Тонино Бенаквиста

Сага

Кое-что позаимствовано у Граучо, Бергмана, Шеффера, Превера и некоторых других.

Но в первую очередь я должен воздать должное Сезару, моему отцу.

Благодарю также Даниеля, Жан-Филиппа, Франсиса и Фредерика.

SAGA

Tonino Benacquista

© Editions GALLIMARD, 1997.

Перевод с французского Леонида Ефимова.

Оформление Вадима Пожидаева.

© Л. Ефимов, перевод, 2007

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013 Издательство АЗБУКА ®

Команда

Он писал свои сериалы, по мере того как их выпускали в эфир; я заметил, что на каждую серию у него уходило всего в два раза больше времени, чем на ее показ, — то есть час.

— Гинеколог, — сказал он, — сейчас принимает тройню у своей племянницы. Один из этих головастиков застрял. Можете подождать меня пять минут? Сделаю малышке кесарево, и выпьем с вами вербены с мятой.

Марио Варгас Льоса. «Тетушка Хулия и писака»

Литература — роскошь.

Вымысел — необходимость.

Г. К. Честертон

Луи

Она лежала на паркете — окровавленный лоб, левая рука за шторой.

— Ваши ноги в кадре, — сказал тип из отдела опознания.

Старший инспектор отступил на шаг. Тот сделал несколько общих планов тела.

— Когда это произошло?

— Можно тут кофе сварить?

— Сосед услышал шум часов около семи утра.

— Тело забрать можно?

— Убийца не ожидал, что она дома. Это застало его врасплох.

Второй инспектор, помоложе, сунул нос в свой блокнот, бросил взгляд на коллегу и поспешил высказать гипотезу, пока ее не украли:

— Похоже на работу взломщика. Орудует, видимо, только во время отпусков и делает в штаны, если что не так.

— Во всяком случае, ключи от квартиры у него были. Какое-то время он тут копался, переворошил все, что мог, и это разбудило жертву. Она встала, пошла взглянуть, что происходит, и оказалась в гостиной.

Странный балет вокруг тела Лизы достиг кульминации, со всех сторон летели обрывки фраз, изредка натыкаясь друг на друга.

— Он запаниковал, схватил пепельницу с каминной полки и ударил ее по голове два раза.

— Чтобы так врезать, надо чертовски сдрейфить.

— Выяснили, что он украл?

Молодой сыщик показал на инкрустированную перламутром шкатулку.

— То, что здесь было, наверняка драгоценности. Больше вроде ничего.

— А семья?

— Детей нет. Жила с мужем, он сейчас в Барселоне, вечером вернется.

— Тело забрать можно?

— У консьержки и прислуги есть дубликаты ключей.

— Вызовите их ко мне. И соседа тоже.

Носилки вынесли в коридор. Едва тело убрали, комната, как это обычно бывает, почти сразу же опустела. Старший инспектор застегнул молнию своей куртки, его коллега в последний раз выглянул в окно.

В комнате наконец воцарилась тишина.

Было уже около одиннадцати, и оба обменялись парой слов насчет обеда и нынешнего августа, похожего на октябрь. Им надо было сначала заглянуть в комиссариат, и тот, что помоложе, Дидье, предложил ехать не по Большим бульварам, а по улице Прованс.

— Никто бы не хотел такого конца, как вы описали…

Оба сыщика, уже в коридоре, одновременно обернулись.

— Никто бы не хотел такого конца, как вы описали.

В комнате, которую они едва успели покинуть, между забитым доверху книжным шкафом и дверью в соседний кабинет сидел на стуле Луи. Благодаря странной неподвижности и костюму того же оттенка, что и старая хозяйская мебель, ему, как хамелеону, удалось совершенно слиться с обстановкой. Он не счел нужным встать и остался невозмутим, как умел делать в решающие моменты.

Дидье почувствовал досаду, что проморгал в комнате постороннего.

— Давно вы тут?

— Добрых полчаса. Зашел по случаю, меня никто тут не заметил. Я редко привлекаю внимание.

— Что вы тут делаете?

— Я почти родственник. Был женат на ней еще два года назад. Она со мной развелась, чтобы выйти за известного актера. Сам-то я никогда бы не смог поселить ее в таком месте.

— Как вас зовут?

— Луи Станик.

Не сводя с Луи глаз, старший инспектор в раздражении снял свою куртку.

— Так вы зашли «по случаю»?

— У меня была деловая встреча в двух шагах отсюда. Я знал, что ее мужа дома нет: прочитал в газете, что он сейчас в Испании. А поскольку я оказался тут по случаю, она, быть может, меня бы впустила.

Старший инспектор никак не мог решить, что его больше всего выводит из себя: невероятная естественность Луи или его способность не обращать внимания на всю странность ситуации.

— У вас есть ключи?

— Нет. Но зато есть алиби на сегодняшнее утро.

— Мы не в американском телефильме.

Луи недавно стукнуло пятьдесят. Прямые усы и густые брови придавали ему серьезный вид, которому с лукавым удовольствием противоречили светлые глаза. Он встал, разом распрямив свое длинное, узловатое тело, и хрустнул пальцами. В его хорошо поставленном голосе таилось что-то печальное — где-то в самой глубине горла.

— В американском телефильме я бы уже давно рыдал. Предпочитаю пока с этим подождать.

— В самом деле… — сказал Дидье. — Похоже, вы восприняли это довольно… довольно спокойно.

Инспектор взглядом дал понять своему коллеге, что от подобных замечаний тот мог бы и воздержаться. Дидье и сам удивился тому, что ляпнул.

— Ошибаетесь. Мне вовсе не легко было видеть двери нараспашку и толпу посторонних вокруг ее тела. Но что сейчас меня удручает больше всего, так это ваша версия событий.

Инспектор набрал в грудь побольше воздуха, чтобы унять раздражение. В разговоре с Луи можно было только импровизировать, рискуя увязнуть по уши.

— И чем же вас не устраивает наша версия?

— Она правдоподобна, но не слишком реалистична. Допустима, но ей не хватает чуточку реализма. Нет, никто бы не захотел такого конца.

— Если хотите нам что-нибудь сообщить, сейчас самое время.

— Кто бы захотел умереть от удара пепельницей по голове, наткнувшись на жулика, который смоется с украденными драгоценностями?

— При нашем ремесле сталкиваешься и с более нелепыми смертями.

— А при моем — нет. Вы всерьез держитесь за эту историю с драгоценностями в перламутровой шкатулке?

— Быть может, нам это подтвердит ее муж или прислуга.

Луи чуть было не сказал, что прислуга ничего не сообщит ему о Лизе, а муж и того меньше.

— Лиза терпеть не могла драгоценности. Что было удачно, поскольку за десять лет брака я так и не смог подарить ей ни одной. Она даже свое обручальное кольцо потеряла во время свадебного путешествия.

— ?..

— А вдруг в этой шкатулке было что-то другое? Что-то, чем она очень дорожила? То самое, за чем и явился убийца?

— Пока он для нас всего лишь вор, которому не хватило хладнокровия.

— Думаю, можно подыскать что-нибудь и получше.

Луи сказал это без малейшей иронии. Наоборот, в его словах сквозила серьезность, благонамеренность.

— Вы прожили с ней десять лет. Мы вас слушаем.

Солнечный луч падал прямо на кресло, высвечивая спинку. Луи уселся туда и сощурился на свету.

— Лиза всегда спала необычайно чутко. Никто бы не смог незаметно для нее переворошить всю квартиру. Он делал это на ее глазах. Ключей у него не было, она сама его впустила.

— Продолжайте.

— Этот тип рассудил так же, как я, явившись сегодня пораньше, поскольку знал наверняка, что ее муж в Испании. А в семь часов утра впускают к себе только кого-то близкого.

— Любовника?

— Почему бы и нет? Любовник — это как раз в ее духе. Два последних года нашего брака у нее была связь с этим актеришкой, за которого она в итоге и вышла.

— Что же любовник искал в этой шкатулке?

— Пока мы можем рассматривать лишь одну-две возможности. Быть может, еще и третью, но она более замысловата, следовательно, ею можно пренебречь. Представим себе, что любовник решил объявить ей о разрыве. Но Лиза ни о чем не подозревает. Она лишь хочет воспользоваться этим счастливым случаем, чтобы провести с ним целую ночь, не опасаясь неожиданного вторжения мужа. Но любовник, который даже не удосужился сделать ей этот прощальный подарок, приходит как можно позже, под самое утро, чтобы поставить ее перед уже свершившимся фактом. Он мог даже расщедриться на какую-нибудь фразу типа: «Мне бы очень хотелось продолжить нашу связь, но я был тебе всего лишь любовником». Дело в том, что он пока не совсем свободен. И ему надо забрать свои письма.

— Какие письма?

— Ужасно романтичные письма, которые он писал ей во время их идиллии. Она это обожала, ей подобные доказательства всегда требовались, чтобы чувствовать себя любимой. В ее глазах они были гораздо выше драгоценностей! Уж я-то знаю, о чем говорю, благодаря таким письмам я ее и покорил. В те времена я неплохо владел пером.

— Кто, по-вашему, мог быть этим любовником?

— Понятия не имею, но он женат. Это непременное условие. Она бы никогда не заинтересовалась юным воздыхателем, который донимал бы ее требованиями о разводе. Ее возбуждали только двусмысленные ситуации, двойные измены. Когда она познакомилась со своим актером, тот тоже был женат. К тому же на первого встречного она не кидалась, ей требовался такой, кто придавал бы ей блеска, вечно был на виду, как люди из шоу-бизнеса, понимаете?

— Более-менее.

Луи нравилось преподносить из ряда вон выходящее как само собой разумеющееся. Все дело в убедительности.

— Так что любовнику требовалось уничтожить письма любой ценой, поскольку Лиза ими наверняка бы воспользовалась. Перетряхивая все ящики подряд, он в конце концов натыкается на перламутровую шкатулку. Устранив опасность, но поддавшись ностальгии, он говорит ей что-то вроде: «А теперь, Лиза, остается самое трудное — забыть тебя, забыть даже о том, что ты существовала когда-то, превратить тебя в смутное воспоминание, а потом забыть и его». Пьянея от ярости, Лиза угрожает все рассказать его жене. Он паникует, она отвешивает ему пощечину, он хватает пепельницу и…

Молчание.

Сыщик какое-то время смотрел на перламутровую шкатулку, потом попросил Дидье принести из кухни остатки холодного кофе.

— Эта версия вас больше устраивает, господин Станик?

У самого-то инспектора никаких сомнений не было. Убийство явно приобретало совсем другой размах, а он всегда предпочитал преступления из ревности в среде богачей разборкам мелкой шпаны.

— Не знаю, — отозвался Луи. — Я бы очень хотел, чтобы тайна ее смерти прояснила наконец загадку ее рождения.

— Что вы имеете в виду?

Появился Дидье с кофейной гущей. Луи достал сигарету из пачки, инспектор стрельнул у него одну; оба переглянулись.

— Так вы не знали, что Лиза подкидыш?

Не дожидаясь приглашения, Дидье вытащил свой блокнот и перечитал данные, сообщенные из Центральной базы данных.

— В самом деле. Лиза Колет, найдена в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году в Кане, у ворот больницы. В двухлетнем возрасте.

— До шестнадцати лет была в приюте, — добавил Луи. — Ходили слухи, что у нее есть брат, но его так и не нашли.

— Похоже, вы осведомлены лучше всех.

— Хотя она была не слишком откровенной. Но из-за этой тайны я любил ее еще больше…

Сыщик, едва сдерживая нетерпение, попросил его продолжать.

— Представьте себе, что брат Лизы захотел связаться с ней.

— Из-за денег?

— Тогда бы он объявился гораздо раньше.

— Из сентиментальных побуждений?

— Это через сорок-то лет?

— Зачем тогда?

— По одной-единственной причине: ему требуется пересадка костного мозга.

— Простите?

— Попробуйте найти другую, сами убедитесь, что это единственно приемлемая. Ведь помочь ему могла только сестра.

— ?..

— Но такая сложная операция незаметно не проходит, да и Лиза не хочет возврата к прошлому, которое неожиданно обрушилось на нее. Она отказывается наотрез. Брат упорствует, ведь речь идет о его жизни. Этим утром он использует свой последний шанс — приходит умолять ее. И она опять отказывается спасти его. Он знает, что обречен на смерть, но в одном уверен: эта шлюха его не переживет.

Словно алкоголик, любой ценой старающийся выглядеть трезвым, сыщик счел делом чести не показать, что удивлен подобными откровениями. Дидье стоял столбом, ожидая реакции своего начальника.

— Значит, она приговорила собственного брата?

— Это был единственный способ распрощаться с ним навсегда.

— Вы ее изображаете чудовищем.

— Только чудовища пробуждают страсти.

Инспектор уже начал жалеть о своей повседневной мелочовке. Особенно когда Луи добавил:

— Но, подумав хорошенько, хочу вам предложить кое-что еще лучше.

Как он и ожидал, сыщик воздел глаза к небу и стиснул кулаки. Луи остался невозмутим. Искренен.

— Валяйте. Пора с этим кончать!

— Инспектор, кто, по-вашему, способен прикончить чудовище?

— ?..

— Другое чудовище, — сказал Луи.

Дидье с трудом подавил вздох, прикинувшись, будто прочищает горло.

— Помните дело Андре Карлье?

Никакой реакции.

— Это военный преступник, за которым полиция гонялась по всему свету. Он исчез под Канном в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Его так и не нашли.

— Отродясь не слыхал!

— Однажды я случайно наткнулся в сумочке Лизы на старую газетную вырезку об этом деле. Это явно не совпадение. Она была дочерью Андре Карлье.

Инспектор даже не успел выразить удивление.

— Она думала, что он где-то далеко, может быть, умер, но призрак в конце концов вернулся. Зачем? Чтобы в последний раз взглянуть на свое милое дитя перед смертью? Чтобы шантажировать? Или, наоборот, завещать ей награбленные во время войны сокровища? Невозможно сказать наверняка. Сегодня утром она впустила к себе человека, которого никогда не видела и который бросил ее когда-то. После этой встречи, о которой мы никогда ничего не узнаем, Лиза погибает от удара по голове.

— Почему вы говорите, что мы никогда об этом не узнаем?

— А вы представьте себе, что за человек этот отец. Он ведь так и не искупил свое прошлое, он стар, затравлен и продержался столько лет лишь благодаря мечте о встрече с дочерью. Думаете, он выживет после сцены, которую они разыграли сегодня утром? В ближайшие дни обшарьте хорошенько берега Сены, вполне возможно, что вы найдете — тридцать лет спустя — тело этого негодяя.

Инспектор сидел, скрестив руки, с отсутствующим видом. Задумавшись. Дидье раскрыл свой блокнот и что-то записал.

Луи бросил взгляд на контур Лизиного тела, очерченный мелом на полу, и его глаза в первый раз затуманились. Быть может, он понял в этот миг, что уже никогда больше ее не увидит.

— Господин Станик, мне надо составить отчет. Все, что вы рассказали, будет зафиксировано.

— Не стоит, инспектор. Забудьте все, что я вам тут наболтал.

— Забыть?

Луи закрыл глаза, чтобы скрыть выступившие слезы, как оно всегда бывает.

— Вы были правы, инспектор. Лизу наверняка убили из-за драгоценностей.

— ?..

— Но при моем ремесле невозможно допустить, чтобы люди погибали так глупо. Особенно те, кого любил. Хочется придумать им какую-нибудь захватывающую смерть.

Луи медленно направился в спальню Лизы. Ошеломленные полицейские двинулись следом.

— Но… что же у вас за ремесло?

Помолчав немного, Луи опустился на колени перед кроватью.

— Я сценарист.

Он провел рукой по смятым простыням и уткнулся лицом в подушку.

Матильда

Любовь.

Любовь никогда не приносила Матильде денег. Или самую малость. Она служила ей двадцать лет, трудилась как портняжка, чтобы представить ее в наилучшем виде. Любовь была ее работой, она знала все ее уловки и ухищрения. Порой даже изобретала новые. Прежде чем открыться ей, любовь долго изводила ее своими капризами и каверзами. С утра до вечера, изо дня в день. К чему считать часы, если речь идет о любви? Разве сама любовь спит? Берет отпуск? Любовь всегда требует большего и первой ничего не дает. Но Матильда умела добывать сокровища ее потаенной нежности. Двадцать лет, проведенных в погоне за любовью, научили ее, что самопожертвование — источник животворный и неисчерпаемый.

Как бы там ни было, ни на что другое Матильда все равно не годилась. Виктор твердил ей это каждый день:

— Твой талант — дар небес. Ты только одно и умеешь, но зато, черт подери, бесподобно!

В конце концов она и сама поверила в этот образ великой жрицы любви, который ему так нравилось ей живописать. Колдунья, кудесница, повелительница сердец и страстей, хранительница огня — он никогда не боялся хватить через край, когда надо было подбодрить ее в работе. А она верила всему, что исходило из уст Виктора, — с их первой встречи.

Она тогда даже не пыталась избежать западни, таившейся в его взгляде. В тот же миг начисто забыла о своем дневнике, который писала за столиком бистро на Вогезской площади. А он, словно харизматичный проповедник, который сам ни во что не верит, сразу сумел окрутить ее наивную душу. И стал ее первым любовником, в тот же самый день. Ей тогда и восемнадцати не было. Но он бы не задержался в ее объятиях и до следующего вечера, если бы она с самого начала не проявила потрясающих способностей ко всему, что касалось любви. И к лучшему, и к худшему.

Десять лет счастья. Она за работой, он за кассой. Прямо как в песенке из «Трехгрошовой оперы». Он умел давать ей советы и доставлять все удобства, в которых она нуждалась, чтобы спокойно вкалывать. Порой он ее выгуливал, чтобы у нее немного проветрилось в голове и появился румянец на щеках. Ему довольно было проявить лишь чуточку внимания, чтобы никогда не говорить «я тебя люблю» той, которая только этого и ждала.

И все стало так обыденно, так уныло предсказуемо. Каждые три недели он наведывался к ней в комнатку на улице Мсье-ле-Пренс за плодами ее пахоты. Заодно брал и ее, минут на пять — она большего и не просила. Она могла любить его еще лет десять. Что и делала. Вопреки его женитьбе на первой встречной и двоих последовавших за этим детей. «Любовь — не семейное дело», — говаривал он. В конце концов она в это поверила. Ей было тридцать. Он превратил ее в старую любовницу, которой уже ничего не обещают.

Матильда стала работать с еще большим ожесточением. Чтобы забыть Виктора или одарить его еще больше — она и сама не смогла бы сказать наверняка. А его аппетиты все росли, и он порой требовал чего-нибудь поострее.

— Поострее?.. Что ты имеешь в виду?

— Побольше эротических фантазий, пыла, черт побери! Не сдерживай сучку, которая в тебе сидит!

В сорок лет Матильда приняла все. Пожертвовав своей юностью и детьми, которых у нее никогда не будет. И ради чего?

Ради любви?

— Мне жаль, малышка. Я так и не продал тысячный тираж «Забытой любовницы».

— Но, Виктор… Я же сделала все, как ты просил. Добавила эти главы об «Эрос-центре»…

— Знаю, знаю, ты старалась. Но перепихон читателей больше не интересует.

— Это из-за моего псевдонима. Кто захочет читать последний роман Клариссы Гранвиль? Следующий подпишу «Патти Пендлтон», она уже давно ничего не публиковала.

Патти Пендлтон. «Замирание сердца», «Чертог без любви», «Та, что ждет». По тридцать пять тысяч экземпляров каждый. Патти Пендлтон с ее ситуациями-перевертышами, с романтизмом, не признающим никаких законов, и коттеджами в Сассексе.

— Пятнадцать лет прошло, Матильда. Сегодня этим даже бумагу не окупишь.

— А Сара Руд? Все фанаты ждут продолжения приключений Дженис!

«Дженис и Дама червей», «Дженис идет на войну», «Дженис и ее сестра», «Наследство Дженис». И еще столько других.

— И что ты родишь на этот раз? «Дженис в Интернете»? «Дженис теряет вставную челюсть»? Всем плевать на эту дуру.

— Возобновлю серию «Экстаз».

«Адские грезы», «Экзотическая дрожь», «Андреа-дикарка», «Оазис наслаждений» и так далее.

Виктор, сидя за ее письменным столом, гнусно осклабился и достал книгу со стеллажа, закрывающего всю стену.

— Ты? О сексе? Хочешь, зачитаю из «Греховодницы» любой отрывок наугад?.. «Эдвина почувствовала, как ее воля дрогнула под опытной рукой Давида. Она знала, что отдастся ему рано или поздно, и этот час пробил. Она опустилась на колени перед своим любовником и потянулась губами к его жезлу». Жезлу! Надо быть шестидесятилетней старухой, чтобы уразуметь, что это такое! Проклятье! Всем плевать на твои старомодные изыски! Хуже всего, что тебя даже нельзя за это винить. Как ты можешь надеяться, что кто-то поверит в твои дурацкие «Экстазы», если сама знаешь всего две позиции, да и то вторая у тебя только для праздников?

— Тяжело говорить это, Матильда, но я вынужден вернуть тебе твою последнюю рукопись.

— Что ты такое говоришь?

— Я не стану это публиковать.

— ?..

— Если не увеличу оборот, придется продать часть лавочки. А я слишком долго дрался за нее, чтобы делить с посторонними.

Мертвенно-бледная, задыхающаяся Матильда склонилась над столом и вцепилась в руку Виктора.

— Издательство «Феникс» — это же мы вдвоем… Уже двадцать лет… Мы ведь его вместе создали, это издательство… Ты им руководишь, но первые-то книжки написала я, без задатка, без всякого договора… Да у меня и сейчас его нет… Мы ведь всегда работали на доверии… Всегда были одной командой, верно?

Она ждала, что он улыбнется в ответ на ее улыбку. Но он даже не смотрел ей в глаза. Наверняка из-за неловкости. Или отвращения, которое она ему внушала.

— Вот, забери свой текст. Завтра рассчитаюсь за «Забытую любовницу».

Она вскинула похолодевшую руку ко лбу. Жестом, достойным «Дженис», изысканным и патетичным, в духе принесенных в жертву любовниц.

— Я должен дать шанс и другим авторам, как тебе когда-то. Они пишут современнее, больше отвечают запросам публики. В последние годы ты слишком много работала, малышка. Сделай передышку. Попробуй некоторое время заняться чем-нибудь другим.

Она схватилась за спинку кресла, чтобы не потерять равновесие. Никогда еще она не была так похожа на собственных героинь, прекрасных и беззащитных.

— Я больше ничего не умею…

— Тебе будет трудно пристроить свою писанину, Матильда. Я не знаю тут ни одного издателя, который бы ее взял.

Уж лучше бы он ударил ее кулаком. До крови.

— На что же мне жить?..

— Пиши для бабских журналов, какую-нибудь ерунду для телевидения — дело нехитрое. Или замуж выходи. В твоем возрасте это еще вполне возможно. Почему любовь должна быть для всех, кроме тебя?

Жером

Детфайтер[1] склоняется к монаху в оранжевом облачении, который молится перед гигантским Буддой. Звучит апокалипсическая музыка. Стены храма сотрясаются от взрыва, земля уходит из-под ног.

— Слышь, чувак, а левитации долго учиться?

Какой-то голубоватый дымок вихрем кружится вокруг Будды, поднимающего веки. Тут возникает лицо Джиндзо.

Не веря своим глазам, Детфайтер тащит монаха прочь, пока на них не обрушивается последняя стена. Они выбегают из храма и оказываются прямо посреди Лос-Анджелеса.

Вновь обретя человеческий облик, Джиндзо скрывается в небоскребе. Бешеная погоня по этажам, рукопашная схватка, Детфайтер прыгает в пустоту вместе с Джиндзо и цепляется за стрелу подъемного крана. Тут рабочие взрывают небоскреб динамитом. Джиндзо исчезает под обломками. Подтянувшись словно кошка, Детфайтер смотрит с высоты подъемного крана, как на Лос-Анджелес опускается ночь.

Финальная музыка.

Титры.

Сидевшие в зале возбужденные мальчишки уже повскакали с мест. Остальная публика дождалась окончания титров и, рассеявшись в полумраке, двинулась к выходу. Когда зажегся свет, посреди пустыни обезлюдевших кресел оставался только Жером. Он встал, белый как полотно, и поискал глазами, куда бы стравить. Видя, что он шатается, билетерша проводила его к туалету и вытянула несколько бумажных салфеток из автомата.

— Это с вами из-за кино?

— Наверное, на ура идет?

— Еще бы… Сталлоне и Шварценеггер в одном фильме… Двенадцатичасовой сеанс весь раскуплен, на следующий даже билетов не хватило. Заказы по телефону целую неделю не принимаем.

Жером сунул голову прямо под кран, словно желая протрезветь. Хотя уже больше трех недель не брал в рот ни капли. Он вытащил из кармана своего старого плаща номер «Французского кино». Из другого торчала какая-то закругленная синяя деревяшка. Билетерше наверняка и в голову бы не пришло, что это бумеранг.

— Тут пишут, что в Штатах он собрал больше, чем «Бэтмен». Знаете, сколько это принесло тому, кто придумал образ Детфайтера? Четыре миллиона долларов.

— Повезло, — сказала она.

Жером еле сдержался, чтобы не влепить ей затрещину. Сейчас он охотно врезал бы кому угодно, пусть даже этой ни в чем не повинной дурочке.

* * *

В кармане не осталось ни гроша. Чем ему кормить Тристана сегодня вечером, да и в последующие дни? «Французское кино» стоило тридцать девять франков. Просмотр «Детфайтера» на Больших бульварах — сорок. Надо было, конечно, попытаться проскользнуть через запасной выход, но это оказалось сильнее его, и он прямиком устремился к кассе. Чтобы увидеть. Увидеть его.

До наступления сумерек он решил укрыться в Булонском лесу, как делал слишком часто в эти последние месяцы бездомья. Не доходя метров ста до озера, остановился на просторной, пустынной лужайке и достал свой бумеранг. Ветер был идеальный, дул как раз куда надо.

«Ну, бросай, старина, забудь этого подонка, ты еще не все потерял, у тебя остался Тристан и твой бумеранг, что такое, в конце концов, четыре миллиона долларов?»

С первого же броска метательный снаряд описал такую искусную параболу, что Жерому пришлось сделать всего пять шагов влево, чтобы поймать его на лету.

«Давай еще разок, не думай об этом ублюдке, только изведешься попусту, да и желчи сегодня вечером в тебе недостаточно, чтобы плюнуть ему в рожу. Ну, бросай!»

Бумеранг вместе с плащом были последним, что у него осталось от прежней жизни, о которой, как ему казалось, он никогда не жалел. Он смастерил его сам, в виде вопросительного знака, а Тристан покрасил в цвета американского флага. Маленькое сокровище, способное держаться в воздухе секунд тридцать. Вполне достаточно, чтобы вообразить, будто оно уже никогда не вернется назад.

«Еще! Бросай, пока рука не отвалится. Никто не остается безнаказанным. Мерзавцам в конце концов всегда приходится заплатить».

Уже размахнувшись, он вдруг ощутил что-то странное в глубине живота.

«Никто не остается безнаказанным».

Желудок будто прожгло кислотой.

«Никто не остается безнаказанным…»

Будто головней ворошили внутренности.

«Никто не остается безнаказанным».

Ожог был таким сильным, что Жером пожалел, что ему уже нечем блевать. Он потому и придумал своего Мистера Мстителя, что ему всегда была нестерпима мысль о безнаказанности. В конечном счете заплатить должны все. Это божественный закон.

И все же его раздирало ужасное сомнение:

«А если безнаказанность все-таки существует?»

* * *

Он присел ненадолго на Елисейских Полях, под навесом автобусной остановки. На другой стороне проспекта, на длинной террасе виднелись силуэты, чокающиеся шампанским. Рядом с ним сидела какая-то женщина, беспрестанно поглядывая на его драные теннисные туфли и вытертые добела джинсы. А Жером смотрел на силуэты в смокингах, сверкавшие словно светлячки.

Наконец огни наверху погасли. Жером перешел через проспект и встал перед зданием, к которому уже стекались грузовики поставщиков. Он подобрал пригласительный билет, валявшийся в водостоке, и прислонился к белой каменной стене у входа на станцию метро «Георг V».

КИНОСТУДИЯ

БЛЮ-СТАР ПИКЧЕРЗ

приглашает на презентацию фильма

«ДЕТФАЙТЕР»

Режиссер

Норман Ван Вуйс

В главных ролях

Сильвестр Сталлоне

и

Арнольд Шварценеггер

Вышла первая кучка приглашенных. Их возглавлял Ивон Совегрэн — слегка захмелевший, со смокингом на плече. Кто-то предложил продолжить в другом месте, и Совегрэн с восторгом втиснулся на заднее сиденье «мерседеса», в который стали набиваться и остальные гуляки. Вдруг у входа в метро кто-то выкрикнул его имя. Совегрэн с первого же взгляда узнал Жерома и после секундного замешательства успокоил свое окружение небрежным жестом.

— Подождите минутку.

Он вылез из машины и быстрым шагом направился к Жерому, нашаривая бумажник.

— Вот вам, берите и проваливайте. Терпеть не могу недоразумений.

У ошарашенного Жерома в руке оказалась пятисотфранковая бумажка.

— «Мистер Мститель» принес вам четыре миллиона долларов! Я сам читал во «Французском кино»! Там целая полоса о сценарии, который целиком написал один француз и продал прямо в Голливуд! И этот сценарист — вы!

— Вы потеряете и то немногое, что у вас осталось.

— Два года! Я вам послал его два года назад, и вы заставляли меня его переделывать до тех пор, пока не получился сценарий как раз того фильма, который я видел сегодня утром! Вы всего лишь название сменили!

— В этом ремесле всех облапошивают хотя бы раз. Считайте это боевым крещением. Вам даже повезло. Наивность в нашем деле граничит с глупостью, а за глупость всегда надо расплачиваться. Что за дурацкая мысль — послать коллеге сценарий, даже не зарегистрировав свои авторские права?.. Я-то сделал это сразу же, как только его получил.

Рука Жерома нырнула в карман и вцепилась в бумеранг.

Он на секунду закрыл глаза и увидел в замедлении, словно на экране, как его орудие плашмя обрушивается на лицо Совегрэна. Изображение было четким: сплющенные от удара черты, струя гемоглобина, хлещущая из-под надбровной дуги, лопающаяся губа… И все в цвете, широким форматом. Этот жест избавил бы его от боли, но он все-таки удержался. Из-за Тристана.

— Я думал, на такое никто не способен.

— Добро пожаловать в клуб.

Совегрэн хотел было вернуться к своей компании, но Жером удержал его за руку.

— У меня брат не может ходить, я сам живу на улице…

— Министр культуры лично меня поздравил, — дескать, я показал американцам, что мы тоже можем писать, как они. Даже предложил представить доклад о сценарном кризисе во Франции. Так что не вздумайте мне угрожать.

Жером опять попытался его удержать, но на этот раз получил тыльной стороной ладони прямо по лицу.

— Американцы уже поговаривают о «Детфайтере-2». Мне вас будет чертовски не хватать, Жером.

Я

Кто из нас четверых робеет больше всех? Наверняка я, учитывая бессонную ночь, проведенную в ожидании этой встречи. Но не по себе явно всем. Мы неприязненно переглядываемся, сидя на поставленных друг против друга диванчиках, даже не пытаясь завязать знакомство.

У Матильды Пеллерен вид такой, будто она недоумевает, зачем вообще здесь оказалась. Временами выпрямляется, словно собираясь уйти, но по непонятной ей самой причине остается. Думаю, ситуация смущает ее чисто физически: навязчивое присутствие трех мужских тел в этом убогом помещении. Взгляды троих незнакомцев. Оценивающие.

Что тут удерживает Жерома Дюрьеца, понятно — бабки нужны. Некоторые умеют щеголять высокомерным презрением к собственной нищете, но Дюрьец не из таких, и его выдает малейший жест. Пожимая нам руки, он прятал свои манжеты, а потом, перед кофейным автоматом, делал вид, будто ищет мелочь в карманах. Когда я его угостил, он смаковал этот кофе так, будто не пил его уже давным-давно. Мне даже захотелось одолжить ему немного деньжат, только бы он малость расслабился, потому что его беспрестанные подсчеты уже начали действовать мне на нервы. Один Бог знает, где они его откопали.

Но больше всего меня интригует Луи Станик. Он единственный попытался внести немного непринужденности с помощью коротенькой речи, на манер декана перед началом занятий. Надо думать, преимущество возраста. Ему немного за пятьдесят, высокий, прямой как жердь. Из-за усов и очков в черепаховой оправе немного смахивает на актера Граучо Маркса. Он единственный из троих, упоминание о ком я обнаружил в профессиональных справочниках. В пяти строчках, уделенных ему в «Ларусс-синема», говорилось, что в семидесятых он много работал в Италии, но названия фильмов были мне совершенно незнакомы. Вернувшись во Францию, написал сценарий полнометражного фильма, который так и не вышел, потом кропал еще что-то, пока не очутился здесь, в этой странной конторе. Маловато для послужного списка, вполне может уместиться на листочке для самокрутки. Хотя в моем собственном не написана пока даже первая строчка, я поклялся себе не кончить карьеру так, как Луи Станик.

Никто не пытается нарушить молчание. Я встаю, чтобы выглянуть в коридор через окно. Мы в небольшом четырехэтажном доме на улице Турвиль, в седьмом округе. Комната, в которой мы находимся, абсолютно пуста, за исключением кофейного автомата и двух диванчиков. Прежние съемщики, наверное, смылись потихоньку, прихватив что могли. В перегородке большое окно мне по пояс, через которое видно все, что творится в коридоре. Но пока там происходит нечто совершенно непонятное. Может, это из-за усталости, нетерпения или стресса, но у меня впечатление, что там, на уровне моих бедер, бушует поток белокурых скальпов. Порой выныривает лоб, пара глаз или кепочка, но все это как-то смутно. Телефонный звонок нарушает тягостную тишину и снижает давление. Станик снимает трубку и через секунду кладет обратно, успев выслушать объявление секретарши, что наша встреча откладывается на два часа.

— И так уже битый час торчим тут впустую, — говорит Дюрьец.

Станик пожимает плечами в знак бессилия. Для него терпение уже давно стало постоянной работой.

— Вы не находите, что им на нас плевать? — спрашивает Матильда Пеллерен.

Так и подмывает ответить, что мне пока лишь двадцать пять и вся жизнь впереди, чтобы дождаться такой встречи. Она предпочитает встать и гордо удалиться, не пощадив нас в своем старомодном негодовании.

— Жаль, — говорит Станик. — От нее приятно пахло.

Жером Дюрьец остается на своем диванчике один.

— Можно, я чуток вздремну? А то бессонница совсем замучила…

— При нашем ремесле это почти удача. Располагайтесь, через полтора часа разбужу.

И пяти минут не прошло, как Дюрьец уже дрыхнет всем на загляденье.

— Только дети могут так засыпать.

— И еще китайцы, — говорю я. — В Пекине люди спят где угодно — за рулем велосипеда, в переполненных ресторанах, в автобусе.

— Часто там бывали?

— Никогда. Но мне рассказывали.

Из своего угла я могу наконец разобрать, что происходит в коридоре, благодаря застекленной двери, позволяющей видеть силуэты в полный рост. Но порой вид реальности запутывает ее еще больше.

— Господин Станик… вы не знаете, что там за карлики толпятся в коридоре?

— Ах, это… Там в самом конце коридора «Прима», агентство по набору актеров. Меня все это тоже заинтриговало, и я туда заглянул. У них там пробы для какого-то американского фильма, который частично снимается в Париже. Им требуется двести взрослых лилипутов. Желательно белокурых и двуязычных.

— О чем фильм?

— Они не смогли сказать точно, пока это называется «Ад кромешный». Там есть сцена с лилипутами и женщинами-великаншами — несколько десятков эдаких толстенных мамаш.

— Барокко…

— Когда дело касается символики, американцы никогда не боятся перебора. Это их сильная сторона.

Опять молчание.

Если директора студии придется прождать еще пару часов, лучше это время чем-то заполнить.

— Вам не кажется, что эта встреча напоминает ловушку для дураков?

— Позвольте, я угадаю, Марко. Вы раньше никогда не работали для телевидения, да и ни для чего другого, впрочем, так что не понимаете, зачем вас позвали на этот таинственный сериал, который выходит на экраны осенью.

— Нет, я на этом канале уже горбатился. Переписывал по-французски диалоги «Властелинов галактики», японского мультфильма. И еще сделал несколько синопсисов для «Двух сыщиков в аду». Но ни один не прошел.

Он спрашивает, заплатили ли мне. За мультик самую мелочь, а за остальное вообще ничего.

— Ну вот, потому вас и позвали. Они знают, что вы готовы согласиться на что угодно и за самую смехотворную сумму.

Наверняка он прав. А я вполне способен дать облапошить себя во второй раз. Неважно. Да, я, Марко, хочу стать сценаристом, это единственная цель моей жизни, и она, должно быть, легко читается на моей физиономии. Я душу готов продать тому, кто приоткроет мне дверь. Да, я готов глотать обиды, писать всякую дребедень, получать гроши, вообще ничего не получать. Мне это безразлично. Когда-нибудь они сами будут лизать мне руки, хотя еще и не знают об этом.

— А вы почему здесь, Луи?

Чувствую, что он колеблется между пустой отговоркой и потоком откровенности.

— Потому что я так называемый бывший. Предлагать себя для этой работы — просто мой способ побираться. Мое время давным-давно миновало, и сегодня я хватаюсь за что угодно без всякой горечи. Я как старая заезженная кляча, которую не отправляют на живодерню только потому, что она хорошо знает дорогу и мало ест. Впрочем, я ведь только это и умею.

— Что именно?

— Километрами закручивать сюжет.

Спящий беспробудным сном Дюрьец ворочается на своем диванчике. Коридор затопляет новая волна соломенно-желтых карликов, серьезных, как на папском богослужении, готовых показать себя во всей красе. Станик опускает в кофейный автомат пару франков и протягивает мне один из двух стаканчиков. По его словам, телевизионный канал делит это здание с «Примой», и еще на верхнем этаже есть монтажная. Вчера по телефону продюсер спросил, свободен ли я сейчас. Я так и не понял, зачем кому-то срочно понадобился.

— Послушайте, Марко, не будем отрицать очевидное. Если канал собирает в одной комнате молодого ретивого сценариста, готового работать задаром, писучку, промышляющую любовными романами, изнуренного бомжа и «бывшего» в летах вроде меня, значит у них наверняка где-то прокол.

Обычно я к циникам симпатии не испытываю. Особенно когда они выбирают своей мишенью простаков вроде меня. Но в его манере говорить на скользкие темы без всяких обиняков есть что-то привлекательное. Словно он уже хочет установить рабочую обстановку и заранее избавить наши будущие отношения от мишуры вранья. И окончательно похоронить любое яканье. Но все же простачок во мне хочет быть услышанным. С некоторой долей искренности я осмелился сказать, что не могу относиться к этой работе легкомысленно. Уважать придуманную историю — значит уважать тех, кому она предназначена, и самого себя. А сомнительная нравственность заказчиков тут дело десятое.

Весь следующий час я говорил о том, что родился перед телевизором. И это вовсе не голословное утверждение: первая картинка, что я по-настоящему помню, — это отнюдь не материнская грудь, а квадратная блестящая штуковина, которая неудержимо влекла меня к себе. Телик был моей нянькой, моей повседневной усладой, открытием мира, который разворачивался перед моим изумленным взором. Телик был приятелем, с которым никогда не ссоришься и у кого с утра до вечера полно отличных идей. Телик — это толпа героев, научивших меня восхищению. Мои первые восторги и разочарования. Я был из тех мальчишек, что внезапно взрослеют, всего лишь переключив канал. Я рассказал, как вечерами смотрел запретные для меня фильмы через приоткрытую дверь, подобно тому как сам Луи наверняка мог бы поведать о собственных ночных приключениях — с книжкой и фонариком под простыней. Наконец я сказал ему, что во имя всего этого, если мне выпал шанс попасть в Зазеркалье, я все сделаю, чтобы не предать мальчишку, предоставленного самому себе перед голубым экраном.

Луи Станик растерянно на меня посмотрел. Потом изобразил улыбку, предпочтя ее всем словам. Грусть по утраченному энтузиазму, подумал я.

Пора было будить Жерома Дюрьеца, которому я предложил кофе в обмен на одно из его сновидений.

— …Я был на горе — и вдруг передо мной появился говорящий огненный шар. Потом я спустился к толпе каких-то типов, на которых был зол, и стал забрасывать их камнями с нацарапанными приказами. Ситуация прямо высший класс. Там еще много чего было, но я забыл.

Поостыв и очень мило конфузясь, вернулась Матильда Пеллерен. Мы встретили ее, не выказав удивления и не задавая никаких вопросов о тайных причинах, побудивших ее — как и всех нас — согласиться на эту работу.

И правильно. Поскольку Андре Сегюре, директор, тоже не проявил к ним любопытства.

* * *

Сегюре был прямолинеен, тороплив и не имел ни малейшего желания томить нас пространными речами под дипломатическим соусом. Он вполне мог бы сказать, войдя в комнату, что каналу срочно требуется забойный сериал по разумной цене, и напомнить о его первоочередной задаче: понравиться зрителям. Вместо этого он заявил: «Сделайте нам что угодно, неважно что, главное, как можно дешевле».

Вначале я не поверил собственным ушам и даже услышал совершенно противоположное.

Матильда Пеллерен и Жером Дюрьец помалкивали. Только Луи Станику хватило духу откликнуться:

— А что именно вы понимаете под «что угодно»?

— Что угодно значит все, что взбредет вам в голову, поскольку этот сериал все равно не для того, чтобы его смотрели. Просто нам каждый день надо чем-то затыкать пятидесятидвухминутную дыру в вещательной сетке, между четырьмя и пятью часами утра.

— Вы… не могли бы повторить?

Сегюре удрученно проводит рукой по лбу.

— Квоты… Все из-за этого мудачества, из-за квот на обязательный показ отечественной продукции! Отечественная продукция… У меня от этих двух слов язык сводит. Кто, кроме вас, сценаристов, может на этом подзаработать, кого она вообще интересует, эта отечественная продукция?

Не знал, что в Высшей национальной школе администрации учат слову «мудачество».

— Мы только что купили дорогущий калифорнийский сериал — куча наград, девицы супер. Первая же минута рекламы в нем принесет нам триста тысяч франков, через месяц выпустим майки и все такое прочее. Мы оторвали права на трансляцию финала Кубка Европы по футболу, я пытаюсь сманить у конкурентов их звезду, телеведущего, так есть у меня, по-вашему, время заниматься отечественной продукцией?

Луи напускает на себя понимающий вид и спрашивает, соблюдались ли эти квоты раньше. Как и все дипломированные управленцы, Сегюре не любит прямых вопросов, особенно тех, идеальным ответом на которые было бы простое «нет».

— Мы с этим немного затянули, но на сей раз Высший совет по теле— и радиовещанию пригрозил нам санкциями, если мы не наверстаем восемьдесят часов, отпущенных на отечественную продукцию. И начать придется всего через три недели, иначе правительство не продлит каналу лицензию.

— Восемьдесят часов!

— Потому-то вас и четверо!

— Три недели до первого показа? Шутите?

— Начинайте прямо сегодня.

Вот она, ловушка для дураков.

Каждый, как может, выражает свое потрясение, кроме Станика, который продолжает гнуть свое и заявляет, что за срочность тоже надо платить. Несколько удивленный Сегюре сдерживает усмешку. Их там в высших школах этому нарочно учат.

— Послушайте-ка меня хорошенько, вы все четверо. Вас выбрали по двум причинам. Первая: в Париже только вы сейчас не заняты. Вторая: вы не можете претендовать больше чем на три тысячи франков за серию каждому.

— Простите?

Сегюре воздевает руки к небесам и высказывается напрямик:

— Да эту ерунду кто угодно может писать! Даже я, было бы время! Даже моя прислуга, если бы умела толком говорить по-французски. Хотите соглашайтесь, хотите нет. У этого сериала в наших глазах одно-единственное достоинство: он будет самым дешевым за всю историю отечественного телевидения!

— И что, по-вашему, мы сможем придумать за три недели при такой оплате, едва хватающей на кофе, без которого не продержаться?

— Сойдет что угодно. Напишите про какую-нибудь бесконечную склоку меж двумя соседскими семьями в дешевой многоэтажке, такое всегда нравится, вставьте туда одну-две слюнявые любовные истории, добавьте несколько людских драм — и дело в шляпе.

— Так нельзя начинать… Нам нужно какое-то место… должны же мы где-то собираться…

— Здесь.

— Здесь?

— И платить не надо, и все необходимое есть — пара диванов и кофеварка. Завтра пришлю вам компьютеры с принтером. Монтировать будем на последнем этаже. Актеров подберет «Прима». Чего вам еще?

Совершенно ошеломленная Матильда Пеллерен уже не осмеливается заикнуться о чем бы то ни было. Из опасений, что наймут других, более решительных и менее щепетильных, мы с Луи Стаником тоже решаем промолчать. Дюрьец рискует попросить маленький авансик, но Сегюре об этом и слышать не хочет раньше, чем получит первые четыре серии.

— У меня на руках больной брат… Мне нужно немного денег на лекарства.

— Лекарства? Для больного брата? Я знаю, что ваше ремесло — выдумывать всякие истории, но вы не находите, что тут малость перегнули палку?

В первый раз я согласен с Сегюре. Дюрьец, конечно, имеет право попытать удачу, но позорить профессию ни к чему. Я бы придумал что-нибудь получше лекарств.

Сегюре глядит на свои часы, делает два телефонных звонка и собирается нас покинуть.

— Ах да, последнее, насчет названия. Мы подумывали насчет «Саги». Создает впечатление чего-то очень знакомого и что будет длиться годами. А нам ведь такое и надо, верно?

Сага

Я вылез из постели Шарлотты, заметив в окне что-то похожее на утро. Добрую часть ночи я любовался в потемках, как она спит, неспособный соскользнуть вместе с ней в забытье, которое вполне заслужил. Собственно, мне больше всего хотелось, чтобы поскорее наступило завтра, словно я сам должен им стать. Но и вчерашнее забывать не следовало. Вчера я встречался с тремя конкурентами, а сегодня меня ждет моя команда. Вчера я боялся остаться за бортом, сегодня отправляюсь в восьмидесятичасовое плавание, которое растянется не на один месяц.

В конце концов я оторвался от спины Шарлотты и начал грезить с открытыми глазами о грандиозной одиссее с уймой персонажей, сталкивающихся между собой в нескончаемых интригах. «Делайте что угодно! Делайте что угодно!»

А если мы вас поймаем на слове, шеф?

* * *

Жером Дюрьец и Луи Станик уже на месте и путаются в проводах наших четырех мониторов.

— По-моему, единственный способ их соединить — это воткнуть шнур А в разъем А’, а шнур Б в разъем Б’, — говорит Луи.

— Они нам подсунули старье, которое пылилось в кладовке. Отродясь не видел такого барахла. И еще хотят, чтобы мы на нем работали!

Несмотря на свое брюзжание, Жерому удается-таки подсоединить компьютеры друг к другу. Потарахтев немного, машины включаются, и на экранах возникают, приветствуя нас, какие-то прыткие человечки. Я слегка пробегаюсь пальцами по клавиатуре, чтобы подтвердить правоту Жерома насчет ветхости оборудования.

— Вы оба пресыщенные пижоны, — говорит Луи. — Не хочу показаться старым хрычом, но могу утверждать, что, если бы такие бесшумные орудия существовали в семидесятых, я бы сейчас, быть может, грел задницу на солнышке возле бассейна. Мою блестящую карьеру сгубил «Ундервуд»!

Мы с Жеромом скептически переглядываемся, но Луи уже понесло.

— В то время мне лучше всего работалось по ночам. Днем в голову ничего не приходило, я все тянул и тянул, мог до семи часов провозиться над какой-нибудь жалкой репликой. Зато с наступлением ночи зверь просыпался, и я начинал строчить на машинке как бешеный. Я тогда ютился по всяким углам, притонам и убогим меблирашкам, стены там были не толще папиросной бумаги. Стоило мне начать, как целое полчище здоровенных бугаев грозило мне башку проломить, если я немедленно не умолкну. Судьба любит прятаться за такими мелочами.

Тишина меня никогда особенно не заботила. Хотя сами сценаристы несут в этот мир шум и ярость, их работа начинается задолго до Большого взрыва, в полнейшей пустоте и покое.

— Когда я стал работать на Маэстро, проблема уладилась. У него свой отель под Римом, он там даже единственный постоялец. Мы могли любой тарарам устраивать, никто бы и слова не сказал.

Слово «Маэстро» действует как укол шилом пониже спины. Наверняка Луи этого и добивался. Он скрещивает руки и смотрит на нас с довольным видом. Мы с Жеромом переглядываемся. Маэстро, с большой буквы. Возникает некоторая неловкость. Луи готов сообщить подробности, но никто из нас не осмеливается их спросить. Маэстро… Маэстро… Наверняка тут какое-то недоразумение. Есть только один Маэстро, которого уже никто не называет его собственным именем.

— Вы говорите о том самом Маэстро?

— О ком же еще.

— Из «Чинечитта»?

— А вы как думали, ребятки, я там был настоящим принцем!

Все ясно, Луи Станик работал с самим…

Не может быть! Маэстро уже десять лет ничего не снимает, и если бы он создал хотя бы один из своих фильмов с французским сценаристом, уж я бы точно об этом услышал или прочел в десятках трудов, посвященных одному из величайших гениев в истории кино.

Не может быть.

— Когда-нибудь я вам расскажу обо всем, что нас связывало. Но сейчас мы должны стронуть с места «Сагу».

Словно откликнувшись на призыв Луи, появляется Матильда, свежая и улыбающаяся, быть может, от радости видеть нас снова. Она все так же приятно пахнет, каким-то естественным запахом, который вполне может сойти за духи. Поздоровавшись, она достает кое-какие вещи, стопку бумаги, электрический чайник и какую-то несуразную лампу — поглотитель табачного дыма.

— Это ради вас. Я курю сигарильос — маленькие сигары.

Теперь, когда она избавилась наконец от своих страхов, мы видим ее такой, какая она есть на самом деле, — блондинка с милым лицом, с безупречным узлом волос на затылке, в красном хлопчатобумажном платьице в горошек, которое придает ей вид эдакой деревенской красотки. Вымыв руки в туалете, Жером уселся верхом перед компьютером, желая проверить его мозги. Мы все готовы и глядим на Луи, словно только он может дать гудок к отплытию.

— У меня на руках два листка с техническими требованиями к этой «Саге». Трудно вообразить себе что-нибудь более нелепое. Можете не читать, я вам подытожу в двух словах:

1. Никаких натурных съемок.

2. Действие каждой серии должно разворачиваться целиком и полностью в четырех декорациях, которые еще предстоит уточнить.

3. На весь сериал не больше десяти персонажей и не больше шести на серию.

4. Если вы соблюдаете первые три пункта, вам предоставляется полная сценарная свобода.

Матильда слегка улыбается, то ли смущенно, то ли иронично. Все это наверняка кажется ей странным. Восемьдесят серий, по шесть действующих лиц на каждую. Понятия не имею, чем их можно занять. Кроме матча по пинг-понгу, ничего в голову не приходит. Жером спрашивает, считается ли труп тоже действующим лицом.

— Не будем перегибать. Мертвеца они вполне могут взять из осветителей, — отвечает Луи.

Жером объясняет, что привык устраивать бойню в своих сценариях. Никак не может удержаться, чтобы не усеять их жмуриками, не говоря о парочке взрывов, чтобы увязать все в единое целое. Луи чуть насмешливо осведомляется, было ли по ним что-нибудь снято, и Жером вдруг сразу опускает глаза.

Повисает неловкость…

Не надо большого ума, чтобы догадаться: промашка вышла. Луи этим смущен даже больше Жерома, но как ни в чем не бывало продолжает:

— Тут нам придется довольствоваться всего одним трупом. При случае сможем добавить раненых, повязки и все такое, но большего нам Сегюре не позволит.

— В конце концов, какая разница, если это все равно никто не увидит, — отвечает Жером.

— Боюсь, что за четыре месяца ежедневного показа мы этих шестерых персонажей быстро исчерпаем, — замечаю я.

— Можно с ними поиграть в духе Беккета, — говорит Луи. — Два чудака сидят вокруг деревянного ящика и несут всякую бредятину по кругу, и время от времени кто-нибудь из них чистит зубы, чтобы добавить немого действия.

— Не вижу, что вас пугает, — говорит Матильда. — Дайте мне только пару в спальне, желательно мужчину и женщину, я вам одна пол-квоты покрою.

Сказано с такой самоуверенностью, что может быть только правдой.

Из живота Жерома доносится зловещее урчание. Он пытается заглушить его рукой.

— Расходы нам не возмещают и талоны в ресторан не дают, — уточняет Луи. — Но зато открыли кредит во «Флай пицце», достаточно только позвонить.

Жером тут же срывает трубку. А я вижу, как по коридору проходит странное создание, чудовищно странное, что-то среднее между красавицей и природным катаклизмом. Никто ее не заметил, так что я предпочитаю не тыкать пальцем, уверенный, что это галлюцинация. Вслед за ней проплывают еще две великанши. Вспоминаю про фильм с карликами.

— Эта «Сага» беспокоит меня больше, чем я ожидал, — говорит Луи. — Я уже тридцать лет ковыряюсь в нашем ремесле, но впервые меня просят сделать что угодно, то есть все, что мне взбредет в голову. Все, что я хочу. Такое, на минуточку, что-то да означает. Хотя еще сам не знаю, что именно — кошмар посредственности или запоздалую мечту.

— Учитывая, сколько они нам платят, я склонен думать, что к кошмару посредственности, — говорит Жером, высматривая доставщика пиццы в окошко.

— Мы об этом уже говорили, Луи, я еще не могу решиться писать дерьмо в моем возрасте.

— Ах, Марко, Марко, не рассчитывайте на эту идиотскую «Сагу», чтобы сделать себе имя!

— Быть может, она мне позволит жить своим ремеслом, пусть даже нищенски. Это уже счастье. Сегодня утром я проснулся как сценарист, ел как сценарист, у меня уже привычки и заботы как у сценариста, потому что с сегодняшнего утра я сценарист, черт подери!

