окороков с крюка и отрезала от него увесистый шмат.

– На, вот тебе.

– Большое спасибо, хозяюшка.

Михиль заплатил за мясо и уже было собрался уходить.

– Хочешь еще хлеба с сыром?

– Честно говоря, не откажусь, – благодарно кивнул Михиль.

Крестьянка прижала буханку хлеба к груди и отрезала от нее два толстых ломтя. Потом намазала их маслом, шлепнула сыр и, сложив два бутерброда вместе, отдала угощение Михилю. В Амстердаме за такое роскошное лакомство охотно заплатили бы десять гульденов.

– Огромное спасибо, – еще раз поблагодарил Михиль. – Съем по дороге, мне надо спешить.

– Конечно, беги. До свиданья.

Отъехав подальше, так, чтобы хозяйка уже не могла его увидеть, Михиль развернул ветчину, положил к ней бутерброды с сыром и снова завернул всё вместе в бумагу. Затем быстро поехал в сторону Дахдалерского леса.

Северо-восточная делянка. Найти нетрудно. Сложнее не попасться никому на глаза. Въехав в лес, Михиль спрятал велосипед в кустах и пошел дальше пешком. Освещенный ярким осенним солнцем лес безмолвствовал. Не шевелился ни один листок. Не было слышно ни топоров дровосеков, ни машин (да и не было больше машин в округе). Тишину нарушали лишь птицы.

Приблизившись к молодому ельнику, Михиль огляделся по сторонам. Но как же пробраться сквозь эти дебри? Колючие деревца росли так густо, что он не понимал, как к ним подступиться. Но вон, смотрите-ка, у самой земли веток гораздо меньше. Вполне можно попытаться проползти между стволами.

Однако это оказалось совсем не просто, и Михиль в кровь разодрал себе руки и лицо. Время от времени он выпрямлялся во весь рост и настороженно осматривался, желая удостовериться, нет ли кого поблизости, и понять, куда двигаться дальше. Наконец ему показалось, что он добрался до середины делянки. Ну и где же выкопанная Дирком землянка? Как ни старался Михиль ползти беззвучно, у него под коленями то и дело похрустывали сухие веточки.

– Don’t move![9]

Михиль испуганно замер. Голос прозвучал совсем близко.

– Свои! – с трудом выдохнул он.

Юноша и сам не знал, почему так ответил. Наверное, прочел это слово в какой-нибудь книжке. Про индейцев, что ли? Ах нет, это же Яннехин часто говорит так своей собаке.

– Who are you?

Михиль понял вопрос, это значило: «Кто ты?»

– Друг Дирка.

– Where is Dirk?

Как ответить на вопрос, где Дирк? Дирк в тюрьме.

– In prison.

– Come closer[10], – велел англичанин, и Михиль пополз в направлении его голоса.

Вскоре он заметил ведущий под землю лаз. Перед его глазами предстал молодой человек лет двадцати в форменных военных брюках с отрезанной штаниной, из-под которой виднелся покрывавший ногу гипс. Правая рука пилота висела на перевязи. На плечи накинут китель. Щеки и подбородок покрыты густой бородой. В левой руке англичанин держал пистолет. Этим самым пистолетом он сделал движение, приказывая Михилю войти в землянку. С непривычки сыну бургомистра показалось, будто внутри кромешный мрак, но, когда глаза привыкли, он обнаружил, что через вход проникает достаточно света, чтобы рассмотреть, как устроена эта нора. Видимо, сначала Дирк вырыл большую яму. По ее краям он поставил невысокие балки, чтобы не обрушились земляные стенки, а поверх уложил большой деревянный щит – возможно, стену сарайчика или что-то в этом роде. Щит Дирк засыпал землей, на которую тоже высадил елочки – правда, они выросли гораздо более чахлыми, чем деревца вокруг. Должно быть, их корням не хватало простора.

Землянка имела размеры примерно два на три метра, а высота потолка была чуть меньше двух метров. Дирк, конечно, молодец, что соорудил такое укрытие, но находиться здесь днем и ночью, да еще раненому… У стены лежала куча сухих листьев, накрытых лошадиными попонами. Рядом с лежанкой Михиль увидел фляжку и кружку, поверх попон валялся старый шерстяной шарф; больше в землянке ничего не было. Неужели этот человек прожил здесь уже несколько недель?

Беседа между молодыми людьми сперва не особо клеилась. Но потом англичанин понял, что надо говорить как можно медленнее, а Михиль изо всех сил напряг голову, чтобы припомнить хоть что-то из выученного в школе, и дело пошло несколько лучше. Пилот, которого звали просто Джек, был счастлив, что наконец может с кем-то поболтать. Разговаривать с Дирком, давным-давно не бравшим в руки учебник английского, не получалось вообще. Услышав, что его спасителя схватили во время нападения на распределительное бюро и что он, по-видимому, проговорился на допросе, летчик помрачнел и сильно забеспокоился – об участи Дирка и собственной безопасности. Вдруг Дирка заставили рассказать о землянке?

Но как бы англичанин ни переживал, окорок ему пришелся по вкусу. Вскоре выяснилось, что у Джека нет ни капли воды, а Михиль только сейчас сообразил, что надо было захватить чего-нибудь попить. До сих пор ему это и в голову не приходило.

Джек спросил, сможет ли Михиль принести ему завтра воды и еще какой-нибудь еды.

– Окей, – бодро заверил Михиль. Это модное американское словечко тогда уже было известно в Нидерландах.

«Если только не окажусь рядом с Дирком в тюремной камере», – мысленно добавил он, но ничего не сказал, поскольку его английского лексикона было для этого явно недостаточно.

Пилот показал Михилю «тропку» – ту лазейку между елками, через которую к нему проползал Дирк. Действительно, этим путем выбраться из зарослей оказалось намного легче. Будьте мудры и осмотрительны, как змеи[11]. Михиль, кажется, слышал эту фразу на занятиях по катехизису. Приняв ее за руководство к действию, он, прежде чем вытащить велосипед из кустов, тщательно огляделся. Очень важно, чтобы никто не увидел, как он выходит из леса. Более того, предусмотрительный юноша решил не возвращаться сразу домой, а сначала заехал к Кнопперам. Он выразил сочувствие несчастным, придавленным случившейся в семье бедой родителям. Завести речь об обысках оказалось совсем не сложно, ведь, по сути, ни о чём другом в доме Кнопперов не разговаривали.

– Вы не слышали, сегодня в деревне больше не было обысков?

– Нет, не слышал, – вздохнул Кноппер.

– Я так боюсь, что могут забрать отца, – с тревогой в голосе проговорил Михиль.

– Могу себе представить. После того как схватили Дирка…

И родители опять заговорили о своем горе, что, впрочем, было совершенно понятно.

Теперь Михиль был точно уверен, что сегодня немцы за ним не приходили. Соседи бы наверняка об этом сказали. Однако сердце его всё равно учащенно билось, когда он вошел в дом через заднюю дверь, осторожно прислонив к сараю велосипед. Но мама встретила его совершенно спокойно:

– А, Михиль, сынок, где ты весь день пропадал?

Значит, пока всё в порядке.

– Да нигде особенно. Так, катался туда-сюда, – пожал плечами он.

Мама удовлетворилась этим ничего не говорящим ответом.

В этот вечер Михиль был молчалив. Его снедало почти неодолимое желание поделиться с кем-нибудь своими новыми заботами – с отцом, или с мамой, или с дядей Беном, но юноша превозмог себя. «Хороший борец Сопротивления всегда одинок, – слышал он когда-то от отца. – Подпольщик должен самостоятельно выполнять свое задание и держать язык за зубами». Михиль прекрасно понимал, что то, чем он сейчас занимается, совсем не детская игра и на кону стоят человеческие жизни. Но быстро повзрослевший за годы войны вчерашний мальчишка терпеть не мог, когда к нему относились как к маленькому. Он уже не ребенок. А значит, будет действовать как настоящий мужчина. Поэтому юноша сделал над собой усилие и никому ничего не сказал. И хотя невольно ждал, что мама вот-вот заметит по лицу, как ему тяжело, и спросит: «Сынок, о чём ты задумался?», хотя не имел ни малейшего представления, где будет доставать пропитание для Джека, хотя ему то и дело мерещился звук подъезжающей к дому немецкой машины – Михиль ван Бёзеком молчал.

5

Разумеется, ему пришлось ох как нелегко. К Джеку Михиль ходил через день. И на какие только уловки он не пускался, чтобы раздобыть пилоту еды! Каких только небылиц не рассказывал, чтобы объяснить свое отсутствие дома. Хорошо еще, что, как сыну бургомистра, ему было не так уж и сложно приобретать продукты у фермеров. И не беда, что на это ушла бóльшая часть его сбережений, да что там, почти всё заработанное за год. Ведь он преследовал благую цель. А деньги… да ладно, всё равно, говорят, после войны они совсем обесценятся. Главная сложность заключалась в другом: Михиль боялся, как бы до родителей не дошли разговоры о том, что их сын тут и там покупает провизию, которую потом не доносит до дома. Поэтому из предосторожности он стал брать больше, чем требовалось для Джека, и часть продуктов отдавать маме. Но в основном юноша старался делать закупки на фермах, расположенных подальше от деревни, у людей, не общавшихся с его родителями и соседями.

В общем, работы хватало. Но Михиль испытывал огромную радость и облегчение от того, что его не забрали немцы. Значит, его имени Дирк не выдал. И Михиль был ему за это глубоко благодарен. «Возможно, – рассуждал он, – Дирк и назвал Бертуса Тугоухого потому, что тот не занимался никакой подпольной деятельностью и найти у него при всём желании ничего не могли». Так что его наверняка скоро отпустят. А до тех пор, по мысли Дирка, еду пилоту будет носить он, Михиль. «Эх, нет, опять концы с концами не сходятся… – понял юноша. – Ведь Дирк считает, что я быстро отнес письмо Бертусу. Или Дирк нарочно выдал Бертуса сразу же, прежде чем я смог бы передать ему письмо?» В глубине души Михиль удивлялся, насколько быстро Дирк выложил немцам всю правду, но отгонял от себя эту мысль. Как бы он сам повел себя, если бы его пытали, выбили зубы и переломали кости?

Между тем дела у Джека шли неважно. Пилот страдал от одиночества и переживал, что раненое плечо заживает слишком медленно. Да и как оно могло быстро зажить? Холодная влажная землянка, куча листьев вместо кровати – от такой «больницы» инспектор из комитета по здравоохранению уж точно не пришел бы в восторг.

Михиль старался изо всех сил. Из папиного книжного шкафа он конфисковал несколько английских книг, стоявших во втором ряду, – их отсутствие было бы труднее заметить. Он даже не посмотрел, о чём они. Джек немного удивился, получив старинную книгу о лечении больных при помощи натуротерапии. Фолиант был снабжен красивыми картинками, изображавшими новейшие изобретения в области лечебных ванн – подвесную, с проточной водой и с клубящимся паром. А еще в книгу был вложен запечатанный конверт, предназначенный студентам старше восемнадцати лет, а в нем – рисунки частей тела, по которым можно определить пол новорожденного. М-да, томик оказался 1860 года издания! В стопку принесенных книг попали также брошюры о паровых насосных станциях, о двигателе внутреннего сгорания и, к счастью, детектив Агаты Кристи. Англичанин, должно быть, решил, что бургомистр ван Бёзеком – человек с широким кругом интересов, но книги принял с благодарностью и почти выучил их наизусть, радуясь, что наконец-то у него есть что почитать на родном языке.

Кроме того, Михиль попытался получше оборудовать «больничную палату» своего подопечного. О том, чтобы незаметно перетащить из дома кровать, разумеется, не могло быть и речи, но юноша умудрился разжиться кучей старых одеял и даже складным стулом. Еще он принес доски, молоток и гвозди и в один из дней, когда в лесу работали поднявшие большой шум лесорубы, сколотил дверь, чтобы можно было закрыть лаз, через который постоянно шел холод. Жаль, что Джек сам не мог заняться плотничеством – это отвлекло бы его от грустных мыслей, но рана в плече не позволяла ему взяться за молоток.

И всё-таки, несмотря на эти усовершенствования, настроение пилота ухудшалось день ото дня. Рана никак не заживала. Бинт на плече весь перепачкался. Как-то раз Михилю посчастливилось раздобыть перевязочные материалы. Общими усилиями они кое-как сменили повязку. Михиль по-настоящему испугался, увидев эту ужасную рану. Осознав, что сама она не заживет, он решил найти кого-нибудь разбирающегося в медицине. Но где взять такого человека? Из врачей во всей округе Михиль не доверял никому. Районная медсестра? Он был с ней мало знаком. Медсестра! Как же он сразу не сообразил! Ведь его вредина-сестра Эрика в прошлом году училась на курсах младшего медперсонала в Зволле. Так что она разбирается в медицине лучше, чем он, Михиль!

Но можно ли доверять Эрике?

Ну конечно можно, а как же иначе. В последнее время он стал уж слишком подозрительным, еще немного, и вообразит, будто мама – немецкая шпионка.

Но вот захочет ли Эрика помогать Джеку?

И захочет ли Джек, чтобы ему помогала Эрика?

И вообще благоразумно ли показывать Эрике, где скрывается раненый английский летчик?

А может быть, Джеку стоит на какое-то время выбраться из своего подземного убежища?

Кстати, любопытно, как Джек умудрился залезть в эту нору со своей гипсовой ногой и больным плечом? Михиль задал этот вопрос пилоту.

– Не спрашивай! – прерывисто вздохнул англичанин.

От одного воспоминания о пережитом у него исказилось лицо. И всё-таки он рассказал Михилю, как Дирк волоком тащил его за здоровую ногу сквозь густую поросль елок перед лазом в землянку. Нет, лучше уж оказаться в застенках гестапо, чем снова такое пережить!

Разумеется, слова о гестапо следовало списать на своеобразный черный юмор англичанина, но было очевидно, что дорога к укрытию доставила ему мало удовольствия.

– Война скоро закончится, – попытался ободрить его Михиль. – В Нидерландах она началась ровно четыре с половиной года и один день назад.

– О-о-о! – саркастически протянул Джек. – И сколько минут?

Он уже научился довольно прилично говорить по-голландски. Кроме пособия по двигателям внутреннего сгорания Михиль обнаружил дома повесть Эдварда Филлипса Оппенгейма[12], причем даже в двух вариантах – по-английски и в голландском переводе. Обрадованный, он принес Джеку обе книги. Борясь со скукой одиночества и, вероятно, отчаявшись извлечь полезные сведения о натуротерапии из фолианта с роскошными медицинскими ваннами, пилот старательно учил по этим книгам голландский язык.

– Придется мне пригласить сюда кого-нибудь, кто сможет вылечить твою рану.

– Об этом не может быть и речи, – сухо ответил Джек.

– Это необходимо, – еще более сухо возразил Михиль.

Джек пожал плечами. От этого простого движения ему стало так больно, что изо рта у него вырвалась парочка очень даже эмоциональных словечек.

– Я серьезно говорю, – продолжал настаивать Михиль.

Джек тоскливо покосился на грязную повязку.

– И что ты собираешься сделать? Привести сюда doctor из немецкого hospital?

– Нет, я приведу свою сестру.

– Your sister? – переспросил Джек, думая, что неправильно понял Михиля.

– Да, да, мою сестру. Она медсестра.

Он не стал рассказывать Джеку, что медицинский опыт Эрики ограничивался пока измерением температуры больных и мытьем их ночных горшков.

– Ей можно trust, то есть как это… доверять?

Этот вопрос возмутил Михиля.

– В нашем доме можно доверять даже белым мышам, – негодующе воскликнул он.

– Я хотел сказать, – поправился Джек, – готова ли она… принять на себя ответственность?

Михиль задумался. Может ли Эрика принять на себя ответственность? Вообще-то она только и умеет что хихикать с подружками – причем иногда они так веселились, что брат предпочитал сбежать от них подальше, – да еще без конца расчесывать волосы перед зеркалом. Но маме сестрица тоже помогает, вспомнил Михиль. К тому же как раз вчера объявила, что будет участвовать в работе какого-то благотворительного фонда – какого именно, он не понял. Но принять на себя ответственность? Это едва ли.

– Тогда ничего не выйдет, – сделал вывод из его затянувшегося молчания Джек.

– Подожди-ка, – загорелся новой идеей Михиль, – ведь если… если вместо военного кителя я принесу тебе обычную куртку и ты не будешь открывать свою варежку, она и не поймет, что ты англичанин. И если я приведу ее сюда с завязанными глазами, и сниму ей повязку только у самого ельника, и на обратном пути проделаю то же самое, то риск не так уж велик.

– Что есть «моя варежка»?

– Это то, что ты должен держать закрытым.

– Значит, это ухи, – заключил Джек. – Когда ты говорить, я хочу закрыть мои ухи.

Михиль рассмеялся.

– И что, – с сомнением в голосе спросил Джек, – твой сестра сделать, что ты говорить? В Англии сестра никогда не делать, что брат говорить.

– Думаю, всё будет хорошо, – быстро проговорил Михиль.

И правда, Эрика сделала всё так, как просил брат. Из любопытства или из любви к приключениям – но сделала.

– Повязка на глазах – это, конечно, ловко придумано, – одобрила она, – но не кажется ли тебе, что все будут оборачиваться, если я пойду по улице с завязанными глазами?

– Я завяжу их тебе только тогда, когда мы войдем в лес.

– Но зачем? Когда доберемся до леса, я просто зажмурюсь, и дальше ты поведешь меня под ручку, словно мы влюбленная парочка…

– Тьфу, как я могу быть влюблен в собственную сестру?

– Думаю, ты вообще ни в кого не влюблен, – рассмеялась Эрика. – Какая тебе разница? Мы просто сделаем вид, что мы парочка! А кто он такой, этот твой раненый?

– Не твоего ума дело. В смысле, тебе лучше об этом не думать. Чем больше будешь знать, тем это для тебя опаснее. И обязательно пообещай мне, что не станешь пытаться с ним заговорить.

По голосу Михиля было понятно, что он не шутит. «Как он возмужал, – подумала Эрика. – Совсем взрослым стал».

– Обещаю, – заверила его девушка.

– И пообещай, что в лесу всю дорогу будешь держать глаза закрытыми.

– Клянусь.

Она торжественно подняла два пальца правой руки вверх, как делают в Нидерландах, когда произносят клятву. На Михиля, однако, это особого впечатления не произвело. Он с детства помнил, что клятвы Эрики почти ничего не значат. Но выбора у него не было.

– У тебя есть перевязочные материалы?

Эрика кивнула.

– Где же ты их раздобыла?

– У меня есть секретный источник.

– Ну ладно, можешь всего не рассказывать, я ведь тоже о многом молчу.

На следующее утро Михиль принес Джеку старую-престарую куртку, на которой их курица когда-то высидела двенадцать цыплят. А после полудня они с Эрикой собрались в путь уже вместе. Михиль соблюдал всё те же предосторожности, что и обычно. К лесу брат с сестрой отправились кружным путем и по дороге внимательно смотрели, кто попадается им навстречу. Прежде чем войти в ельник, юноша хорошенько огляделся по сторонам, дабы убедиться, что поблизости никого нет. Эрике это казалось излишним: что такого, если кто-то увидит, как они заходят в лес? Впрочем, по мнению Михиля, он всегда отличался большей основательностью, чем сестра. Так что и сейчас он уж как-нибудь сам решит, что делать, а что нет! Вообще-то брат не слишком обращал внимание на болтовню сестрицы.

Добравшись до леса, они спрятали велосипеды в кустах. Эрика взяла Михиля под руку, и дальше он пошел рядом с ней, двигаясь нарочито скованно, будто деревянная кукла, чтобы сестра не вздумала воображать. «То он ведет себя как сорокалетний мужчина, а то как десятилетний мальчишка», – подумала Эрика. Время от времени Михиль заглядывал ей в лицо, чтобы проверить, закрыты ли у нее глаза. Девушка очень старалась.

Через некоторое время Михиль прошептал:

– Теперь наклонись пониже. Правильно, вставай на четвереньки! Можешь открыть глаза, если обещаешь смотреть только вперед, туда, где я. Я поползу первым.

Двигаясь на четвереньках, колонна из двух человек и двух сумок добралась до места назначения. Михиль предупредил о своем приближении, изобразив – правда, не слишком похоже – пение черного дрозда. Ответом послужил крик зяблика, почти как настоящий.

Увидев Эрику, Джек изумленно воскликнул: «Oh boy!»[13] Конечно, это модное американское выражение вовсе не значило, что он принял ее за мальчика, – наоборот, пилот восхитился, какая она красивая.

Михиль слегка пнул его ботинком в здоровую ногу, напоминая о договоренности молчать, после чего англичанин надолго закрыл рот. Эрика принялась ловко разматывать бинт на плече раненого. Неделю назад, когда то же самое делал Михиль, Джек непрерывно кряхтел и охал, а сейчас молчал как рыба. «Вот какая у меня умелая сестра», – с гордостью думал юноша. Ему было еще невдомек, что в присутствии красивой девушки настоящий мужчина никогда не будет охать, да и тем более, как и многим младшим братьям, Михилю в голову не могло прийти, что Эрика – красивая девушка.

Между тем Эрика принялась промывать края раны ваткой, смоченной в какой-то прозрачной жидкости из флакончика. Потом присы́пала саму незажившую рану дезинфицирующим порошком и накрыла стерильной марлей. Затем перевязала всё чистым бинтом – и Джек стал почти как новенький. Во всяком случае, теперь он выглядел гораздо лучше, чем полчаса назад. Вид у него был совершенно блаженный, и ему явно становилось невыносимо молчать.

– Когда ему наложили гипс на ногу? – задала вопрос Эрика.

– Пять недель назад, – откликнулся Михиль. – Через три недели можно уже снимать.

Эрика кивнула, совсем как профессионал.

– Я приду его снять. Впрочем, повязку на ране надо менять не реже одного раза в неделю. Так что я в любом случае уже через неделю тут появлюсь.

Джек радостно закивал головой.

– Всё, пошли домой, – угрюмо буркнул Михиль.

Ему показалось, что Эрика как-то уж слишком разговорилась, да и ее намерение регулярно приходить в укрытие его тоже не обрадовало. Дома он прямо выскажет сестре, что на сей счет думает.

Они ушли и без приключений добрались до родительского дома.

– И речи не может быть, чтобы ты ходила туда каждую неделю, – твердо заявил Михиль.

– Что-что? – рассеянно отозвалась Эрика.

– Больше ты туда не пойдешь.

– Почему? Разве я плохо сделала перевязку?

– С перевязкой всё в порядке. Но это слишком опасно. Достаточно и того, что я сам туда часто хожу.

– Ладно. Здесь за главного ты.

Михиль недоверчиво посмотрел на сестру. В ее лице, всегда таком веселом и жизнерадостном, появилось нечто торжественное. Она чувствовала, что сделала что-то важное, что-то… настоящее. И, да, Эрика восхищалась своим «братишкой», как она его в шутку называла: оказывается, он уже давно занимается такими серьезными вещами. «Михиль – настоящий взрослый парень», – решила старшая сестра. В знак взаимопонимания она похлопала его по руке и убежала к себе в комнату. «Иногда совсем не плохо иметь сестру», – подумал Михиль.

Заботливо выполненная перевязка подействовала на Джека положительно не только в медицинском плане, но и в моральном. Через два дня, когда Михиль снова пришел к нему, он выглядел необыкновенно веселым и сказал, что чувствует себя просто отлично. Одно только по-прежнему мучило его – мысли о матери. «Понимаешь, Михиль, – объяснял Джек, – моя мать живет в Ноттингеме, и я – единственное, что у нее есть. Две мои старшие сестры умерли еще при рождении, родители страшно переживали эту потерю». Сам Джек родился тоже очень слабеньким, но всё-таки выжил. Так что мать всю жизнь лелеяла его, как тепличное растение, оберегала от малейшего ветерка. Отчасти поэтому он и подался добровольцем в военно-воздушные силы – юноша устал от постоянной опеки. Впрочем, была еще и другая причина.

– Какая? – заинтересовался Михиль.

Джек всё еще не очень хорошо говорил по-голландски, поэтому перешел на английский.

– Мой отец погиб при Дюнкерке, еще в самом начале войны, в 1940-м. Он приплыл туда на корабле, чтобы забрать наших солдат, воевавших во Франции, и вернуть их на родину. Помнишь, фрицы тогда так стремительно заняли всю Францию, что сотни тысяч англичан оказались в западне около этого городка.

Михиль кивнул.

– На его корабль упала бомба, – бесстрастно продолжил свой рассказ Джек. – Точное попадание. Не спасся ни один человек. Для меня это было огромное горе, а мама… мама тогда в одну ночь стала старухой.

– А теперь она еще волнуется за тебя.

– Волнуется? Да это слишком слабо сказано! Думаю, она не спит по ночам, весит девяносто фунтов[14], совсем поседела и вообще самый несчастный человек во всей Англии. Меня же наверняка объявили пропавшим без вести. Обычно это означает, что человек отдал концы, но порой о пропавшем неожиданно приходит известие и выясняется, что он сидит в лагере для военнопленных.

– Так что, твоя мама каждый день на почту ходит?

– Такие сообщения обычно поступают по линии Красного Креста, думаю, что она каждый день бывает в их бюро. Ты же понимаешь, как я за нее переживаю! Не знаешь, можно каким-то образом переправить ей письмо?

Михиль глубоко вздохнул. Когда на тебе лежит обязанность заботиться об английском пилоте, покоя не жди.

– Я подумаю, – ответил он. – А тебе понравилась моя сестра?

Джек прищелкнул языком.

– Чудо! – воскликнул он. – И с плечом стало намного лучше. До чего жаль, что мне нельзя с ней разговаривать.

– Такова жизнь в оккупации, – философски заметил Михиль. – Какие еще будут пожелания у подданного его величества?

– Больше ничего не надо, это самый шикарный отель, о каком только можно мечтать. Только вот моя мать, если бы ты…

– Я подумаю, – повторил Михиль.

Потом встал на четвереньки и отправился в обратный путь.

Черт побери, да как же переправить письмо от Джека в Англию? С момента оккупации Нидерландов в 1940 году нормальное почтовое сообщение со странами – противниками Германии, разумеется, прервалось. Можно было, конечно, попытаться выйти на участников Cопротивления. Михиль подозревал, что, например, тот же Дрис Гротендорст связан с подпольщиками, но не хотел раскрывать перед ним карты. «Хороший борец Сопротивления всегда одинок, – повторял он про себя. – Подпольщик должен самостоятельно выполнять свое задание и держать язык за зубами». Но образ матери Джека, застывшей у дверей Красного Креста, не покидал его. Что же делать? Правда, Михиль знал один способ переправить письмо в Англию, но вот благоразумно ли будет им воспользоваться? Как только Джек заговорил о письме, юноша сразу подумал о дяде Бене. Раз тот знал, как можно вывезти в Англию человека, – значит, сумеет доставить и письмо? Но… но это означает, что кроме Эрики придется доверить тайну еще одному человеку.

Джек продолжал упрашивать, и через некоторое время Михиль сдался и сказал ему:

– Давай, пиши письмо. Но только чтобы в нем не было ни единого слова, по которому можно догадаться, где ты находишься.

– Окей, – просиял Джек.

В своем письме он поведал, что жив-здоров, что не попал в руки к немцам, что немного ранен, но маме волноваться совсем не о чем, и что о нем заботится отличный парень («a fine young man») шестнадцати лет. И хотя последние слова были Михилю очень приятны, он потребовал, чтобы Джек их вымарал. Как тот ни спорил – что при его скромном знании голландского языка звучало довольно комично, – письмо ему всё же пришлось переписать.

Дядя Бен появился в доме ван Бёзекомов спустя два дня. Михиль пригласил его на прогулку и поинтересовался:

– Когда-то вы рассказывали мне о том, как возвращают на родину английских военных. А письмо в Англию возможно переправить?

Дядя Бен испытующе посмотрел на Михиля.

– Что за письмо?

– Обыкновенное, на бумаге.

Дядя Бен усмехнулся. Но почти сразу лицо его снова посерьезнело. Он положил руку Михилю на плечо и спросил:

– Не хочешь ли ты сказать, что занимаешься подпольной деятельностью?

– Ничем я не занимаюсь. Знакомый брата моего знакомого хочет послать в Англию письмо. Вы можете это сделать или нет?

– Что это за знакомый, у которого есть брат?

– Значит, не можете, – спокойно заключил Михиль, не желая отвечать на расспросы. – Что-то прохладно сегодня становится, не так ли?

– Погляди-ка на него! – воскликнул дядя Бен. – Больно ты умный! Ну, давай сюда свое письмо!

Михиль достал конверт из кармана.

– Вот, пожалуйста.

– Спасибо.

Больше они не обменялись ни словом.

– Письмо уже в пути, – сообщил Джеку Михиль и вдруг возмущенно воскликнул: – У тебя на плече новая повязка!

Джек радостно закивал.

– Это Эрика здесь была?

– Yes![15]

– Обманщица! Но как она тебя отыскала?

– Не знаю. Наверное, не совсем крепко закрыть глаз в первый раз. Она нашел, повязка должен быть новый. Сказал, ты согласный. И пришел сюда своим входом.

– Не входом, а ходом, – раздраженно поправил Михиль. – Значит, вы с ней еще и разговаривали?

На лице у Джека появилось виноватое выражение.

– Она знает, что ты пилот?

– Боюсь, догадываться. Она умный, you know[16]. Я отлично говорю по-голландски, но какой-нибудь слово, может быть…

– Ну-ну. У тебя голландский такой, что двух слов достаточно – и королева Виктория уже тут как тут. Так что жди, не сегодня завтра за тобой придут. Если ты такой разговорчивый, то я не отвечаю за твою безопасность. И нас с Эрикой, а может быть, и нашего отца поставят к стенке. Пиф-паф. Три – ноль.

– Эрика ничего не скажет.

– Она-то не скажет. Но сестра недостаточно осторожна! Не следит за тем, чтобы ее никто не заметил. Может оставить следы. Если кто-нибудь вроде Схафтера увидит, как она идет в лес, то сразу же заподозрит неладное.

– Кто есть Схафтер?

– Какая разница. Член голландской нацистской партии. Таких много. Ох и устрою я Эрике головомойку. Но будем надеяться, что всё обойдется.

– А письмо, говоришь, уже в пути?

– Да. Думаю, с ним всё в порядке. Ладно, я пошел!

– Бай-бай.

Как и обещал, дома Михиль задал Эрике головомойку, то есть устроил ей нагоняй тихим-тихим шепотом, потому что в соседней комнате была мама. Знаете, как трудно устраивать нагоняй шепотом? Это как если в ярости захлопнуть за собой дверь, а потом вернуться за позабытыми рукавичками – как-то всё сразу становится несерьезно. Вот и теперь Михиль не смог достучаться до сестры. Она всё время виновато глядела на среднюю пуговицу своей кофты и как-то слишком быстро пообещала больше так не делать. Однако стоило Михилю остановиться перевести дыхание, как Эрика тотчас заговорила о том, что с раной стало намного лучше и как это здорово. Ну и что тут возразишь, особенно шепотом?