Не знаю, что на меня нашло, чтобы ляпнуть такую глупость. Может, я и в этом повел себя как сценарист.

— В таком случае не будем терять ни минуты, живо за работу, — говорит Луи. — Этот день надо отметить белым камешком. Какое сегодня?

— Двадцать девятое сентября.

— Постараемся, чтобы двадцать девятое сентября осталось в Истории. В конце концов, История — отчасти наша работа.

* * *

Через два часа «Сага» все еще не зачата, но мы, ее родители, уже преодолели первую ступень любовного сближения перед решающим соитием. Сближения вкрадчивого, сплошь из пристальных, изучающих взглядов и неуверенных предложений, рискующих показаться смешными. Мы поступили как все — начали с банальностей и общих мест, чтобы отбросить их с дивным чувством, что нам это заповедано. Сперва мы все вчетвером заговорили о деньгах, насилии, а главное, о сексе. Насчет отправных тем не придумали ничего, но они, слава богу, приходят сами собой. Поскольку угождать никому не надо, нам остается удовольствие от собственных грез — последняя защита от скуки и дурного настроения. Если получаешь удовольствие, выдумывая кучу всякой чепухи, значит одним махом приобретаешь силы для долгой работы. Сразу же определилась тенденция: не отвергать ни одного предложения, каким бы вздорным оно ни казалось.

Неуверенно начав с дурацкого предложения Сегюре, мы перенесли действие в современный дом, где на лестничной площадке встречаются две семьи. Одна совершенно классическая: отец — управленец, мать неполный день занята в благотворительной организации, дочь-студентка изучает философию, а шестнадцатилетний сын — второгодник. Другая семья не такая типичная, скорее даже с приветом. Она вернулась во Францию недавно, проведя двадцать лет в Соединенных Штатах (идея Жерома). Отец — гитарист рок-группы — был популярен в шестидесятых, но все еще играет. Мать — секретарша в издательстве, выпускающем книги по искусству, двадцатипятилетний сынок хочет стать агентом Интерпола (как раз сдает экзамены), а его пятнадцатилетняя сестра — вундеркинд (наделена столь исключительным умом, что никто из родных не в силах ее понять. Идея Матильды, которую мы и не пытались оспаривать, пускай сама выкручивается). Все это было еще совершенно не окончательно, но представляло собой зыбкую основу для согласованных действий. Часов около трех мы для разрядки опять заказали пиццу, подбирая имена всем этим славным людям. Для заурядной семейки посыпались: Мартине, Портье, Тиссерон, Гарнье и прочая, прочая.

— Мне бы хотелось избежать всяких ксенофобских или религиозных намеков, но перегибать палку тоже не стоит. Можно найти и получше, — заявил Луи.

Я вспомнил своих соседей по лестничной площадке по фамилии Авуан, немного напоминающих это семейство. У них еще синий «сафран», никогда не превышающий тридцати километров в час. Оказалось, что Матильдиных зовут Дюран-Коше. У меня с моими Авуанами был бледный вид.

— А как вам фамилия Матиньон? — поинтересовался Жером. — Серж и Клодина Матиньон.

Все захотят узнать, во что вляпалась чета Матиньон.

— Ни в коем случае! — возражает Матильда. — Так зовут одного старичка, который поддерживает мою мать с тех пор, как отец нас покинул.

— Тоже Серж?

— Нет, не Серж, но все равно неудобно.

— У него бессонница? — спросил Жером.

— Нет, а что?

— Он завтракает в четыре утра?

— Нет.

— Его видеомагнитофон поражен проклятием и включается ночью сам собой?

Она пожимает плечами.

— Как же тогда ваш Матиньон увидит эту идиотскую «Сагу»? Он никогда ничего не узнает, наша драма как раз в этом. Вы можете выдать хоть его настоящее имя, хоть номер страховки, хоть нежные словечки, которые он лепечет после оргазма, — все, потому что он никогда не узнает о наших историях.

— Нам же сказали, Матильда, делаем все, что хотим!

— А я говорю: только не Матиньон.

— Френель вам подойдет? — предлагает Луи. — Кто-нибудь спускал с лестницы Сержа или Мари Френель? Резал, шантажировал? Ладно, тогда с этим покончено. Как назовем их американских соседей?

Жером предложил фамилию Каллахан, так звали Клинта Иствуда в «Грязном Гарри».

Чтобы угодить и ему, соглашаемся единогласно. Итак, мы имеем Уолтера и Джейн Каллахан, а также их деток — Джонаса и Милдред.

ФРЕНЕЛИ против КАЛЛАХАНОВ.

Пусть победит сильнейший!

— Вы сознаете, что нам придется жить с ними неделями?

— Мы не друзей себе выбираем, а семью.

* * *

Сами собой напрашиваются две декорации: гостиная Френелей и гостиная Каллаханов, большей экономии и представить себе невозможно. Остальные декорации нам пока ни к чему, сначала надо понять, куда нас ведут эти восемь субъектов. Дело проясняется с каждым часом. Матильда спросила нас, почему мы так хотим иметь уже готовые пары? Почему бы, наоборот, не вообразить пары, которые мы бы только хотели соединить, не показывая этого ясно с самого начала?

Так что Серж Френель, муж Мари, умирает, едва успев родиться. Второй раз замуж Мари так и не вышла, да и дети ее не торопятся обзавестись новым папочкой. На замену Сержу мы придумали Фредерика, Фреда, родного брата покойного. Он малость не в себе и живет у Мари с детьми, которые его приютили. Фред — изобретатель и довольно редко выходит из своей мастерской (только чтобы вытащить нас из некоторых тупиков). Изобретатель — это всегда нравится. Детки — Брюно (оболтус) и Камилла (студентка-философиня) — пока в зародыше.

Уолтер Каллахан становится отцом-одиночкой. У него двое детей от некоей Лоли, сбежавшей, родив второго ребенка. Она не подает никаких признаков жизни, неизвестно, где она и чем занимается; мы извлечем ее на свет в самый решительный момент. Луи очень настаивал на таинственном исчезновении бывшей миссис Каллахан, видимо, давние счеты с каким-то собственным демоном. Не знаю, насколько убедительной у нас получилась семья, при всем-то этом. А впрочем, ладно, чего там, все равно ни один родственник никогда не отождествит себя с нашими героями. Главное, чтобы одинокие сердца смогли встретиться. У Мари Френель и Уолтера Каллахана двадцать четыре часа на то, чтобы заметить ДРУГ друга.

Луи предложил немного попрактиковаться на первой серии, чтобы пальцы размять. Требовалось в нескольких строчках набросать ее канву и отобрать у каждого из нас несколько деталей. Главное — не забывать, что нам предоставлена полнейшая свобода, тем более в том, что касается метода. Учитывая судьбу этой «Саги», нам, наоборот, надо отбросить всякие закоснелые правила, поскольку все равно никто не пожалуется.

— Особо не напрягайтесь, — добавил Луи. — Пилотная серия нужна главным образом для того, чтобы ознакомить зрителя с героями и местом действия. Не забывайте, что за пятьдесят две минуты этой чепухи каждый из нас получит лишь пакетик орешков, так что незачем сочинять новых «Унесенных ветром». О’кей?

* * *

Мы внимательно прочитали, что у кого получилось. И это упражнение опять навеяло мне ощущения сродни любовным. Наконец-то скинувшие свои одежды любовники осмеливаются предстать друг перед другом такими, какие они есть. Они словно говорят: «Да, это я, и вот что мне нравится, даже если кому-то это может показаться непристойным или старомодным». На все это у нас ушло добрых два часа. Зато сразу же стал ясен стиль каждого, так что отныне мы знаем, из чего будет сооружена наша «Сага». И пока никакой несовместимости не наблюдается.

Мой синопсис выглядел примерно так:

Мари Френель по уши в долгах. Ее семья скоро окажется на улице, если только она не решится уступить домогательствам кого-либо из мужчин, окружающих ее.

Один из них — ее новый сосед. Уолтер Каллахан запил после исчезновения своей жены Лоли и пока не нашел серьезного повода, чтобы завязать с выпивкой. Бывший когда-то анархистом и рок-музыкантом, теперь он утратил общий язык даже с собственными детьми: Джонас подался в полицию, а Милдред слишком уж умна. Брюно Френель, юный сосед по лестничной площадке, задира и непоседа, вот кто мог бы стать ему идеальным сыном, поэтому Уолтер Каллахан предлагает Мари Френель поменяться детьми ради общего блага. Так что Мари Френель вынуждена обратиться в «SOS, друзья», а ее дочь Камилла (студентка философского факультета) — к своему психоаналитику.

Но эти милые семейные заморочки не идут ни в какое сравнение с макиавеллиевскими замыслами Фреда, деверя Мари. Фред — непризнанный изобретатель, существо изломанное, страдающее от одиночества. Его электроуловитель эмоций никак не хочет исправно работать. Поэтому он пытается погубить окружающих его людей. Из мести? Из чистого безумия? Этого еще никто не знает. Он напичкал собственную квартиру и квартиру соседей камерами и микрофонами, чтобы следить за всем, что там происходит, перехватывать малейшую информацию. Ради удовлетворения своих низменных инстинктов?

Быть может, из всех четверых я самый зажатый, самый неуверенный в себе. Поэтому ухватился за тот способ повествования, который мне близок, стараясь получше сосредоточиться на завязке. Луи и Матильда обнаружили у меня «довольно чернушный взгляд, неожиданный для такого волевого молодого человека». Не знаю, что они понимают под «чернушным взглядом», для меня ничто не является чисто черным или чисто белым, меня привлекают только никак не окрашенные истории, где все размыто и неясно. Люблю компромиссы, двусмысленности, людей сложных, изменчивых, малодушных героев и рыцарственных трусов. Жерому понравилось, что Фред шпионит за своим окружением с помощью замысловатого оборудования, хотя Сегюре ни за что на это не раскошелится. Зато Луи полагает, что «SOS, друзья» и психоаналитик Камиллы смогут выручить нас, когда мы выдохнемся, и обойдутся недорого.

Ума не приложу, когда Жером успел родить свой текст. Он ни минуты не может усидеть на месте: то хватается за кусок остывшей пиццы, то подскакивает к кофейному автомату, то стреляет курево у ассистентов «Примы». А в те редкие моменты, когда лупит по клавишам, у меня создается впечатление, что это побоище в какой-то видеоигре.

Джонас Каллахан (полицейский, сын Уолтера) звонит в дверь Френелей, не спуская глаз с Брюно в наручниках, которого только что арестовал за кражу иконы в церкви. Мари Френель дома нет, за своего брата-правонарушителя вступается Камилла. Очарованный Джонас предлагает отпустить Брюно в обмен на ее поцелуй. Смущенная этим молодым психом-полицейским, Камилла его целует. В тот самый миг, когда она говорит ему, что предпочла бы никогда его больше не видеть, он улыбается и входит в квартиру напротив. Тут она понимает, что он их новый сосед.

Мари хочет поблагодарить Джонаса за то, что он отпустил ее сына, и приглашает всех Каллаханов в гости. Милдред, любопытная, как все вундеркинды, рыщет по квартире и натыкается на запертую комнату, откуда доносятся странные звуки — какие-то крики и звериное рычание.

Все семейство Френель бросается к ней, не давая открыть дверь. Но по ее взгляду понятно, что она на этом не остановится.

В мастерской Фреда рука в перчатке нажимает на кнопку какого-то механизма и прижимает его к стене, смежной с квартирой американцев. Может, эти Френели еще безумнее Каллаханов?

Луи присвистнул.

— Да вы, мой милый Жером, прямо король тизера.

— Чего-чего? — переспросила Матильда.

— Захватывающего действия, которое приковывает зрителя к экрану.

— Прочитали бы вы, что я написал для «Реквиема хаоса», — говорит Жером. — Там в первые же четыре минуты на ярмарке была такая бойня, что им для съемок понадобилось разрешение префектуры, Министерства обороны и общества защиты животных, и все это под присмотром пожарных и республиканских рот безопасности.

— «Реквием хаоса»? Никогда не слышал.

— Они его так и не сняли. Хотя денег набрали немало, со всей Европы. Вроде бы министр в последний момент струхнул.

— Мне очень понравилась закрытая комната с рычанием. Вы, наверное, знаете, что там внутри?

— Понятия не имею.

Для пилотной серии вполне достаточно, и благоразумнее было бы отложить кое-что про запас, на черный день.

Наступает черед Матильды. Пока мы читаем, она наливает себе кофе.

Брюно Френель — паренек скрытный, и родные давно привыкли считать его оболтусом. Единственный, кто догадывается, что его духовный мир гораздо богаче, чем кажется, — это Милдред, чудо-дочка их новых соседей, американцев Каллаханов.

Брюно и Милдред заключают союз: они объединят свои усилия для осуществления плана, который сделает счастливыми обе их семьи. Главная цель — поженить родителей, Мари и Уолтера, которые просто созданы друг для друга. А потом поженить Джонаса и Камиллу — сыщика и красавицу-интеллектуалку.

Удастся ли это юному балбесу и девочке-вундеркинду? Они замечают, что у их комнат есть одна общая стена, и проделывают в ней отверстие, которое позволит им общаться и днем и ночью.

Они не сомневаются, что Фред давно влюблен в Мари, свою невестку. Не зашкаливает ли всякий раз его прибор для измерения страсти, который он изобрел единственно ради нее?

Но у Мари тоже есть сердечная тайна. Она в очередной раз находит перед своей дверью гигантский букет. Среди цветов карточка: «Зависит только от вас». Подписано: «Ваш безвестный обожатель». Она относит цветы в свою спальню, которая и без того ими переполнена.

Все это напоминает мне десяток битловских песенок. У Матильды забавная манера открывать карты — без блефа, но при этом вполне сознавая свои козыри. За ее синопсисом уже угадываются все мыслимые любовные приключения, и отнюдь не спокойные, а полные скрытых опасностей. Она знает, чего мы ждем от нее: умения поливать пирожные сладким сиропом.

— Пока можем взять тайного обожателя и дырку меж двумя комнатами.

— Тот малый, что влюблен в жену своего покойного брата, из меня чуть слезу не вышиб, — признался Жером.

Матильда ответила, что сама жизнь соткана из подобных вещей.

Луи нажимает на клавишу, отправляя нам собственный текст.

Камилла только что написала работу по философии Хайдеггера, Шопенгауэра, Сиорана и нескольких других. Поскольку она и без того довольно пессимистична от природы, этот труд лишь усугубил ее суицидальные наклонности. Камилла хочет наложить на себя руки с тайным намерением сделать свое самоубийство назидательным.

Ее способна понять лишь новая соседка, Милдред, умственно необычайно рано созревшая, несмотря на свой юный возраст. Навязчивая идея Милдред — лишиться невинности, она хочет любой ценой устранить несоответствие между своим умственным и телесным развитием.

Уолтер Каллахан сталкивается с Мари Френель в лифте. Он потрясен этой встречей, да и Мари чувствует, что как-то странно взволновала его. Но откуда ей знать, что она невероятно похожа на Лоли, мать детей Уолтера, пропавшую давным-давно?

Джонас заметил влечение отца к соседке. Он решает навести справки о Мари. А главное, о Серже, ее покойном супруге, который, быть может, умер вовсе не так, как говорили…

Фред, изобретатель, решает больше не выходить из своей мастерской, становится все раздражительнее, никого к себе не впускает. Он вот-вот изобретет что-то такое, что способно дать человечеству великую надежду. Но также ввергнуть его в катастрофу.

Луи только что дал нам основу для работы, его набросок сам по себе мог бы стать пилотным сценарием. Мне нравится этот тон, колеблющийся между тайной и отчаянием, целиком пронизанный легкой иронией. Любопытен контраст между автором и тем, что он пишет. Сам-то Луи человек жизнелюбивый, положительный. Когда я сказал, что чернухи и у него хватает, он возразил, что его и мои драмы различны по сути. Он, дескать, верит в неизбежное, а я нет.

Я решил подумать над этим.

Девять вечера, а мы всего только успели синтезировать наши тексты. Уже стемнело, наверняка мы последние, кто остался в здании. Луи раздал нам дубликаты ключей на тот случай, если кто-то захочет поработать в одиночестве, будет нуждаться в крыше над головой, чашке кофе или обществе коллеги, оказавшегося в таких же обстоятельствах.

Через несколько ночей сон ко мне вернулся. Мне даже удается отключить мыслительный аппарат, чтобы заниматься повседневными мелочами: питаться, менять рубашки или приглашать Шарлотту на ужин, в ресторан. Как раньше.

— С бессонницей ты меня больше устраивал.

Однако мне надо немедленно записать эту идейку о медиуме, который умеет просчитывать теорию с одного процента. Она мне пришла в голову по дороге, и я отлично вижу, как она мне пригодится серий через пять-шесть.

— Слышишь? С бессонницей ты меня больше устраивал.

— Любимая, у тебя ручки не найдется?

Вчера мы сдали первые три серии, отзывы на которые должны получить завтра. Четвертую уже пишем, у меня есть кое-какие предложения насчет девятого персонажа, которого еще предстоит придумать. Мне он представляется человеком уже немолодым, репортером, который разъезжает по всему свету и, оказавшись в Париже, останавливается у Френелей. Зато я не слишком горд диалогом между Милдред и Брюно, написанным сегодня днем на скорую руку.

— Я третий день не моюсь, чтобы пахнуть как самка во время течки.

Атмосфера в команде установилась спокойная, даже не ожидал. Стоит наметиться какому-нибудь разногласию, и мы все просто пережидаем, пока свежий ветерок не развеет грозовые тучи. Либо всем нам слишком нужны деньги, либо мы научились оставлять свое «я» за дверью.

— Станик звонил, хочет, чтобы ты пришел в контору к четырем утра.

— А раньше не могла сказать?

Шарлотта кого хочешь разыграть может, причем с редкой убедительностью, настоящая комедиантка. И ведь знает, как я это ненавижу.

— А ты и поверил! Самое смешное, что я не могу поделиться даже с лучшей подругой, не представляю, как можно ей рассказать, что мой парень изменяет мне с какой-то Сагой, во сне эту Сагу видит, меня Сагой зовет, когда мы занимаемся любовью.

— Не заливай, я никогда этого не делал…

— Ну да, поскольку любовью мы уже не занимаемся.

— Да хоть сейчас, если хочешь…

— Давай.

Вот сучка! Так и знал, что она это скажет.

— Заметь, нас ведь никто и не принуждает.

— Марко…

Мне бы очень хотелось избежать подобных разговоров в ресторане. Паскудство, стоило выбраться куда-то вместе.

— Как ты насчет того, чтобы заглянуть к нам в контору, любимая? Я заодно перечитаю один кусочек, который меня беспокоит.

— Это что, шутка?..

— Нам поставили огромный телевизор со всеми кабельными каналами.

— Только не говори, что там еще диван и кофеварка найдутся.

— Конечно.

— Тогда у тебя есть все, чтобы приятно провести ночь.

Она резко встает и уходит из ресторана, даже не поглядев на меня. Ревность ей так к лицу, что мне целую секунду хотелось броситься за ней вдогонку.

Не люблю ссориться с Шарлоттой, но, увы, только в эти моменты до меня доходит, насколько я от нее без ума. У нее тот тип красоты, который оставляет равнодушными девяносто восемь мужчин из ста, но завораживает двоих оставшихся. Я один из этих двоих, а второй, по счастью, так и не объявился. Впрочем, не понимаю, как ее могли оставлять в покое до нашего знакомства.

Эта стерва, должно быть, уже за угол свернула.

Помню даже, что испытал странное беспокойство, посмотрев на нее в первый раз. Я тогда сказал себе, что, если она, к несчастью, не свободна, я всю оставшуюся жизнь посвящу разврату, так и не связав себя ни с кем.

Теперь в метро спускается, на станцию «Сен-Себастьян».

Ручонки худенькие, вся в веснушках. Красит волосы хной и одевается только в темное, отчего еще больше похожа на опавший листок. Ноги великолепные. Ноги — это лучшее, что у нее есть. Когда она мне предложила жить под одной крышей, я ответил «да», при условии, что она откажется от мини-юбок. Она меня как только не обзывала, но я своего добился.

Должно быть, в поезд садится, даже не посмотрев, иду ли я следом.

И не подумаю бежать за ней. Приревновала к телесериалу? Смех да и только. Я ей раз двадцать говорил, что «Сага» для меня — шанс, который выпадает раз в жизни, но эта дура отказывается понимать. Я наконец-то становлюсь сценаристом, настоящим, а ей и дела нет. Сценаристом, черт подери! Если бы чуточку потерпела, я бы через месяц им уже стал.

* * *

Я шлялся по городу, сунув руки в карманы и раздумывая, что могут делать после полуночи остальные трое. Представил себе Матильду в окружении красных роз за каким-нибудь романом — либо читает, либо пишет. Жером, наверное, в пустом кинозале, бормочет по памяти диалоги из «Терминатора». А Луи в объятиях Морфея, видит во сне своего дорогого Маэстро.

Никак не могу найти выключатель. В потемках поднимаюсь по лестнице и иду по коридору. В нашей конторе мерцает телевизор. Он у нас весь день светится без звука, видимо, перед уходом никто не удосужился выключить. Шарю рукой по дивану в поисках пульта. На экране в каком-то довольно сексуальном клипе голая девица заворачивается в мокрую простыню.

Тут моя рука натыкается на что-то живое. Я глупо вскрикиваю и отскакиваю назад.

— Простите…

На диване смутный скрюченный силуэт. Включаю свет. Какой-то молодчик пялится на меня виноватыми глазами. Точно такими же, какие были у Жерома в первый раз, когда я его здесь увидел.

— Вы кто?

— Я тут с братом… он вышел чего-нибудь купить…

Малый остается лежать на диване, пару раз безуспешно попытавшись сесть.

— Так вы Дюрьец?

— Тристан.

— Вы моложе Жерома.

— На три года.

— Ну а я — Марко. Кофе хотите?

Его грустные глаза, безнадежно прикованные к экрану, говорят «нет». Единственное, чего он хочет, — это спокойно лежать перед своим телевизором с пультом в руке. Не изобретено ничего лучшего, чем это маленькое окошко в мир, чтобы хотя бы на несколько часов об этом самом мире забыть. Я знаком показываю Тристану, что не собираюсь ему мешать. После чего включаю свой компьютер.

Мне вспомнилась реакция Сегюре, когда Жером попросил аванс на лекарства для брата. «Вы не находите, что малость перегнули палку?» Я тоже тогда подумал, что на такую слезливую выдумку и Диккенс бы не осмелился. Так-то вот. Когда сценарист говорит правду, ему никто не верит.

Перечитываю сцену с вундеркиндом Милдред и оболтусом Брюно. Что-то между этими двумя не стыкуется с самого начала, а что — не могу понять. Пускай Милдред остается извращенкой, но я бы предпочел добавить ей привлекательности. Пусть она будет не просто этакой Савонаролой из дешевой многоэтажки. Должно чувствоваться, что парня к ней влечет физически. Может, сумею накропать что-нибудь другое.

Сцена 12

Комната Милдред. Павильон. День.

Милдред лежит на кровати под большой афишей «Призрака Оперы». Брюно с сигаретой в руке забавляется, глядя через отверстие в стене на свою собственную комнату.

Брюно. А ты тут не скучаешь, мое лежбище как на ладони!

Милдред. Не беспокойся, я знаю, что подросткам уединение нужнее, чем другим. Я ведь тоже была в твоем возрасте.

Брюно. Мы с тобой все равно погодки, будь ты хоть в тыщу раз умней.

Он подходит к Милдред, садится на край кровати и медленно кладет руку на ее икру. Она решительно его отталкивает. Он пожимает плечами.

Брюно. А ну как я тебя вчера голой видел? Вечером, когда ты из душа выходила.

Милдред, выпрямившись, серьезно глядит на него.

Милдред. Неправда! Иначе бы ты и о шрамах сказал!

Брюно. Чего?

Милдред. Знаешь легенду о Медузе? Она превращала в камень тех, кто на нее смотрел. То же самое случается и со всеми, кто видит меня голой.

Брюно. Что еще за бред?

Милдред. Это у меня после пожара в «Бель Эйр». Я спала себе спокойно в такой, знаешь, кровати с балдахином…

Брюно. Чего?

Милдред. Заметь, я ничего не почувствовала. Из-за ядовитых испарений была почти в коме, очнулась только через несколько дней. Видимо, меня накрыло расплавившейся противомоскитной сеткой. Ожоги четвертой степени. Я уйму времени на операционном столе пролежала, пока с меня все это соскабливали.

(Она кладет руки на те части тела, о которых говорит.)

Кожа на ногах — словно сыр в пицце, на правом бедре клеймо, как у техасской коровы, это от раскаленной матрасной пружины, а еще тут, на груди такое… даже не знаю, как описать… Бугры и какие-то странные впадины. Вроде бы мне еще пять-шесть лет надо дожидаться, прежде чем показать это пластическому хирургу. Но я уже не уверена, буду ли это делать. В конце концов, я к этому телу даже привязалась.

Взъерошенный Брюно вскакивает и устремляется к двери.

Брюно. Ну ты и чокнутая! Ведь все же наврала, все!

Милдред. А ты проверь, коли не трус. Это тебе не подглядывать.

Он хлопает дверью.

— Марко?

Я отрываю нос от экрана, еще толком не придя в себя. Передо мной Жером. Вид сконфуженный, в руках бумажный пакет. Я уже начинаю привыкать к его развинченной фигуре и не по годам усталому взгляду. Если бы правительство затеяло пропагандистскую кампанию против американцев, он бы вполне сошел за ходячий образ врага. Даже в Бронксе дырявые джинсы не носят с такой непринужденностью, когда он жестикулирует, рядом с ним любой рэпер показался бы недвижной кариатидой, а от его ругательств на жаргоне янки покраснели бы даже сутенеры с Сорок второй улицы. Может показаться, что все это искусное подражание, но ничего подобного: Жером таким уродился, и когда он утверждает, что ни разу не покидал Парижа, я сам не могу в это поверить. Младший братишка преспокойно смотрит какой-то телефильм, даже не заметив его появления.

— Обычно он в лечебнице, но последние полгода я не смог за нее платить.

— Тебе не нужно ничего объяснять.

На самом деле мне нужны его объяснения. И движет мной не одно только любопытство. Я хочу понять, каково оказаться на улице с не слишком здоровым братом на руках и без малейшего представления, что со всем этим делать. Жером протягивает мне бутылку холодного пива, которую только что выудил из холодильника бакалейной лавки напротив. Я ополаскиваю два стаканчика. Идеальным было бы что-нибудь покрепче — обжигающий глоток делает мужские разговоры задушевнее. Жером дает Тристану пару таблеток и велит запить пивом. Потом подсаживается ко мне за рабочий стол.

— У него болезнь Фридрейха — паралич нижних конечностей. С каждым годом все хуже. Всего несколько минут подвижности в день. Остальное время надо лежать и принимать по часам препараты для расслабления мышц. Ему всего-то нужен спокойный уголок, где можно приткнуться, больше ничего. Как только мне заплатят, я смогу отвезти его в Норье.

Он говорит об этом равнодушно, словно терпеть не может драмы, любые драмы, особенно те, что случаются в жизни и начисто лишены всякой увлекательности. Я предлагаю ему подкинуть немного деньжат, пока нам не заплатили, но он отказывается.

— Будь у меня мои четыре миллиона долларов, я бы его устроил в Малибу, с парочкой умопомрачительных сиделок.

— Твои четыре миллиона долларов?

Он это нарочно сказал, и я клюнул сразу же. Чувствую, что Жерому ужасно хочется кому-нибудь довериться. Он многозначительно наклоняется к моему уху.

— «Детфайтер» — тебе это что-нибудь говорит? «Детфайтер»? Три миллиона зрителей в Париже и окрестностях за восемь недель. Четыре «Оскара», и первый — Шварценеггеру как лучшему актеру. Тот на вручении плакал, любо-дорого было смотреть. Хотя с таким же успехом можно было вручить и Сталлоне. В Штатах фильм приближается к мифическому рекорду «Инопланетянина», а по мерчандайзингу скоро обгонит «Бэтмена».

— «Детфайтер» — это я.

Кое-кто такое уже говорил, давным-давно, об Эмме Бовари. Ему тогда мало кто поверил.

* * *

Я вернулся домой и нырнул под одеяло к своей красотке. Но, увидев ее восхитительно отстраненную спину, обуздал свою ладонь и пристроился в нескольких сантиметрах от нее, не касаясь. Ну разве я виноват, что у меня голова другим занята? Мне захотелось ее разбудить и сказать, чтобы не обращала на меня внимания. Сказать, что мне сейчас особо нечего ей сказать, что я сейчас думаю не о ней, а о других людях, о вымышленных существах, ревновать к которым бессмысленно. И что я все так же ее люблю. И что у меня вся жизнь впереди, чтобы сказать ей это.

Но не сумел.

* * *

Матильда хорошеет день ото дня. Хочется взять ее на колени и писать диалоги вдвоем, не говоря ни слова, на манер влюбленных, читающих одну книгу и поджидающих друг друга внизу страницы. Она свежа с утра до вечера и чертовски приятно пахнет. Тут она или нет, ее запах обволакивает нас всех троих и заставляет водить носом. Первое время ей еще удавалось не напоминать нам, что она единственная женщина в группе, но вот уже сорок восемь часов, как этот номер не проходит. Она несет в себе память о сотне дам сердца и тысяче любовниц, которые появляются тут без ее ведома. И это сказывается на работе: каждый выдает втрое больше.

— Этому есть объяснение, — сказал нам Луи как-то вечером, когда она ушла пораньше. — В Средние века, когда надо было прижечь открытую рану, требовалось десять мужчин, чтобы бедняга не дергался, и дело никогда не обходилось без боли и насилия. Но можно было также обратиться к самой красивой и юной девушке селения, чтобы она просто подержала его за руку во время испытания. И обычно она справлялась гораздо лучше, чем те десять. Без Матильды у нас, возможно, появилась бы досадная привычка работать спустя рукава.

— Как вы думаете, есть у нее кто-нибудь? — спросил я.

— Непохоже, — сказал Луи. — Однажды вечером я проводил ее домой, она пригласила меня выпить кофе.

Тот, кого мы с Жеромом за глаза называем Стариком, любимый капитан команды, в который раз доказал нам преимущество своего возраста. Мы пристали к нему с ножом к горлу, чтобы он все нам рассказал о мире таинственной Матильды, королевы любви.

— У нее там все потрясающе заурядно — строго, функционально, декоративно. Похоже, вы разочарованы…

— Еще бы не разочарованы.

— А чего вы ожидали? Что у нее мебель розового дерева? Занавеси и покрывала от Лоры Эшли? Подушечки сердечком?

— Цветы повсюду и ни единого лепестка на полу.

— Картинки под Франсиска Пульбо в прихожей, большущий флакон «Лулу» в ванной.

— «Мари Бризар» и шартрез! Здоровенная плюшевая мышка!

— Гигантский постер Барбары Картленд!

— Вы бредите, ребятки. Но хочу вас утешить: я все-таки видел фото сестер Бронте в туалете.

С появлением привычки начинаю лучше понимать своих партнеров, могу даже угадать, как они отреагируют на то или иное событие. Если бы мы не обращали внимания на поведение друг друга за время десяти-двенадцати часов работы, давно пришлось бы распрощаться с нашим прекрасным согласием. Луи при каждом удобном случае цитирует своего Маэстро и делает это с такой непосредственностью и точностью, что невозможно допустить, будто это чистая выдумка. Вечерами, когда приходит охота поработать сверхурочно, мы частенько говорим об этом с Жеромом. Вынуждены признать очевидное: Луи и впрямь работал с мастером. Как, почему, над каким фильмом? Я не осмеливаюсь задавать слишком прямые вопросы и предпочитаю, чтобы он сам приоткрыл завесу тайны над своей историей, как это делает умелая стриптизерша, когда заводит публику. Нам как-то спокойнее оттого, что он с нами, его роль капитана вырисовывается все четче. С общего согласия мы доверили ему вести все дела с продюсерами. Он занялся нашими договорами и постарался стрясти с канала как можно больше, никому другому бы это не удалось. Сегодня утром он сумел-таки выбить наши чеки и раздает их нам, словно призовые очки. Матильда сует свой в сумочку, даже не посмотрев на сумму. Жером с облегчением хрипит и целует бумажку. Деньги ему нужны больше, чем всем нам. По словам Луи, Сегюре совершенно нечего сказать о нашем творении, он лишь очень бегло просматривает сценарий каждой серии и отдает все ассистенту, который составляет смету и план работы. Съемки «пилота» начались вчера. Цель: лепить сорок пять минут сериала в день вместо обычных десяти, что ясно предвещает качество конечного продукта. Никто и не подумал представить нам актеров или хотя бы показать их фото. В одном мы уверены: известных нет ни одного, а три четверти едва владеют профессией. Сегюре утверждает, что «незрелые таланты» всегда готовы в лепешку расшибиться. Еще говорит, что если фигуранту дать шанс, с ним можно чудеса творить («Вспомните Мэрилин Монро!»). Всем актерам платят по пятьсот франков в день. За такие деньги водопроводчик даже с места не сдвинется. Чудес мы не ждем, но каждый из нас держит в голове какую-нибудь тираду или диалог, которые ему особенно дороги, или реплику, достойную в его мечтах Лоуренса Оливье или Анны Маньяни.

— В конце концов, мы и сами так сюда попали, — сказал я. — Дадим им шанс.

Компьютеры затарахтели, и мы расселись перед экранами. Тристан, это «Нечто», и так уже лежит перед своим с пультом в руке. За эти десять дней он ни разу не покидал дивана и добился того, что о нем попросту забыли. Его можно принять за какое-то холоднокровное животное в бежевых тонах, неподвижно застывшее, приспустив веки. Он смотрит телевизор в наушниках, безропотно питается одной пиццей и стережет лавочку днем и ночью. Не стоит только слишком долго глядеть на него, если не хочешь вконец расхандриться. Другими словами, мы даже довольны, что он среди нас. А я, как только узнал, что его брат потенциально стоит четыре миллиона долларов, обоих записал в число близких.

Старик спрашивает, хотим ли мы внести какие-нибудь изменения в четвертую серию. Жерому кажется, что я слишком уж тороплю расследование Джонаса по поводу запертой комнаты у Френелей (куда мечтает проникнуть Милдред). В одном эпизоде я слегка намекнул на некое спрятанное там сокровище, но глубже копать не стал. Это ведь может быть что угодно, и совсем не обязательно в звонкой монете, нельзя же все сводить к деньгам. Какая-нибудь «Обнаженная» Ван Гога, ящик Пандоры, мумия, обломок истинного Креста. Жером воображает там целый арсенал, бесследно исчезнувший во времена давно забытой войны. Шкаф, набитый ручными гранатами и базуками, которые ржавеют в ожидании своего часа. Луи там видится, скорее, нечто, занимающее всю комнату целиком, например подпольная типография для печатания фальшивых денег или лаборатория. Но эту идею мы быстро отвергли — лаборатория слишком напоминала бы мастерскую нашего изобретателя. Поскольку Матильда еще ничего не сказала, я спрашиваю, есть ли у нее какие-нибудь соображения. Она отвечает «да», что означает: «Да, но пока это немного расплывчато, я бы хотела предложить вам это, уже когда напишу».

— Какие именно?

— Пока это немного расплывчато, я бы хотела предложить вам это, уже когда напишу.

— Прекрасно. Тогда оставим пока запертую комнату, — говорит Луи.

— Глянем еще разок на семнадцатый эпизод? — предлагает Жером.

Он невзлюбил Камиллу с самого начала и не прочь отделаться от нее, заменив более «токсичным» женским персонажем.

— Мы уже четыре серии нянчимся с этой занудой!

— Впереди еще целых семьдесят шесть, а ты уже хочешь кого-то замочить? К чему такая спешка?

— Истребить Камиллу мне кажется несколько преждевременным, — говорит Матильда. — В нее ведь влюбится Джонас.

— Ну и что? Он и в другую может влюбиться. В более…

— «Токсичную»?

— Вот именно.

Уже в первом своем наброске Луи хотел наделить Камиллу склонностью к самоубийству.

— Самоубийство дает массу преимуществ: это изысканно, это наполнено смыслом, это в духе «конца века».

— Думаю, это довольно жестоко по отношению к студенткам, изучающим философию. А вдруг во время показа одна из них как раз будет писать свой диплом, включив телевизор, чтобы не было так одиноко в ее тесной каморке?

— У вас неистовое воображение, Матильда, вы просто созданы для этой работы.

— Мы отвлекаемся! — восклицает Жером. — Покончим с ней самоубийством, и точка. Остается придумать способ.

Он гнет свое, но Матильда грудью встает на защиту несчастной и пытается спасти ее всеми доступными ей средствами. Луи предлагает соломоново решение: Камилла умрет, если никому из нас троих не удастся ее выручить. Заинтригованный Жером решает рискнуть и посмотреть, что каждый из нас сможет выдумать для спасения Камиллы. Луи принимается за дело первым, чтобы подать пример.

Сцена 17

Комната Камиллы. Павильон. Вечер.

Камилла сидит в кресле-качалке и смотрит, как сгущается ночь. На ней белое платье, в руках книга — «Стоики». Она вслух прочитывает пассаж о самоубийстве. Достает из комода револьвер, взводит курок и засовывает ствол себе в рот.

Неожиданно стучат в дверь.

Она идет открывать, пряча револьвер за спиной. С удивлением видит своего дядю Фреда. Впускает его. Тот удрученно садится на кровать.

Фред…Знаешь, опыт, над которым я работаю с тех пор, когда ты была еще совсем маленькая…

Камилла. Ты про свою волшебную коробочку? Которая делает бессмертным того, кто ее носит?

Фред. Мой аппарат способен оживить любого через час после его смерти. Скончайся он от сердечной недостаточности, от разрыва аневризмы или даже от несчастного случая, моя коробочка способна… как бы это сказать… вернуть его назад. Но теперь, когда я уже близок к цели, до меня вдруг дошло, что я никогда не увижу ее в работе.

Камилла. Почему?

Фред. Потому что я не могу испытать ее на только что умершем человеке.

Камилла. Но их же полно в больницах!

Фред (пожимая плечами). По сравнению с моим изобретением современная медицина еще в средневековье. Хочешь, чтобы меня сожгли как колдуна? Эйнштейн говорил, что преодолеть предрассудок труднее, чем расщепить атом, а смерть — строжайшее табу. К тому же мне самому надо быть там, в ту самую минуту, а это невозможно…

Камилла (серьезно). И кто же был бы для тебя идеальным подопытным?

Фред. Идеальным? (Задумывается.) Это должен быть… Тот, кто будет кончать с собой всеми возможными способами, под моим контролем, и чтобы я возвращал его к жизни снова и снова, после каждой попытки! Но сколько же времени мне понадобится, чтобы найти такого? Чтобы убедить его сотрудничать со мной? Я наверняка умру раньше, чем повстречаю его, и труд всей моей жизни, эта надежда человечества, уйдет вместе со мной…

— Эта история с волшебной коробочкой — совершенно нечестный ход, — заявляет Жером. — Неужели ты думаешь, что этого хватит для ее спасения? — И великодушно добавляет: — Но пусть ей дадут второй шанс.

За компьютер садится Матильда.

Помолчав немного, Камилла провожает своего дядюшку к двери.

Камилла. Когда-нибудь ты найдешь своего подопытного, я уверена.

Она целует его и закрывает дверь. Опять берет револьвер и приставляет его к виску. Крепко зажмуривается, собираясь нажать на спуск.

Вдруг чья-то рука обезоруживает ее. Она ошеломленно оборачивается. Перед ней Джонас.

Камилла. Кто вам позволил сюда войти? Даже мои родные сперва стучат в дверь.

Он вынимает патроны из барабана.

Камилла. Убирайтесь!

Джонас. Знаете, а ведь я мог бы вас арестовать за незаконное хранение оружия.

Камилла. Это отцовский. Не осмелитесь же вы конфисковать последнее, что у меня осталось от папы.

Он хочет обнять ее, но она его отталкивает.

Джонас (сухо). Ладно, раз уж вы так хотите умереть, мне это может пригодиться. Слыхали о Педро Менендесе по кличке Уайт?

Камилла. Это ведь террорист?

Джонас. Он сейчас в Париже, и скоро волна терактов захлестнет столицу. Но хуже всего, что мы не можем это остановить. Он — мозг организации, хотя сам всегда держится в стороне. Его не за что привлечь. А он дразнит нас — живет у всех на виду, в шикарном парижском отеле. Сотни невинных людей погибнут, а мы ничего не можем поделать.

Камилла. А я-то чем могу помочь?

Джонас. Мы уверены, что устранение Менендеса означает и смерть всей его организации. Но законные средства тут не годятся. Нам просто нужно его убрать, вот и все.

Камилла. Так вы мне предлагаете сыграть роль камикадзе?

— Не сумев удержать ее от самоубийства, он хочет возвысить ее смерть — разве это не доказательство любви? — вопрошает Матильда.

Пусть меня повесят, если в четыре часа утра у зрителя еще будет спрос на подобную психологическую галиматью. Но логика в сцене есть, и я охотно развил бы ее чуть дальше. Идея, что в этом доме нельзя спокойно покончить с собой, начинает мне нравиться.

Достаточно оттолкнуться от грубой, но здравой посылки: тот, кто знает, что ему осталось до смерти всего несколько часов, наверняка впервые в жизни испытает чувство небывалой свободы. Всемогущей свободы, избавленной от любых ограничений и табу. Свободы, вознесшейся над любыми законами.

И как глупо бы было ею не воспользоваться!

Комнату Камиллы осаждает толпа желающих извлечь выгоду из ее самоубийства. Сколотить на этом огромное состояние меньше чем за час было бы детской забавой, но подобная продажность отвратительна той, что отчаялась в жизни. Некоторое время ее искушает оптовое пожертвование собственных свеженьких органов, но мысль о том, в какую разрозненную мозаику превратится ее тело, пугает девушку. Ей предлагают на выбор целую коллекцию мифических смертей, которые на долгие годы потрясут умы, но зачем? Ее поступок обретет смысл лишь в том случае, если останется исключительно эстетическим, то есть бескорыстным.

Камилла смиряется с очевидностью и откладывает самоубийство до тех пор, пока не найдет в смерти смысл.

Дочитав эпизод, Жером бросает листки на стол.

— Что ж, дуреха дешево отделалась. Самой малости не хватило.

Луи, Матильда и я облегченно вздыхаем. Хотя Камилла все еще под угрозой, но получила отсрочку.

Полдень. Жером набрасывается на телефон, чтобы заказать пиццу. Его брат пялится на какую-то бразильскую дребедень. Матильда сбрасывает на дискету варианты семнадцатого эпизода.

Октябрьское небо прорезает солнечный луч. До конца дня пока далеко. Нам еще надо присматривать за нашим маленьким мирком.

— Если исключить Бога и сценаристов, знаете ли вы другое такое ремесло, где бы лепили человеческие судьбы? — спрашивает Старик.

День Всех Святых выпал на четверг, но мы все в конторе, словно нам некого навестить на кладбище. Кто-то из нас заметил это, однако лишь Старик откликнулся, сказав, что его жена никогда бы не потащилась на кладбище, угоди он туда первым. Он считает, что есть и гораздо более приятные способы подхватить насморк (колесо обозрения в Тюильри, например) и что продавцы хризантем сплошь мерзавцы. Он добавляет, что жена бросила его ради актера, с которым он вовсе не желает там встречаться.

— Я даже на Каннский фестиваль перестал ездить, лишь бы не наткнуться на него, так неужели полезу как дурак в западню у Лизиной могилы?

Луи легко переводит разговор на Лизу. Никогда не упускает случая вспомнить ту, которую так любил и которая так его мучила. Не знаю, что им движет — цинизм или потребность выговориться. Матильда изучает былую идиллию с любопытством геолога. Что составляло эту любовь? Каковы ее верхние пласты? Что в глубинах? Где самый ненадежный склон? Если верить Луи, Лиза ушла из-за его преданности Маэстро. Была не способна уразуметь, как можно пожертвовать собственной карьерой ради чужих шедевров.

— Сам-то я, хоть и готов на вечное проклятие ради ночного сериала, тоже представить себе не могу эту высшую честь — творить рядом с самим Маэстро.

— А этот тип, который отбил у тебя Лизу, что он за актер?

— Из тех, что декламируют Шекспира в колготках. Чистый театрал. В общем, настоящий, чего уж там.

Даже если бы он никогда не повстречал Маэстро, Лиза бы все равно его бросила, потому что он работал в тени. Он ее описывает как великую жертву сверкающей мишуры и криков «браво!», а сценариста, хотя именно с него начинается любой успех, всегда поминают последним. Мир глазеет только на актеров. Сценарист творит мечту, но о его собственном уделе мало кто мечтает.

— Если он играет в театре, то наверняка встает поздно и не отправится на кладбище раньше двух-трех часов, — говорит Матильда.

— Поди знай. К тому же вы видели, сколько нам сегодня предстоит своротить?

Сегюре срочно вернул нам на доработку десятую серию, подчеркнув все, что ему показалось непонятным, и исправление заняло у нас добрых два часа. Самому Сегюре плевать на эти непонятности, он жалуется лишь на то, что некоторые фразы и даже целые сцены ставят актеров в тупик, а это тормозит съемку.

— Мне казалось, что Сегюре все-таки из тех, кто знает слово «апогей».

— В каком это диалоге?

— Сцена двадцать первая, когда Джонас ляпает какую-то глупость, а Милдред ему отвечает, что речь идет об «апогее монгольской мысли».

— Замени на «зенит». Очень даже мило звучит: «зенит монгольской мысли».

— Не уверен, что так для него понятнее. Замени «кульминацией», «пиком» или «вершиной».

Похоже, что съемки пилотной и второй серий прошли довольно успешно. Сегюре не успел перегнать их для нас на кассету, но посоветовал посмотреть денька через два, когда начнется показ. Он находит, что вышло «не так уж плохо» и есть даже «парочка удачных моментов». Директор канала еще ничего не видел, и можно вполне резонно предположить, что ему на это совершенно начхать. Ему и без того забот хватает с подбором фильмов, реалити-шоу и выпуском новостей. Как раз сейчас снимаются третья и четвертая серии. Так что в сроки мы укладываемся.

— Мне казалось, что Сегюре все-таки из тех, кто способен оценить фразу: «Я видела твоего отца, Джонас, он был смертельно пьян и делал какие-то беспорядочные движения, словно заколачивал воображаемый гроб».

— Он также не из тех, кто похвалит нас за пятьдесят пятую сцену.

Да… ох уж эта пятьдесят пятая сцена! Поскольку Мари не платила за электричество, ей вырубили свет. Все действие разворачивается в кромешной тьме, понятно лишь, что в комнате вместе с ней находится еще «кто-то». Вначале ее это пугает, затем приводит в веселое возбуждение, а заканчивается все учащенным, сдавленным дыханием. Понятия не имею, как девица, играющая Мари Френель, из этого выпутается. Тут нужны немалые актерские способности. Больше всего Сегюре смущает, что так и остается непонятным, кто же с ней в комнате. Я ответил, что даже сама Мари предпочитает этого не знать. Мужчина это, женщина, ее безвестный обожатель или деверь — никто никогда не узнает. Для Сегюре важно, чтобы зритель не вообразил, будто это ее собственный сын Брюно. Однако мысль о кровосмешении никому из нас даже в голову не приходила! Это лишний раз доказывает, что полная темнота подхлестывает воображение, хотя воображение самого Сегюре не перестает меня удивлять. Надеюсь, они снимут сцену так, как она написана.

Старик облепил края своего экрана множеством бумажек с заметками, стараясь получше обрисовать личность папаши Каллахана.

— Уолтер выходит каким-то кретином. Ему нечего переживать, нечего сказать, в диалогах он особенно скучен. И три четверти всего времени пьян в стельку.

Я не согласен. Уолтер алкоголик, но пьет с некоторой элегантностью, это даже придает ему некий шарм. Прежде всего, он жаждет нормальности, которой никогда не знал, но отыскать ее надеется лишь на дне бутылки. После первого стакана он замечает, что вовсе не такой тупица, как все ему твердят. После второго становится обычным человеком. Отныне он добропорядочный отец семейства, на которого можно положиться.

— Надо бы ему придумать какой-нибудь особый штришок. Что-нибудь… этакое… идущее от сердца.

При слове «сердце» мы с Жеромом смотрим на Матильду.

— Я тут набросала кое-что для него с Мари, но это не так-то просто, — говорит она. — Пока на первый план вылезает тайный воздыхатель.

— Можем тем временем подкинуть Уолтеру любовницу, — говорит Жером. — Им достаточно будет взять одну из ассистенток и снять, как они резвятся под одеялом. Время от времени будет высовываться чья-нибудь нога, и все.

— Говоря о «сердце», я имел в виду совсем другое. Я же вам толкую о биении жизни! О вдохновении!.. О метафизическом головокружении!.. О Боге, смерти, небытии и тому подобном…

Луи пришла охота покапризничать. Такое обычно случается, когда сживаешься с персонажем. Хоть он и не превратил Уолтера в свое второе «я», но наделил его кое-чем из своей собственной жизни. Кроме всего прочего — заставил пережить потерю любимого существа. Жером любезно, словно хочет доставить нам удовольствие, предлагает скромное экзистенциальное убийство в духе Камю. Уолтер мог бы убить Камиллу, желая ей помочь, и это, по словам Жерома, добавило бы чуточку «эмоционального напряжения» в отношения между соседями. Похоже, Луи это не воодушевляет.

— Уолтер начнет сочинять госпелы, песни-проповеди, и повстречается с Богом! — заявляю я. — Прямо с Ним Самим!

Матильда думает, что я шучу, но ошибается. Если Бог повсюду, то неизбежно и в нашей «Саге», и мне кажется логичным дать Ему возможность появиться. У нас в запасе девятый персонаж, мы его еще не использовали. Уж на роль-то Бога они вполне могут кого-нибудь найти, чего проще. Маленький видеомонтаж, и — хоп! — пока Уолтер сочиняет песнь во славу Божию, появляется Он Сам, собственной персоной. Надо только подать это как можно интимнее, строже (человек — песня — Бог). Идея наверняка немного ошарашивает, но с моей стороны тут нет ни малейшего зубоскальства. Сегюре призвал нас делать что угодно, от чего я не собираюсь отказываться. Но это и не повод работать абы как.

Луи молча встает. Подходит к окну, закуривает «Голуаз».

— А вам не кажется, что пора вспомнить о Лоли Каллахан?

— О матери ребят? Которая пропала пятнадцать лет назад?

Как я сразу не догадался? Луи хочет дать Уолтеру шанс снова встретиться с той, которую он потерял. Во всех персонажах «Саги» есть частица каждого из нас. И если искусство подражает жизни, тем лучше.

— Она давно умерла, — продолжает Луи. — План Уолтера был прост: скрыть от детей ее смерть, чтобы не травмировать их. Он им сказал, что мама уехала, но непременно вернется. Он дал себе лет десять-пятнадцать, чтобы влюбиться в другую женщину и попросить ее стать Лоли в глазах его детей, чтобы они обрели наконец свою мать.

— И это ты называешь простым?

В самом деле, малость замысловато, но почему бы и нет?

— А по-моему, довольно красиво, — говорит Матильда. — Роль, которую он просит сыграть эту женщину, для нее — спасательный круг. Ее зовут… Ева. Когда-то она пережила несчастную любовь. Ее теперешняя жизнь чудовищно пуста, и, разумеется, у нее никогда не было детей. И вдруг ей предоставляется уникальный шанс — стать Доли. Так ли это завидно — стать авантюристкой, которая ради личного счастья бросила семью? Но ведь она же возвращается, чтобы заслужить прощение. Для женщины, которая уже ничего не ждет от жизни, нет роли прекраснее. Дети будут ее обожать, отец будет обожать. Вы хоть представляете, сколько любви вдруг обрушится на эту несчастную?

Откуда берутся идеи? Как рождаются персонажи? Одно несомненно: эту «Сагу» можно было породить только вчетвером. Стоит кому-то из нас лишь обронить какое-нибудь желание, впечатление, сомнение, другой обязательно подхватит на лету. Кто придумал эту Еву? Все. Она родилась из наваждения Луи, из чувствительности Матильды, из ехидства Жерома. И разумеется, отчасти из моего молчания.

* * *

Когда настает пора расходиться, я сомневаюсь, идти ли мне к Шарлотте. Как и каждый вечер, мы опять будем не способны прикинуться парочкой счастливых влюбленных, которым не терпится узнать, как у другого прошел день. Чтобы чем-то заполнить молчание, я опять почувствую себя обязанным выслушивать байки с ее работы. А я за Шарлоттой знаю только один недостаток: она начисто лишена таланта рассказчицы. Умудряется сделать монотонной даже перепалку с сослуживицей. Упоминает кучу каких-то незнакомцев, которых я зачем-то обязан знать, мешает недавнее прошлое с ближайшим будущим. Бойко перескакивает с пятого на десятое, начинает с анализа вместо синтеза, выпячивает какие-то обыденные пустяки, а если и коснется чего-то замечательного, то лишь по недосмотру. Она убеждена, что завораживает слушателей, и такое случается несмотря ни на что, потому что она красива, до неприличия красива, когда попадает впросак.

Даже если ее работа не слишком меня вдохновляет — Шарлотта обучает управленцев каким-то неведомым способам развития предприятий, — я первым готов признать, что она у нее есть. Мне же самому, начинающему сценаристу Марко, еще случается краснеть, когда меня спрашивают, чем я занимаюсь. Жду не дождусь того дня, когда смогу объявить во всеуслышание, что я — спец по неожиданным ходам и крутым поворотам, дипломированный выдумщик, профессиональный фантазер. «Сага» станет моим боевым крещением.

Эпизодически вечерами мне хочется попросить свою спутницу жизни подождать меня три месяца. Представить, будто я в командировке, далеко-далеко, за тридевять земель.

Я еще немного медлю в конторе. Матильда со Стариком ушли, Жером отправился в Булонский лес метать свой бумеранг. Некоторое время сижу с Тристаном, без особой надежды, что он оторвется от своего экрана ради беседы со мной. Он никогда не произносит ни единого слова, кроме «спасибо», когда брат протягивает ему пиццу.

Не представляю, как братья Дюрьец могут оставаться сутки напролет в одной комнате и ограничиваться одним блюдом.

Подобно всем, кто попадал в передрягу, братья Дюрьец придают большое значение гигиене. С утра пораньше пользуются душевой «Примы» и надевают свежие шмотки, которые старший приносит из автоматической прачечной. Жером вытряхивает пепельницы, проветривает и подметает. К нашему приходу контора блистает чистотой. Опять же экономия для Сегюре.

Тристан щелкает пультом. Сейчас самое трудное время для выбора, между шестью и семью вечера, когда все каналы выкатывают свою тяжелую артиллерию, чтобы за этот час обрушить максимум рекламы на семьи, собравшиеся перед телевизором в ожидании восьмичасового выпуска новостей. Тристан от всего этого очень далек, такая суета по вечерам лишь тревожит его. Я уже пытался отыскать логику в его беспрестанном перескакивании с канала на канал, но так и не смог. Клипы и новости его раздражают больше, чем все остальное; он может, глазом не моргнув, снести банду рэперов с тремя тоннами их децибел или заткнуть рот любому, кто вознамерился сообщить ему о событиях в мире. Он отнюдь не фанатик рекламы и предпочитает ее переждать, уделив несколько секунд документальному фильму о животных или перебранке в ток-шоу. Терпеть не может мультики и репортажи о космосе. Избегает архивных кинодокументов о войне и розыгрышей лото. Зато его очень интригуют метеосводки, хотя он все свое время проводит под крышей. Целиком просматривает новости кино и рекламные ролики выходящих на экраны фильмов. Рано утром, пока день еще не начался, может заглянуть в телемагазин или на кулинарную передачу. Все это мельтешение кадров отмечает лишь краткие остановки в его лихорадочном поиске вымысла. Игровых фильмов. Кино для него — превыше всего остального. Плохой фильм лучше хорошего американского сериала, плохой американский сериал в сто раз лучше европейских телепостановок с продолжением. Но он может довольно быстро забросить то, что его вроде бы увлекло, и ненадолго переключиться на бразильское «мыло» или многосерийку для подростков. После чего возвращается к своему телесериалу, который от пропущенных пятнадцати минут ничуть не пострадал, а даже наоборот. Просто Тристан дает героям время познакомиться, пока не завязалась интрига. И поспевает как раз к тому моменту, когда что-то уже по-настоящему началось. Так он может смотреть несколько историй одновременно, выбирая из них только самое лучшее. Мое присутствие его не беспокоит. А у меня при взгляде на него аж дух захватывает. Будто вижу в работе сложнейшую машину, какой-то супернавороченный компьютер, способный просчитать все варианты, устранить любые сюжетные тупики, выдать полный список функциональных возможностей. Если же он задерживается на чем-то, не испытывая желания заглянуть куда-то еще, значит попался наконец, с детским удовольствием, на крючок умелого рассказчика. Чью историю при всех своих способностях не в силах предугадать.

Чаще всего он лежит на спине, не выпуская пульта из рук. Иногда переворачивается на живот, чтобы растянуть позвоночник, потом возвращается в исходное положение. Еще реже поворачивается спиной к экрану и закрывает глаза. Значит, сейчас задремлет на несколько минут, не переставая слушать диалоги из фильма — для его сна это непременное условие. И лишнее доказательство, что только вымысел способен прямиком отправить вас в страну снов. Репортажи-то могут лишь до бессонницы довести. Тристан никогда не смеется и не улыбается, его взгляд остается бесстрастным при любых обстоятельствах. Он на все реагирует с помощью пульта. Временами он мне напоминает малолетнего идиота, завороженного тайнами аквариума, или старика, который забывает обо всем на свете, глядя на огонь в камельке.

— Он уже в детстве таким был.

Жером тут, потный, с бумерангом в руке. Откупоривает шкалик красной водки с перцем и протягивает мне вместе с пластиковым стаканчиком.

— Он видел из своей постели, как я ухожу играть с ребятами во дворе. Так что по возвращении приходилось уделять ему минут пятнадцать и пересказывать все глупости, которые мы там вытворяли. А как-то раз, когда рассказать было нечего, пришлось выдумывать. Поначалу-то ничего особенного, чтобы ему не слишком обидно было.

Тристан в наушниках. На экране — череда взрывов, опустошающих гигантский музей современного искусства. Ни малейшей опасности, что он нас услышит.

— Но потом это быстро приобрело устрашающий размах, мальчишкам ведь подавай все больше. И пошло-поехало: я должен был ему рассказывать о воинских подвигах, о всяких хвастливых похождениях, о поединках в школьном дворе. Мать говорила: «Это меньшее, что ты можешь для него сделать», а она постоянно чуть не попрекала меня, что я здоров. Знаю, слабеньких всегда любят больше, но тут старушка малость перестаралась. Мы с Тристаном прекрасно друг друга дополняли: ему требовалось чем-то интересоваться, а я хотел быть интересным. Пришлось обзавестись талантом.

— Так вы в это и вляпались?

— В сценаристы-то? Да.

Закуриваю сигарету из пачки, забытой Стариком. Жером удивляется, видя меня курящим. А я просто слишком люблю табак, чтобы дымить день напролет. Он открывает окно и выглядывает наружу. В комнате свежеет. Отхлебываю глоток водки, делаю затяжку и понимаю наконец, почему повсюду кричат, что это опасно. Жером смотрит на звезды, на крыши, на затухающее мерцание города, на редкие высотные здания, что вырисовываются вдали, и вздыхает от красоты картины.

— Как подумаю, что однажды все это будет моим…

— Что — все?

— Весь Париж. Его золото, его женщины — все будет принадлежать мне.

— Отличная штука эта водка. Быстро бьет в голову, но все равно хорошо.

— Я стану так силен, что американцы будут зазывать меня к себе, а французы — умолять остаться.

Я уже немного знаю Жерома, он не в первый раз заводит при мне эту песню.

— Все четыре миллиона долларов покоя не дают? Я бы от этого тоже спятил. Ведь таких сумм не бывает. Четыре миллиона долларов! Даже вообразить не удается. Четыре миллиона долларов… даже если десятки раз видел в кино чемоданчики с кучей бабок, все равно не понять, что это такое. Четыре миллиона долларов! Это ведь не слова, а бальзам какой-то для горла. ЧЕТЫРЕ МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ. Так приятно звучит, что даже во франки переводить неохота.

Он спрашивает, что бы я сделал, если бы на меня такое свалилось, но у меня нет ни малейшего представления.

— Ты что, не сценарист?

— Насчет денег у меня с воображением слабовато.

— Попробуй выдумать историю про парня вроде тебя, которому вдруг привалило что-то вроде двадцати миллионов франков.

— Ну… он начнет делать все те глупости, которых никто не делает, но о чем все мечтают.

— Давай дальше.

Деньги и связанные с ними маленькие радости. Никогда об этом не думал. Как-то раз я накопил тысячу франков на подарок Шарлотте, но так и не нашел ничего незабываемого. Не зная, что ей подарить, битых два дня сочинял для нее хайку.

— Ну что, придумал?

— Он доверит свое тело полудюжине косметичек, чтобы они за восемь часов превратили его в маленькое чудо. Затем — поход по бутикам за супершикарными шмотками и к портным, на диво усердным, как только почуют запах денег.

Начнет с твидового костюма в стиле джентльмен-фермер и закончит смокингом, перед которым распахиваются все двери. Выйдя оттуда, отправится покупать маленький английский кабриолет, одну из тех дорогущих безделушек, которые постоянно ломаются, иначе говоря — свою заветную мечту. И начнется сказка. Он закажет себе роскошную девицу в агентстве эскорт-услуг, где предлагают только наилучший товар. Снимает Зеркальную галерею в Версале для изысканного ужина, потом они выпьют по бокалу шампанского на последнем этаже Эйфелевой башни, который целиком забронирован для них одних. И закончат ночь в самых прекрасных апартаментах отеля «Крийон».

— Пока всего миллион. А на следующее утро?

— На следующее утро он недоумевает, что это за девица в его постели, которой нужны только его бабки. Недоумевает, какого черта делает в этих апартаментах, где не осмеливается даже пепельницу испачкать. Увидев на себе свои вчерашние шмотки, недоумевает, почему стал похож на старую рекламу «Алка-Зельтцера». Правда, тачка у него никакого недоумения не вызывает — тут он просто уверен, что смешон в ней, как складская уборщица в боа из перьев. Итог? Он вспоминает, что мать заложила свою хиреющую галантерейную лавочку, и выписывает чек. Оплачивает отпуск на Сейшелах сестре, которая никогда не была в свадебном путешествии, потому что и свадьбы никакой у нее не было из-за отсутствия жениха. Потом у него состоится серьезный разговор с банкиром, и тот предложит ему сделать кое-какие инвестиции. Дескать, конъюнктура сейчас хороша для покупки облигаций «Сикав», замороженных на целых два года. Это сулит неплохие проценты. Но чувство безопасности ему внушает только недвижимость, и некий агент быстренько подыщет ему участок в сто десять квадратных метров в квартале, где земля как раз повышается в цене. Вот и все.

Жером опять наливает себе водки и вытягивается на диване.

— Да уж, увлекательно…

— Я ведь сказал, насчет денег у меня никакого воображения. А ты-то сам что бы сделал с четырьмя миллионами долларов?

— Это надо спросить у Мистера Мстителя. Он бы все пустил на осуществление своего неумолимого замысла — изничтожить всех, кто его обидел.

Я, признаться, испытывал некоторое восхищение перед Ивоном Совегрэном (French Won-der-boy, как его окрестили в «Variety»), пока Жером не рассказал мне, как этот прохвост украл у него самое дорогое, чем он владел. Данте Алигьери, великий сценарист Страшного суда, предназначил девятый, и последний, круг ада тем, кто предал доверие ближнего. Все собранные там крупные специалисты по ударам в спину, от Иуды до Брута, наверняка берегут тепленькое местечко и для Ивона Совегрэна. Но прежде чем раскаленное чрево земли поглотит его до конца времен, ему придется заплатить за свое вероломство в этом мире.

Сами того не заметив, мы с Жеромом увлеклись и устроили ночной мозговой штурм на тему: как прищучить мерзавца, выбить из него деньги и заставить возместить моральный ущерб? Меня это упражнение захватывает даже больше, чем «Сага».

Предстоит обойти много сценарных рифов: доказательств никаких нет, на стороне этого подонка Голливуд и министр культуры, а Жером пока не может вложить в дело ни гроша.

Глубокой ночью, не без помощи водки и перебрав кучу идей, одна вздорнее другой, мы в конце концов кое-что нащупали. Перевозбужденный Жером захотел разобрать свои заметки и оформить в виде синопсиса.

— Это у меня на добрую часть ночи, так что ложись на диване, если не хочешь возвращаться.

Я отклонил предложение и оставил братишек вдвоем.

Сегодня у меня появилось чувство, что «Сагу» понесло куда-то не туда. Хотя вроде бы не произошло ничего особенного, что нарушило бы ход наших будней. Похоже, я единственный заметил смену курса.

День начался довольно банально, мы собрались часам к восьми утра, чтобы исправить кое-какие мелочи в шестнадцатой и семнадцатой сериях. Уже час дня, братья Дюрьец уплетают свою пиццу, но мы с Матильдой предпочитаем пообедать в другом месте. «Хочу сменить обстановку», — говорит она, не осмеливаясь признаться, что от запаха клейкой моццареллы ее мутит. Старик пойти с нами отказывается. Матильда воспринимает это словно бы с облегчением, не понимаю почему.

В конце концов, я видел Матильду только в четырех стенах конторы, чаще всего уткнувшейся в свой экран, так что мне даже любопытно, на что она похожа в цивильном месте.

Она идет мелкими быстрыми шажками, как настоящая парижанка, и, не прерывая беседы, внимательно наблюдает за улицей. Сегодня на ней платье оттенка ржавчины, которое прекрасно сочетается с распущенными золотисто-каштановыми волосами, ниспадающими на плечи. Она сама выбрала ресторан, маленькое заведеньице, сохранившее некоторую изысканность, несмотря на треск электрического бильярда. Поскольку раньше мне никогда не доводилось обедать с дамой, сочиняющей любовные романы, стараюсь быть повнимательней в выборе блюд.

— Я так рада, что мы остались наедине.

Я в смущении делаю неопределенный жест, изображающий что-то среднее между «благодарю» и «я тоже».

— Мы можем перейти на «ты», Марко?

— Разумеется.

— Забавно называть тебя Марко. Так у меня звали главного героя в «Бессердечном». Удачливый повеса, эдакий «любовник латинос».

Вчера, прямо посреди работы, когда мы вносили последние штрихи в бурную сцену между Джонасом и Камиллой, разговор вдруг свернул на тему любовных отношений вообще. И Матильда заявила, что сейчас как раз «выздоравливает от любви». Бог свидетель, как мы пытались разузнать об этом побольше. Если учесть, какие диалоги и ситуации она нам выдает, когда речь заходит о делах сердечных или альковных, мне даже подумать страшно, на что она способна, если решила отдаться кому-то душой и телом.

— «Бессердечный»? Моей невесте понравится. Она такое обожает.

— Как ее зовут?

— Шарлотта.

— Просто прелесть: Марко и Шарлотта.

На этом пока и останавливаемся, ковыряя салаты. Ее тыканье звучит ужасно нарочито, словно она усиленно пытается разогреть наши отношения с риском показаться слишком торопливой. Но с какой целью?

— Где будешь сегодня ночью?

— Сегодня ночью?..

— Да, когда будут показывать пилотную серию.

— Так сегодня… двенадцатое?

— Очнитесь, Марко.

Ну да, это же сегодня, в четыре утра! Сам-то я слишком молод, чтобы помнить первый шаг человека по Луне, но все, кто был тогда достаточно взрослым, чтобы не спать, прекрасно помнят, где находились той ночью. А сегодня произойдет событие гораздо более важное для моего будущего, чем прилунение для будущего всего человечества. Ну да, сегодня ночью! Лишь мы вчетвером сможем непосредственно наблюдать этот поворот Истории, однако грядущие поколения будут с гордостью вспоминать показ первой серии «Саги», в четверг, 13 октября сего года, в три пятьдесят пять утра.

— Если чуточку повезет, нас будет больше четырех, я уверена, что и…

Она пытается закончить фразу, начатую столь оптимистично.

Кто же еще, кроме нас?

Дюжина томимых бессонницей, объединившихся в тайную секту, чтобы сеять смуту среди праведных сонь. Самоубийца, оставивший телевизор светиться, чтобы не уходить в полной темноте. Человек, перепутавший ночь и день; этот отхлебнет свой аперитив и глянет на экран поверх газеты. Пожилая дама, поджидающая своего шестнадцатилетнего внука, который слишком счастлив, чтобы торопиться домой. Какой-нибудь нервный тип, глядящий телевизор без звука, медсестры в ожидании родов. Женщина в слезах, с четырех часов дня ждущая звонка от своего мужа, угодившего в тюрягу в Куала-Лумпуре. Может, еще кто-нибудь, поди знай.

— Так где вы будете сегодня ночью?

Ее обращение на «вы» звучит гораздо естественнее и до странности интимнее.

— Скорее всего, дома, с Шарлоттой, еще не знаю. А вы?

— Наверное, у матери. Сколько я ей ни предлагала переписать на кассету, чтобы можно было посмотреть в более приличное время, она ни в какую. Ей, видите ли, любопытно оказаться перед телевизором в четыре утра. Заранее слышу, как она скажет: «Тебе хоть платят за это?» Даже когда я писала романы, она изводила меня этим вопросом, и я всегда отвечала «нет». Сегодня ночью отвечу «немножко».

Она улыбается. Она мне очень нравится. Нам приносят по ломтю жареного лосося. Она отодвигает на краешек тарелки масло с рубленой петрушкой.

— Послушайте, Марко, этот обед наедине мне понадобился, потому что хочу попросить вас кое о чем насчет той заповедной комнаты Френелей.

В некотором смысле меня это успокаивает. Если память мне не изменяет, ей поручили написать сцену.

— Я хотела бы показать это сегодня и остальным, но предпочитаю, чтобы сначала взглянули вы. По правде сказать, я всегда немного побаиваюсь реакции Луи. Он порой смотрит на меня так, будто я все делаю совершенно невпопад. И у меня впечатление, что Жером из-за моих находок относится ко мне как к целому пансиону благородных девиц в одном лице.

— А Жером думает, что вы его считаете помешанным на массовых убийствах. Одно другого стоит. Мы все вас очень ценим, Матильда. Давайте сюда, что вы там написали, и закажите пару кофе.

Нет ничего хуже — читать чью-то работу, когда ловят малейшее движение твоих ресниц, легчайшую улыбку. Тем более в бистро, во время обеденного перерыва, меж чьим-то пахучим хот-догом и гремящим бильярдом. Мне надо как следует сосредоточиться. Дипломатическая миссия величайшей важности! На мои столь юные плечи возложена забота о сплоченности коллектива! Мне позарез надо врубиться в этот текст, просто позарез!

Сцена 38

Гостиная Френелей. Павильон. День.

Мари Френель поспешно заталкивает в дорожную сумку кое-что из одежды. Рядом сидит Милдред.

Мари. Фред исчез три дня назад, а недавно позвонили из Лондона, из полицейского управления. Что с ним что-то не так, я заметила, когда он еще только собирался на свой конгресс.

Она хватает сумку, проверяет время вылета и надевает пальто.

Милдред. Хочешь, я попрошу брата разузнать?

Мари. Я не решалась тебя попросить…

(Целует ее в лоб.)

Скажешь Брюно и Камилле, что я им вечером позвоню. Главное — отвечай на телефонные звонки, это может оказаться Фред. И спасибо, никогда этого не забуду.

Она выходит.

Тишина.

Милдред опасливо выскальзывает в коридор и останавливается перед таинственной дверью, уже виденной в семнадцатом эпизоде второй серии. Прикладывает к ней ухо, но ничего не слышит. Пытается открыть, но та заперта на ключ. Она идет обратно в гостиную и возвращается со связкой ключей. Пробует их поочередно, но ни один не подходит. Она какое-то время изучает замочную скважину; потом исчезает и появляется снова; держа в руках три разных предмета: нож, одежную вешалку и льготный проездной билет в пластиковой оболочке.

— Льготный проездной билет?

— Мне сосед как-то вечером сумел открыть им дверь. Но кредитка вроде бы тоже годится.

Она подносит чашку кофе к губам с таким видом, будто уже витает где-то далеко. Хотя наверняка лишится чувств, стоит мне только фыркнуть.

Милдред вставляет билет в щель возле замка, потом просовывает лезвие ножа под язычок и одновременно нажимает. Щелчок; и дверь открывается.

Заповедная комната. Павильон. День.

Она ищет в полумраке выключатель, не встречая на своем пути никакой мебели. Нащупав настольную лампу, зажигает ее и использует как фонарь. Наконец находит выключатель. В комнате нет ничего, кроме кровати с тарелкой винограда посредине. Вдруг Милдред вскрикивает от ужаса.

В тени виднеется чье-то голое тело. Сидящее на корточках.

Она в панике пытается бежать, но неизвестное существо бросается к ней и захлопывает дверь. Милдред кричит, пытается вырваться, ищет другой выход, но не находит. После короткой борьбы забивается в угол комнаты.

Существо оказывается юношей лет шестнадцати-семнадцати. Он опять приседает на корточки, словно это для него самая естественная поза. Пристально смотрит на Милдред.

Она пытается взять себя в руки, несмотря на страх, который явно читается в ее глазах. Разглядывает юношу.

Тот на удивление красив — голубые глаза, белокурые, чуть вьющиеся волосы, белая кожа, поджарое тело. Но рычит и двигается, словно дикий зверь. Они продолжают переглядываться. Юноша кажется, скорее, удивленным и ничуть не агрессивным. Еще дрожа, Милдред осмеливается улыбнуться. Улыбка получается вымученной.

Милдред. Я не хотела… вас потревожить… Просто суюсь везде из любопытства, но тут же все забываю… Вы… не могли бы меня выпустить?..

Вдруг юноша застывает. Его неподвижность настолько невероятна, что становится не по себе.

Милдред. Меня зовут Милдред… А вас?

Никакого ответа.

Милдред. Клянусь, я никому ничего не скажу… Честное слово!.. Ну пожалуйста…

Она берется за дверную ручку. Он стремительно хватает ее за ногу, она с визгом отскакивает и бежит в другой угол комнаты.

Милдред. Не трогайте меня!

Юноша не обращает внимания на ее вопли. Бросается к кровати и хватает гроздь винограда. Звериная ловкость придает всему его облику странное изящество. Собственная нагота ничуть его не смущает. Он отщипывает одну-две виноградины. Милдред стоит, прижавшись спиной к стене. Он бросает ей гроздь. Она даже не пытается поймать.

Милдред. Вы по-ни-ма-е-те, что я вам го-во-рю?

Ни малейшей реакции. Она делает шаг к двери. Он рычит. Она отступает от двери подальше. И вдруг ошеломленно отводит глаза. По звуку за кадром становится понятно, что он мочится в раковину.

Милдред. Чего вам надо?.. Что вы тут делаете, взаперти? Вы на Френелей совсем не похожи… Они вас прячут? Держат пленником? Да скажите же что-нибудь!

Существо. Нибудь?..

Милдред. Ну да, что угодно!

Существо. Нибудь…

Милдред. На каком языке ты говоришь? О боже…

Существо. Боже?..

Милдред. Спик инглиш? Шпрехен зи дойч?

Существо. Нибудь…

Она безнадежно опускает руки.

Милдред. Вы только и можете повторять, как эхо?

Существо. Эхо?..

Она вздыхает.

Он улыбается.

Милдред. Похоже, вы незлой. Ноу меня слишком высокий интеллектуальный уровень… Намного выше, чем у нормального человека. Так что сами понимаете…

Он приближается и трогает рукой ногу Милдред. Она вжимается в стену, не зная, что делать.

Милдред. Дальше не надо… Не то сами испугаетесь…

Он обнюхивает ее ногу по-собачьи.

Милдред (тяжело дыша). Вообще-то, я не такая уж и умная… (Говорит торопливо, словно боясь пауз.) Это все из-за медицинского недоразумения… В общем, если у меня и есть какое-то преимущество, то это из-за блуждающего нерва. Слыхали про блуждающий нерв? (Он трется щекой о колено Милдред.) Этот нерв замедляет биение сердца. Все думают, будто я очень зрелая, будто прекрасно могу обуздывать свои эмоции, но это все только благодаря моему нерву, он у меня необычайно активен. Раз вы стойко держитесь, все думают, будто вы сильны, а вот и нет! Когда я была маленькая, у меня от плача судороги случались, это такие…

Она вдруг умолкает и на мгновение закрывает глаза, когда юноша добирается до ее бедра.

Милдред. Вы вторгаетесь в девственную и неисследованную область… Все, кто на это отважился, погибли или сошли с ума. Ни один пока не уцелел…

Существо. Нибудь…

Он медленно приподнимает юбку. Становятся видны бедра, сплошь покрытые шрамами.

Милдред. Это еще пустяки, самое худшее впереди…

Он обвивает ее за талию и прижимает к себе. Она наслаждается этим безмолвным объятием.

Милдред (с закрытыми глазами). Как тебя звать, эхо?

Я возвращаю Матильде листки, улыбаюсь ей и встаю, чтобы взять пальто.

— Думаю, подойдет.

* * *

С тех пор как мы приняли ее «существо», Матильда любой ценой пытается всучить нам историю о пропавшей принцессе, которую находят, но считают мертвой, хотя она на самом деле не мертвая, но, правда, и не совсем живая, в общем, поди разберись. Наша прелестная соавторша глядит на Жерома своими газельими глазами:

— Забыла, как это называется… такой сценарный приемчик… когда в конце серии вас нарочно интригуют, чтобы вы ждали продолжения.

— «Наживка».

— Вот именно! Мне нужна «наживка».

— Вы же сами знаете, Матильда, это не по вашей части. Позвольте, я займусь этим вместо вас, мне раз плюнуть. Я ведь не забыл, как вы меня выручили два дня назад с этими постельными откровениями. Мне бы до такого вовек не додуматься. Вам срочно?

— Да, эпизод с потерявшей память принцессой, которую обнаруживают на коврике у двери Каллаханов, надо закончить, показав ее без сознания.

— Так мертвой или без сознания?

— Без сознания, но зритель должен быть убежден, что она мертва. Только Камилла и Уолтер знают, что в ней еще теплится искорка жизни. Сможете мне придумать что-нибудь такое?

Молчание в строю. Мне даже параметры этой сценарной головоломки усвоить трудно. А чтобы завоевать уважение красотки, надо оказаться самым проворным из нас троих.

Молчание и опять молчание.

— Видели «Ищейку»?

Вскидываю голову, желая выяснить, кто это сказал, но голоса не узнаю.

— Фильм Манкевича, крутили в «Киноклубе».

Дружно смотрим в сторону дивана, на котором лежит Тристан. Он приподнимается ценой великих усилий. Парализованы сейчас мы. Он говорит, опустив голову, робко, неуверенно.

— Никогда о нем даже не слышала, — отвечает наконец Матильда.

— Один тип стреляет в упор в парня, которого ненавидит, потом наклоняется к телу, берет руку и щупает пульс. Довольно ухмыляется и отпускает руку. Та тяжело падает на землю. Безжизненно.

В этом неподвижном теле жизнь так и кипит. Бурлит, словно лава. Хоть он и глядит на нас исподлобья, как заговорщик, хоть и говорит как можно глуше, ему не унять клокочущий внутри вулкан.

— Когда смотришь фильм в первый раз, не сомневаешься, что убийца щупает парню пульс, чтобы удостовериться в его смерти. Хотя на самом деле он стрелял холостыми и лишь хотел полюбоваться, как тот грохнется в обморок со страху. Только во второй раз понимаешь, что он щупает пульс, проверяя, жив ли тот. Один и тот же жест означает совершенно противоположные вещи, смотря как его прочитать. Я понятно объяснил или повторить?

Молчание.

Матильда разряжает обстановку, отправив ему воздушный поцелуй кончиками пальцев.

— Потрясающе! Тристан, вы нам посланы самим Провидением. Вы же квадратура круга! Недостающее пятое колесо! Постоянная в уравнении!

Тристан надевает свои наушники и опять начинает щелкать пультом. Жером не знает, куда себя деть от смущения.

— Не обращайте внимания. Он нам больше не помешает, я ему объясню.

— Не помешает? — взревел Старик. — Да он отныне член команды!

Я рад, что у нас появился новый коллега, однако вынужден охладить некоторым излишний пыл.

— Все это очень мило, но все-таки воровство. Стянуть одну-две идейки — еще куда ни шло, но в трех последних сериях мы явно катимся к грабежу. Фильм «Ищейка» снят по великолепной пьесе Энтони Шеффера. Пульс Шеффера — это пульс Шеффера.

Жером с самым благостным видом воздевает правую руку и кладет ее мне на голову, словно священник.

— Грабь, сын мой, но во имя гения.

— Ничто не исчезает, ничто не создается, все перетекает из одного в другое, — поддакивает Матильда. — Кто вам сказал, что этот Шеффер не был бы рад соперникам?

— Прекрасно, — говорит Жером. — Воспримем это как дань уважения. Или того лучше: как личный вклад великого Энтони Шеффера в нашу дебильную «Сагу».

Матильда и Жером обмениваются крепким рукопожатием. У меня вдруг возникает убеждение, что этим двоим не стоит терять друг друга из виду в будущем.

Старик слезает со стула и потягивается. Я тру глаза, уставшие от мерцания экрана. Скоро десять вечера, мы больше десяти часов на ногах, за работой. Хочется прикорнуть минут на десять в тишине. Мой компьютер называет это перезагрузкой. Ткнул пальцем и — хоп, память как новенькая.

Интересуемся, кто что будет делать во время показа пилотной серии. Братья Дюрьец собираются устроить поздний ужин и спокойно, без суеты, посидеть перед телевизором. Матильда пойдет к матери, а я приложу все усилия, чтобы не дать заснуть Шарлотте. Старик божится, что будет спать, как младенец.

Мы в первый раз целуемся, все четверо. Маленькая фамильярность, как перед Новым годом.

* * *

Рыбы-солнечника с приправой из щавеля и крем-брюле — вот чего я хотел. Но нашел только банку макрели в остром соусе и йогурты. Зато купил шампанского, Рождество все-таки. Или, скорее, Новый год, но лишь мы, немногие, знаем об этом. Взбегаю по лестнице, как в кино, распахиваю дверь, врываюсь в квартиру и, потрясая бутылкой, выкликаю имя Шарлотты. Вдруг становлюсь романтичным любовником, делающим из жизни нескончаемый праздник. В ванной свет. Представляю себе гладкость ее кожи, окутанной ароматами южных островов. Вхожу без стука — я сейчас сам, не раздеваясь, нырну в ванну!

— Шарлотта!

Осевший пар. Влажная духота.

— Шарлотта?

Она была здесь, в этой ванне, всего минут пятнадцать назад. От пара запотели зеркала, воздух насыщен теплым благоуханием. Она себе даже ноги брила, ее электробритва все еще лежит на краю ванны. А ведь сто раз твердил ей, что это опасно. Я снова зову ее, но уже как-то неубедительно. К экрану телевизора прилеплена желтая бумажка.

Ушла сочинять историю, которая мне больше нравится, — свою собственную. До завтра, быть может.

Все равно бы моя «Сага» ее усыпила. Пришлось бы все объяснять, и половины сам бы не увидел.

* * *

Жером и Тристан вовсю что-то обсуждают перед телевизором. На экране — документальный фильм про аллигаторов. Три сорок пять утра, и здесь оживленнее, чем в самом буйном ночном кабаке столицы. Оба братца образуют своего рода клуб, единственными членами которого сами и являются, некий ночной салон, где поднимают важнейшие вопросы на фоне разлагающегося мира.

— Отличная штука, — говорю я, предъявляя бутылку шампанского. — Еще холодное.

Жером не спрашивает, почему я не там, где собирался быть, он этому почти рад. Тристан приподнимается, сидячее положение кажется ему более подобающим для встречи нежданного гостя. Отключает звук. Аллигаторы перестают рычать, но продолжают свой мистический танец. Я усаживаюсь. Мне в руку суют стаканчик с перцовкой.

— Представь себе карту Франции, — говорит Жером. — Закрой глаза… коричневатый шестиугольник… зубчатые бока, обведенные голубым… Представил?

— Возле Финистера сбился немного, а так вроде ничего.

— Представь теперь, как загораются крохотные красные огоньки. Столько же, сколько в это время включено телевизоров. Видишь?

Я принимаю игру на полном серьезе и пытаюсь сосредоточиться, глотнув водки.

— Так видишь или нет?

— Тсссссс…

Прижимаю стаканчик ко лбу, чтобы освежиться.

— Вижу один возле Биаррица. Еще один зажегся, в Варе. Три-четыре на Севере.

— В Лилле?

— Скорее, в Кане.

— Тогда понятно. Там полно моряков и ночных пташек. А в Париже?

— Ух ты… добрая дюжина.

— Это надо спрыснуть, парень.

— А в Сен-Жюньене? Есть что-нибудь в Сен-Жюньене, департамент Верхняя Вьенна? — говорит зычный голос, заставивший всех нас вздрогнуть.

— Луи? Какого черта ты тут?

— Считаешь себя пресыщенным стариком, прикидываешься, будто всякого уже навидался, а часа в два ночи вдруг просыпаешься, сам не зная почему, и тебя аж колотит.

Он садится рядом со мной, кладет на колени пластиковый пакет.

— Так ты ничего не видел в Верхней Вьенне?

— Нет.

— У меня там друг. Обещал посмотреть, мерзавец.

Он достает деревянную коробочку и распечатывает ногтем.

— Дети мои, сегодня ведь праздник, верно? Так что я на ваших глазах отступлюсь от своих неизменных «Голуаз» ради этих маленьких шедевров. Надеюсь, вы составите мне компанию.

Длиннющие, чуть не с предплечье, сигары, по три в футлярчике, который тоже хочется выкурить.

— «Лузитания», золотая мечта любого знатока гаванских сигар. Каждой хватает ровно на час, включая титры.

Жером на всякий случай открывает окно, пока Старик разваливается на диване, колдуя над своей сигарой. Тристан чуть прибавляет звук и переключает на нужный канал, там как раз заканчивается документальный фильм о горах, то ли о Коссах, то ли о Севеннах. Через две минуты — торжественная служба. Крещение младенца. В общем, что-то религиозное. Мы уже готовимся благоговейно воскурить наши сигары, как вдруг некий запах приятно щекочет нам ноздри. Некий наизусть знакомый аромат, что овевал нас каждый день и которого нам сейчас так недоставало. На пороге стоит Матильда, словно спрашивая разрешения войти.

— Я и не сомневалась, что мать уснет сном праведницы. Можно мне с вами?

Ничто не сравнится с семейными сборищами. Ведь, в конце концов, мы тут собрались как в роддоме, взглянуть на собственное детище, молясь, чтобы оно не оказалось слишком уродливым.

— Знаете, что моя матушка сделала, прежде чем заснуть? Включила оба своих телевизора, решив повысить рейтинг. Ну разве не прелесть?

Она развязывает принесенный с собой узелок. В салфетке оказывается печенье с цукатами и кусочками шоколада.

— Стряпуха я никакая, но выпечка у меня выходит довольно неплохо.

Я надкусываю одну печенюшку из вежливости, но, распробовав, уплетаю с наслаждением. От запаха шоколада Тристан вдруг теряет всю свою робость. Жером наливает нам по бокалу шампанского и собирается сказать тост, как вдруг на экране появляется заставка канала и звучит музычка — какая-то фуга Баха.

Студия «Фиксьон» представляет:

САГА

— Может, это приключение сегодня и закончится, но хочу сказать, что никогда не забуду вашу доброту ко мне и к Тристану. Я…

— Заткнись и сядь.

Все вскрикнули, увидев наши имена в титрах. А ведь это только начало: они будут мелькать на экране восемьдесят ночей подряд! Мир узнает, что я существую! Даже если он сведется к трем-четырем полуночникам, ненароком включившим свои телевизоры. Уорхол как-то сказал, что в XX веке каждому достанется пятнадцать минут славы. И он наверняка был прав, сожалею только, что мои выпали на четыре часа утра.

Первые кадры «Саги» переносят нас на кухню в американском стиле. Часть стены закрывают два огромных зеленых растения, в углу, изображающем столовую, бирюзовый диван с парой бежевых кресел, низкий столик и посудный шкаф неопределенного возраста. Даже в порнофильме 70-х годов не смогли бы потратить меньше на реквизит, но сейчас болтать об убожестве декораций некогда. Фуга Баха смолкает, а на заднем плане появляется какая-то суетливая бабенка.

— Это кто?

— Должно быть, Мари Френель.

— Вон та коротышка?

— Она что, поет?

— Нет, говорит сама с собой. Твоя идея, между прочим.

— Я ее уже видел в какой-то рекламе.

— Лейкопластыря! Была реклама лейкопластыря, она там чуть не полмотка на ссадину своему пацану налепила.

— Что она все бормочет?

— Подбирает слова, чтобы пригласить Уолтера на аперитив, но, если не прекратите трепаться, мы ничего не услышим.

Крупный план бабенки, которая прислушивается к шагам на лестнице. По-своему она даже ничего себе, у нее такое лицо, будто она много чем могла бы заняться в жизни, но посвятила себя семье, вот откуда эти благородные морщины. Она открывает дверь (общий план лестничной площадки). В соседнюю квартиру входит какой-то тип. Это Уолтер. Недоумеваем, где они его откопали. Из стареющего гитариста, каким он был на бумаге, Уолтер превратился в карикатурного хиппаря, еще не отошедшего от последней дозы. На него напялили рубашку с воротником стойкой, как у Мао, фиолетовый жилет и джинсы клеш, метущие пол своими раструбами. Он жует резинку, как настоящий джи ай, но это не слишком бросается в глаза, поскольку внимание зрителя сразу же привлекают большущие значки, которые тот довольно горделиво таскает на себе. На одном я узнал изображение группы «Дорз», Жерому показалось, что на другом вроде бы физиономия Боба Дилана. Все это настолько несуразно, что никто из нас даже не решился съехидничать. Его акцент — будто ножом по уху, а когда он говорит: «У меня две новости: хорошая и плохая. Я ваш новый сосед. И я американец», звучит это как: «Пошли, детка, у меня в джипе „Лаки страйк“ и нейлоновые чулки». К счастью, Мари не так уж плохо выпуталась, когда спросила в ответ: «И какая же из них хорошая?» На этой площадке, которая всего-то четыре квадратных метра, постоянно толпится уйма народу. За десять минут мы перезнакомились со всеми актерами. Лица незнакомые, но вполне заурядные, такие каждый день встречаешь на улице. Камилла-самоубийца похожа на бывшую школьную подружку, которую хочется угостить кофе, Брюно-придурок вполне под стать своей роли: грубоватый подросток с кучей юношеских комплексов. Джонас похож на сыщика, как я на рекламную картинку из глянцевого журнала, а Фреду далеко до метра восьмидесяти, которые мы для него просили. Приятная неожиданность — странная девушка без возраста, играющая Милдред. У нее такое строгое, умное лицо, что становится досадно за его некрасивость. Даже в том, как она говорит, есть какая-то двусмысленность, и поэтому сразу отпадают все примечания, которые мы старались внести в сценарий. Иногда из-за этого в корне меняется смысл ее реплик, и отнюдь не в худшую сторону. Например, я написал:

Милдред (будто душит кого-то). Я бы хотела взять его в руку, вот так, и стиснуть покрепче!

А увидел:

Милдред (порочно, поднося руку к губам). Я бы хотела взять его в руку… вот так… и стиснуть (вздох)… покрепче…

Что до остальных, то трудно сказать, плохи они или нет. Это забавная смесь старательности и любительщины. Похоже, по крайней мере, что они во все это верят, как и мы. И если порой им не удается передать скрытый смысл диалога или драматичную напряженность жеста, на них не слишком уж сердишься. Они, как и мы, ввязались в эту «Сагу». И так же, как мы, засиделись сегодня допоздна со своей семьей.

Кремлей-Бисетр,

Университетская больница

Гериатрическое отделение.

Господин или господа авторы!

Простите великодушно за дрожащий стариковский почерк, но никто из нас не умеет пользоваться той штуковиной, которую старшая медсестра любезно хотела предоставить в наше распоряжение. Так что я от руки пишу это письмо по поручению маленькой группы (нас пока восемь), которая образовалась за эту неделю. Поскольку мы спим по ночам всего часок-другой (ох, старость не радость!), то потихоньку привыкли дожидаться рассвета не в наших палатах, а в зале с телевизором, несмотря на протесты дежурных медсестер. Тринадцатого октября сего года мы невзначай наткнулись на самую первую серию телесериала «Сага». На следующий день и речи быть не могло, чтобы пропустить продолжение, мы даже затеяли пропагандистскую работу в отделении, возбудив любопытство еще нескольких старичков. Так что сегодня у нас самый настоящий КЛУБ, который каждую ночь ровно в четыре часа собирается перед экраном. Скоро мы привлечем на свою сторону весь гериатрический корпус, уж вы нам поверьте! Ваша «Сага» намного оригинальнее всего, что мы обычно видим в это время (и даже в часы гораздо более массового просмотра), уж вы нам поверьте, мы зрители очень придирчивые. Эти новые американские сериалы — сплошной выпендреж, ничего, кроме музыки, которая режет уши, да банальной интриги. Мы не против малой дозы насилия, но пусть там от него будет хоть какой-то прок, черт побери! Ну да, конечно, остаются еще мускулистые молодые люди и аппетитные девушки, которые радуют глаз, да только стоит нам размечтаться минуток на пять, хандрим потом весь оставшийся день. Что касается европейских сериалов, то у меня впечатление, что они предназначены для детей: надо быть слишком наивным, чтобы заинтересоваться всеми этими ханжескими историями, которые никогда не осмеливаются свернуть с натоптанной тропинки. Как непохожа на них ваша «Сага»! Все в ней происходит не так, как ожидаешь, герои — люди привлекательные, но очень непростые, истории то закручиваются, то раскручиваются, не снижая при этом напряжения, и стоит только послышаться этому отрывку из Баха, нами овладевают какие-то странные чары. Самому мне очень нравится изобретатель, который уже не знает, что бы такое выдумать ради спасения человечества. И еще мне очень нравится все, что происходит между Мари и Уолтером, надеюсь, что они в конце концов признаются в своей страсти (правда, опасаюсь тайного воздыхателя…). В любом случае мы вам верны, такими и останемся. И мы часто о вас думаем, ведь вы в каком-то смысле наши последние спутники. А тот отрезок пути, что нам остался, порой бывает так трудно преодолеть, особенно ночью.

Мы, конечно, напишем письмо и актерам «Саги», которые вполне достойны того, чтобы их подбодрили, но в первую очередь хотим поблагодарить вас, авторов «Саги».

Продолжайте. Хотя бы ради нас.

Клуб Восьмерых с этажа В-1,

«стариковский» корпус.

Мы получили его сегодня утром, то есть через десять дней после отправки. Целую неделю оно провалялось среди прочей почты Сегюре, пока секретарша, добрая душа, не переправила его сюда. Матильда прочла его вслух. Мы для вида ухмыльнулись. Но на самом деле все четверо были слишком тронуты, чтобы высказать то, что чувствовали на самом деле. Это единственный отклик на наш сериал. Двенадцать показанных серий, и никакой реакции — ни от журналистов, ни от руководства канала, ни даже от нашего собственного окружения. Мы не слишком-то и надеялись. Наверняка это признак того, что все хорошо и что «Сага» прекрасно исполняет предписанную ей роль: как можно незаметнее закрыть квоту. Сегюре тоже нечего сказать, он ждет продолжения, пятидесяти шести серий, предусмотренных нашим договором, и тогда канал удержится на плаву. На большее нам надеяться нечего.

Все хорошо.

Луи пришпилил письмо старичков на стенку рядом с кофейным автоматом.

* * *

Шестнадцатую серию показывали сегодня ночью, а я забыл поставить видеомагнитофон на запись. Днем накатал два последних эпизода двадцать восьмой серии. К тому времени, как она попадет на экран, мы закончим уже три четверти всего сериала. Главное — не терять времени. Продолжать делать то, что нам нравится, но как можно быстрее. Бессмысленно ломать голову, туда или не туда движется наша «Сага», у нас ведь на борту четыре безумных капитана, и каждый хватается за штурвал, когда ему вздумается. Прости нас, Боже, ибо не ведаем, что творим. Иногда у меня возникает впечатление, что мы пишем автоматически, как Дали и Бунюэль, выдаем все, что в голову взбредет, и тут же бросаем, стоит остальным это отвергнуть, даже не объясняя причин. Озорничаем, словно дети, которым взрослые ничего не запрещают, все дальше и дальше заходя за рамки приличий, и некому шлепнуть нас по рукам. Мы выдумали одного персонажа, который очень нас забавляет, — дальнего родственника Каллаханов, свалившегося на них прямо с какого-то крошечного островка в Тихом океане. Зовут его Мордехай, он невообразимый богач и страшный самодур. Его несметное состояние служит то добродетели, то пороку, без всякой видимой логики. Исходя из принципа, что всякая вещь или существо имеют свою цену, он выносит им приговор, хлопая чековой книжкой. А поскольку деньги и безумие прекрасно ладят друг с другом, Мордехай может с редким удовольствием изводить ни в чем не повинного человека, а может облагодетельствовать подлеца. Или наоборот. Дарит билет в Диснейленд прикованной к постели старухе, навязывает музею Бобур ретроспективную выставку какого-нибудь уличного мазилы с площади Тертр или, увлекшись вдруг женщиной-министром, готов купить за миллион долларов ее фото в обнаженном виде (и ведь находит!). Устраивает скупые благотворительные вечера, чтобы унизить одновременно и сливки общества, и Красный Крест. В целом написано крайне цинично, или свежо — это как посмотреть. Сегюре никак не отреагировал, и ни одна цензурная инстанция тоже. Даже удовольствие от таких выходок пропадает. Похоже, мы и творцы, и единственные зрители «Саги». Удручающая роскошь.

Весь день Матильда курит свои длинные и тонкие сигарильос, что делает ее похожей на безразличную ко всему Мату Хари. Ежедневно меняется в лице и говорит о сексе так, как другие говорят об информатике. Она была бы совершенством, если бы не читала скандальную прессу. Ей известно все о развлечениях звезд, о похождениях принцесс и о затяжных болезнях великих мира сего. Иногда она вырезает фотографии и наклеивает их в толстенный гроссбух, который запирает в ящик стола. А когда ее спрашивают, над чем это она там мудрит, отвечает, что это ее сокровенный сад, а мы, дескать, слишком любопытны. Больше никаких сомнений, Матильда — профессиональная простушка, которая из собственной наивности сделала себе ремесло.

Жером разжился наконец деньжатами, и они ему явно к лицу. Интересно, что за типом он станет с четырьмя миллионами долларов. Он даже хотел было избавить нас от Тристана, но Луи прямо взбунтовался: и речи быть не может, чтобы лишиться «его потрясающе живой памяти». Мол, этот мальчик «настоящая библиотека ситуаций», «садок концептуальных персонажей», «фараонова сокровищница сюжетных ходов». Тристан и впрямь не раз находил для нас выход из положения, бывает, мы сразу обращаемся к нему по поводу конкретных случаев. Достаточно дать ему всего несколько наводок, чтобы немедленно включились его способности к синтезу. Речь ни в коем случае не идет о воображении или каком-то творческом процессе. Дар Тристана — это, скорее, сопоставительный энциклопедизм. Короче, мы его оставили и относимся к нему как к своему.

Наша семья увеличилась еще на двух человек. Это Лина, хозяйка «Примы», и Уильям, монтажер. Лина — «охотница за головами» ростом полтора метра, которая выслеживает персонажей, выдумывает актеров и устраивает облавы на еще не примелькавшиеся лица, столь вожделенные для режиссеров. Ввиду постоянного обновления афиши «Сага» занимает у нее не больше десяти минут работы в неделю. Если она согласилась ею заняться, то не ради жалких грошей, которые посулил ей Сегюре, а потому что прониклась симпатией к братьям Дюрьец. Мы заглядываем к ней, когда в сериале появляется новое лицо, я — чтобы поздравить с удачным выбором, Луи — посетовать, что она не слишком себя утруждала.

Над нашей головой — невообразимое хозяйство Уильяма. Он занимается монтажом и всякими трюками для канала. Просто помешан на своем сверхсовременном оборудовании, а техники его почитают за Гудини видеомонтажа. Монтировать «Сагу» для него — «оттяжка», как он сам говорит.

Все бы хорошо, если бы Сегюре не раздражал нас все больше и больше. Туманно ссылаясь на планирование и затраты, он заставляет нас менять целые сцены, чаще всего в самую последнюю минуту. У этого человека в руке не пульт, а калькулятор. Невозможно понять объективные причины его требований. Порой они не зависят от его воли, как вчера, когда один актер бросил «Сагу» без предупреждения ради какой-то рекламы, где за один съемочный день платят в двадцать раз больше. Со студии пришел факс: «Заткните чем-нибудь десять минут, требуется к завтрашнему утру».

— Десять минут…

— Да ведь уже девять вечера!

— Домой хочу.

— С меня хватит…

— Жером?

Измученный Жером заявил, что Сегюре от него получит самые дешевые в мире десять минут. И мы все, как трусы, его бросили.

Сегодня я заявился первым, любопытствуя узнать, как выпутался Жером. Братья Дюрьец еще дрыхнут. Рядом с факсом замечаю пару листков.

Сцена 27

Окно. Павильон. Ночь.

Мари и Уолтер в проеме открытого окна. В течение всей сцены они стоят к зрителю спиной, глядя наружу. Крупный план. И комната, и то, что они видят в ночи, остается за кадром.

Мари. Спасибо, что привезли меня в Нью-Йорк. Очень мило с вашей стороны.

Уолтер. А, пустяки.

Мари (заглянув на мгновение в комнату). Могла ли я мечтать, что проведу ночь в самых роскошных апартаментах «Уолдорф Астории»?

Уолтер. Этот отель недостоин вас, Мари… (Тычет пальцем в небо.) Полюбуйтесь лучше этим великолепным северным сиянием, вот такое зрелище вам под стать.

Мари. Какая красота! Какие невероятные краски! Словно сам Бог решил явить нам Свой гений живописца… (Кладет голову на плечо Уолтеру.) Уолтер. Точно! Словно сам Де Конинк расписал небесный свод… Потрясающая арабеска, вон там, вокруг Большой Медведицы…

Мари (озадаченно). Однако!.. Что это… там… смотрите!.. Падающая звезда?

Уолтер. Метеорит! Сейчас грохнется, прямо перед нами! В самый центр Нью-Йорка!

Мари. Летит вон на тот небоскреб…

Уолтер. Вот-вот врежется… прямиком в Эмпайр-стейт…

Мари (в ужасе). Не-е-е-е-е-е-ет!..

Слышен взрыв. Чудовищная вспышка. Мари и Уолтер оборачиваются на мгновение, закрыв глаза руками. Потом опять выглядывают в окно.

Уолтер. Над Манхэттеном еще полыхает пламя!

Мари. Вся Уолл-стрит в крови и огне…

Уолтер. Смотрите… Из-за метеорита «боинг» сбился с курса, несется прямо на статую Свободы.

Мари. А-а-а-ах, снес ей голову!

Уолтер. Рухнул на город, протаранив сотни небоскребов. Жуть…

Мари. А вдалеке еще виден праздничный фейерверк над Кони-Айлендом!

Уолтер. Добро пожаловать в Нью-Йорк, Мари.

Они целуются.

Сегюре разрешил нам добавить новые декорации. Хотя «декорации» — сильно сказано. Нам пожаловали еще одну комнату, которую мы можем обставлять по своему усмотрению. То это будет гостиничный холл (убогий), то кабинет психиатра, то школьный класс, то отделение банка, то зал ожидания на вокзале, то туалет в кинотеатре, то подсобка кафе и так далее. Сегюре повелел, чтобы это «окно в мир» расширило «виртуальные возможности» нашего вымысла. Спасибо, шеф. О том, чтобы позволить нам хоть малейшую сцену на натуре, никто даже не заикался.

Несмотря на заметное расширение наших виртуальных возможностей, первые недели декабря выдались трудными. За несколько дней наш энтузиазм поостыл, и это сказалось на прилежании. Мы словно теряли с утра чувство юмора, и нам требовалось несколько часов, чтобы вновь обрести его. Есть ли что-нибудь гаже на свете? Матильда отнесла это на счет общей усталости, неизбежной при темпе, в котором мы работали эти два месяца. В течение нескольких дней Жером был каким-то заторможенным, и его обычная колкость притупилась. Его брат по-прежнему невозмутим, но он-то не испытывает такого давления, как мы. Я беспрестанно проклинаю зиму, наступление которой каждый год вызывает у меня желание застрелиться. Старик ищет «второе дыхание марафонца», как он это называет. Проявляя к нам некоторую снисходительность, он берет Сегюре на себя. А мы пытаемся сдерживать свое дурное настроение, которое может оказаться для нас роковым. Чтобы снять напряжение и перетерпеть этот временный кризис, нам случается подтрунивать друг над другом, пуская в ход последние крохи юмора. Однако подлинная причина ни для кого не секрет: нетрудно вообразить тоску пекаря, который каждое утро старается, печет хлеб, а его никто никогда не ест. Эта чертова «Сага» не стоит того, чтобы так над ней надрываться.

Сегюре требует, чтобы Мари почаще звонила в службу психологической поддержки, а Камилла ходила к своему психоаналитику. И то правда, трудно придумать что-нибудь дешевле. Но даже мы с Луи, тратя массу сил на эту говорильню, порой выдыхаемся к концу серии. Вчера мы частично решили проблему: после потрясающего по своему отчаянию монолога Камилла встает с кушетки, пожимает руку своему мозгоправу и уходит. Когда она спускается по лестнице, слышен выстрел. Не выдержав такой безнадеги, психоаналитик сходит со сцены.

Жером занят разборками Джонаса с его террористом, Педро «Уайтом» Менендесом. Никто не знает, зачем тот подкладывает свои бомбы. Места, которые он взрывает, тоже всегда неожиданны: музей Гревен, Министерство обороны, Триумфальная арка, Тройская ярмарка, ресторан «Тур д’Аржен», пост охраны Лувра и многие другие. Весь этот разгул — чистая абстракция (Сегюре не позволяет нам ничего, кроме краткого радиосообщения после каждого взрыва), что повергает Жерома в состояние дикой неудовлетворенности. В итоге с каждой новой серией Менендес заходит все дальше. О нем почти ничего не известно, кроме того, что он не выпускает из рук книгу Кафки.

Матильда прежде всего занята Милдред и Существом. Стоит этой парочке оказаться наедине, и можно ожидать чего угодно. Словно Матильда решила перебрать все возможности в отношениях между двумя особями противоположного пола как в духовном, так и в физическом плане. Я ничего откровеннее в жизни не видел. Но Сегюре не замечает ничего, как не способен заметить опьянение Уолтера, если только тот не валяется среди пустых бутылок. Поэтому, раз Существо не описано с торчащим членом и высунутым языком, он не видит ничего дурного в том, чтобы двое молодых людей немного развлеклись в запертой комнате. Если бы он хоть на миг заподозрил, до какой степени непристойности мы докатились! Сочетание некоторых слов с некоторыми жестами порождает такую гремучую смесь чистоты и разнузданности, по сравнению с которой порнуха на конкурирующем канале выглядит лекцией по естественным наукам.

А моя чувственность, видит Бог, сейчас вовсе не нуждается в том, чтобы ее дразнили…

Особенно с тех пор, как я испытал любопытный феномен самовоспламенения.

Это происходит не в сердце и не в голове, а где-то между пахом и пупком.

Искорка, перерастающая в пожар.