Михиль еще раз строго предупредил сестру, чтобы она никому-никому, даже отцу, ничего не говорила, да тем дело и кончилось. Прошло около недели, в течение которой не происходило ничего особенного, в смысле ничего более особенного, чем повседневные события той военной поры. Но потом снова появился дядя Бен, и теперь уже он пригласил Михиля выйти с ним на улицу проветриться. Во время прогулки дядя Бен спросил:

– Ты еще видишься с этим знакомым брата твоего знакомого?

Если бы Михиль был, словно еж, покрыт колючками, то они все бы сейчас встали дыбом.

– Нет, – сурово ответил он.

– Очень жаль, – вздохнул дядя Бен. – А то я мог бы передать ему письмо от матери. Но нет так нет. Куда же это письмо теперь деть? Вот что, суну-ка я его вот сюда, под кору, видишь, она немного отстает у этого дерева? Тогда уж я больше не буду нести за него ответственность.

Дядя Бен подошел к дереву и подсунул под кору белый конверт. Потом развернулся и, ни слова не говоря, направился в сторону дома. Ошарашенный Михиль неуверенно взял письмо. Адреса на конверте не было. Что за чушь! Как узнать, что это и правда письмо Джеку? Но почему бы нет? Не исключено, что дядя Бен написал на конверте, в котором лежала записка Джека, обратный адрес, а теперь ему передали письмо от матери пилота. Пожалуй, стоит отнести его предполагаемому адресату.

Соблюдая еще больше предосторожностей, чем раньше, Михиль отправился в лес. А что, если внутри лежит пустой лист бумаги и кто-то передал ему этот конверт, чтобы проследить за ним и найти убежище? Дядя Бен наверняка постарается прикрыть Михиля. Нельзя же быть таким подозрительным! Дядя Бен может всё на свете!

В конверте действительно оказалось письмо от матери. Открыв его, Джек просиял. Его мама писала, как рада, что он жив, – несчастная женщина совсем уж было поверила в его гибель. Тут же была и ее фотография на фоне садовой калитки. Михиль в очередной раз мысленно восхитился дядей Беном, так быстро сумевшим доставить записку Джека в Англию и получить ответ от его мамы.

6

Ноябрьским утром 1944 года деревня безмолвствовала. Ни один самолет не отваживался пролететь по закрытому густыми низкими тучами небу. Автомобилей на дорогах тоже не было. Всю ночь лил дождь. Сейчас он кончился, но с мокрых деревьев всё еще капало. Стояло полное безветрие. Куда ни глянь – всюду всё серо и безотрадно. Поблескивала мостовая. Черная кошка перебежала улицу и скрылась в сарае.

Деревню объял страх. На улице не было ни души. Лишь одна женщина в деревянных башмаках снимала с веревки на заднем дворе насквозь вымокшее за ночь белье, по рассеянности забытое там накануне. Она робко огляделась по сторонам и поспешила вернуться в дом. Бог весть откуда взялся этот слух, но он уже облетел всю округу. Вчера вечером, а может, и сегодня ночью патруль обнаружил в лесу полуразложившийся труп немецкого солдата. Говорят, он пролежал там месяца полтора. Кто-то прикончил этого парня. До сих пор фрицы думали, что он дезертировал. А теперь выяснилось: убит.

Что же теперь будет? Как немцы отомстят за эту смерть? Рассказывали, что оккупанты отвечают на гибель своих военных массовыми расстрелами. Правда ли это? И как можно защитить себя от беды? Увы, никак – и это самое ужасное. В деревне все попрятались по домам, чтобы не попасться немцам на глаза. Нависшие над землей мрачные тучи сулили недоброе, смятение расползалось, пробиралось по улицам, поселялось в садах, проникало в жилища. Деревня, затаившись, ждала, что будет.

В десять часов утра по улицам Вланка промчался бронеавтомобиль. Из-за плотных туч англичане его не видят, подумали жители деревни, сейчас немцы не боятся английских огнеметов. Визжа тормозами, автомобиль остановился перед ратушей. Из него выпрыгнули восемь солдат. Тяжелым сапогом один из них вышиб дверь, и отряд ворвался в здание. В ратуше они пробыли недолго. Но на улицу вышли уже не восемь, а десять человек. Между солдатами, высоко подняв голову, шагали бургомистр и секретарь муниципалитета. Они проследовали от двери ратуши до бронеавтомобиля, и больше их никто не видел. Бронеавтомобиль помчался дальше. К приемной ветеринара. К нотариусу. К богатому фермеру Схилтману. К директору школы. К пастору. Оккупанты забрали десятерых жителей Вланка и увезли их в расположенную у дороги на Зволле казарму. Людям ничего не разрешили взять с собой. Не было сказано ни слова о том, что их ждет. Жен, пытавшихся удержать мужей, грубо отталкивали. Как долго разъезжал бронеавтомобиль по улицам Вланка? Час? Не больше. Он унесся прочь, и напряженная тишина, царившая в деревне, сменилась взволнованным гулом голосов, плачем, причитаниями и утешениями охваченных отчаянием, но бессильных что-либо изменить людей. Жители деревеньки заходили в дома к соседям, снова выходили на улицу и ничего, ничего не могли сделать.

Десять человек были взяты в заложники – вот как это называлось. Людей, которых казнят за нарушение, которое совершил или совершит кто-то другой, называют заложниками. Как только десятерых заложников доставили в немецкую казарму, комендант объявил, что следующим утром велит их всех повесить на деревьях, растущих вдоль дороги на Бринк, если к нему не явится человек, убивший того солдата.

Эрику стошнило – просто так, от страха. У мефрау ван Бёзеком под ввалившимися глазами проступили синяки. От этого стало казаться, что на лице сильно выпирают скулы, а правый уголок рта то и дело дергался от нервного тика. Но жена бургомистра не плакала. Эрике она дала влажную банную рукавичку и полотенце, чтобы помыть и вытереть рот. Для малыша Йохема, не понимавшего, что происходит, мама достала из шкафа белый лист бумаги из довоенных запасов и карандаш, надеясь занять сынишку рисованием. Подойдя к Михилю, с неподвижным взглядом замершему на стуле, она тихо проговорила:

– Я туда схожу.

– Куда? В казарму?

– К коменданту. Мы с ним несколько раз разговаривали. Мне показалось, что он вполне разумный человек. Буду умолять его не совершать это бессмысленное убийство.

– Давайте я схожу? – предложил Михиль.

– Нет, думаю, будет лучше, если я пойду к нему сама.

Мама права, подумал Михиль. Разумеется, с женой бургомистра будут разговаривать совсем иначе, чем с ним, шестнадцатилетним юнцом.

Мефрау ван Бёзеком надела свой парадный темно-синий костюм, припудрила синяки под глазами, чтобы их не было видно, и отправилась в казарму. Михиль смотрел ей вслед. Он восхищался матерью. А что он сам может сделать, чтобы спасти отца? Надо хорошенько подумать. Кто же прикончил этого немецкого солдата? Теперь не узнаешь. Это запросто мог быть кто-то из другой деревни, какие-нибудь браконьеры, которых немец застукал, а те от страха его и убили. Или же кто-то из подпольщиков… Тоже не исключено. От глупцов никто не застрахован. Ведь всем прекрасно известно, как страшно вермахт карает за убийство каждого немца. Впрочем, может статься, что в Сопротивлении кто-то что-то всё же знает. Но он, Михиль, понятия не имел, кто в деревне связан с этим движением, кроме Дирка и Бертуса, а эти двое уже сидят под арестом. Так, надо подумать: кто может иметь отношение к подпольщикам? Михиль перебрал в голове всех мужчин деревни. Почти наверняка Дрис Гротендорст. Но Дрис такой ненадежный… Менейр Постма! Точно! Михиль вспомнил уроки истории в четвертом классе, на которых менейр Постма с такой гордостью за отечество рассказывал о Восьмидесятилетней войне[17], о борьбе Нидерландов за свободу от угнетателей. Отец посмеивался над учителем сына, говорил, что свободолюбие живет в сердцах не только голландцев, – но всё-таки… Да, менейр Постма наверняка связан с подпольным движением.

Михиль накинул потертую куртку и побежал к дому учителя. Но какой же он глупый, ведь менейр Постма сейчас в школе! Надо дождаться двенадцати часов. Когда пробило полдень, Михиль действительно увидел учителя у калитки его дома.

– Здравствуйте, учитель, – убитым голосом выдавил юноша.

– Здравствуй, Михиль.

Ответ учителя прозвучал немногим веселее приветствия его бывшего ученика. Они оба осознавали, что думают в этот момент о бургомистре, и о директоре школы, и об остальных восьми заложниках.

– Вы случайно не знаете, кто прикончил того немца в лесу?

Менейр Постма покачал головой.

– А вы случайно не знаете, кто возглавляет подпольную организацию нашей деревни?

Учитель снова отрицательно мотнул головой, но уже не так решительно, как в первый раз.

Михиль посмотрел ему прямо в глаза.

– Если вы его встретите, то сможете передать кое-что от меня?

Менейр Постма ничего не ответил.

– Передайте ему, пожалуйста, что человек, убивший того фрица, обязательно должен явиться сегодня к немцам. Обязательно!

Менейр Постма едва заметно кивнул.

– Желаю вам с мамой силы и мужества, – сочувственно проговорил учитель. – А мне пора идти, – добавил он с улыбкой, которую при большом желании можно было принять за выражение взаимопонимания. – До свидания, Михиль.

С искрой надежды размером с огонек крошечного светлячка Михиль поплелся домой. Мама неподвижно сидела на стуле в кухне. Комендант отказался ее принять.

Время текло очень медленно. Погода оставалась всё такой же промозглой. Поток людей из больших городов стал слабее, чем прежде. Может быть, до них долетел слух о том, что происходит в деревне? Или дело в моросящем дожде? В тот день по дороге Зёйдерзестратвех прошло человек сто. Среди них был старичок, толкавший перед собой деревянную тележку, похожую на те, в каких возят через приморские дюны на пляж детей. Эта тележка вполне пришлась бы впору паре полуторагодовалых близнецов. Но сейчас вместо близнецов в ней лежал мешок картошки. Недалеко от дома бургомистра одно колесо сломалось. Пожилой мужчина оказался к этому не готов. Не зная, что предпринять, он бессмысленно толкал тележку туда-сюда, как будто колесо от этого могло снова стать целым. В конце концов старик сел на столбик у дороги и уныло уставился в землю.

Михиль приблизился к бедолаге. Мысли его были заняты совсем другим, но юноша настолько привык помогать тем, кто брел мимо их дома, что ноги пошли сами.

– Сломалось колесо? – спросил он.

Старик кивнул.

– Попробуем починить?

Собеседник с удивлением поднял на него глаза. Мысль о починке не приходила ему в голову.

– А это возможно? – с надеждой в голосе спросил он.

– Наверное, – отозвался Михиль. – Подождите минутку.

Юноша пошел к сараю и вернулся с инструментами. С помощью гаечного ключа он легко снял с оси сломанное колесо.

– Если вы здесь подождете, я отнесу колесо мастеру. Хорошо?

Старичок снова кивнул. Вид у него был несчастный и глуповатый – такой пороху не изобретет.

Михиль сел на велосипед. Когда он зашел в мастерскую, колесных дел мастер посмотрел на него немного смущенно – как будто у юноши лежит при́ смерти или уже умер кто-то из близких. Отложив всю другую работу, мастер тут же взялся за починку принесенного колеса. От этого Михилю стало не по себе. Мастер трудился так рьяно, что у сына бургомистра сложилось впечатление, будто он спешит исполнить последнее желание приговоренного к смерти человека.

Через полчаса колесо было готово. Михиль отправился на велосипеде обратно в деревню. По дороге он вдруг понял, что проезжает мимо того самого места. Под моросящим дождем неподвижно высились семь могучих каштанов. На таких мощных ветках легко можно повесить десять человек. Но это же совершенно немыслимо! Невозможно, чтобы его отцу, его благородному, мудрому, всеми любимому отцу накинули на шею петлю… Этого никто не допустит. Этого не может случиться. Да нет, очень даже может, Михиль знал, что так бывает. Он слышал, будто где-то во Франции на фонарях повесили вообще всех мужчин деревни. А совсем недавно один из ночевавших у них ходоков рассказал не менее ужасную историю о том, как эсэсовцы ворвались в частный дом где-то в Гауде или Вурдене, где жила семья с шестью детьми. В доме нашли оружие. Всю семью вывели во двор и на глазах у матери и младших детей расстреляли отца и двух старших сыновей.

Такие вещи случались, причем тем чаще, чем очевиднее становилось, что немцы вот-вот проиграют войну. Михиль судорожно сглотнул. Усилием воли оторвав взгляд от вымокших под дождем каштанов, он поехал дальше.

Старик так и сидел на столбике у дороги. Увидев починенное колесо, бедняга обрадовался.

– Как тебе удалось?… – пробормотал он.

– Несколько заклепок и новый железный обод.

– Потрясающе! Сколько это стоило?

– Три гульдена.

– Вот, пожалуйста. И еще пятьдесят центов тебе за труды.

Михиль усмехнулся. Вот ведь, полгульдена заработал. Интересно, смог бы он разбогатеть, если бы спрашивал деньги за то, что помогает людям? Сколько бы он взял с Джека? Отбросив эти глупые мысли, юноша поблагодарил старика и положил деньги в карман.

– Ну вот, теперь вы можете ехать дальше, дедушка.

Старик похлопал Михиля по плечу.

– Я везу картошку своей дочке, у которой двое мальчишек, – объяснил он. – Надеюсь, они еще будут живы, когда я вернусь с едой.

– А где вы живете?

– В Харлеме.

Пешком до Харлема, да еще и с мешком картошки в тележке. Сто тридцать километров!

– Дедушка, а сколько вам лет?

– Семьдесят восемь. Да благословит тебя бог!

Старик взялся за ручку тележки и побрел дальше. Из-под насквозь промокшей шляпы была видна полоска седых волос.

«До чего жестока война», – в который раз пронеслось в голове у Михиля.

О, как тяжело было пережить эти вечер и ночь десятерым заложникам! Но их женам и детям пришлось не легче. В доме ван Бёзекомов на сей раз ночевало всего четверо гостей: две троюродные или четвероюродные сестры лет тридцати, обе незамужние, бургомистр в отставке, бывший соученик ван Бёзекома, и одна настоящая родственница. Гости чувствовали, что хозяевам сейчас не до них, и держались тише воды ниже травы. Михиль заправил карбидную лампу и зажег ее. Принес молока. И тут, к своему ужасу, вспомнил, что совершенно забыл навестить Джека. Да и накануне он у него тоже не был. А теперь уже поздно. Ведь домой надо вернуться до восьми, маме и без того хватает переживаний. Ну надо же, как он мог это упустить… Ощущая потребность поделиться с кем-то своими горестями, Михиль шепнул Эрике:

– Я забыл сходить к Джеку.

– Ничего страшного.

– Как-как?

– Я у него сегодня была. Отнесла ему еды.

Черт побери, ну и девчонка! Что хочет, то и творит.

– Ты рассказала ему об отце?

– Нет. У него своих забот достаточно. Рана опять стала кровоточить. К тому же похолодало, и в землянке жутко сыро. Он скверно выглядит.

Михиль оцепенел от страха: это же так опасно, что Эрика ходит к Джеку в землянку. В деревне наверняка заметят, что девушка столько времени проводит в лесу.

Но что уж тут поделаешь? Он сам виноват, что привлек ее к уходу за летчиком.

Однако долго размышлять о связанных с Джеком проблемах Михиль не мог. Другие мысли мучили его. Юноша посмотрел на часы: без десяти девять. Он заметил, что маме не сидится на месте: она то и дело вскакивала, чтобы что-то сделать – передвинуть вазочку на столе или что-нибудь еще в таком роде. В четверть десятого гости разошлись по спальным местам. Эрика, до сих пор державшаяся молодцом, тихонько заплакала, уткнувшись лбом маме в плечо. Мама погладила дочь по голове, не зная, что сказать. Михиль ломал лучинки-выручалочки – он тоже не знал, что сказать.

– Который час?

– Без четверти десять.

Все трое молчали.

Эрика пошла на кухню, чтобы приготовить для всех суррогатного кофе.

– Как я завидую Йохему, – глухо проговорил Михиль.

Йохем уже давно лежал у себя в кроватке и сладко спал.

– А каково сейчас папе! – прошептала мефрау ван Бёзеком.

– Папе и еще девятерым.

– Как ты думаешь, он молится? – тихонько спросила Эрика.

Мама подумала и кивнула.

– Думаю, в таком положении начнут молиться даже самые заядлые атеисты. По крайней мере, я только и делаю, что молюсь.

– Я тоже, – едва слышно отозвалась Эрика.

Михиль промолчал. Честно говоря, ему даже на ум не пришло молиться. В голове у него проносились мысли о том, что можно… вернее, чего нельзя предпринять, чтобы освободить папу. Он представил себе, как, переодевшись в немецкую форму, проникнет в казарму, ворвется к коменданту и, приложив дуло револьвера к его виску, велит отдать по телефону приказ немедленно отпустить всех заложников. «Да, я хочу, чтобы у меня прямо сейчас, откуда ни возьмись, появились настоящая военная форма и револьвер. Но даже если бы они у меня были… Эх, полная ерунда». Он, Михиль, не может сделать ровным счетом ничего. Вот если бы тут был дядя Бен… Глядишь, он и нашел бы выход. Но где его сейчас разыщешь? Осталась всего одна ночь. А по ночам запрещено ходить по улицам, и телефонная связь уже давно не работает, ею пользуются только фрицы, и к тому же никто никогда не знал, куда исчезает и откуда появляется дядя Бен. Так что нет, не получится.

Молиться? Хочется хоть что-нибудь сделать! Молиться – это дело или не дело? Михиль взглянул на маму с Эрикой. Обе сидели со сложенными для молитвы руками и глядели в огонь. Юноша попытался привести в порядок мысли, сосредоточиться на том, чему его когда-то учили в воскресной школе. Неужели Господь сейчас сидит и прислушивается к тому, о чём его просит, например, Эрика? Между Михилем и Всевышним стояли старые каштаны у дороги на Бринк. Как это будет происходить? Отца заставят залезть на деревянный ящик, а потом вышибут этот ящик у него из-под ног? Такое не может произойти. Бог этого не допустит. Или допустит? Как же ему тогда молиться?

Михиль поднялся и вышел на улицу. Небо прояснилось. Над головой сияли звезды, холодные и равнодушные. Вот одна из них начала падать. «Хочу, чтобы папа вернулся домой», – загадал желание юноша. Ведь, когда падает звезда, полагается загадывать желание?

А если этого солдата убило падающее дерево? Или молния? Может быть, у него случился сердечный приступ? Нет, последние два варианта не годятся, ведь у него пробита голова. Но падающее дерево вполне могло быть причиной его смерти. Подумал ли комендант о такой возможности? Михиль стремглав бросился к себе в комнату, хотя было совершенно темно. Он зажег свечку и достал лист бумаги. По-немецки, хотя не слишком-то хорошо знал этот язык, юноша вывел нетвердой рукой:

Глубокоуважаемый комендант!

Вы сообщили, что завтра собираетесь повесить десять мужчин, если не станет известно, кто убил немецкого солдата. Ведь может же быть, что его убило повалившееся дерево. Я помню, что месяца полтора назад была ужасная гроза. Может быть, молния попала в дерево, а дерево упало на солдата. Пожалуйста, дайте нам побольше времени, чтобы выяснить всё поточнее.

С глубоким уважением,

Михиль ван Бёзеком

Михиль засунул письмо в конверт и в кромешной темноте пробрался к дому Кнопперов. В гостиной не было видно ни огонька. Михиль знал почему: для затемнения все окна затянули черной бумагой. Он тихонько постучал по стеклу. Через несколько секунд входная дверь приоткрылась, и мефрау Кноппер воскликнула взволнованным шепотом:

– Дирк?

– Нет-нет, это я, – едва слышно отозвался Михиль.

– А, это ты, – разочарованно произнесла мефрау Кноппер, – я уж подумала…

– Простите меня, пожалуйста!

– Ну что ты, малыш. Вам сейчас так же тяжело, как и нам. Чем я могу тебе помочь?

– Я написал письмо коменданту. У вас ведь расквартированы немецкие офицеры? Попросите их, пожалуйста, отнести в казарму мое письмо!

– Не знаю… – протянула мефрау Кноппер с сомнением в голосе. – А когда его надо доставить коменданту?

– До рассвета. Прежде чем они утром…

– Давай его сюда. Я постараюсь. Подожди минутку.

Мефрау Кноппер отправилась с письмом в руке на верхний этаж. Михиль издали услышал ее разговор с квартирантом, после чего соседка вернулась.

– Сказал, что передаст. Отнесет его в казарму завтра в шесть утра.

– Спасибо, мефрау Кноппер! О Дирке ничего не слышно?

– Ни слова.

– До свиданья.

– Спокойной ночи, Михиль!

– Куда ты ходил? – спросила мефрау ван Бёзеком.

Михил рассказал ей, куда и зачем он ходил. Мама погладила сына по стриженым волосам.

– Дай-то бог, чтобы это помогло. Пошли, нам надо хоть немного поспать.

– Не получится, – вздохнула Эрика.

– Давайте просто ляжем в постель. Если не удастся заснуть, всё равно отдохнем.

Они разошлись по комнатам. Через полчаса все лежали в своих кроватях и широко открытыми глазами тревожно всматривались в темноту.

Эта весть пришла от крестьянина Званенбурга. Его ферма соседствовала с казармой. Он рассказал обо всём сборщику молока, а тот, пока ездил, собирая бидоны с молоком, – еще человекам десяти. Вскоре в курсе дела была уже вся деревня. В то утро, в половине седьмого, в казарме прозвучали выстрелы. Много выстрелов сразу – залп из винтовок расстрельной команды.

Михиль с мамой и Эрикой ходили по дому бледные от бессонной ночи и напряжения. До них это известие тоже успело долететь.

– Я снова пойду в казарму, – решительно заявила мефрау ван Бёзеком. – Надо знать наверняка.

Но идти в казарму оказалось незачем.

Прежде чем мама успела выйти из дома, солдаты повесили на церкви объявление. В нем говорилось, что сегодня утром были расстреляны четверо заложников из десяти. Если к следующему утру человек, убивший немецкого солдата, не явится с повинной, то расстреляют и остальных. Четверыми оказались секретарь муниципалитета, ветеринар, директор школы и еще один господин, всю жизнь проживший в городе и, лишь выйдя на пенсию, перебравшийся во Вланк. Женам этих четверых доставили на дом официальные письма с подписями и печатями. В них сообщалось о смерти их супругов. Делопроизводство в немецкой армии было поставлено безукоризненно. И не только делопроизводство. К полудню по домам развезли и положенные в гробы тела расстрелянных. В деревне нарастал ропот, он слышался со всех сторон, это был едва подавляемый вопль всеобщего негодования, способный в любой момент перерасти во взрыв. В тот день ни один немец не осмелился выйти на улицу. Особенно члены нидерландской фашистской партии и предатели, которые испуганно попрятались по своим норам. Семьи шести пока еще оставшихся в живых заложников застыли в оцепенении. Люди устали. Мысли их путались.

Но что бы ни происходило на белом свете, время бежит вперед. Миновал еще один день, а за ним и еще одна бессонная ночь, когда бодрствование ненадолго сменялось коротким забытьем, вызванным нервным истощением.

В половине седьмого Михиль встал, поднял светомаскировочные занавески: было еще темно, но уже виднелись очертания домов. Разводя огонь в печке, юноша время от времени выглядывал в окно. Что там такое происходит? В утренней полумгле двигалось несколько темных силуэтов. Вон тот, что сгорбившись идет впереди всех, – ведь это, кажется, богач Схилтман, один из десятерых заложников?

Михиль бросился на улицу, к шагающим по тротуару людям. Действительно, это шли Схилтман, и нотариус, и налоговый инспектор… а где же отец?

– Где мой отец? – заорал он, схватив за руку Схилтмана.

– Слушай, парень, ты чего людей пугаешь? Кто ты такой?

– Это Михиль, сын бургомистра, – неуверенным голосом проговорил нотариус ван де Хувен.

– Бургомистра?

Отчего это Схилтман заговорил вдруг так тихо?

– Где мой отец, почему он не с вами?

Голос у Михиля срывался от волнения.

– Его расстреляли меньше часа назад. Нас пятерых отпустили по домам, а его расстреляли, проклятые убийцы.

Михиль выпустил руку Схилтмана, молча развернулся и пошел домой. Там были мама с Эрикой. Они слышали крик юноши и со страхом в глазах ждали его возвращения.

* * *

А немцы рассудили так: если они расстреляют всех шестерых, то в деревне, возможно, вспыхнет восстание. Накануне они прочли на лицах жителей Вланка нешуточный гнев. «А давайте-ка отпустим домой пятерых, – решили фрицы, – пусть народ поуспокоится. Но поскольку надо соблюсти правила, мы расстреляем бургомистра, которому всё равно давно уже нет веры. Тогда можно будет назначить другого главу деревни, более послушного, на наш собственный вкус». А то, что у нынешнего бургомистра есть семья, что его младшему сынишке всего шесть лет, что ребенку теперь придется расти без отца, – какое им до всего этого дело! Ведь идет война…

7

После похорон прошло около недели. Скупой на внешние проявления горя Михиль похудел, и глаза у него ввалились – или это только казалось, оттого что он еще крепче стиснул зубы? На лице у юноши появилось решительное выражение. Лишившись отца, он как-то сразу ощутил себя главой семьи, хотя старшей, разумеется, оставалась мама, да и Эрика родилась раньше него. Как ни странно, теперь Михиль боялся немцев намного меньше, чем раньше. Он решил делать всё, что в его силах, чтобы война поскорее кончилась и фрицы ее проиграли. Но действовать надо осмотрительно, не подвергая ничью жизнь опасности. Никаких нападений на солдат и покушений на их собственность. Это однозначно. Лишь помощь тем, кого враг разыскивает или преследует. И во что бы то ни стало спасти Джека – парень обязательно доживет до конца войны и вернется домой.

Итак, примерно через неделю после похорон отца Михиль снова отправился навестить Джека в его укрытии. Вход в убежище, как всегда, преградила молодая поросль, сквозь которую юноша пробрался со всей возможной осторожностью. Однако англичанин почему-то не встретил его у порога, где обычно сидел с пистолетом в левой руке, настороженно оглядываясь и прислушиваясь. Странно. Михиль не мог припомнить, чтобы Джек хоть раз за всё время не услышал его приближения, как бы тихо он ни старался ступать.

Михиль тихонько свистнул.

Ответа не последовало. В чём же дело? Неужели немцы всё-таки схватили Джека и устроили тут засаду, чтобы узнать, кто к нему ходит? Михиль с опаской заглянул внутрь убежища и испытал одновременно облегчение и гнев, увидев Джека с Эрикой, которые целовались, позабыв обо всём остальном мире.

– Что с тобой случилось? – нежно спрашивал Джек. – В последнее время ты такая бледная и грустная.

– Не обращай внимания, – пробормотала Эрика и добавила: – Не беспокойся! Ты такой… такой милый!

И они снова принялись самозабвенно целоваться.

– Кхе-кхе, – кашлянул Михиль. – Простите, что помешал!

Оба влюбленных разом вскочили на ноги.

– Первым делом осторожность, а потом уже на девушек заглядывайся, – серьезно заметил Михиль, точь-в-точь седой вояка, не раз нюхавший порох.

– Прости, Михиль, – улыбнулся Джек. – Понимаешь, I love[18] Эрика.

– Да уж вижу, – пробурчал Михиль. – Ну и сглупил я, конечно, приведя сюда сестру.

– Почему? Почему мне нельзя его любить? Что ты имеешь против Джека?

– Ничего я против него не имею, глупая. Просто не хочу, чтобы с нами случилось то же, что с нашим отцом.

– А что с ним произошло? – спросил Джек.

– На прошлой неделе его взяли в заложники и расстреляли, – заставив голос звучать спокойно, пояснил Михиль.

Джек содрогнулся.

– Расстреляли? На прошлой неделе? How terrible![19] Бедная моя девочка. Потому ты есть такая грустная!

И он снова прижал Эрику к себе, точнее, к своему здоровому левому боку.

Михиль был далеко не в восторге от происходящего, однако за свои шестнадцать лет успел достаточно насмотреться на влюбленные парочки, чтобы понимать: проще разорвать магдебургские полушария[20], чем запретить Эрике навещать английского пилота.

– Ладно, – строго сказал он, – но тогда уж изволь, пожалуйста, приносить Джеку еду.

Этого Эрика уже стерпеть не смогла.

– Ах ты сопляк! – разгневанно воскликнула она. – А ты, случаем, не забыл, что со старшей сестрой разговариваешь? Ты мне не начальник. Скорее, наоборот.

– Но вот за него ответственность несу я, – спокойно ответил Михиль.

– It is true, sweetheart[21], с тех пор как Дирка забрали, твой брат главный.

– Ладно, договоримся так, – решительно заявил Михиль. – Ты будешь приходить сюда два раза в неделю, а я – один. Но только пообещай быть осторожной… нет, поклянись делать всё в точности, как я сказал, – всякий раз заходить в лес в новом месте, в разное время и так далее.

– По-моему, ты преувеличиваешь. Ну да ладно, будь по-твоему.

– Good girl, – одобрил Джек, что означало «умница».

Михилю стало очевидно, что разговор исчерпан и он здесь лишний, а поскольку быть лишним он не любил, лег на живот и по-пластунски пополз прочь.

Было воскресенье. Ходоков стало совсем мало. Дорога выглядела странно пустой. Михиль молча сидел в эркере и смотрел на улицу. После того ужасного четверга они почти перестали дома разговаривать. Просто не хотелось. И только малыш Йохем по-прежнему болтал в свое удовольствие. Прислушавшись, Михиль различил тихий рокот моторов, который становился всё громче и громче. Вот они, бомбардировщики, летят с запада, чтобы сбросить свой смертельный груз на немецкие города.

– Отлично, – буркнул себе под нос Михиль. – Надеюсь, попадут в цель!

– Подумай о ни в чём не повинных женщинах и детях, – заговорила мама и вдруг смолкла. Видно, вспомнила, как они уже обсуждали это однажды, когда еще был жив отец. «Но начали-то немцы, – твердо заявил он тогда, – так что сами виноваты!» Что она сейчас чувствовала? Быть может, жажду мести, которая заглушила жалость к невинно страдающим женщинам и детям – немецким женщинам и детям? Трудно сказать.

– Смотрите! – воскликнул вдруг Михиль.

Они все припали к окну. Вдали, примерно в километре от них, на дороге показалась плотная толпа. Словно целый муравейник высыпал на улицу и медленно полз в их сторону. Идущие то и дело останавливались у заборов домов, из которых выходили местные жители. Что там происходит?

Людской муравейник постепенно приближался. Ван Бёзекомы тоже выскочили из дома посмотреть, в чём дело. И тут они наконец увидели: по улице шли мужчины, тысячи мужчин, ряд за рядом, по пять-шесть человек в каждом. В руках все несли чемоданчики и сумки. А вокруг колонны с винтовками наперевес роились конвоиры – немецкие солдаты. Однако они не могли помешать изможденным людям подходить к заборам и принимать еду, которой с ними щедро делились жители деревни.

– До чего же они изголодались! – воскликнула мефрау ван Бёзеком. – Только посмотрите, с какой жадностью они хватают хлеб! Вон тот, длинный, в зеленом шарфе, – видели? – только что поднял кусок хлеба с земли – и сразу в рот!