Мне трудно признать, что это извращенная реакция на отсутствие близости между мной и Шарлоттой. Когда мы встречаемся, редко и почти всегда случайно, я чувствую в ней законное желание затеять войну нервов, в которой один всегда оказывается побит. Дней десять назад я нечаянно прикоснулся к ней, и она вздрогнула так, словно обожгла локоть о мое плечо. Отпрянула так молниеносно, так инстинктивно, что я за четверть секунды уразумел гораздо больше, чем за эти последние недели. С тех пор и речи не могло быть о том, чтобы помурлыкать с ней рядом или увидеть ее голышом в ванной.

Параллельно этой фазе физической глухоты я заметил, что ночные показы «Саги» оказывают на меня любопытное воздействие. Как-то одной бессонной ночью я открылся Жерому.

— Тебя не волнуют эти женщины, которые с готовностью отдаются всему, что ты заставляешь их пережить?

— Будь это Грета Гарбо или Фэй Дануэй — еще куда ни шло. Но из-за мадам Пластырь или той девки, что изображает Камиллу, на стену не полезу.

— А их внутренняя обнаженность?

— ?..

— Ну, например, в сцене, где Камилла слетает с катушек и пытается соблазнить Уолтера. Помнишь, что она ему говорит в спальне?

— Не совсем.

— Она ему дает понять, что побрила себе лобок нарочно для него и что перечитала Сада, чтобы подготовиться к этой встрече. Она не совсем так говорит, но смысл такой.

— И что?

— Когда я увидел эту сцену, увидел, как девица, играющая Камиллу, трясет сиськами перед опустившимся битником, когда услышал все эти красивые метафоры насчет секса, я задумался: а имеем ли мы право использовать ее для подкрепления собственных эротических фантазий? Играть с либидо других людей, пусть это всего лишь вымышленные персонажи?

Он опасливо посмотрел на меня, как добропорядочный дикарь на приплывшего миссионера.

— И давно ты не пачкал простыни со своей подружкой, чувак?

— ?..

Чтобы сохранить лицо, я сделал вид, будто меня подобными пошлостями не пронять. И пустился в гневные разглагольствования на манер Гитри (раздраженное красноречие, резкие парадоксы), доказывая, что бессознательное сексуальное влечение — отнюдь не единственный ответ на все, что бы там ни говорил Фрейд. Мир не делится на ненасытных сластолюбцев и евнухов. Миф о человеке, которым руководит его раздутая похоть, — ханжеская химера и так далее, в общем, я вернулся домой с уверенностью, что выпутался, не уронив достоинства.

Это мнение я пересмотрел на следующий день, когда Луи попросил меня прочитать одну сцену.

Сцена 23

Комната Камиллы. Павильон. День.

С разрешения Камиллы входит Джонас. Она как раз пытается уложить на себе переговорное устройство, которое он дал ей в шестнадцатой сцене.

Камилла. Значит, пароль «Ставим вдвое»?

Джонас. Нет, вчера изменился, теперь: «Ставки сделаны».

Камилла. Могли бы и предупредить. Вы ведь уже имели со мной дело.

Джонас. Когда у вас свидание с Менендесом?

Камилла. В восемь вечера, в его отеле.

Джонас. И как вы оденетесь?

Камилла. Это спрашивает полицейский или воздыхатель?

— Хватит, по-твоему?

— …

— Какой-то у тебя странный вид, Марко.

Не мог же я ему сказать, что вычитал на самом деле.

Сцена 24

Комната Камиллы. Павильон. День.

С разрешения Камиллы входит Джонас. Она как раз пытается ублажить на себе переговорное устройство, которое он дал ей в шестнадцатой сцене.

Камилла. Так пароль «Спим вдвоем»!

Джонас. Нет, вчера изменился, теперь: «Ставки сделаны».

Камилла. Могли бы и предупредить. Вы ведь уже имели мое тело.

Джонас. Когда у вас свидание с Менендесом?

Камилла. В восемь вечера, в его отеле.

Джонас. И как вы разденетесь?

Камилла. Это спрашивает полицейский или воздыхатель?

Пора домой. Перед уходом выключаю компьютер, как обычно. И вдруг вижу на экране надпись: «До свидания. Теперь питание компьютера можно отдрочить».

* * *

Уже не помню, кто что делал в тридцать первой серии. Толком ее никто не перечитывал, сдали как есть, со всеми нашими сомнениями и бзиками. Мы уже окончательно махнули рукой на связность, от правдоподобия осталось лишь смутное воспоминание, пишем, что в голову взбредет. Хохот Старика — наш единственный критерий отбора. Сегюре великодушно оставил нас в покое, ничего не замечает и предоставляет полнейшую свободу. Не пытается выяснять, кто чем занят в этой чертовой «Саге», кто с кем спит, кто кого хочет зарезать и за что. Ему на это плевать, лишь бы было готово как можно больше и в кратчайшие сроки.

Несмотря на изнурение, нам теперь требуется меньше четырех дней, чтобы прикончить пятидесятидвухминутную серию. Но это самые долгие дни в моей жизни. Вначале я чувствовал себя в сериале как рыба в воде. Сегодня у меня возникло впечатление, будто я, как пехотинец, днем и ночью вязну в грязи ради жалкой нашивки. Вчера перепутал Камиллу и Милдред в довольно деликатной сцене: как раз в тот решительный момент, когда Камилла убеждает себя, что Уолтер ей милее Джонаса. Те же слова в устах Милдред звучат как Эдиповы признания, сущий восторг для психоаналитиков. Я мог бы все привести в порядок, изменив имена, но оставил как есть, ничего не сказав остальным. И я не единственный, кого так нелепо заносит. В двадцать девятой серии Жером ни с того ни с сего выволок на свет божий некоего Этьена, странного человечка, которого Луи истребил в четырнадцатой. Опомнившись, они в последнюю минуту попытались слепить какую-то невразумительную историю, что-то среднее между переселением душ и душевной болезнью. Не знаю, какой актер способен это сыграть, разве что Лина не найдет его в ашраме, который слишком долго соседствовал с атомной электростанцией. Жером нам еще втюхал международную интригу с убийцей, трестом, захватом заложника, и все это в каком-то вестибюле. А Матильда тем временем тешилась, пополняя дефицит социального обеспечения введением налога на любовь (сцена существует, я сам читал).

Хорошо, что полиция нас пока не засекла.

* * *

— Алло?

— Я тебя разбудила, малыш?

— ?..

— Ну вот, сам видишь, разбудила.

— Который час?

— Уже больше восьми.

— …Мам, ты, что ли?

— А кто же еще, по-твоему?

— Никто. Только мать может позвонить в такое время. Ты на работе?

— В том-то и дело, что нет. Твоей маме нужна помощь, и ты ведь не бросишь ее в беде. Я на вокзале, жду электричку. Так что на службу опоздаю. Комбеско это не понравится, потому что на прошлой неделе я уже опаздывала.

— А я-то что тут могу поделать?

— Когда доберусь, опоздания будет на целый час.

— И что?

— …

— Слушай, мам, я знаю, что мать с сыном с полуслова друг друга понимают, с полувзгляда и вообще молча, но, честно говоря, не знаю, чем я тут могу помочь.

— Придумай мне отмазку.

— Что, прости?

— Придумай, что мне сказать Комбеско. Про сломанный будильник и самоубийцу на рельсах у меня уже было.

— ?..

— Это же твое ремесло, верно?

— Врать?

— Нет, выдумывать всякие истории. Вот и придумай мне быстренько что-нибудь…

— ?..

— Хочешь, чтобы вместо меня взяли соплячку в мини-юбке, которая и по-английски говорит, и по утрам бегает, и в контору является раньше всех?

— Мам, ты уже двадцать лет в вашей лавочке, не сделают они с тобой такое.

— Вот как? Полгода назад меня уже чуть было не вышибли. Они же ничем не стесняются. Не будь свиньей, знаешь, что такое остаться без работы в мои пятьдесят четыре? Быстренько придумай мне что-нибудь правдоподобное.

— Ни в коем случае. И речи быть не может. Три раза подряд — твой Комбеско наверняка решит, что ты его принимаешь за идиота.

— Если расскажу что-нибудь банальное — да. Ты же знаешь, у меня никакого воображения. Ему надо придумать что-то такое, во что он не сможет не поверить.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, чего просишь?

— Ну, давай…

— Есть два способа втюхать не слишком вероятную историю: раскрутка и наворот.

— ?..

— Ну, например, если ты мне просто скажешь, что ужинала с Жаном Габеном, я тебе не поверю. Но если ты мне расскажешь, что ужинала с Жаном Габеном и он заказал форель с миндалем, а потом отгреб его в сторону, потому что не любит, а ты стала подбирать миндалинки одну за одной с края его тарелки, — такое уже будет похоже на правду, потому что ты раскрутила историю. Но при твоей спешке я бы посоветовал скорее наворот.

— Валяй.

— Лучший способ придать правдоподобия из ряда вон выходящему событию — это наворотить на него другое, еще более поразительное. Если ты заявишься в контору и скажешь, что твоя электричка чуть не сошла с рельсов и куча народу едва не погибла, не думаю, что тебе поверят. Но если ты расскажешь, что твоя электричка чуть не сошла с рельсов и куча народу едва не погибла, что движение прервалось, но что ты поймала такси, однако в тот момент, когда ты думала, что все уже позади, такси врезалось в тачку какого-то психа, и тот стал бить морду таксисту прямо посреди улицы, пока полицейский не подоспел… Тут все решат, что ты еще дешево отделалась. Уловила принцип?

— Вроде да. Кое-какие мыслишки наклевываются. Боюсь только, что актерского таланта не хватит.

— Насчет этого беспокойся меньше всего.

— Целую, родной.

— Мам?

— Да?

— Врать нехорошо.

— Это я тебя такому научила?

Мать кладет трубку. Моя рука хочет зарыться в волосы Шарлотты, но натыкается лишь на подушку.

Хоть бы запах свой оставила.

Обоняние для меня много значит.

А пахнет только отсутствием и стиральным порошком. Открываю в потемках ящик комода, где она хранит свое белье. Хочу уткнуться в него лицом, но ящик пуст.

Может, она тут спит, когда меня нет.

Могла бы и подождать еще пару месяцев. Я бы вернулся к ней и уже не уходил никогда.

Понятия не имею, где она может быть, но ее отсутствие до странности похоже на вызов. Не знаю пока, чему именно. Но чтобы понять, на ее родных и близких рассчитывать не приходится.

Одна ее подружка, Жюльетта, когда я ей позвонил, усиленно делала вид, будто с луны свалилась. Реакция Шарлоттиного отца мне и то больше по вкусу. Тот напрямик заявил, что «поздравляет себя с этим разрывом». Слово «разрыв» резануло по уху. Разрыв… Если бы она хоть ушла, как все уходят, с криками, наспех собирая чемоданы и вываливая чохом накопившиеся обиды.

Но Шарлотта ничего не делает как все.

* * *

В отличие от своей дражайшей маменьки, являюсь на работу даже раньше, чем надо. Хождения туда-сюда актеров, явившихся в «Приму» на пробы, меня уже давным-давно не смущают, но сейчас я здорово поражен, столкнувшись тут с самим Филиппом Нуаре, который преспокойно ждет своей очереди. В конце коридора появляются еще трое Филиппов Нуаре, с полдюжины Филиппов Нуаре выходит из кабинета Лины, несколько спускаются по лестнице, а самый распоследний выскальзывает, извинившись, из нашей собственной комнаты. Такое изобилие Филиппов Нуаре несколько сбивает с толку. Пробегавшая мимо Лина успела объяснить, что ей надо набрать шестерых двойников актера для какого-то гэга в новом фильме. Хохмочка на несколько секунд.

Матильда уже на месте и встречает меня с чашкой чая. Хорошеет день ото дня. Пристально смотрю на ее ноги, стоит ей отвернуться. Тут величественно вваливается Старик:

— Кто-нибудь смотрел сегодня ночью? Нет? Ну так, дети мои, вы много потеряли. Особенно хорош разговор Брюно и Джонаса. Можно было подумать, что вернулись сладкие времена экспериментального кино. Полнейшая бредятпна, но, как бы это сказать… что-то такое происходит.

— Это там, где Джонас подначивает мальчишку переступить черту?

— Просто прелесть! Они лицом к лицу, снято с нижней точки, видно только, как в их руках появляются невесть откуда взявшиеся предметы. Сюрреалистам бы понравилось.

На бумаге эта сцена была довольно дерзкой. После очередной дурацкой выходки Брюно Джонас является к нему в комнату и припирает к стенке. Паренек предчувствует, что его ждут нравоучения и ужасные угрозы на случай рецидива. Но вопреки всяким ожиданиям Джонас, сграбастав его за грудки, объясняет, что переступить черту — это вовсе не кража машины и не драка с заклятым врагом. Это не обязательно совершить проступок или набраться для этого храбрости. Переступить черту — это совсем другое, сопляк. Переступить черту — значит проявить свою свободу. Сделать что-то такое, что не продиктовано никакими правилами, никакими требованиями, никакой жаждой реванша. Проявить свою свободу — это…

…Швырнуть скрипку из окна прямо в вечернюю тишину. Что-нибудь гнусавить перед зеркалом на непонятном языке. Бить вдребезги рюмки, преспокойно пыхтя огромной сигарой. Напялить дурацкую шляпу и вести себя так, будто она невидима.

В общем, рискнуть получить удовольствие от того, что другие считают тебя психом. Разом похоронить и рассудительность, и хороший вкус, и принятые нормы. Каждый на этой земле хочет сделать что-нибудь совершенно бессмысленное, не подчиняющееся никакой логике. Но такое, что выразит только его! Эти слова Джонас кричит.

— А масла в сцене нет? — спрашивает Матильда.

— Еще как есть! Снято буквально! В руках Джонаса вдруг появляется увесистый кусок масла, целый фунт. Он сдавливает его пальцами, блаженно осклабившись, и начинает разминать, не меньше минуты в реальном времени. С такой чувственностью, что просто невыносимо. Мальчишка в ужасе.

Джонас ему предлагает сделать то же самое, но это сильнее Брюно, парнишка этого не может и наверняка никогда не сможет. Ведь выставить себя в глупом или нелепом виде не смеет ни один подросток, это для него под строжайшим табу. Он ни за что не осмелится преступить норму до такой степени. Только взрослым хватает на это духу. Обнажив это слабое место, Джонас оставляет паренька с его юношескими метаниями.

Одно несомненно: отныне режиссер «Саги» стал для нас своим. Сегюре, должно быть, подобрал его, как и нас, на свалке. Этот малый с поразительной верностью следует всему, что мы пишем, осуществляя непосредственную связь между нами и горсткой наших зрителей. Луи предпочитает не встречаться с ним, если только тот сам этого когда-нибудь не захочет. Быть может, из опасения что-то разрушить.

Старик пришпилил над кофеваркой еще два письма. Одно от какого-то слегка чокнутого завсегдатая ночных клубов, чей почерк мы еле разобрали. Не говоря уж о стиле.

Привет экстремалам кибермыла!

Еще вчера мы с моим дружбаном Риццо (самим the Риццо!) валили с тусни не позже восьми утра, тяпнув малехо «Эрл Грея» у Мирей. Все, завязали! Теперь премся домой ровно к четырем, ради ваших пятидесяти двух минут полного отрыва, я вашу the «Сагу» назвал даже surf twilight zone[2] с нейронной качкой. Между нами, чуваки, если вы чего хаваете, чтобы писать такое, немедленно сообщите, что именно. Сколько торчуа такого среди тивишной жвачки не видал. Один наш кореш держит «Супер-Пупер» (ночной кабак, где вас всегда усадят за ВИП-столик, только нам свистните), так он нарочно видак поставил, чтоб те, кто на нашу сторону перешел, могли ночью оттянуться. И наша секта растет от ночи к ночи. Так что не скисайте.

Люк и Риццо

P. S. Охота бы глянуть на Милдред нагишом — только ради шрамов.

На следующий день получили второе.

Мадам и Месье сценаристы «Саги»!

Пишу эти несколько строчек, чтобы сказать только вот что: мне сорок один год и я каждую ночь провожу в доме моего детства, неподалеку от Каркассона, потому что моей матери жить осталось всего пару-другую недель. Днем с ней сидит сестра, а я дежурю с вечера до утра. Ей нравится чувствовать, что я рядом. Когда она засыпает, я делаю звук как можно тише и смотрю вашу «Сагу». Не знаю, как сказать, но это единственный час, когда я могу отвлечься, могу наконец перевести дух и прийти в себя. Иногда я даже молча смеюсь. Когда серия кончается, я чувствую, что успокоилась, будто со стороны посмотрев на этот бессмысленный фарс, в котором мы живем каждый день. Спасибо.

Мы не знали, что и думать. Но было хорошо. И все. Просто хорошо.

Энергично набросились на сорок шестую серию. Под вечер зашел Сегюре, сам принес наши чеки и забрал две готовые серии. Ничего не хочу сказать против этого человека, мученика рутины. Авторов он считает сущим наказанием, актеров тоже, не говоря уж о рекламодателях, а что касается публики, то она в сговоре против него и только мешает развернуться. Он уже отрастил себе небольшое брюшко, и это, похоже, его беспокоит, если судить по бутылке минеральной воды, с которой он не расстается. Нашим главным козырем остается его потрясающее невежество. Это самая надежная гарантия того, что мы можем пропихнуть что угодно, а он даже ухом не поведет. Сегодня вечером он попросил меня растолковать ему реплику Джонаса после кражи картины, подаренной Мордехаем семейству Френель («Если это настоящий Брак, то скоро появится на рынке»). Мои разглагольствования о кубизме до него так и не дошли. Он самоуверенно заявил:

— Воры, конечно, могут и брак какой-нибудь в спешке прихватить, но могут и шлепнуть при случае. Когда грабишь витрины, приходится поторапливаться.

Благослови, Господи, этого человека, который и мать с отцом продаст, лишь бы помешать зрителю переключиться на другой канал.

Перед уходом я помог Матильде надеть пальто. Она удивилась, но поблагодарила улыбкой. Я едва успел вдохнуть украдкой аромат ее женственности и задерживал дыхание, пока не оказался на улице.

* * *

С тех пор как Шарлотта исчезла, мне даже отвлекаться не надо, чтобы не думать о ней. После десяти вечера мне ненавистна уже любая мысль, так чего ради размышлять о чем-то еще? Вечером я пытаюсь принимать ванну, лежа в очень горячей воде и подставив голову под очень холодную. Читаю только про Микки-Мауса. Листаю огромный фотоальбом. Корчу из себя холостяка. Подумываю, не позвонить ли одной своей бывшей, которая наверняка захочет узнать, как у меня дела. Но все впустую. Мне никак не удается отключить машинку для выдумывания историй. И напрасно я сую голову под холодную воду в ванне, мне никак не избавиться от мыслей о Мари, об Уолтере, обо всех остальных. С первой же картинки про Микки я угадываю продолжение и начинаю сочинять собственные истории, недостойные вездесущего мышонка. В толстенном фотоальбоме есть групповые портреты случайных людей, и я выдумываю тысячи разных обстоятельств, чтобы свести их вместе. Я могу даже каждому из них сочинить биографию, одному за другим. Одинокая жизнь соткана из маленьких приключенческих фильмов с непредсказуемыми ходами и поворотами. Прежде чем позвонить той своей бывшей, я вслух проговариваю диалог, варьируя прилагательные по степени их искренности.

От безысходности выхожу на мороз, и ноги несут меня к небольшому зданию на заурядной улице в самом пустынном округе Парижа. Парадоксально, но только там мне удается думать о чем-то другом. По дороге покупаю бутылку перцовки, чтобы доставить удовольствие Жерому.

Мы делаем несколько красных, обжигающих глотков. Тристан смотрит фильм о ловле крупной рыбы и медленно уплывает на своем плоту в неведомые моря.

Я выглядываю наружу, в темноту. Доносится тихая музыка заснувших городов. Чтобы лучше ее слышать, облокачиваюсь о подоконник.

В лунном свете целый лес антенн и труб, тысячи крыш. Дворцы и лачуги соседствуют друг с другом, сами того не зная.

Я угадываю их — моих зрителей — повсюду: за стенами, под одеялами. Наверное, спящие имеют право на покой. Остальные — персонажи сериала, который возобновляется каждую ночь с незапамятных времен.

Любовники-прелюбодеи сыграют беглых гангстеров. Гуляки отправятся в крестовый поход за последней рюмкой. Дежурные врачи прикоснутся к семейным тайнам. Заблудшие будут искать себя, а избранные — терять.

Ночь принесет свой обычный набор необъяснимых преступлений и запутанных интриг. Актеры будут не лишены таланта, сумеют и лгать, и ломать комедию. Они даже сыграют свои роли до конца, а те, что в ударе больше других, сумеют пробиться и сквозь безмолвие своих невысказанных реплик. И речи быть не может о том, чтобы пропустить хоть одну сцену, мир тьмы — слишком захватывающая история.

А если когда-нибудь им не хватит воображения для новых приключений, достаточно заглянуть в ящик с картинками. Мы тут как раз для того, чтобы им помочь.

Вижу вдалеке, как вспыхивает огонек в какой-то каморке на последнем этаже.

Три часа пятьдесят пять минут.

Время «Саги».

— Знаешь, Марко, я как-то подумал, что наша работенка по важности уступает только земледелию.

— Да ну?

— Что человечеству нужно после жратвы? Послушать какие-нибудь байки.

— Так ты нас ставишь даже впереди портных и сводников?

— Да.

Тристан резко срывает наушники, мы вскидываем голову, заслышав позывные канала. Фуга Баха зовет нас к экрану.

Добро пожаловать всем.

— Кто-нибудь смотрел сегодня ночью?

Редко бывает, чтобы Луи утром не задал этот вопрос. Наверняка это он так здоровается. Сегодня ночью я проспал десять часов подряд. Тристан задремал, не досмотрев «Звездный путь», а Жером отправился на стадион метать свой бумеранг. Матильда никогда не смотрит во время трансляции и ставит свой видеомагнитофон на запись, чтобы прокрутить за завтраком. Сегодня она думает, что где-то что-то напутала: намазывать гренки маслом пришлось под документальный фильм о добыче газа в Лаке.

— Так что там было особого в этой серии, Луи?

— Ее не показали.

Пока мы осознаем случившееся, над нашими головами продолжает витать это… «не показали».

Насколько помню, не было в этой сорок девятой серии ничего такого. Сектанты из «Супер-Пупера» видывали у нас вещи и похлеще.

Не показали.

Помню только какие-то мелочи. Накидка из шкуры добермана в шляпной картонке. Милдред в сильнейшей горячке бредит по-латыни. Что там еще?

Не показали.

Брюно достает всех вокруг, к месту и не к месту цитируя Шекспира (лейтмотив — One pound of flesh — «фунт плоти»). Отправляется к медиуму, чтобы потолковать с духом своего нового наставника.

Не показали…

Уолтер и Мари видят один и тот же сон и в итоге приглашают друг друга к себе во внутренний мир, чтобы обследовать темные закоулки своих душ.

Не показали?

Что там виднеется — там, не очень далеко? Конец дороги? Никем не замеченный риф, пробивший наше суденышко? Старик подначивает нас найти объяснение. Матильда склоняется к мысли, что это откровенная цензура — просто образовалось лобби антисагистов, которые грозят линчевать директора канала, если он не прекратит скандальный показ. Жером полагает, что административный совет замял дело с квотами, и поэтому в нашем сериале больше не нуждаются. Не додумавшись ни до чего правдоподобного, я начинаю фантазировать: дескать, все серии похитили инопланетяне, чтобы показать соплеменникам, до какого разложения докатилась наша цивилизация.

Старик скрещивает руки на груди, как добродушный учитель, собравшийся преподать своим несмышленышам жизненный урок.

— Сорок девятую серию не показали этой ночью… потому что показали утром, между восемью и девятью.

— Если это шутка, Луи…

— Просто Сегюре не соблаговолил сказать нам об этом, но на сей раз только потому, что тянет одеяло на себя, выслуживается перед начальством. Представьте: канал получает от зрителей две-три сотни писем в неделю.

Не сговариваясь, дружно переводим взгляд на два жалких листочка, висящих над кофеваркой.

— Эти передали, потому что они адресованы непосредственно нам, а остальные громоздятся на канале. Согласно цифрам, все ночные зрители смотрят «Сагу». Это может показаться мелочью, но если сложить всех, кто не спит между четырьмя и пятью утра, остальным каналам впору повергнуться в отчаяние. Судя по опросам, семьдесят пять процентов зрителей «Саги» записывают ее, чтобы посмотреть вечером, по возвращении с работы.

Несуразица какая-то! Я еще могу поверить, что горстка душевнобольных запала на этот сериал, но ни в коем случае не могу вообразить, чтобы среднестатистические зрители устраивали семейный просмотр «Саги». Особенно в прайм-тайм, лучшее время, когда на десятках каналов крутят новехонькие фильмы и шокирующие реалити-шоу. Куда уж «Саге» с ними тягаться.

— А вы слышали, что двое журналистов ведут колонку, посвященную нашему сериалу?

— Думаешь, у нас есть время читать всякую бульварщину?

Чтобы заткнуть нам рот, Луи достает газетные вырезки. Тон статеек — что-то среднее между бортовым журналом и бюллетенем закрытого клуба для посвященных. «Мы не верили, что они осмелятся, и вот, поди ж ты!», или «Сегодня ночью нам довелось…», или даже «Есть сильные опасения, что Милдред с Фредом изобретают машину для контроля за нейронами, увидите вечером, на ваших кассетах!»

— Не говоря о десятках радиостанций по всей Франции, чьи ведущие в прямом эфире комментируют каждую ночную серию для своих слушателей.

— И ты хочешь, чтобы мы тебе поверили, приятель?

— В департаменте Уаз объявился фан-клуб.

— Кончайте заливать, Луи!

— Результат забега: дирекция сдвигает время телемагазина, который обскакали на других каналах, и вместо него ставят в программу «Сагу». Если вам нужны еще доказательства, то у меня есть одно, которое наверняка подогреет ваш восторг.

Лучшее он приберег напоследок. Луи непревзойденный мастер саспенса. Вполне мог бы работать на Хичкока, если бы за него не ухватился Маэстро.

— Я добился прибавки. Еще по три тысячи за серию каждому.

Осененный благодатью, Жером преклоняет перед Стариком колени, хрипя какие-то заклинания. Если подсчитать, то я получу… Еще десять тысяч в месяц? Десять тысяч! Да что мне делать со всеми этими деньжищами!

— Если у вас есть еще какие-нибудь требования, то сейчас самое время: днем зайдет Сегюре.

* * *

Сегюре не был разочарован. Напоролся на троих избалованных детей, принявших его за Деда Мороза. Жером выбил деньги на питание; отныне мы можем смело воротить нос от пиццы, имея сто франков кредита в день на человека. Матильда решила оживить наши будни десятком разнообразных штуковин, больших и маленьких. Я потребовал ультрасовременную видеоаппаратуру: гигантский экран, спутниковую антенну, видеомагнитофон и все такое прочее. Я знал, что Тристан вовек мне этого не забудет.

Сегюре ушел, разгромленный наголову, хотя в битву даже не вступал.

— Хочу всего лишь предупредить вас напоследок, всех четверых. То, что кучка лунатиков и полуночников лопала вашу «Сагу», еще не значит, что она придется по вкусу утреннему зрителю. Он вполне может похоронить ее заживо.

Вот тебе и раз. Можно подумать, что этот маленький успех его огорчает и он предпочел бы ему что-то другое. Кто знает, а вдруг нашим ночным созданиям вообще не надо было появляться на свет?

Но все эти маленькие встряски подействовали на нас как бальзам на душу. Мы нуждаемся в этом втором дыхании. Нам еще надо выдать три десятка серий и завоевать утреннюю публику — ту, что мечется как угорелая, прежде чем рвануть на работу, или покупает сверкающие скороварки через телемагазин.

— Кто-нибудь уже что-нибудь по телику покупал? — спрашиваю я.

— А что тебе еще надо, парень? Не зевал бы, пока начальство было здесь.

— Я всего лишь хочу знать, как это работает.

— Я у них помаду покупала, — говорит Матильда. — Все проще простого. Сначала вас охмуряет ведущий, болтая совершенно невообразимый вздор, при этом товар демонстрирует какая-то нелепая девица, с которой вы должны себя отождествить. Вы им сообщаете номер вашей кредитки, и все. Это срабатывает, я живое тому доказательство: своей улыбкой цвета фуксии, которая мне так к лицу, я обязана телемагазину.

— Невидимая помада? — спрашивает Тристан спросонья. — Ну, та, которая следов не оставляет?

— Она самая. Помада изменниц, помада дурных женщин. Если бы вы знали, чем я ей обязана…

— Мы должны переплюнуть телемагазин, — заявляю я. — Должны воспользоваться этой невероятной возможностью потреблять, которая так завораживает телезрителя. Для «Саги».

— А яснее? — спрашивает Старик.

— Попробуем вообразить высший предел потребления.

— Порог необратимости? Точку, откуда нет возврата?

— Золотую мечту любого потребителя?

— Нет. Его полнейшую безнаказанность!

Сцена 21

Гостиная Френелей. Павильон. Вечер.

Все Френели и Каллаханы за столом; за исключением Фреда. Брюно читает книгу, пристроив ее на коленях. Уолтер раскладывает по тарелкам еду, которую только что принесла Мари. Милдред жадно набрасывается на свою порцию.

Милдред (с воодушевлением). Кроме жратвы, все вторично.

Мари (польщенная, что ее стряпню оценили). Ну, ешь, ешь, малышка.

Камилла (пожимая плечами). Ненавижу слово «есть». Все производные от него унизительны: объедаться, объедки…

Джонас. Предпочитаешь «жрать»?

Камилла. Два самых гнусных слова во французском языке — это «есть» и «покупать». Я говорю не об их смысле, а об их звучании. По-ку-пать, по-ку-пать — вы не находите, что это омерзительно?

Мари. Сразу видно, что не ты ходишь за покупками. Ну, я хочу сказать… что не тебе приходится ПОКУПАТЬ то, что мы будем ЕСТЬ.

Камилла пожимает плечами.

Внезапно в гостиную врывается Фред. Его взор пылает ясным огнем. Все удивленно замирают. А он, тяжело дыша, молитвенно складывает руки и воздевает глаза к небесам. Смущенное молчание за столом затягивается. Фред, по-прежнему в трансе, опускается на колени.

Фред. Я избавил мир от голода.

Молчание. Сидящие за столом переглядываются. До Фреда доходит, что всем за него неловко.

Фред. Вы слышали? Я нашел решение, как избавить мир от голода! ИЗБАВИТЬ МИР ОТ ГОЛОДА! СЛЫШИТЕ?

Остальные цепенеют, не зная, как им реагировать.

Фред. Народы никогда больше не будут страдать от голода! Никто больше не увидит ребенка с раздутым животом, умирающего на руках у матери! Недоразвитые страны вновь обретут свое достоинство! Свою силу! Мальтус останется в прошлом! Больше не будет ни тех, кто вызывает голод, ни тех, кто голодает! Вы меня слышите? СЛЫШИТЕ?

Он разражается рыданиями.

Уолтер склоняется к уху Мари.

Уолтер (шепотом). Ты не должна была так надолго оставлять его одного.

Мари соглашается, слегка кивнув, и это не ускользает от Фреда.

Фред. А, понимаю… Думаете, я сошел с ума, верно? В этой семье меня всегда считали сумасшедшим… Значит, вы не поняли! Благодаря мне полмира выйдет наконец из средневековья!

Он снова плачет. На сей раз Милдред выходит из-за стола и склоняется над ним. Заботливо ведет его к креслу, усаживает, потом достает бутылку коньяка и наливает ему стопку.

Милдред. Я вам верю, Фред.

Фред. Спасибо… Спасибо, девочка… Вы намного превосходите умом всех, кто собрался за этим столом… Вы были первой, Милдред… Я сумею не забыть этого…

Милдред. Может, скажете, каким чудом вам удалось это чудо, Фред?

Фред. Нет ничего проще, но я не уверен, что они (косой взгляд на остальных) смогут понять.

Милдред. Сделайте это хотя бы ради меня.

Он делает глоток коньяка. Это его ободряет.

Фред. Идея-то совсем проста, проблема в ее практическом осуществлении. Я разработал программу перераспределения мирового запаса липидов с помощью системы трансжирового обмена.

— Марко?

Откуда-то доносится мое имя…

Поднимаю голову. Уже темно. Все за своими компьютерами.

— Помощь нужна, Марко?

Над головой Старика вижу только облако дыма.

— Нет, спасибо. Можете идти, я ненадолго.

— Нам каждому надо сцену навалять. Тебе нужно что-нибудь?

— Разве что немного перцовки, если осталось.

Я перечитываю последнюю фразу — в четвертый, пятый раз. Надо бы поговорить с каким-нибудь лекарем или экономистом. Или с тем, кто наполовину то, а наполовину это.

Сидящие за столом опять переглядываются. Брюно постукивает себя пальцем по виску. Камилла многозначительно смотрит на свою мать, остальные сидят как истуканы. Одна лишь Милдред широко распахивает глаза.

Милдред. Фред?.. Только не говорите мне, что вы…

Фред. Да, я знаю, как преобразовать жировые ткани, я делал опыты на разных животных, чьи кровеносные системы совершенно несовместимы. Отныне жир — универсальное сырье!

Милдред. Это было бы слишком хорошо, Фред… Я верю в вас, но…

Фред. Я знаю, что вера нуждается в доказательствах.

Он бросается в свою лабораторию и возвращается с худощавым котом на руках.

Потрясенное молчание.

Брюно. Но это же… вроде как… Улисс! Это же Улисс!

Мари. Не может быть. Улисс пропал две недели назад, и к тому же он был жирный, как святоша.

Камилла. Да нет, это точно он, видишь белое пятно на правом боку?

Джонас. Мадам Жиру думала, что он погиб…

Фред открывает корзинку; стоящую у своих ног. Оттуда вылезает другой кот, гораздо круглее предыдущего.

Камилла, Брюно, Мари, Милдред и Джонас (хором). Султан!

Все бросаются к Султану; тискают, гладят.

Камилла. Бедная зверюшка… он ведь был таким заморышем… Не ел ничего, даже белое цыплячье мясо и почки… Казалось, вот-вот умрет.

Фред (торжествующе). Излишки Улисса теперь идут на пользу Султану. Начинаете понимать?

Недоверие не рассеивается.

Фред. Нет, вы что, все еще не понимаете? Отлично! Раз надо…

Он подходит к окну и, высунувшись, кричит в сторону нижнего этажа.

Фред (громко). Эвелина! Эвелина!

Мари. Фредерик, это уже слишком!

Уолтер. Это наша соседка снизу?

Брюно. Ага, толстуха. Сама даже ходить не может, ей Камилла все покупает.

Камилла. Должно быть, она нашла себе кого-то еще, меня уже три месяца ни о чем не просила.

Мари. Бедняжку разнесло после смерти мужа. Булимия. За несколько месяцев так разжирела, что не осмеливалась даже на людях показаться. А ведь была раньше такой кокеткой.

Звонок в дверь.

Никто не решается открыть, кроме Милдред.

На пороге появляется очень миловидная, стройная и изящная женщина. Все ошарашенно таращатся на нее. Она целует Фреда.

Эвелина (Фреду). Ведь ты же сам просил, чтобы я хранила секрет еще несколько дней…

Фред (вздыхая). Ты-то не окружена невеждами.

Мари (ошеломленно). Так вы знакомы?

Фред. Мне требовалось… проверить свое изобретение на человеческом существе… Я знал, что у Эвелины проблемы…

Эвелина. Я чувствовала себя просто чудовищем. И не смогла отказаться от этого последнего шанса…

Молчание.

Уолтер. А излишки веса… куда вы их дели?

Эвелина не осмеливается ответить и смотрит на Фреда.

Фред. Я не ем уже девяносто шесть дней.

— Остановишься сразу после этой фразы, — говорит Старик из-за моего плеча. — Ты что, ни на минуту прерваться не можешь?

Я показываю взглядом, что нет. Матильда спит на одном из новеньких диванов. Тристан смотрит какой-то фильм. Жером работает над двадцать четвертой сценой, где Камилла служит приманкой для Педро Уайта Менендеса. Спрашиваю Луи, что пойдет дальше.

— Думаю, к изобретению Фреда лучше вернуться в следующей серии, этим ее можно начать.

— Значит, сорок вторая серия, сцена первая?

— Прекрасно. Это даст Фреду время продвинуться.

— Пока я в ударе, могу продолжать.

— Если понадобятся фигуранты или новые декорации, не стесняйся.

Я не пытаюсь узнать, который час, чувствую лишь, что ночь для меня только начинается.

Сцена 1

Штаб-квартира Фреда. Павильон. День.

Большое рабочее помещение, десятки людей снуют туда-сюда. На стенах висят графики и гигантская карта земных полушарий. Пышущий энергией Фред раздает всем указания. Его неотступно сопровождают два типа в белых халатах. Двое других, в военной форме, что-то обсуждают перед картой. Один сотрудник принимает сообщения с двух телефаксов, другой лихорадочно стучит по клавиатуре компьютера. Три телефонистки отвечают на звонки.

Фред (ни к кому конкретно не обращаясь). Где делегат от попечителей?

Делегат (появляясь из глубины помещения). Здесь!

Фред. Связались с Нью-Йорком?

Делегат. ООН уже изучает данные, а во Всемирной организации здравоохранения тянут. Говорят, им нужен еще месяц.

Фред. Проклятье! Я ведь передал им подробнейший план, не могу же я быть везде одновременно! Сколько пока доноров?

Делегат не может удержаться от смеха, когда в помещение вваливается толпа возбужденных толстяков. Один из сотрудников отгоняет их к выходу.

Делегат. В списке ожидающих шесть тысяч.

Человек у компьютера. Через неделю будет втрое больше. Судя по цифрам, первую партию липозы можно будет отправить еще до конца месяца, двести тонн.

Фред. Черт, почему так медленно? Если учесть фазу гомогенизации, распределение сможем начать только через сорок дней!

Первый военный. Может, оно и так, да только некоторые страны ждут этого четыре-пять веков…

Человек за компьютером. Вот именно. Встает проблема очередности.

Второй военный. Уж этим мы займемся (улыбается). Господин Френель, не могу справиться со злорадством, думая обо всех этих вампирах, наживавшихся на благотворительности, обо всех этих пиратах, которые вечно перехватывали поставки гуманитарной помощи, и ничего с этим нельзя было поделать. Хороши же они окажутся со всем этим жиром на руках!

Фред. Липоза станет единственным сырьем, которое невозможно перерабатывать в коммерческих целях.

Человек за компьютером. Вот обидно-то! Не суметь разжиреть на жире!

Телефонистка. Господин Френель? С вами хотят поговорить из Министерства здравоохранения.

Фред (раздраженно). А что вы сказали Министерству обороны?

Телефонистка. Чтобы перезвонили завтра утром.

Фред. Этим скажите то же самое.

В зал входят Эвелина и Мари. Фред спешит им навстречу.

Фред (Эвелине). Они наконец оставили тебя в покое?

Эвелина. Хотят сделать еще несколько анализов через неделю.

Фред. Я ведь сделал уже все, что только можно было придумать… Ты, должно быть, измучена.

Эвелина. Я так горжусь…

Делегат (незаметно Фреду). Послушайте, профессор… Хочу вас кое о чем попросить… Насчет моей жены… она меня каждый вечер допекает… хочет сбросить пять кило… Нельзя ли ее как-нибудь… без очереди?

Фред возводит глаза к небу.

* * *

Я понял наконец, что скрывается за исчезновением Шарлотты: это вызов. Просто вызов понять, почему она ушла. Вызов жить без нее. Вызов вернуть ее. И я отвечу на каждый из них, как только разделаюсь с «Сагой». Через несколько недель я смогу объявить во всеуслышание, что у меня есть ремесло. Я слишком близок к концу, чтобы все сейчас бросить.

* * *

Мы все немного нервничаем, ожидая возвращения Старика, который понес Сегюре последние пять серий. С тех пор как наш дражайший продюсер вбил себе в голову, что должен управлять событиями, в нем проснулось призвание сценариста. Уже девять вечера пробило, а Старика все еще нет. Тристана тоже, он очень подружился с Уильямом, монтажером.

— Хуже всего, это глядеть, как братишка карабкается по лестнице, — вздыхает Жером. — Словно грошовая кукла с вывернутыми ногами.

— А что ему там делать, за монтажным столом?

— Это же сверхнавороченная американская аппаратура. Большущая машина для виртуальных трюков, синтезатор изображений. Я не очень в этом разбираюсь, но для Тристана это настоящее волшебство. Там живые картинки создаются прямо на его глазах, а это совсем другое дело, не то что лопать с экрана все подряд.

Где-то в глубине опустевшего здания слышатся быстрые шаги Старика. Он врывается в комнату и со вздохом падает на диван. Я бросаюсь к пачке «Голуаз» и даю ему закурить, Жером подсовывает пиво.

— Можете сказать мне «спасибо», детки, партия была трудной. У меня создалось впечатление, что я играл в шахматы против целой армады каких-то злонамеренных существ, двигающих фигуры исподтишка. Даже с Маэстро мне никогда так тяжело не приходилось. Сегюре совсем не нравится история Камиллы с террористом, он хочет, чтобы мы поменяли конец. И чтобы сделали яснее ту сцену, где Джонас места себе не находит в день своего тридцатитрехлетия. Она ему кажется «слишком загадочной и метафоричной для утреннего зрителя». Он считает, что липоза — «сумасбродная выдумка, о практических последствиях которой лучше не думать». Еще ему невдомек, что там у Милдред с «дикарем», как он его окрестил. Сделал мне пару предложений, одно несуразней другого: пусть Существо научится говорить и одеваться и пусть окажется тайным сыном невесть какого принца в изгнании.

— А как насчет социальной страховки или удостоверения избирателя, это он ему выдать не посоветовал? — язвит Жером.

Матильда с трудом сдерживает гнев, узнав, что посягают на ее любимцев. Она и от нас-то едва принимает легчайшую критику.

— И что вы ответили на весь этот идиотизм, Луи?

— Что мы не собираемся менять что-либо, об этом и речи быть не может. Он готов был мне череп топором раскроить. По глазам видно было, что он думает: «Решили своевольничать? Ну так я вам этого не позволю».

Стычки с Сегюре становятся все чаще. Нам приходится каждую его фразу просеивать через сито, чтобы обнаружить скрытый смысл. Жаль, что с единственным типом, который может нас поддержать, приходится играть в кошки-мышки.

— Мне осточертело день напролет угадывать чьи-то задние мысли и следить, кто каким местом говорит, — заявляет Жером.

— Бесполезно бороться с обычным лицемерием языка, — замечает Матильда. — Мы лжем, даже того не желая.

— Самое грустное — это бессмысленное расточение лишних слов, — вздыхает Старик. — От словоблудия язык вянет, теряет естественность.

Да, пустословишь, говоришь обиняками, разглагольствуешь, прибегаешь к протокольным иносказаниям, а в итоге даже не уверен, что донес свою мысль. На несколько мгновений я размечтался о языке без утаек и прикрас. О языке, запретном для проныр и льстецов.

— Чтобы высказать то, что думаешь, словесный понос не нужен. Хватило бы четырех четких, откровенных фраз.

— Это был бы конец света.

Матильда наверняка права, но одно все же несомненно: искренность гораздо занятнее притворства.

— Всего четыре фразы…

— Четыре голые фразы.

* * *

Расходиться по домам никому не хотелось. Весь остаток вечера разговор продолжал вертеться вокруг этих четырех голых фраз. Часам к двум, когда все уже немного стали заговариваться, мы установили новое правило, гордо окрестив его Четвертью Часа Искренности. Отныне в каждой серии «Саги» будет Четверть Часа Искренности. А чтобы душа была спокойна, мы твердо решили последовать этому правилу еще до конца ночи. Старик достал диалог между Мари Френель и Уолтером Каллаханом. Решительный момент, когда они вот-вот лягут в постель. Мы прочли его вслух, чтобы лучше освежить в памяти. Матильда читала за Мари, а Жером за Уолтера. Я слушал, варя кофе.

Сцена 31

Спальня Мари. Павильон. День.

Уолтер только что починил раковину в ванной, которая примыкает к спальне Мари.

Мари. Обычно все в доме чинит Фред, но с тех пор, как он вбил себе в голову спасти мир, его не заставишь взять отвертку в руки.

Уолтер выходит из ванной в грязной, распахнутой на груди рубахе, с разводным ключом в руке. Вытирает взмокший лоб.

Уолтер. Хороший душ мне бы сейчас не помешал.

Мари. Так воспользуйтесь ванной, я сейчас дам вам полотенце. Чего стесняться?

Уолтер. Знаете, у меня тоже есть ванная, стоит только через площадку перейти.

Мари. Ну, как хотите.

Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Похоже, Уолтер колеблется.

Уолтер. В конце концов, почему бы и нет. Тем более что Милдред завела моду торчать там часами. Все прихорашивается. Мне кажется, она решила стать красоткой.

Мари. Возраст такой… (Достает из комода полотенце, протягивает ему.) У меня ванильное мыло.

Уолтер (удивленно, но весело). Ван ильное та кван ильное…

Мари. Еще нужно что-нибудь?

Уолтер. Нет, я всего на пару минут.

Он скрывается в ванной, а Мари подскакивает к зеркалу и торопливо поправляет прическу. Слышен шум воды. Мари на скорую руку подкрашивает глаза.

Уолтер (за кадром, сквозь шум воды). Душ вам тоже неплохо бы подправить!

Мари. В этом доме все надо чинить!

Шум воды смолкает, она присаживается на край кровати, принимает непринужденный вид.

Уолтер (за кадром). Воды еще на несколько часов осталось.

Мари. Бака хватает всего на десять минут.

Уолтер выходит, застегивая рубаху.

Уолтер. А она ничего себе, эта ваша ваниль.

Мари. Они и шампунь выпускают в той же гамме.

Он завязывает шнурки и проходит мимо нее. Молчание. Он осторожно прикасается к ее руке. Она вздрагивает.

Мари (напряженно). Уолтер… Вы здесь так недавно…

Он садится рядом с ней.

Мари. После смерти Сержа меня не касался ни один мужчина.

Он пытается ее обнять. Она его мягко отстраняет.

Мари. Не знаю, готова ли я…

Он снова обнимает ее, расстегивает несколько пуговок на платье. Она не сопротивляется.

— Что скажете?

— Вы не против устроить им Четверть Часика Искренности?

Сцена 31

Спальня Мари. Павильон. День.

Уолтер только что закончил чинить раковину в ванной, примыкающей к спальне Мари.

Мари. Я долго не решалась обратиться к вам насчет этой починки. Боялась, что это будет выглядеть… будто я вас заманиваю.

Уолтер (за кадром). Так, во всяком случае, мне самому не пришлось стараться.

Он выходит из ванной в грязной, распахнутой на груди рубахе, с разводным ключом в руке. Вытирает взмокший лоб.

Мари. Хороший душ вам не помешает. Я сейчас дам полотенце.

Они некоторое время молча смотрят друг на друга.

Мари. У меня ванильное мыло. Не отказывайтесь, мне всегда хотелось это попробовать — мужской запах с примесью ванили.

Уолтер. Ммммм… До чего приятно быть вкуснятиной…

Он исчезает в ванной. Мари подскакивает к зеркалу и торопливо поправляет прическу.

Мари (повысив голос). Нужно еще что-нибудь?

Уолтер. Залезайте ко мне под душ.

Мари. Мне это никогда не нравилось.

С любопытством смотрит в сторону ванной.

Мари. Зато очень хочется посмотреть, как вы моетесь.

Уолтер (сквозь шум воды). Лучше не надо. У меня эрекция, и боюсь, что вид довольно смешной.

Она хохочет, оправляя на себе платье. Шум воды смолкает. Она садится на край кровати, скрестив ноги.

Уолтер (за кадром). Одеваться ведь особо не стоит, верно?

Выходит в трусах.

Мари. Я уже очень давно не занималась любовью и, боюсь, стала немного неуклюжей.

Уолтер. Не беспокойтесь. Я совсем не уверен, что окажусь на высоте. Я уже так давно не занимался любовью без выпивки. Знаю только, что мечтал об этом моменте с тех самых пор, как впервые увидел вас. Есть у вас в глазах какая-то чертовщинка, от которой я просто с ума схожу.

Они страстно обнимаются.

Мари. Мне сорок три года, и мне нужен кто-то, кто разбудит мое тело. Хотя бы разок, время от времени. Ничего больше.

Уолтер. По мне, так вы идеальная любовница. Независимая, свободная, готовая попробовать то, на что никогда раньше не решалась. И вдобавок соседка.

Мари. Если я забудусь и скажу, что люблю вас, — не верьте ни слову.

Уолтер. Можете сказать и похуже что-нибудь, все равно забуду, как только выйду за дверь.

Он снова обнимает ее и расстегивает несколько пуговок на платье.

В комнату, ковыляя, вваливается Тристан. Прежде чем растянуться на своем диване, всматривается в наши застывшие силуэты, окруженные ореолом от ламп.

— Это никогда не пройдет, — говорит Жером.

— Для домохозяек, покупательниц телемагазина, еще куда ни шло, — говорит Луи. — Но в это время, вообще-то, еще и детишки в школу собираются.

— Честно говоря, что рискует сильнее травмировать восьмилетнего малыша: «О, Спектор, повелеваю тебе наслать на землян вирус, который пожрет их мозг» или «Мне всегда хотелось попробовать мужской запах с примесью ванили»? — спрашивает Матильда.

Сегюре ответил бы, что второе. Наверняка потому, что это травмирует и самого Сегюре.

— А если бы сериал спонсировал продавец ванильного мыла? Что может быть лучше для сбыта, чем перепихон? По всей стране ваниль втюхивается как Аромат, Возбуждающий Женщин: дескать, они от него просто балдеют. Представляете, каким ванильным духом понесет из метро в часы пик?

— Тебе пора поспать, Марко.

С общего согласия решаем сохранить сцену, даже если потом придется ее подсластить. Три часа ночи, и Луи предлагает нас подвезти, но Матильда предпочитает пройтись пешком.

— Чтобы проветрить голову, не то я вообще не засну.

Предлагаю проводить ее часть пути. Нельзя же упустить случай прогуляться по предрассветному Парижу под ручку с женщиной. Чтобы приглушить свою сексуальную неудовлетворенность хотя бы романтикой. Идем по улице Турвиль в сторону Дома инвалидов. Тема для беседы есть: сейчас самый идеальный момент, чтобы проконсультироваться у специалиста.

— Ваше предположение о многосложном вызове далеко не лучшая гипотеза, — говорит она. — Слишком замысловато для такой молодой жизнерадостной женщины, как Шарлотта. Исчезнуть — значит дать вам шанс. Пойдем по порядку.

Она разыгрывает из себя семейного консультанта. И довольно убедительно.

— Итак, вызов номер один: Шарлотта вынуждает вас догадаться о причинах своего ухода, не дав вам ни малейшей зацепки. Вы думали над этим?

Аж до головной боли. Стоит мне лечь в нашу постель, как начинаю изводить себя, пытаясь понять, какую ошибку совершил. Единственный правдоподобный ответ — не в пользу Шарлотты: она не смогла принять, что я становлюсь наконец тем, кем всегда хотел стать.

— В одном моем романе есть та же схема, — поясняет Матильда. — Так что я неплохо в этом разбираюсь, чтобы сказать: слишком много психологии. Судя по вашим описаниям, Шарлотта полная противоположность тем женщинам, которые по-матерински опекают своего мужчину из страха, что он однажды полетит на собственных крыльях. Как и большинство из нас, она предпочитает бабочек, а не куколок. Перейдем к следующему пункту.

Матильда упорна, как санитар на поле боя.

— Вызов второй: поживите-ка без нее.

Вот в этом вся Шарлотта! Считать себя незаменимой! А все потому, что как-то вечером я попросил ее выйти за меня! Не знаю, что на меня нашло, мы с ней тогда вышли из кино после «Доктора Живаго». Было лето, возвращались домой пешком, с пивом в руке. И вдруг на улице Пти-Карро я предложил ей пожениться. В голове еще крутились последние кадры фильма: Омар Шариф бежит за своей Ларой и падает замертво, а та ничего даже не замечает. Глупо, но я, наверное, подумал, что брак — все же некая гарантия от таких вот инфарктов. Ничуть не растерявшись, Шарлотта ответила: «Давай!» Но к мэру мы так и не попали из-за этой чертовой выписки о рождении, которую я не удосужился получить. Всегда терпеть не мог «Доктора Живаго». Но у Шарлотты это любимый фильм. Как я смог прожить шесть лет с женщиной, которая обожает «Доктора Живаго»?

— В «Той, что ждет» я подробно описала воздействие утраты. Это история женщины, очень несчастной в любви, которая инсценирует свою смерть. И вдруг тому, кто ее бросил, начинает ужасно ее не хватать. Он изо дня в день вспоминает о ней как о сокровище утраченной любви. Она же позволяет разлуке работать на нее, но долго ли это продлится? Не забудет ли он ее в конце концов? Чтобы избежать этого фатального исхода, она вынуждена шпионить за ним.

Мы огибаем Дом инвалидов и выходим на эспланаду. Сколько влюбленных по всему свету мечтают в этот самый миг оказаться в Париже?

— Ваша Шарлотта не из таких, но и она наверняка думает, что, отдалившись немного, станет только притягательнее. Перейдем к третьему вызову, самому важному, который побуждает вас отыскать ее.

Пока я не собираюсь тратить время на капризы и душевные тонкости какой-то девицы, будь она хоть женщиной моей судьбы. «Сага» — прежде всего.

— Почему бы вам не собрать нас всех четверых для хорошего мозгового штурма, как говорит Жером? Не думаю, что вы способны в одиночку выследить вашу Шарлотту лучше, чем это сделала бы команда частных детективов. Разве поиск пропавшей возлюбленной не прекрасный сюжет для фильма и не заслуживает нескольких дополнительных участников?

Еще немного, и я расцеловал бы ее прямо тут, перед мостом Александра III. Как же мне надо было поговорить о Шарлотте! И лучшего случая, чем этот, мне никогда уже больше не представится. Столько поэтического пыла можно найти только в кино. Или в одном из любовных романов, которые Матильда писала всю жизнь.

— Вы не рассердитесь на меня, если я признаюсь, что не читал ни одного романа издательства «Феникс»?

— Зачем тратить время на чтение? Тем более «розовых» романов.

— Я раскрыл один из любопытства. В списке публикаций ваше имя не значилось.

С ее губ срывается ироничный смешок.

— С такой фамилией, как Пеллерен, я бы за всю жизнь не продала и десяти экземпляров.

Мы зашагали быстрее, чем мне бы хотелось, словно упоминание о ее прошлой жизни рассеяло хрупкое волшебство. Она опирается на мою руку, как дама на балу. Вижу в этом лишь знак доверия.

— Восемь романисток, которых я приютила под своим пером, написали все эти истории ради одного-единственного мужчины.

Проходя мимо Гран-Пале, Матильда рассказывает мне о своих первых шагах в «розовой» литературе, о встрече с наставником, Виктором Эбраром, о создании издательства «Феникс». Между Гран-Пале и началом Елисейских Полей уложилось двадцать лет ее жизни. Двадцать лет боли и преданности подлецу, который выбросил ее, словно сломанную игрушку.

— Хотите, набью ему морду?

Она чуть грустно улыбается. Должно быть, я похож на услужливого, но слишком запоздалого и не очень-то надежного рыцаря.

— Вы прелесть, Марко, но я не хочу, чтобы мне его попортили раньше времени. Для того, что я ему уготовила, он должен быть в полной форме.

— Вы что-то придумали?

— Так, наметки. Мистер Мститель дал мне кое-какие ценные сведения.

Матильда и Жером… Начинаю лучше понимать их завтраки наедине.

— Несмотря ни на что, я должна воздать Виктору должное. Если бы не он, я никогда бы не познакомилась с вашей троицей. И даже не написала бы ни строчки. Я тут недавно подсчитала: девять тысяч шестьсот страниц любви. Первую половину моей жизни я писала теорию, а во второй твердо намереваюсь осуществить все на практике.

— Что вы имеете в виду?

— Хочу жить, как живут в моих книгах, — буду любить, спать с мужчинами, изменять. Во всяком случае, больше не собираюсь страдать, ждать телефонных звонков, глупо мечтать о счастье.

Спать с мужчинами… спать с мужчинами… Если бы она знала, как ее запах заводит меня уже полтора месяца! Достаточно одной голой фразы, всего одной. Но голые фразы в реальной жизни под запретом.

— Не представляю, как вы можете изменить кому бы то ни было, Матильда.

Проходя мимо Сен-Филипп-дю-Руль, она посмотрела на меня со сдержанным огорчением, я даже почувствовал, что она готова меня отчитать. Видимо, сам того не желая, я больно задел ее за живое, очень дорогое для нее.

— Измена?.. Но, Марко… измена — это же вся моя жизнь!

Вот тебе и раз.

— Измена — это эпицентр любви. Это как раз то, что делает законную любовь страстной и придает такую ценность любимому существу. Измена — самое жгучее, самое любопытное в паре, это как секретный фонд в библиотеке. Потому-то ею никогда и не насыщаются. Знаете, перед чувствами мы ведь не все равны. Кто-то одарен больше, чем другие.

— То, что вы говорите, на диво аморально.

— Ничуть. В общем… не хочу, чтобы это было так. Прислушайтесь повнимательней к речам тех, кто яро защищает верность. Услышите там потрескивание страха, поскрипывание неудовлетворенности, во всяком случае, почувствуете, насколько они смирились со своей участью.

Пока чувствую лишь, что она сама стала жгучей, как уголья. Стоит мне только подуть, и запылает.

— Даже само это слово — «измена»… Правда, красиво? Я ведь даже книгу ей посвятила.

— Простите?

— Если наткнетесь на книжонку, которая называется «Полночная отлучка», прочтете на форзаце: Во имя измены и благодаря ей. Кто сказал, что прекрасные слова — лишь для прекрасного?

— Вы совершенно чокнутая, но в этом есть свое очарование.

— А если подумать, измена так сродни изменению… Даже голова кружится, правда?

Я не отвечаю ничего. В отсветах фонарей улицы Фобур-Сент-Оноре ее лицо хорошеет.

— Это меня и побудило писать романы о любовных приключениях на стороне. С крутым зигзагом. Знаете ли вы более волнующие истории?

— Насчет внезапной страсти еще куда ни шло, но все-таки большая часть таких связей на восемьдесят процентов — просто шашни, простите за прямоту.

— Вы слишком самоуверенны, молодой человек. Все мужчины на свете были когда-то влюблены в соседку напротив, в неприступную сослуживицу, в жену приятеля или в продавщицу из книжного магазина. А насчет того, что вы называете шашнями… я знавала и такие, что молнией поражали прямо в сердце, в то время как старые верные пары погуливали, где только могли.

Черт подери!.. Да ведь она мне говорит, что наличие Шарлотты ничуть ее не смущает.

— Но вы, конечно, правы, Марко. Должно быть, я совсем рехнулась, если нахожу романтичными телефонные разговоры вполголоса, гостиничные номера в дневное время, шаткие алиби, путаницу в именах, запах чужих духов, выдающий с головой. Но каждый час, который удалось урвать вместе с другим, — маленькая победа. А кратчайшая из ночей — триумф.

Нам это ни к чему, Матильда, до вашего дома всего триста метров, а меня никто не ждет.

— Возьмите Жерома, к примеру. Что его больше всего соблазняет в самой идее насилия?

— Месть?

— Вот именно. Он считает месть обратной стороной насилия, как я считаю измену обратной стороной любви.

— Вы меня сбили с толку, Матильда. Может, я недостаточно сентиментален или слишком злопамятен, чтобы за вами уследить.

— Измена и месть разгораются на почве страсти. Это два пламени, в которых смешаны наши добрые и дурные порывы. Гордость и желание в одном горниле. Два неудержимых головокружения, которые толкают нас в одну пропасть — пропасть самолюбия.

Но неужели я ошибался в Матильде с самого начала? Мы-то с Жеромом приняли ее за куколку из бонбоньерки, а это прямо пламенная революционерка какая-то.

Спрашиваю ее, как же быть с болью, которая сжигает тебя не меньше, чем желание.

— Боль? Это когда до крови кусаешь себе руку, воображая, как твое любимое существо открывает для себя новый вариант задней позиции с кем-то еще?

— Да. Та самая боль.

— Если из-за вашей шалости кто-то страдает, значит вы недостойны ее пережить.

Словно вдруг рассердившись, она ускоряет шаг, подходит к воротам, набирает код и, махнув мне рукой, входит.

Возвращаюсь назад с чувством, что кое-что уразумел.

Вильжюиф, Поль-Брусс,

Университетская больница,

Желтый корпус, 3-й этаж.

Господа!

Старики из корпуса напротив пробудили в нас любопытство к вашей «Саге». Просмотрев несколько серий, мы кое-что подметили, о чем и хотим срочно вам сообщить.

Милдред — явная мифоманка, налицо все симптомы. Она без труда манипулирует Брюно, у которого наблюдается, скажем, легкая дебильность. Ее цели могут показаться туманными, но, если поразмыслить, все станет совершенно очевидно. Зачем, по-вашему, она любой ценой хотела примерить свадебное платье своей покойной матери? И зачем в тот вечер, когда Мари Френель «отдается» Уолтеру, она выведывает адрес Педро Менендеса?

Вы не находите странным, что тайный воздыхатель Мари Френель всегда посылает ей букеты из девяти красных роз и ДВУХ белых лилий (серии четырнадцатая и двадцать девятая)? Обратившись к условному языку цветов, вы поймете, какая опасность ей грозит.

Как вышло, что «излучатель черного света», о котором Фред говорит в пятой серии, впоследствии так и не появляется?

Серж, покойный муж Мари Френель, не умер. Сейчас еще рано раскрывать подлинные причины его исчезновения, но он не умер.

Просим учесть эти новые данные. Мы всегда в вашем распоряжении, чтобы обсудить их как очевидцы.

Не теряем бдительности.

— Кто сказал, что «параноики взвешивают реальность на более чувствительных весах»?

— Главное, чтобы это письмо не попало в руки Сегюре, — говорит Луи. — Не то он тут же рванет в Вильжюиф, чтобы взять этих ребят на договор, и тогда можем распрощаться с «Сагой».

— Что меня всегда смущало, — вворачивает Жером, — так это какой серьезностью окружен параноидальный бред. А кабы всю заключенную в нем подозрительность да в юмористических целях…

Вообще-то, если приглядеться повнимательней, сценарист в своей умственной деятельности сам изрядно напоминает параноика. Оба по-ученому основательны в своих подозрениях, воображают наихудшее развитие событий и видят ужасные драмы там, где для всех остальных кроются лишь безобидные пустяки. Им приходится отвечать на все вопросы и предугадывать чужие реакции из страха попасться в ловушку. Может, «Сага» и не доведет нас до тюрьмы, но в психушку вполне может уложить.

Письмо присоединится к другим, покрывающим уже всю стену белой мозаикой. Порой мне случается заглянуть в эти письма из желания удостовериться, что наша работа существует и для других, не только для нас. Быть может, сам того не зная, я сталкиваюсь на улице с людьми, которые ломают себе голову, кто же такой тайный воздыхатель Мари или примкнет ли Камилла к борьбе Педро Менендеса и не станет ли террористкой? Еще немного, и я начну им завидовать: они-то могут просто ждать выхода следующей серии.

Только что закончили шестидесятую. Мне удалось впихнуть туда под самую завязку последнюю блажь Фреда, решившего помочь самым обездоленным. Накормив голодных, он задумал теперь одарить светом прозябающих во тьме. И изобрел очень простую систему преобразования мышечной энергии в электрическую. Сырье? Тысячи бездельников, изнуряющих себя в гимнастических залах и всяких фитнес-клубах. Малейшее усилие, приложенное к спортивному снаряду или гантеле, вырабатывает энное количество джоулей, способное дать свет тем, у кого его нет. Бодибилдинг и аэробика обретут трансцендентный смысл.

Полдень, и Жером предлагает нам полакомиться телячьей головой под соусом грибиш — из уксуса, яичного желтка и зелени — в ближайшем бистро.

— Я собираюсь худеть, — говорит Матильда. — Пора сбросить несколько лишних кило липозы. Так что лучше поработаю над сценарием.

— Вот именно! Наша работа — единственная в мире, которую можно делать стоя, лежа, сидя перед телевизором или за телячьей головой под соусом грибиш.

Через десять минут Жером прекращает говорить о телячьей голове под соусом грибиш, потому что начинает обжираться этой самой телячьей головой под соусом грибиш. Старик попросту взял дежурное блюдо, а я последовал его примеру.

— Вы уже подумали об убийце? — спрашиваю я.

— О ком?

— О таинственном убийце, который нагоняет жуткого страху на прочих персонажей. Ни один сериал без него не обходится. Все ломают голову, кто же он такой, и в конце концов начинают подозревать самых близких.

Жером поднимает указательный палец одновременно с мощным глотком.

— Убийцы по моей части. Если это вас позабавит, могу вам смастерить одного, но совершенно исключительного. Такого, какими люди никогда не бывают.

— …и о каком мечтают женщины, — подхватывает Матильда. — Убийца, который мстит за наши мелкие повседневные унижения. Достойный стать выше закона. Своего рода современный городской Робин Гуд.

— Ни в коем случае! Только не поборник справедливости. Я же сказал — убийца. Настоящий.

— Значит… наемный?

— Нет. Он будет убивать не за деньги, он выше этого.

— Психопат? Серийный душегуб? Потрошитель?

— Почему обязательно псих? Почему не наоборот — кто-то очень… уравновешенный?

— И кого будет убивать этот тип?

— Почему обязательно тип?

— Ну, баба.

— Почему женщина?

— Если это не женщина и не мужчина, я вне игры.

— Ребенок?

— Пф!

— Почему вообще кто-то из рода человеческого?

— Собака?

— Было.

— Ласка, землеройка, эму? Вы меня уже достали.

— Почему непременно живое существо?

— ?..

— Призрак?

— Бог?

— Робот?

— Вирус?

— Пришелец?

— …

— Некая концепция.

— Некая — что?

— Что ты понимаешь под концепцией?

— Некую идею, принцип, состояние духа, что угодно…

— И много ты знаешь концепций, которые убивают?

— Фанатизм, расизм, тоталитаризм…

— Капитализм, прогресс.

— И так далее.

— Дайте мне недельку, — говорит Жером.

Добрую часть обеда я глазел на официантку.

Сексуальный голод вызывает порой легкое опьянение: все женщины становятся желанными, а любой уголок — пригодным для совокупления. Я резко перестал смотреть на официантку, когда через два стола от меня уселись три новые посетительницы. Три подружки, три конторщицы, торопливые, раздраженные, нелепые. Три будничные женщины. Хотя каждая, похоже, забыла, что она — женщина. И каждая из трех заслуживала, чтобы ей об этом напомнили. На обратном пути я не пропустил ни одной, попавшейся навстречу. Каждой хотелось крикнуть, что вот он я.

Вернулся в контору, думая, что найду укрытие, но как раз тут-то и подстерегала опасность.

Откуда в наш коридор обрушилась эта лавина блондинок?

Я услышал зов джунглей и увидел, как тьма горделивых красавиц все сжигает на своем пути, рыская, словно оголодавшие пантеры. Нимфы, все вокруг озаряющие своей красотой и выставляющие свои груди, как боевые награды. Слишком поздно хвататься за оружие, можно только спрятаться в кустах и подсматривать.

— Ишь ты, начали набор для «Простушки», — говорит Старик, усаживаясь перед своим компьютером.

— Такие женщины в реальной жизни не встречаются, — замечает Жером.

— Я всегда недоумевала, как такие девицы могут нравиться мужчинам, — говорит Матильда. — Что скажете, Марко?

* * *

За первым утренним кофе мы услышали жужжание факса. В такое время это мог быть только Сегюре.

Как вам наверняка известно, вчера утром показывали сорок пятую серию. Если хоть кто-то из вас ее видел, он может засвидетельствовать остальным троим, что пресловутая сцена «объяснения» между Мари и Уолтером снята в точности так, как была написана, во всем ее эротическом масштабе. Хочу, чтобы вы знали, как подобного рода фантазии могут всем нам дорого обойтись, особенно в то утро, когда у нас был наивысший рейтинг. Желая и дальше оправдывать ожидания зрителей (чья почта ежедневно растет), я в настоящий момент составляю список технических требований к сериалу «Сага», который четко обозначит его рамки и, соответственно, определит границы, которые нельзя преступать. Сколько раз я настаивал, чтобы мы раскрыли наконец личность тайного обожателя Мари? После сцены с засорившейся раковиной (!!!) это стало настоятельной необходимостью. Жду соответствующий эпизод в ближайшие дни. Впрочем, мне теперь невозможно делать уступки по поводу сцен, которые плохо восприняты кое-кем в высшем руководстве канала. Я имею в виду конкретно все ту же сорок пятую серию, где Камилла рассказывает о своем приступе мистицизма (???). Это «отклонение» коренным образом выпадает из общего тона сериала, а главное, не согласуется с характером самой Камиллы. Буду совершенно честен, добавив, что нахожу текст довольно слабоватым и несколько вычурным. Вы нас приучили к лучшему.

Пользуюсь случаем, чтобы сообщить, что со следующего понедельника в двенадцать тридцать начинается повтор всего сериала, с самой первой серии. Двадцатишестиминутный формат кажется нам наиболее приспособленным для этого временного промежутка.

Никогда не забывайте, что командный дух — превыше всего.

Старик безмятежным жестом отсылает факс в мусорную корзину.

— Сегюре так ничего и не понял в принципе «голой фразы». Если бы он набрался духу устроить себе Четверть Часа Искренности, то хватило бы всего двух строчек: «„Сага“ прет полным ходом, главное, ничего не меняйте. Если можете, делайте еще хуже. Ничего не понимаю».

Да как он осмелился написать: «Сколько раз я настаивал, чтобы МЫ раскрыли наконец личность тайного обожателя?»

Затесавшегося между нами и публикой Сегюре скоро раздавит, то-то я полюбуюсь. Зато насчет «приступа мистицизма», о котором он говорит, как-то не очень припоминаю. Старик сдерживает легкую усмешку.

— История с пастором? Я думал, что ее никто и не заметил, как и вы.

Мы все перебираемся к дивану, где, как всегда поутру, тихонько сопит Тристан. Рядом с ним громоздится стопка кассет. Жером хватает самую верхнюю. Он неуклонно записывает каждую серию, каждый день. Старик вставляет ее куда надо.

— Вкратце напомню, что там с Камиллой, а то будет непонятно. Бедняжке не удалось найти смысла ни в своей жизни, ни в своей смерти. И она хочет потолковать об этом с первым попавшимся пастором.

— Почему с пастором?

— А почему бы и не с пастором?

— Но ведь она же НЕ ВЕРИТ в Бога.

— То-то и оно.

Появляется изображение. Камилла сидит в три четверти, в правой части экрана, пастор напротив, на фоне древней каменной стены. Типу, который его играет, лет пятьдесят, на лице выражение невероятной серьезности. Прямо как настоящий.

— Давно вы думаете о самоубийстве?..

— Не знаю… Да… Давно…

— У врача были? Со здоровьем все в порядке?

— Да.

Жуткая сцена. Пастор складывает ладони перед лицом, но не для молитвы, а чтобы собраться с силами.

— Моя жена умерла четыре года назад. Я любил ее. Моя жизнь тоже кончилась. Смерть меня не страшила. И незачем было жить дальше. И все же я продолжил. Не ради себя, но ради служения. В молодости у меня были великие мечты, честолюбие. Я ничего не знал о зле. Когда я принял сан, я был как дитя. А потом все рухнуло. Во время войны в Испании меня назначили флотским капелланом. Я не мог на это смотреть. Не мог ничего понять. Я отвергал действительность. Мы с моим Богом жили в замкнутом мирке. Понимаете, как пастырь я никуда не гожусь.

Мы с Жеромом переглядываемся. Старик рассеянно слушает, словно знает этот монолог наизусть. Оправится ли он когда-нибудь от смерти своей жены?

— …Я верил в какого-то нелепого, отечески заботливого Бога, который любил всех, и в первую очередь меня. Понимаете ли вы мою ужасную ошибку? Меня, такого труса, такого эгоиста… Я не мог быть хорошим пастырем. Можете ли вы представить себе мои молитвы и этого удобного Бога-эхо? Когда я сталкивал Его с действительностью, Он становился омерзительным. Богом-пауком, чудовищем. Вот почему я оберегал Его от света. Держал Его подальше от жизни. Только жена могла видеть МОЕГО Бога…

В кадре по-прежнему ничто не меняется. Тот же план и тип со своим монологом.

— Она меня поддерживала, подбадривала, заполняла пустоту…

Молчание. Вдруг Камилла в смущении встает.

— Мне надо идти.

— Нет! Я вам объясню, почему столько говорю о себе! Объясню, почему я так жалок! Почему так юродствую!

— Я ухожу, родные будут беспокоиться.

— Еще чуть-чуть!

Крупным планом лицо Камиллы, которая не может ни уйти, ни остаться.

— Мы поговорим спокойно. Я вам кажусь непонятным. Но все происходит в голове. Даже если Бога нет, это не важно. Потому что у жизни есть объяснение. А смерть — всего лишь уничтожение тела и духа. Людская жестокость, их одиночество и страх. Все так ясно! Очевидно! Нет причин для страдания! Нет Создателя! Нет никакого Спасителя! Никакой мысли, ничего!

Молчание. Взгляд Камиллы становится таким же серьезным, как и у ее собеседника. Словно он подтвердил то, что она уже предчувствовала. Она уходит. Пастор остается один. Его лицо крупным планом.

— Боже… почему Ты меня оставил?..

Следующий план — опять гостиная Френелей, где Брюно мило болтает с Милдред, грызя цыплячье крылышко. Старик останавливает кассету.

— Недурно, — говорит Жером, так же сбитый с толку, как и я. — Полная противоположность тому, что мне нравится, но в этом есть своя прелесть.

— Вещица в духе Хичкока, — подхватываю я. — Есть драматизм и томительное ожидание. Начинаешь прикидывать, есть ли у пастора хоть малейший шанс доказать за три минуты, что Бог существует. И вдруг поворот на сто восемьдесят градусов, оказывается, это пастор с Ним порвал.

— Понимаю, почему Сегюре стало не по себе, — говорит Матильда, — но какого черта он заявляет, что это написано…

— «Слабовато и несколько вычурно», — ухмыляется Старик. — Как подумаю, что это сказано о диалоге между Гуннаром Бьернстрандом и Максом фон Сюдовом из бергмановского «Причастия»… «Слабовато и вычурно».

— Только не говори нам, что ты стянул его оттуда…

— Да. Не смог удержаться.

— …

— Кто-нибудь из вас видел фильм? Наверное, это самый безумный из всех, что я знаю. Мы с Маэстро крутили его по кругу, если вдруг во время работы охватывали сомнения. Такое обнажение невозможно себе даже представить: пастор, один в церкви, пытается сбросить с себя собственную веру. Это вам не пустяк, но тут есть то, что я называю крайней сценарной необходимостью. В фильме к Гуннару, пастору, приходит измученный своими страхами Макс. И знаете почему? Потому что вычитал в какой-то статье, что китайцы заполучили бомбу и что этому народу нечего терять.

— А дальше?

— После их разговора Макс идет на берег реки и пускает себе пулю в лоб.

— Его можно понять.

— Ингрид Тулин безумно влюблена в пастора, но она ему противна, потому что у нее экзема на руках. Когда она молится, он еле сдерживает рвоту.

— И чем кончается?

— Он служит мессу в пустой церкви.

Молчание.

Шведское молчание.

— Что на тебя нашло, Луи?

— А вам самим не кажется соблазнительным подсунуть Бергмана в восемь утра тысячам еще полусонных телезрителей? Разве у них тоже нет на него права? Такие фильмы показывают далеко за полночь, когда большинство уже спит сном праведника.

— Больше всего тебе понравилось протащить это под носом у Сегюре и его начальства.

Вместо ответа, Луи корчит гримасу старой шкодливой обезьяны.

— А ну как кто-нибудь заметит? Какой-нибудь свихнувшийся киноман?

— Он воспримет это как дань уважения. В конце концов, Сегюре и его начальники сами виноваты. Нечего было требовать от нас, чтобы мы делали что угодно.

В первый раз у меня возникает ощущение, что мы заняты опасным делом. Чем-то вроде терроризма. Что нас отличает от типов, которые присвоили себе право бросать бомбы в невинных людей?

* * *

Вчера я поймал себя на том, что думаю о ней в прошедшем времени.

Я подумал: «Шарлотта терпеть не могла драмы».

Она и правда терпеть их не могла. Обычно женщины думают, что нет ничего лучше хорошей ссоры, чтобы удостовериться в существовании любви. У Шарлотты наоборот. Если кто-то в ее присутствии повышал голос, он сразу же падал в ее глазах. Никогда не видел, чтобы она плакала. Даже в тот день, когда начистила два кило лука для пиццы по-провансальски. Сегодня-то я уверен, что ее просто никто этому не научил, когда она была маленькая. Понятия не имею, где она сейчас. Может, мы расстались. Может, она смотрит «Сагу», чтобы узнать хоть что-то обо мне.

* * *

С тех пор как первые серии показали в обеденное время, многое изменилось в моей заурядной жизни. Словно телевидение захотело мне показать свое невероятное могущество. Часто с работы звонит мать, слышно, как ее сослуживицы сыплют вопросами, на которые я не способен ответить: не разберется ли Брюно с Существом, чтобы отбить Милдред? Что в завещании Сержа Френеля и почему он исчез? Куда надо обращаться, чтобы сдать липозу для стран третьего мира? Нам пришлось сменить бистро, поскольку хозяин прознал, что мы сценаристы «Саги», и обед стал заканчиваться форменным допросом. Мои соседи по лестничной площадке — парочка моего возраста — оставляют мне записки в почтовом ящике. «Язык влюбленных» — просто гениально! Решили попробовать. Зато от иллюзиониста не в восторге, слишком уж ясно, чего ради он так старается, для мага слабовато. Целуем. Словно случайно люди, которых я давным-давно не видел, вдруг вспомнили обо мне с теплотой. Хозяин канала хотел устроить ужин с нашей четверкой, но Старику хватило наглости заявить, что нам некогда. Никто больше об этом не заикался.

Скоро девять вечера. Матильда и Луи ушли, Тристан у своего дружка монтажера, а меня Жером уговорил остаться и посмотреть «Рокки-1». С бутербродами и пивком, вроде как на дежурстве. В гости мы никого не ждали, однако по коридору кто-то бродит. Какая-то невысокая женщина. Она прижимается лбом к стеклу и замечает нас.

Где-то я ее уже видел. Жером, думая, что это одна из запоздалых Лининых клиенток, тычет рукой в сторону «Примы». Но она приоткрывает нашу дверь.

— Мсье… Луи Станик?

— Он ушел. Можем чем-то помочь?

— Я ищу группу сценаристов сериала «Сага». Наверное, надо было сперва позвонить, но мне сказали, что здесь всегда кто-нибудь найдется.

— Мы с моим другом Марко сегодня в ночную смену. Только не говорите никому, что мы смотрим телик в рабочее время. А как вас…

— Элизабет Реа.

— ?..

— Вы меня лучше знаете под именем Мари Френель.

Мадам Пластырь! Мадам Пластырь собственной персоной! Метр шестьдесят пять, карие глаза, обалденная улыбка. Она. У нас!

— Простите. Мы не привыкли видеть актеров живьем.

Пододвигаю ей стул, она с любопытством осматривается. Соглашается на чашку кофе. Как ее было узнать в этих джинсах, свитере до колен, с волосами, ниспадающими на плечи? В жизни она лет на десять моложе той матери семейства, которую мы ее заставляем играть.

— Кто же из вас меня сотворил?

Ну кто еще, кроме сценариста, может ответить «я» на столь дивный вопрос?

— Все персонажи «Саги» родились общими усилиями и никому отдельно не принадлежат.

Молчание.

Довольно странный визит.

— Для нас, актеров, вы настоящая тайна. Я часто спрашивала Алена Сегюре, нельзя ли с вами встретиться, но он вас описывает как людей не слишком общительных, этаких затворников в башне из слоновой кости.

— Примитивная технократия. Разделяй и властвуй. Сегюре убежден, что, изолировав нас, сохранит хоть какой-то контроль.

Я бы ответил то же самое, но, надо признаться, ни один из нашей четверки по-настоящему и не рвался присутствовать на съемках. Словно это уже не наше дело.

— По правде говоря, мы все бываем немного озадачены, когда приходят сценарии. Никогда ведь не знаешь, во что вы нас впутаете. Некоторых это веселит, но кому-то совсем не до смеха. Признаюсь, я и сама, бывало, играла сцену, не понимая толком, куда вы клоните. Надеюсь, мы не слишком обманули ваши ожидания.

Кому из нас двоих хватит духу сказать, что мы практически уже не смотрим сериал, разве только чтобы освежить что-то в памяти. Сегодня утром мне пришлось прокрутить на скорости последнюю серию, чтобы глянуть, какого цвета волосы у Брюно, — ради одного каламбура, который мне непременно хотелось втиснуть. Брюно, Милдред, Уолтер существуют только в наших головах и на жестких дисках наших компьютеров. Луи следит за тем, чтобы никакие помехи не сдерживали наше воображение и свободу письма. Что происходит со сценариями, когда они покидают стены нашей конторы, нас больше не касается. Только такой ценой мы еще находим некоторое удовольствие в том, чтобы написать двенадцать последних серий, предусмотренных договором.

— Если бы вы знали, какие драмы порой случаются на площадке. Когда мы с Александром играли…

— Кто это?

— Актер, который играет Уолтера. Так вот, если позволите, та сцена, где я падаю в его объятия, — это вам не шуточки! Поди знай почему, но он битый час потратил, прежде чем смог сказать: «Мари, есть у вас в глазах какая-то чертовщинка, от которой я просто с ума схожу». И попробуйте после этого убедить себя, что возбуждаетесь от мысли о мужчине, пахнущем ванилью, если он весь провонял жасмином…

Есть! Есть у нее в глазах эта чертовщинка, в самом деле есть! Потому-то ему и было так трудно это сказать.

— Или возьмите Джессику, ту малышку, которая играет Камиллу. Из-за вас у нее теперь страх самоубийства, с каждым днем все больше и больше. Совсем в уме повредилась.

Я прошу уточнить.

— Камилла ведь постоянно собирается вышибить себе мозги, и Джессика чувствует, что когда-нибудь она исполнит свою угрозу. Поставьте себя на ее место, неужели не ясно, каково это — месяцами искушать себя самоубийством?

— Успокойте ее, она дойдет до конца и даже станет национальной героиней.

От вида ее улыбки хочется влюбиться. Я бы дорого дал, чтобы взглянуть на ее ноги, но джинсы никаких лазеек не оставляют. Обещаю себе написать знойную сцену, где она будет танцевать голая при ярком свете. Если не будет других возможностей увидеть эти ноги. А она пока так и не говорит, чего ради пришла сюда. Все это похоже на какое-то инкогнито. Искоса вижу на экране титры «Рокки», без звука. Майонез на бутербродах застывает.

— Как бы там ни было, я хочу вас поблагодарить за то, что создали Мари. Если бы наши дороги не пересеклись, у меня бы все осталось по-прежнему. Это была потрясающая встреча.

Что-то тут не так. Никогда бы она не приперлась только ради того, чтобы поблагодарить нас. И о своей героине говорит как о подружке, которую только что похоронили.

— Как вы насчет небольшого свадебного путешествия с Уолтером? — предлагает Жером. — Только вы вдвоем, без детей, на целых две серии?

Почувствовав, что он искренен, она расщедрилась на улыбку. Но ее сердце явно к этому не лежит.

— Я пришла попросить вас, чтобы вы избавились от Мари.

— …

— …

— Убивать необязательно. Для этого я слишком ее ценю. Просто как-нибудь ее… устраните.

Чувствуется, что эти «избавиться» и «устранить» были тщательно отобраны. Жером повторяет их раз десять на разные лады, пытаясь уразуметь, что за ними скрывается. Она неловко вытаскивает из своей большой кожаной сумки рукопись и простирает к нам, как святые дары. Называется «Лучшее в ней» некоего Ганса Кёнига и, похоже, сулит нам целую кучу проблем.

— Это первый фильм молодого немецкого режиссера, он видел одну серию «Саги» и хочет дать мне главную роль. Прочитайте и поймете. Безумие, что я согласилась, но отказаться было бы еще большим.

— «Сага» скоро закончится, через два месяца будете свободны. Ваш маленький Орсон Уэллс вполне может подождать.

— Съемки уже начались, в Дюссельдорфе. Пока он все сцены снимает без героини, но если я не решусь, он отдаст роль другой.

Для нее это волшебная сказка, а для нас сущий кошмар. Убрать Мари — все равно что вырвать из больной челюсти единственный здоровый зуб. Спрашиваю ее, что обо всем этом думает Сегюре.

— Он ни о чем не знает. Сегюре — душегуб, но его канал тоже вложил деньги в фильм Ганса. Ему достаточно позвонить, чтобы у меня отняли роль.

И в довершение всего она неожиданно заливается слезами. Настоящими. Хватаю бумажные салфетки, принесенные вместе с бутербродами, и сую восходящей звезде.

— Не ловись на эту удочку, Марко! Проклятье, она же лицедейка! Это же ее ремесло — выть по заказу! Она же хитрая, эта мадам Пластырь, хочет уйти с сериала, не запачкав задницу, а все потому, что вообразила себя Марлен Дитрих! Да она же ради крупного плана по твоей башке пройдется и не заметит!

Не знаю, кому верить. Появляется Тристан, самый незаметный человек в мире, и ковыляет к своему дивану, ни на что не обращая внимания. Но через несколько секунд вдруг приподнимается и, вытаращив глаза, вопит:

— Мадам Пластырь?!

Что доводит рыдания нашей гостьи до высшей точки. Раздраженный всем этим гамом, я срываю телефонную трубку и набираю номер.

— Алло? Да, я знаю, что поздно, но дело срочное.

* * *

Через четверть часа кризисная ячейка в сборе. Матильда и Луи быстро сообразили, о чем речь. Странно, но никто из них даже не ставит под вопрос уход Элизабет Реа. Матильда находит это «безумно романтичным», а Луи признается, что сам в подобном случае ни секунды бы не поколебался бросить телесериал ради кинофильма. Жером, уязвленный таким обилием сочувствия, дуется в своем углу. Ожидая приговора, Pea сидит сгорбившись на стуле с пледом на плечах и чашкой кофе в руке. Даже в роли спасшейся после кораблекрушения она бы и то не смогла быть убедительней. Поскольку с устранением Мари согласны, кажется, все, Жером просит, чтобы это предоставили ему. Он хочет создать нового персонажа — мучителя, который будет истязать ее множеством острых предметов, пока не наступит смерть. Старик, похоже, не в восторге, но Жером настаивает.

— Устроим самоубийство с помощью газа, который разнесет весь дом? Выбросим из окна? Или… подсунем под асфальтовый каток, на манер Текса Эвери?

Элизабет Реа в своем уголке пожимает плечами и достает энный «Клинекс» из коробки, которую я стащил в «Приме».

— Кто-нибудь помнит сериал «Пейтон-плейс»? — спрашивает Старик.

«Пейтон-плейс». От одного только названия в памяти все сразу оживает. Старая американская штука, черно-белая, с кучей актеров, которые потом стали знаменитыми… Райан О’Нил, Миа Фэрроу… Как же звали героиню, которую она играла?..

— Эллисон! — говорит Тристан, ничего не упустивший. — Она вдруг пропала между двумя сериями, никто так и не узнал почему.

Нет, узнали, хотя гораздо позже. Вся история там строилась на Эллисон, поэтому все и полетело кувырком, когда Миа Фэрроу встретилась с Фрэнком Синатрой, который играл в соседнем павильоне. Никого не предупредив, она собрала вещички и укатила с ним. Так что Элизабет Реа далеко не первая.

— И как выкрутились сценаристы? — спрашивает Матильда.

Застигнутые врасплох, они придумали какую-то ерунду. Эллисон исчезает в лесу, ночью ее ищут всем городком, а поутру находят какую-то юную, потерявшую память дикарку, которая смутно на нее похожа. Кто такая? Откуда взялась? Знает ли она тайну исчезновения Эллисон? Может, это и есть Эллисон? Весь мир задавался этими вопросами, на которые сценаристы так и не смогли дать вразумительные ответы, отчего сериал уже не оправился.

— Надо извлечь урок из ошибки наших предшественников, — говорит Старик. — Убивать Мари мы не станем, но причины ее ухода никого ставить в тупик не должны. Завтра же пойду к Сегюре и втолкую, что сериал только выиграет от ее внезапного исчезновения. Может, это и будет тем электрошоком, которого нам не хватает. Вернется или не вернется — вот каким вопросом будет задаваться вся Франция. Что там в плане съемок на завтра, Элизабет?

— Сцена, где Милдред объявляет Мари, что беременна от Существа.

— Когда вам надо ехать?

— Самолет в субботу утром.

— В субботу утром! — вопит Жером. — У нас же всего сорок восемь часов! Она что, рехнулась?

Но Луи считает, что сорока восьми часов вполне достаточно. Если написать сцену ночью, ее вполне смогут снять завтра. Нам не привыкать — Сегюре уже не раз заставлял нас что-то менять в последнюю минуту. Должно быть, у этой Реа теперь сложилось совсем другое мнение о «группе сценаристов сериала „Сага“». Луи ждет наших предложений.

— Она едет в Африку с грузом липозы.

— Находит Бога вместо Камиллы, которая давно Его ищет, и уходит в монастырь.

— Отправляется на поиски своего покойного мужа, который, возможно, не умер.

Матильда предлагает самый простой и надежный путь: Мари уйдет с мужчиной своей судьбы, вот и все. Но мужчиной ее судьбы не может быть ни Фред, ни Уолтер, ни любой другой из тех, что необходимы для продолжения сериала.

— А не настал ли желанный миг для выхода на сцену таинственного обожателя? — вопрошает Жером.

— Потрясающе! — говорит Старик. — Это порадует Сегюре, который уже несколько недель достает нас с этой историей. Со временем мне и самому захотелось узнать, кто он такой. Кому вообще изначально принадлежала эта идея?

Матильда поднимает руку, как провинившаяся школьница.

— Что ж, мы вправе полагать, что вы — и только вы — знаете, кто скрывается под маской таинственного обожателя.

— Беда в том, что у меня об этом нет ни малейшего понятия.

— Что, простите?

Так и знал! Таинственный обожатель — чистая абстракция, что-то среднее между арлезианкой и йети.

— Какие вы смешные, все трое… Вначале у меня были, конечно, какие-то наметки, но потом все здорово запуталось. Вы же сами без конца твердили: «Бросьте пока таинственного обожателя, потом с ним разберемся», «Это связано с таинственным обожателем, не стоит сразу его выдавать», «Всегда успеем снова выпустить таинственного обожателя»… Вот он и примелькался. Стал своего рода «неизгладимым пустым местом», как говорил Сартр.

— А его жизнь, черт побери? Кто-нибудь подумал о его жизни?

— Бедняжка права. Мы все им пользовались, потому что он был удобен, — вмешивается Жером. — И превосходен как раз своей умозрительностью.

— Я что, сплю?..

— Ладно, я вас в это втянула, мне и выручать, — говорит Матильда. — Просижу ночь, но завтра утром Сегюре будет знать, Франция будет знать, Мари Френель найдет наконец свое счастье, а Элизабет сможет спокойно улететь.

Мы все аплодируем.

* * *

Первые лучи зари в окне конторы. Открываю его, комната наполняется свежестью. Жером спит на подушках. Его брат щелкает пультом. Элизабет и Старик проболтали всю ночь, вполголоса, чтобы не мешать Матильде, которая все еще стучит по клавишам, даже не подозревая, что уже занимается день. Варю всем кофе.

— Надо же, ухожу с сериала, как раз когда становлюсь звездой, — говорит Элизабет.

— Что вы имеете в виду?

— Сегюре вам не сказал? Они ставят «Сагу» перед самым прайм-таймом.

— В девятнадцать тридцать? Перед выпуском новостей?

Луи ошеломлен. Поскольку этот говнюк Сегюре никогда не сообщает нам о решениях начальства, начинаю думать, что у него на нас зуб. Жером открывает глаза, вроде бы узнает нас, хотя совершенно не помнит, почему мы все еще здесь в такое время.

— Кто сказал «перед самым прайм-таймом»?

Матильда гасит в пепельнице свою последнюю сигарку, отпивает глоток кофе и жмет на клавишу, запуская принтер. Маленький, незаметный и беззвучный жест, который, однако, резко обрывает разговор. Я первый спрашиваю, кем же оказался тип, из-за которого мы тут так засиделись.

Она томно потягивается, расцветшая после своей ночи любви.

— Таинственный обожатель?

Сцена 47

Гостиная Френелей. Павильон. Ночь.

Мари Френель грустно смотрит в окно. Берется за телефонную трубку, колеблется, потом все-таки снимает и набирает номер.

Мари. Алло?

Голос за кадром (бесстрастно). Вы позвонили в службу психологической поддержки «SOS, друзья». Добрый вечер.

Мари. Я бы хотела поговорить с одним вашим сотрудником… у него такой голос… теплый и вместе с тем суховатый, как… как у влюбленного шпиона.

Голос за кадром. У нас туту всех такие голоса. Но думаю, что вы говорите обо мне.

Мари. Так вы меня помните?

Голос за кадром. Как вас забыть, вы ведь звоните целый год и желаете говорить только со мной. Можно спросить — почему именно со мной?

Мари. Не знаю… наверное, тембр вашего голоса мне слышать приятнее всего. Кроме тишины.

Голос за кадром. Может, диктор с радио тоже бы вам сгодился?

Мари. Мне ведь еще нужно кому-то рассказывать о своих неприятностях.

Голос за кадром. Тогда, быть может, психоаналитик?

Мари (слегка раздраженно). Я отнимаю у вас время, да? Вам ведь надо отвечать на другие звонки, гораздо более срочные, где-то люди на грани смерти, а тут какая-то бабенка хнычет, что она мать семейства.

Голос за кадром. В последний раз мы говорили о том, что вы страдаете от избытка любви.

Мари. Спасибо за напоминание. А я-то думала, ваша работа в том, чтобы оказывать поддержку.

Голос за кадром. Это не работа. Скажите, что у вас не так?

Мари. Мне нужен мужчина.

Голос за кадром. Никак не найти?

Мари. У меня их четыре.

Голос за кадром. Вот видите, у меня хорошая память.

Мари. Не насмехайтесь. Все не так просто. Они все очень влюблены, и я знаю, что, выбрав одного, сделаю остальных несчастными.

Голос за кадром. Дайте им мой номер телефона.

Мари. Сегодня от вас ничего, кроме ехидства, не дождешься. Лучше мне на этом закончить…

Голос за кадром. Нет! Не кладите трубку. Расскажите о них.

Мари. Один из них уже живет у меня. Это брат моего покойного мужа. Он всегда под боком, и я знаю, что он любит меня с тех пор, как я познакомилась с их семьей. Дурачок, и так похож на своего брата. Такой трогательный и такой…

Голос за кадром. Переходите к следующему, это не тот.

Мари. Что вы об этом знаете?

Голос за кадром. Не вынуждайте меня говорить то, что и так очевидно. Вы ему сочувствуете, но не более. И вы сами знаете, как он далек от вас. Он о вас забывает, едва берется за какую-нибудь из своих машин, и желание изменить мир для него гораздо важнее всего остального. Он никогда не грезил, глядя в бесконечную синь ваших глаз.

Пораженная Мари смущенно молчит.

Голос за кадром. Переходите ко второму.

Мари. Я недавно с ним познакомилась, это сосед по площадке, вселился всего несколько месяцев назад. Он американец, забавный, его дети меня обожают, и он вдовец к тому же…

Голос за кадром. Слишком уж легкое решение. Вы его никогда не полюбите.

Мари. Однако!..

Голос за кадром. Он же алкоголик. Утром вы для него всего лишь красивая соседка, не более, но к вечеру становитесь удобной мамашей — достаточно только снести стену, чтобы зажить одной счастливой семьей. Без изрядной дозы виски он бы даже ухаживать за вами не начал.

Ошеломленная Мари не знает, что ответить.

Голос за кадром. Третий! Расскажите о третьем!

Мари. Третий существует только в моей памяти, но я знаю, что он жив, и если бы я только решилась его отыскать, мы могли бы все начать снова…

Голос за кадром. Ваш муж? Вы все еще думаете об этом призраке! И это в то время, как где-то есть вполне живой мужчина с трепетной плотью и бурлящей кровью, который ждет только вашего знака! Расскажите мне о последнем! Говорите, черт возьми!

Мари. Ну… он тайно в меня влюблен, дарит цветы… Он меня пугает… Не знаю, что…

Голос за кадром (гневно ее обрывая). Да неужели же вы еще не поняли, до какой степени этот тип вас любит! Он единственный, кто любит вас так, просто любит, и я начинаю думать, что вы этого недостойны! Он без ума от вас с тех пор, как впервые услышал ваш голос! И готов ради вас на любые безумства, о которых вы даже не мечтали! Он хочет увезти вас далеко-далеко, как можно дальше от вашей убогой жизни домохозяйки! К счастью, он терпелив и понимает малейшее движение вашей души. Он уже давно ждет, когда же вы осознаете наконец, что он и вправду существует!

Потрясенная Мари теряет дар речи.

Голос за кадром. А если я предложу вам уехать, немедля, сегодня же вечером, и все бросить ради него?

Мари. Я… не знаю…

Голос за кадром. Так что вы ответите?.. Быстро!

Мари. Да. Я скажу «да».

* * *

Мы все поздравили друг друга. Старик сказал, что не прочь съездить домой и принять душ перед схваткой с Сегюре. Они с Элизабет договорились встретиться на съемочной площадке, и он попросил ее разыграть святую невинность, когда явится Сегюре и с тяжелым сердцем объявит ей об увольнении. Матильда, еле живая от усталости, заявила, что вернется домой пешком. И одна. Тогда Старик предложил подбросить меня. Жером протянул Элизабет руку в знак примирения, а она его попросила не называть ее больше «мадам Пластырь». Он обещал. Она его чмокнула, прежде чем упорхнуть.

По дороге мы с Луи молчали, глядя на дождь, бьющий в ветровое стекло. Потом он сказал:

— Мы с Маэстро всегда мечтали написать историю без всякой драмы. Не немой фильм, а просто историю без слов. Только жесты, выражающие счастье. Это происходило бы в мире, достигшем вершины эволюции, где больше никто никому не хочет зла. Безмятежные приключения.

В автобусе, который везет меня в контору, какая-то дама встает, и никто не претендует на ее место. Я сажусь рядом с маленькой группкой, которая меня даже не замечает.

— Ну вчера вечером Милдред и учудила!

— С частным сыщиком?

— Ага, черт. Тип приходит сказать, что ему известно прошлое Существа, а она его за дверь выставила! Порвала все доказательства и даже знать не хочет, кто этот дикарь, который ей ребенка заделал!

— Вроде такая умная девица.

— Помяните мое слово, между Камиллой и террористом дело плохо обернется.

— Я сам уж которую неделю это твержу. А Рене верить не хочет!

— А знаете, что хуже всего? Моей малышке Селине еще двенадцати нет, а она уже решила философию изучать. Так влюблена в Камиллу, что хочет во всем быть как она.

— А у меня жена как завидит Уолтера, так вздыхать начинает.

— Это чтобы вас подразнить, Жан-Пьер.

— Хотя на вашем месте я бы поостерегся. С тех пор как Мари ушла, ему чертовски нужна подружка.

— С алкашом она бы никогда не смогла жить.

В девятнадцать тридцать, как было обещано, «Сага» так и не вышла. По решению уж не знаю какого высшего начальства сериал отныне крутят по четвергам в двадцать сорок. В самый прайм-тайм, как они говорят. Двенадцать заключительных серий пойдут по одной в неделю. При таком ритме последняя выпадает на 21 июня. Я и мои сообщники ждем лета с некоторым нетерпением.

В газетном киоске беру «Экономические новости». Мне они понадобятся для одного диалога между Фредом и миллиардером из Гонконга. Всего лишь чтобы выудить оттуда кое-какие термины, для правдоподобия, поскольку сам я в финансовых делах ничего не смыслю. Надо бы мне интересоваться этим побольше: я уверен, что мой банкир вешает мне лапшу на уши, предлагая свои дурацкие биржевые махинации. У него это прямо наваждение какое-то. Может, я разбогател? Не знаю.

— Мсье Марко, я поспорил с приятелями, что бывшая жена Уолтера объявится на свадьбе Джонаса. Ну хоть намекните…

С тех пор как этот малый из газетного киоска увидел мое фото в журнале, он стал идеальным пресс-атташе. Говорю ему, что он может преспокойно удвоить ставку. Тот на радостях сует мне «Теленеделю», тыкая пальцем в маленький звездообразный вкладыш — «Тест: вы Каллахан или Френель?». Выигравшие смогут присутствовать на съемках. Джессика, крошка, играющая Камиллу, красуется на обложке «VSD». Под ее фото в бикини ее же слова: Камилла вернула мне вкус к жизни. Узнаваема с трудом. Даже не подозревал, что у малышки такая грудь. Киоскер меня спрашивает, какая она в жизни, и я честно отвечаю: никогда с ней не встречался. Тут до меня долетает истошный вопль Матильды. Поднимаю голову — она отчаянно машет мне руками из окна конторы. Хочет, чтобы я накупил ей дебильных журнальчиков с задницами звезд и свадьбами принцев. Несмотря на все уважение, которое я к ней питаю, никак не могу понять, что ее завораживает в куче сплетен обо всех этих выродках, которые никого больше не интересуют. «Это мой сокровенный сад! Это мой сокровенный сад!» Только это и твердит, когда мы с Жеромом требуем у нее оправданий. Этот сокровенный сад мне представляется довольно диким местом, заросшим плотоядными цветами и неистребимым бурьяном. Но кто знает, может, она находит там немного вдохновения для «Саги»? Даже не поздоровавшись, она набрасывается на журналы и вытаскивает свой толстенный гроссбух, куда вклеивает фотографии и статейки. И этой женщине под сорок!

Жером потягивает кофе и мутным глазом просматривает ворох ежедневной почты. Наткнувшись на что-нибудь смешное или оригинальное, зачитывает нам вслух. Сегюре еще не явился. Он взял за привычку таскаться сюда каждую пятницу утром, чтобы ознакомить нас с последними результатами опросов и со всеми новыми директивами по поводу «Саги». Не человек, а какой-то неиссякаемый гейзер директив. По поводу всего — установок, целей и задач, рейтингов и рыночного охвата, что я не слишком понимаю, если со мной не говорить на человеческом языке. Раздираясь между гордыней и испугом, он мне втолковал, что по рейтингу «Сага» переплюнула воскресный вечерний фильм. На следующей неделе обошла финал Кубка Европы по футболу. Он распродал «Сагу» по всей Европе, а американцы заинтересовались покупкой прав для ремейка. Правда, они хотят вывернуть все наизнанку — это Френели, типично французская семья, поселятся напротив Каллаханов. Сериал собираются снимать в Лос-Анджелесе, и от этого мы с Жеромом размечтались. Лос-Анджелес… наша «Сага» под американским соусом: солнце, небоскребы, участие звезд, адская музыка, какая-нибудь накачанная силиконом красотка в роли Камиллы, взрывы, каскадеры — да все, полный восторг! Даже если примеры Сегюре говорят сами за себя, у меня все равно не укладывается в голове подлинная популярность сериала. Пытаюсь представить себе восемнадцать миллионов человек, которые пялятся на одну и ту же картинку. Пытаюсь вообразить их всех в бескрайней пустыне, единой толпой, глядящей в звездное небо, где каждый персонаж размером с Большую Медведицу, а вся сцена разворачивается, насколько хватает глаз, до самых пределов Млечного Пути. Но это видение довольно быстро рассеивается, и Сегюре опускает руки. Он набрал силу на нашем канале, не говоря о златых горах, которые ему сулят на других. Он теперь чудо-продюсер французского телевидения, своего рода гений-провидец, соединивший животрепещущую идею со сверхсовременным решением, сложность замысла со стремительностью исполнения. Дает интервью не меньше, чем актеры сериала, какой-то «негр» пишет для него книжонку («„Сага“, или Тысячелетний итог сказительства»). Его приглашают на семинары по всему свету, чтобы он поделился с тысячами профессионалов своими производственными секретами. Сегюре теперь важный вельможа, свободно вхож повсюду.

Повсюду.

Только не на тридцать пять квадратных метров нашей территории, где нам обычно хватает нескольких минут, чтобы ему захотелось спрятаться под коврик. Но он все никак не уймется. Морочит нам голову всякими теориями, и чем больше вкладывает в них убежденности, тем патетичнее становится. Видит себя этаким Христофором Колумбом, завоевывающим Новый Свет, но сам — всего лишь прилежный юнга, драящий палубу «Титаника». Девять утра, минут через десять осчастливит нас.

— Кстати, Матильда, в витрине своего книгопродавца видел одну из ваших книжек, мне это показалось забавным. Там на бумажной ленте ваше фото и надпись: «От автора „Саги“».

— Он переиздал двенадцать томов серии Эксель Синклер. Даже не предупредив меня.

Ее бывший издатель, неотразимый Виктор, ни за что бы не упустил такую рекламу. После успеха сериала мсье вдруг вспомнил, что Матильда когда-то отдала ему свою душу.

— Он хочет пригласить меня на ужин, но я пока не готова.

— К чему? Дать этому мерзавцу облапошить вас в энный раз? Ослепли вы, что ли?

У меня возникает ощущение, что я тороплюсь с выводами, когда замечаю сообщническое переглядывание Матильды с Жеромом. Похоже, Мистер Мститель уже проконсультировал ее по этому вопросу.

— Успокойтесь, Марко. Может, я и ослепла от любви, но не совсем поглупела. В любом случае переиздание даст Эксель Синклер еще один шанс.

— Какая она была, ваша Эксель Синклер?

— Любила все усложнять. Дни напролет искала совершенного счастья.

— Вон он! — орет Жером и прячется за своим монитором, едва завидев силуэт Сегюре.

Все по местам, утренняя поверка. Входит Сегюре с задумчивой миной, снимает пальто, ставит на угол стола бутылку минералки. Жерому уже смешно. Сегюре искоса бросает взгляд на Тристана, спящего, как младенец. Сказать ничего не осмеливается, но мы чувствуем, что за долгие месяцы он так и не смог привыкнуть к этому вялому астральному телу перед телевизором. Здоровается с каждым из четверых, всего лишь чтобы прочистить голос.

— Хотите знать вчерашние результаты?

Следуя ритуалу, на этот вопрос мы обязаны ответить «да».

— Шестьдесят семь процентов охвата рынка и тридцать восемь пунктов рейтинга. Во время второго тура президентских выборов последние дебаты достигли только тридцати одного процента. Не нам, конечно, разбираться, в чем тут дело. На канале решили собрать своего рода комиссию по расследованию — в основном из социологов, — чтобы дать детальный ответ. Но даже если суть явления от нас и ускользает, сам сериал должен еще больше, чем когда-либо, стремиться к связности. Я знаю, что несколько вольный тон, который вам удалось навязать повествованию, немало способствовал сегодняшнему успеху. Я даже пойду еще дальше и скажу, что, несмотря на некоторые отклонения, вы были правы, сохранив верность поставленным перед собой целям. Все руководство канала и я в первую очередь выражаем вам за это благодарность. Но вряд ли вы узнаете что-то новое, если я напомню, что нам осталось показать до летних отпусков еще двенадцать серий в полуторачасовом формате. Маленькая комедия положений, слепленная из подручных материалов, которую мы запустили в октябре, больше не существует. «Сага» теперь не только самая шикарная из всех когда-либо осуществленных французских постановок — под моим руководством команда из восьмидесяти человек с почти неограниченным бюджетом, — но также, и даже в первую очередь дело ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОЕ.

— Вот насчет этого вы совершенно правы, — прерывает его Старик. — Именно общенациональное. В палате депутатов кто-то вроде бы недавно сказал с трибуны: «Ваш законопроект не выдержит Четверти Часа Искренности».

— И все вроде бы со смеху покатились, — поддакивает Жером. — В «Канар аншене» пишут, что на профсоюзных собраниях теперь считают особым шиком вворачивать «голые фразы». Вот что пришло на смену эпохе суконного языка.