– Мама, а почему они такие голодные?

– Не знаю. Скорее идемте в дом, соберем для них всё, что у нас есть. А сами денек попостимся.

Мать и двое старших детей побежали на кухню, нарезали ломтями хлеб, взятый из жестяной хлебницы, принесли с чердака яблок, а из подвала молока, покромсали на куски две толстые колбасины, и всё это быстро-быстро, а потом бегом вынесли собранную снедь на улицу. Колонна как раз проходила мимо их дома. Увидев еду, мужчины рванули к калитке и расхватали всё в один миг.

– Откуда вы? – спросил Михиль у паренька, выглядевшего самое большее года на два старше, чем он сам.

– Из Роттердама. Там устроили облаву. Согнали всех мужчин, кого только нашли. Теперь ведут в Германию работать.

– Не останавливаться! – прикрикнул немец с винтовкой, и паренек снова влился в толпу.

– Сколько еще до казармы? – спросил у Михиля немолодой мужчина.

– Километра два.

– Ох, как еще далеко!

– Где же далеко? Это совсем рядом!

– Нас ведут от самого Роттердама. Идем четыре дня, без еды. Мне не дойти. У меня язва желудка, не могу больше сделать ни шагу.

Но оказалось, что может. И вот он уже снова побрел вместе со всеми, сжимая в руке свой плетеный баульчик.

Пока колонна проходила через Вланк, нескольким десяткам роттердамцев удалось сбежать от немцев. Они прятались за деревьями, укрывались за спинами местных жителей, ныряли в окопы-укрытия. Менейр Костер, в прошлом лесничий, а теперь пенсионер, поставил себе целью отбить у немцев как можно больше народу и делал это с истинно спортивным азартом. Он подходил к какому-нибудь роттердамцу, вырывал у него из рук чемоданчик и рявкал:

– Стойте рядом со мной и улыбайтесь!

Немцы-охранники набрасывались тогда с бранью на стоявшего с чужим чемоданчиком менейра Костера и пытались загнать его в колонну.

– Ach was, Mensch, ich lebe hier[22], – возмущался менейр Костер, – и у нас есть чемоданчики, вы что!

Немцам некогда было выяснять, что к чему, и они оставляли Костера в покое. Тот возвращал чемоданчик владельцу, показывал, как зайти в его дом, и выбирал следующую «жертву»… Вернее, следующего подзащитного. Таким способом ему удалось освободить пять человек. Отличный результат!

По деревне прошло шесть тысяч измученных долгим переходом мужчин и молодых парней из Роттердама; их привели в казарму у железной дороги, где им предстояло переночевать. Но впоследствии оказалось, что они пробудут там гораздо дольше.

В эту ночь Михиль проснулся в темноте, оттого что его потревожили какие-то непривычные звуки. Или ему показалось? Ведь сейчас ничего не слышно? Так, подождите-ка, похоже, тихонько закрыли входную дверь. Мама или Эрика? Да, наверное, кто-то из них просто вылез из кровати и выглянул на улицу. Михиль перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Но сон не шел. Внутренний голос говорил ему, что внизу происходит что-то необычное. Может быть, это воры?

Юноша решительно сел в кровати и спустил ноги на холодный линолеум. Кто, в конце концов, в доме мужчина? Быстро, но стараясь не шуметь, он спустился на первый этаж. Не забыть перешагнуть через скрипучую третью ступеньку внизу лестницы. Так. Михиль остановился и прислушался. Из гостиной доносились приглушенные мужские голоса. Проклятье! С бешено бьющимся сердцем, но без колебаний он резким движением распахнул дверь в комнату.

Там горело четыре свечи. На стульях сидели двое незнакомых мужчин, один молодой, другой постарше. Опустившись на корточки, мама бинтовала ноги старшему. Михилю сразу бросилось в глаза, что пальцы у него стерты в кровь. Когда юноша ворвался в комнату, оба мужчины перепугались до смерти. Молодой вскочил и бросился к двери в сад. Старший замер от ужаса и затаил дыхание.

– Не бойтесь, не бойтесь, – успокоила их мама. – Это мой старший сын. И он тоже не любит немцев.

– Это уж точно, – подтвердил Михиль.

– Эти люди, Михиль, сегодня бежали из лагеря. Они тайком добрались до деревни и наудачу постучались к нам в дом.

– Мы тихонько, – виновато прошептал старик.

– Я всё равно не спала, не волнуйтесь!

– Но мы подвергаем вас опасности.

– Ну не такой уж и большой опасности. Вы ведь всего лишь мобилизованы на работы, а не политические заключенные?

Мужчины молчали.

– А трудно убежать из лагеря? – спросил Михиль.

– Да так, не очень, – ответил молодой. – Там слишком много заключенных и мало охранников. Да и территория огорожена не колючей проволокой, а только металлической сеткой. Впрочем, наши приятели-немцы придумали много других способов отбить у людей желание бежать. Вечером, когда мы только пришли в лагерь, один из заключенных перелез через сетку и припустил вдоль рельсов. Не повезло парню. Наскочил на патруль. И знаете, что они ему дали? Заступ.

– Как это? Заступились за него, что ли? – не понял Михиль.

– Как же, заступились! Заступ, лопату такую. И приказали рыть яму у дороги, рядом со входом в лагерь. А когда она была готова, велели лечь на краю. Нам было хорошо видно. Ужас! Наблюдавший, как он роет, офицер-эсэсовец достал револьвер и выстрелил ему в затылок, не глядя почти, словно комара прихлопнул, а не человека убил. А потом спихнул тело в яму и позвал двоих наших, чтобы закопали. «Так будет со всеми, кто недостаточно ценит наше гостеприимство», – сказал эсэсовец и ушел, помахивая тросточкой.

Мефрау ван Бёзеком быстрым движением смахнула навернувшуюся слезу.

– И после этого вы всё равно решились бежать?

– Ночью, в темноте. Перелезть через сетку оказалось нелегко.

– Особенно для вашего… наверное, это ваш отец?

– Да, конечно. Простите, мы же до сих пор не представились. Моя фамилия… – старший из ночных гостей мгновение поколебался, – моя фамилия де Грот, а это мой сын Давид.

– Я мефрау ван Бёзеком, а моего сына зовут Михиль.

– Приятно познакомиться, – ответил менейр де Грот.

– Да, нелегко отцу было перелезть через сетку, – вернулся к своему рассказу Давид. – Но он преодолел это препятствие.

– Вы очень рисковали, – задумчиво произнесла мефрау ван Бёзеком. – Неужели вам так надо было бежать, что вы не побоялись поставить на карту жизнь?

Михиль внимательнее присмотрелся к менейру де Гроту и его сыну. Оба небольшого роста, у сына волосы черные, у отца седые. Менейр де Грот-старший говорил по-голландски с каким-то едва уловимым акцентом.

Мефрау ван Бёзеком убрала коробочку с бинтами в шкаф.

– Теперь вам будет не так больно ходить, менейр Полак… то есть менейр де Грот, – поправилась она.

Оба гостя густо покраснели. Михиля тоже бросило в жар. Полак – это типичная еврейская фамилия. Выходит, мама поняла, что они евреи, и намекнула на это своей якобы оговоркой. Конечно, она права. У них была характерная еврейская внешность. Потому-то они и решились бежать из лагеря, что другого выхода просто не оставалось. Что бы их ждало, узнай немцы, кто они такие?

Седой гость беспомощно взглянул на мефрау ван Бёзеком.

– Вы… вы правильно догадались, – запинаясь, проговорил он.

– Догадаться не так уж трудно. По виду вы не очень-то похожи на человека по фамилии де Грот.

– Наша настоящая фамилия Клееркопер. Мы сейчас же уйдем. Пока мы тут, вы подвергаетесь смертельной опасности. Пойдем, Давид.

Оба гостя встали и направились к двери.

– И куда же вы направитесь, менейр Клееркопер? – совершенно спокойным голосом задала вопрос мефрау ван Бёзеком.

– В Оверэйссел. Там у нас есть знакомые по фамилии де Грот. Они нас примут, у них мы сможем укрыться от немцев.

– А как вы думаете перебраться через реку Эйссел? Ведь фрицы охраняют все мосты.

– Не знаю, – вздохнул менейр Клееркопер, и вид у него снова стал беспомощным, но уже не таким, как раньше. – Мы с Давидом что-нибудь сообразим.

– Давайте-ка посидим и поговорим. Четыре головы лучше, чем две. Но прежде расскажите, как вышло, что вас забрали на улице во время облавы в Роттердаме. Неужели сейчас, в пятый год войны в Нидерландах, по городу всё еще просто так ходят евреи? Я думала, все голландские евреи уже либо сидят в концлагерях, либо надежно спрятаны в подвалах и на чердаках.

– Ох, это произошло из-за рокового стечения обстоятельств, – печально сказал менейр Клееркопер. – Если вам интересно, я охотно расскажу.

– Конечно же, очень интересно, – ответила мефрау ван Бёзеком. – Сейчас еще только половина четвертого. Расскажите, пожалуйста!

Менейр Клееркопер снова уселся на стул и поведал их грустную историю.

История семьи Клееркопер

Родился Ицхак Клееркопер в 1890 году в Германии. Только фамилия его тогда была Розенталь. Он был немцем, он чувствовал себя немцем. И хотя знал, что еврей, совершенно не воспринимал себя кем-то отличным от окружавших его людей. Они были католики и протестанты самого разного толка, ну а он – иудей, вот и всё. Всю Первую мировую, с 1914 по 1918 год, герр Розенталь прослужил в немецкой армии. Однажды во время боя он попал в тяжелейший переплет, но сражался мужественно и даже спас жизнь молодому офицеру, за что удостоился Железного креста, высшей награды за военные заслуги, которую давали в Германии. После войны Ицхак познакомился с голландской девушкой Лоттой Клееркопер, тоже из еврейской семьи. Они поженились, и, хотя пара жила в Германии, Лотта научила мужа говорить по-голландски. У них родилось двое детей – Давид и Розмари.

В тридцатые годы, с приходом к власти Гитлера, в Германии начали систематически преследовать и травить евреев. В газетах стали писать, что евреи виноваты во всех выпавших на долю немцев несчастьях, да и вообще принадлежат к низшей расе. Ицхаку казалось, что он спит и видит дурной сон, но, как он ни старался, проснуться всё не получалось. И вот в 1938 году нацисты устроили Хрустальную ночь, когда практически по всей Германии, во всяком случае во всех больших городах, прошли погромы: в магазинах и домах, принадлежавших евреям, разбивали окна, уничтожали имущество, у автомобилей прокалывали шины.

Не миновала беда и мебельный магазин Розенталей. Огромные витрины из зеркального стекла были разбиты вдребезги, обивка на диванах и креслах изрезана, гладкие полированные столы исцарапаны. Именно после Хрустальной ночи Ицхак принял решение навсегда уехать из Германии. Не потому, что семье был причинен материальный ущерб. Не потому, что такое вообще случилось. А потому, что немцы – соседи и друзья Розенталей – не подняли голос против происходящего, не возмутились тем, что творится в стране. «В Германии для нас нет будущего», – сказал себе Ицхак и переехал с семьей в Нидерланды.

Он настолько разочаровался в немцах, что отказался от своей немецкой фамилии и взял голландскую фамилию жены.

Увы, 10 мая 1940 года немцы вторглись в Нидерланды и, за пять дней завоевав страну, принялись преследовать всех голландцев еврейского происхождения. Сначала им запретили ходить в кино и ездить на поездах и автобусах, велели носить на одежде желтую звезду с надписью «еврей». Вскоре гестаповцы стали их хватать и отправлять в концлагеря, а потом и вовсе убивать. Без всякой жалости, как скот на скотобойне. Тысячами. Миллионами. Об этом можно было говорить только шепотом. За что всех этих людей лишали жизни? Только за их еврейское происхождение. Другой причины не существовало. Немыслимо, такое просто не укладывалось в голове.

Разумеется, многие евреи постарались спрятаться от немцев. Они стали скрываться. Осознав опасность, нависшую над его семьей, Ицхак договорился с другом семьи менейром Вурманом, что тот пустит их четверых к себе на чердак. Но было уже поздно. Как-то раз, когда менейр Клееркопер с Давидом пошли к Вурманам договориться о дне переезда, в квартиру Клееркоперов ворвались немцы и увели Лотту и Розмари. Ицхак не питал напрасных иллюзий. Надежды когда-нибудь встретиться с женой и дочерью не осталось. Отец и сын перебрались на чердак к Вурманам вдвоем, но в тот день Ицхак Клееркопер полностью поседел, а лицо его стало серым, как бараки в концлагере Дахау.

А около недели назад к Вурманам нагрянули с обыском. Делалось это, как правило, так: немцы подъезжали к дому среди ночи, громко стучали в дверь и тщательно осматривали комнату за комнатой. Ицхак Клееркопер услышал топот солдатских сапог на первом этаже, грубые команды, произнесенные по-немецки, дрожащий голос хозяина, лепетавшего, что ему нечего скрывать. Сомнений быть не могло: их с сыном наверняка найдут. И тогда Ицхак пустился на хитрость. Надев домашний халат, он сунул ноги в тапочки и стал спускаться по лестнице. Не доходя до нижней ступеньки, заорал во весь голос. На своем идеальном немецком. А поскольку за плечами была Первая мировая, армейский язык Ицхак знал прекрасно.

– Что за шум среди ночи! – гаркнул он. – Неужели вам не известно, что в этом доме расквартирован полковник фон Бранденбург! И неужели в ваших тупых головах не хватает мозгов, чтобы понять, что полковник фон Бранденбург сейчас стоит перед вами собственной персоной!

Ругаясь таким образом, он вошел в гостиную, где находились менейр Вурман и немецкий обер-фельдфебель, командовавший солдатами. Последний хотел что-то сказать, но человек в халате не дал ему и рта раскрыть.

– Почему вы немедленно не доложили этим людям, что я здесь квартирую? – рявкнул он, обращаясь к Вурману.

– Простите, герр полковник, – пробормотал тот робким голосом. – Я совсем растерялся. Внезапно раздался громкий стук в дверь, а я так крепко спал…

– Какая наглость! – снова взревел Ицхак. – Как ваша фамилия, обер-фельдфебель?

Немец щелкнул каблуками и вытянулся по струнке.

– Обер-фельдфебель Майер, третий батальон!

– Вы обо мне еще услышите, герр Майер, – прорычал Ицхак Клееркопер. – А пока можете идти. Хайль Гитлер!

Обер-фельдфебель Майер снова щелкнул каблуками.

– Есть, герр полковник! Хайль Гитлер!

И вместе со своими солдатами поспешно ретировался.

Ицхак Клееркопер и менейр Вурман молча пожали друг другу руки. Еще чуть-чуть – и они оба попали бы в концлагерь. Но пока опасность миновала.

– Просто потрясающе, Ицхак! – восхитился менейр Вурман.

– Теперь вам тоже придется скрываться, – виновато проговорил Ицхак. – Мне очень жаль. Утром нам всем надо отсюда убраться, и вам с женой, и нам с Давидом. Наш обер-фельдфебель наверняка попытается осторожненько выяснить, кто такой этот грозный полковник фон Бранденбург. Куда же нам теперь идти, где спрятаться?

Менейр Вурман был человек со связями, он быстро навел справки и получил два надежных адреса, для себя и для Клееркоперов. Им с женой предстояло поехать в Оверэйссел, где их могла приютить на своей ферме семья по фамилии де Грот. А вот Клееркоперам предпринимать такое далекое путешествие было бы опасно.

– Но если вдруг вы окажетесь поблизости и вам потребуется помощь, – сказал менейр Вурман, – то обязательно приходите. Де Гроты – чудесные люди, у них золотое сердце. Они наверняка найдут для вас местечко.

Менейру Клееркоперу с Давидом предстояло скрываться в деревушке Кралинген, тут же, под Роттердамом. С их внешностью показываться на улице средь бела дня вообще было опасно, но Кралинген располагался так близко от Роттердама, что они надеялись быстро дойти, не встретив немцев.

– Ну что же, друзья, желаю вам пережить войну. Мне очень жаль, что вам приходится отправляться в путь. До встречи!

– Спасибо за всё, – от души поблагодарил Ицхак. – А что до нашего вынужденного переезда, то лучше бездомный еврей, чем щелкающий каблуками немец. Мыт мазл, удачи!

Они расстались. А после этого Ицхак с сыном попали прямиком в облаву. К счастью, немецкие солдаты не спрашивали ни у кого документов. Просто хватали всех, кого видели. Они сопровождали каждого попавшегося в их лапы мужчину до дома, где ему разрешалось собрать чемоданчик с одеждой. Ицхака с Давидом никуда не пришлось сопровождать. Их чемоданчики были при них.

Так они и дошли вместе со всеми до Вланка. По дороге им не представилось случая сбежать, потому что один из охранников не сводил с них глаз. Возможно, что-то заподозрил. Поэтому и пришлось ждать, пока не добрались до лагеря. Побег удался. Пока всё было в порядке. Но долго ли так будет?

– Надеюсь, до конца войны, – ободрила их мама Михиля. – А мы составим надежный план, как вас переправить через Эйссел.

– А что, если переодеть вас в здешних крестьянок? – предложил Михиль. – Белый чепчик, широкая юбка, черный лиф – и отлично!

– Но через Эйссел нам всё равно не перебраться. На всех мостах проверяют документы.

– Что правда, то правда. Но переодетыми вы хотя бы сможете двигаться по дорогам, – заметил Михиль, – а для переправы через Эйссел надо придумать что-то другое. Подождите, вот, вспомнил! Ведь есть еще коппельский паром!

– Как-как?

– Я слышал недавно потрясающий рассказ о коппельском пароме. Если это правда, то мы сможем переправить наших гостей на ту сторону! В семь утра я всё выясню.

Менейр Клееркопер взволнованно взглянул поверх очков в железной оправе.

– Мефрау, – сказал он, – у вас чрезвычайно отважный сын. Вы-то знаете, насколько это рискованно. Но понимает ли это он?

Мефрау ван Бёзеком положила руку Михилю на плечо.

– Раньше, менейр Клееркопер, я не хотела, чтобы мои дети участвовали в борьбе против оккупантов. Мне казалось, что опасность слишком велика, а пользы мало. Признаться, я давно заподозрила, что Михиль не очень-то меня слушается. Я уже целый год не знаю, чем он на самом деле занят. Но я ничего не могла с ним поделать и в итоге смирилась. Ведь во время войны пятнадцати-, шестнадцатилетний юноша – это уже взрослый мужчина, вы согласны, менейр Клееркопер? А около недели назад я стала смотреть на вещи по-другому. Я сказала вам, что мой муж умер. На самом деле его расстреляли немцы, без суда и следствия, как заложника.

Когда мама произносила эти слова, ее голос не дрогнул, из глаз не выкатилась ни одна слезинка. И лишь проступивший на щеках румянец, вызванный негодованием, выдавал ее истинные чувства. Она продолжила свой рассказ:

– Мы с Михилем никогда не говорили об этом вслух, но я твердо знаю, что мы оба, равно как и моя дочь Эрика, в тот день решили, что будем делать всё от нас зависящее, чтобы оккупанты больше не убивали невинных людей. Поэтому, сын, я разрешаю тебе… нет, в такое время, как теперь, мать не может что-то разрешать или запрещать сыну. Я поддерживаю тебя в твоем стремлении не отдать этих людей в лапы стервятников, которые хотят превратить Европу в одно большое кладбище.

– Аминь, – почтительно заключил менейр Клееркопер.

8

Неподалеку от коппельской переправы стоял большой белый дом. Он принадлежал баронессе Веддик Вансфельд, худой статной даме шестидесяти трех лет. Кроме нее здесь жили еще ее дочь с мужем, брат покойного супруга, несколько незамужних племянниц и двое слуг. Хотя среди домочадцев были мужчины, сомневаться не приходилось: в доме всем заправляет вдовствующая баронесса Луиза Адельгейд Матильда Веддик Вансфельд, и только она. Три данных ей при крещении имени ее домашние порой не произносили полностью, а называли – разумеется, когда она не слышала, – только первые буквы, «ЛАМ», что по-голландски означает «ягненок». Более неподходящее прозвище придумать было бы трудно: уж кто-кто, а баронесса отнюдь не походила на нежную и беззащитную овечку.

Согласие на то, чтобы у нее в доме поселились немецкие военные, баронесса дала с крайней неохотой. Поскольку переправу днем и ночью должны были охранять пятеро сменявшихся раз в неделю солдат, комендант гарнизона отдал приказ разместить их в белой усадьбе на берегу. Баронесса сопротивлялась как только могла. Этому решению оккупационных властей противились все метр восемьдесят сантиметров ее аристократической стати. Луиза Адельгейд Матильда Веддик Вансфельд добилась, чтобы комендант гарнизона приехал к ней собственной персоной, – но в итоге сдалась.

– Хорошо, – отчеканила она коменданту на безукоризненном немецком, – пусть ваши солдаты поселятся у нас, но я требую, чтобы они соблюдали все правила моего дома.

– Разумеется, ваша светлость, – с готовностью согласился комендант, ибо немецкие офицеры относились к аристократии с большим пиететом, – разумеется. Наши солдаты – люди очень дисциплинированные и будут вести себя безупречно. Я за это отвечаю.

Так жизнь усадьбы у реки оказалась подчинена своду новых правил.

Для всех домашних, включая прислугу, главная заповедь гласила: с солдатами разговаривает только сама баронесса. Даже если речь идет о разбитой чашке, этот вопрос решает хозяйка и никто другой.

Для солдат перечень правил был обширнее. Они существовали только в устном виде, поскольку на бумаге могли бы попасться на глаза коменданту. Каждый понедельник, после еженедельной смены личного состава, вновь прибывших приглашали в гостиную для знакомства с баронессой. При этом она величественно восседала с прямой спиной в кресле, а солдаты стояли по стойке смирно. Тоном, не допускающим возражений, баронесса перечисляла правила поведения в ее поместье. Сержанту отводится комната в доме, солдаты размещаются в каретном сарае. Никакого шума после десяти часов вечера. Мусор выкидывать в бочку у кухни.

– С трех до половины четвертого чаепитие на веранде. Ровно с трех. Состав моей прислуги не допускает работы посменно. Поэтому я требую, чтобы на чаепитие все являлись одновременно, ровно в три. Места на веранде более чем достаточно.

Существовали еще и другие предписания. Авторитет баронессы был столь велик, а немцы питали такое уважение к авторитетам, что никому и в голову не приходило возражать. Сказано: чаепитие с трех до половины четвертого, – значит, так тому и быть. А из этого следовало, что с трех до половины четвертого паром не охранялся. И кое-кому это было известно. Сведения о времени чаепития передавались шепотом и только самым надежным лицам. Каждый день паромщик ван Дейк переправлял на ту сторону Эйссела людей, предпочитавших не попадаться немцам на глаза, тех, у кого не было документов или кто перевозил запрещенные предметы и грузы. А баронесса Луиза Адельгейд Матильда Веддик Вансфельд, погрузившись в кресло за чайным столом, вела между тем непринужденную, полную изящества беседу с немецким вермахтом.

Утром, в девять часов, баронессе доложили о приходе Михиля. Она приняла его благосклонно и выразила соболезнования в связи со смертью отца, не скрывая отвращения к методам оккупантов.

– Что я могу для вас сделать, молодой человек?

– Мне надо кое-что уточнить, мефрау. Вы живете у самого парома. Скажите, пожалуйста, можно ли переправиться через реку между тремя часами и половиной четвертого? Мне бы хотелось в это время перевезти на тот берег двух крестьянок.

– Двух крестьянок, – повторила баронесса. – А сколько тебе лет?

– Шестнадцать, мефрау.

– А почему ты не ходишь в школу?

– Сейчас нет сообщения со Зволле. А для велосипеда не достать нормальных шин.

– Понятно. Поэтому ты перевозишь крестьянок. На багажнике своего велосипеда с негодными шинами?

– Я надеюсь, что Кунен даст мне лошадь и телегу.

– А если не даст?

Михиль промолчал. Что он мог ответить?

– А почему твои крестьянки не могут перейти реку по мосту?

– Потому что любят плавать по воде, – нашелся Михиль, который, с одной стороны, не хотел выдавать секрет, с другой – боялся показаться невежливым.

– А почему именно с трех до половины четвертого?

– Я слышал, это время чаепития. Они надеются, что на переправе им подадут чашку чая.

– А как зовут твоих крестьянок?

– Как же их зовут… фамилия у них, кажется, Бартельс, да-да, Бартельс, мамаша Бартельс и ее дочка Артье.

– А почему именно ты везешь их через реку?

– Ну кто-то ведь должен это сделать. Да и фамилия у них на ту же букву, что у меня. Это создает ощущение общности.

– Послушай, мальчик, ты ведь не смеешься надо мной?

– Да как же я могу, мефрау баронесса… как я могу над вами смеяться!

На худом лице баронессы появилась едва заметная улыбка.

– Сегодня в половине второго можешь подойти к моей конюшне. Там тебя будет ждать тильбюри[23], запряженный конем Цезарем. Надеюсь, ты умеешь обращаться с лошадьми? Паром отходит ровно в три часа пять минут. Ты должен вернуть мне тильбюри и, главное, Цезаря не позднее семи.

– Мефрау баронесса, это так любезно с вашей стороны, я…

Благородная дама поднялась во весь свой огромный рост. Аудиенция была окончена. Величественным поворотом головы она велела гостю замолчать. Не договорив слова благодарности, Михиль поспешно вышел из комнаты, полный восхищения этой необыкновенной женщиной.

Ицхак Клееркопер и его сын Давид побрились с особой тщательностью. Затем они запудрили черные корни волосинок на щеках и подбородке. Народные костюмы были заранее доставлены из сундука одной местной заслуживающей доверия фермерши, а недостающие мелочи на скорую руку сшили мама с Эрикой. Стоило Клееркоперам надеть белые накрахмаленные чепчики, они сразу же преобразились в женщин. Забавно было смотреть на эту парочку, обряженную крестьянками из Велюве.

– Ловите! – вдруг воскликнула мефрау ван Бёзеком и бросила менейру Клееркоперу яблоко.

Он инстинктивно соединил колени, как всегда делают мужчины, привыкшие носить брюки, когда хотят поймать низко летящий предмет.

– Вот вы себя и выдали! – улыбнулась мефрау ван Бёзеком. – Женщина в длинной широкой юбке в таких случаях, наоборот, раздвигает колени и ловит летящую вещь в подол.

– Ну вот, отец, ты и получил свою первую двойку за исполнение женской роли, – рассмеялся Давид.

– Да, женщина из меня никудышная, – виновато признал менейр Клееркопер. – У тебя, наверное, лучше получится.

Он скрутил самокрутку из махорки и бросил ее Давиду. Тот, уже зная, в чём фокус, раздвинул колени и поймал самокрутку в подол.

– Подожди гордиться, – остудил его пыл отец. – А покажи-ка нам, как женщина чиркает спичкой.

– Думаешь, не знаю? Мужчина чиркает по направлению к себе, держа палец около серной головки, а женщина вот так: держит спичку почти за кончик и чиркает от себя.

Давид зажег спичку так, как это делают женщины, и закурил. Победоносно посмотрел на окружающих.

– Я в восторге, – произнес менейр Клееркопер, лукаво прищурившись. – Только вот я никогда не видел, чтобы крестьянки курили. Да и тебе не следовало бы.

Все рассмеялись, а Давид громче всех.

– Последнее слово всегда остается за моим отцом, – весело заметил он.

– Давайте договоримся: при посторонних вы будете молчать, – вернулся к делу Михиль. – У вас мужские голоса, да и здешнего диалекта вы не знаете. Мне надо вернуться на этот берег не позднее семи. Так что я смогу отвезти вас дальше, чем просто на ту сторону. Куда вам надо добраться? Или вы об этом предпочитаете не рассказывать?

– Де Гроты живут в Ден-Хюлсте, – сказал менейр Клееркопер.

– Это еще двадцать километров от Зволле, – принялся размышлять вслух хорошо знавший местность Михиль. – До места назначения мы не доберемся, но часть пути всё же проделаем. Так, попробуем прикинуть… если последние семь километров вы пройдете пешком, то спокойно успеете туда до восьми, это точно.

– Давайте выедем как можно скорее, – заторопился Давид.

– Это не поможет. Паром отчаливает в пять минут четвертого.

– А раньше нельзя?

– Нет. Только в это время вы будете в безопасности. Когда-нибудь объясню почему.

– Я тебе полностью доверяю, – горячо согласился менейр Клееркопер.

* * *

Ровно в половину второго Михиль подошел к каретному сараю у белого дома на берегу Эйссела. Там его уже поджидал запряженный в тильбюри Цезарь, красавец жеребец вороной масти, от нетерпения бивший копытом по мощеному двору так, что аж искры летели. Юноша неуверенно приблизился к лошади, но едва взялся за поводья, как всё его волнение превратилось в удаль. Конь, припустивший рысью по Вельдвеху, слушался каждого движения поводьев и мог бы, пожалуй, легко выиграть любые скачки. Михилю часто доводилось управлять лошадьми, когда он помогал фермерам. Но обычно животные шли медленно, потому что тащили тяжело груженные телеги. А сейчас нестись рысью было здорово! Когда в коляску к Михилю сели две крестьянки, он почувствовал себя героем, почти что Бен-Гуром[24]. Сын бургомистра возгордился еще больше, когда менейр Клееркопер, испуганный быстрой ездой, в страхе вцепился обеими руками в сиденье, а Давид с восхищением заметил, что их возница явно умеет обращаться с лошадьми.

Однако настроение у Михиля ощутимо испортилось, когда он снова выехал на Вельдвех уже с пассажирами. Юноша увидел на дороге Схафтера, державшего путь в ту же сторону, что и тильбюри. Заметив на козлах Михиля, тот поднял руку, желая подсесть в коляску. У юноши было всего несколько секунд на размышления. Допустить, чтобы Схафтер сел на козлы рядом с ним и принялся обо всём расспрашивать? Ни за что! Поэтому возница сделал вид, будто не узнал односельчанина. Боковым зрением Михиль заметил, с каким удивлением мужчина рассматривает его пассажирок. Вероятно, недоумевает, что это за женщины, ведь знаком буквально со всеми в округе. Ему наверняка стало интересно, куда это сын покойного бургомистра несется с двумя крестьянками. Естественно, к парому, дорога ведет прямиком туда. Не такой уж Схафтер простофиля, чтобы не догадаться. Ну да ладно, пешком до парома за оставшееся до отправления время этот немецкий прихвостень добраться не успеет. Так что ничего страшного. «Потом придумаю, что ему сказать», – решил Михиль.

Всё шло хорошо. Через реку они переправились без проблем. Вокруг не наблюдалось ни одного немца. Михиль спросил у паромщика ван Дейка, сможет ли он вернуться в половине седьмого, и тот ответил утвердительно.

– А лошадь-то баронессина, – заметил ван Дейк.

Михиль кивнул. Думал, паромщик спросит еще что-нибудь, но других вопросов не последовало.

На том берегу Эйссела тоже не возникло никаких сложностей. Примерно час с лишним они мчались вперед. Потом Михиль остановил экипаж и сказал:

– А теперь поеду-ка я лучше обратно. Нельзя возвращаться совсем впритык, кто его знает, что может случиться. Да и Цезарь, кажется, притомился от быстрой езды. Как вы думаете, дальше сами найдете дорогу?

– Конечно, конечно, – горячо заверил его менейр Клееркопер.

Они с Давидом вышли из коляски и на прощание пожали Михилю руку.

– Да вознаградит тебя бог, – с глубокой благодарностью в голосе произнес менейр Клееркопер.

То же самое Михиль недавно слышал от старика со сломанным колесом. Что еще могли сказать эти люди?

– Мы сейчас разойдемся в разные стороны, и тогда риск для тебя будет поменьше, – добавил напоследок Давид. – Надеюсь, мы еще встретимся. Прощай!

Михиль повернул в сторону дома. Он тоже думал, что на обратном пути опасаться уже нечего. Но, к сожалению, ошибся.

Проехав минут двадцать в сторону реки, Михиль заметил, что по отходящей вправо от основного пути проселочной дороге приближается лошадь с телегой. С самой обыкновенной телегой, на каких обычно фермеры перевозят сено и рожь. Но сейчас на ней сидели несколько немецких солдат, а к задку были привязаны еще четыре лошади. Михиль хорошо знал, что это означает, – конфискация. У этих солдат наверняка приказ отбирать лошадей у населения. Метрах в пятидесяти позади него телега с немцами выехала на главную дорогу. Однако Михиль уже успел стегнуть Цезаря, и конь понесся пружинистым галопом.

– Halt! Стой! – раздались позади громкие крики.

Что делать? Михиль обернулся и увидел, что их возница тоже замахнулся кнутом. Остановиться? Тогда баронесса лишится своего коня. Вместо Цезаря она получит расписку в том, что у нее изъята лошадь в пользу Великогерманского рейха. Очень полезная вещь! Да и его самого, возможно, допросят. Захотят узнать, что он делает здесь, за рекой. Михиль почувствовал, что в животе у него от волнения всё сжалось в комок. В тот же миг его лицо исказилось от ненависти и готовности к борьбе, живших в нем со времени похорон отца.

– Вперед, Цезарь!

За спиной снова послышался резкий окрик. Немцы поняли, что отстают. Их рыжей кобыле было не угнаться за этим вороным красавцем. Тем более надо его заполучить! Один из солдат взял винтовку и выстрелил в воздух. Михиль вздрогнул. Он скакал впереди немцев с большим отрывом, но их пули легко могли его настигнуть. Вон там, чуть дальше, поворот налево, на лесную дорожку. Туда он на полном ходу и направил Цезаря, да так, что тильбюри чуть не перевернулось. По этой лесной дорожке явно проехало много лошадей с телегами, оставившими кучу следов. Еще раз налево, теперь направо. Удастся ли ему уйти от погони? Михиль понял, почему здесь так много следов от телег. Крестьяне рубили в этих местах сорный лес на дрова и отвозили на лошадях домой. Юноша всё еще слышал выкрики немецких солдат, но видно их уже не было. Налево, еще раз налево… К своему ужасу, он обнаружил, что дальше дороги нет.

– Тпру, Цезарь.

Михиль спрыгнул с козел, привязал коня к дереву и нырнул в заросли. Если его сейчас поймают, хорошего не жди. Он прокрался по едва заметной тропинке. Что там такое слышно, чьи-то голоса? Да, действительно, разговаривают какие-то люди. Надо бы взглянуть, кто они такие, наверное, их даже можно попросить его спрятать. Но он должен быть предельно осторожен, ведь неизвестно, кто это. Михиль встал на четвереньки и подполз поближе. Такая предосторожность не оказалась излишней. Голоса принадлежали его преследователям: они расспрашивали рубивших лес крестьян. Это были типичные саксонские фермеры, в синих картузах, с жевательным табаком во рту. Они неспешно разжевывали горькие комочки и, прежде чем ответить, выплевывали на землю широкую струю коричневой слюны, чесали в затылке, глядели на небо. На лицах у них застыло такое придурковатое выражение, что немцы, наверное, решили, будто извилин у них в головах не больше, чем у барана.

– Так вы его видели или нет? – раздраженно прикрикнул один из немцев.

– Может, он говорит про того черного конягу, что вон туда поехал, а, Дрикус? – неспешно отозвался один из крестьян.

– А повозкой менейр солдат, видать, называет тильбюри?

– Конечно, – едва не затопал ногами немец. – Скажите, куда поехала эта повозка?

– Так вот о чём менейр солдат спрашивает. Дык вон туда она поехала, направо.

Крестьянин уверенно махнул рукой в сторону, противоположную той, куда на самом деле свернул Михиль. Немцы пристально вглядывались лесорубу в лицо: говорит он правду или врет? Ответом на этот немой вопрос стала простодушная улыбка, секрет которой знали только здешние старожилы.

– Да, точно, – поддакнул Дрикус. – Во-о-он туда.

– Спасибо, – воскликнул немец. – Вперед, ребята!

И они исчезли в указанном крестьянами направлении. Михиль подбежал к дереву, к которому был привязан Цезарь, вывел жеребца на лесную дорогу, вскочил на козлы и галопом помчался назад. Приблизившись к крестьянам-дровосекам, он остановился.

– Вы же их отправили в противоположную сторону? – крикнул юноша.

Дровосеки ухмыльнулись. Тот, которого звали Дрикус, ткнул большим пальцем через плечо, показывая, в каком направлении ускакали преследователи Михиля.

– За черным конягой, – с улыбкой во весь рот ответил он.

– Спасибо! Будьте здоровы.

– Будь здоров.

Спустя две минуты Михиль опять выехал на широкую дорогу и благополучно добрался до парома. Как раз к половине седьмого успел. Ван Дейк перевез его через реку, и юноша смог вернуть коня и коляску точно в срок. Он оставил их перед каретным сараем у белого дома. Ему, конечно, очень хотелось поблагодарить баронессу, но она не вышла. Так что Михиль просто сел на велосипед и помчался домой.

Когда он открывал калитку, ему показалось, будто мама высматривает его из окна. Но даже если так оно и было, мефрау ван Бёзеком явно не хотела, чтобы Михиль догадался, как сильно она волновалась. Во всяком случае, когда юноша вошел в дом, мама как ни в чём не бывало готовила еду на кухне и, выглянув оттуда, нарочито спокойно поинтересовалась, всё ли в порядке.

– Всё отлично, – заверил ее Михиль. – Только вот на обратном пути за мной погнались несколько наших немецких приятелей. Хотели коня конфисковать. Даже стреляли. В воздух, – поспешно добавил он, заметив испуг в глазах у мамы. – Так меня и не догнали. Цезарь – потрясающий конь.

– Вот и славно, – выдохнула мефрау ван Бёзеком, прилагавшая героические усилия, чтобы не обнять сына. – Сейчас будем ужинать.

Мама пошла обратно в кухню, но, проходя мимо Михиля, не удержалась и поцеловала его в затылок.

Незадолго до восьми часов пришел дядя Бен. Он не был в доме у ван Бёзекомов уже несколько недель и ничего не знал о гибели отца семейства. Известие о трагической смерти бургомистра его потрясло: он всегда любил и уважал этого человека.

– Ох, как жаль, что меня здесь не было, – простонал дядя Бен. – Вероятно, я смог бы помочь.

– Каким образом?

– Можно было бы напасть на казарму… хотя нет, конечно нет. Пожалуй, я был бы здесь бессилен. Но теперь-то уже выяснилось, кто убил немца в лесу?

– Конечно нет. Никто не призна́ется. Подумать только, из-за кого-то одного казнили пятерых ни в чём не повинных людей.

– Это ужасно, – печально произнес дядя Бен.

Чтобы хоть немного развеять дядину грусть, Михиль поведал ему об успешном побеге Ицхака Клееркопера с сыном, о переправе через Эйссел и о немцах, пытавшихся конфисковать вороного скакуна.

Дядя Бен похлопал юношу по плечу, да так сильно, что плечу стало больно.

– Молодец, брат, – похвалил он. – Если война продлится еще год, мы примем тебя в Сопротивление.

Михиль едва удержался, чтобы не рассказать дяде Бену, что занимается подпольной деятельностью уже давно и на полную катушку.

Посреди ночи Михиля разбудил Ринус де Рат. Истребитель пронесся над самым домом два-три раза. От грозного рокота замирало сердце и все мышцы напрягались так, будто ноги сами хотят убежать подальше. Ринус де Рат был сыном сапожника. В самом начале войны ему удалось перебраться в Англию. Его отец рассказывал, что Ринус стал пилотом на «Спитфайре»[25]. Поэтому когда над деревней появлялся самолет, то все, немного посмеиваясь, говорили: «Это наш Ринус де Рат!»

Сон не шел. Михелю не давала покоя сегодняшняя встреча со Схафтером. Какую бы выдумать для него байку про крестьянок? Михиль даже не сомневался, что тот не успокоится, пока не выведает всю подноготную или пока не решит, что выведал. Только после того, как в голове у юноши сложилась более или менее правдоподобная история, он смог заснуть. Ринус де Рат к тому времени уже давно приземлился на каком-нибудь маленьком аэродроме на юге Нидерландов, с лета перешедшем в руки союзников.

9

На следующее утро Михиль решил помаячить у дома Схафтера. Может быть, он его случайно встретит. Однако по дороге юноша столкнулся с менейром Постмой. Первым желанием было отвернуться от учителя: он наверняка связан с местной группой Сопротивления, а разве не она в ответе за гибель пяти заложников?

Менейр Постма заметил Михиля и, подойдя к нему вплотную, схватил за пуговицу куртки. Приглушенным голосом он быстро заговорил:

– Я знаю, что превышаю сейчас свои полномочия, но хочу сказать тебе важную вещь: группа подпольщиков деревни Вланк не имеет никакого отношения к убитому в лесу солдату. Мне это доподлинно известно.

Михилю стало стыдно.

– Спасибо, учитель, – пробормотал он.

– Ты можешь забыть, что услышал это именно от меня?

– Я уже забыл.

– Вот и хорошо.

И дальше каждый отправился своим путем. Михиль приблизился к дому Схафтера. Однако хозяина не увидел. Прошел мимо, потом повернул назад. Когда он во второй раз поравнялся с калиткой, Схафтер был чем-то занят в саду.

– Доброе утро, Схафтер.

– А, Михиль, здравствуй. Ты вчера не захотел со мной поговорить?

– Я? Не захотел? Когда?

– Когда ехал по Вельдвеху. Ты промчался мимо на тильбюри баронессы Веддик Вансфельд. Ведь это было ее тильбюри?

– Да, конечно, да-да.

– Я-то думал, ты меня подвезешь, а ты даже не захотел остановиться.

– Простите, я вас не узнал.

– Ничего страшного! Я шел к Верхейлу. Не так уж и далеко. Скажи, пожалуйста, эти две крестьянки…

Схафтер приблизился к Михилю и понизил голос до шепота:

– Эти две крестьянки – кто они?

– Сестры одной из служанок баронессы, – начал рассказывать заготовленную загодя историю Михиль. – Из Удделя, близ Элспета, знаете? Им надо было в Зволле, там у кого-то из их родни сегодня свадьба, и баронесса разрешила отвезти их на своей лошади. Вот Алтье и попросила меня помочь.

– Понятно, – кивнул Схафтер. – А что же сама Алтье не захотела поехать на эту свадьбу?

– Почему же? Она тоже поехала.

– Тогда странно, что сегодня утром я встретил ее по эту сторону Эйссела.

Михиль покраснел.

– Хм, наверное, ее попросили вернуться, – выпалил он скороговоркой.

Схафтер проводил взглядом проплывающее в небе облачко.

– А эти сестры Алтье, случайно, не мужчины? – как ни в чём не бывало поинтересовался он.

– Конечно нет, откуда вы это взяли? – изобразил возмущение Михиль.

– Да так, показалось. У одной из них лицо было совсем как у мужчины.

– Мне пора идти, – попытался свернуть разговор Михиль.

– Послушай, – продолжал Схафтер, – ты можешь мне доверять. Про меня болтают, будто бы я за немцев, но это неправда. Мне тоже надо переправить через Эйссел несколько человек. Если ты знаешь способ, как это можно сделать, то расскажи, пожалуйста. Клянусь, я никому не выдам.

Михиль вздрогнул. До чего же навязчив этот Схафтер!

– Не понимаю, о чём вы. И не знаю я никаких способов. Я отвез туда двух крестьянок из Удделя, вот и всё. И вообще, при чём здесь вы? До свидания, – отрезал Михиль и широкими шагами двинулся прочь.

«Вот ведь, опять я всё испортил, – в раздражении подумал он. – Как всегда. Ну и что теперь делать?»

В тот же день арестовали паромщика ван Дейка. Его место занял какой-то чужак. Баронессу посадили под домашний арест: на всё время расследования ее причастности к тайной переправе людей через реку ей было запрещено покидать усадьбу. Осталось неизвестным, какое наказание получили немецкие солдаты. Впрочем, за те месяцы, что охрана парома квартировала у баронессы, их перебывало здесь великое множество, и все они попадались к ней на удочку. А вот последний унтер-офицер, командовавший этими солдатами, лишился сержантских погон.

Известие об этих событиях тут же разлетелось по деревне.

Михиль чувствовал себя очень виноватым и ждал, что его вот-вот вызовут на допрос. Немцы наверняка захотят узнать, куда он вез двух крестьянок. Каждый раз, возвращаясь домой, юноша боялся, что за ним уже пришли. От волнения он ничего не мог есть и каждые десять минут бегал в туалет. Но, как ни удивительно, опять обошлось. Никто им не интересовался. Никто его ни о чём не расспрашивал. Может быть, Схафтер по какой-то причине не назвал его имя? Наверное, пожалел и решил пощадить мальчишку. Хотя сам Михиль к Схафтеру не слишком-то был расположен. Непонятно. В эти дни юноша ждал с особым нетерпением, чтобы союзные войска, состоявшие из американцев, англичан, канадцев и французов, поскорее освободили восточную часть Нидерландов.

Через две недели предварительное следствие завершилось. Теперь немцы выяснили, какую роль играла баронесса, и за ней выслали сержанта с двумя солдатами.

Прибыв к белому дому, они обнаружили дверь запертой. Все ставни тоже были наглухо закрыты. Вдруг одно из окон второго этажа приоткрылось, и баронесса крикнула стоявшим внизу немцам:

– А ну проваливайте отсюда!

– Я требую, чтобы вы открыли дверь. У меня есть приказ вас арестовать, – торжественно объявил сержант.

– Я сказала, проваливайте. Баронессу Веддик Вансфельд не арестует никто и никогда.

Сержант не знал, что делать, и решил изменить тактику.

– Мефрау баронесса, я прошу вас пройти со мной на командный пост. С вами хочет поговорить комендант гарнизона.

– Так уже лучше. Но я всё равно отвечаю «нет». Если ваш комендант хочет со мной поговорить, то пусть явится сюда.

– Я очень прошу вас, баронесса, пойти с нами! – умолял ее сержант.

Но вместо ответа баронесса захлопнула окно.

Сержанту ничего не оставалось, кроме как ретироваться ни с чем и написать рапорт. Вечером у белой усадьбы появился другой офицер, уже с пятью рядовыми, которые несли бревно. Повторилась утренняя сцена: немцы позвонили в звонок, в окне второго этажа показалась баронесса.

– Если вы нам немедленно не откроете, я буду вынужден высадить дверь, – рявкнул офицер, решительный и дюжий малый.

– Высаживайте, если вам так надо, – рассмеялась баронесса.

Солдаты выстроились в ряд, подхватили бревно и ударили им в тяжелую, обшитую железом дверь. Тотчас же грянул выстрел, послышался крик одного из солдат. Пуля попала ему в руку.

– Donnewetter[26], – выругался офицер.

Сквозь балюстраду балкона он успел разглядеть баронессу с винтовкой.

– Вы заплатите за это своей жизнью! – пригрозил немец.

– Это был предупредительный выстрел в руку, – крикнула баронесса. – В следующий раз буду целиться в голову. В вашу!

– Чокнутая баба, – буркнул себе под нос офицер.

Но на всякий случай перешел на другую сторону дороги и спрятался за дерево. Что делать? И впрямь попытаться взять дом штурмом? Это могло стоить жизни нескольким солдатам. К тому же комендант гарнизона велел обращаться с баронессой учтиво. Его отец в свое время работал управляющим имением. Поэтому комендант впитал почтение к дворянству с молоком матери. Но это же бред. Бред рисковать жизнью солдат ради того, чтобы арестовать какую-то старуху. Может, бросить в окно пару гранат? Что скажет на это начальство? В итоге и этот офицер решил убраться восвояси и тоже написать рапорт. Он ничего не мог придумать и очень злился.

Больше в тот день ничего не произошло, но на следующее утро к баронессе явился собственной персоной комендант гарнизона. Он должным образом позвонил в дверь, и баронесса, как и накануне, показалась в окне второго этажа.

– Ваша светлость, – обратился к ней комендант, – прошу вас оказать мне милость и принять меня.

– Хорошо, – благосклонно ответила баронесса, – но при условии, что вы оставите свой пистолет при входе.

– Охотно.

Комендант снял портупею с кобурой. Вскоре послышался звук отодвигаемых засовов и позвякивание цепочки. Дверь открылась. Взору коменданта предстала баронесса, одетая в элегантное утреннее платье до пола и с тяжелым армейским пистолетом в руке. Она жестом пригласила гостя войти в дом и снова закрыла дверь на все засовы и даже на цепочку.

– Симпатичный у вас пистолет, – заметил комендант намного спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.

Небрежность, с которой благородная дама поигрывала курком, ему совсем не нравилась.

– Мой покойный супруг служил в гусарском полку, – холодно пояснила баронесса. – В доме есть армейская винтовка и двуствольное охотничье ружье. Да и боеприпасов достаточно.

– Знаете ли вы, что за хранение оружия полагается смертная казнь? – спросил комендант обескураженно.

– Мне это известно. Садитесь, пожалуйста. К сожалению, не могу предложить вам чаю, потому что вся моя прислуга находится в музыкальном салоне.

– В музыкальном салоне?

– Да-да. И все мои домашние тоже. Они все трусишки. Я отправила их в музыкальный салон и закрыла дверь на засов.

«Она чокнулась», – подумал комендант. Баронесса сидела напротив, с идеальной осанкой, направив на него дуло пистолета. Немец не сомневался, что она выстрелит, попытайся он отобрать у нее оружие.

– Мефрау, время сейчас военное. Я вынужден просить вас пройти вместе со мной.

– Куда?

– В казарму.

– Чтобы меня там осудили и казнили? – усмехнулась баронесса. – Вы же сами только что сказали: я-де заслуживаю смертной казни за хранение оружия. Да и сопротивление при аресте я оказала, ранила одного из ваших солдат в руку. А еще вы считаете, что я каким-то образом связана с коппельской переправой. Нет, любезный мой комендант, я уже приняла решение, что не дам себя арестовать даже представителям высшей расы.

Несмотря на весь свой пиетет перед родовой аристократией, комендант начал терять терпение.

– Мефрау, дайте мне ваш пистолет.

Вместо ответа баронесса взвела курок.

– Нам придется применить силу, чтобы вывести вас на улицу.

– Почему же вы не сделали этого вчера?

– Вас это не касается.

Баронесса встала. Аудиенция была окончена.

Охваченный бешенством, комендант направился к двери. «Пока она будет возиться с запорами, я выбью у нее из рук пистолет», – решил он. Но баронесса не предоставила ему такой возможности. Наклоном головы статная дама подала немцу знак, чтобы тот сам отодвинул засовы и снял цепочку.

– Вы поступаете неразумно, ваша светлость, – предупредил он на прощание.

– По сравнению с тем, что позволяет себе немецкий рейх, всё остальное разумно, – отчеканила баронесса.

Она снова наклонила голову и заперла за гостем дверь.

На следующий день перед белым домом на берегу Эйссела появился танк. Вместе с танкистами в нем сидел сам комендант гарнизона. Он размышлял всю ночь и в конце концов нашел решение, достойное баронессы, достойное этой баронессы. Подъехав к усадьбе, комендант не стал выходить из танка.

– Баронесса! – высунувшись по пояс из бронебашни, крикнул он.

Баронесса показалась у окна второго этажа.

– Готовы ли вы сдаться?

– Минутку! – с достоинством произнесла пожилая дама.

Вскоре с противоположной стороны здания приоткрылась дверь, через которую на улицу вышли все домочадцы: служанки, камердинеры, племянницы, свояк, зять и, наконец, дочь. Баронесса осталась внутри.

– Мама, пойдемте с нами, – умоляла ее дочь.

– Чтобы эти нелюди поставили меня завтра в шесть утра к какой-нибудь стенке? Нет, благодарю. Я слишком стара, чтобы сидеть в кутузке. И слишком горда.

Дочка всхлипнула и присоединилась к остальным домочадцам. Баронесса аккуратно закрыла за ними дверь на засов. Затем вышла на балкон с винтовкой в руке.

– Комендант!

– Да, мефрау, я вас слушаю.

– Прошу вас обратить особое внимание на то, что никто из моих домочадцев не имеет отношения к тому, что происходило в усадьбе. Никто из них вообще ни единого раза не разговаривал с вашими людьми. Я отвечаю за всё одна.

– Да, мефрау, я это учту, – заверил комендант. – Мефрау, сдавайтесь!

Баронесса направила винтовку в сторону танка и выстрелила. Пуля пролетела по касательной, едва не задев затылок коменданта. Тот поспешно нырнул внутрь и захлопнул люк танка.

Баронесса спокойно покинула балкон и спустилась в большой зал, где на стенах висели фамильные портреты.

– Огонь! – приказал комендант.

Танк начал стрелять. Двадцать залпов. Дом вспыхнул как факел, вскоре обрушились стены. И только когда стало ясно, что под этими развалинами уже никто не мог остаться в живых, был отдан приказ отходить. Едва танк исчез из виду, домочадцы баронессы и все, кто сбежался на пожар, бросились тушить пламя. Через час огня уже не было, и родственники отважились войти в здание, держась подальше от обуглившихся, пробитых осколками снарядов стен. Они искали и нашли. Вдовствующая баронесса Луиза Адельгейд Матильда Веддик Вансфельд, почти не обгоревшая, лежала под кучей черных от копоти кирпичей. На ней была оранжевая перевязь[27]. Если бы комендант отважился взглянуть ей в лицо, и после смерти сохранившее всё то же непреклонное выражение, он бы понял, что Германия в итоге проиграет войну.

10

Летели недели. Проходили месяцы. Наступил самый короткий день в году – 21 декабря. А за ним и Рождество 1944 года, совсем не праздничное. Тут подоспел и Новый год. Что он принесет, этот 1945 год? Настанет ли наконец мир? Январь выдался холодным и тянулся, казалось, бесконечно. Дров не хватало, еды тоже. В больших городах свирепствовал голод. У многих от недоедания раздувались животы, некоторые умирали. Те, у кого еще оставалось хоть сколько-то сил, шли на восток и на север страны в надежде раздобыть немного провизии и принести хоть что-то маленьким детям и старикам. Скорбный поток ходоков из больших городов становился всё более плотным и двигался всё медленнее. Люди совсем ослабли.

Немцы же нервничали всё сильнее и потому орудовали всё более беспощадно. Они терпели поражения на всех фронтах. С востока их гнали русские. На юге немецкие оборонительные линии были сметены до последней. С запада союзнические войска освободили Францию, Бельгию и юг Нидерландов и теперь прорывались на восток, в Германию, в их родной Heimat[28]. Рано или поздно Гитлер проиграет войну, в этом не сомневался ни один здравомыслящий человек.

А что будет потом? Станут ли союзники хозяйничать в Германии так же, как фрицы хозяйничали в Нидерландах, Бельгии, Франции, в Северной Африке и на Ближнем Востоке, но особенно в Польше и Советском Союзе? Что ждет немцев, если откроется правда насчет концлагерей и лагерей смерти, где были уничтожены миллионы невинных людей, словно это вредные насекомые?

Куда подевался гордый Великогерманский рейх с его современнейшей армией и непобедимым фюрером Адольфом Гитлером? Да, Гитлер по-прежнему произносил речи об окончательной, полной победе, о тайном оружии, которое-де вот-вот будет пущено в ход, о превосходстве германской расы. Но кто ему теперь верил? В сердцах немецких военных поселилось отчаяние, и повсюду, где они еще оставались хозяевами, всё чаще и чаще слышались залпы по команде «пли».

* * *

Эрика наконец-то решилась снять Джеку гипс. Она бы, конечно, предпочла позвать к англичанину того врача, который оказал ему в свое время первую помощь, но как они ни ломали голову, как Джек ни старался вспомнить его имя, так ничего и не получилось. Только Дирк знал, кем он был, но Дирк сидел в лагере в Амерсфорте – об этом его родители недавно получили письмо.

Эрика очень боялась, что нога у Джека срослась неправильно. Сняв гипс, она увидела, что в месте перелома образовалась большая шишка. Возможно, так и должно быть, но, кроме всего прочего, нога стала чуть-чуть кривовата и болела, когда Джек пытался на нее встать. Тем не менее он каждый день ее разрабатывал и через некоторое время уже смог немного ходить, хотя стометровку бы явно не выиграл.

С раной на плече дела обстояли неважно. Да, благодаря заботам Эрики инфекция была побеждена, что правда, то правда. Девушка делала летчику перевязку два раза в неделю и обрабатывала рану, которая тем не менее затягивалась невероятно медленно.

– М-да, ну тут у вас, конечно, и больница, – ворчала недоучившаяся медсестра, – вместо кровати куча листьев, вместо медицинских инструментов только маникюрные ножницы да нож для чистки картофеля.

– Зато всё отлично простерилизовано, – попытался шутливо ободрить ее Джек.

– Ну да, простерилизовано, – согласилась Эрика, – но какие же это медицинские инструменты! И питание неполноценное: никаких свежих фруктов, картошка всегда холодная…

– Зато сваренная с любовью, – опять нашелся Джек.

– Это да, – улыбнулась Эрика и погладила его по заросшей щеке. – Из напитков только холодный чай и простокваша…

– Да, признаться, я не отказался бы от чего-нибудь горячительного, – мечтательно протянул Джек, который говорил теперь по-голландски почти без ошибок, но с сильным акцентом.

– Температура воздуха в палате слишком низкая, влажность слишком высокая. Зал ЛФК…

– Что-что?

– Зал лечебной физкультуры, где бы ты мог разрабатывать хромую ногу, имеет размеры два на два минус площадь, занятая упомянутой кучей листьев, колченогим стулом и столиком. Врач… Врач отсутствует.

– Зато младший медицинский персонал, – улыбнулся Джек, – на самом высоком уровне.

– Ну и как в такой обстановочке тебя вылечить?

– Ох, – сморщился Джек, – не спеши. Ведь как только выздоровею, я буду обязан немедленно вернуться в Англию, так сказано в уставе военно-воздушных сил. Ты этого хочешь? Я, конечно, понимаю, какая я для тебя обуза, но…

– Нет, милый, что ты! – горячо возразила ему Эрика и больше не расстраивалась, что выздоровление идет так медленно.

Для Михиля это было тяжелое время. Раскрытие деятельности подпольщиков на коппельской переправе и гибель баронессы Веддик Вансфельд глубоко потрясли его. Он решил пойти на похороны. Точно так же поступили очень многие – попрощаться с покойной собралось, наверное, не меньше тысячи человек. Похороны превратились в демонстрацию, люди хотели показать свое восхищение баронессой и в то же время возмущение оккупантами. Комендант гарнизона послал венок: он тоже пожелал выразить уважение к баронессе, хотя сам отдал приказ стрелять по дому. Все сочли это хорошей миной при плохой игре.

«И никто из этих людей не знает, что во всём виноват один я», – горестно размышлял Михиль во время похорон. Ни пастор, бесстрашно высказавший в траурной речи свое отношение к немцам. Ни дочь баронессы, усы́павшая гроб матери цветами. Ни тот человек, что послал букет, украшенный оранжевой ленточкой с надписью «Да здравствует королева».

Но самым ужасным было то, что Михиль не понимал, в чём ошибся. Он не мог понять этого ни тогда, когда немцы забрали Бертуса Тугоухого, ни теперь. Если бы ему сейчас понадобилось переправить двух евреев через Эйссел, придумал бы он какой-нибудь другой способ, более безопасный? Всё, что ни предпринимал Михиль, приводило к плачевным последствиям. Вокруг него гибли и попадали в застенок самые разные люди. Может быть, он, Михиль, слишком юн для такой ответственной работы? Со дня на день могут забрать Джека, и тоже по его вине. Да, это будет логическим завершением его никудышных мальчишеских потуг изображать подпольную деятельность.

Михиль решил впредь держаться от всего в стороне. Видимо, чего-то он не учитывал. Джека он теперь навещал только раз в неделю. В остальном летчику помогала Эрика, причем делала это на удивление хорошо. Надо же, а он-то раньше считал, будто умнее сестры! А теперь вот выясняется, что от него одни несчастья. Может быть, лучше, чтобы Эрика ухаживала за Джеком вообще одна? Нет, совсем устраняться нельзя. Ведь это ему Дирк передал письмо, значит, ему и отвечать. Михиль удвоил меры предосторожности, продумывал буквально каждый свой шаг, чтобы не совершить какой-нибудь новой оплошности, – и продолжал раз в неделю приносить Джеку еду.

Встречая Схафтера, юноша теперь демонстративно от него отворачивался. Пусть этот подлый предатель знает, что он, Михиль, догадался, кто донес немцам на баронессу. Пусть Схафтер всем своим существом прочувствует, как Михиль его за это презирает. «Ну и что, что ты не указал на меня как на соучастника! Ждешь за это благодарности, немецкий прихвостень? Так ее не будет!» – снова и снова твердил он про себя.

Так Михиль нес свой крест, и крест этот был нелегок.

Малыш Йохем рос предприимчивым карапузом. Как-то раз, когда Эрики с Михилем не оказалось дома, а мама была занята на кухне, он решил вылезти на крышу. Для этого мальчик забрался в расположенную в мансарде комнату Михиля. Конечно, заходить туда ему не разрешалось, но сейчас Йохем и думать не хотел ни о каких запретах.

Попав в комнату брата, малыш чуть было не забыл, зачем сюда пришел: у Михиля обнаружилось столько интересных вещей, что глаза разбегались, и все их хотелось потрогать. Йохем увидел коллекцию ракушек, старый телефон, моток провода и атлас, открытый на карте Франции. Сорванец всё перещупал, сломал две ракушки, карандашом провел новую границу между Францией и Германией, словно он – генерал Эйзенхауэр, главнокомандующий союзническими войсками, и поговорил сам с собой по телефону, в конце разговора сообщив, что собирается вылезти на крышу. Повесив трубку, он распахнул мансардное окно в наклонном потолке.