— Да, общенациональное дело, — повторяет Сегюре, который, как и все дипломированные управленцы, не любит, чтобы его перебивали. — И отныне это обязывает нас выпускать в первую очередь ОБЩЕПОНЯТНУЮ, ОБЩЕПРИЕМЛЕМУЮ, а главное, ОБЩЕПРИМИРЯЮЩУЮ продукцию. Мы должны ОБЪ-Е-ДИ-НЯТЬ! А вы этим аспектом вашей миссии до сих пор злостно пренебрегали.

Вот уж о чем он никогда не заикался.

Старик устало подносит руку ко лбу и закрывает глаза. Матильда, гораздо более непринужденная, читает уголком глаза статейку о венецианском дворце, приобретенном какой-то малоизвестной принцессочкой, любящей загорать без лифчика. Объ-е-ди-нять? Мы с Жеромом обмениваемся кратким телепатическим диалогом.

— Слышь, чувак, а что это значит: объ-е-ди-нять?

— Это значит, что наши россказни должны нравиться всем.

— И такое возможно?

— Это все равно что во время войны годами кормить военнопленных одним дерьмом. И потом начальник лагеря сказал бы: ни в коем случае не давайте им ничего другого, они и так все без остатка съедают.

— И не перечьте мне, вы, четверо! До сегодняшнего дня вы прежде всего искали собственного удовольствия. А о домохозяйке из Вара вы подумали? О домохозяйке из Вара, которой приходится кормить семью и бороться с кризисом, о той самой, которая позволяет себе единственную коротенькую передышку — во время сериала. Можете мне сказать, какое ей дело до унылого пастора, который разуверился в Боге? Или до неудобоваримого Эдипа Камиллы? Это ей хоть о чем-нибудь говорит? Или возьмите рабочего из Рубе, который уже хлебнул свою дозу действительности, наткнувшись на запертые ворота завода. Телевидение для него — единственная отдушина, единственная отрада. Вместо того чтобы смотреть какое-нибудь реалити-шоу, он доверяется нам, включив «Сагу». И чем же его угощают? Антителевизионной дребеденью, насчет которой двух мнений быть не может: вон ее, в окошко! Демагогическая болтовня, да к тому же безнадежно устаревшая. А рыбак из Кемпера… Я даже подумать боюсь о рыбаке из Кемпера! Он-то у вас точно в черном списке. К чему вы только беднягу не подстрекали — то к анархии, то к разврату. И Мораль от всего этого прямиком отправляется на кладбище. Собственно, это я и хотел сказать. Директивы руководства ясны: отныне сценарий каждой серии будет допущен к съемкам только после прочтения и одобрения особым комитетом. Я знаю, что формулировка несколько резка, и попытаюсь смягчить ее своей личной, очень искренней просьбой: подумайте хоть немного о других.

После чего выдувает полбутылки своей воды. Наверняка этому его тоже научили. Похоже, их там, в высших административных школах, вообще много чему учат, чтобы держать подчиненных в узде. Даже самый незначительный жест предписан каким-нибудь кодексом.

Ждет секунду, скрестив руки на груди и меряя нас взглядом.

А из нас никто не проявляет ни малейшей реакции. Хоть мы и ошарашены. Сегюре этим почти удивлен.

Молчание.

Тристан, не просыпаясь, переворачивается на другой бок. Устраивается поудобнее.

Молчание.

— Ничего не хотите сказать?

Молчание.

— Даже вы, Луи?

— С тех пор как образовалась наша группа, вы почему-то убеждены, что я тут вроде заводилы, а трое других, наверняка робея перед моим огромным опытом, не осмеливаются и слова сказать. Чтобы доказать, насколько ошибочно такое мнение, я вам скажу, как мы поступим. Каждый из нас возьмет листок бумаги и напишет, что думает обо всем этом, — с ходу, без малейшей подготовки, чтобы избежать любого влияния.

Сегюре, немного подрастеряв свою надменность, садится.

Меньше чем за три минуты сочинения готовы. Сегюре читает их с какой-то адской медлительностью.

Мсье Сегюре, у вас есть сорок восемь часов, чтобы нанять в Париже десять лучших сценаристов. Подпишите с ними сказочный договор и прикажите не опускаться ниже бог знает какого пункта вашего рейтинга. Буду перед телевизором каждый четверг вечером до 21 июня.

Не режь курицу, которая несет золотые яйца, чувак. Уволь нас, и через две серии тебя самого вышибут.

Прошу принять настоящим мое заявление об уходе.

Я очень дружу с одной домохозяйкой из Вара, она обожает сериал таким, какой он есть. Неужели вас не учили, что рискованно менять выигрывающую команду? В Национальной школе администрации даже уборщики об этом знают.

Он встает без единого слова. С достоинством. Надевает пальто. Смотрит на нас, прежде чем уйти.

— Когда вы пришли сюда в первый раз, вы были всего лишь четверкой неудачников и ради этой работы готовы были башмаки мне лизать. Никогда не забывайте, что это я дал вам ваш последний шанс. Последний.

* * *

После обеда я предложил остальным просмотреть вчерашнюю серию. Просто так, любопытства ради. Еще не совсем отойдя от визита Сегюре, они соглашаются.

Уже ни у кого нет охоты зубоскалить, как прежде, при виде актеров сериала. Даже какая-то торжественность витает в воздухе, словно мы признаемся наконец в своих чувствах к тем, кого никогда не упускали случая уколоть. Быть может, это мой первый настоящий взгляд на «Сагу». На протяжении полутора часов меня не покидает ощущение, что я двигаюсь вместе с ней, что история этих персонажей идет своим чередом и ее конец неминуем. Я осознаю, что у Уолтера действительно рак, мне понадобилось увидеть это на экране, чтобы получить доказательство, что это сработало. Актер отбросил его рок-н-ролльные замашки и играет теперь просто типа, который боится результатов обследования. Врач все темнит, уходит от прямого ответа, а Уолтеру нужна лишь одна голая фраза, одна-единственная. Он мне очень нравится в этот момент. Когда ему объявляют, что у него рак легких, он вяло выходит на улицу. Смотрит на прохожих. Обыкновенных прохожих. Режиссер нарочно снял случайных, ничего не подозревающих людей на улице. У одного из них Уолтер просит закурить. Смотрит на сигарету так, словно впервые взял в руки. И это действительно впервые. Делает затяжку и заходится кашлем, словно мальчишка. Потом делает другую, еле заметно усмехаясь. Ему незачем что-либо говорить, на его лице и без того читается нечто вроде: «Не так уж плохо, сам не знаю, почему так долго лишал себя этого». Вернувшись домой, он встречает Фреда, который обещает ему найти радикальное средство от рака. Это будет его новый крестовый поход.

В соседней комнате Милдред и Существо сжимают друг друга в объятиях. Тут тоже все практически без слов. Впрочем, Существо и не знает больше двух. Он по-прежнему голый, она все так же прелестна. Он спускает рукав ее футболки, оголяя обожженную кожу, и утыкается туда лицом. Она читает вслух стихотворение какой-то американской поэтессы, он, разумеется, ничего не понимает. Он пьет — скорее, лакает — воду из стакана. Она поглаживает свой начинающий округляться живот. Наверное, я в жизни не видел большего слияния. В комнате аж душно от такой густоты любви, и я не понимаю, как этого добились. Наверняка дело тут в чем-то зыбком, в чем-то среднем между ностальгией и надеждой, в том, что Матильда давно носила в себе, а режиссер сумел втолковать актерам. И эта странная алхимия бумерангом возвращается к нам с экрана прямо в лицо. Старик останавливает кассету и спрашивает Матильду, не стоит ли произвести ребенка на свет к 21 июня.

— В этой области у меня опыта маловато, но почему бы и нет?

— Сегюре бы так обрадовался.

— Иногда я с трудом понимаю, почему именно эта парочка всем так нравится, я ведь создала столько других. Одна студентка хочет посвятить им свой диплом по психологии. Задает мне какие-то невероятные вопросы о взаимопроникновении разумности и дикарства, о потерянном рае, о бремени телесности, о естественном состоянии и рассудочном сексе. Я отвечаю, что за ответом незачем ходить так далеко, сначала я хотела всего лишь предложить современную версию «Красавицы и Чудовища», где было бы непонятно, кто есть кто. Но это ее сильно разочаровало. Я все же попыталась растолковать ей, что всю свою прошлую жизнь рассказывала историю встречи мужчины и женщины, которые в конце концов ложатся в постель, но сначала изводят друг друга и находят для себя кучу социальных преград и запретов. Милдред и Существо — как раз и есть уникальный случай отбросить к чертям всякую психологию. Если приглядеться внимательней, их история — о молниеносном, полнейшем и нерасторжимом симбиозе. В старости я оглянусь назад и скажу: да, во всем, что я написала, мне удалось лишь один-единственный раз на сто процентов приблизиться к чистой любви.

Изображение на экране опять ожило. Камилла становится все очаровательней. С тех пор как из сериала исчезла Мари, именно она стала объектом всеобщего вожделения. Наверняка это Сегюре подталкивает ее в ту сторону. Сегодня девица, что играет ее роль, позирует для дамских журналов и делится секретами своей красоты. Успокаивает журналистов: «Нет, Камилла не покончит с собой». На экране она сейчас в пиано-баре роскошного отеля вместе с Педро Уайтом Менендесом, кафкианским террористом. Пользуется моментом, когда Педро отдает по телефону какие-то приказы, чтобы поправить микрофон, который Джонас прикрепил ей между грудей. Для нее Менендес — крупный экспортер сигар. Она для него — шикарная девочка по вызову. Они мило болтают, потягивая коктейли, когда Менендес вдруг спрашивает ее ни с того ни с сего, приходилось ли ей уже видеть смерть.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ответьте.

— Никогда не видела.

— Даже смерть дедушки или как кого-нибудь сбило машиной на улице?

— Нет.

— Досадно. Невозможно составить себе четкое представление о душевном покое, если не держал на руках хоть одного мертвеца. И все же, знаете, я против идеи смерти. По мне, так люди должны просто исчезать в один прекрасный день, испаряться, сливаться с природой.

— Пантеистический взгляд на смерть?

Это звучит так непосредственно, что Менендес удивлен. Камилла не знает, как загладить оплошность.

— Забыл, что во Франции даже шлюхи с образованием.

Бросает беглый взгляд на часы и говорит:

— Предлагаю на выбор: либо сходите в бар за стаканчиком, либо садитесь ко мне поближе, чтобы я мог поласкать ваши груди.

Она в смущении прижимает руку к груди, где спрятан микрофон, но все же предпочитает придвинуться к Педро. Он обхватывает ее руками и пригибает к диванчику. Через секунду в баре гремит взрыв, несколько тел отбрасывает взрывной волной. Камилла цела.

— Я же просил по крайней мере еще трех жмуриков, — ворчит Жером.

— Не жалуйся, какой-то месяц назад стоимость бинтов удержали бы из твоего жалованья.

— До американских спецэффектов нам еще далековато, но признаю, что взрыв вышел неплохой. В той сцене, где Мордехай бросается с башни, они даже расщедрились на трюковые съемки.

— Мордехай? А разве мы уже не прикончили его серии в тридцатой — тридцать первой?

— Он же страшно богат. С таким состоянием от чего угодно откупишься, даже от смерти. В любом случае никто не жаловался, что он воскрес.

Вот тут-то у меня порой и возникает проблема. Я задумываюсь об этой адской свободе, которой Сегюре хотел бы нас лишить. С того достопамятного дня, когда он бросил свое «делайте что угодно!», мы много чего нагородили. Сегодня я ищу этому предел. Должен же быть какой-нибудь. Нельзя же безнаказанно преступать закон и без всякой цензуры вовлекать в свое безумие девятнадцать миллионов человек. Я спросил об этом Старика. И он с некоторой грустью в голосе ответил:

— Боюсь, что единственный предел — это предел нашего собственного воображения.

* * *

Я давно грозился это сделать. В той серии, которую мы закончили сегодня, у нас появляется Бог. Собственной персоной.

Он вполне соответствует тому образу, который сложился о Нем у большинства людей: это величавый старец в белых одеждах, чье великолепное, чуть осунувшееся лицо внушает и страх, и отраду.

— Эй, Луи, думаешь, этого описания достаточно?

— Дай-ка взглянуть… Возвращаясь с утренней пробежки, Брюно встречает величавого старца в белых одеждах, чье великолепное, чуть осунувшееся лицо внушает и страх, и отраду. Более чем достаточно.

Лине, «охотнице за головами», непросто будет отыскать малого, чье лицо внушает одновременно и страх, и отраду. Уже когда они отправились искать Существо в каком-то актерском фаланстере в Венгрии, неразберихи хватило. В конце концов, пускай выкручивается. По крайней мере, у ее посланцев будет шанс оправдать свою зарплату.

— Кстати, по поводу проб, — говорит Жером. — Им надо подобрать кого-нибудь на роль Дюны.

— Напомни нам, кто такая Дюна.

— Девица, сбежавшая из секты варварийцев. Лет двадцать пять — тридцать, скорее хорошенькая, это все.

— Все? — переспрашивает Матильда. — Вы создаете героиню, и все, что вам приходит на ум, это смазливая двадцатипятилетняя девица?

— Насчет девчонок он никогда не был особенно силен, — усмехается Тристан. — Робеет, несмотря на все свои замашки. Подростком пытался заманить их домой, обещая показать «человекоматраса». Помнишь ту рыжую?

— Ты не обязан рассказывать, — бормочет пунцовый Жером.

— А догадайтесь, кто был этим «человекоматрасом»?

— Когда я описываю какого-нибудь красавца, — говорит Матильда, — то перебираю осколки былых эротических фантазий. От соседа по площадке до голливудской звезды.

— Неужели тебе ни одна актриса не нравится? Они ведь вроде толпами рвутся в «Сагу».

— Пф!..

— В таком случае надо ее придумать с ног до головы, — говорит Луи. — Опиши нам свой женский идеал.

Любо-дорого смотреть, как он ломает пальцы, уставившись на свои тенниски. Он, подкалывающий меня всякий раз, когда по коридору проходит какая-нибудь девица. Он, для которого женские персонажи не более чем «отдых воина», если сами не являются этакими Рэмбо в ажурных чулках. Через пару минут узнаем, что он на редкость сентиментален.

— Хватит на меня так пялиться. Я никогда об этом не думал…

— Брюнетка, блондинка?

— …

— Рыжая? — спрашивает Тристан, веселясь от души.

— Скорее… брюнетка. Волосы длинные и прямые, как проволока.

— Глаза?

— Глаза у нее должны быть ярко-голубые, а кожа матовая, с медным отливом, как у индианки племени зуни, и еще…

— Что еще?

— Улыбка неуловимая, как у гейши. Ноги длиннющие, а грудь поскромнее. Но тоже с медным отливом. Грудь, я хочу сказать.

— А в психологическом плане? Несносная очаровашка?

— Роковая змея?

— Ничего подобного. Малейший из ее жестов создает впечатление безмятежности, она вся как открытая книга, а смех льется ручейком.

— Какие-нибудь особые наклонности?

— То есть?

— Ну, не знаю, что угодно, теннис там, чечетка, тарзанка…

— Она должна говорить на куче языков, мне нравится, когда женщины болтают на куче языков. Но в ее французском чувствуется легчайший акцент. В особых случаях она непонятно почему переходит на японский. Иногда цитирует Шекспира в подлиннике. И кроме всего прочего, умеет метать бумеранг…

Старик нарушает деликатное молчание, вырвав страничку из своего блокнота.

— Кажется, ничего не пропустил. Посмотрим, сколько времени им понадобится, чтобы найти Дюну.

— Она же не существует! — вопит Жером.

— Лина разошлет своих подручных по всему свету и даст объявления на всех пяти континентах, но нам ее добудут!

Старик прав. Пока у нас есть такие возможности, надо ими пользоваться. Двадцать первого июня нас вышвырнут вон, но до тех пор они у нас еще попляшут!

— Мне сорок лет, — говорит Матильда. — То есть пришлось дожить до сорока, чтобы найти кого-то, кто удовлетворит любой мой каприз. Его зовут Сегюре, и я оберу его до нитки, как танцовщица своего любовника-банкира.

Я всем наливаю по кругу перцовки, и мы чокаемся за эту Дюну, на которую нам не терпится взглянуть. Жером пожимает плечами, думая, что Луи с самого начала над ним подшутил. Матильда смотрит на часы и убегает первая. Тристан берется за свои костыли, собираясь на вечернюю прогулку в монтажную. Старик спрашивает, можно ли ему с ним, дескать, хочется взглянуть на работу Уильяма.

— Поможете открывать двери, — говорит Тристан, улыбаясь.

Оба исчезают. Ищу повсюду бутылку водки, Жером споласкивает стаканы. Вдруг включается факс, а нам в этот час ни на какую добрую весть надеяться не стоит.

— Если это опять глупости насчет срочных переделок, то пусть этот говнюк Сегюре своим факсом подотрется.

Он отрывает бумажку и читает. Опасаюсь худшего.

— Они устраивают вечеринку на студии.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Мило. Предупреждают в последнюю минуту.

— Пристегнули день рождения Джонаса к окончанию съемок шестьдесят седьмой серии.

— Тебя это соблазняет?

— Мы же никого не знаем. На кого мы там будем похожи?

* * *

В такси, отвозившем меня домой, а Жерома обратно в контору, мы задумчиво молчали, пьяные от шампанского. Сегюре прошмыгнул мимо нас, даже не заметив. Никто нас не узнал, никто не спросил, что мы там делаем, никто не сказал ни словечка.

— Та, что играет Эвелину, ничего себе.

Буфет был роскошный, шампанское отличное, а из ресторана доставили горячие блюда на маленьких тарелочках, чтобы удобнее было есть.

— А что это за тип морщил нос, когда его спросили, что он думает о сценарии последней серии?

— Похожий на Уолтера?

— Да.

— Это Уолтер и был.

Перед празднеством я еще успел застать окончание съемок. Даже не подозревал, какая это невероятная свистопляска — декорации движутся туда-сюда, десятки людей шныряют вокруг. Болтаясь по студии, я вдруг очутился прямо посреди галереи современного искусства с кучей скульптур и полотен. Некоторое время назад, задумав устроить Брюно встречу с невестой примерно в таком же месте, я стал забавляться, придумывая всякие шедевры. Гиперреалистическая обнаженная с радиатором, нагромождение из тарелок вперемешку с фотографиями Сальвадора Дали, колонна из распотрошенных ксероксов, нечто оранжевое, местами разрезанное на полоски… Я развлекался напропалую, сидя за своим компьютером и сочиняя концепции и буйные цветовые гаммы, одну краше другой, в полной уверенности, что руководство отправит все мои скрупулезные описания в мусорную корзину и накупит мутных репродукций на блошином рынке в Сент-Уэне. А вот и нет! Они все воспроизвели в натуральную величину! Моя обнаженная с радиатором — просто чудо! Моя инсталляция из ксероксов достойна галереи Бобура! Я художник! Художник!

— Ты про игру слышал?

— Нет.

— Они запустили в продажу настольную игру на основе «Саги».

— Шутишь?

— Точно говорю. Типа: продвиньтесь вперед на три клетки, и Милдред проверит ваш коэффициент интеллекта. Если наберете меньше ста очков, вам придется отступить на пять клеток назад. Вам надо перескочить через четыре клетки, чтобы не пострадать от теракта Педро Менендеса, и так далее.

— И ты думаешь, они на этом заработают?

— Поди знай.

Мне очень понравилась речь делегированного продюсера. Он сказал, что «Сага» — большая семья, и стал благодарить всех ее членов одного за другим. Список был длинный, начиная с исполнителей главных ролей и кончая самыми мелкими техническими работниками. Не были забыты, разумеется, ключевые руководители канала, а наш общий отец — Ален Сегюре — был помянут особо. О сценаристах же даже не заикнулись. Он поздравил Джонаса с днем рождения и велел раздать подарки — это был главный сюрприз вечера: четыре кассеты с дюжиной первых серий сериала в футлярчике. Гром аплодисментов. Мне удалось стянуть один футляр, Жерому повезло меньше.

— До завтра, парень.

Скользнув под одеяло, еще окутанный парами шампанского, я стал говорить с Шарлоттой, словно она была в комнате.

— Знаешь, я сегодня вывел-таки Бога на сцену.

— …

— Так и знал, что ты скажешь что-нибудь в этом духе, ну так представь себе, я уже не понимаю, тот ли это Бог, о котором все говорят, или я Его выдумал от начала до конца.

— …

— Да, завтра Он перекинется парой словечек с Брюно. Может, Бог говорит только голыми фразами.

— …

— Может быть, но не сразу. Я сначала устрою Ему встречу с беднягой пастором, который сомневается в Его существовании. А у тебя как на работе? Ничего нового?

* * *

Уолтер сегодня утром попал в автомобильную аварию, еще и десяти не было. Жером постарался: машина протаранила стеклянный небоскреб и три раза перекувырнулась, прежде чем рухнуть в бассейн. Старик думает, что сможет уломать Сегюре на трюковые съемки, но на гибель Уолтера тот не пойдет ни за что. Уход Мари уже был крайней точкой. Однако Жером закусил удила. Готов сцепиться с Сегюре и всей шайкой его начальников, если не получит удовлетворения.

— Уолтер будет в коме столько, сколько скажем, не меньше двух серий! Видел бы ты его рожу вчера вечером среди всех этих прихлебателей. И этот высокомерненький вид, с каким он разглагольствовал о сценарии.

— Ему не понравилась сцена, где он на коленях умоляет явившийся к нему призрак Доли, — поясняю я.

— Вот пусть и получает! С завтрашнего дня он на больничной койке, подсоединен к аппарату искусственного дыхания, и трубку можно в любой момент перерезать, если начнет рыпаться. Пусть этому засранцу так и скажут.

Мистер Мститель высказался. А Луи, старый извращенец, поддакивает с порочной улыбочкой:

— Зрители будут просто в восторге. Вы только представьте — таинственный призрак бродит по больнице с большущими ножницами в руках.

Мы вчетвером производим шума больше, чем болельщики на стадионе. Командный дух — это здорово.

Остаток дня прошел в атмосфере откровенной расслабленности. С тех пор как у нас уходит шесть полных дней на одну-единственную полуторачасовую серию, мы все чаще устраиваем себе передышки — просто валяем дурака и перебрасываемся шуточками. И каждый день ходим глотнуть воздуха в скверике в конце улицы.

Солнце.

— К лету «Сага» умрет сама собой, — говорит Луи, — но это не повод последовать за ней в могилу. Что собираетесь делать дальше?

Мы все застигнуты врасплох, словно никто из нас и не думал, что команда когда-нибудь распадется. И вдруг наперебой начинают сыпаться ответы, каждый обрисовывает свое будущее в нескольких словах. Какой-то американский телеканал предложил Жерому стать консультантом тамошней версии «Саги», чтобы сохранить дух французского сериала. И как только они угадали, что из нас четверых Жером единственный мечтает работать за океаном? Если бы захотел, мог бы отправиться туда хоть сегодня, но он предпочитает дождаться 21 июня вместе с нами. Если все пойдет как предполагается, Жером проведет лето на вилле в Санта-Монике, втолковывая полчищу местных Сегюре концепцию Четверти Часа Истины (которую он уже перекрестил в High Quality Frankness).

Матильда колеблется между двумя планами, один из которых — написание сценария для летнего сериала в следующем году. История сердечных и постельных дел трех поколений в восьми сериях. Тут главное — начать, летние сериалы регулярно повторяют, для Матильды это надежная рента. Кроме того, ей предлагают писать книжки по собственным сценариям, то есть вернуться к романам. Когда же я спрашиваю ее насчет второго плана, она захлопывается, как устрица, и говорит, что речь идет о ее «сокровенном саде» и что она ни слова не скажет, пока не будет полной уверенности.

Что касается меня, то я веду переговоры с одним режиссером, который предложил мне поработать над его следующим фильмом. Его предыдущий, «Игорный дом», мне очень понравился, и перспектива писать для кино меня страшно соблазняет. Луи тоже подталкивает меня на эту дорожку.

— Кино — совсем другое приключение. Прекраснейшее из всех. Кино строит нашу память, а телевидение лишь фабрикует забвение. Нельзя работать для кино без веры, что создаешь прекраснейший в мире фильм. У этого занятия есть имя: любовь.

Солнце.

— А ты сам, Луи? Что будешь делать после «Саги»?

— Я опять понадобился Маэстро. Никогда не мог ему отказать.

* * *

Восемь вечера. Каждый четверг вечером я ищу убежища. Какого угодно, лишь бы забыть там, что сейчас восемнадцать миллионов человек уставились в одну точку. У меня дома укрыться невозможно, телефон беспрерывно звонит, как только появляются конечные титры. А отключить его я не могу, вдруг позвонит Шарлотта. В конторе еще хуже: братишки смываются к Уильяму и спускаются только ближе к ночи. Сегодня вечером я согласился поужинать с приятелями, которых не видел уже несколько месяцев. Семейная обстановка пойдет мне на пользу, за мной там будут ухаживать, кормить спагетти и поить красным вином, как это частенько бывало. Может, расскажут какие-нибудь новости о Шарлотте. Меня они о ней не расспрашивают. С ними я впервые чувствую себя одиноким.

— Пуншика для аппетита, Марко?

Чарли и Жюльетта хлопочут вокруг меня, словно я их сын, вернувшийся из армии. Я с удовольствием болтаю о погоде, о цвете портьер и об изысканном запахе карри, который доносится к нам из кухни. Приходят Беатриса и Огюст с шампанским. Объятия и поцелуи. Я уже давно не видел Беатрису. Она мне сообщает, что работает в магазине грампластинок. Огюст по-прежнему возит какого-то министра. Все говорят о своей работе, все, кроме меня, и возникает ощущение, будто я вернулся к цивилизации после долгого изгнания. Чарли жалуется на переполненные классы в его лицее, Жюльетта объясняет, что после распродажи шмоток у нее в магазине ее уже ноги не держат. Обожаю их, всех четверых! Мне безумно интересно все, о чем они говорят: о решениях ректора насчет коллежей Валь-де-Марны, о борьбе с кражами в крупных универмагах, о цене нового «сафрана» — меня интересует все. Я задаю вопросы, слушаю, иногда сочувствую, но ничего не пропускаю. Это настоящие люди с их настоящими буднями, мне плевать, банальны ли они, правдоподобны или реалистичны. Общаясь с ними, я и сам себе кажусь нормальным, я расслабляюсь, выпиваю пунша, который любезно ударяет мне в голову, и принимаюсь ворошить какие-то общие воспоминания, словно и Шарлотта тут с нами. Жюльетта наклоняется и протягивает мне чашечку с орехами акажу, и я не могу удержаться, чтобы не заглянуть к ней в декольте. Меня всегда к ней чуточку влекло. Обычно я воображал, что она была бы не против. Это наводит меня на мысль о Филиппе, приятеле Джонаса, который…

— Марко?

…А если Камилла влюбится в Менендеса? Тогда незачем будет устраивать ей эту встречу с Филиппом, тем более что Джонасу есть что скрывать от ФБР по поводу Филиппа.

— Э-э-э-э-э-э-э-э-э-эй… Марко… вернись на землю!

— Простите, — мямлю я, вытаскивая записную книжку. — Совершенно забыл поздравить отца с днем рождения, надо непременно записать, не то опять выскочит из головы.

Я знаю, что станет с Камиллой… Знаю! И мне непременно надо это записать!

Разговоры возобновляются. Беатриса хочет второго ребенка, Огюст колеблется, остальные пытаются его убедить. Второй ребенок… Вот она, настоящая жизнь! Бесповоротное решение, недели надежд, месяцы хлопот, невероятная подготовка, моральное и психологическое напряжение — без всего этого не обойтись, чтобы кого-то создать. И этот кто-то проживет в среднем лет семьдесят пять. И его жизнь, разумеется, будет всего лишь чередой мелких ритуальных шажков, и дурных, и хороших. Никакой невыносимой тайны, никакой лихорадочной и безысходной любви, ни вселенского героизма, ни фантастических приключений, только жизнь, прожитая день за днем. Вот ЭТО и есть создание персонажа. В единственном крике этого ребенка будет больше реальности, чем во всей несусветной чепухе, которую нагородило мое воображение.

— Скоро к столу, надо уложить малышей.

— Марко, хочешь этим заняться?

— Простите?

— Не каждый же вечер у нас сценарист в доме. Я уже не знаю, что им еще придумать, чтобы они заснули.

— Ну давай какую-нибудь коротенькую сказочку… Для тебя же это раз плюнуть.

Все четверо хохочут.

— Я не умею. С ребятишками у меня не очень-то…

Меня насильно затаскивают в детскую. Оказываюсь в потемках, на краешке кровати. Из-под одеяла торчат две белокурые головки с широко раскрытыми глазами.

— Ждем тебя к закускам, — шепчет Жюльетта, закрывая дверь.

Ловушка. Роюсь в памяти, выискивая смутные воспоминания о принцессах, поросятах и больших нехороших волках. И на ум ничего не приходит. Четыре больших глаза ждут. Лес? Замок? А это хоть что-то говорит нынешним детям? Со своими льняными кудряшками они похожи на ангелочков, которым ничего, кроме баю-бай, не надо. Как же. На самом деле это безжалостные машины для потрошения плюшевых игрушек, уже разогнавшиеся на японской электронике, чтобы влететь в третье тысячелетие. Принцессы никого уже не интересуют, кроме моей приятельницы Матильды. Но у меня, быть может, есть последний шанс надуть их, состряпав что-нибудь новенькое из старья. Причем не слишком напрягаясь, чтобы драгоценные пробки не перегорели. Я почти уверен, что «Основной инстинкт» эти малявки еще не видели.

— Жила-была в красивом замке на берегу моря одна прекрасная белокурая дама…

* * *

Как можно осторожнее закрываю дверь и бесшумно спускаюсь по ступенькам. Думаю, что выкрутился неплохо. Героиня Шерон Стоун стала у меня своего рода колдуньей, сводившей с ума всех, кто к ней приближался. Шило для колки льда превратилось в волшебный кинжал, а сыщик Майкла Дугласа — в доблестного рыцаря, одолевшего колдунью. В гостиной громкий разговор. Я честно заслужил свою тарелку с цыпленком карри и бокал красненького. Лестница скрипит, я иду на цыпочках, не хватало еще, чтобы мелюзга проснулась и мне пришлось бы рассказывать «Заводной апельсин». Похоже, там внизу изрядно веселятся.

— Наверное, кучу бабок огреб за этот сериал.

— А почему Шарлотта ушла, так никто и не знает?

— Выглядит он неважно.

Я резко застываю на ступеньке с поднятой ногой.

— Вы молодцы, что пригласили его вместе с нами.

— И как раз в четверг вечером.

— У меня это единственный свободный вечер, а знаете почему? Министр остается дома, чтобы не пропустить серию. Завтра утром будем обсуждать в машине.

— Из Баха в магазине только это и продаем. Люди даже «Искусство фуги» не спрашивают, им подавай ту музыку, что крутят в «Саге» по четвергам. Пришлось даже отдельные прилавки поставить.

— У нас то же самое. Вы не представляете, сколько теток хотят себе платье, в котором была Эвелина! А соплячки себя за Камиллу принимают… все требуют куртку с бахромой в стиле семидесятых и к ней черную ленточку.

— Да, помню, бабули носили такое на шее.

Сажусь на последней ступеньке.

— В лицее настоящий бардак. Заранее знаю, завтра мне не меньше четверти часа понадобится, чтобы их утихомирить. И не только в пятых, в выпускных еще хуже. Все хотят знать свой коэффициент интеллекта, считают себя вундеркиндами. Как-то пришлось устроить лекцию по сюрреализму, потому что Камилла процитировала одну фразу из Бретона, сейчас уже не упомню…

— «Вы, незрячие, подумайте о тех, кто видит».

— В программе этого нет, пришлось что-то плести на ходу.

— Реклама кончается!

— Сделай погромче, зайка.

— Какого черта он там застрял наверху?..

Мне удается схватить свою куртку и бесшумно выскользнуть в прихожую. Закрываю за собой дверь в тот самый миг, когда музыка Баха неспешно расползается по квартире.

В конторе витает какой-то незнакомый запах. Рядом с компьютером меня поджидает подарочный набор в сверкающем пакете. «Сага» для мужчин, вся гамма: лосьон после бритья, туалетная вода, мыло, гель для душа. Все с ванильной отдушкой. Жером распыляет туалетную воду, пользуясь ею как аэрозолем, потому что вбил себе в голову истребить въевшуюся табачную вонь, на которую мы уже не обращаем внимания. С января потребление ванили во Франции утроилось, как явствует из записки, нацарапанной Сегюре. Люди хотят ее в йогуртах, в приправах, в мороженом, как раз сегодня запустили в продажу новую жевательную резинку. Если мы и дальше будем упоминать этот дивный аромат, заключает он, внакладе никто не останется, и мы в первую очередь. Я сомневаюсь: а точно ли этот благоухающий ванилью мир — мой? Мы напоролись на превосходную иллюстрацию того, что именуется «эффектом бабочки». Бабочка взмахивает крылышками в Токио, а на Лос-Анджелес обрушивается потоп. Ничтожные причины, грандиозные следствия. Если сегодня импортеры, промышленники, крупные и мелкие торговцы потирают себе руки, если вся Франция благоухает одним и тем же ароматом, то единственно потому, что кто-то поленился написать более длинное слово «жимолость».

— Посмотрел вчерашнюю серию, — говорит Жером.

— И как?

— Размазня.

— Размазня?

— Будь у меня «магнум» сорок четвертого, я бы разнес этот проклятый ящик к чертям. Секса и насилия мало. Катастрофически мало! А люди сегодня хотят этого больше. Американцы-то давно это поняли! Потому-то они нас и урылн, потому и я собираюсь к ним.

Четверть Часа Искренности? Нет, совсем даже наоборот. В том, что я слышу, только горечь и бессилие, и я, кажется, понимаю, что привело его в такое состояние.

— Вы посмотрите, что лучше всего идет: самое кровавое, самое сексоемкое, иногда даже самое похабное. Герои людоедствуют, кинозвезды ноги раздвигают. С этой «Сагой» у нас есть уникальный шанс пропихнуть все, что хотим, а мы им даже не пользуемся.

Пресса только что официально сообщила о начале съемок «Детфайтера-2». Фараоновский бюджет, куча звезд и все тот же говнюк Ивой Совегрэн для вящего блеска. Сколько поздних вечеров я провел, слушая, как Жером снова и снова пережевывал эту историю, словно старый пьяница? Сколько ночей мы пытались найти идею неотразимой мести — сценарное откровение, сюжетный ход, финальный поворот. Мы трудились над этим так, словно зрители уже сидят в зале. Ивон Совегрэн заплатит. Скоро.

Луи кладет руку на плечо Жерому, чтобы его успокоить.

— Американцы уже выиграли битву. Просто я надеюсь, что последний удар нашему долбаному кинематографу, который сам себя похоронил, нанесешь ты, Жером. Но если будешь там изредка вспоминать себя таким, каким ты был здесь, с нами, никогда не забывай это правило: обилие идей ни за что не заменит стиля. Всегда найдется кто-то, кто пойдет дальше, сделает круче, чем ты. Но никто не сможет лучше тебя быть Жеромом Дюрьецем. Постарайся помнить об этом на своей вилле в Пасифик Пэлисейдс.

Звонит телефон, вырывая нас из затянувшегося молчания. Луи снимает трубку и уединяется в углу комнаты. Чтобы отвлечься, Жером включает компьютер, а Матильда попивает кофе, просматривая дневную почту. Я возвращаюсь к своей тридцать третьей сцене семьдесят второй серии.

Фред никак не оправится от ухода Мари. Чтобы утопить свою тоску, работает как одержимый над виртуальной реальностью, над синтезом изображений и голограммами. Уйдя, Мари оставила в его сердце зияющую пустоту. И ему остается один-единственный способ восполнить эту утрату: воссоздать Мари. Просто-напросто.

Идея свербит в голове у Старика с тех пор, как он увлекся монтажным столом Уильяма. Его завораживают неограниченные возможности этой штуковины, которые в «Саге» использовались всего процентов на десять. Кроме всего прочего, с ее помощью можно пустить в дело все срезки, отходы и несмонтированные кадры. Можно их выворачивать наизнанку, пускать задом наперед, многократно умножать. Можно взять звуковую запись диалогов и прилепить к любому изображению. Луи утверждает, что эти фокусы даже незаметны. «Техника должна в первую очередь служить вымыслу и всякому вздору» — это его великая теория. Мари вполне может вернуться к нам, достаточно вытащить из мусорной корзины срезки и смикшировать звук, чтобы получить новые диалоги на основе уже существующих. Я его наивно спросил, неужели такое и в самом деле возможно, но вместо него ответил Жером.

— А ты никогда не мечтал о стриптизе Мэрилин Монро, трехмерном, для тебя одного, в твоей комнатенке? Никогда не воображал себе ремейк «Великолепной семерки» с Лоуренсом Оливье, Брюсом Ли, Марчелло Мастроянни, Жераром Филипом, Орсоном Уэллсом, Робертом Де Ниро и Аланом Лэддом? А Шекспира? Самого Шекспира, который читал бы тебе свои сонеты грустными вечерами?

— Так и знал, что вся эта водка ударит тебе в голову.

— Он не слишком преувеличивает, — говорит Старик. — Я-то, конечно, помру, но если средняя продолжительность жизни останется такой, какая есть, готовьтесь пережить великие времена. Американцы уже оживляют на экране своих звезд, мы их видим в рекламе, это даже ставит проблемы профессионально-этического характера, не говоря о юридических головоломках. Как только им удастся освоить голограммы, вот пойдет потеха! Это вам будет не просто тройное наложение силуэта Мари на видеокадр, которое вас так пугает, мой милый Марко. Уильям собирается устроить кое-что похитрее, на уровне третьего тысячелетия.

Оказывается, воскрешение Мари уже началось.

Чем все это закончится?

Продолжая висеть на телефоне, Старик просит Жерома принести какую-то папку из помещения «Примы», с единственной целью услать его подальше. Матильда, похоже, сообразила, ради чего: Лина с другого конца света жалуется на неимоверные трудности в поисках Дюны. Но Луи и слышать ничего не хочет.

— Никаких шрпланкпек, черт побери! Нужна североамериканская индианка!.. Да, с медным отливом…

Прикрыв трубку ладонью, сообщает, что Лина выследила одну потрясающую девицу из племени шейенов, но та не знает японского.

— Исключено, — говорит Матильда.

— Совершенно исключено! — орет Старик в трубку. — Скажи своим подручным, чтоб пошевеливались, она нам нужна уже на следующей неделе!

* * *

Поздно вечером мы с Жеромом устраиваемся перед экраном, чтобы посмотреть «После работы» Мартина Скорсезе. Посыльный из ресторана притащил нам всякую вкуснятину, и я уже откупорил винишко, купленное втридорога из-за ночного времени. Но когда мы уже собрались предаться своему незамысловатому счастью, заметили в коридоре чью-то тень. В такой час это может быть только актер.

Делаю ему знак входить, но он лишь робко просовывает голову в дверь. Сразу же его узнаю, хотя имени не могу вспомнить, так что предпочитаю называть Уолтером.

— Мне сказали, что…

— Да, это здесь.

Он держится не так прямо, как на том празднике, где вовсю распускал хвост. И одет скромнее, и глазами не ищет в зеркале отражение своей умопомрачительной карьеры. Мы-то знаем, почему он здесь, это ему невдомек, что мы об этом знаем, но, в конце концов, наше ремесло в том и состоит, чтобы раньше всех остальных знать, что у людей в голове. Я не такой садист, как Жером, и предлагаю ему стул, стаканчик вина, улыбку. Он согласен на все.

— Две последние серии я живу на искусственном дыхании. Друзья звонят, все спрашивают, не стало ли мне лучше. У жены депрессия началась. Мое лицо должно было стать фирменным знаком одной звукозаписывающей компании, но тут они мне объявили, что не могут подписать такой контракт с коматозником. Дети дома пристают, встану я с этой больничной койки или умру. Прохожие на улице при виде меня чуть не крестятся.

Я испытываю некоторое смущение, но Жером с трудом скрывает мурашки восторга. На прошлой неделе мы забавлялись, отвечая на прустовскую анкету для одного журнала. На вопрос «Какой недостаток вы считаете наиболее извинительным?» Жером ответил: «Злопамятность».

— Но все это еще пустяки, — продолжает Уолтер. — Что меня пугает по-настоящему, так это странный персонаж, появившийся в семидесятой серии, который грозится перекрыть подачу кислорода.

Идея Луи. Но Жером захотел сам описать этого злодея.

— Я пришел не для того, чтобы лицемерить. Я здесь для того, чтобы умолять — другого слова у меня нет.

Сам Лоуренс Оливье не сыграл бы такой страх. Никакой дрожи, никакого пота, но голос замогильный, а от этого пустого взгляда бежать хочется. Внутренний страх, в духе Actor’s Studio. Даже Мистера Мстителя проняло.

— Может, этот тип и не собирается ничего перерезать, — говорит он. — Не доводите себя до такого состояния.

— Вас бы на мое место! Кислородная маска на лице, вынужденная немота… Полнейшее бессилие! Если уберете этого типа, я сделаю все, что хотите! Все!

С одного взгляда понимаю, что Жером на него больше не злится. Стоит только искренне покаяться, и он первым готов все забыть. Не спеша провожает Уолтера к двери.

— Успокойте свою семью, мы навсегда прогоним этого мерзкого человечишку. Считайте, что опасность уже миновала. И кто знает, может, вы выйдете из комы раньше, чем предполагалось.

— Вы думаете?

— Мы способны на чудеса.

— Спасибо! От имени всех моих родных!

Мы видим, как он выходит из здания в черную ночь. Жером ничего не хочет добавить, я тоже. Разливаю вино по стаканам, он включает кассету.

* * *

— Что у вас за похоронный вид?..

Старик вырывает письмо из рук Жерома.

Старая мразь!

Отправишься в могилу за этой паскудой. И ты, и ее тупица-муженек, этот актеришка дерьмовый, которого я заставлю сыграть его лучшую театральную роль. Надо было этой суке, Лизе, слушаться меня, пока было не поздно. Ее я прикончил, прикончу и вас обоих. Лиза была моя.

Сегодня утром, не обратив внимания на адрес, я вскрыл письмо, предназначавшееся Луи. Он довольно долго глядит на строчки. Его небрежной ухмылке никто не верит.

— Надо показать полиции, Луи.

— Они опять начнут часами меня допрашивать. И без всякого толку. Я такое уже не в первый раз получаю.

Письмо отпечатано на лазерном принтере, таких тысячи, а текст сам по себе ничего нового им не даст.

— Вам угрожают смертью, — говорит Матильда. — Луи, доставьте мне удовольствие — немедленно, без споров, отправляйтесь в комиссариат.

— У засранца, который это написал, ничего общего ни со мной, ни со смертью Лизы. Какой-то начитавшийся газет сумасшедший. Вам не кажется странным, что он объявился, как раз когда «Сага» приобрела успех?

— Похоже, он неплохо осведомлен.

— Все из-за этого кретина-актера, который направо и налево раздает интервью.

Луи никогда не называет его по имени, всегда говорит просто «актер». Если бы Лизу у него увел наемный убийца, бухгалтер или мануальный терапевт, он и то не проявлял бы такого презрения. Когда Матильда вконец допекает его своими уговорами пойти в полицию, он раздраженно уходит с письмом в одной руке и плащом в другой. Мы в тягостном молчании возвращаемся к работе, словно на нас только что внезапно обрушился реальный мир. Покуда мы прячемся за крепостными стенами вымысла, в инобытии, где непререкаемо царим, этот реальный мир кажется нам таким далеким. И таким диким. Он не подчиняется никакой логике, никаким законам драматического развития. С точки зрения правдоподобия реальность не достойна ни малейшего доверия, но никто не прилагает усилий, чтобы как-нибудь это исправить. Для того чтобы выдумать нашу грядущую историю, наверняка придется привлечь сценаристов.

Хотя…

Учитывая, что я сейчас способен родить, наш бедный мир еще скорее повергнется в хаос. Я уже сам не знаю, с чем граничит моя писанина — с абсурдом или с бредом. Матильда и Жером порой задумываются, в своем ли я уме. Зато Старику страшно нравится все, что я делаю. Он считает, что «Сага» должна нестись вперед все смелее и смелее, не боясь свирепых бурь, чтобы одним июньским вечером доплыть до своей гавани. Если у сериала нет других пределов, кроме пределов моего воображения, то я злорадно отодвигаю их все дальше и дальше, опасаясь, как бы они не преградили мне путь. В трех последних сериях у меня появляется и говорит Бог, я воссоздаю канувшую в небытие героиню и всерьез подумываю устроить высадку инопланетян. Но не маленьких зелененьких человечков с большими глазами и антенками на голове, а существ вполне земного облика, ничуть не более чудовищных, чем человек с улицы. Мои пришельцы будут снисходительны и слишком человечны. Старик находит мою задумку заносчивой и даже рискованной. Но, как и всегда, подбадривает меня на этом пути. «У нас никогда уже не будет такой свободы», — твердит он неустанно.

* * *

Владыки мира тоже плачут. Должно быть, это из-за усталости. Открыв шкаф в поисках чистой майки, я вдруг разревелся — просто так, ни с того ни с сего. Минуты через две глубоко вздохнул, и стало легче. На моем автоответчике мигает цифра «41», урожай звонков за день. Прослушиваю их на тот случай, если Шарлотта решилась учесть мое хорошее поведение и смягчить кару. Ее голоса не слышу.

Как и всегда в четверг вечером, не знаю, куда себя деть. Оставаться дома неохота, еще меньше охоты видеть людей, которые заговорят со мной о «Саге». Наша контора — единственное место, где с наступлением определенного часа о сериале не говорят. Но сегодня мне хочется в одиночку прогуляться по пустынным кварталам, подышать воздухом чудесного весеннего вечера.

На авеню Опера останавливаюсь у витрины каждого туристического агентства. Путевки есть на любое направление. Только выбирай. Токио. Остров Маврикий. Веракрус. Рим. Нью-Йорк. У каждого места свой образ, свои сказки и легенды. Вымыслы, одним словом. Только при виде названия Осло в моей голове не крутится никакой фильм. Воображаю себе место без всяких выдумок и лжи. Место, где люди говорят «да», когда хотят сказать «да». Дома, не лезущие в глаза. Редкой невинности бары. Женщину, думающую только об этом мгновении. Чистый и здоровый гостиничный номер. Может, в следующем году.

Прохожу мимо входа в Лувр и присаживаюсь у пирамиды.

Вдалеке закрывают сад Тюильри.

Иду дальше вдоль Сены.

В нескольких шагах от Нового моста перед витриной большого универмага устроились четверо бомжей. Подходя к ним, замедляю шаг. На гигантском экране какой-то игровой фильм. На другом — документальный. Но взгляды всех четверых прикованы к немым персонажам «Саги», которые тоже тут, в остальных светящихся ящиках. Ребятки отпускают похабные замечания, прихлебывая свою краснуху.

Мало машин на улицах.

Не могу поверить, что это отчасти из-за меня.

Сам того не слишком желая, оказываюсь на левом берегу. Площадь Одеон обезлюдела. Билетерши из кинотеатров дышат воздухом под афишами.

В табачной лавке на бульваре Сен-Жермен какое-то скопление людей. Вхожу, чтобы заказать пиво у стойки. Хозяин наливает мне кружку, не отрывая взгляда от экрана, и ставит ее передо мной, даже не покосившись в мою сторону. Оказывается, Мордехай только что купил себе целый парк аттракционов, чтобы развлекаться в одиночку. В том, как он карабкается по всем этим штуковинам, которые крутятся и вертятся только ради него одного, есть что-то волнующее. Тысячи разноцветных лампочек сверкают лишь для его глаз.

Какой-то клиент, облокотившийся о стойку рядом со мной, говорит вполголоса:

— Все-таки бабки — это здорово.

В следующем эпизоде появляется Фердинанд. Это его второй выход на сцену в сериале.

— Кто такой?

— Приятель Брюно. Фред на нем опыты ставит.

Фердинанд пишет письмо любимой женщине. Он один, в декорациях, изображающих что-то богемное. За кадром слышен его голос.

Не зная, где ты, я воображаю тебя повсюду. В вагоне метро, в который сажусь, за дверью, которую открываю, на улице, по которой иду. Если бы ты знала, как это ужасно — все эти разветвляющиеся улицы и страх, что выберу не ту, что ведет к тебе. Когда я звоню какой-нибудь из твоих подружек, я уверен, что она мне врет и что ты в этот миг машешь ей руками. Когда звоню другу, воображаю тебя в его постели, всего в нескольких шагах от телефона. Иногда боюсь, что тебе плохо, но большую часть времени боюсь, что тебе хорошо. После твоего ухода я каждый день делаю заметку на стене моей комнаты, и пока у меня написано: ОТСУТСТВИЕ, НЕХВАТКА, НЕДОИМКА, ЛИШЕНИЕ, ПРОБЕЛ, ЛАКУНА, УДАЛЕНИЕ, ИСЧЕЗНОВЕНИЕ, ИЗЪЯТИЕ, ДЕФИЦИТ. Мне осталось всего два-три синонима, чтобы продержаться еще несколько недель. Я всего лишь хочу знать, где ты, Шарлотта. Я тебя так люблю.

— А это кто такая?

— Тебе же говорят, его подружка.

— Рене, плесни-ка нам еще «Кот-дю-рон».

— А нам-то какое дело, если его девка бросила?

— А с тобой что, такого не бывало?

— Бывало.

— Ну так чего ж тогда…

Я дошел до Монпарнаса. Вдалеке увидел последние кадры «Саги» в крохотном телике бензозаправщика с улицы Асса.

Жизнь возвращается в прежнее русло, заполняются террасы кафе, на бульварах снова пульсирует дорожный поток. Пытаюсь убедить себя, что это всего лишь обычный вечер, такой же, как другие, даже если, шагая по улице Турвиль, я слышу обрывки разговоров, знакомые имена и слова, прямиком вышедшие из-под моего пера.

Тристан один, похоже, скучает. Мне даже показалось, что экран не горит. Его брат отправился за чем-нибудь сладким. Спрашиваю, как ему серия.

— Вам опять удалось меня удивить, всем четверым. Местами черт знает что, местами завораживает, но по-прежнему нельзя сказать, что это занудно или предсказуемо.

Спрашиваю, как выглядело появление Мари, смонтированное из старых кадров, хотя на него, конечно, эффект неожиданности подействовать не мог, поскольку он сам присутствовал при монтаже.

— Даже незаметно, что это фокус, Уильям на совесть постарался. Впечатление такое, будто она и впрямь вернулась, просто шок.

Для маленького проходного эпизода это еще годится, но злоупотреблять такими трюками не стоит, в конце концов их заметят. Идеальным было бы убедить настоящую Элизабет, чтобы она приехала и сыграла сцену — всего одну, маленькую. Пусть будет нашей приглашенной звездой, «Special guest star», как сказал бы Жером.

— А кроме того, пора заканчивать сериал, — продолжает Тристан. — Уходить надо красиво. Было бы полным мудачеством размазать «Сагу» еще на один сезон.

Тут никаких проблем, Сегюре ни о чем подобном даже не заикался.

— Шоколадное, эскимо. На тебя, Марко, я тоже взял.

Предлагаю Жерому позвонить Элизабет Реа, чтобы узнать, как у нее дела. Она оставила телефонный номер своего отеля в записной книжке Старика.

* * *

Ситуация ясная. Фреда больше не удовлетворяют мимолетные появления Мари, она ему нужна целиком, во плоти, чтобы он мог ее коснуться, иначе грозит забросить свои изыскания, то есть махнуть рукой на миллиарды человеческих жизней. Как-то вечером, в грозу, он превращается в этакого доктора Франкенштейна и создает клон своей возлюбленной невестки. Конечно, это будет не настоящая Мари, а всего лишь ее копия, но он сможет делать с ней все, что захочет. Кто из нас не мечтал когда-нибудь о подобном? У Элизабет двухдневный перерыв в съемках, и она будет рада приехать и сыграть сцену — только ради нас, а заодно для девятнадцати миллионов своих поклонников. Сегюре чуть нас не расцеловал, узнав, что Мари возрождается из пепла. Благодаря ему всю операцию провернули за несколько дней, даже в НАСА не сработали бы проворнее. Сцену отсняли сегодня, и длится она двенадцать минут. Фреду удается-таки «дублировать» в своей лаборатории женщину, которую он всегда любил. Это существо из плоти и крови, во всем похожее на оригинал. С той только разницей, что клон по своей природе послушен и недотрогу из себя не корчит. Едва она приняла форму, он запирается с ней в своей комнате, чтобы сделать все те глупости, о которых мечтал долгие годы. Затем внушает Брюно и Камилле, что Мари вернулась и что они счастливо заживут все вчетвером, еще счастливее, чем жили до появления Каллаханов. Можно смело поспорить, что эта история с клоном наверняка всколыхнет массы и прольется немало чернил. Предвижу анафемы ханжей и разглагольствования интеллектуалов. Можно было бы сделать еще увлекательней и развить эту идею порабощения любимых существ, но время поджимает, да и Элизабет надо улетать сегодня вечером. Перед прощанием она захотела поужинать с нами.

— До конца съемок у Ганса осталось еще три недели, а мне уже предложили другую роль. Вы воскресили меня не только в «Саге», но и в жизни и в профессии. Я больше не Мадам Пластырь. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

Она смотрит на часы, без малейшего признака нетерпения. Видя, как она смеется и непринужденно двигается, Матильде, Жерому, Старику и мне в голову приходит одна и та же мысль: мы состряпали чуточку счастья.

Но счастье, понятное дело, только и мечтает сбежать, заслышав свое имя.

Улыбка слетает с лица Элизабет.

— Вообще-то, это неправда. Я знаю, как вас отблагодарить, но, поверьте, предпочла бы найти что-нибудь получше. С самого начала ужина пытаюсь к этому подступиться…

Она вдруг становится похожа на лекаря, который осматривал Уолтера, у нее сейчас даже лицо такое, будто она собирается объявить о раке.

— Думаю, вам никто не сказал, что «Сагу» продлевают на второй сезон.

— ?..

— Второй… что?

— Шестеро главных актеров уже подписали договор на продолжение сериала, больше никто не в курсе. Я об этом знаю, потому что Сегюре предложил мне вернуться. Они наняли вторую команду сценаристов, чтобы те работали все лето. К окончанию отпусков продолжение «Саги» будет готово. Джессика уже получила сценарий первой серии. Можете мне поверить, ставки так высоки, что все будет держаться в строжайшем секрете, особенно от вас. Если уж предавать кого-то, предпочитаю предать Сегюре. Простите, что испортила вам вечер.

Она встает, смотрит на часы, берется за чемодан.

— Они вас ненавидят, всех четверых.

Она оборачивается в последний раз и выходит из ресторана.

* * *

На следующий день мы не работали. Прежде чем шевельнуть хоть пальцем, надо было дождаться, когда Луи разузнает об этом побольше. Каждый из нас хотел в одиночестве оклематься от этого удара по голове. Я провел день, развалившись в кресле и глядя в потолок.

В нашем договоре сказано, что никто, кроме нас, не имеет права прикасаться к восьмидесяти сериям «Саги», но ничто не мешает каналу запустить продолжение, избавившись от нас. Как мы могли быть настолько наивными, чтобы думать, будто Сегюре, как и мы, хотел ограничить «Сагу» во времени.

Мы самые плохие сценаристы в мире, раз не предвидели подобного оборота.

Кретины, да и только.

Идиоты.

Так нам и надо. Поделом.

Позвонил Старик и сказал, что ему нужен еще день. Сегодня я часами сидел в сквере, на скамейке. И, несмотря на весь свой атеизм, не смог помешать себе дотащиться до церкви, чтобы обрести там немного тишины.

* * *

Остальные трое уже здесь. У Тристана на голове наушники. Старик боком сидит на своем столе, мы не можем оторвать глаз от рукописи, которую он держит в руке.

— Как ты это добыл, Луи?

— Как мелкий воришка. Заглянул на студию попозже, дождался, когда все уйдут, и стал везде шарить, пока не наткнулся на дискету в столе Сегюре. Сделал с нее копию и положил на место.

Спрашиваю, читал ли он это сам.

— Не смог удержаться. Распечатайте себе на ксероксе, через часик поговорим.

* * *

Жером закончил одновременно со мной, и мы молча подождали Матильду. Никто из нас троих не хотел высказаться первым.

— Нельзя сказать, что читается с трудом, — роняет наконец Матильда. — Это им уже плюс.

— Даже глаже, чем у нас, — поддакивает Жером.

— Сработано профи.

— Четко.

— Ровно.

Можно и так сказать.

Я только что понял, читая эту восемьдесят первую серию, что когда воруют героя, это еще не самое худшее, что может случиться со сценаристом. Худшее — это когда кто-то другой пробует идти по твоему следу, тщетно пытаясь не сбиться с него. Это все равно что получить прощение за проступок, которого не совершал.

Джонас становится своего рода героем, верным своему долгу полицейским. В два счета разделывается с Менендесом и упекает его в тюрьму.

Мордехай отдает все свое состояние на нужды обездоленных детей.

Существо отправляют в адаптационный центр.

У Милдред случается выкидыш, но она, быстро оправившись, возвращается в Штаты, где ее ждет блестящая университетская карьера.

Уолтер излечивается от своего рака, а Фред отныне занимается разработкой экономичного и экологически чистого мотора.

Камилла вновь обрела вкус к жизни и хочет подарить ребенка Джонасу.

Увы, не все к лучшему в этом лучшем из миров, еще не все нехорошие люди искоренены (надо же, чтобы хорошие могли схватиться с ними врукопашную, если хотите продолжения сериала).

Брюно начинает грабить банки, для семейства Френель это драма, а для Джонаса, который вынужден охотиться на собственного шурина, жестокое нравственное испытание.

Эвелина становится настоящей стервой и из ревности старается расколоть Френелей-Каллаханов, ставших отныне большой дружной семьей.

Изобилие новых персонажей. Некий Тед, известный компьютерщик, общается с Милдред по Интернету, в нем уже предчувствуется безупречный жених. Кристина, непутевая подружка Брюно, прирожденная неудачница, подсевшая на героин. Есть также щеголеватый приятель Джонаса, строящий политическую карьеру, прекрасная принцесса из Ганы, которая ищет свою любовь, несчастный и томимый бессонницей промышленный воротила и многие другие.

— А как вам диалоги?

— Диалоги?

— Ну, они… сдержанны.

— Цели своей достигают.

Ага, достигают, как выстрел из ружья при нехватке аргументов. Деланость из этих диалогов так и прет, все эти люди говорят на каком-то мертвом, ничейном языке, плоском и лицемерном, который попадает куда угодно, но только не туда, куда надо. Искренность превращается в наивность, наивность — в дебильность. Едва подчеркнутая фразировка немедленно становится напыщенной, а язык улицы скатывается к помойке. Резкость — вульгарна, а нежность — на редкость слащава.

— А насчет оригинальности что думаете?

— Оригинальность?

— Трудно сказать…

Нет, совсем не трудно. Бойцовому быку отрезали яйца и сделали из него пахотного вола. Пока я читал, меня не покидало ощущение, что авторы сгладили углы вымысла шлифовальной шкуркой. Невозможно нащупать малейшую шероховатость, все так гладко, что выскальзывает из рук. Пытаюсь их себе представить, этих бедняг, которым сказали: «Не вздумайте делать что угодно! Не вздумайте делать что угодно!» В этом современном мире, который они нам подсовывают, никогда не бывало ни Фрейда, ни Маркса, его не расшатывал сюрреализм, его не обескровил никакой фашизм, и уж, во всяком случае, он не повергает нас в этот великий бардак на исходе века.

Я не уверен, что нашей собственной «Саге» это удалось, но мы хотя бы пытались.

— Больше нечего добавить? — спрашивает Старик.

Нет, нечего. Сказать-то можно было бы много чего, кричать о гнусности, о предательстве, разыгрывать из себя этакую утрированную матерь скорбящую, у которой отняли ее детенышей. Мешать возмущение с потрясением, потрясение с презрением. На самом-то деле просто противно.

— В юридическом смысле тут сделать ничего нельзя. Наше моральное право распространяется только на серии, предусмотренные договором. Это моя вина, — говорит Луи.

— Это уж точно не твоя вина. Неужели ты в самом деле думаешь, что хоть один из нас мог предвидеть, во что выльется «Сага», когда мы тут встретились, на этом самом месте?

В конце концов, «Сага» уже ничего не может нам дать, благодаря ей мы теперь на коне и даже при деньгах. Мы неплохо развлеклись и нашли себе работу на ближайшие два года. А позже, когда старость прикует нас к постели, нам будет достаточно увидеть на экране малейший эпизод из «Саги», чтобы вспомнить часть своей юности.

— Вы меня небось сочтете сентиментальной дурочкой, но больше всего мне жаль наших героев. Все, кого мы любили, станут людьми, которых в обычной жизни презираешь.

— А меня вы сочтете циником, — говорит Жером, — но попытайтесь представить, какую потрясающую кормушку они себе устроили.

— Я знаю, что сойду просто за демагога, — говорю я, — но больше всего мне жаль девятнадцать миллионов человек, которые дошли с нами досюда. Видели сериал «Миссия невыполнима»?

Различные реакции. От ностальгического мычания Тристана до категоричного «нет» Матильды.

— Тридцать первых серий были самыми напряженными моментами моего детства. Когда слышалась музыка, сопровождавшая титры, мне казалось, что я начинаю пылать, я бы и отца с матерью убил, если бы они попытались встрять между мной и теликом. Из-за этого сериала, собственно, мне и захотелось стать сценаристом. А потом, как-то сентябрьским вечером, показали первую серию четвертого сезона. Та же музыка, те же интриги, те же актеры, а что-то стало не так. Стало дерьмом. И никто не мог объяснить мальчишке, которым я тогда был, куда подевалась магия того, что он считал самой прекрасной в мире вещью. Уже потом, много лет спустя, я прочитал, что сериал выкупил «Парамаунт» и воспользовался отпуском делавшей его команды между третьим и четвертым сезоном, чтобы все там изменить. Машина сломалась навсегда, но это не помешало им снять еще десятки и десятки серий, которые сегодня никто и не помнит.

Тристан аплодирует моей маленькой речи, не переставая смотреть прогноз погоды.

— Я в этом ремесле получил столько оплеух, что мне уже все нипочем, — говорит Старик. — Но при чтении этого сценария у меня возникло ощущение, что мы столкнулись с теми, кто нас превзошел.

— ?..

— Что?

— Луи? Ты всерьез считаешь, что это хорошо?

— На первый взгляд сценарий не выходит за рамки заурядного кретинизма и выеденного микрофона не стоит. Но когда обнаруживаешь спрятанную в нем невероятную идеологическую машину, хочется кричать о гениальности.

— ?..

Замешательство в рядах. Но Старик явно не шутит.

— Похоже, они решили воздействовать на подсознание.

— Это как «скрытый» кадр?

— Вот именно. В безобидные перипетии сериала незаметно подсадили зародыши идей, которые зритель воспринимает непосредственно, в обход своего сознания.

— Луи перегрелся! Это все из-за шока…

— Хотите примеры? Кристина — просто иллюстрация всей официальной болтовни о борьбе против наркотиков в ее наиболее чистом и наименее раздражающем виде. Новые изыскания Фреда уже заранее внушают мысль, что любой экологический принцип ограничен. Промышленник с его бессонницей — это зачаточное оправдание безработицы и повод навести новый глянец на пошатнувшийся экономический либерализм.

Я как-то не очень улавливаю. Но Луи, похоже, уверен в том, что говорит.

— А вы заметили эту странную штуку — атомизацию общества?

— Ато… чего?

— Атомизация — это изоляция людей друг от друга. Заказ еды на дом, болтовня с подружкой по Интернету, восхваление телевидения. Тихая семейная жизнь возводится в культ, становится главной добродетелью, а любой выход из дому подается как потенциальная опасность.

— Ты перегибаешь, Луи. Я ничего такого не заметил.

— А они того и добивались. Хотя вас-то я считал более искушенными, выше среднего уровня. Только не говорите мне, что не оценили по достоинству того типа из политшколы!

Не понимаю даже, о ком он говорит.

— Вначале я недоумевал, зачем он им понадобился, но потом сообразил, что они собираются делать его все значительней и значительней. За три серии он у них превратится в человека ответственного, честолюбивого, альтруистичного и бескорыстного. За три серии! И все это с талантом, который вызывает у меня зависть. Чувство юмора, мелкие слабости, делающие его более человечным, да еще совесть, про которую не стоит забывать, — и он становится просто отличным малым. Если этот персонаж не создан с ног до головы для того, чтобы примирить массы с политикой, будет очень жаль.

— Бред! Бред-бред-бред-бред!

Я бы тоже кричал «бред!» вместе с Жеромом, если бы в доводах Луи меня кое-что не смущало. В том, как Сегюре пытается оттяпать у нас «Сагу», есть что-то, намного превосходящее проблему рейтинга или больших бабок. Известно ведь уже, что телевидение — орудие власти номер один, так что нет ничего удивительного, если государство сует свой нос в область вымысла, раз политические склоки уже никого давным-давно не интересуют.

— Рискую показаться параноиком и жертвой манипуляций, но скажу, что на роль этого студентика они наверняка подыщут актера с замашками будущего президента, идеального народного избранника.

Жером подначивает его идти в своих бреднях до конца, и Луи без всякой жалости наносит удар:

— Если бы мне сказали, что восемьдесят первая серия была написана во время последнего заседания Совета министров, я бы не слишком удивился.

Жером делает вид, будто сражен стрелой прямо в сердце, и валится на диван. Не понимаю, что его так бесит в доводах Луи, кроме некоторого преувеличения, вполне позволительного для выдумщика, которого захлестывает собственное воображение.

— Девятнадцать миллионов зрителей, детки мои. Девятнадцать миллионов.

— Ты нас ко всему приучил, Луи, но государственная пропаганда, «Сага» Большого Брата и промывка мозгов с экрана — такого ты нам еще не втюхивал! Это же настоящий политический триллер в духе пятидесятых!

— Я это там вычитал и никому не навязываю. Но одно несомненно: мы породили чудовище. Кому бы это дерьмо ни пошло на пользу — власти на местах, кризису или продавцам ванили, — оно превзошло нас самих.

Молчание.

Матильда закуривает свою сигарку со всей присущей ей скромностью. Спрашивает меня взглядом, что я об этом думаю, я гримасой отвечаю, что уже не знаю, что и думать.

Тристан смотрит телик. Жером спрашивает, что будем делать. Нам остается только придумать что-нибудь, поскольку это наше ремесло.

Все начинают раскидывать мозгами, словно речь идет о каком-нибудь драматическом повороте для «Саги».

— Если у кого-то есть идея…

Идея, черт побери! Одна-единственная, чтобы вытащить нас из этой западни, которую мы сами себе выкопали. Идея, чтобы показать им, что мы все еще хозяева на борту.

— У меня появилась одна, — говорит Луи, поджав губы.

Не показывая, будто что-то знаем, мы покорно возвращаемся к работе. Ален Сегюре, день ото дня все более приветливый, попросил нас особо постараться с последними пятью сериями. По его словам, сериал должен завершиться апофеозом, чтобы навсегда остаться в зрительской памяти. «„Сага“, конечно, умрет, но она дорого продаст свою шкуру!» — говорит он. С его точки зрения, квоты на отечественную продукцию перекрыты с избытком, цель достигнута и делу конец. Восхищаюсь этим невероятным апломбом, этой двуличностью, которой нигде не научишься. Ему даже хватает бесстыдства добавлять, что, если у кого-нибудь из нас есть идейка нового сериала, он без колебаний изучит ее во время летнего отпуска. Все же надо отдать ему должное за скрытность; продолжение «Саги» клепают уже полным ходом, а секрет хранится надежнее, чем во Французском банке. Если Сегюре порой и позволяет высказаться домохозяйке из Вара, которая в нем сидит, то никогда не упускает из виду великое будущее, которое ему сулили в управленческих школах.

Чтобы не обмануть его ожидания и откликнуться на призыв к совершенству, мы изменили метод работы, максимально воспользовавшись тем обилием средств и времени, которые он нам предоставил. Пишем вдвое больше страниц, чем требуется на серию. Каждая сцена задумывается в трех-четырех разных вариантах, и все снимаются, чтобы был выбор при монтаже. Старик и Сегюре, рука об руку, целыми днями торчат у Уильяма, обсуждая каждый кадр и отбирая лучшие. Сегюре, удивленный тем, что вернул себе контроль над «Сагой», в конце концов увлекся этой игрой в сочинительство. Отныне он, как всамделишный сценарист, сам может решать кроссворды из предложенных ситуаций. Например:

Фред опять изобрел что-то дьявольское. Это изобретение способно:

1. Спасти мир.

2. Ввергнуть его в хаос.

Сегюре склоняется к первому варианту, поясняя, что апофеоз не значит апокалипсис. Первая ситуация ведет нас к следующей альтернативе:

Чтобы спасти мир, Фред должен:

А. Пожертвовать дорогим ему существом.

Б. Пойти на сговор с некоей тайной силой, которая даст ему средства для изысканий.

Сегюре возмущен. Как это — пожертвовать дорогим существом? И речи быть не может! Никто не совершит подобной гнусности, даже ради спасения миллиардов анонимов. Несмотря на риск, принят вариант Б.

Тайная сила — это:

а) сверхмогущественная политическая организация, которая желает усугубить разрыв между богатыми и бедными странами;

б) секта милленариев, которые хотят подготовить человечество, без его ведома, к великой неразберихе 2000 года;

в) богач Мордехай, ищущий смысл своей жизни;

г) лобби защитников Высшей Мудрости, решивших нагнать страху на местные власти;

д) финансово-промышленный трест, скучающий по временам холодной войны;

е) кружок фанатиков некоей ролевой игры, использующих Землю как свою игровую площадку.

Во имя домохозяйки из Вара, рыбака из Кемпера и безработного из Рубэ единственный приемлемый вариант — это «в», он и монтируется. Все остальные интриги сериала тоже просеиваются через сито Сегюре, который считает, что нам повезло иметь такое отличное ремесло.

Семьдесят шестая серия побила все рекорды зрительского успеха, когда-либо установленные на французском телевидении, даже когда оно располагало всего одним каналом. Во времена, когда все — культ и миф, «Сага» тоже не избежала этих ярлыков. Еще до того, как на экраны вышла последняя серия, появилась посвященная сериалу книжонка. Там говорится о нас четверых, и, хотя переврано все, такая дань уважения доставила нам удовольствие. Кроме историй и портретов каждого персонажа, есть в книжке целая аналитическая глава, посвященная типичному саговому человеку. Если верить автору, есть саговая современность, саговый образ жизни, саговое отношение к миру. Саговый человек тянется к своим родным и близким, потому что у него нет идеалов, и тем не менее все его высказывания можно свести к одной фразе: «Мы ничто, станем же всем». Он во всем ищет забавную сторону, что, быть может, характеризует его лучше всего, потому что от драматичности и серьезности его тянет на убийство. Больше всего он ненавидит циников. Уделяет немалую часть своей повседневной жизни сюрреалистическим идеям, которые наша эпоха слишком поспешила похоронить. Он убежден, что на исходе века революционно только счастье. Не моногамен. Пьет много чая и творит чудеса с овощами. И конечно, душится ванилью. Я не мог отделаться от смущения, читая эти страницы. Не пойму, должны ли мы гордиться, породив это дитя. Быть может, что-то тут и верно, но я немедленно захожу в тупик, как только надо что-нибудь анализировать или синтезировать. Я и в детстве уже был таким; на уроках французского за сочинение получал восемнадцать баллов, а за разбор текста — всего два. Да и как я могу верно оценить «Сагу», если наша четверка находится в самом неподходящем для этого положении?

* * *

Недели пролетают с бешеной скоростью, я даже моргнуть не успел, как семьдесят седьмую серию сменила семьдесят восьмая, а ее — семьдесят девятая. Ожидая освобождения 21 июня, я принимаю все, что навязывает мне «Сага», начиная с того, что отставляю в сторону собственную жизнь. Шарлотта на мой призыв не откликнулась. Слышала ли она его хотя бы? Может, она где-то далеко, в краю, где нет телевидения, ни кабельного, ни спутникового, там, где жизнь похожа на рекламу. Не так давно я даже молился, чтобы она вернулась. Меня это самого удивило. Видимо, я считал, что у нас с Богом установилась некоторая близость, с тех пор как Он стал одним из моих главных персонажей (я Ему очень даже хорошо угодил на уровне диалогов. Бог у меня абы что не говорит). В общем, я Его попросил вернуть мне Шарлотту или привести меня к ней, а я в обмен сделаю Его элегантным, сдержанным и ужасно современным для девятнадцати миллионов человек. Ему же сплошная выгода — что там Его воскресная паства в сравнении с моими зрителями по четвергам?

Сегодня я уже жалею, что пытался с Ним торговаться, как на базаре. Он не только пальцем не шевельнул, чтобы приблизить меня к моей любимой, но боюсь даже, что отныне старается отдалить меня от нее еще больше. Я все сделал, чтобы обернуть ее отсутствие в шутку, но меня это больше не забавляет. Двадцать второго июня она станет мне нужна, как никогда прежде. В то утро я окажусь один-одинешенек на незнакомой территории; я стану наконец сценаристом, но какой ценой?

Желая как-то отыграться, я решил заранее предупредить зуд моего либидо и использовал для этого радикальный метод. Сам Сегюре не сделал бы столь блестящего выбора. Итак, два возможных решения:

1. Мастурбация.

2. Совокупление.

Первое решение, самое что ни на есть подходящее, имело тот недостаток, что несколько отодвигало мою неудовлетворенность, а стало быть, как это ни парадоксально, заставляло меня терять драгоценное время. Второе решение непосредственно вело к выбору:

а) с какой-нибудь бывшей;

б) со случайной незнакомкой;

д) с профессионалкой.

Решению «а» я уже как-то последовал и не испытываю ни малейшего желания повторять. К случаю же, как сценарист, отношусь с чрезвычайной осторожностью, так что вариант «б» отпал сам собой.

— Только не говори мне, что ты пошел к шлюхе!

— Пошел.

— Но… к шлюхам же никто не ходит с шестидесятых годов!

Жером никак не может опомниться. Смотрит на меня как на:

1. Заскучавшего по ушедшей эпохе.

2. Постыдного извращенца.

3. Героя.

Наверное, во мне было всего этого понемножку, а вместо алиби — своего рода профессиональное любопытство, в которое он ни на грош не верит.

— Ну да, как же. А если тебе понадобится описать падение Римской империи, ты что, вырядишься в тогу?

— Прошлое — дело другое. А тут — наверняка самая четко расписанная сцена в мире. Подмигнуть, подойти, договориться о цене. А дальше — подъем по лестнице, отстающие обои, твой выбор, отстраняющиеся губы, печаль после соития, деньги на уголке стола — все.

— На тебя непохоже.

— Тем не менее я это сделал.

— И что?

— Впечатление от реальности довольно сильное, веришь до самого конца. Зато психология действующих лиц очень удивляет. Мне не показалось, что потом так уныло, как об этом говорят, но я никогда и представить себе не мог столь внезапного избавления от грубого тона, когда вышел из комнаты. Я вдруг понял, что во всем этом гнусном церемониале есть некоторый альтруизм, некоторая благожелательность к клиенту. Несмотря на отдельные штампы в диалоге, девице удалось мне внушить, что она делает это ради меня. Ради нас, мужиков. В общем, что это как бы ее миссия. Чтобы поверить в это, надо и в самом деле там побывать, но это чистая правда. Если я напишу сцену с великодушной шлюхой, мне не поверит никто, однако это измерение все-таки существует.

— Но это же неправдоподобно.

— Значит, не напишу. Шлюхи сохранят этот секрет для бедолаг, которые постучатся в их дверь, а публика ничего не узнает.

Я забросил свою жизнь, осталось ведь всего два месяца. В конце концов, так ли это важно — жить своей жизнью, когда двадцать миллионов человек доверчиво следуют за тобой, шаг за шагом? Доверие… Доверие… Все это доверие меня смущает. Я не из тех, кому стоит доверять. Наверняка это и смущает меня в роли отца. Бесконечное доверие ребенка — вещь настолько чистая, что ночами не спишь из страха совершить ошибку. Никогда никого не просил мне доверять.

* * *

Однако за эти два месяца мы пережили один очень славный момент. Настоящий. Один из тех, благодаря которым думаешь, что эта «Сага» стоила усилий. Все началось как дурная шутка, и никто не может сказать, чем это закончится. Это случилось в День святого Марка, 25 мая, но подарок получил не я, а Жером.

Накануне я поехал в аэропорт за Дюной. Лина так и не поняла, к чему было столько хлопот ради третьестепенного персонажа. Сегюре, правда, до гроша оплатил все расходы, и без всяких споров, уверенный, что это последний наш каприз. Когда я увидел ее на выходе из самолета, она была в точности на него похожа — на каприз, я имею в виду. И такая же красивая. На обратном пути я, вцепившись в рычаг переключения скоростей, нечаянно задел рукой ее бедро и получил веское доказательство, что она действительно существо из плоти и крови. На самом деле никакой она не каприз и не мираж, а самый настоящий соблазн. Женщина-соблазн.

— Вы… э… я хочу сказать… Вы… по-французски тоже говорите?

— Подзабыла с тех пор, как моя прежняя соседка по квартире съехала. Она выросла на «Германтах», поэтому фразы строила с руку длиной. Смешно, да?

Я сообщнически подхихикнул, совершенно не понимая, почему это должно быть смешно. В тот же вечер заглянул в словарь. Все это из Пруста.

— Так вы, значит, актриса?

— Вовсе нет. Заканчиваю курс японского в университете. В Монтане. Это подруга одной подруги увидела объявление вашего агентства. Поскольку требовалась девушка для французского «мыла», она мне сказала: «Оона, это же ты им нужна!» Она тоже из племени хопи, но ее не взяли. Честно говоря, я не пыталась понять, зачем им понадобилась девушка вроде меня, но согласилась, потому что могу заработать столько же, сколько за два года в пиццерии при неполном дне. Я их предупредила: я не актриса. Но они сказали, что это совершенно неважно, главное, что я есть.

— Нам всем этого очень хотелось — чтобы вы были…

— Там какая-то часть диалогов на японском?

— Не думаю.

— А эта Дюна должна метать бумеранг?

— Вы ведь наверняка умеете.

— А вы не проболтаетесь?

— Клянусь.

— Я сказала, что умею, но выучилась потом, между делом, потому что это требовалось для роли.

— …

— Впрочем, я не жалею. Это очень чувственный жест и великолепная парабола одиночества.

— …

Я подождал в холле ее гостиницы, пока она примет душ и наденет что-нибудь, «в чем меньше похожа на скво». Прежде чем отправиться на съемочную площадку для встречи с Сегюре и режиссером, я попросил ее заглянуть к сценаристам. Если ей это не скучно, разумеется.

— Почему бы и нет? В конце концов, они знают о Дюне больше, чем все остальные.

— Особенно Жером, это он придумал вашу героиню.

— Вы думаете, что я… как это по-французски… подойду?

— …

Матильда и Старик ждали нас, умирая от любопытства прямо как ребятишки. Увидев ее, Тристан шепнул мне потихоньку, что брат не устоит. Мы и сами все так думали.

А потом вошел он с охапкой бумажных пакетов в руках, с двухдневной щетиной, в своих дырявых теннисках и до жути потертых джинсах.

— Этот полячишка совсем оборзел. Двадцать франков за «Веселую буренку», а литр кагора по цене марго.

Он, ворча, положил пакеты, даже не взглянув на нас.

— Так «Веселая буренка» и во Франции есть? — искренне удивилась Оона.

И Жером обернулся.

К ней.

Наступило молчание.

Брюнетка. Волосы длинные и прямые, как проволока.

— Оона, позвольте вам представить последнего члена нашей прекрасной команды: Жером.

— Очень приятно, — говорит она, протянув ему руку. — Если я правильно поняла, то именно благодаря вам существует Дюна, а я сегодня оказалась здесь.

— ?..

Глаза у нее должны быть ярко-голубые, а кожа матовая, с медным отливом, как у индианки племени зуни, и еще…

— Ты не поздороваешься с Ооной?

— Оона?

Улыбка неуловимая, как у гейши. Ноги длиннющие, а грудь поскромнее. Но тоже с медным отливом.

— Я гожусь для вашей Дюны?

— ?..

— Скажи, что она будет потрясающей Дюной, Жером.

— …

Малейший из ее жестов создает впечатление безмятежности, она вся как открытая книга, а смех льется ручейком.

— Кто-нибудь может дать мне сценарий? Я еще не читала.

— Сегодня вы только покажетесь, у вас еще весь вечер впереди, чтобы выучить завтрашний диалог.

— Подумать только, еще вчера я корпела над переводом хайку и подавала гамбургеры, а сегодня уже в Париже, строю из себя Катрин Денев! Мы и впрямь сотканы из наших грез!

В ее французском чувствуется легчайший акцент. В особых случаях она непонятно почему переходит на японский. Иногда цитирует Шекспира в подлиннике. И кроме всего прочего, умеет метать бумеранг…

— Я провожу вас на студию, — сказала Матильда.

Оона двинулась за ней следом, не переставая улыбаться, а на пороге обернулась к нам.

— Не бросайте меня одну в Париже! Если никто не хочет возиться с Ооной, позаботьтесь хотя бы о Дюне.

Потом они обе ушли.

Но она же не существует…

Жером сел на диван.

— Сколько нас на этой долбаной планете?

— Шесть миллиардов.

— У нас лучшее в мире ремесло.

* * *

Кроме истории про друга, который встретил женщину своей мечты, я вряд ли что-нибудь запомню из этих двух месяцев. А кто бы не потерял представление о времени, как только ему включат обратный отсчет? Чтобы никто не забывал о сроке, Старик отмечает мелом на двери количество дней, которые отделяют нас от 21 июня. Съемки восьмидесятой серии закончились на отметке «18 дн.», а я прихожу в себя только сегодня, на «3 дн.».

Несмотря на поздний час, Луи и Сегюре еще на монтаже из-за последних разногласий по поводу двадцать первого эпизода, где Брюно должен отдать концы. Сегюре не хочет, чтобы кто-нибудь умирал, он полагает, что «Сага» запятнает себя этим. Дубина забывает, правда, сказать, что со всеми актерами уже заключен договор на второй сезон, а Брюно станет ключевым персонажем.

Три часа утра, и я вижу силуэт Сегюре, пробегающего по коридору, даже не заглянув в нашу комнату. За ним следом появляются Старик с Уильямом и присоединяются к нам. Вымотанный Луи потягивается и сует лицо под струю воды. Уильям испускает усталый вздох и закуривает.

— Две недели он изводил нас этой восьмидесятой серией, — говорит Старик. — Маэстро был великодушнее. Ровно шестнадцать дней! И из всех вариантов сцен он выбирает самый скучный, самый бессмысленный, самый приличный.

— Монтаж закончен?

— Эфирная копия почти готова, — говорит Уильям.

— А что это такое, эфирная копия?

— Просто большая видеокассета. В следующий четверг в восемь сорок ее вставят куда надо и — держись, малыш…

— Это будет конец путешествия, — говорит Луи. — И, как говорят итальянцы, non vede l’ora[3].

Конец путешествия. Мы часто о нем думали, но впервые эти два слова так отягощены реальностью.

Матильда уже ушла домой. Жером набивает большие спортивные сумки своими вещами. Сегодня вечером он уходит отсюда, чтобы поместить своего брата в более уютное место, пока не подготовит их великое отбытие туда. Мне уже начинает не хватать братьев Дюрьец.

— У нас с Уильямом еще осталась кое-какая работа, — говорит Луи. — Завтра воспользуйтесь этим, чтобы отдохнуть.

Мы договорились встретиться здесь послезавтра, как и предполагалось, в четверг 21 июня, в час дня, чтобы взглянуть, на что похожа эта восьмидесятая серия, до того как ее покажут вечером.

Старик с Уильямом возвращаются в монтажную. Мы с Жеромом немного прибираемся, чтобы привести все в божеский вид. Никогда мы не двигались так быстро, никогда не были так молчаливы. Мы уже никогда не вернемся сюда ночью. Никогда больше не достанем водку из морозилки и не высунемся из окна со стаканом в руке, в ночной тиши. Никогда. Я подметаю, он вытряхивает пепельницы и завязывает мусорный мешок. Я не хочу встречаться с ним взглядом, он тоже.

Помогаю Жерому поставить полусонного Тристана на ноги. Он спрашивает, куда его тащат, и брат отвечает:

— В отель «Георг V».

Прежде чем выйти в коридор, Тристан в последний раз бросает взгляд на свой диван и потрескивающий телевизор с сеткой на экране.

* * *

Четверг, 21 июня, половина третьего дня.

Контора совершенно пуста. Ни компьютеров, ни столов, ни дивана, ни стульев, ни кофеварки — ничего. Осталась только видеоаппаратура. Пахнет дезинфекцией и фиалковой водой.

Полтора часа восьмидесятой серии прошли в полном молчании, никто из нас не проронил ни слова. Жером в одиночку аплодирует, чтобы заглушить музыку на финальных титрах. Матильда, сидя на полу, смахивает слезинку с уголка глаза. Старик спрашивает, что мы об этом думаем, но никто не осмеливается сказать. Серия очень близка к тому, что мы задумали вчетвером на наших тайных сборищах. Так что незачем высказывать что бы то ни было после столь ужасного зрелища.

Мы решили встретиться около половины девятого в нашем привычном кафе перед самым показом, чтобы попрощаться. По-настоящему. А сейчас моим партнерам предстоит уладить свои счеты. Итог не одной недели упорных мозговых штурмов. Затем они уйдут с легким сердцем. Поскольку я единственный, кому нечего делать днем, предлагаю Матильде проводить ее или даже подождать в кафе напротив.

— Вы очень любезны, Марко, но мне лучше пойти одной. Я вам расскажу вечером, как все прошло.

— Не позволяйте охмурить себя, — говорит Жером. — Вы еще слабовато на ногах держитесь, я чувствую.

— Не беспокойтесь, Жером. Моя партия не идет ни в какое сравнение с вашей.

— Мне-то самому больше нечего делать, это Мистер Мститель выходит на сцену.

Сколько раз мы его писали, этот безумный сценарий, который осуществится в ближайшие часы. Я бы дорого заплатил, чтобы при этом присутствовать. Жаль, что нельзя. Жером, как и Матильда, хочет завершить свою историю в одиночку.

Выйдя на улицу, все расходимся, каждый в свою сторону, но я еще остаюсь некоторое время с Луи, чтобы пройтись в сторону Дома инвалидов. Спрашиваю, когда у него поезд. Он достает билет, чтобы проверить.

— В двадцать один пятнадцать. Завтра утром, в десять, буду уже в Риме.

Мне хочется сойти с корабля до того, как он подойдет к причалу. Из его кармана торчит еще один билет; спрашиваю, едет ли он один.

— Ах это… Это билет в театр.

— В театр?

— Начало в полвосьмого. Я едва успею посмотреть десять первых минут, перед тем как мы встретимся в кафе.

В молчании переходим через эспланаду и расстаемся перед Палатой депутатов.

— До вечера, Марко.

— Не будь с ним слишком суров!

Он идет дальше, уже не слыша меня.

Я оказываюсь в одиночестве на берегу Сены. Не зная, что мне делать до вечера. Если удастся отыскать Шарлотту до завтрашнего утра, я уверен, что последующие дни будут не так мучительны. Мне остается надеяться только на случай. А я ненавижу случай. Профессиональный сдвиг.

Как бумеранг

Жером

Сколько дают парковщику «Рица»? Вот какие вопросы еще задает себе Совегрэн, хотя и сам находит это нелепым, с тех пор как разжился на четыре миллиона долларов. Он с сомнением сует пятьдесят франков типу в ливрее, входит в отель и направляется к дежурному администратору.

— Апартаменты господина Сталлоне.

Тот снимает телефонную трубку с учтивой улыбкой на устах.

— К господину Сталлоне посетитель… Кто?..

— Ивон Совегрэн.

— Вас ожидают, — говорит администратор, кладя трубку. — Я велю вас проводить.

Он делает знак одному из дежурных по этажу. Совегрэн следует за ним в лифт, потом по коридору второго этажа. Через две секунды он впервые окажется перед ним. Его принимает с широкой улыбкой какой-то человек лет шестидесяти.

— Присаживайтесь, я секретарь Слая, он будет через минуту.

Совегрэн узнает его голос, они несколько раз общались по телефону. Тот звонил ему в Париж из Лос-Анджелеса, чтобы договориться о предстоящей встрече. Он хвалит его безупречный французский.

— Я говорю на нем не так хорошо, как хотелось бы. Всегда обожал Париж и все бы отдал, лишь бы почаще здесь бывать. Слай ни слова не знает по-французски, вы в курсе?

— Никаких проблем. Мистер Сталлоне надолго во Франции?

— Ему тут надо обсудить кое-какой проект со Стивеном Спилбергом, у того сейчас съемки в Версале, но пока еще ничего не готово. Слай решил воспользоваться этим, чтобы анонсировать «Детфайтера-2» французской прессе, потому и просил вас о встрече. Спасибо, что уделили нам эти два часа.

— Пустяки.

Широко улыбаясь, появляется Сталлоне в маленьких круглых очках, в бежевых брюках, застегивая на ходу рубашку. Пожимает руку Совегрэну, предлагает выпить чего-нибудь, в общем, ведет себя как радушный хозяин. Кивком дает понять секретарю, что предпочитает остаться с посетителем наедине. Нарочно старается говорить помедленнее, и Совегрэн понимает каждое слово звезды.

— Я уже давно хотел встретиться с создателем «Детфайтера», но сами знаете, как это бывает — машина запущена и уже ни о чем другом, кроме фильма, не думаешь. Слушайте, вас ведь наверняка приглашали на премьеру, в Нью-Йорк?

— Да.

— И что, мой секретарь не сумел вас там найти?

— Вы тогда были очень заняты продвижением фильма на рынок.

— Так, так, так… Все приходится делать самому. Примите мои извинения, мистер Совегрэн.

Они обменялись кратким, но более крепким рукопожатием.

— Мои сценаристы только что закончили сценарий «Детфайтера-2», надеюсь, вам понравится. К съемкам должны приступить в следующем месяце. Калькутта, Лос-Анджелес, может быть, сцена с Леди Либерти.

— В Нью-Йорке?

— Обдумываем сейчас кое-какие трюки наверху… Как вы ее называете во Франции?

— Статуя Свободы.

— Будет довольно забавно, да? По договору у вас все в порядке? Вам заплатили?

— Мой агент как раз этим занят.

— Вы хорошо сделали, продав нам исключительные права на идею, так ваше положение гораздо определеннее. Вы получите четыре процента при любом дальнейшем использовании главного персонажа. Не думаю, что мы будем снимать «Детфайтера-3», но, поди знай, надо все предусмотреть. Я бы хотел, чтобы вы проследили за увязкой деталей, лучше даже назначить вас консультантом. В конце концов, это ведь ваш персонаж, верно?

— Разумеется.

За короткую секунду в памяти Совегрэна успевает промелькнуть много всего.

— Вот увидите, второй фильм будет еще круче первого.

Стучится секретарь и просовывает голову в дверь, но не входит.

— Стивен…

— Уже?

Сталлоне выглядит смущенным, колеблется.

— Ты ему сказал, чтобы он подождал минутку?

Совегрэн успевает узнать силуэт гостя через приоткрытую дверь.

— Стивен Спилберг?

— Он мне предложил снять историю моей собственной жизни! Безвестного итальянского актера на третьих ролях, который однажды пишет сценарий о боксере! Пока я отказываюсь в это верить!

— Почему, если это правда?

— Я уж и не помню, каким был тогда, двадцать лет назад…

В его взгляде вспыхивает крохотная искорка, Совегрэн думает, что это ностальгия.

— Не будем заставлять мистера Спилберга ждать, — говорит Совегрэн, вставая.

— Сидите, мне надо с вами уладить одну маленькую деталь. Пустяк, но это начинает меня раздражать. Лучше разобраться сразу.

Его тон незаметно изменился. Совегрэн покорно садится.

— Имя Жером Дюрьец говорит вам что-нибудь?

Выброс адреналина, разлетевшись по всему телу Совегрэна, припекает ему кишки.

— Жером… Дюрьец? Нет, я…

— Этот тип — французский сценарист, который утверждает, что замысел «Детфайтера» принадлежит ему. Осаждает мой офис и моих финансовых партнеров. Мне совсем не нравятся такие истории.

Совегрэн багровеет и вытирает лоб.

— Тем более что он успел приобрести у нас кое-какую известность благодаря дурацкой комедии, права на которую купили в Эн-би-си.

Совегрэн прочищает горло и ерзает в своем кресле.

— Послушайте, мистер Совегрэн, в производство «Детфайтера-2» вложено девяносто миллионов долларов, и такая реклама фильму никому не нужна. Мне плевать, чья это была идея — ваша, его или первого встречного кретина, понимаете?

— Да, я…

— У нас есть выбор между двумя возможностями. Если он врет, я ему просто ребра переломаю. Если нет, решим проблему другим способом. Но для этого мне нужна правда, потому что она всегда вылезет наружу, я это по опыту знаю. Слишком большие деньги на кону, это понятно?

— Но…

— Просто ответьте, чей был замысел — ваш или его?

— Я…

Сталлоне придает своему голосу невероятную жесткость. Ловит взгляд Совегрэна, но тот не осмеливается прямо посмотреть ему в глаза.

— Вы меня вынуждаете повторять, а я этого не выношу: чей замысел — ваш или его?

— А нельзя ли как-нибудь… договориться?

— Договориться? Я правильно расслышал?

— …

— Так это его замысел, мистер Совегрэн?

— Скажем так, я придал форму одной идейке, которая…

— Замысел его?

— Да.

— Хорошо, что сказали мне правду.

— …

— Надеюсь, деньги заставят его заткнуться. Из вашей доли, разумеется. Если только…

— Если только?

— Знаю я таких типов, они хотят, чтобы о них говорили, хотят упоминания в титрах, хотят возмещения ущерба и немыслимых процентов. Нам все это нужно?

— И что вы собираетесь сделать?

— Мистер Совегрэн, вернитесь на землю. Вы взломали двери Голливуда и пролезли вовнутрь, как я сам пролез двадцать лет назад. Вы теперь среди больших ребят, чего и хотели, верно? Главное — это шоу, которое весь мир видит на экране. А что творится за ним, ему знать необязательно, вы меня понимаете?

— Да.

— Этот Дюрьец живет в Париже?

— Да.

— Тогда советую проветриться немного на другом конце света в ближайшие недели. Убрать того, кто создает проблему, значит убрать и саму проблему, я понятно выражаюсь?

Совегрэн даже не раздумывает.

— Делайте все, что сочтете нужным.

Вдруг Сталлоне застывает и смотрит в зеркало.

Тишина.

На мгновение закрывает глаза и задерживает дыхание.

И как только из смежной комнаты кричат: «Стоп, снято!», испускает победный вопль, словно чемпион по теннису.

Совегрэн слышит голоса за перегородкой.

Из соседней комнаты выскакивают Жером с Линой и бросаются поздравлять актера.

— Я знала, что он великолепен, — говорит Лина. — Обычно двойники играют так себе, но Джереми учился на актерских курсах.

Жером пожимает руку Джереми, и в его глазах — вся признательность мира.

— Знаете, в какой-то момент я даже поверил, что вы настоящий!

— Очень приятно, но вы преувеличиваете…

— Вовсе нет, у вас такая мимика, когда вы говорите: «Вернитесь на землю… Вернитесь на землю…», совсем как в «Рэмбо».

— Так вы заметили? Я над этим много работал.

— И еще мне страшно понравилось, как вы поигрываете очками, это у вас откуда?

— «Танго и Кэш».

— Ну конечно же!

Совегрэну кажется, что он попал куда-то не туда. Правда, непонятно, куда именно. Из соседней комнаты выходят оператор и звукоинженер. Лина впускает актера, игравшего роль секретаря, и двойника Спилберга; поздравляет обоих.

— У меня были на выбор двенадцать Сталлоне, но вот чтобы найти Спилберга, пришлось попотеть. К счастью, я встретила Стюарта.

В комнате появляется официант «Рица», толкая перед собой сервировочный столик с бутылками шампанского. Минуты две, и начинается настоящий праздник.

Совегрэн не берет протянутый ему бокал.

Никто не обращает на него внимания.

Все обращают на него внимание.

Он ищет взгляд Жерома. Наконец тот снисходит к нему.

— Одного я все-таки не пойму, Совегрэн. Как вы могли купиться на фразу: «Главное — это шоу, которое весь мир видит на экране. А что творится за ним, ему знать необязательно» и так далее, неужели вы и вправду поверили во всю эту чушь?

Совегрэн силится не подать виду.

— Это же явная лажа, как из плохого гангстерского фильма. В логике ситуаций вы как-то особенно бездарны, вы вообще самый бездарный сценарист в мире. Вы хоть представляете себе, чтобы Сталлоне, звезда такой величины, корчил из себя доморощенного Аль Капоне? Бред. Даже в тридцатых годах в такое бы не поверили. Голливуду ведь такое не нужно. Ключи от этого королевства у адвокатов, и так всегда было.

— …

— Тем более что Слай — милейший малый и гораздо выше всего этого, спросите у Джереми.

— Чего вы хотите?

— У меня есть пленка, доказывающая, что вы украли моего «Детфайтера», не говоря о соучастии в покушении на убийство. Вы ведь согласились, чтобы меня убили? И шесть свидетелей готовы это подтвердить перед каким угодно судом в Париже или Лос-Анджелесе.

— Я вас спросил, чего вы хотите.

— Не больше, чем граф Монте-Кристо в книжке Дюма. Перевода всех контрактов и уже полученных вами выплат на мое имя. Вашего полного признания перед продюсерами Сталлоне. Полного возмещения расходов на эту постановку. Для пятиминутного фильма бюджет просто чудовищный. Наверняка это самая дорогая короткометражка в мире. Но оно того стоило, только представьте, сколько раз я буду крутить для себя этот маленький шедевр.

Совегрэну хотелось бы сказать что-нибудь. Усмехнуться. Взглянуть свысока. Хотелось уйти как подобает, но не вышло.

Жером смотрит ему вслед.

— Шампанское за мой счет.

Матильда

Выходя из туалета, Матильда на мгновение останавливается перед зеркалом, чтобы взглянуть на себя в последний раз. Никогда еще она не казалась себе такой красивой.

Виктор бросается к ней, как только она переступает порог его кабинета, берет ее руку, прижимает к груди и целует кончики пальцев.

— Перестань, все это ни к чему. Мне уже не восемнадцать лет.

Он усаживает ее в кресло, но сам продолжает стоять рядом.

— Почему ты так долго не отвечала на мои звонки? Я уж испугался, что ты на меня сердишься.

— Я думала, что заслуживаю большего, чем сообщение на автоответчике. Если бы ты написал мне письмо, я бы наверняка откликнулась раньше.

— Письмо? Ты же знаешь, я никогда не пишу.

— Вот именно. Меня бы тронуло, если бы ты сделал для меня исключение. Никогда не понимала, почему такой взыскательный к чужим текстам человек не пробовал писать сам.

— Это не мое ремесло.

— Ни одного даже крохотного любовного письма. За двадцать лет. Или записки, оставленной на краешке стола. «До завтра, сердечко мое».

— Я умею выражать себя во многом другом. Как никто завариваю «Оолонг Империал».

— Разве можно забыть, как ты завариваешь чай? Ты всегда это делал перед разговором о моих рукописях. Когда в твоем кабинете пахло бергамотом, я знала, что все пройдет хорошо. А если пахло копченым чаем, можно было ожидать взбучки. Но сегодня будет виски — бурбон, который ты хранишь во втором левом ящике.

Он делает паузу, уверенный, что его разыгрывают.

— Ты пьешь?

— Теперь уже нет, но пришлось, когда ты выгнал меня отсюда.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, Матильда.

— Я пришла не для того, чтобы говорить об этом. Скажи-ка мне лучше, как там поживают мои малышки-романисточки, которых, по твоему официальному заверению, всех зовут Матильда Пеллерен?

— Не будешь же ты злиться на меня за это. Ни один издатель в мире не упустил бы такую рекламу. Тридцать два романа, подписанных рукой единственной женщины-сценаристки «Саги»! Тридцать два романа, и все нарасхват! Ты переплюнула Барбару Картленд и Пенни Джордан, я продал права на перевод в двадцати семи странах, начиная с Англии и Соединенных Штатов. Шесть купили для кино, а серию «Дженис» — для телевидения.

— Выходит, двадцать лет моей жизни хоть на что-то сгодились.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Меня никто не спрашивал.

— Мы богаты, Матильда.

Она молчит и делает глоток бурбона.

— Как твоя жена?

— Ты же прекрасно знаешь, какую роль она для меня играет и почему я на ней женился.

— Она подарила тебе двоих детей.

— Матильда!

Чтобы уйти от этой темы, он наклоняется, чтобы поцеловать ее. Она позволяет.

— Никогда я не найду мужчину, который целует, как ты, ласкает, как ты.

— Зачем же его искать?

Он стискивает ее чуть сильнее, но на этот раз она его отстраняет.

— Сядь, Виктор.

Приказ. Он никогда раньше не замечал в ее голосе такой твердости.

Он повинуется.

— Тем хуже для Патти Пендлтон, Сары Руд, Эксель Синклер и всех остальных. Я их породила, ты их умертвил. Может, ты был прав.

— Мы же одна команда, ты и я. У меня большие планы.

— У меня тоже. Для начала попрошу тебя немедленно покинуть этот кабинет. Твои личные вещи тебе перешлют в ближайшее время.

— ?..

— Ты же знаешь, я никогда не была сильна в придумывании псевдонимов, ты мне всегда их сам подбирал. Сегодня этим занимается мой финансовый поверенный. «Финекма», недавно выкупившая двенадцать процентов акций издательства «Феникс», «Провоком», выкупивший восемнадцать процентов акций издательства «Феникс». «Группа Берже» — одиннадцать процентов. И наконец, призрачная инвестиционная компания, название которой — не более чем анаграмма имени Матильда. Ты ей уступил шестнадцать процентов. Со своими жалкими тридцатью тремя ты в издательстве больше не главный. Уходя, оставь бурбон, он просто чудо.

Ошарашенный Виктор пытается слегка улыбнуться, словно в ответ на улыбку Матильды. Она выдерживает его взгляд с самоуверенностью, которой он в ней даже не подозревал.

— Мне совсем не нравятся такие шутки, Мат.

— А мне, с тех пор как я стала сценаристкой, надоели штампованные фразы. Убирайся отсюда!

Он закуривает сигарету, чтобы дать себе время подумать, делает три затяжки подряд и гасит ее. Она скрещивает руки на груди и меряет его надменным взглядом, отчего становится еще красивее.

— «Феникс» мой, Матильда.

Она заливается смехом.

— Жером говорил мне, что это божественный миг, но он его явно недооценивал.

Виктор бьет кулаком по столу, пинком отшвыривает стул и опрокидывает на пол стопки книг. Это лев, который еще рычит, но уже слабеет, получив стрелу в бок.

— Поваляйся у меня в ногах на всякий случай. Вдруг разжалобишь. Но можешь и внушить отвращение — таков риск.

— Ты же знаешь, что «Феникс» для меня значит… Если отнимешь его, я…

Он неожиданно осекается, не в силах произнести угрозу. Чувствует вдруг, что проигрывает партию из-за своего гнева.

И вопреки всяким ожиданиям опускается на колени у ног Матильды.

Прижимается щекой к ее колену.

Она запускает руку в его волосы.

Они надолго застывают, не говоря ни слова.

Матильда вспоминает.

Потом, коснувшись щеки Виктора, вдруг чувствует под своим пальцем слезу. Она подносит ее к своим губам, чтобы ощутить наконец вкус слез того, кто так часто заставлял ее плакать.

— Мне пришло в голову другое решение…

Виктор медленно поднимает к ней глаза, словно рабски преданный пес.

— Я дам тебе шанс сохранить руководство моим издательством.

— Все, что захочешь.

— Ты мне напишешь роман.

— ?..

— Большой любовный роман, переполненный чувствами и страстями.

Виктор по-прежнему не понимает.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказал историю Виктора и Матильды с первой минуты их встречи. Первый взгляд, первые слова, первые жесты. Хочу прочитать о том, что было в твоем сердце — с первых мгновений. Хочу совершенно интимных подробностей наших любовных утех, хочу найти там все, что мы шептали на ухо друг другу, хочу насладиться малейшим воспоминанием, которое сама могла позабыть. Хочу бесконечных описаний наших ночных прогулок, хочу, чтобы ты говорил о красоте моих ног, как делал в ту пору, хочу знать все, что творилось в твоей голове, когда ты целовал меня в людных местах. Хочу, чтобы ты вспомнил о каждом из моих романов и о том, как их заполучил. Ты переберешь все прекрасное, что было в нашем дебюте, но также и то, что случилось потом. Я хочу и блеска, и упадка. Хочу знать все о твоей встрече с женой, обо всем, что ты от меня скрывал, обо всех твоих изменах, ничтожестве и трусости. Хочу красноречия при описании всей той мерзости, которую ты заставил меня пережить. Я хочу эти двадцать лет. Перед моими глазами, в моих руках. Хочу для себя одной.

Ошеломленный Виктор даже забывает подняться с колен.

— Я хочу, чтобы это было потрясающе, хочу плакать, читая твой роман. Даю тебе год, чтобы написать его. Если мне не понравится, верну рукопись, швырнув ее тебе в лицо, и ты опять засядешь за нее, пока она не превратится в маленькое сокровище. Ведь ты и сам любил так поступать.

— Ты и в самом деле потребуешь от меня такое?

— Я знаю, что «негра» ты не наймешь. Не представляю, как ты сможешь рассказать ему нашу историю в мельчайших подробностях. Раскрыть все то, что больше всего хотел бы утаить!

Она заливается смехом.

— Сам увидишь, как просто написать любовный роман. Возвращайся домой и садись за работу. А насчет таланта… уж постарайся обзавестись!

Она открывает ему дверь и выталкивает.

— Тебе надо всего лишь думать о нас.

Луи

Луи входит в театр последним, когда все уже расселись по местам, покоренные, готовые рукоплескать. Что-то его всегда раздражало в этом странном единодушии, возникающем еще до того, как поднялся занавес. Он задумывается, не ходит ли публика в театр только для того, чтобы взглянуть на актеров вблизи и убедить себя, что те и впрямь волшебники. Луи вполне готов согласиться, что у некоторых есть дар отыскивать слова, а у некоторых — высказывать их, но он никогда не понимал, почему одних почитают и забывают других. Всякий раз, видя переполненный зал, как сегодня вечером, он воображает себе молодого драматурга, ютящегося в каморке где-нибудь неподалеку, который, быть может, как раз в этот миг пишет те несколько реплик, из-за которых театр однажды взорвется аплодисментами.

Опоздавшие ищут свои места, другие проявляют нетерпение, легкий гул поднимается под купол. Прежде чем выйти из зала, он в последний раз окидывает взглядом зрителей, занавес, люстры, вечерние платья. И в который раз говорит себе, что как раз из-за всего этого Лиза и бросила его.

Он уверенно идет по коридорам сквозь закулисную суету и без приглашения входит в гримерную.

Уставившись на свое отражение, актер подкрашивает ресницы черным карандашом. Искоса заметив силуэт Луи в зеркале, изумленно оборачивается.

— Станик?

Луи освобождает стул от наваленной на него одежды и садится.

— Кто вам позволил войти?

Луи не отвечает. Актер пожимает плечами и продолжает гримироваться.

— Мне на сцену через пять минут.

— Пять минут для актера — огромный срок. За пять минут вы можете нас очень далеко перенести.

Склонившись к зеркалу, актер быстрыми движениями наносит пудру на лицо.

— Я не видел вас на похоронах.

— Пока вы прохлаждались в Испании, я видел ее тело на полу, с кровью на виске.