Отлично. Встав на кровать Михиля, мальчик легко вылез в окно и через полминуты уже оказался рядом с водосточным желобом. Изнутри желоб был немного скользким. В нем скопилась какая-то мокрая зеленоватая масса и гнилые листья. Ну и пусть скользко – здесь, наверху, так красиво, что стоит немного прогуляться. Отсюда видно всю крышу соседнего дома, где живет его дружок Йост – уж теперь-то Йохему будет чем похвастаться перед ним! Малыш радостно двинулся по желобу дальше, потом повернул налево. Здесь совсем не интересно, ничегошеньки не видно, кроме высокой глухой стены ратуши. Надо пройти до следующего угла… о, а вот тут опять здорово! Взору Йохема открылась вся улица. Он увидел, как булочник глянул вверх и, заметив мальчика на крыше, тотчас бросил свою тележку с хлебом. А вон там юфрау ван де Энде выскочила из дома на улицу, размахивая руками. Почему-то внизу, перед их забором, столпились люди и все что-то кричат. «Чего им надо? Почему они собрались у двери нашего дома?» – недоумевал сорванец. Чтобы получше их рассмотреть, он перегнулся через желоб – и тут только заметил, как далеко до земли. Ой-ой-ой, если он отсюда свалится, то наверняка погибнет. Только теперь малыш понял, что люди смотрят на него.

Ему стало очень страшно. Он сел на корточки и обеими руками ухватился за желоб. Нижняя губа задрожала, из глаз хлынули слезы.

Последние минут десять мефрау ван Бёзеком стряпала в кухне и даже думать забыла о Йохеме. Ее мысли были заняты Эрикой с Михилем: мать чувствовала, что старшие дети чем-то увлечены, чем-то ей неизвестным и, несомненно, опасным. Потом она задумалась о погибшем муже, который уже не поможет ей воспитывать Йохема, а ведь малышу так нужен отец… Кстати, где Йохем? Мефрау ван Бёзеком поспешила в гостиную, затем в сад, в сарай, открыла ведущий в подвал люк…

– Йохем!

Ответа не последовало.

Она уже поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, чтобы подняться на верхний этаж, но тут позвонили в дверь. Мефрау ван Бёзеком скинула передник и быстро проследовала в прихожую.

– Мефрау, вы знаете, что ваш сын сидит на крыше?

Мефрау ван Бёзеком выбежала на улицу, где собралось уже человек двадцать соседей, и посмотрела вверх. Сердце у нее ёкнуло.

– Йохем, сиди тихонечко, сейчас я к тебе поднимусь!

Но как это сделать? Она в жизни не залезала даже на забор, а когда вставала на стул, становилось дурно от страха высоты.

– А желоб-то весь прогнивший, – заметил кто-то из соседей. – Как война началась, его не чинили, да и до войны он уже никуда не годился. На него встанешь – сразу провалишься.

– Мама! – плакал Йохем.

– Может быть, попробовать подобраться со стороны конька, по черепице, – предложил другой доброхот. – Двое сядут на конек, а третий спустится по веревке к ребенку. Но как туда попасть?

– Там с другой стороны есть мансардное окошко, – поспешно воскликнула мефрау ван Бёзеком. – А у вас есть веревка?

– Дома есть, – кивнул сосед. – Сейчас принесу.

– На это уже нет времени, – вдруг сказал кто-то по-немецки. – Видите, как прогнулся карниз? Мальчик может упасть в любой момент. Мефрау, разрешите я пройду через дом?

Всё это произнес очутившийся рядом немецкий солдат.

– Конечно, – оторопев, ответила мать Йохема.

Солдат прислонил велосипед к забору и вбежал в дом. В несколько прыжков он поднялся к комнате Михиля и вылез в окно. Аккуратно поставил ногу на желоб. Желоб устрашающе заскрипел и прогнулся.

– Совсем прогнил, – прошептал солдат, – еле держится.

Опираясь руками на черепицу и осторожно ступая по желобу, он проделал тот же путь, что и несколькими минутами ранее Йохем. Когда немец добрался до той стороны дома, что смотрела на улицу, внизу собралась уже настоящая толпа. Показав солдату дорогу в комнату Михиля, мефрау ван Бёзеком поспешила присоединиться к соседям, поскольку через мансардное окно малыша видно не было. Увидев, что к нему приближается какой-то дяденька, Йохем плакать перестал. Солдат двигался медленно-медленно. Но вот по толпе пробежал крик ужаса: прохудившийся участок желоба подался под левым сапогом отважного немца и повис на волоске. Солдат успел броситься плашмя вперед и удержаться на другой части желоба. Это спасло ему жизнь.

Йохем тоже страшно испугался, когда незнакомый дяденька вдруг упал и оказался совсем близко от него. Но теперь малыш почувствовал, что чья-то сильная рука держит его за левую ногу. Чудесное чувство!

– Сейчас мы фместе попользем дальше, – ободряюще прошептал солдат на ломаном голландском языке.

Он осторожно подтолкнул малыша, и они стали потихонечку двигаться к другому углу крыши. Солдат полушел-полуполз вдоль желоба, его левое колено было хорошо видно с земли.

– Того и гляди весь желоб грохнется, – объявил сосед, уже раньше высказывавший сомнения в прочности довоенного цинка.

Мефрау ван Бёзеком стояла, прижав руки к груди, и не дышала. «Спаси его, спаси его, спаси его», – молилась она про себя.

Казалось, прошла целая вечность. Но вот солдат с ребенком доползли по желобу до того места, над которым находилось мансардное окно. Опираясь спиной на черепицу, немец осторожно выпрямился во весь рост и поднес малыша к самому окну, где его приняла в объятия мать, вновь прибежавшая с улицы в комнату Михиля. Затем в то же окно влез и сам солдат. Мефрау ван Бёзеком с благодарностью схватила его за руку.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – пробормотала она.

Солдат улыбнулся, потрепал Йохема по щеке и широкими шагами поспешил вниз.

– Подождите, подождите! – воскликнула мефрау ван Бёзеком.

Но солдат уже вышел из дома и сел на велосипед. Толпа почтительно расступилась перед ним.

– Браво! – крикнул солдату кто-то из толпы, но этот возглас одобрения подхвачен не был. Все стояли словно воды в рот набрав. Еще полминуты – и немец скрылся за углом.

– Немец? – переспросил Михиль в полном изумлении. – Фриц?

– Немецкий солдат. Гитлеровский прихлебатель. Враг нашего народа.

После пережитого страха мефрау ван Бёзеком была бледна как полотно. Зато Йохем чувствовал себя отлично. Малыш уже почти всё забыл.

Михиль вышел на улицу и задрал голову… Увидел оторвавшийся кусок желоба. Осознал, как это высоко. Удивляясь всё больше и больше, в недоумении качая головой, он вернулся в комнату.

– Мама, но почему за Йохемом полез именно немец? Остальные-то где были? Они что, просто стояли и смотрели? А где вы сами были?

– Ну… я была точно уверена, что мне самой на крышу не залезть. Ты же знаешь, как я боюсь высоты. А другие стояли и рассуждали, что можно сделать. Думаю, все они тоже боялись. Было ужасно страшно. Ты же видел то место, где желоб проломился?

– Да. И что, Йохем правда мог упасть?

– Это чудо, как только он цел остался!

Тем временем домой возвратилась Эрика. Мама повторила рассказ. Услышав, что произошло, сестра бросилась к Йохему и принялась его целовать. Ей было совершенно всё равно, кто его спас, немец или не немец. А вот Михиль долго не мог успокоиться. У него в голове не укладывалось, что немцы бывают хорошими.

– Но почему, почему он полез спасать Йохема?

– Просто потому, что хороший парень.

– Немец – хороший парень? И что же этот хороший парень делает в нашей деревне?

– Михиль, – заметила мефрау ван Бёзеком, – на белом свете живет восемьдесят миллионов немцев. Нравится тебе это или нет, но среди них есть хорошие люди, которые ничуть не рады войне. Мы не любим немцев, ни ты, ни я, ни Эрика, но этому человеку мы должны быть благодарны, это точно. Во всяком случае, лично я ему безумно благодарна.

– Не исключено, что он был членом расстрельной команды, – упрямо произнес Михиль.

– Не думаю. Но даже… нет, не думаю.

– Если человек категорически отказывается, его не могут заставить войти в расстрельную команду, – добавила Эрика.

Михиль молчал. Насколько же легче ненавидеть всех фрицев… А тут он не мог не признать, что этот немец повел себя намного благороднее, чем все их соседи вместе взятые. Юноша поглядел на белокурую головку братишки. Упасть с высоты в десять метров на булыжную мостовую…

– Ладно, этот немец – исключение, – буркнул он. – Но остальные семьдесят девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять немцев всё равно убийцы.

– Думаю, что не все, – сказала мама. – Ну да ладно, если ты мысленно примирился с одним немцем, то со вторым и третьим будет легче. Йохем, а ну в кровать!

– Я больше не полезу на крышу, – сонно пробормотал Йохем. – Только если вместе с тем добрым дяденькой.

11

В среду Михиль в очередной раз собрался к Джеку. В велосипедную сумку он засунул рюкзак, в котором лежало несколько кусков хлеба, два яблока, бутылка молока, кастрюлька с вареной фасолью и кусок грудинки. Неплохой улов! Оседлав двухколесного коня, юноша быстро покатил в направлении Дахдалерского леса. Как всегда, он свернул на ведущую к молодому ельнику тропинку, но не сразу, потому что заметил позади себя еще одного велосипедиста. Из-за него Михиль сперва повернул не налево, а направо и только потом, метров через сто, развернулся. Теперь дамаккерская дорога была пуста, и он смело въехал в лес. По обыкновению спрятав велосипед в кустах, остаток пути юноша проделал пешком. Никого не встретив, он добрался до северо-восточной делянки, лег на землю и пополз дальше по-пластунски. И хотя Михиль научился ползать почти беззвучно, Джек заметил его приближение и, когда юный подпольщик вынырнул из зарослей, уже стоял в ожидании у входа в землянку.

– Не пугайся, – предупредил он, – у нас тут гость.

Несмотря на слова Джека, Михиль вздрогнул. Кто это может быть? Не Эрика, ведь, когда он уходил, она оставалась дома.

– Кто это?

– Сам увидишь.

Войдя в землянку, Михиль заметил, что импровизированное ложе Джека кем-то занято. Когда его глаза привыкли к темноте, он рассмотрел, кем именно.

– Дирк!

– Привет, Михиль!

Дирк приподнялся на постели из листьев. Ну у него был и видок! Нос набекрень, одного глаза вообще не видно, так он заплыл. На левой щеке жуткая ссадина, рот приоткрыт – Дирк явно не мог закрыть его до конца.

– Ох, Дирк, где же это тебя так разукрасили?

Дирк попытался улыбнуться, но лицо его от этого только искривилось еще страшнее.

– К счастью, у меня нет зеркала.

– Ты сбежал от немцев?

– Да. Спрыгнул с поезда. Вчера ночью. У тебя есть что-нибудь перекусить? Я уже двое суток крошки во рту не держал. Вчера весь день прятался в кустах вдоль железной дороги. Чуть не подох там от холода. А ночью пришел сюда. Точнее сказать, приплелся, ноги едва слушались.

– Ничего себе приплелся! Топал как медведь, – заметил Джек. – Я же его чуть не застрелил. Ветки ельника так хрустели, словно это рота солдат прорывалась.

– Я был почти без сознания, – слабым голосом отозвался Дирк.

Михиль поспешно открыл рюкзак и стал доставать оттуда еду.

– Мне, пожалуйста, что-нибудь помягче. А-а, коричневая фасоль, отлично. У меня ведь выбиты все зубы. Прости, Джек, боюсь, тебе на этот раз маловато достанется. Бери яблоки, мне их всё равно не разжевать.

– Never mind[29], – заверил его Джек.

– Я обязательно принесу вам еще еды, – взволнованно сказал Михиль, – постараюсь прямо сегодня, но завтра-то уж наверняка.

– Как думаешь, сможешь раздобыть нам еще одно одеяло? – поинтересовался Джек.

– Постараюсь.

Дирк умял всё, что смог хоть как-то разжевать.

– Прости, Джек, что я вломился в твое жилище, – пробормотал он. – Ем твою еду, лежу на твоей кровати, из-за меня столько хлопот…

– На самом-то деле это же твоя землянка, – с искренней благодарностью в голосе произнес Джек.

– Михиль хорошо за тобой ухаживал, да?

– Это точно.

– И даже научил тебя голландскому языку.

– Джек сам выучился, по книге, – скромно заметил Михиль. – А разговорную речь тренировал с Эрикой.

– С твоей сестрой?

– Да, к сожалению, Эрика тут частая гостья.

– Вовсе не к сожалению! – возмутился Джек.

– Может быть, утечка произошла через Эрику?

– В каком смысле?

– Кто-то же нас выдал?

– Головой ручаюсь, что Эрика никого не выдавала. И вообще, я ведь обратился к ней за помощью гораздо позже.

– Но кто же нас продал немцам? Причем по-крупному, это точно! Например, как они узнали о причастности Бертуса Тугоухого? Джек успел рассказать, что его взяли. Михиль, ты показывал кому-нибудь мое письмо?

– Нет, ни единой душе. Я спрятал его под полом клетки в курятнике. А ты, Дирк, ты случайно… Они тебя так ужасно били! Может быть, это ты назвал имя Бертуса? Когда я узнал, что его взяли, я тогда подумал…

Какое-то время никто не говорил ни слова. Дирк откинулся на лежанке. Вид у него был изможденный, глаза закрыты.

– Били меня действительно ужасно, – тихо произнес он, – но клянусь, что я никого не выдал.

Дирк тяжело задышал, сопя своим изуродованным носом. Джек жестом показал Михилю, что Дирка надо оставить в покое.

– Постараюсь раздобыть еды и одеяло. Приду к вам самое позднее завтра вечером, – прошептал Михиль. – Дотянете как-нибудь?

Джек кивнул.

– Главное, не рискуй слишком сильно. С нами всё в порядке!

– Окей, до завтра! И присматривай за Дирком.

– Есть, капитан!

Михиль принялся за дело немедленно. Поехал к Кунену, фермеру, с которым был хорошо знаком, и купил у него грудинки, яиц, масла и сыра. У пекаря выпросил хлеба. В старом сундуке на чердаке нашел два толстых одеяла. После закупки провизии у Михиля почти не осталось денег – в скором будущем это грозило стать серьезной проблемой.

К сожалению, ехать в лес было уже поздно. Придется дождаться утра. Зато, когда он вернулся с покупками домой, мама как раз ушла гулять с Йохемом, так что Михилю даже удалось незаметно сварить яйца. И еще он отсыпал немного соли, чтобы отнести в землянку. Но как же, не привлекая внимания, доставить всё это в лес?

Михиль решил разделить груз на две части. Сперва он отвез в лес одно одеяло, завернув в него часть продуктов, и спрятал его у места, откуда начинался путь через ельник. Потом вернулся за вторым и остальной провизией. Насколько можно было судить, никто не проявил к нему повышенного интереса, так что около одиннадцати часов он уже полз с двумя большими узлами между колючими деревцами.

Дирк выглядел уже чуть лучше. Был не такой бледный, и выражение глаз (вернее, одного глаза, потому что второй всё еще не открывался) стало более спокойным.

К изумлению Михиля, количество сухих листьев в землянке удвоилось.

– Откуда они взялись? – недоверчиво поинтересовался он.

– Ветром принесло. Ма-а-аленький такой смерч… – Джек, как всегда, оказался на высоте.

– Ну-ну. А у нас в деревне было полное безветрие.

– Если тебя это так уж волнует, могу признаться, что вчера в темноте сделал вылазку в ту часть леса, где растут буки, и там собрал листьев. И меня никто, честное слово, никто не видел.

– А с ногой как? Ты, получается, уже и ходить можешь?

– Да, вполне.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Михиль начал доставать купленную накануне провизию, и благодарности его подопечных не было конца. Однако вскоре оба пациента смолкли, занявшись едой. Когда они насытились, Михиль, немного смущаясь, произнес:

– У меня проблема.

– И у меня тоже, – ответил Дирк, – да не одна, а целых шесть. Расскажи сначала про свою.

– У меня кончились деньги. Мои знакомые фермеры вовсе не заламывают цены, но должен же я им хоть что-то платить за продукты!

Дирк ненадолго задумался и радостно сообщил:

– Я знаю, что делать!

– Отлично!

– Сходи к моей матери. Ей в любом случае следует рассказать, что я теперь в безопасности. Поговори именно с мамой, а не с отцом, а то он от страха может про нас про всех разболтать кому не надо. Ему пусть мама сама передаст, чтобы старик не догадался, что ты имеешь отношение к этому делу. Скажи ей: со мной всё в полном порядке, но домой я пока вернуться не могу. И попроси ее раз в неделю собирать для меня разной снеди, которую ты и будешь сюда приносить. Вот увидишь, мама заготовит о-го-го сколько вкуснятины!

– Замечательно, так и поступим.

На какое-то время все трое замолчали.

– А какая сейчас погода? – поинтересовался Дирк.

– Обычная. Облачно.

– Это лучше, чем когда ясно. Мороз нам совершенно не нужен, хоть ты и принес одеяла. Как думаешь, пока так и будет?

– Я погоду предсказывать не умею. А радио у нас уже давно нет[30].

– Дай-ка я сам посмотрю на небо.

Дирк, кряхтя, поднялся и поковылял к выходу из землянки. Парень с таким трудом переставлял ноги, что Михиль содрогнулся и крепко прикусил губу, чтобы не заплакать.

– Это они тебя так…

Дирк кивнул.

– Теперь ты понимаешь, что мне есть о чём поговорить с тем типом, который меня выдал? Я тебе вот что скажу. Мы выпрыгнули из поезда на повороте около Стру. Совсем недалеко оттуда, в Хардерене, живет мой близкий друг, который наверняка бы меня спрятал. Но я притащился сюда. Потому что всерьез хочу разобраться, кто из наших совершил это грязное предательство.

– Схафтер, – уверенно заявил Михиль.

– Схафтер? С чего ты взял? По-моему, Схафтер, наоборот…

– Что?

– Не знаю. Может быть, он и правда за немцев, кто его разберет. Но мне всегда казалось, что он скорее прикидывается, понятия, правда, не имею зачем. Но я могу и ошибаться.

– Ты ошибаешься. У меня есть доказательства.

– Выкладывай!

– Это длинная история. Давай ты первый расскажи, что с тобой приключилось, а потом уже я продолжу свою часть.

– Согласен, – ответил Дирк. – Начну с самого начала.

Рассказ Дирка

– Году так в сорок первом, когда уже шла война, я работал в лесном хозяйстве. Мне тогда поручили засадить ельником три делянки здесь, в Дахдалерском лесу. Было мне всего восемнадцать, и, хотя с началом оккупации жизнь у нас в деревне еще почти не изменилась, я в романтическом порыве решил устроить убежище. Вдруг понадобится, подумал я. Прям посреди одной из этих делянок, которые сам же елками и засадил. Я тогда никому-никому об этом убежище не рассказывал. Да и позднее, когда уже занялся подпольной деятельностью, тоже о нем ни слова не проронил.

Убежище это мне еще как пригодилось, когда я нашел в лесу Джека со сломанной ногой и простреленным плечом. Сперва я его на тележке отвез к врачу. А доктор тот, представляешь, скрывался в наших краях от немцев. Позднее его арестовали. Уж не знаю, откуда он тогда взял гипс. Думаю, сам замешал, из костяного клея с мелом и чем-нибудь еще.

– Эрика тоже удивлялась, какой у Джека странный гипс, – вставил свое слово Михиль.

– Как бы то ни было, доктор подштопал нашего раненого, а потом я приволок его сюда.

– Это мы знаем, – перебил Михиль.

– Откуда мне знать, что вы знаете, а что нет. Буду рассказывать всё последовательно, договорились?

– Договорились, – кивнул Михиль.

– Товарищам по подполью я про Джека не стал рассказывать, – продолжил свой рассказ Дирк. – Поскольку не мог поручиться, что все они такие уж кристально честные. Например, среди подпольщиков был, а может, и есть до сих пор человек по фамилии Схафтер. Он утверждал, что якшается с немцами только для отвода глаз. И я этому верил. Но, судя по вчерашним словам Михиля, похоже, не стоило. Так вот, про то, что тут скрывается английский летчик, я никому не болтал, и, если вдуматься, это единственный факт, который нам удалось сохранить в тайне. Что, согласитесь, наводит на размышления. Прошлой осенью мы получили от командира приказ напасть на бюро по распределению продовольственных карточек в Лахезанде. Участвовали в налете трое: я, Виллем Стомп, который погиб, и еще один парень, ему удалось сбежать; его имени я не стану называть. Командир сказал, что три человека – это и так много, больше о нашем задании не знал никто.

– Ваш командир – менейр Постма?

Дирк ошарашенно уставился на Михиля.

– А ты откуда знаешь?

– Догадался. Но неважно, продолжай.

– Я подумал, если вдруг со мной что-нибудь случится, Джек умрет от голода. А если я отдам письмо с инструкциями непосредственно Бертусу Тугоухому – он тоже из Сопротивления, – то фермер догадается, что я что-то скрываю. А этого мне совсем не хотелось. Вот я и оставил его тебе, Михиль. Если бы всё прошло как надо, Берт о письме бы и не узнал. Впрочем, ему о нем и теперь ничего не известно. А ты, Михиль, всегда казался мне спокойным и осторожным, я считал, что тебе можно доверять.

– Да, можно, хоть в итоге я и провалил весь план, – с горечью произнес Михиль.

– Я тебе доверяю. Но слушайте дальше. В Лахезанде мы попали прямиком в западню. Немцы заранее нас поджидали. Понимаете, что это значит? Кто-то нас продал. Но кто? Кто вообще знал о нашем задании? Мы, трое исполнителей. Менейр Постма, утверждавший, что, кроме нас, никому ничего не сказал. И ты, Михиль. Больше никто.

– А ваш третий товарищ, которому удалось скрыться, может быть, он только сделал вид, что убегает, а на самом деле заранее вас заложил?

– Такую возможность я тоже продумал. Но это маловероятно. И сейчас объясню почему.

– Ну, рассказывай же: как и что случилось во время нападения на бюро?

– В том-то всё и дело. Мы договорились, что наш третий товарищ будет стоять на стреме, а мы с Виллемом проникнем в помещение. Вероятно, немцы решили, что один из нас займет позицию у самого входа, и потому спрятались за кустами, посаженными вдоль газона перед зданием бюро. А мы договорились, что наш приятель будет ходить вокруг здания, держась на некотором расстоянии, чтобы посматривать, не едет ли кто. Поэтому ко входу в бюро мы с Виллемом и подошли только вдвоем. Только мы открыли дверь, немцы сразу же на нас бросились. Человек пятнадцать, и все свои винтовки наставили. Я решил, что нам уж точно никуда не деться, и сразу поднял руки вверх. А Виллем попытался сбежать: ринулся внутрь бюро, перемахнул через конторку, ворвался в заднее помещение и выпрыгнул через окно в сад. Но немцев он недооценил. За домом тоже стояли несколько солдат, которые тотчас же его и застрелили. Я слышал пальбу, но не знал, что там происходит. А меня тем временем потащили в машину. «Где третий парень?» – орали они мне в самое ухо.

А я олухом полным прикинулся: ничего, мол, не понимаю – да я и правда в немецком не силен. А потом сказал им, что нас было только двое. «Со вторым нам уже всё ясно», – с мерзкой ухмылкой сострил один из фрицев, и они бросили тело Виллема в машину. Я хотел встать с сиденья и посмотреть, могу ли чем-то помочь товарищу, но они ударили меня по лицу и крикнули, что Виллем уже покойник. И снова завели шарманку о третьем парне. Как вы думаете, откуда они знали, что мы собирались на дело втроем?

Михиль с Джеком не смогли ответить на этот вопрос.

– Нас кто-то заложил, это как пить дать. Они же до мелочей знали весь наш план действий. Видать, нас действительно продал Схафтер. Или кто-то подслушал наш разговор с Постмой. А может быть, кому-то в руки попали записи Постмы. Интересно, Михиль, какие у тебя соображения на этот счет. Я хочу знать правду. Потому что то, что я пережил в тюрьме… было… было так кошмарно… Тот, из-за кого я туда попал, должен понести наказание.

Дирк громко шмыгнул носом и продолжил рассказ:

– Они еще долго искали третьего налетчика, но потом плюнули. Понимаешь, если бы нас продал он, они не искали бы так долго. Меня отвезли в казарму. Три дня продержали там взаперти просто так. А потом начались допросы.

– Подожди-ка, – прервал его Михиль, – хочешь сказать, тебя не сразу стали расспрашивать про Бертуса Тугоухого и других подпольщиков?

– Нет, только через три дня.

– Почему же они тогда арестовали Бертуса уже на следующий день? Честно говоря, я был уверен: они тебя так жутко пытали, что ты его и выдал. Дирк, надеюсь, ты простишь меня за такие мысли, ведь ты тоже думал, будто я дал кому-то прочесть твое письмо.

– Они начали задавать мне вопросы только через три дня. Сначала следствие велось в пределах допустимого. Комендант – не такое уж чудовище. Разумеется, его интересовало, связаны ли мы с организованным Сопротивлением. Я всё отрицал. Сказал, что мы с Виллемом сами разработали план и сами же попытались его исполнить. Он не очень-то мне верил, но явно не знал наверняка, лгу я или нет. Потом он опять стал расспрашивать про третьего участника. И я опять принялся всё отрицать, но тут-то уже было ясно: он стопроцентно в курсе дела и уверен, что я говорю неправду. Комендант посоветовал мне честно признаться, кто еще был с нами, потому что в противном случае меня переведут в ведомство СС, а уж там ребята умеют выбивать показания.

Что правда, то правда. Меня перевезли в Амерсфорт и сперва на какое-то время оставили в покое, а потом за дело взялись СС. Перед каждым допросом меня заставляли раздеваться догола, чтобы удары их сапог были еще более чувствительными. «Как его звали?» – орали они, а когда я снова и снова отвечал, что мы пошли на дело вдвоем, бросали на пол, и три человека лупили меня ногами по животу, по лицу… пока я не отключался.

– Ты так и не выдал третьего парня? – прошептал побледневший от услышанного Михиль. – Как же ты смог? Как ты такое выдержал?

– Сам удивляюсь, – горько усмехнулся Дирк. – После каждого допроса, лежа у себя в камере на нарах и корчась от боли, я думал: мне этого не вынести, в следующий раз расскажу им всё, что знаю. Но когда меня снова притаскивали на допрос и я видел их рожи, рот словно замыкался сам собой.

Однажды они почему-то не стали меня бить. Офицер СС, который всегда вел допросы, вдруг сделался заботливым, точно родной дядюшка. Сказал, что печется о моем же благе, и попросил назвать имя третьего участника, ведь тогда мне грозит только год тюрьмы, и всё. Он пел так ласково, что я чуть было не попался на крючок. Но потом вспомнил, как они обращались со мной до сих пор, и промолчал. Тут его лицо приняло совсем особое, жутко фальшивое выражение, словно он маску надел. Я подумал, сейчас опять будут бить, но нет, офицер вежливо попросил меня одеться. Это я сделал с удовольствием. Но едва я взялся за носки, он велел их пока не надевать, а поставить правую ногу на его письменный стол. Я подчинился. Он взял в руку увесистую дубинку и бархатным голосом поинтересовался, точно ли с нами не было третьего товарища. «Нет, – повторил я в сотый раз, – не было». Тогда он размозжил мне дубинкой пальцы правой ноги и попросил поставить на стол левую.

– Негодяй! – сверкая глазами, воскликнул Михиль, а Джек судорожно сглотнул.

– Так вот, – продолжал Дирк, – хотя мои деревянные башмаки были мне чуть-чуть малы, они заставили меня их надеть, так что пальцы срослись черт знает как. Честно сказать, не так-то я об этом и сокрушался, ведь они наконец оставили меня в покое. Лучше размозженные пальцы, чем каждые два дня допрос, уж поверьте.

Несколько дней назад нас вдруг решили перевезти в какой-то другой лагерь. Куда именно – не говорилось. Всех заключенных погрузили в поезд, знаете, такой, где купе отделены друг от друга и у каждого купе своя дверь. В одно такое купе нас затолкали девять человек, а десятым был эсэсовец с винтовкой. Я решил при малейшей возможности бежать. Остальные девять ребят, судя по их виду, тоже прошли через допросы. Так что, наверное, тоже будут готовы рискнуть, решил я.

Когда поезд тронулся, я понял, что нас везут в сторону Апелдорна. А я знал, что на перегоне Амерсфорт – Апелдорн поезда всегда снижают скорость на повороте близ деревни Стру. Шепотом – разговаривать нам запрещалось – я предложил моим собратьям по несчастью спрыгнуть на этом повороте с поезда. Я рассчитывал, что эсэсовец не знает голландского. Так оно и оказалось, но глухотой парень не страдал, и я тут же получил прикладом по ребрам. Зато остальные поняли меня отлично.

Когда поезд приблизился к Стру, к нашему ужасу, выяснилось, что дверь заперта на замок.

– Вы что, попытались открыть дверь, у которой сидел вооруженный охранник?

– Охранник к тому времени уже… Не спрашивай, что с ним случилось. Об этом позаботились двое ребят из Роттердама, сидевших с ним рядом.

Так вот, дверь оказалась заперта, а это было смерти подобно. Вы догадываетесь, что с нами бы сталось, если б в Апелдорне нас обнаружили в одном купе с мертвым фрицем. Но, как известно, из любой, даже самой безвыходной ситуации всегда можно найти выход. Один из ребят вскрыл замок штыком от винтовки убитого фрица. И когда поезд снизил скорость, мы выпрыгнули друг за другом, все девятеро. Одному из нас это стоило жизни. Приземляясь, он ударился головой о бетонный столбик рядом с полотном.

– И немцы вас не увидели?

– Увидели. И ну палить из окошек. Но было довольно-таки темно, а поезд, к счастью, не остановился, так что они ни в кого не попали.

Но потом нам не повезло. Мы сидели неподалеку от насыпи, все восемь человек, и обсуждали, что делать дальше – двинуться куда-то вместе или разойтись в разные стороны. В это время как раз и появился немецкий патруль. Глупое совпадение. Само собой, железную дорогу регулярно патрулируют, но кто мог знать, что фрицы покажутся именно в это время и в этом месте… Короче говоря, мы услышали их шаги и юркнули в дренажную канаву. Но они явно тоже что-то заметили, потому что один из них вдруг как гаркнет: «Стоять! Пароль!»

Не успел он это рявкнуть, как один из нас, Крейн, принялся палить по немецкому патрулю из автомата. До лагеря Крейн был командиром какого-то подразделения и потому сообразил прихватить автомат того фрица из нашего купе. Первой же очередью он положил троих. Остальные фрицы из патруля попрятались кто куда и открыли ответный огонь. Кроме Крейна, никто из наших не мог ничего сделать, ведь у нас не было оружия. Тогда Крейн заорал нам:

– Валите отсюда, а я их здесь задержу!

Мы уползли прочь по канаве и разбежались по разным убежищам. Я еще долго слышал вдали выстрелы. Не знаю, удалось ли Крейну уйти живым, не удивлюсь, если и удалось, потому что он парень отчаянный, такой без боя не дастся.

Ну а обо всём остальном я вам уже рассказывал. Следующий день я просидел в кустах у дороги, а ночью приплелся сюда.

Дирк явно устал от своего долгого рассказа. Подсунув руки под голову, он откинулся навзничь на лежанке из листьев.

– Ты теперь не можешь ходить? – сочувственно спросил Михиль.

– Немножко могу, иначе как бы я сюда дотащился от железки. После войны пойду к хирургу, может быть, с ногами еще можно что-нибудь сделать. А глаз и нос сами пройдут. Те синяки и ссадины, что вы сейчас видите, я заработал, когда сиганул с поезда. Не совсем удачно приземлился. Ну да не будем об этом. Всё уже в прошлом, так что бог с ним. А вот что меня интересует – так это выяснить, кто у нас во Вланке предатель.

– Я считаю, что Схафтер.

– Думаешь? Тогда объясни мне, пожалуйста, почему он не выдал всю подпольную организацию. Он ведь всех знает!

Михиль не смог ответить на этот вопрос.

– Давайте теперь я расскажу всё, что мне известно?

Дирк закрыл глаза.

– Лучше завтра, – с трудом прошептал он.

12

Рассказ Дирка произвел на Михиля огромное впечатление. Весь остаток дня и вечер он мог думать только об услышанном. Мама заметила, что сын погружен в себя больше обычного, но ни о чём не стала спрашивать.

Значит, всё это происходит на самом деле. Михилю вспомнились слова отца: «На войне всегда и везде творятся ужасные вещи. Не думай, что виноваты в них только немцы. Нет, голландцы, англичане, французы – любой народ, когда идет война, прибегает к такому грубому насилию, от одной мысли о котором в мирное время стынет кровь. Поэтому, Михиль, не давай себя обмануть, не верь, если тебя попытаются убедить, что в войне есть романтика – романтика геройства, доблести, самопожертвования, приключений. Война – это физические страдания, горе, пытки, тюрьмы, голод, лишения, несправедливость. А романтики в ней нет ни на грош».

Он, Михиль, наверняка не выдержал бы тех испытаний, через которые прошел Дирк. Юноша восхищался своим старшим товарищем. Как хорошо, что Дирку удалось вырваться из рук палачей. Надо как можно скорее рассказать об этом его матери. Михиль всё время следил за домом соседей. Ближе к вечеру он наконец-то заметил, что менейр Кноппер куда-то уходит. Михиль тут же перепрыгнул через живую изгородь, отделявшую их сад от соседского. Мать Дирка он застал в саду за домом, где она выкидывала картофельные очистки.

– У меня есть для вас новости, – приблизившись к ней, тихо проговорил юноша. – Давайте войдем в дом.

– Новости? Насчет Дирка?

Михиль кивнул. Они вместе проследовали на кухню.

– Плохие новости? Как тебе удалось что-то узнать?

– У меня хорошие новости. Даже очень хорошие. Но обещайте мне, что не скажете никому ни слова и не будете меня ни о чём расспрашивать.

– Конечно, конечно, – заверила мефрау Кноппер.

– Дирк сбежал от немцев. Теперь он в безопасности.

Мефрау Кноппер тотчас забыла о данном слове.

– Где он? Откуда ты знаешь? Я могу с ним встретиться? Как он убежал? Почему не пришел домой?

– Это слишком рискованно, – ответил Михиль. – Он более или менее здоров, больше ничего рассказать не могу. Ему нужна пища. Дирк просит вас раз в неделю собирать посылку с продуктами, а я буду ему относить.

– Я обязательно соберу для него еды! С радостью! Но мужу-то я могу это сообщить?

– Можете передать ему, что Дирк в безопасности, но о том, что сказал вам это я, лучше умолчать. А кроме менейра Клоппера – никому ни слова.

– Обещаю. Самый последний вопрос: он здесь, во Вланке?

– Дирк прячется на колокольне в Лютьебруке, – решил скрыть от нее правду Михиль. – До свидания, мефрау Кноппер. И еще раз очень вас прошу: ни в коем случае не говорите менейру Клопперу, что узнали о Дирке от меня.

– Да-да, конечно. Продукты я соберу к завтрашнему дню. Но расскажи мне хоть что-нибудь еще. Я могу к нему сходить повидаться?

– Нет, это невозможно. Мне очень жаль, но осторожность превыше всего, – возразил Михиль. – Мне уже пора.

– До свиданья, Михиль. И спасибо тебе, дружок. Я так рада новостям о Дирке!

Юноша отправился домой с легким сердцем. Он не сомневался, что мама Дирка соберет столько продуктов, что хватит и на Джека, так что одной проблемой будет меньше.

* * *

На следующий день был черед Эрики идти в укрытие. Михиль решил ей всё рассказать, ведь она в любом случае увидит в землянке Дирка. Поэтому они пошли туда вместе, вернее, сперва в путь тронулся Михиль с увесистым свертком от мефрау Кноппер, а минут через десять к нему присоединилась Эрика.

Дирк чувствовал себя значительно лучше, чем накануне, и выразил готовность выслушать историю Михиля. Юноша поведал обо всём случившемся с ним за последние месяцы. Описал поминутно, что происходило с письмом, после того как он получил его из рук Дирка. Рассказал, как у него не получилось отнести конверт Бертусу, потому что за ним увязался Схафтер, и как он в итоге добрался до Яннехин только на следующий день, и как тот же самый Схафтер показал немцам дорогу к дому фермера.

Но на Дирка эта часть повествования должного впечатления не произвела. «Это вполне могло быть случайностью», – заметил он. Однако когда Михиль добрался до событий на коппельской переправе, ареста паромщика ван Дейка и гибели баронессы, а главное, до разговора со Схафтером накануне этих печальных событий, Дирк согласился, что здесь много подозрительного.

– Но где взять доказательства? – воскликнул Михиль.

– Это сложно, – задумался Дирк. – Очень сложно. В любом случае, Михиль, прошу тебя сходить к командиру (он произнес именно «к командиру», а не «к Постме», чтобы Эрика не услышала этой фамилии – зачем ей знать лишнее?) и предупредить его: пусть будет поосторожней со Схафтером. Скажи, что пришел по поручению Белого Леггорна[31], а про Схафтера тебе один знакомый шепнул.

– Да, например, дядя Бен, – оживился Михиль. – Он ведь тоже связан с подпольщиками. А Белый Леггорн – это твоя кличка в отряде Сопротивления?

Дирк кивнул.

Потом они еще какое-то время беседовали о том о сем. Разумеется, речь зашла и о том, как немцы расстреляли отца Михиля с Эрикой.

– А почему они взяли заложников? – удивился Дирк.

– Да потому, что нашли мертвого фрица неподалеку отсюда, – ответил Михиль. – С пробитой головой. Само собой, попытались выяснить, кто его так. Для этого взяли десятерых заложников и заявили, что если человек, убивший фрица, в течение двадцати четырех часов не явится с повинной, то всех заложников повесят на каштанах, растущих вдоль дороги у Бринка. Разумеется, с повинной никто не явился – смелости не хватило. Так что пятерых заложников расстреляли, в том числе и отца. Хорошо хоть не повесили, было бы еще ужаснее. Ох, что это с вами?

Дирк с Джеком, оба бледные как полотно, смотрели на Михиля с Эрикой со странным выражением.

– Вы уже знаете эту историю? – недоуменно спросила Эрика.

Ни Дирк, ни Джек не ответили. Эрика переводила взгляд с одного на другого. Дирк вдруг повалился на лежанку, уткнулся головой в руки и заплакал как ребенок. Всё его тело сотрясалось от рыданий. Джек сел на табуретку в углу землянки и закрыл лицо руками.

– Вы так за нас переживаете? – растерялся Михиль.

У Эрики возникло страшное предположение. Она подошла к Джеку и потрясла его за плечо.

– Неужели это вы?…

Она взяла Джека за запястья и оторвала его руки от лица. В глазах у парня читалось отчаяние.

– Это вы убили фрица?

– Yes, – прошептал Джек.

Эрика отпустила его запястья. Словно в трансе, вышла из землянки. Но Михиль даже после услышанного не утратил бдительности – бросился следом за сестрой и потянул ее вниз.

– Пригнись! У тебя голова торчит выше елок.

Эрика легла на землю и поползла дальше на животе. Михиль – за ней. Добравшись до места, где были спрятаны велосипеды, брат с сестрой понеслись в сторону деревни, всё – в полном молчании.

– Только не домой, – твердо сказал Михиль, едва они въехали в деревню. – Нам надо поговорить.

Молодые люди промчались мимо своего дома и, не сговариваясь, почти автоматически покатили к вигваму. Так Михиль с Эрикой называли старый полуразвалившийся сарай на дороге Вельдвех, где у них в детстве, когда они играли вместе, было тайное убежище. Каких только игр они там не придумывали, в какие только отважные приключения не пускались! Иногда случалось, что они подолгу сюда не заглядывали, потому что у Эрики были свои подружки, а Михиля все эти девчоночьи забавы не интересовали. Но рано или поздно всегда наступало время, когда брату с сестрой снова хотелось играть вместе. И тогда она гнали на велосипедах в вигвам.

Когда же они наведывались сюда в последний раз? Не год и не два назад! Прислонив велосипеды к столбу с колючей проволокой, окружавшей соседнее пастбище, Эрика с Михилем вошли в сарай. Здесь всё было как прежде, разве что сарай еще больше развалился.

– Я им этого никогда не прощу! – воскликнула Эрика.

– Да, это подлый поступок, – согласился Михиль. – Они должны были знать, уж Дирк так точно: если тело найдут, то случится ровно то, что случилось… Но Дирка нельзя назвать трусом. Подумай, какие он выдержал пытки, но всё равно не назвал имени своего третьего товарища.

– Это еще не значит, что если бы он не сидел в лагере, то явился бы к фрицам, когда труп нашли. Ему следовало сразу пойти и заявить, что он убил немца. Собственно, это должен был сделать Джек. Он военный. Его бы не стали расстреливать за убийство немецкого солдата. На военных это правило не распространяется.

– Да, – согласился Михиль, – но, боюсь, немцы не стали бы думать о таких тонкостях.

– Я тебя не понимаю, – возмутилась Эрика. – Два месяца назад ты утверждал, что, попадись тебе на глаза тип, убивший в лесу фрица, ты сделаешь из него отбивную. А теперь защищаешь их обоих.

– Чего ты, собственно, хочешь? Выдать Дирка с Джеком немцам?

– Ты с ума сошел!

– Они полностью от нас зависят. Если мы перестанем о них заботиться, то их можно с тем же успехом попросту выдать фрицам.

Эрика погрузилась в размышления.

– Я переживаю не меньше тебя, – продолжал Михиль. – И отца я любил не меньше, чем ты. Но вчера я услышал от Дирка, сколько мучений ему пришлось пережить. И еще полчаса назад был уверен, что он самый смелый человек на свете. Он совершил ошибку, но это не значит, что он слабак или трус. Я сам-то сколько раз ошибался! Тогда можно сказать, что и я тоже виноват в аресте Бертуса Тугоухого и в гибели баронессы.

– Но ты же не нарочно.

– А ты видела, как был потрясен Дирк? Он плакал по-настоящему.

– Плакал он оттого, что у него организм ослаблен, – упрямо возразила Эрика. – Парень совсем плох. Никакой сопротивляемости.

– Ослаблен или не ослаблен, но ясно же, что Дирк в ужасе от случившегося.

– Признак того, что он действительно виноват.

Повисло молчание.

– Им там сейчас наверняка очень плохо и страшно, ведь они не знают, вернемся ли мы к ним, – смягчилась Эрика.

– А вот это меня ни капли не беспокоит, – буркнул Михиль, к которому, казалось, перешла суровость Эрики. – Когда папу взяли в заложники, нам тоже было плохо и страшно.

– И это было ужасно, – прошептала Эрика, – просто ужасно. Никому такого не пожелаю.

Михиль посмотрел на сестру. В ней снова проснулась ее доброта.

– По крайней мере, нам следовало дать им возможность объяснить, как всё произошло, – задумчиво произнес он.

– Ты думаешь?

– Да, мне так кажется.

– М-да, – протянула Эрика.

– Ну что, вернемся к ним?

– Прямо сейчас?

– Или пусть помучаются ночку?

– Нет, так нельзя, – не согласилась она.

С робкой улыбкой Эрика поднялась с земли и взяла брата за руку.

– Ведь это ты руководитель нашей группы Сопротивления? Я иду за тобой.

Они оседлали велосипеды и поехали обратно в Дахдалерский лес. Это был настоящий поступок, поступок с большой буквы, и многим взрослым, испытывающим жажду мести, следовало бы взять пример с этих ребят.

За время их отсутствия Дирк успел немного успокоиться. Он сидел, глядя перед собой с мрачным выражением, но самообладание к нему уже вернулось. По флегматичному лицу Джека было трудно понять, что он чувствует.

– Мы готовы вас выслушать, – сухо произнес Михиль.

– Я первым расскажу свою часть, – тяжело вздохнул Джек. – Вы знаете, что я пилот. Я летал на «Спитфайре». Эскадрилья моя базировалась на вспомогательном аэродроме близ Эйндховена, на юге вашей страны. В тот день я получил задание пролететь над Эйсселом и расстрелять все моторные транспортные средства, какие увижу. Сначала дело шло хорошо. Недалеко от Хаттема я увидел немецкий легковой автомобиль. При моем приближении сидевшие в нем фрицы выскочили наружу и спрятались в кусты. Мне не стоило никакого труда расстрелять машину, которая тут же загорелась. Для этого потребовалось совсем немного боеприпасов, и я продолжил полет.

Но над Зволле я попал в настоящий ад. Немцы меня засекли и принялись обстреливать из зениток. Я попытался уйти, но они уже подбили меня в хвост. Самолет был на приличной высоте, и я надеялся дотянуть до своих, хотя закрылки и вышли из строя. Поэтому я направил машину прямо на юг. Но вскоре загорелся мотор. Видимо, зенитные снаряды пробили бак с горючим. Так что мне пришлось, не медля ни секунды, прыгать с парашютом. Внизу был лес, для парашютиста это плохо, но выбора не оставалось.

К счастью, парашют раскрылся благополучно. «Сейчас ты попадешь в плен к фрицам, Джекки», – думал я, плавно покачиваясь между небом и землей. Но тут я заметил, что подо мной лишь верхушки деревьев и ни единой поляны, где можно приземлиться, – и мое будущее представилось мне скорее в виде маленького белого креста на деревенском кладбище в вашей стране. Я опустился на огромный дуб. Правая нога застряла в узкой развилке раздвоенного ствола, а тело продолжало падать. Хрусть – и нога сломалась, как спичка. Я повис на дубе головой вниз. Мир словно перевернулся вверх ногами. Неприятное ощущение.

И тут я, к своему ужасу, увидел под дубом немецкого солдата, целившегося в меня из пистолета. «Не стреляй!» – крикнул я по-английски, поскольку голландского еще не знал. Хотя это всё равно мне не помогло бы, он же был немец. В общем, этот негодяй в меня пальнул. Я почувствовал острую боль в плече и, видимо, потерял сознание. Помню, успел подумать: я уже умер. Что происходило дальше – рассказать не могу, поскольку сам не видел.

Взгляды Эрики и Михиля, до сих пор внимательно слушавших Джека, одновременно обратились к Дирку. Тот прочистил горло.

– Да, – устало произнес он. – Дальше расскажу я. В тот день я работал в лесу, помечал деревья, которые надо вырубить, чтобы лес хорошо рос. Мой нож-секач был при мне. Надо сказать, привык я в лесу прислушиваться ко всем звукам, и тут до меня донесся необычный шорох. Сначала я подумал, что это косуля, и решил метнуть в нее секач. Когда-то я упражнялся в метании ножа, по первости ради забавы, потом и для серьезных целей. В наше голодное время мясо косули очень бы даже пригодилось.

Так вот, я пополз как можно тише на этот шорох. И увидел немецкого солдата, лежавшего в обнимку с незнакомой мне девушкой, а мгновенье спустя произошло что-то вообще невероятное. Почти у меня над головой громко затрещали ветки и раздался неистовый вопль, от которого все трое – немец, девушка и я сам – до смерти испугались. Это кричал от боли Джек, когда у него сломалась нога. Но должен сказать, в первую секунду мне показалось, что это к нам прилетел сам дьявол из ада.

Девушка вскочила и, всхлипывая, бросилась прочь. Солдат тоже вскочил. Я заметил, что он достал пистолет. Что-то закричали по-английски, наверное, это и был возглас Джека: «Не стреляй!» – и только тут я понял, что фантастические существо, висящее на дереве вниз головой и скрытое тканью парашюта, на самом деле пилот, выпрыгнувший из загоревшегося самолета военно-воздушных сил союзников. Я видел, как немец выстрелил в него, и это привело меня в бешенство. Думаю, тот парень стрелял от страха и неожиданности, хотя кто его разберет, может, и из кровожадности. С нашими германскими друзьями такое иногда случается. Во всяком случае, когда он прицелился снова, я замахнулся и метнул в него нож. В меткости я превзошел самого себя – попал ему прямо в затылок. Будь он в каске, ничего бы не случилось, но солдат снял ее, когда ложился на землю с девушкой. Каска валялась тут же рядом, в траве. Немец погиб на месте.

И тут я понял, что оказался в чудовищном положении. Тяжелораненый английский пилот, которого я хотел спасти от фрицев, без сознания болтается вниз головой на дереве. Рядом тело немецкого солдата, за убийство которого меня немедленно поставили бы к стенке. Впрочем, за невыдачу оккупационным властям летчика мне полагалось то же самое. Я залез на дерево. Отрезал кусок от парашютного стропа и обвязал им Джека. Затем намотал стропы на ветку, чтобы аккуратно оттянуть ее вниз. Самым трудным оказалось высвободить застрявшую в развилке ногу: во-первых, мне было дотуда не дотянуться, а во-вторых, пришлось подталкивать кверху ногу пилота с открытым переломом. Слава богу, Джек был в отключке.

Как бы то ни было, я спустил пилота на землю. Оторвал от своей рубашки полосу и перевязал рану на плече. Вскоре после этого он пришел в себя. К сожалению, мы не могли разговаривать, ведь я не знаю английского. Но, кажется, Джек понял, что я пытаюсь сообразить, как бы избавиться от мертвого фрица.

– Да, от боли я совсем плохо соображал.

– Но ты жестом показал «закопать», – продолжил Дирк. – Я четко осознавал, что убитый фриц в лесу – огромная опасность для всей деревни. Перебрал в голове кучу вариантов, даже подумывал сдаться немцам, клянусь! Но это не так легко – самому пойти навстречу собственной смерти.

В конце концов мне показалось, что я нашел выход. Ведь если английский пилот убивает немецкого солдата, то это вполне укладывается в представления о военных действиях, и деревня здесь ни при чём. К сожалению, мне не удалось объяснить это Джеку. И тогда я придумал, что тело фрица надо завернуть в парашют. Немцы наверняка знают, что здесь недавно упал английский самолет. И если найдут убитого товарища, завернутого в парашют, им придется сделать вывод, что пилот разбившегося самолета одолел его в рукопашной схватке, так ведь? Я, как мог, вырыл ножом яму. Но очень уж мешали корни деревьев, так что она получилась неглубокая. Замотал немца в парашют, положил в яму и засыпал тонким слоем земли. Я ничего у него не взял, кроме пистолета. Того самого, который теперь на поясе у Джека.

– Я не слышал, чтобы найденное в лесу тело было завернуто в парашют, – недоверчиво протянул Михиль.

– Может быть, кто-то обнаружил его раньше немцев и взял парашют себе, – предположила Эрика. – Ты же знаешь, как ценится парашютная ткань.

– Вполне возможно, – согласился Михиль.

– Я уже говорил, как отвез Джека на тележке к скрывавшемуся от немцев доктору, а потом дотащил до землянки, – завершил свой рассказ Дирк. – Через несколько недель забрали меня самого. Теперь вы всё знаете. И я тоже. Понимаю, что на самом деле должен был сам явиться к немцам.

Что-то незримое стояло между ними – между Михилем и Дирком, между Эрикой и Джеком. Конечно, после трагической истории, которую поведал Дирк, никто не имел права его винить. Ведь ни у одного разумного человека язык не повернулся бы сказать, что Дирк действовал непорядочно. А Джек и подавно. Он был тогда слишком плох, ничего не видел и не слышал. Но Дирк… «Дирк заслуживает медали за свое мужество и решительность», – размышлял Михиль. И всё же смерть отца теперь тенью пролегла между ними. «На войне любое благородство, любой героизм рано или поздно оборачивается бедой», – с горечью подумал Михиль. Отец был прав: никакой романтики в войне нет.

Выслушав рассказ своих подопечных, брат с сестрой принялись в один голос уверять Дирка, что он не сделал ничего плохого, и что зря они утром, потеряв самообладание, так резко ушли из землянки, и что Дирк правильно придумал насчет парашюта. А если кто и виноват – так это вор, стащивший парашют. Хотя что значит виноват… правильнее будет сказать, что он действовал безответственно, необдуманно. Вору следовало хотя бы сообщить немцам, что тело изначально было закутано в парашют. Брат с сестрой просили Дирка больше не казнить себя. И даже посмеялись над Джеком, который, как выяснилось, при желании мог бы подсматривать с воздуха за парочками в лесу. Но всё-таки…

«Со временем боль пройдет, – решила Эрика, – я привыкну, научусь жить с этим знанием. Джек ведь остался таким же, каким и был. Он не сделал ничего дурного. Вот и всё!»

И Михиль с Эрикой принялись с еще большим рвением собирать и носить пропитание своим старшим друзьям.

– Хотя кроликов держать полегче будет! – высказался как-то Михиль.

13

Часы не перестают тикать, даже когда темно, голодно и страшно. Январь миновал. И февраль тоже. Ходоков с запада становилось всё больше, и двигались они всё медленнее. Люди совсем ослабли и отощали. Всех сильных голландцев – молодых мужчин – угнали на работу в Германию. Те немногие, кому удалось скрыться во время облавы, теперь прятались по углам. Нового бургомистра так и не назначили. Мефрау ван Бёзеком по-прежнему жила вместе со своими тремя детьми в доме при ратуше. И под кров вдовы каждый вечер всё так же стекалось множество изможденных, едва переставляющих ноги мужчин и женщин со впавшими глазами. Михиль непрестанно думал о совершенном предательстве: сотню раз представлял, как отомстит, день за днем мысленно заявлялся к Схафтеру и – вновь и вновь понимал, что прямых доказательств против него нет.

Однажды в воскресенье Михиль пошел прогуляться с дядей Беном. Вокруг простирались поля, на которых уже вовсю зеленела озимая рожь. Рядом, на лугах, паслись годовалые телята, достаточно окрепшие, чтобы не бояться порывов холодного мартовского ветра.

– Вот и почки набухли, – заметил дядя Бен, сорвав веточку бузины. – Весна у порога. Скорее бы она набрала силы. В городах этой зимой люди так ужасно мерзли. Уголь давно закончился. В парках вырубили много деревьев. Даже все дощатые сараи на дрова разобрали. Чего только горожане не делали, чтобы протопить печку, хоть чуть-чуть согреться и сварить кастрюльку супа из луковиц тюльпанов.

– Из луковиц тюльпанов?

– Ну да. Луковицы тюльпанов нынче стали деликатесом. Помнишь историю про осаду Лейдена? Тогда горожане съели всех кошек, собак и крыс и едва не пришел черед бургомистра. Пока до этого, конечно, далеко, но принцип тот же.

– Кошмар какой! – содрогнулся Михиль.

Он знал, что люди голодают. Мало кто уделял столько времени и внимания этой плетущейся по дороге армии отощавших людей, как Михиль ван Бёзеком.

– Как вы думаете, когда закончится война? – спросил он.

Дядя Бен пожал плечами.

– Я знаю предсказательницу, которая уже четыре раза называла точную дату капитуляции Гитлера, да ее слова не сбылись.

– Если верить слухам, то конец близок. Говорят, союзнические войска наступают прямо на Берлин, и русские тоже.

– Не радуйся раньше времени, – оборвал его восторги дядя Бен. – Слышал об Арденнском наступлении?[32]

– Нет, а что такое?

– Вот то-то. Еще в декабре, 16 числа, немецкие войска под командованием генерала фон Мантейфеля (а это несколько танковых соединений) начали мощное наступление в Бельгии, в Арденнских горах. Союзники по-настоящему перепугались. Они и не представляли себе, что фрицы еще так сильны. К счастью, операция провалилась, потому что немцы не смогли взять Бастонь[33]. Иначе еще неизвестно, чем бы дело обернулось. И не забудь о немецком тайном оружии – «Фау-1» и «Фау-2». Этими ракетами всё чаще обстреливают Лондон. Поговаривают и об атомной бомбе. Если немцы смогут ее создать, то пиши пропало. Я слышал, одна такая бомба способна сровнять с землей целый город.

– А у американцев еще нет тайного оружия?

– Не знаю. Надеюсь, что есть.

Какое-то время они молчали. Значит, дядя Бен считает, что война может тянуться еще долго, размышлял Михиль. Получается, эта продажная шкура, будь то Схафтер или кто-то другой, успеет совершить еще много подлостей.

– Мне бы очень хотелось, – осторожно заговорил Михиль, – найти способ выяснить, действительно ли человек предатель.

– Предатель? Кто предатель?

– У нас в деревне есть предатель.

– И кого же он предал?

– Это неважно, – смутился Михиль.

– Я тоже как-то раз оказался в подобном положении, – доверительно сообщил дядя Бен.

– Правда? Расскажите!

– Этот тип состоял в той же группе Сопротивления, что и я, но я ему не доверял. Однажды я как бы случайно оставил записку на видном месте, где он обязательно должен был ее найти. В ней говорилось, что одна семья скрывает у себя евреев. И ровно на следующий день в доме этой семьи устроили обыск.

– И что, евреев нашли?

– Евреев там вообще не было. Я специально указал на семью, настроенную прогермански. Но я узнал то, что хотел.

– И что вы тогда сделали?

– Это неважно, – ответил дядя Бен словами Михиля и усмехнулся.

А что, мысль Михилю понравилась. Надо бы провернуть то же самое со Схафтером. Но как подсунуть ему записку? Можно выждать, когда Схафтер уйдет из дома, и бросить ее в почтовый ящик. Живет он один, так что сделать это незаметно – раз плюнуть.

Но что написать в этом письме? «Глубокоуважаемый менейр Схафтер, сообщаю Вам, что у мефрау NN проживают евреи. С уважением, Михиль ван Бёзеком». Так, что ли? Полная чушь.

А что же тогда?

Во-первых, не надо подписываться. Пусть письмо будет анонимным. Если Схафтер не отреагирует – не так уж и страшно. Но на кого наслать немцев? Михиль не знал никого, кто бы явно симпатизировал фрицам, кроме самого Схафтера.

– А как можно точно узнать, кто за немцев? – озвучил свои мысли Михиль.

– М-да, – задумался дядя Бен, – это тоже сложно. Кажется, ты когда-то рассказывал, что у вас здесь живет некий Схафтер, который кажется тебе подозрительным?

– Да, рассказывал, – кивнул Михиль, – но я же точно не знаю.

Он решил, что лучше не болтать лишнего.

– Если вдруг окажется, что он и правда скрывает евреев, я этого себе не прощу.

– М-да, – снова протянул дядя Бен.

Немного подумав, он предложил:

– В записке не обязательно писать о евреях. Можно придумать что угодно. Например, что в здании Зеленого Креста, неподалеку от вашего дома, спрятано оружие. Там же сейчас никто не работает? Вот пусть они и обыщут пустующий дом.

Михиль всегда уважал дядю Бена за ум и находчивость, но сейчас решил: рядом с ним шагает самый что ни на есть гений.

– Великолепно! – воскликнул он. – Я пошлю этому человеку… ну, которого подозреваю, анонимное письмо, и посмотрим, что из этого получится!

Дядя Бен строго взглянул на Михиля.

– Вот что, мой юный друг, – серьезно сказал он. – Я, конечно, не хочу соваться в твою жизнь, но не занялся ли ты делами, для которых еще слишком молод?

– Я не слишком молод, – возмутился Михиль. – Мне уже шестнадцать лет!

– С ума сойти! – съязвил дядя Бен. – Целых шестнадцать лет! На висках уже седые волоски. Или это детский пух?

Со злости Михиль изо всех сил пнул дерево, под которым как раз проходил дядя Бен, и его спутника обдало градом капель с веток.

Вернувшись домой, юноша сразу же взялся за дело. После нескольких неудачных попыток он наконец вывел на листке бумаги измененным почерком такой текст:

Оккупационные власти должны знать, что в здании Зеленого Креста спрятано оружие.

В.

Подпись – букву «В» с точкой – он поставил, чтобы письмо выглядело более правдоподобным. Михиль хотел было показать записку дяде Бену, но тот вдруг опять куда-то заспешил и быстро ушел от ван Бёзекомов. Ладно, так оно, пожалуй, и спокойнее. Чем меньше народу в курсе, тем лучше.

На следующий день Михиль неторопливым шагом направился к дому Схафтера. План заключался в том, чтобы спрятаться в кустах метрах в ста от логова предполагаемого предателя и следить за входной дверью. Но Михилю повезло. Проходя мимо бакалейной лавки, он заметил у прилавка Схафтера. Отлично. Надо управиться, пока он в магазине. Добравшись до нужного дома, юноша огляделся по сторонам. Из местных никого, только привычный поток ходоков с запада. Михиль в один миг юркнул в калитку, и через десять секунд письмо уже лежало в почтовом ящике. Даже если кто-нибудь из соседей его и заметил, это было не страшно. Со Схафтером никто не разговаривал. Его сторонились, словно у него заразная болезнь.

После этого оставалось лишь ждать. Первые сутки Михиль только и делал, что бегал смотреть на здание Зеленого Креста. А находясь дома, буквально не отходил от окна: всё ли там спокойно? Но нет. К зданию никто не приближался. Целую неделю. Ни один немец не бросил в ту сторону ни единого взгляда. Юноше ничего не удалось выяснить. Схафтер либо не доносчик, либо распознал ловушку и не угодил в нее. Потом ненадолго заехал дядя Бен и спросил у Михиля, удалось ли ему вывести на чистую воду предателя. «Ничего не вышло», – ответил юный провокатор, да тем их беседа и ограничилась.

Прошла еще неделя. Ходоки всё так же скорбно тянулись по дороге за провизией, а союзники попытались разбомбить казарму, впрочем, неудачно: бомбы упали на соседнее пастбище. Но вот через две недели после того, как Михиль бросил письмо Схафтеру в почтовый ящик, долгожданное событие наконец свершилось. Фрицы нагрянули ближе к вечеру. Перед зданием Зеленого Креста остановилась немецкая машина, из которой показались пятеро солдат. Ударом сапога один из них выбил дверь, и фрицы скрылись внутри. Михиль наблюдал за происходящим из окна гостиной.

– Куда ты смотришь? – спросила мама.

– Обыск в здании Зеленого Креста.

Мефрау ван Бёзеком тоже подошла к окну.

– Что они там ищут? Это здание пустует уже три года.

– Не знаю, – ответил Михиль, но его слова прозвучали так победоносно, что мама посмотрела на него с удивлением.

Солдаты провели в Зеленом Кресте около получаса, затем сели в машину и уехали. Дверь в здание осталась открытой.

«Завтра пойду к Дирку», – подумал Михиль. До сих пор он ничего старшему другу не рассказывал. Дожидался, будет ли результат. И вот всё стало ясно. Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что Схафтер – подлый предатель родины. Пусть Дирк сам решит, каким образом свести с ним счеты.