— Вы хотите сказать, что, если бы я был рядом с ней, ничего бы не случилось?

— Если такую женщину, как Лиза, оставляют на три месяца, значит ее не любят.

Актер крутит головой, разминая шейные позвонки.

— Вы пришли только для того, чтобы сказать мне это, Станик?

Луи достает сложенную втрое записку и протягивает ему.

Ты, подонок, сценарист паршивый!

Погоди у меня, неудачник, я сперва займусь этим дерьмовым актеришкой, он у меня подохнет, как Мольер! Хотя он этого даже не заслуживает! А потом твой черед,

Станик.

Актер бросает бумажку на стол и пожимает плечами.

— Сумасшедший. Он мне уже присылал несколько писем в таком же духе.

— Больше всего смущает в этом деле именно этот третий. Он утверждает, что любил Лизу больше, чем мы оба, вместе взятые, а такое может сказать только сумасшедший. Есть у вас какие-то соображения?

— Нет никакого третьего, Станик. Всего лишь какой-то неуравновешенный тип, начитавшийся газет. Полиция утверждает, что у таких психов до действий никогда не доходит.

Луи замечает стопку почты на стуле.

— А он не прислал вам ободрительное письмецо, чтобы надавить посильнее?

— Возможно, но я никогда не читаю почту перед выходом на сцену. Суеверие.

Луи в некотором замешательстве задумывается. Ведь он ожидал, что тот дрогнет, но пока не видит ни малейших признаков страха.

— Я уезжаю из Парижа сегодня вечером. Это единственное преимущество моего ремесла — им можно заниматься в любой Богом забытой дыре.

Зато где вас можно найти каждый вечер в течение трех месяцев, прекрасно известно всем. На самом виду, на самом свету.

Стучат в дверь и просят актера поторопиться на сцену. Тот отвечает взрывом ругательств.

— Так вы ради этого явились, Станик? Хотели видеть мой страх?

Молчание. Вдруг актер разражается хохотом — громким, искренним, заразительным. Это самовыражение одиночества. И силы.

— Знаете, почему мне плевать на все эти угрозы, Луи? Потому что ни вы, ни все те, кто ждет меня в зале, ни даже этот дерьмовый анонимщик не можете представить, какой страх я сейчас испытываю. Страх перед сценой. Бояться какого-то письма, мне? Бояться ничтожного кретина, который хочет прикончить меня где-то в городе? Смешно…

Лишившийся почвы под ногами, Луи вдруг сразу теряет всю свою надменность и, внезапно превратившись в простого зрителя, смотрит, как актер наносит последние мазки грима.

— То, что я сейчас испытываю, — это какая-то высшая степень ужаса. Моя жизнь теряет всякое значение, мне хочется бежать на другой конец света, бросить всех, послать все к черту, забыть, что я существую, вопить, чтобы меня разбудили, звать мамочку, где она, впрочем, эта шлюха?.. Успокойтесь, Луи, вы хотели нагнать на меня какого-то жалкого страха, а взамен видите гораздо более ужасный и красноречивый. Первоклассный страх. Так что пользуйтесь в свое удовольствие. У меня в животе словно лисенок, грызущий все, что там дрожит, и у него чертовский аппетит, уж я-то знаю, я его кормлю с самого первого дня, как решил заняться этим ремеслом. Вам знакомо это сладостное содрогание, когда капля кислоты разъедает язву? Хотел бы я взглянуть на этот разгром, наверняка там все как у Виктора Гюго: «…и груды мертвых тел покрыла ночь». Но потом вдруг перестаешь хныкать и идешь вкалывать. Иначе надо менять работу.

Все пошло не так, как он рассчитывал. Луи никак не может опомниться.

— Вам шика не занимать. Наверняка Лиза в вас это и ценила.

— Я никогда не вынуждал ее уйти от вас, Луи.

— Но почему же тогда, черт побери? Что вы ей дали такого, чего не было у меня?

— Мишуру, всего лишь мишуру! Лиза ее обожала, вы сами это знаете лучше любого другого. Я никогда не бывал на стольких светских ужинах, как после нашей свадьбы. Когда отказался, чтобы нас снимали для «Пари матч» в домашней обстановке, она неделю со мной не разговаривала. А однажды закатила мне сцену из-за того, что на прогоне Мольера сидела слишком далеко от министра. Если бы вы знали, как я ненавижу всю эту шумиху вокруг нашего проклятого ремесла!

— Если бы мне досталось хоть немного признания, хотя бы крохи, всего лишь слабый отблеск того, что окружает вас, быть может, сегодня она еще была бы со мной, живая.

Тут в гримерную врываются режиссер и директор театра. Актер их успокаивает и просит потерпеть еще минутку. Они выходят.

— Я понимаю, что все это кажется вам несправедливым, Луи. И все же…

Актер колеблется, наверняка в первый раз со времени прихода Луи.

— И все же — если бы вы знали, как я вам завидую.

— ?..

— Вам, авторам, никто не нужен. Вы первыми узнаете первое слово первой фразы. Остальные появляются в зависимости от вашей свободы и фантазии. А в тот день, когда мы играем ваши пьесы, вы уже где-то далеко, готовите новое путешествие, в которое мы все захотим последовать за вами.

Из сердца Луи вдруг исчезает вся горечь.

Актер выходит из гримерной и дважды хлопает в ладоши, словно исполняя какой-то ритуал, известный лишь ему одному.

Мужчины обмениваются долгим рукопожатием.

И взглядом. Наверняка первым.

— Мне пора, — говорит Луи. — Но я буду с вами.

Прежде чем уйти из театра, он возвращается в зал и замирает на ступенях, среди тишины и глубокого мрака.

Открывается занавес. На сцене — актер.

Один.

Зал взрывается аплодисментами, и Луи несколько мгновений рукоплещет вместе со всеми.

Пьеса может начинаться.

Я

— Маэстро часто говорил: «Рассказ как стрела, направленная на цель, едва натянут лук».

— А яснее?

— Всегда надо с самого начала знать, чем закончится история. Эпилог должен быть включен в пролог. Мораль должна быть известна, как только произнесены слова «Жили-были…».

Мы собрались, как и договаривались, в нашем обычном кафе в половине девятого. Нам остается десять минут до самой последней серии «Саги».

Матильда заказывает большую рюмку кальвадоса и кофе. Она как-то странно красива — красива, изнурена и безмятежна. Это финиш безумной гонки, которую она только что выиграла. Мы до последнего момента были уверены, что она спасует. Матильда со своим сердцем на рессорах. Матильда, у которой можно выпросить луну в обмен на улыбку. У нас было очень неспокойно на душе при мысли, что оставляем ее в закрытой комнате наедине с хлыщом, который ничего, кроме мордобоя, не достоин. Но наша Матильда не подвела! Одолела-таки дракона своей утраченной любви. На протяжении месяцев она пользовалась нами как палитрой: фон позаимствовала у Жерома, изобретательного по части мщения, прорисовке училась у Луи с его тонким штрихом, а от меня получила небольшой, но решительный мазок. Матильда свободна, наконец избавлена от своих демонов. Все благодаря «Саге».

— Мне будет не хватать перцовки, — говорит Жером. — Надо поскорее привыкать к двойному «Джеку Дэниэлсу».

Я заказываю то же, что и он. Тристан ждет его снаружи, развалившись в «рено-эспасе», который они взяли напрокат два дня назад. Наверное, я никогда не видел Жерома таким счастливым, как в этот вечер. Он обещал мне показать фильм, где Совегрэн попадает в невероятную ловушку. К написанию этой пьески я тоже слегка приложил руку. Если диалоги полностью принадлежат Жерому, то беглое появление Спилберга — моя идея (я исходил из своей теории максимального правдоподобия посредством раскрутки и наворота). Сколько часов мы угробили на эту простенькую сцену, которая на бумаге занимала не больше пяти листков. Написав уже восьмой или десятый вариант, мы дали почитать его Луи, который поправил две-три реплики и дал нам свое благословение, назвав психами. Сейчас Жером может считать себя богатым человеком, вернувшим себе счастье и самоуважение. Голливуд у него почти в кармане. Похоже, что он смакует не столько бурбон, сколько каждую минуту нашей последней встречи, словно запасая воспоминания впрок.

Луи заказывает граппу. Так он по-своему дает нам понять, что уже далеко. Как и остальные, впрочем.

— Типично для новичков — носятся как дурни с отправной идеей, надеясь, что финал найдется где-нибудь по дороге.

Финал. Ему требовалось найти какой-то финал, прежде чем покинуть Париж. Осаждаемый призраком Лизы, он больше не мог откладывать свой поединок с актером. Единственной, кто смог прийти ему на помощь, была Матильда. Червонный козырь нашей хитроумной команды, непревзойденный советник по сердечным делам и спец по изменам, она, как никто другой, умеет расшифровывать странный язык ревности.

На экране телевизора в углу бистро вижу, как лицо ведущего двадцатичасовых новостей исчезает за титрами. Сейчас пойдут реклама и сводка погоды: начался обратный отсчет. Слишком поздно менять что бы то ни было.

— Интересно, какую физиономию состроил бы ваш Маэстро, увидев хоть одну серию «Саги».

Луи показывает на огромную, битком набитую спортивную сумку.

— Я беру ее с собой на кассетах всю целиком, включая последнюю серию, Уильям сделал мне копию. Уверен, что Маэстро оценит ее по достоинству, хоть и нервно дергается всегда при одном только взгляде на телевизор. Хочу показать ему все, что сделал вдали от его глаз.

«Вдали от его глаз». Всякий раз, как я думаю о Маэстро, мне представляется глаз. Или взгляд. Взгляд кого-то подглядывающего или недреманное око Господне. По глазам Луи видно, что он ждет не дождется их встречи.

Счастье наших друзей не всегда совпадает с нашим.

— Когда твой поезд, Луи?

— Через полчаса, с Лионского вокзала. Завтра к десяти буду в Риме. Больше всего боюсь пригородного до Палестрины. Об итальянских поездах можно целый сериал сочинить…

— Если хочешь, могу тебя подбросить до вокзала, в «эспасе» еще найдется место. Мне надо будет забрать Оону и тридцать кило ее шмоток, которые она накупила в Париже.

— У тебя прямой рейс до Лос-Анджелеса?

— Сперва завернем в Монтану, я оставлю Тристана у нее. Не знаю, кому еще мог бы его доверить, пока там не осмотрюсь.

Похоже, все расписано как по нотам. Матильда ищет свои сигарильос в сумочке от Вуиттона. Она тоже ничего не оставляет на волю случая.

— Можно будет вас навестить на вашем острове?

— Конечно! Но я не знаю, как долго буду им нужна.

— Вы нам скажете наконец, что это за секретная работа на таинственном острове? Не ловите нас на наживку.

— Вам троим я доверяю больше всех на свете, но я пообещала никому ничего не говорить, а я суеверна. Как только дело пойдет, я вам каждому пошлю открытку.

Восьмидесятая серия сейчас начнется. Не успеет она закончиться, как трое моих соратников будут уже далеко. Недостижимы. Свободны. Начинаю задаваться вопросом, прав ли я был, пожелав остаться.

— А ты, Марко?

Я? Да, в самом деле. Со мной-то что будет? Стану писать сценарий фильма, с завтрашнего дня. Почему же я чувствую такую растерянность?

— Ты уверен, что не хочешь уехать из Парижа?

— Его ведь можно писать где угодно, твой сценарий.

— Вас послушать, так меня ждут наихудшие неприятности…

Жду несколько секунд, чтобы меня в этом разубедили. Никто даже не пытается.

— Так вы в самом деле думаете, что у меня будут неприятности?

Сочувствие во взглядах. Тем не менее этот вопрос об отъезде даже не стоит — какими бы ни оказались последствия заключительной серии, я должен остаться в Париже. «Сага» только что высадила нас на берег, и я уверен, что Шарлотта ждет меня на причале, размахивая платочком.

Матильда встает первой, чтобы прервать тревожное молчание.

— Через двадцать минут мне надо быть на Аустерлицком вокзале, как раз успею поймать такси.

Она хватает свою сумочку, подавая сигнал к отправлению всем остальным. Луи берется за свой багаж.

— Ну что, скоро все увидимся?

Никто не осмеливался это сказать. Пришлось взять на себя. Хотя, может, я единственный верю в это по-настоящему.

— Навестите меня в Риме, если будет время.

— Я дам вам знать, как только устроюсь в Лос-Анджелесе.

Слова застревают у нас в горле. Мы обнимаемся, снова и снова. Словно смысл всего сказанного, написанного и пережитого в двух шагах отсюда да и будущее каждого из нас уже не представляют никакого интереса.

Мы крепко сжимаем друг друга в объятиях — наверняка в последний раз.

Они выходят из кафе в тот самый миг, когда раздается фуга Баха.

Чертова «Сага».

Вот мы и остались с тобой одни.

* * *

Мои друзья покинули меня, а ночь будет долгой. Первая летняя ночь.

Небо усыпано звездами, все окна открыты, в холодильнике ледяное пиво, мои друзья уже далеко, женщина, которую я люблю, меня бросила, и я много выпил, перед тем как вернуться домой. Если уж тосковать, то сейчас самое время.

Отключаю телефон, не то будет трезвонить полночи, а я всякий раз буду думать, что это Шарлотта. И всякий раз буду разочарован. Если она и вправду вернулась, то вполне может подождать еще одну ночь.

Жара приходит вместе с тишиной.

Все вы полные говнюки, потому что сделали меня сиротой. Четыре часа утра, а вокруг спокойно, будто ничего не произошло, будто никто и не плакал над трупом «Саги». Я тоже не заплачу, эта мерзавка меня бросила, меня, а ведь я любил ее, как никто, и, словно отец, радовался ее росту. Сдохни, сука, пусть двадцать миллионов пропащих душ жалеют о тебе, но только не мы. Жером, Луи, Матильда и я скроили тебе саван из самой черной материи, какую только смогли отыскать, из такой чернухи, рядом с которой полный мрак — дамское кружево. Откуда мы их только взяли, эти мрачные чернила? Невозможно сказать. На нас это непохоже. Пришлось отправиться за вдохновением далеко, в самый ад. Слушать муз низости и коварства. Позволить скалиться гиене, которая дремлет в каждом из нас.

Я высовываюсь из окна и напрягаю слух, пытаясь различить гул хаоса.

Ничего.

Даже ни малейшего ветерка.

Массовое самоубийство? Двадцать миллионов смертей на моей совести? Или это уже забвение и всем плевать?

Однако я еще явственно помню, как сидел вчера в полдень со своими соратниками перед экраном. С отвращением к нашей собственной жажде мести. Я ее уже видел, эту восьмидесятую серию, настоящую, ту, которую мы протащили в эфир под самым носом Сегюре.

Мы сработали тонко, как ювелиры и фальшивомонетчики, благодаря Уильяму и его фокусам. Сохранив десятки забракованных сцен, пересмотрели их, подправили, наложили друг на друга, терпеливо смонтировали и смикшировали, чтобы оставаться полноправными хозяевами до самого конца нашей авантюры. Как только Сегюре мог вообразить, что мы ему позволим запятнать «Сагу» его серостью? Уильям кое-что выудил из прежних серий, сделал коллажи из разрозненных кадров, ему даже удалось наложить новые диалоги на сцены, к которым они не имели никакого отношения. Это маленькое чудовище, которое мы, как безумные ученые, творили тайком, по ночам, вышло в эфир вчера вечером. Но даже еще больших ухищрений нам стоило, чтобы никто ничего не заметил и чтобы серия, пройдя технический контроль, была признана «эфирной копией». Мы не поскупились на сеансы оккультизма и мозговые штурмы вместе с самим дьяволом, чтобы обмануть бдительность огромной машины, которая обуздывает воображение. Перед уходом нам оставалось устроить апокалипсический финал.

In cauda venenum[4].

Мне надо пересмотреть серию одному. Пока кассета перематывается, я вытягиваюсь на диване с пивом в руке. Пьяный. Мои друзья разъехались. «Сага» мертва. Мы предпочли умертвить ее собственными руками, нежели видеть, как она живет в руках Сегюре. Не более чем преступление на почве страсти.

Титры

80-я серия

Уолтер готовит себе коктейль, сливая остатки из бутылок, найденных в баре Френелей. Перемешивает бурду пальцем. Каким он запомнится? Алкоголиком, который уже не пытается что-либо преодолеть. Потому что жизнь — маскарад, а спиртное, слава богу, порой помогает нам избавить ее от отрепьев. Если голая фраза идет от сердца, то алкоголь дарит нам голый взгляд, и опьянение — всего лишь способ натянуть смерти нос. Вот почему Уолтер опять ударяется в запой. После второго стакана он становится лиричным, и этот лиризм его украшает. А завтра? Завтра будет много других стаканов, которые дадут ему силу осветить ночь. И в один прекрасный день медленно угаснуть. Очень медленно. Безработный из Рубэ наверняка усвоит урок.

Мари, наша милая Мари, всеобщая любимица, что с тобой стало? Я верил в твою независимость, в твою нетронутую девичью свежесть. Ты умела думать о своей семье, не забывая о себе самой, у тебя были желания, в которых женщина порой заслоняла собою мать, это и делало тебя такой сильной. И вот ты вернулась домой после своей выходки. Виноватая и усталая. Вымаливая прощение робким взглядом. Боже, как она печальна, эта сцена. Матильда ни в чем тебя не пощадила. Впервые ты стыдишься своих морщин и сорока пяти лет, которые сегодня словно удвоились. Куда подевались твои ухажеры, готовые за тебя душу продать? Уолтер глядит на тебя как на шлюху, ради которой ему неохота даже перейти через лестничную площадку, а Фред тебя презирает за то, что ты промотала свою чистоту. Твой возврат к убогой жизни вряд ли утешит домохозяйку из Вара. Та, что никогда не осмеливалась последовать за прекрасным незнакомцем, возненавидит тебя за твое возвращение. Остальные назовут потаскухой. Ты этого не заслужила.

А где Джонас, дававший нам веру, что мститель в маске, быть может, все-таки еще жив? Ответ прост: если единственную настоящую борьбу человек ведет против собственного малодушия, то почему с Джонасом должно быть иначе? В самом деле, почему он должен корчить из себя героя? Никто не рождается героем. Для него настало время сказать себе, что у него всего одна-единственная жизнь и что она, как и у всех, состоит из компромиссов и заурядного малодушия. Кто осмелится упрекнуть его за это? Кто окажется до такой степени бесстыжим? Только не рыбак из Кемпера. Пускай герои сами себя назовут! И пускай сами воюют с Педро Менендесом. Педро Менендес их ждет. Жером от души постарался, сочиняя их последний диалог. Когда Джонас объявляет Менендесу, что с него хватит, тот испытывает к своему вечному противнику почти жалость. Мордехаю нужен телохранитель, и он готов озолотить Джонаса. Так всегда: деньги и героизм плохо уживаются друг с другом.

Поговорим о Мордехае. Он никогда не знал, что ему делать со своими деньгами, но в конце концов додумался. Прослышав, что Добро и Зло уже не в моде, он принялся читать. Особенно Библию и маркиза де Сада. И, как нарочно, был поражен красотой книги Екклесиаста, единственным местом из первой, которое могло бы быть написано вторым. Суета сует, все — суета. Ничто не показалось ему таким ясным, как конец иллюзий и утопий. Он нашел в этом истину, истину своего собственного разочарования. И стало быть, ему остается только одно — наслаждаться. Наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться, пока еще есть время, ибо каждая минута приближает нас к небытию. Он черпает у Сада все вообразимые сценарии наслаждения, вплоть до самых его пределов, до полнейшего упадка. Этому он посвятит все свое состояние. Двадцать миллионов человек? Все равно что двадцать миллионов фантазий и желаний, которые навсегда останутся неудовлетворенными. Мордехай решил осуществить их за всех остальных.

Тот, кто верит в любовь, неизбежно верит и в ненависть. Поэтому никого не должно удивлять, что Милдред и Существо возненавидели друг друга так же сильно, как прежде любили. Матильда никому не позволила закончить за себя свою работу. И выполнила ее, словно усердная швея, — кропотливо, по старинке. Процесс распада пары передан так дотошно, что я даже поостыл в своих поисках Шарлотты. Ей хватило трех коротких сцен, чтобы искоренить любую надежду на супружеское счастье. Высшее мастерство. Даже Жером не способен на такую жестокость. Милдред пользуется своим необычайным умом, чтобы изобретать для Существа на редкость замысловатые душевные пытки. А Существо, сохранив нетронутой всю свою дикарскую красоту, словно даже не догадывается, какое зло с ним творят. Это в его природе. С первой же сцены понятно, что такая страсть может закончиться лишь физической гибелью одного из них. Но от этого Матильда нас уберегла; в преддверии окончательной развязки она предпочитает рассказать об аде в каждом мгновении. Жизнь — не более чем долгая череда мгновений, она исключает все вокруг себя и действует по принципу сообщающихся сосудов, отравляя всякий жест и поражая гангреной всякое наслаждение.

А Брюно, малыш Брюно? Какая судьба уготована ему? У него же все впереди. Он должен сделать первые шаги к взрослению и дальше двинуться наугад, совершая странную одиссею, именуемую жизнью. Только вот хватит ли ему пороху? С самого начала сериала Брюно сомневается в себе, как и все подростки. И он прав, потому что в глубине души знает, что его удел — присоединиться к подавляющему большинству. Пополнить ряды тех, кто здесь, потому что так надо. Путь сквозь джунгли, который ему предстоит прорубить, не более чем прямолинейная, до самого конца размеченная тропинка. И его мечты уже начинает пожирать забвение. Он не станет ни Артюром Рембо, ни Эваристом Галуа, ему не достанется даже та четверть часа славы, которую Уорхол обещал всем. Так-то вот.

Менендес же никогда не переставал изводить себя вопросами. Но его единственные ответы — пластиковая взрывчатка и динамит. Быть может, это и заставило отступить Джонаса — глубокое убеждение Педро, что иначе нельзя. Никто по-настоящему не знает, почему он взрывает бомбы. Но какими бы ни были его побуждения, они несомненно дурны.

Да?..

Точно.

Хотя…

Вопрос так и висит в воздухе на протяжении всей серии, словно загадка, которую лучше не решать. Кто не думал хоть раз, стоя в кабинке для голосования с бюллетенем в руке: зачем все это? Кто хоть раз не чувствовал, что на него смотрят сверху, как на муравья, и готовы раздавить, если он не выполнит свою задачу? Кто хоть раз не страдал от абсурдности учреждений? Кто хоть раз не хотел вопить о несправедливости и не проклинал тех, кто отказывается его выслушать? Кто не хотел разнести все к чертям? Менендес наверняка негодяй и кретин. Только индивидуальное мудачество побуждает взрывать пласти-дом мудачество коллективное. Однажды он погибнет в засаде, на что и нарывался. Но и в тот день, умирая, он не признается в том, что побуждало его все взрывать. Об этом никто никогда ничего не узнает. Мы оставили ему его тайну. Если же кто упрямо хочет ее узнать, пусть перечитает Кафку.

А Фред, тот, которого все ждут, любимчик зрителей «Саги», корчивший из себя Спасителя? Ну что ж, Спасителю осточертело человечество. Человечество неблагодарно, оно кусает любого, кто протягивает ему руку, неважно с чем — хоть с просьбой о милостыне, хоть с предложением помощи. Стоит ему изобрести спасение от какого-нибудь недуга, человечество тут же наносит себе десяток других ран. У него для этого настоящее шестое чувство. Фред не произносит ни единого слова на протяжении всей серии, но нам буравит уши его внутренний вопль. Он, изобретший машину для уничтожения войн, машину для истребления вирусов, машину для пропитания голодных, машину для возрождения надежды, начинает терзаться вопросом: а послужило ли это хоть чему-нибудь? Досадно. Он только что изобрел машину для чистки подсознания. Своего рода хирургический прибор, чтобы оперировать душу: удалять кисты и опухоли без всяких осложнений. Но, доведя до готовности, выбрасывает на помойку. Может, она могла бы и пригодиться, поди узнай теперь.

Напрашивался единственный финал, единственный эпилог. Речь идет о сне Камиллы, который никогда раньше не был использован. Раньше, увидев этот сон, она с содроганием просыпалась, и влюбленный Джонас заключал ее в свои объятия. Мы откопали его из-под вороха отходов и включили в жизнь наших героев как реальность.

Камилла давно грозила нам этим. Сцена необычайно коротка. Она смотрит на себя в зеркало и разражается смехом, настоящим, искренним. Потом кричит «Viva la Muerte!»[5] всем, кто захочет ее услышать, засовывает ствол револьвера в рот и стреляет. Пятно крови заляпывает стену.

Титры

Hubris[6]

В коридоре никого.

Это ничего не значит, они, быть может, затаились на лестнице, как на прошлой неделе. Крадусь к выходу, держа мобильник в руке на всякий пожарный случай.

Хуже всего, что в местном полицейском участке тоже есть телевизор, для долгих ночных дежурств, — его прячут в раздевалке. Эти ребята — наши первые зрители. В тот день, когда я пришел подать жалобу, они все высыпали в коридор, чтобы взглянуть, на что я похож. У некоторых в глазах читалось: «Это он… это он…» Другие оказались более словоохотливы («Вы к инспектору Джонасу? Так он уволился»), и я быстро понял, что для них все случившееся со мной — просто благословение Божье. С тех пор я туда редко хожу, только ради временного убежища.

На лестничной площадке по-прежнему никого.

Путь вроде бы свободен. Если бы кто хотел свернуть мне шею, то уже бы набросился. Даже этот кретин управдом, должно быть, решил разобраться со мной попозже. Хочет выбить из меня деньги за сорванные почтовые ящики, за сломанный лифт, а главное, за надписи на стенах.

Они начинаются от входа, вьются через четыре этажа и наконец рассыпаются фейерверком вокруг моей двери. («Морду тебе разобью; подпись: Меиендес», «Ты заплатишь за Камиллу и остальных», «Здесь покоится сволочь» и так далее). Рядом скачут и другие, неразборчивые. Попадаются рисунки с моей физиономией посреди мишени. Потому что она теперь всем известна, моя физиономия. Пресса ее неплохо растиражировала. В каком-то еженедельнике, роющем всякое дерьмо, ее опубликовали на второй странице с надписью по-английски «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» и с кругленькой суммой награды. Кто сказал, что у сценаристов нет шансов прославиться?

Мой почтовый ящик разнесли в щепки, так что почтальон попросту вываливает мои два каждодневных мешка оскорблений прямо на пол в вестибюле. Письмами усыпано все, их топчут, рвут, и, когда я не выхожу из дома дня два подряд, консьержка выбрасывает все чохом в мусорный контейнер. Если и затерялась в этом потоке брани и смертельных угроз записка от Шарлотты, мне ее нипочем не найти. Как-то раз, мимоходом, я взял из любопытства пару писем. «Дорогой сценаристишка говенный, пишу не от своего имени, сам-то я гораздо выше этого, но обижать детей — подлейшее дело» и так далее, «Мсье, тому, в чем вы повинны, даже названия не подобрать. Вы наверняка не читали „Божественную комедию“ Данте, ну так знайте, что девятый круг ада — как раз для таких, как вы…» В сегодняшней куче мое внимание сразу привлекает один конверт. Верчу его в руках, не веря своим глазам, однако, нет, это не сон, я и вправду знаменитость. Письмо дошло ко мне без всякого адреса, просто с надписью: «Париж, последнему сценаристу „Саги“, который еще не сбежал из страны». Даже Дед Мороз не удостаивается подобной заботы от служащих почтового ведомства. Но вскрывать его некогда, я слышу, как консьержка скрипит своей дверью, и покидаю вестибюль, уже зная, что меня ждет на тротуаре.

В первые дни я думал, что это какое-то совпадение. Но потом, со временем, вынужден был признать очевидное. У входа в мой дом установилась вполне парижская традиция, скоро она станет туристической достопримечательностью, и на мою улицу будут ходить, как на Пер-Лашез. Тротуар у дома 188 по улице Пуассоньер стал кладбищем телевизоров. Ночной прилив приносит сюда десятки этих раздолбанных ящиков и выплескивает в сточную канаву. Их тут везде полно, штабелями перед входом или просто навалом у стен. Это как анекдоты и слухи — никому не известно, откуда они берутся, но распространяются быстрее вируса. Кажется, об этом даже сообщали в региональных новостях. Издалека это можно принять за произведение современного искусства, вблизи за свалку, но, если подналечь на символизм, можно увидеть в этом и некий упадочнически-электронно-лучевой мавзолей, монумент, воздвигнутый в честь «Саги». Бомжи и барахольщики всех мастей выковыривают оттуда детали, и их движения напоминают странный балет, где мне отведена роль мелкого призрака, вынужденного красться ранним утром вдоль стен. Коли пишешь всякую жуть, она с тобой в конце концов и случается.

Сворачиваю за угол в свете нарождающегося дня.

Никого.

В конце концов, что такое один квартал, один убогий парижский квартал, когда эту треклятую «Сагу» передают по всей Европе благодаря спутниковому телевидению?

Спускаюсь в метро, направление — площадь Согласия. Не зная, как убить время до встречи, присаживаюсь у решетки сада Тюильри.

Никогда мне так не хотелось поговорить с кем-нибудь. С кем угодно. Хоть с первым встречным.

С тех пор как я появляюсь дома только в надежде найти там какой-нибудь знак от Шарлотты, мобильный телефон стал для меня повседневной необходимостью. Ценный предмет при кочевой жизни, он дает бродяге иллюзию связи с другими. В моем случае это и впрямь не более чем иллюзия. Разве что анонимные звонки стали реже.

Не знаю, кому позвонить.

У матери после того незабвенного 21 июня постоянно натыкаешься на автоответчик, она его уже не выключает. Ей пришлось объясняться по поводу «Саги» со своими сослуживцами. В столовой рядом с ней больше никто не садится. Разве мог я такое вообразить? Она дает мне приют, когда больше некуда пойти, но я быстро увязаю в оправданиях, которые ее не удовлетворяют. Беспрестанно шпыняет меня своим: «Как тебе в голову взбрело… как тебе в голову взбрело», словно каким-то словесным стрекалом, я это слышу, даже когда остаюсь один. Остальное время таскаюсь от гостиничного номера до киношки, от закусочной до скамейки в каком-нибудь сквере. Делаю из своих блужданий своего рода высокое искусство, а из анонимности — экстремальный вид спорта. Моя жизнь похожа на фильм о Сопротивлении. Я мог бы укрыться у двоих-троих приятелей, что у меня еще остались, но прекрасно знаю, что все разговоры будут об этом. Только об этом, и ни о чем другом. А я, стоит мне заговорить о восьмидесятой серии, с трудом сдерживаю слезы. Это сильнее меня. Готов разреветься, как маленький, даже не зная толком почему. Я ни капли не чувствую себя виноватым, ни секунды не жалел о том, что мы сделали, и не желаю вымаливать никакого прощения. Мне хочется сказать, что эта серия вовсе не была оскорблением, выплюнутым в лицо двадцати миллионам приверженцев «Саги». Мы не пытались устроить избиение младенцев, не пытались посчитаться с теми, кто давал нам средства к существованию. Мне предложили оправдаться перед ними напрямую, в каком-то популярном ток-шоу, но я не пошел. Это было бы просто судилищем с заранее известным приговором: забить камнями до смерти. На прошлой неделе в тележурнале была заявлена тема: «Стреляйте в сценариста». Наверняка я струсил, но мое выступление окончательно бы меня погубило. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться к своему ремеслу. Продюсеры фильма, сценарий которого я должен был писать этим летом, дали мне понять, что ни один дурак не наймет типа, способного вонзить нож в спину своим работодателям. Я пробыл сценаристом всего один сезон. «Сага» мне все дала и все отняла. Она вырвала у меня даже то, что, как мне казалось, я никогда не смогу потерять. То, на что все имеют право. Час передышки, дружелюбное слово. Чтобы тебя просто кто-то выслушал, хотя бы минутку, без попреков, без презрения.

Солнце уже высоко. Жизнь возобновляется, без меня. Мне необходима Шарлотта. Необходимо быть услышанным, хотя бы на минутку. Без попреков, без презрения…

В конце концов, для этого есть специальные люди.

Мари звонила им, когда хотела высказать то, в чем не могла открыться своим родным.

— «SOS, друзья». Я вас слушаю.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— …

— …

— Я звоню, потому что не знаю, с кем поговорить. Остаться одному ужасно, но вдруг осознать это еще ужаснее.

— А ваши близкие? Семья у вас есть? Кто-то, на кого вы можете рассчитывать?

— В настоящее время не знаю никого, кто захотел бы назвать себя моим близким.

— Что вы хотите сказать?

— А вам бы хотелось водить дружбу с врагом общества номер один?

— Проблемы с полицией?

— И да и нет.

— Вы не могли бы уточнить?

— Я не в розыске. Официально, по крайней мере. Меня обвиняют всего лишь в идеологическом терроризме, в манипулировании людьми с помощью вымысла и в покушении на безопасность государства.

— …

— Я уже проиграл главную битву: нация против меня.

— Порой, когда все идет не так, кажется, будто против нас заговор.

— Думаете, у меня паранойя?

— Нет, я лишь прошу сказать мне простыми словами, что у вас не ладится.

— Когда каждое утро находишь перед своим домом десятки телевизоров, трудно подобрать простые слова. Скажем так: где бы я ни появился, мне навешивают ярлык предателя. И этот ярлык прилипнет ко мне на долгие годы. Однако я не чувствую за собой никакой вины, и моя проблема лишь в том, что я не знаю, уехать мне или остаться.

— Уехать?

— Сбежать, если предпочитаете. Попытаться начать жизнь заново в другом месте. Я из-за этой мысли свихнусь. У меня нет ни малейшего желания покидать свою страну, город, где я родился, стены, которые знаю с детства. Как можно смириться с приговором к изгнанию?

— …

— Вы понимаете?

— Бегство, изгнание, новая жизнь… Вы говорите как военный преступник. Притом что вы так и не сказали точно, что же с вами произошло…

— Вам тоже нужны голые фразы? Я это сделал не один. Нас было четверо. Вам знакомы эти слова: «Коли пишешь всякую жуть, она с тобой в конце концов и случается»?

— …

— Алло?

— Вы один из сценаристов «Саги».

— ?..

— …

— Знаете, я совсем не такой.

— …

— Вы еще слушаете?..

— …

— Сами же видите, я не параноик.

— …

— Так мне лучше положить трубку?

— Погодите… Позвольте мне сказать вам кое-что. Здесь, в «SOS, друзья», есть телевизор, мы включаем его по ночам. Для нас это источник информации на тот случай, если произойдет что-нибудь такое, что может взволновать людей, но также четверть часа передышки. С осени мы заметили ощутимое снижение количества звонков между четырьмя и пятью часами утра. Каждую ночь именно в это время образовывался словно островок спокойствия. Пытаясь понять, в чем тут дело, мы, как и все, тоже начали смотреть сериал «Сага». Могу даже сказать вам, что мне очень понравился этот вечно незримый персонаж, работающий в «SOS, друзья».

— Я боялся, что вы о нем заговорите.

— На самом деле он далек от реальности, у нас совсем другая задача, но это неважно, скорее наоборот. Я даже скажу, что все происходившее в этом сериале было глубоко символично. Отправная идея надумана, диалоги порой бредовые, но среди всего этого обнаруживалось что-то очень реальное, что-то связанное с подлинной жизнью людей, словно со всеми вдруг заговорили на понятном им языке и все там себя узнали. Вы не представляете, какую рекламу это сделало для «SOS, друзья»! Правда, рекламу немного обременительную — нам принялись звонить одинокие женщины, чтобы найти себе спутника жизни, как в сериале. Но это не самое главное. Увлекательнее всего было наблюдать, как сериал становился для нас своего рода… связующим звеном. И эта тенденция укреплялась вплоть до успеха последних серий. Мы с коллегами долго ломали голову, почему люди отождествляют себя с персонажами «Саги», и, признаюсь, так и не нашли удовлетворительного ответа. Во всяком случае, звонившие к нам реагировали двумя различными способами: или они находили в «Саге» ответы, или же с ее помощью задавали правильные вопросы.

— …

— Во всяком случае, что-то изменилось за этот сезон.

— То, что вы говорите, меня очень тронуло… Не знаю даже, как сказать… Мы не думали, что зададим вам столько работы.

— Настоящая работа пошла только сейчас. С конца июня нам пришлось набрать дополнительных сотрудников. Ваша диверсия полностью удалась. Никто даже не подозревает, какое влияние могут оказывать вымышленные персонажи на людские умы. При всем вашем воображении вы и представить не можете, как люди могут к ним привязаться. Они становятся членами семьи, верными друзьями, а порой бывают еще ближе. За них переживают, радуются вместе с ними, оправдывают их малейшие слова и поступки. Их ждут, на них надеются. Вы изо всей силы ударили в самое уязвимое место как раз тогда, когда вам полностью доверяли. Взорвали надежду, которую сами же и породили у тех, кто больше всего в ней нуждался.

— Вы преувеличиваете, мы…

— Вы предложили смотреть на мир, как на джунгли, которые в конце концов поглотят нас всех. Жизнь — это тяжелая болезнь, в лучшем случае можно надеяться, что не будешь слишком мучиться, ожидая избавления. Можно ли быть в чем-то уверенным? Да, во вселенской тоске это тот молоток, которым мы, кустари-одиночки, должны долбить изо дня в день. Устройте себе собственный хаос, люди добрые, это позволит вам сэкономить время. Вы бессильны против отчаяния, оно глубинно, искони вам присуще, припечатано к вашей утробе. А если вам любой ценой нужен ответ на ваши сомнения, то самоубийство — наверняка самый разумный. Вы все еще слушаете?

— …

— Хуже всего, что вы вложили в это столько таланта, что нельзя не поверить.

— …

— А теперь я вам скажу, в чем конкретно вас упрекают, и на сей раз присоединяюсь к большинству. С тех пор как вы ушли, мы снова вернулись на натоптанную дорожку. Опять выставляет себя напоказ самодовольная посредственность, опять начинает свое большое шоу всесильный цинизм. Вы оставили нас один на один с этим дерьмовым телевидением. Последняя искра сознания угаснет в этом месиве из бодреньких картинок, которые нам готовят. Было не слишком честно заставить нас поверить в «Сагу».

— …

— Вы не могли бы повесить трубку? Меня другие люди ждут.

* * *

Ворота в сад Тюильри открылись.

Какой-то бегун трусцой на мгновение останавливается, чтобы перевести дух, ухватившись за решетку, потом бежит дальше, к центральному водоему.

Я уверен, что тот, с кем у меня встреча, уже здесь, сидит на той же скамейке, что и в прошлый раз.

Он и точно здесь, с видом заговорщика и повадками шпиона. Ну кто напяливает плащ в самом разгаре июля? Кто озирается, будто его хотят убрать? Кто назойливо лезет всем в глаза?

— Господин Сегюре, несмотря на все наши взаимные претензии, позвольте заметить, что ваша приверженность к конспирации в духе второсортных детективов нелепа. Вот из-за таких мелочей вы никогда и не станете сценаристом.

— Не говорите в мою сторону.

— А вы не будьте смешны. Я не больше вашего желаю, чтобы нас видели вместе. Неужели вам самому непонятно, что вы перегибаете палку?

— Я не выдаю это за дело государственной важности, и вы сами знаете почему: потому что это и есть дело государственной важности. Вчера на заседании Совета министров «Сага» была вторым пунктом в повестке дня.

— Это вы сделали из нее орудие власти. Для нас она была всего лишь безобидной комедией. Несколько будничных историй и ничего больше.

— Из-за вас моя жизнь тоже превратилась в комедию. По восемнадцать часов серия, каждый день! Если я еще жив, то только потому, что мне дали приказ все исправить до окончания отпусков.

— Вы мне это уже говорили на прошлой неделе, но я по-прежнему не представляю, как можно потребовать от двадцати миллионов человек, чтобы они забыли виденное двадцать первого июня между двадцатью часами сорока минутами и двадцатью двумя часами десятью минутами.

— Мы сидим на бомбе, Марко.

— «Мы сидим на бомбе, Марко». Бездарнее ваших реплик я ничего не встречал. Вас что, в школе администрации не учили говорить по-человечески? «Мы сидим на бомбе, Марко»!

— Но ведь это же правда…

— Для меня бомба уже рванула. Ни семьи, ни работы, никакого будущего — ничего. И я даже в «SOS, друзья» не могу пожаловаться.

— Что вы думаете о вчерашней серии?

— Это вы о той хохме, которую ваши хитрые артельщики наваляли левой задней? Если вы этой штукой собираетесь «все исправить», то зря стараетесь. Это же все равно что сценарий «Робокопа», написанный Маргерит Дюрас. Неужели вы в самом деле думали, что восьмидесятую серию можно стереть таким нелепым продолжением?

— Реакция на нее была катастрофической. И со стороны публики, и со стороны премьер-министра.

— В том-то и ошибка, Сегюре. Вы так и не поняли, что премьер-министр тоже относится к публике, как и все остальные. Ему тоже, когда он был мальчишкой, рассказывали всякие истории. Он тоже, когда стал постарше, водил свою невесту в кино. И он сам теперь выдумывает всякие истории для своих внуков. Ему тоже нужна его каждодневная порция вымысла. Может, вокруг сериала и ведутся какие-то темные политические махинации, но усвойте же наконец, что ваш премьер-министр тоже чувствует себя обманутым, как безработный из Рубэ, как домохозяйка из Вара и этот… как его…

— Рыбак из Кемпера.

— Все время забываю.

— Что не так в новой серии?

— Нам бы поменяться несчастьями, Сегюре. Мне бы сразу полегчало.

— Ответьте же, пожалуйста…

— Все не так! Ваши сценаристы не пропустили ни одного жанрового шаблона, так и чувствуется, как они пыхтят, словно каторжные, стараясь поспеть вдогонку. А диалоги? Хотите, чтобы я сказал про диалоги? Проще простого: впечатление такое, будто вы сами их написали!

— Восемьдесят первая серия должна была стать бальзамом на рану, а получился уксус.

— А я что говорил?..

— Нужно настоящее продолжение «Саги».

— «Сага» была результатом тончайшей алхимии между Матильдой, Жеромом, Луи и мной.

Вы можете призвать всех сценаристов на свете, даже гораздо лучших, чем мы, быть может, они вам состряпают шедевр, но «Сага» у них не получится.

— Мне нужна ваша помощь.

— Шутите?

— Нас обоих ждет ад. Вам это продолжение нужно не меньше, чем мне.

— Слишком поздно.

— Не хотите сделать это ради себя, сделайте ради двадцати миллионов человек. Сделайте ради страны. Ради моих детей, ради премьер-министра, ради фан-клубов, ради торговцев ванилью, ради чего угодно. Или сделайте это ради самой «Саги».

— Никогда.

* * *

Он преследовал меня добрую часть пути, но мне удалось оторваться от него, запрыгнув в поезд метро на станции «Пале-Руаяль». Я остался в Париже не ради «Саги» и не из страха перед изгнанием. Я остался только для того, чтобы отыскать женщину моей судьбы. Я понял наконец, до какой степени я виноват в том, что с нами случилось. Ну зачем было говорить ей при каждом случае, что, как только я выхожу из дому, у меня начинается увлекательнейшая жизнь? Зачем я болтал о Камилле, Мари или Милдред, словно Пигмалион, хвастающий своей Галатеей? Как я мог забывать о самом ее существовании, пока она была рядом, под рукой, готовая поддержать меня? Стоило ее только попросить. В фильмах плохие парни, подавшиеся в бега, всегда попадаются, потому что перед отъездом из страны хотят в последний раз повидать свою суженую. Мне это всегда казалось натяжкой, в которой правдоподобия ни на грош. Сегодня вынужден принести извинения всем романтическим бунтарям. Я не уеду из Парижа, пока не удостоверюсь, что она меня больше не любит.

— Что я, по-вашему, должна добавить к тому, что сказала в прошлый раз? Она проработала три недели на каком-то среднем или малом предприятии в районе Дефанс, потом ее на два месяца отправили в командировку, куда-то за город. Подробностей она не сообщала.

Я редко беспокоюсь, если меня принимают за идиота, но только не в тех случаях, когда позарез надо отыскать женщину, которой мне не хватает больше всего на свете. Так вот она, эта пресловутая «руководительница проекта». По телефону она была гораздо язвительней, но, с тех пор как я предстал здесь воочию, отделенный от нее лишь коммутатором, с почерневшей, небритой рожей и в мятых шмотках, иронии в ее тоне поубавилось. Чую в этом помещении запах строгих предписаний, еще немного, почуял бы тут и собственную нежелательность, если бы не это назойливое любопытство, преследующее меня с того незабвенного июньского вечера. Телефонистка поедает меня глазами, на какой-то миг мне даже показалось, что я ей нравлюсь, но в ее взгляде читается все то же самое «это он, это он», из-за которого у меня постоянное впечатление, что речь не обо мне. Сослуживицы Шарлотты держатся наверху, выстроившись в ряд на галерее из стекла и металла.

— Вы не могли бы дать мне ее тамошний адрес?

— Шарлотта очень автономна. Она вполне может вот так исчезнуть, без всякого предупреждения.

И это она говорит мне, дура!

— Если вы мне дадите заглянуть в ее стол, я, может, найду номер телефона или еще что-нибудь.

— С какой это стати? Кто вы такой?

Эта бабенка все выводит, и выводит, и выводит меня из себя.

— Госпожа руководительница проекта, должен вас предостеречь. Быть может, Шарлотта мертва. Или же в опасности, в каком-нибудь сыром подвале. Ждет, что коллеги что-нибудь предпримут, но ее непосредственной начальнице на нее плевать. Когда найдут ее труп, начнется следствие, вас будут допрашивать, и все это вам будет нелегко объяснить. Вам грозит от двух до четырех лет строгого режима. Будете видеться со своими детьми раз в неделю, в тюрьме Флёри-Мерожис. Знаете, там для свиданий уже нет решеток. Все говорят через стекло, вы их даже поцеловать не сможете. А ваш муж? Думаете, ему хватит терпения вас дождаться? Вначале он начнет пить, чтобы утопить свой стыд, но вскоре станет мучиться от одиночества. Это ведь так по-человечески. Представьте у себя дома целый выводок нянечек и всех ваших отзывчивых подруг, готовых его утешить. Мужчина, брошенный женой, с двумя малолетними детьми на руках, растопит любое сердце.

— Я знаю, у вас работа такая, но мне некогда выслушивать весь этот вздор. Если Шарлотта даст о себе знать, я сообщу ей, что вы заходили. А теперь попрошу вас покинуть помещение и больше сюда не являться.

Может, Шарлотта здесь, прячется где-нибудь, красная от смущения. Отказываюсь уходить и хватаю начальницу за руку, не грубо, но достаточно крепко, чтобы та сказала телефонистке:

— Мирей, вызовите охрану.

— Это серьезнее, чем вы думаете, дайте мне войти, пожалуйста.

— Отпустите!

Одна из девиц взвизгнула. Два типа в синих комбинезонах сцапали меня за руки и потащили к выходу. Я попробовал упираться, но им только того и надо было. Должно быть, они здорово тут скучают, в этих современных деловых зданиях.

* * *

Жюльетта дома одна. Чарли увез детей к бабушке с дедушкой до середины августа, но она к ним присоединится только через неделю. Предлагает мне пообедать, но я отказываюсь и продолжаю стоять в прихожей.

— Ближайшей подруге говорят все.

— Ошибаешься, Марко. В последние недели, когда вы были вместе, она мне уже ничего не рассказывала. Я не знаю даже, почему она от тебя ушла.

— Так она от меня ушла?

— Сколько времени ты ее не видел?

— Больше шести месяцев.

— …

— Скажи мне, где она.

— Если бы знала, сказала бы сразу, не люблю смотреть, как люди мучаются, особенно такие парни, как ты. Надо все же заметить, что твой дурацкий сериал мало что уладил.

— Почему это он дурацкий?

— До тебя так и не дошло. Вначале мы все, твои друзья, так тобой гордились…

— Только не ты. Слушай, я ведь подыхаю.

— А ты хотел бы, чтобы тебя любили? Хотел бы, чтобы Шарлотта любила типа с такой кашей в голове? И ты предлагал ей такое? Такой взгляд на мир?

— Да это же все выдумки! Всего лишь вымысел. Жизнь не такая, люди так не живут, таких, как в «Саге», в настоящей жизни не встретишь, и мне уже осточертело твердить все эти унылые банальности! Осточертело! Распинаюсь тут, у тебя в прихожей, как не знаю кто!

Молчание. Но не как в шведском кино. Скорее, это длинная немая фраза, своего рода невысказанность, которая не торопится, чтобы ее выслушали.

— Можно мне сегодня здесь переночевать?

— ?..

— Чарли ничего не узнает.

Вопреки всякому ожиданию, она смеется. Вполне здравым смехом.

— Дверь у тебя перед носом я не захлопну, но не уверена, что это хорошая идея.

Конечно, она права. Целую ее в обе щеки. Долго.

Снова оказываюсь на улице, загнанный зверь, предоставленный самому себе в мире, где перемешались глупости, которые видишь по телевизору, и реальная жизнь. Еще чуть-чуть, и мне захочется устроиться за краешком стола и переписать его заново, этот мир.

Сцена 1

Мир. Натура. День.

Небо голубое, трава зеленая, между ними море. Земля населена животными и людьми. Первые проводят время, занимаясь любовью, вторые тоже, но уделяют часик-другой метанию бумеранга. Поспорив из-за какого-то стихотворения Рембо, половина человечества идет войной на другую. После долгой битвы с использованием самого мудреного оружия (сонеты, катрены, пантумы, оды, александрины) победители получают право посмотреть пьесы, поставленные побежденными.

Конец.

Чтобы отыскать мою возлюбленную, придется испить чашу до дна и встретиться с теми, кого я до сих пор избегал: с ее родителями. С теми, кто никогда не мог понять, что их дочь делает с типом, который зарабатывает на жизнь писанием диалогов для японских мультиков. Если же они не захотят ничего мне сказать, прочешу наудачу все места, где Шарлотта любила бывать, это займет время, но рано или поздно я поставлю ее перед выбором: уехать из этой страны психов вместе со мной или распрощаться по-настоящему. В любом случае мне надо уехать, на год или два, пока не забудется «Сага». Придумать себе сценарий другой жизни, в другом месте. В конце концов, может, это и возможно.

— Не хочу вас беспокоить, но только вы знаете, где Шарлотта, а мне в самом деле надо с ней увидеться.

— Марко?

— Да.

— Вы правы, надо поговорить обо всем этом. Когда сможете подъехать?

— Может, к полудню?

— Мы вас ждем.

Изрядная доля твердости, чуточку сухости и крупинка ледяного молчания — никаких сомнений, это мать. И как у таких родителей могла родиться такая дочь, как Шарлотта, — вот единственная тайна мироздания, которая беспрестанно сбивает меня с толку. Сажусь в такси, чтобы доехать как можно скорее, — чтобы как можно скорее уехать. Им эта встреча нужна не меньше, чем мне, они уже упиваются мыслью о том, как осыплют меня бранью и ошарашат дурными вестями. Отец Шарлотты открывает мне с широченной улыбкой, которая не говорит мне ничего путного.

— Быстро же вы. Входите, Марко, голубчик. Аперитив уже готов.

Я ждал выволочки, а тут, вот те раз, сама мадам бросается мне на грудь. Выдает долгую, хорошо заученную песнь о том, как они рады меня видеть, перемешивая восторженные междометия с неуместными объятиями. Я в нокауте, хоть и стою столбом. Она усаживает меня за стол, уставленный множеством чашечек с какими-то вкусностями, а он чуть не силой наливает мне виски. Я пока не мешаю им вываливать все, что у них на уме, сам не проронив ни единого слова. В любом случае мне было бы невозможно его ввернуть. Их благожелательность — всего лишь военная хитрость, надо приготовиться к обороне. Может, они начитались этих английских детективов, где гостям расточают исключительные знаки внимания, прежде чем укокошить и закопать в саду. А может, смысл этого маскарада еще более трагичен: они уже жалеют обо мне, с тех пор как Шарлотта спуталась с кем-то, кто намного хуже меня.

— Марко, голубчик, вы в том возрасте, когда принимают мужские решения. Когда же вы решитесь заговорить о свадьбе?

— Простите?

— Я вполне готов выслушать вашу просьбу.

Во входную дверь звонят. Удар гонга, в последнюю секунду спасающий меня от апперкота. Свадьба? Я точно расслышал это слово? Входит какой-то кругленький человечек и присоединяется к этому невероятному аперитиву.

— Этьен, познакомься, это наш будущий зять. Марко, позвольте представить одного из наших лучших друзей, Этьена.

— Я фанатик «Саги», — говорит он, — и довольно много угадываю еще до того, как оно случилось. Вот, например, взрыв торта на дне рождения у главного кассира Французского банка: я сказал об этом жене аж за целых две серии.

Свадьба… Шарлотта говорила с ними о свадьбе? В дверь опять звонят.

— О, должно быть, это она. Наверняка, — говорит мать.

— Кто? — спрашиваю я, вскакивая на ноги.

— Моя жена, — сообщает Этьен.

Меня знакомят с Симоной, которая подтверждает слова мужа о том, что он и впрямь предугадал историю с именинным тортом. О каком торте они говорят? Все четверо кудахчут между собой, оставив меня перед моим стаканом виски.

Другое объяснение: они собираются преподнести мне сюрприз, подготовленный самой Шарлоттой. И она появится наконец, чтобы объявить перед всеми родными и близкими, что карантин закончен и мы поженимся! Опять звонят! Вот она!

— Марко, познакомьтесь, мои сестра и зять, — говорит матушка. — Они живут в двух шагах и непременно хотели с вами встретиться, с тех пор как мы им о вас рассказали.

Сестра моей будущей тещи проживает в том же квартале, что и актриса, играющая Эвелину (которая, несмотря на успех, осталась «женщиной простой и приветливой»). Муж сестры счастлив, что «в семье появилась творческая личность». Прибыли Бержероны, то ли соседи, то ли родственники, уже не знаю. Отвечаю на вопросы, не понимая их толком, путаю именинный торт во Французском банке со взрывом Эвелины, но, похоже, это мало кого тут шокирует. Среди всего этого гама мне удается загнать Шарлоттину матушку в угол.

— Это ваша дочь