Во Вланке имелся комитет помощи, основанный несколькими состоятельными дамами. Они пытались поддерживать ходоков за провизией, оказавшихся в особенно тяжелом положении. Когда кто-то из них падал и не мог продолжать путь, его помещали в больницу, где стояло шесть коек, и несколько дней за беднягой ухаживали, пока он набирался сил. Львиную долю забот о больных взяла на себя Эрика. Она пришла сюда работать, когда комитет уже некоторое время существовал, но, будучи девушкой молодой, сильной и с какими-никакими курсами медсестер за плечами, вскоре стала главной опорой Дамского комитета. Сестра Михиля трудилась здесь с радостью еще и потому, что могла добывать перевязочные материалы для Джека.

Дамский комитет помогал ходокам еще одним способом. Зал заседаний комитета было решено переоборудовать под «гостиницу». Пол застлали соломой, и те, кто не успевал найти себе пристанище до восьми вечера, могли переночевать здесь. И каждый вечер Эрика проводила тут около часа – с семи до восьми без одной минуты. Вместе с еще несколькими волонтерами она оказывала людям первую помощь: прокалывала водяные мозоли, заклеивала пластырем стертые ноги, перевязывала раны. Ближе к восьми за ней часто заходил Михиль. Это было удобно. Во-первых, юноша мог дольше пользоваться дома единственным на всю семью фонариком-жужжалкой, а во-вторых, он избавлял Эрику от необходимости возвращаться к себе в кромешной темноте в одиночестве.

Через много лет, вспоминая о войне, Михиль часто мысленно переносился в этот зальчик, где слышался негромкий гул голосов и волонтеры при тусклом мерцании свечи накладывали усталым людям повязки. Здесь царила особая атмосфера. С одной стороны, горе и боль, с другой – ощущение защищенности, пусть всего на одну-единственную ночь, чувство взаимопонимания и товарищества.

На маленькой сцене горел огонек, при свете которого выполняла свою работу Эрика. Остальная часть зала тонула во мраке, и определить, где лежали люди, можно было лишь по шуршанию соломы. К восьми часам обычно приходил пастор. Осторожно, чтобы не наступить на лежащих на соломе людей, он шел по центральному проходу к крошечному пламени свечи. Наклонившись к свету, при котором добровольцы еще продолжали заклеивать стертые ноги, пастор читал несколько строк из карманной Библии, а потом произносил короткую проповедь, обращаясь к невидимым слушателям:

– Дорогие мои, я вас не вижу, но чувствую, что вы здесь. И в эти тяжелые времена, которые все мы теперь переживаем, мы нужны друг другу…

Иногда Михиль специально приходил за Эрикой пораньше, чтобы послушать пастора. Юноша вообще-то не посещал церковь, но здесь, в маленьком темном зале, всё было иначе. Тут пастор говорил не поверх голов своей паствы, а обращался к людям. И казалось, что они отвечают ему дыханием и шорохами.

Михиль не уставал удивляться, что ни единого разу никто не крикнул пастору из темноты: «Идите-ка вы подальше со своим благочестием!» И не было случая, чтобы кто-нибудь сказал: «Я католик и не желаю слушать пастора-протестанта». Наоборот, люди пожимали ему руку или ловили полы его одеяния со словами: «Спасибо вам, как хорошо, что вы пришли». Как-то раз один мужчина попросил дать ему страничку из Библии, единственную страничку. «Я никогда не верил в бога, – прошептал он, – но сейчас хочу, чтобы у меня было хоть что-то от Господа».

Михиль не мог понять, как это получалось, но он чувствовал, что собравшиеся в крошечном зале голодные, оборванные ходоки испытывали умиротворение. В чём был секрет? В том, что эти изможденные долгой дорогой люди наконец-то могли прилечь на соломе и вытянуть свои натруженные руки и ноги? Или в том, что все они находились в одинаковом положении? Все – голодные. Все – вдали от родного дома. Завтра они снова тронутся в путь, снова будут прятаться от авианалетов и ломать голову, где провести ночь. Поразительно. Да, отец был прав, когда говорил, что война – это голод, слезы, лишения, страх, боль, но всё же… Вслушиваясь в шуршание соломы, Михиль сознавал: война смогла его чему-то научить, в ней непостижимым образом присутствовало нечто такое, что он будет вспоминать всю жизнь.

Вечером того дня, когда в здании Зеленого Креста прошел обыск, Михиль, как обычно, взял фонарик, чтобы отправиться за Эрикой, и тут – звонок в дверь. Юноша открыл, думая, что увидит кого-нибудь из ходоков. Но перед ним стоял Схафтер.

– Здравствуйте… здравствуйте, Схафтер, заходите, – пробормотал Михиль.

– Нет, – отрезал Схафтер.

– Чем могу быть вам полезен?

– Выслушай меня, – сердито произнес Схафтер. – Ты бросил мне в почтовый ящик письмо. Не знаю зачем, но мне это совсем не понравилось. И вот сегодня здание Зеленого Креста обыскали. Говорят, ничего не нашли.

– С чего вы взяли, что это я бросил вам в ящик письмо?

– Мне это точно известно.

– Как вы об этом узнали?

– Тебя это не касается. Полагаю, ты записал меня в предатели. Но я тебя в измене не подозреваю, поэтому ничуть не удивлен, что оружия в здании не оказалось. Я пришел, чтобы сказать тебе, что никогда в жизни ничего и никого не выдавал немцам.

– Но… этот обыск в Зеленом Кресте… Почему же немцы решили его устроить?

– Это и есть главный вопрос, – нахмурился Схафтер. – Ты наверняка уже сделал какие-то выводы. Но выводы неправильные. Мне неизвестно, почему немцы устроили там обыск. Я знаю другое: твое нелепое письмо я сразу же бросил в печку и никому о нем не рассказывал. Ни-ко-му. Понял?

– Нет… то есть да, – пролепетал Михиль.

– Будь здоров.

Схафтер рассерженно передернул плечами, развернулся и растворился во мраке улицы.

Вместо того чтобы идти за Эрикой, Михиль отправился к себе в комнату, чтобы хорошенько подумать. Какое-то время он тихо сидел на кровати, глядя в темноту. Уже в который раз за последние месяцы его охватило чувство неуверенности, он опять не мог уловить логику событий. Откуда Схафтеру известно, что именно Михиль бросил ему в ящик письмо? Ведь об этом никто не знал. Даже дядя Бен не был в курсе, что речь идет о Схафтере. А того Михиль совершенно точно видел в бакалейном магазине. Может быть, ему рассказали соседи? Или кто-то из прохожих? Но ведь Михиль внимательно осмотрелся, прежде чем войти в сад. Он мог, конечно, кого-то проглядеть, но это очень уж маловероятно. Со Схафтером никто не общается. И уж наверняка Схафтер не стал бы с письмом в руке бегать по соседям, чтобы выяснить, какой почтальон его доставил.

Неужели он, Михиль, такой бестолковый? Что бы он ни предпринимал, получалось только хуже. Именно у него, у Михиля. Но ведь его всегда сравнивали с устрицей, до того он был замкнут. А мама с папой рассказывали, что он уже в четыре года умел хранить секреты. И Эрика часто обижалась на него за то, что он «никогда ничем не делится». И тем не менее всё, что он затевал в последние месяцы в глубочайшей тайне от немцев и их приспешников, становилось известно всем и каждому – во всяком случае, Схафтеру. Может быть, Схафтер – двуликий Янус? Или ясновидящий?

Поймать Схафтера в ловушку не удалось, это точно. Пока в задачке оставалось так много неизвестных, он не мог поручиться, что предатель именно Схафтер. Погруженный в тяжелые мысли, Михиль спустился вниз.

– Кто это звонил в дверь? – поинтересовалась мама.

– Санта-Клаус, – мрачно буркнул Михиль.

– Михиль, да ты что?!

– Простите, мама! Это был один из ходоков, хотел у нас переночевать. Я посоветовал ему пойти в гостиницу Дамского комитета.

До чего же легко он стал врать. Прямо как ни в чём не бывало.

– Ты сходишь за Эрикой? – спросила мама. – У нее ведь нет фонарика.

Михиль взглянул на часы. Без двух минут восемь. Если бегом, то еще можно успеть.

Бешено жужжа фонариком, словно он был способен ответить на все вопросы, юноша выскочил на улицу.

14

Минуло десять дней. На календаре было первое апреля, однако никому и в голову не приходило придумывать шутки. Второе апреля. Третье. Слухи о наступлении союзнических войск становились всё более оптимистичными. Когда же Гитлер наконец сдастся? Война близилась к концу, это точно.

Михиль с Эрикой пустили в ход всё свое красноречие, пытаясь убедить Джека не торопиться обратно в эскадрилью. Летчик стал ужасно беспокойным. Он полностью выздоровел, и от весеннего воздуха в нем играла кровь. Шутка ли – просидеть целую зиму в землянке.

– Я должен вернуться на службу в ВВС, – твердил он. – Держу пари, без меня они не справятся.

– Стоит ли рисковать? Война уже на исходе, все так говорят, – возражал Михиль.

– Оставайся лучше с нами, – включалась в разговор Эрика. – Вместе отпразднуем освобождение Нидерландов от немцев. И еще я хочу познакомить тебя с мамой.

Но Джека тяготило вынужденное заточение. Он сделался угрюмым и нередко забывал об осторожности. Однажды он дожидался Михиля, лежа под кустом перед ельником. У юноши чуть сердце не выскочило из груди, когда кто-то шепотом приказал: «Руки вверх!» – и, повернувшись на голос, он увидел нацеленное на него дуло пистолета.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Джек.

Но Михиль только разозлился.

– Совсем не смешно, – буркнул он. – Мы не бойскауты, играющие в войнушку на учебном полигоне в Англии. Вчера в Хардервейке опять расстреляли двенадцать человек. Война еще не кончилась. Наоборот, фрицы чем дальше, тем больше радуются случаю казнить заложников и политзаключенных.

– Прости, – виновато ответил Джек.

После этого происшествия Михиль решил, что всем будет лучше, если Джек всё-таки уедет. Поговорил об этом с Эрикой. Сначала сестра и слушать его не хотела, но, когда Михиль объяснил, что Джек может наделать глупостей, поскольку сидеть в убежище ему невыносимо, скрепя сердце согласилась.

– Но как это организовать? – недоуменно спросила она. – Как его переправить через Большие реки? А для начала – как его вообще-то к ним доставить?

– Нам поможет дядя Бен, – заверил ее Михиль.

– Дядя Бен?

– Он ведь член группы Сопротивления. Однажды он мне рассказывал, что как раз таки перебрасывает на родину английских пилотов. И американских, и канадских, разумеется. Во всяком случае, он занимался этим раньше, когда их переправляли через Испанию или на лодках по Северному морю. Я уверен, он найдет способ отвезти Джека в Северный Брабант.

– Ты ему что-нибудь говорил о Джеке?

– Нет, до сих пор в этом не было нужды. А теперь ситуация изменилась. Я попрошу его, как только он у нас покажется.

– Ну, надо так надо, – вздохнула Эрика. – Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы Джек остался здесь до самого освобождения, но ничего не попишешь.

Дядя Бен появился в деревне через неделю, и Михиль не мешкая перешел к делу. Собеседник нахмурил брови.

– Мой юный друг, ты утверждаешь, что прячешь где-то английского летчика?

– Утверждаю.

– И давно?

– Примерно полгода.

– Откуда он тут взялся?

– Об этом я предпочел бы не рассказывать, – замялся Михиль.

Дядя Бен совсем помрачнел.

– Милый юноша, понимаешь ли ты сам, что говоришь? Ты просишь меня помочь незаконно переправить через границу британского пилота. Если меня поймают, то тут же поставят к стенке. Это дает мне право задаться вопросом: а точно ли это англичанин, а не, скажем, переодетый немец? Я имею право знать, откуда он прилетел, где упал его самолет, кто за ним до сих пор ухаживал, кого он знает и так далее. А? Как ты считаешь?

– Ну… да, – с сомнением в голосе пробормотал Михиль.

Он так долго оттачивал навык не болтать лишнего, что и сейчас предпочел бы оставить все эти подробности при себе. Однако желание дяди Бена было более чем справедливо, юноша прекрасно это понимал. Так что неохотно изложил истории Джека и Дирка, умолчав только об убийстве немецкого солдата. Рассказал, как Дирк прятал пилота где-то в лесу, о письме, об аресте Дирка. Затем о своей роли и о роли Эрики.

Дядя Бен положил руку на плечо Михилю.

– Ты действовал как мужчина, – торжественно произнес он. – Я горжусь тобой.

Михиль покраснел. До сих пор он размышлял лишь о совершенных им ошибках. Но ему и в голову не приходило, что он заслуживает похвалы.

– Где же находится это укрытие? – продолжил расспрашивать дядя Бен.

– Мне кажется, будет правильнее, если я расскажу это в самый последний момент, после того как вы всё приготовите для побега. Ведь вас могут забрать. И чем меньше вы будете знать, тем лучше.

Дядя Бен улыбнулся – его улыбка выражала уважение.

– Для своего возраста ты очень зрело мыслишь, – похвалил он. – Большинство людей совсем не умеют хранить тайны. Им так хочется похвастаться своими достижениями! Какая-то потребность выпячивать собственную значимость! А людям, уверенным в себе, тем, у кого сильный характер, этого не требуется. Они самодостаточны. Им не важны ни аплодисменты, ни порицание окружающих. Немедленно займусь этим вопросом. Но ты должен мне помочь. Что на твоем пилоте надето?

– Лохмотья от летной формы да старая-престарая куртка.

– Надо одеть его в незаметный костюм. Сможешь такой достать? Поищи в отцовском шкафу.

Михиль кивнул.

– У меня в чемодане есть фотоаппарат, – продолжал дядя Бен. – Ты умеешь фотографировать? Я тебя научу. Мне нужен его снимок, чтобы изготовить фальшивый паспорт.

Дядя Бен принес фотоаппарат и объяснил Михилю, как им пользоваться. Он велел юноше повторить последовательность действий несколько раз, чтобы убедиться, что тот всё запомнил.

– Сможешь его сфотографировать и вернуть мне аппарат не позднее завтрашнего полудня?

– Думаю, смогу.

– Отлично. Наверное, ты сам понимаешь, что на снимке твой пилот должен быть в штатском?

– Гм, – пробормотал Михиль. – Пожалуй, хорошо, что вы об этом сказали.

– В среду ты его сфотографируешь, в четверг снимок проявим, паспорт будет готов в выходные, одновременно разработаем маршрут. Тогда уже в понедельник я смогу его отвести на явочный адрес, откуда его переправят дальше.

– Уже в понедельник, – повторил Михиль и почувствовал, как что-то кольнуло в сердце.

– Да, думаю, так.

Михиль немедля взялся за дело. Папины костюмы вряд ли придутся Джеку впору – великоваты, он слишком худой. Но вот спортивный пиджак поменьше остальных, да и ремень на брюках можно затянуть потуже, тогда всё будет в порядке. За время войны почти все отощали, так что болтающаяся на теле одежда особого внимания не привлечет. Пока он рылся в шкафу, в комнату вошла мама. Увидела, что на кровати разложены костюмы ее мужа.

– Что ты тут… – воскликнула мефрау ван Бёзеком, но не закончила фразу.

Не проронив больше ни слова, вдова бургомистра удалилась, тихонько закрыв за собой дверь. Михиль подумал, что действительно очень похож на маму. Она тоже умела держать язык за зубами. Но ее молчание состояло в том, чтобы не задавать вопросов, а это еще сложнее, чем не болтать.

Сделать фотографию оказалось легко. Джек безумно обрадовался и разволновался оттого, что покинет убежище уже в понедельник. При мысли о грядущих опасностях кровь быстрее побежала по его жилам. Дирк ему немного завидовал. Здоровье его уже достаточно окрепло, и он тоже мечтал приносить пользу. Вот только ходить, к сожалению, ему по-прежнему было очень трудно. Если он явится в таком виде в группу Сопротивления, то станет для товарищей скорее обузой.

– А этот твой дядя, – спросил он у Михиля, – он хорошо знает свое дело? Ему уже доводилось переправлять людей через границу?

– Дядя Бен занимается этим уже несколько лет, – убежденно ответил Михиль. – Если кто-нибудь и может это организовать, то только он.

И вот настал понедельник. Михиль доверил Эрике отвести дядю Бена к землянке. С Джеком ее связывали особые узы. Михиль хотел бы сам проводить друга, но, увидев, как расстроилась Эрика, узнав о предстоящем отъезде Джека, решил, что это надо поручить ей.

Он же простился с летчиком в воскресенье.

– Я приеду к вам сразу после освобождения, – пообещал ему Джек. – Спасибо тебе, Михиль, ты спас мне жизнь.

– Да ладно тебе.

– Совершенно точно. Без Дирка и вас с Эрикой я бы не пережил эту войну. Так и знайте! Когда я стану премьер-министром Англии, вы сможете хвастаться знакомым: если бы не мы, не видать Англии такого отличного правительства!

– Прощай, Джек. Выполняй всё, что тебе будет говорить мой дядя.

Они пожали друг другу руки. Голубые глаза Михиля встретились взглядом с серыми глазами Джека. Прощай.

Итак, наступил понедельник. Дядя Бен с Эрикой пустились в путь. Пешком. Они дойдут до ельника и там встретятся с Джеком. Эрика только покажет дяде Бену дорогу, а потом они попрощаются и отправятся в разные стороны. Дядя Бен с Джеком планировали пройти через деревню именно средь бела дня, смешавшись с потоком ходоков, чтобы не привлекать к себе внимания. Если же их остановят, Джек предъявит фальшивый паспорт и притворится заикой. Дядя Бен объяснит, что у его спутника дефект речи. Всё должно быть хорошо.

Михиль отправился колоть дрова за сараем. Время от времени он бросал взгляд на часы на колокольне. Минуты ползли еле-еле. Сейчас дядя Бен с Эрикой уже должны дойти до ельника. Нет, еще нет… Ласково пригревало апрельское солнышко. Михиль положил топор на землю и сел на чурбан для колки дров, прислонившись спиной к стене сарая. Вдруг дала о себе знать усталость, накопившаяся за полную волнений зиму. Больше ему не надо нести ответственность за Джека. Ощущение, будто гора с плеч свалилась. Но английского пилота ему будет явно не хватать…

Юноша закрыл глаза и развернулся лицом к солнцу. Как тепло и хорошо! Он что, задремал? Совсем близко раздался голосок Йохема – Михиль вздрогнул и разом проснулся. Ему показалось, что малыш кричит ему в самое ухо. Откуда доносится звук? Из сарая. Оказалось, что доска, к которой он прислонился головой, держалась непрочно. Между ней и той, что была пониже, имелась щель, незаметная глазу, поскольку доски обшивки сарая прибивались внахлест. Йохем беседовал с мамой, и Михиль слышал каждое слово их разговора.

– Тут я ее уже искал, – всхлипывал Йохем, – тут ее нет!

– Ты ведь здесь играл? – спрашивала мама.

– Да, я здесь был.

– А к Йосту ты не ходил?

(Йост – это соседский мальчик, друг Йохема.)

– Не по-о-омню. Может, вчера.

– Наверное, там ты и забыл свою курточку. Пойдем к ним, поищем.

Голоса стихли. Слушая этот разговор, Михиль еще дремал, но потом вдруг весь напрягся, словно его чем-то стукнуло. Глаза его широко раскрылись. Эти голоса в сарае… как будто прямо над ухом… Всё разом стало ясно как божий день, сложилось в такую отчетливую картину, что не оставалось никаких сомнений.

Михиль нарочно прикусил себе щеку, чтобы прогнать охватившее его оцепенение. Вскочил на ноги и бросился к велосипеду. Вспрыгнул на седло и помчался с такой скоростью, какой не развивал никогда раньше. Только бы успеть. О господи, только бы успеть! Деревянные обода велосипеда грохотали по булыжной мостовой. Едва не наехав на женщину, толкавшую детскую коляску, чудом увернувшись от тележки с навозом фермера Кунена, юноша вылетел на Дамаккерскую дорогу. Сейчас не до осторожности. Вот и Дахдалерский лес. Хоть бы они еще не ушли. Ум его работал быстро и четко, Михиль знал, как и что надо сделать, словно всё это происходило в кино. На полной скорости он свернул налево, на лесную дорожку, где столкнулся с дядей Беном и Джеком.

– Михиль, что случилось?! – испуганно воскликнул дядя Бен.

– Джек, пистолет при тебе?

– Да, но в чём дело?

– Дай сюда!

Джек удивленно достал пистолет из-под куртки. Михиль почти что вырвал его из рук англичанина. Снял с предохранителя, чему его как-то научил Джек, – и направил дуло на дядю Бена.

– Руки вверх! – рявкнул он.

– Что это с тобой? – возмутился дядя Бен, а Джек растерянно шмыгнул носом.

– Этот человек – предатель! – выпалил Михиль. – Это он выдал Дирка, и баронессу, и Бертуса Тугоухого, а сейчас, Джек, он собирался повести тебя прямиком к фрицам.

– Ты с ума сошел, – покачал головой дядя Бен.

– Это я был сумасшедший, – процедил Михиль, – а теперь, наоборот, очень даже в своем уме.

– Идемте обратно в укрытие, – оправившись от удивления, предложил Джек. – Здесь недостаточно безопасно. Верни-ка мне оружие, в летной академии я был чемпионом по стрельбе из пистолета.

– Пообещай держать этого человека под прицелом.

– Само собой!

Джек подтолкнул дядю Бена и наклоном головы приказал ему двигаться туда, откуда они только что пришли. К счастью, кроме них, в лесу никого не было видно.

– Я протестую, – заявил дядя Бен. – Не желаю, чтобы со мной так обращались. Михиль несет полную несуразицу. Я четыре года состою в отряде Сопротивления.

– Охотно верю, – язвительно рассмеялся Михиль. – Этот иуда четыре года выдает себя в подполье за своего. Сколько же настоящих борцов с оккупантами ты за это время выдал!

– Не верь ему, – попытался убедить дядя Бен Джека, подгонявшего его дулом пистолета.

– Если я кому и верю, так это Михилю, – отрезал Джек. – Давай-давай, вперед!

Дядя Бен принялся негодовать с удвоенной силой, когда ему велели ползти на животе под елками, но ничего не помогло. Когда же они добрались до убежища, удивлению Дирка не было конца.

– Вот мы и привели к тебе предателя, – сказал Джек, обращаясь к Дирку. – Не стоит благодарностей!

И передал Дирку пистолет.

– Я никогда в жизни не встречался с этим человеком, – заявил дядя Бен.

– Это правда, – с ноткой сомнения в голосе ответил Дирк.

– И всё же именно он выдал тебя немцам, – воскликнул Михиль.

– Это абсурд, – не унимался дядя Бен.

– Давайте его обыщем, – предложил Михиль.

– Отличная мысль.

Дядя Бен попытался было возразить, но молодые люди не обратили на его протесты ни малейшего внимания. Из карманов его куртки на свет появилось одно за другим множество доказательств. Билет, дававший предъявителю право подсаживаться в немецкий военный транспорт. Список телефонов оккупационных инстанций. Письмо от немецкой подруги из Ганновера. И, наконец, письмо из СС, в котором «уважаемому герру ван Хирдену предлагалось доставить английского пилота в казарму близ Вланка».

– Его фамилия ван Хирден? – с любопытством спросил Джек.

– Бен ван Хирден. Мой так называемый дядя. Друг моих родителей с незапамятных времен. Никогда в жизни больше не назову его дядей.

– М-да, но вот сколько она еще продлится, его жизнь, – это бо-о-ольшой вопрос, – тихо протянул Дирк.

В словах парня прозвучала неподдельная угроза. Бен ван Хирден вытер рукой пот со лба.

– Вы… вы ничего не сможете доказать, – заикаясь, пробормотал он.

– Ах вот как? – саркастически заметил Дирк. – А разве то, что оказалось у тебя в карманах, еще не достаточное доказательство? Расскажи-ка, Михиль, как ты понял, что предатель – это он?

Михиль был не в состоянии говорить связно. Сказались яростная гонка на велосипеде, возбуждение, но главное – юношу душило бешенство. Предательство так называемого дяди совершенно выбило его из колеи, а кроме того, он был чертовски зол на самого себя за то, что так долго оставался слеп.

– Лучинки-выручалки, – выпалил он.

Юноша пытался собраться с мыслями.

– Я думал, что знаю уже много голландских слов, но с «лучинками-выручалками» еще не встречался.

– Сегодня утром я колол дрова за сараем, – начал рассказывать Михиль. – Там у нас стоит чурбан и сложены толстые поленья. Мы всегда там колем дрова. И вот сегодня утром присел я на чурбан, и вдруг – прямо у меня над ухом голоса, хотя рядом вроде никого нет. Что такое? Выяснилось, что это мама разговаривала с моим братишкой Йохемом, они искали в сарае его курточку или что-то в этом роде. А я слышал их так отчетливо потому, что в стене сарая, между прибитыми внахлест досками, оказалась большущая щель. И тут я вспомнил то утро, когда Дирк принес письмо. Он отдал мне его в сарае. А в тот же день, только чуть раньше, вот он, – Михиль указал на Бена ван Хирдена, – сжег все сухие лучинки для растопки, которые мама хранит в ящике у печки. Мы называем их лучинки-выручалки. Я тогда ему еще сказал, чтоб он новых наколол. А потом видел его с топором в руках. Наверное, в какой-то момент этот негодяй сел на чурбан отдохнуть, в точности как я сегодня, и подслушал нашу беседу с Дирком.

Помнишь, Дирк, что ты мне тогда рассказал? Во-первых, про план напасть на бюро по распределению продовольственных карточек в Лахезанде, и ты еще упомянул, что вас будет трое. И после этого вы угодили в ловушку, причем фрицы знали, что с вами должен быть третий! Во-вторых, ты произнес имя Бертуса Тугоухого. Я должен был передать ему письмо в том случае, если что-то пойдет не так. Ван Хирден услышал про Бертуса, но хотел сам прочитать эту записку. Ему было невдомек, что я спрятал ее в сарае. Точнее сказать, в курятнике.

В этом месте рассказа Бен ван Хирден невольно охнул.

– А ты и не догадался, да? – язвительно хмыкнул Михиль и продолжил: – Вечером он обыскал мою комнату. Я же там его и застукал. Но он вывернулся: ему, дескать, понадобился мой английский словарь. Хотел посмотреть, как будет по-английски «динамит». Лучше бы поискал там, как будет «предатель».

– Traitor, – ввернул свое слово Джек.

– Да ну, правда, что ли? – поддел его Дирк. – Здорово же ты знаешь английский, приятель!

– Дальше будете слушать? – нахмурился Михиль.

– Я бы предпочел, чтобы вы не играли тут с оружием, – холодно сказал Бен ван Хирден. – Ведь бывает, что пистолет вдруг возьмет и выстрелит!

– Это было бы отличным решением проблемы, – мрачно заметил Дирк. – Но мне действительно надоело, что у меня заняты руки. Давайте-ка его свяжем!

Через пять минут ван Хирден уже сидел со связанными за спиной руками. Ноги ему тоже обмотали веревкой у коленей и лодыжек. Затем Михиль продолжил свое повествование.

– Не обнаружив письма, он рассудил, насколько я понимаю, следующим образом: «Не будем спешить с арестом Бертуса, подождем до завтра. Тогда мы заодно и письмо найдем». Он явно рассчитывал, что я сразу же доставлю конверт. Тебе, наверное, хочется узнать, почему я этого не сделал, а, дядюшка?

Бен ван Хирден ничего не ответил.

– В тот день всё шло наперекосяк. Каждый мой шаг оборачивался неудачей, – продолжал Михиль. – Я уже рассказывал, что Схафтер увязался за мной, когда я поехал к Клейвеху, коллеге моего отца, а потом снова засек, что я куда-то еду. Но ведь он никак не мог догадаться, что я собирался к Бертусу! Так что мы с ним встретились случайно, Дирк, ты был прав.

– Но ведь это он указал немцам в машине, как проехать на Дримансвех, – засомневался Дирк.

– Возможно, они просто спросили у него, где дорога. Это же не секрет. В том, что он им ее указал, нет ничего страшного. Кто его разберет, этого Схафтера, может, он и за немцев. Во всяком случае, все так говорят. Но вот Бертуса Тугоухого он никак не мог выдать. Он же ничего о нем не знал. А этот типчик как раз про Берта и услыхал за сараем! И еще случай с коппельским паромом. Вечером того дня, когда я переправил через реку двоих роттердамцев, дядюшка как раз снова к нам заявился. Ему еще не было известно о гибели моего отца. Когда ему рассказали, он сделал вид, будто страшно расстроился, так что мне захотелось ободрить его какой-нибудь забавной историей.

– Я правда расстроился, – прошептал Бен ван Хирден. – Я всегда любил и уважал твоего отца.

– Лучше бы ты фрицам об этом рассказал. Ему бы это очень помогло.

– В том-то и дело, – пробормотал Бен ван Хирден. – Потому-то я и расстроился. Я мог бы попросить коменданта не трогать бургомистра.

– А секретаря муниципалитета, и пастора, и всех остальных тебе не жалко? – грозно воскликнул Михиль. – Их ты и не подумал бы защитить. Жена секретаря после смерти мужа попала в психиатрическую клинику, известно ли это тебе? Она уже никогда не оправится.

Бен ван Хирден снова ничего не сказал.

– Так вот, чтобы его развеселить, я рассказал, как баронесса обвела фрицев вокруг пальца. Вы уже знаете, что произошло дальше. На следующее утро… А я-то, глупец, подозревал Схафтера!

Какое-то время все молчали и размышляли каждый о своем. Джек – о том, что в ближайшее время ему явно не удастся вернуться к своим. Бен ван Хирден – о том, как бы ему выкрутиться и выйти сухим из воды. Дирк раздумывал, что делать с изменником. А Михиль всё ломал голову: ну как, как этот человек, которого он всю жизнь называл дядей, к которому был искренне привязан, мог совершить столько зла?

– Я старался делать всё так, чтобы с тобой ничего не случилось, – попытался оправдаться Бен ван Хирден.

– И это тоже должно было подсказать мне, чьих это рук дело, – с горечью заметил Михиль. – Несколько раз я был уверен, что теперь-то уж меня точно заберут. А почему ты не сдал меня немцам?

– Потому что ты мне всегда был как родной.

– Берегись, Михиль! Сейчас он начнет давить на жалость.

– Зачем ты работал осведомителем? – с презрением спросил Михиль. – Что, немцы за это хорошо платили?

– Нет, – ответил Бен ван Хирден, и в глазах у него появился фанатичный блеск. – Я сделал сознательный выбор, потому что Гитлер – великий человек. Он понимает, что некоторые расы созданы для того, чтобы господствовать, а некоторые – чтобы служить. Славяне годятся только на то, чтобы быть рабами. Французы, итальянцы и испанцы – все слабаки. Что же до евреев, то это нация настолько неполноценная, что их необходимо просто уничтожить.

Михилю вспомнилось интересное, умное лицо Ицхака Клееркопера.

– Англичане были бы еще ничего, если бы не их упадничество, – продолжал Бен ван Хирден.

– Спасибо, – ухмыльнулся Джек.

– Самый великий народ, принадлежащий к высшей расе, – это, конечно, немцы. Они все высокие, светловолосые, среди них больше всего технических гениев и крупных ученых, ни один другой этнос не дал миру столько прославленных композиторов. К тому же немцы – превосходные военные. Никакая армия не сравнится с немецкой в дисциплине…

– Замолчи! – крикнул Дирк. – Не могу больше слышать эти кощунственные разглагольствования!

И провел рукой по шедшему от левого уха до носа шраму.

– Что мы с ним сделаем? – спросил вдруг Джек.

– Я вот тоже всё время об этом думаю, – заметил Дирк.

– Я вижу только один вариант, – спокойно произнес Джек.

Дирк кивнул.

– Михиль, Михиль, ты ведь им не дашь… – пролепетал Бен ван Хирден.

– Не дам им что?

– Не дашь им меня…

– Вы хотите его расстрелять? – негромко спросил Михиль.

Дирк пожал плечами.

– Ты можешь предложить что-нибудь другое?

В землянке стало тихо-тихо.

– Ты, Дирк, имеешь на это полное право, – прервал молчание Джек. – Ведь ты больше всех пострадал из-за него.

– Я имею право? По-моему, это скорее твоя работа. Ты же военный.

– Нет, – возразил Джек. – В летной школе нас этому не учили.

– Может быть, передадим его группе Сопротивления? – предложил Михиль. – Пускай менейр Постма решит, что с ним делать.

Дирк задумался.

– Но как мы это осуществим? И как убедим подпольщиков, что он точно предатель? Не слишком ли мы рискуем, затягивая дело?

Принять решение оказалось очень трудно. Джек настаивал, что надо узнать мнение Эрики. В итоге пришли к заключению, что утро вечера мудренее. Ван Хирдена можно оставить на ночь связанным в землянке, хотя для троих человек места здесь маловато.

– Ничего, – бодро заявил Джек, – в кабине пилота еще теснее. А главное – где бы я сейчас был, если бы Михиль не умел так быстро крутить педали?

– До завтра! – попрощался Михиль. – Эрике я всё расскажу.

Юноша пролез через молодой ельник, нашел свой велосипед и отправился домой. Как ни огорчительны были события минувшего дня, он испытывал облегчение оттого, что большинство сомнений и загадок наконец-то разрешилось. Он понял, как именно Бену ван Хирдену удалось так скоро доставить письмо Джека его маме и ее ответ. Изменник наверняка шепнул немцам, что Красному Кресту лучше не мешать. Хотел продемонстрировать Михилю свои «связи с подпольем». И, надо сказать, добился цели: после эпизода с письмами юноша безоговорочно поверил дяде Бену.

И лишь один вопрос по-прежнему мучил Михиля. Инсценированный налет на здание Зеленого Креста. Как мог узнать Схафтер, что это именно он, Михиль, написал ту анонимку? Сколько юноша ни ломал голову, ответа не было.

15

На следующий день они снова собрались все вместе в лесном убежище. На сей раз с ними была Эрика. Известие о том, что дядя Бен оказался предателем, потрясло ее до глубины души. Ей не верилось, что так бывает. И сейчас, в землянке, она старалась на него не смотреть.

За ночь Дирк всё обдумал и теперь делился своими мыслями с товарищами.

– Мы действительно должны отдать его в руки учителя Постмы, – рассуждал он. – Вполне может статься, что Бен ван Хирден располагает важными для подполья сведениями. Пусть менейр Постма попытается их из него выудить. Будем надеяться, что война скоро закончится. И тогда им уже займутся новые власти и суд решит, какого наказания он заслуживает. Я с радостью дам против него показания.

Скорее всего, Дирк предложил такой план оттого, что сам не смог бы привести приговор в исполнение. Джек, вероятно, тоже не был к этому готов. А об Эрике с Михилем и говорить нечего.

– Окей? – Дирк вопросительно посмотрел на товарищей.

Все согласно кивнули.

– Но куда мы его денем, чтобы он не торчал в землянке? – спросил Михиль.

– Давай ты отнесешь от меня записочку менейру Постме, – сказал Дирк. – Надеюсь, у Постмы найдется место, куда спрятать ван Хирдена. Ты сходи к нему и спроси, сможет ли он прийти на опушку Дахдалерского леса и принять у нас пленника. А я уж доставлю туда ван Хирдена под дулом пистолета.

– Не получится, – возразил Джек. – У тебя еще слишком сильно трясутся руки, чтобы держать пистолет. Так что это сделаю я.

Но с таким планом, в свою очередь, не согласился уже Дирк.

– Нельзя, чтобы менейр Постма тебя видел. Будет правильнее, если местоположение нашего убежища останется тайной. Я полностью доверяю менейру Постме, но чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Надо хорошенько обмозговать, кто из нас отведет к нему ван Хирдена.

– Я готов! – вызвался Михиль.

– Ты не боишься?

– Конечно, нет! Чего тут страшного!

– Ладно, договорились.

– Только я вот подумал: если немцы меня поймают и найдут письмо, то нам всем не поздоровится, – поделился своими сомнениями Михиль. – Может быть, лучше обойтись без записки?

– А вдруг менейр Постма тебе не поверит? Я напишу письмо так, что человек со стороны ничего не поймет.

С таким решением все согласились. В итоге долгих обсуждений Дирк написал записку следующего содержания:

М. в. Б. заслуживает полного доверия, так считает Белый Леггорн.

Что, разумеется, означало: «Михиль ван Бёзеком заслуживает полного доверия, так считает Дирк Кноппер».

Михиль застал менейра Постму дома. Прочитав записку, тот испытующим взглядом посмотрел юноше в глаза.

– А ты сам-то знаешь, кто такой Белый Леггорн?

Михиль кивнул.

– Он у немцев?

– Нет, сбежал.

– Слава богу! – облегченно вздохнул менейр Постма. – Где он сейчас?

Михиль посмотрел своему старому учителю в глаза и ничего не ответил.

– Ладно. Что я могу для тебя сделать?

Юный боец Сопротивления рассказал о предателе и совершенных им преступлениях.

– Мы бы хотели передать его в ваши руки, – завершил он свое печальное повествование.

Немного подумав, менейр Постма согласился прийти следующим вечером, в половине восьмого, на опушку Дахдалерского леса и принять пленника.

– И как вы его поведете? Пешком? – задал вопрос Михиль.

– Да.

– А не боитесь, что он сбежит, как только вы с ним окажетесь среди людей?

– В половине восьмого уже темнеет. На улице совсем мало народу. К тому же я поведу его по боковым улочкам. Единственная многолюдная улица на нашем пути – Привокзальная. Да и там в это время прохожих особо нет. Хотя, согласен, некоторый риск, конечно, присутствует. Может быть, поведем его вместе, ты будешь с одной стороны от него, а я с другой?

– Хорошо.

– Договорились! До завтра!

Бен ван Хирден почуял, что это его последний шанс. От ельника до опушки леса его должен был сопровождать только Михиль. Этим следовало воспользоваться.

Джек пролез через еловую поросль вместе с ними, но потом отдал пистолет Михилю.

– Если он попытается бежать, стреляй не задумываясь, – напутствовал его летчик.

Михиль кивнул, стараясь казаться как можно спокойнее. Сумеет ли он выстрелить в человека, к которому столько лет был искренне привязан?

Он велел Бену ван Хирдену идти вперед, а сам двинулся следом на расстоянии нескольких метров. Пистолет юноша держал под курткой. Едва они скрылись из поля зрения Джека, арестант обернулся к Михилю.

– Мы с тобой так часто вместе гуляли, неужели теперь ты поведешь меня под дулом пистолета?

– Не останавливаться! – хрипло приказал Михиль.

Но Бен ван Хирден не тронулся с места. Вместо этого он присел на упавшее дерево. Михиль достал пистолет и навел на предателя.

– Я буду стрелять, – пригрозил юноша, но особой уверенности в его голосе не слышалось.

– Я тебе не верю, – мягко произнес ван Хирден. – Ты не сможешь в меня выстрелить. Мы с тобой слишком долго были друзьями. Присядь со мной рядом и давай поговорим.

– Я сказал, вставай и иди дальше! – воскликнул Михиль, и голос его сорвался.

– Послушай, Михиль, попытайся меня понять. Я считаю, что немецкая система национал-социализма несет всему миру и нашей стране только благо. Это же так! Можешь со мной не соглашаться, но я сам всей душой в это верю. И потому считаю своим долгом делать всё, что от меня зависит, чтобы помочь немцам приобщить к этой системе весь мир. Ведь я действую по чести и совести?

– Нет, – убежденно возразил Михиль, – тот, у кого есть честь и совесть, не станет предавать свою страну и свой народ, не допустит, чтобы расстреливали невинных людей и выбивали зубы парням вроде Дирка!

Бен ван Хирден обрадовался. Ему удалось вовлечь мальчишку в разговор, завязать с ним спор. Значит, тот снова видит в нем человека и теперь-то уж точно не решится убить.

– Не бывает войн без жестокости, – продолжил он свои попытки переубедить Михиля. – Я сам не хочу крови, но как иначе? Думаешь, русские и американцы – ангелы во плоти?

– Они сражаются за правое дело, – не поддавался Михиль. – Наш разговор окончен. Вставай и иди дальше!

– А знаешь, что со мной сделают твои друзья из Сопротивления? Да то же самое, что немцы сотворили с Дирком. Будут пытать, пока не решат, что услышали всё, что хотели узнать. А потом расстреляют.

– Ты это заслужил, – с некоторым сомнением ответил Михиль.

Неужели менейр Постма на такое способен? Невозможно поверить… С другой стороны, разве мог он когда-нибудь вообразить, что дядя Бен – изменник?

– Я пойду вот по этой дорожке направо, – спокойным голосом произнес Бен ван Хирден, – и ты не будешь стрелять. Скажешь, что я сбежал, потому что в лесу появился немецкий патруль, или что-нибудь еще в этом роде. Обещаю, что больше ты меня никогда не увидишь.

Бен ван Хирден встал и, пятясь, начал медленно отступать по тропинке, продолжая пристально смотреть Михилю в глаза. Юноша стоял с пистолетом в руке и не двигался. Сможет ли он выстрелить, глядя в это с детства знакомое лицо? Он подумал об отце, о баронессе, о Дирке, о Яннехин. Если он сейчас убьет Бена ван Хирдена, станет ли этим людям легче? А как же Джек? Если Михиль отпустит негодяя, то летчика наверняка арестуют немцы, ведь Бену ван Хирдену теперь доподлинно известно, где он скрывается. Да и его, Михиля, вместе с Эрикой схватят и расстреляют. Но он по-прежнему не мог решиться выстрелить.

А мама… маме пришлют еще одно письмо, может, даже сразу два письма в одном конверте, в которых в вежливых выражениях будет сказано, что ее дочь и сын… Она прикусит губу и отправит Йохема помогать группе Сопротивления. Йохем, шестилетний малыш, вольется в ряды подпольщиков – эта мысль, потрясшая Михиля своей абсурдностью, стала последней каплей. Вспомнив, с каким выражением смотрела на него сухими глазами мать, Михиль вдруг разглядел под приветливой улыбкой Бена злую усмешку. Он сделал шаг вперед и спустил курок. Пуля улетела невесть куда, но выстрел в вечерней тишине прозвучал устрашающе. Ван Хирден непроизвольно остановился и поднял руки вверх.

– А теперь иди куда сказано, – прошипел Михиль, – не то пристрелю тебя как собаку.

Хорошо сказано, подумал он про себя. Хотя вряд ли эту фразу он почерпнул в воскресной школе.

Предатель понял, что его план сорвался, и послушно поплелся в указанном Михилем направлении. Вскоре они встретили менейра Постму, который, услышав выстрел, поспешил им навстречу.

– Он пытался сбежать, – пояснил Михиль.

Учитель был одет в плащ с большими карманами, в правом из которых держал руку с пистолетом. Шагая рядом с изменником, он слегка ткнул его дулом в бок, не вынимая оружия из кармана.

– Я сначала стреляю и лишь потом предупреждаю, – пригрозил он.

Михиль шел с другой стороны от своего бывшего «дяди». Никто не проронил ни слова. Два раза им встретились знакомые, с которыми они как ни в чём не бывало поздоровались. Но вот менейр Постма, Михиль и Бен ван Хирден добрались до Привокзальной улицы и сразу заметили, что здесь происходит что-то необычное. Хорошо знакомая всем улица выглядела не так, как всегда. В чём же дело?

– Машины с боеприпасами, – прошептал учитель.

Под деревьями, замаскированные ветками, на расстоянии метров ста друг от друга стояли пять машин с боеприпасами. Их смертоносного груза не было видно, но надписи на бортах не оставляли сомнения.

– Они опасны? – спросил Михиль.

– Очень. Одна небрежно брошенная сигарета может привести к катастрофе.

Через несколько мгновений Михиль услышал вдали слабый рокот мотора.

– По-моему, к нам летит Ринус де Рат, – негромко сообщил он.

Менейр Постма остановился.

– Ты прав. Судя по шуму мотора, это «Спитфайр». Сейчас нам всем мало не покажется!

Михиль подумал, что учитель преувеличивает, – он ведь уже сколько раз видел эти бомбардировщики в действии. Рокот мотора приближался.

– Срочно в укрытие! – крикнул командир Сопротивления.

Михиль отреагировал далеко не мгновенно, и менейр Постма вспылил:

– Ты что, не понимаешь, насколько это опасно? Если хоть одна пуля попадет в машину, разнесет полдеревни!

Бена ван Хирдена учитель тоже толкнул в одиночный окоп-укрытие.

– И не вздумай бежать! – рявкнул он. – Я держу тебя под прицелом.

Сам менейр Постма тоже прыгнул в ближайший окоп, а Михиль – в следующий за ним.

Учитель постоянно высовывался из своего укрытия, чтобы следить за пленником. Вот у них над головами пролетел самолет. Они присели ниже, но выстрелов не послышалось. «Спитфайр» исчез из виду. Михиль уже было хотел вылезти из окопа, но менейр Постма знаком запретил ему.

– Самолет может вернуться! – крикнул учитель.

И правда, пилот, по-видимому, заметил на земле что-то подозрительное. Он описал над деревней круг и на бреющем полете полетел над Привокзальной улицей. Когда этот жуткий, всё нарастающий грохот приблизился вплотную, Михиль и менейр Постма снова пригнули головы и съежились на дне своих окопов. Бен ван Хирден же решил, что это его шанс, и, выскочив из укрытия, припустил зигзагами по дороге. Менейр Постма хотел выстрелить в него, но отказался от этой мысли из опасения попасть в грузовики с боеприпасами. Однако все его предосторожности оказались напрасны: «Спитфайр» дал залп и попал в одну из машин. Раздался оглушительный грохот. Казалось, рядом с ними разверзлась земля. Как два свернувшихся ежа, лежали они в своих укрытиях. Просто поразительно, до какой степени можно вжаться в плотное дно ямы, если это потребуется. Две машины с боеприпасами взлетели на воздух – к счастью, те, что находились вдали от юноши и его бывшего учителя. В том месте, где только что стояли грузовики, образовались две огромные воронки. Поперек улицы лежало большое дерево. Два дома превратились в кучу строительного мусора. Разрушения были просто неописуемые.

Когда взрывы прекратились, Михиль и менейр Постма, оба бледные, вылезли из окопов. Бен ван Хирден сгинул в толще земли, от него не осталось ни клочка, который можно было бы похоронить.

Со всех сторон сбежались люди. Они стали разбирать дымящиеся обломки домов в надежде найти под ними выживших. Михиль хотел к ним присоединиться, но менейр Постма его остановил:

– Надо отсюда уходить. Спасателей здесь и без нас достаточно.

– Почему? Ван Хирден же всё равно никуда больше не денется.

– У нас с собой пистолеты. Если нас обыщут и найдут оружие, нам конец.

– Ах да.

И они пошли каждый своей дорогой: менейр Постма – домой, а Михиль – в убежище, чтобы вернуть пистолет и рассказать друзьям обо всём, что с ним произошло. Он всё еще дрожал после взрывов и пережитого напряжения, но в то же время испытывал огромное облегчение. Бен ван Хирден уже никому и никогда не причинит вреда. Но юноша устал – от опасности, волнений, страха и ответственности. Когда, ну когда же эта ужасная война наконец закончится?

16

В деревню вошли пять английских танков, двигавшихся впереди основных армейских частей. Семья ван Бёзекомов как раз сидела за завтраком. Мама первой увидела в окно, что по улице едут странные боевые машины. Они были не такие неуклюжие, как немецкие танки, их отличали бо́льшая подвижность и даже некоторая элегантность. На башнях сидели молодые парни в светлых гимнастерках и беретах, весело сдвинутых на сторону. Мама вскочила и закричала так громко, как дети от нее никогда еще не слышали:

– Освободители!

Из всех домов на улицу вы́сыпали люди. На многих были надеты оранжевые перевязи, в руках они держали красно-бело-синие флаги. Некоторые забирались на танки и обнимали солдат. Убежища, где долгие годы скрывались евреи и те, кому удалось бежать из концлагерей, а в последнее время и оставшиеся в живых английские пилоты, распахнули свои двери, и их обитатели вышли на свободу. Кто мог петь – пел, кто мог танцевать – танцевал, кто мог радоваться – радовался. Вдруг оказалось, что мрачная казарма стоит пустой и во всей деревне не осталось ни одного фрица: прошлой ночью они переправились через Эйссел.

В открытую заявили о себе бойцы Сопротивления. На рукавах у них красовались оранжевые повязки с буквами «ВА» – Внутренняя армия[34]. У тех, кто участвовал в движении Сопротивления всю войну, были усталые лица. Они держались скромно и делали только то, что требовалось. Зато те, кто присоединился к Внутренней армии лишь в самые последние недели, когда стало ясно, что война вот-вот закончится, охотно и в красках живописали свои подвиги всем, кто готов был слушать, и гордо маршировали по улицам. Еще они занимались тем, что разыскивали односельчан, заподозренных в хороших отношениях с немцами. Девушек, гулявших с немецкими солдатами, брили наголо. Мужчин сажали на руль мотоцикла и возили с поднятыми руками по деревне, после чего ссаживали около школы, служившей импровизированной тюрьмой. Туда их и водворяли. Некоторые действительно это заслужили, другие же хотя и не сражались против немцев из страха, но на самом деле никого не предавали. Схафтера тоже провезли по деревне на руле мотоцикла. И, как вскоре выяснилось, совершенно напрасно: оказалось, всё это время он скрывал у себя трех евреев. Как только это стало известно, его тотчас же освободили с извинениями.

Михиль пришел к нему домой, чтобы попросить прощения.

– Ты наверняка думал, что это я донес немцам о коппельском пароме, да? – беззлобно спросил Схафтер. – Ведь мы с тобой как раз в то утро разговаривали о переправе через реку.

– Простите меня, пожалуйста, – смущенно ответил Михиль. – Вы меня так подробно расспрашивали. И вообще все вокруг говорили, что вы якшаетесь с немцами… И мне тоже так казалось…

Схафтер кивнул.

– Я пустил этих людей к себе в дом еще в 1942 году. В какой-то момент стало ясно, что немцы о чём-то догадываются. Тогда из предосторожности я сделал вид, будто сочувствую новому порядку. Оказывал фрицам мелкие услуги, разумеется, самые невинные. И, конечно, никого не предавал.

– Так это не вы показали немцам, как доехать до дома Бертуса Тугоухого?

– Что-что? Не понимаю, о чём ты.

– Яннехин кто-то рассказал, что в тот день, когда забрали ее мужа, вас видели беседующим с немцами.

– А, вот что ты имеешь в виду! Они спросили у меня дорогу, потому что мы были знакомы. Хотели узнать, как проехать на Дримансвех. Разумеется, я показал, в какую им сторону. Они могли бы найти это на любой карте.

– Но скажите, пожалуйста, как же вы узнали, что это я опустил вам в ящик то письмо? – задал так долго мучивший его вопрос Михиль.

– Тебя видели мои подопечные. У нас во входной двери был сделан глазок. Они услышали, что по гравиевой дорожке кто-то идет, и посмотрели в глазок. По их описанию я догадался, что это был ты. Я понял, что ты мне не доверяешь после событий у коппельского парома.

– Понятно, – виновато протянул Михиль. – Мне очень жаль, что я незаслуженно вас подозревал. Но уж слишком большое любопытство вы тогда проявили.

– Таков уж я от природы, – усмехнулся Схафтер.

– Какой ужас, что вас схватили как пособника немцев!

– Ничего страшного, – пожал плечами Схафтер, – я слегка побаивался свалиться с мотоцикла, а так всё в порядке. Я не сомневался, что со мной всё будет хорошо. Знаешь, кто меня схватил?

– Да, я видел, как вас тащили. Это ведь был Дрис Гротендорст?

– Да-да. Гротендорсты несколько лет прятали этот мотоцикл в стогу сена. И еще они здорово нажились за войну – продавали на черном рынке продукты втридорога. За полкило масла они требовали дюжину новых, довоенных простыней.

– Другие фермеры в нашей округе так не поступали.

– Да, здешние крестьяне в целом торговали честно, по-людски, – согласился Схафтер. – Но с Гротендорстами дело обстояло иначе. Дрис вступил в Сопротивление ровно за двадцать два дня до освобождения и даже не успел выяснить, что я боролся в подполье три с половиной года. Что с него возьмешь… Но мотоцикл он водит лихо.

– А я-то всегда думал, что Дрис – большой человек в Сопротивлении. Надо же, как ошибался! Какое счастье, что всё уже позади! – с чувством заключил Михиль.

– Это правда, – кивнул Схафтер. – Но… многие ли могут радоваться по-настоящему? Те люди, которые скрывались у меня в доме, наконец-то вышли на улицу после трех лет заточения. Радуются ли они? Отчасти да, конечно, но с другой стороны… Их семьи погибли, выжили только они. Совсем не веселая исходная точка, чтобы начинать новую жизнь.

Михиль подумал об отце.

– Вашей семье тоже досталось, – печально заметил Схафтер.

– Да, особенно тяжело маме. А помните тех двух крестьянок, которых я переправил через Эйссел на коппельском пароме? Это были отец и сын Клееркоперы. Им удалось пережить войну. Сегодня к нам приходил человек из Ден-Хюлста, чтобы рассказать о них. Но и у них тоже…

Михиль так и не смог закончить фразу.

– По некоторым оценкам, за годы войны из ста двадцати пяти тысяч нидерландских евреев погибло сто десять тысяч, – произнес Схафтер, и от этих цифр у его собеседника всё внутри похолодело.

– Это… немыслимо. Ужасно!

Михиль отправился домой. Несмотря на мрачные слова Схафтера и грустные мамины глаза, его сердце вдруг переполнили радость, ликование. Всё позади. Гитлер побежден. Больше никто не будет стрелять, убивать и мучить людей. Дирк наконец-то вернулся к родителям. Джек снова в своей эскадрилье и пишет Эрике длинные письма, полные любви и грамматических ошибок. Паромщик ван Дейк погиб в концлагере в Германии, а вот Бертус Тугоухий возвратился к своей Яннехин. Голод закончился. Теперь легко можно было достать такую вкуснятину, как американская тушенка. У союзников ее оказалось предостаточно. Да и вообще шикарные они ребята, эти союзники! Солдаты носили легкую, спортивного покроя форму – до чего приятно было ее видеть после ненавистной суровой немецкой формы! Они обменивались шутками с девушками, раздавали направо и налево консервы и сигареты, гоняли с бешеной скоростью на маленьких открытых автомобилях, называвшихся джипами.

Жизнь перестала быть черно-белой. Со всех сторон доходили сообщения о погибших, но рассказывали и о людях, чудом уцелевших на войне. Начали выходить газеты, читай где угодно, хоть посреди улицы, – и это после стольких-то лет, когда с трудом доставали лишь подпольные издания, и то под угрозой расстрела. Каждый день был праздником. Люди танцевали и пели, прыгали и кричали – и не могли остановиться. Им надо было наверстать всё, чего они были лишены пять лет. Все радовались миру – миру, наступившему после войны, которая никогда, никогда не должна повториться.

Прошло несколько месяцев. Война с Японией тоже закончилась. Америка сбросила на нее две ужасные бомбы, способные стереть всю жизнь с лица земли. Атомные бомбы. Упали они на города Хиросиму и Нагасаки, которые были уничтожены вместе со всеми их жителями – мужчинами, женщинами и детьми, после чего Япония объявила о капитуляции.

Мир, переживший войну, начал зализывать раны.

Как-то раз вечером Михиль с Дирком прогуливались по деревне. Шли они медленно: правая нога Дирка была в гипсе. В больнице ему заново сломали неправильно сросшиеся кости и соединили их как следует, на этот раз под наркозом. Если результат операции оправдает ожидания, то же самое проделают и с его левой ногой. Так что есть надежда, что через год он снова будет бегать как раньше. Но пока движения давались ему с трудом.

Вдали показался человек – спортивный парень лет двадцати четырех. Это Герт Волкорен.

– Смотри-ка, вон идет Герт Волкорен! – воскликнул Дирк.

– Вижу. Ну и что?

– Это наш третий товарищ, участвовавший в налете на контору в Лахезанде.

– Тот человек, которого ты не выдал? – с уважением в голосе спросил Михиль.

Дирк кивнул.

Между тем Герт приблизился к ним.

– Здравствуй, Герт!

– Привет, Дирк! Привет, Михиль!

Между молодыми людьми завязалась беседа.

– Как твоя нога, Дирк?

– Нормально. На будущий год уже буду участвовать в велогонках.

– Если б не я, ты бы участвовал в них уже в этом году, – смущенно заметил Герт, – и наверняка бы победил. Ты ведь знаешь, Дирк, как я тебе благодарен.

– Всё в порядке, – остановил его Дирк. – Мне немного не повезло, а тебе подфартило, вот и всё.

Из скромности Дирк решил сменить тему разговора.

– Слушай, Герт, какая у тебя нарядная рубашка!

– Мне тоже нравится! Это моя девушка сшила из парашютной ткани. Я однажды нашел в лесу мертвого фрица, завернутого в классный английский парашют. От фрица толку мне было мало, а вот парашют – штука полезная.

Михиль беззвучно открыл рот, ему внезапно стало нечем дышать. Дирк мягко положил руку на плечо друга, словно говоря: «Помолчи, я сам». И, сдерживая свои чувства, спросил:

– И когда это было?

– Да незадолго до нашего неудавшегося налета. Когда вас схватили, я от греха подальше свалил в Нордостпольдер. И вернулся во Вланк только после освобождения. Парашют спокойно дожидался меня в курятнике, под мешками с кормом для кур.

– А знаешь ли ты… – начал Дирк.

– Что?

– Да нет, ничего. Ладно, мы пошли. Пока, Герт.

– Счастливо.

Они продолжили путь. Через какое-то время Дирк сказал Михилю с ноткой вины в голосе:

– Какой смысл ему всё это знать, правда?

– Никакого, – ответил Михиль. – Смысл есть только в одном.

– В чём?

– Сражаться не на войне, а против самой войны.

– Да, это так, – согласился Дирк.

17

Прошло много лет. Михилю исполнилось сорок три года. Он читает газеты и знает, что войны не смолкают. За то время, что минуло после его памятного разговора с Дирком, они полыхали в Индонезии, Югославии, Венгрии, Северной Ирландии, Китае, Корее, во Вьетнаме, в Камбодже, Конго, Алжире, Израиле, Египте, Сирии, Иордании, Эквадоре, Доминиканской Республике, на Кубе, в Гондурасе, Мозамбике, Нигерии, Кашмире, Бенгалии и во многих, многих других странах.

Утрехт, январь 1972 года

Примечания

1

Зеленый Крест – общественная организация в Нидерландах, занимавшаяся помощью больным на дому и следившая за соблюдением общественной гигиены. (Здесь и далее – примеч. пер.).

2

Оверэйссел – провинция на востоке Нидерландов, граничащая с Германией. Названа по имени реки Эйссел (правому рукаву Рейна), протекающей по территории этой провинции. Столица – г. Зютфен.

3

Джордж Смит Паттон (1885–1945) – генерал американского штаба, командовавший танковым корпусом во время военных действий на территории Франции.

4

Антон Адриан Мюссерт (1894–1946) – основатель Национал-социалистического движения в Нидерландах. Во время оккупации возглавлял марионеточное правительство. После войны был казнен по приговору суда.

5

Греббеберг – холм на востоке провинции Утрехт, где проходила линия укреплений. С 11 по 13 мая 1940 года здесь состоялось одно из самых значительных сражений между нидерландской и немецкой армиями. Сейчас там находится мемориальное военное кладбище.

6

Большими реками в Нидерландах называют реки Маас и Ваал (Рейн в нижнем течении), по которым зимой 1944–1945 годов проходила граница между освобожденными союзными войсками южными областями Нидерландов (в том числе Северным Брабантом) и остававшимися в руках немцев северными.

7

Голландская унция составляет 100 г.

8

Открывайте! (нем.)

9

Не двигайся! (англ.)

10

Подойди ближе (англ.).

11

Искаженное евангельское выражение «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16).

12

Эдвард Филлипс Оппенгейм (1866–1946) – популярный английский писатель, автор романов и остросюжетных повестей.

13

Идиоматическое выражение в американском английском, передающее восхищение, изумление, удивление. Буквально означает «о мальчик».

14

Около 40 кг.

15

Да (англ.).

16

Ты знаешь (англ.).

17

Война за независимость Нидерландов (1566–1648) – вооруженная борьба семнадцати нидерландских провинций за освобождение от испанского владычества.

18

Я люблю (англ.).

19

Как ужасно! (англ.)

20

Магдебургские полушария – эксперимент немецкого физика Отто фон Герике, показывающий силу давления воздуха. Два полых полушария из меди прижали друг к другу, из получившейся сферы выкачали воздух, и полушария удерживались давлением внешней атмосферы. При демонстрации этого опыта в 1654 году, после того как из сферы был выкачан воздух, полушария тянули в разные стороны шестнадцать лошадей, по восемь с каждой стороны, но так и не смогли их разорвать.

21

Это правда, милая (англ.).

22

Будет вам, ребята, я тут живу (нем.).

23

Тильбюри – легкий двухколесный одноконный экипаж.

24

Бен-Гур – герой одноименного исторического романа американского писателя Лью Уоллеса (1827–1905). В одном из эпизодов романа Бен-Гур участвует в скачках на колесницах.

25

«Супермарин-Спитфайр» – британский истребитель времен Второй мировой войны.

26

Проклятье (нем.).

27

Оранжевый – это цвет правящего королевского дома Оранских-Нассау, ставший одним из символов Нидерландов.

28

Отечество (нем.).

29

Не бери в голову (англ.).

30

В мае 1943 года оккупационные власти отдали распоряжение о конфискации у жителей Нидерландов всех радиоприемников.

31

Леггорны – порода кур.

32

Арденнское наступление – операция немецких войск на Западном фронте 16 декабря 1944 – 29 января 1945 года в Арденнах, на юго-западе Бельгии. Цель – разгромить англо-американские вооруженные силы в Бельгии и Нидерландах.

33

Бастонь – городок в Бельгии, переживший осаду во время Арденнского наступления.

34

Внутренняя армия (Nederlandse Binnenlandse Strijdkrachten) – созданная 5 сентября 1944 года структура, которая объединила нидерландские подпольные организации, оказывавшие сопротивление оккупантам.

Content

Ян Терлау
Зима во время войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания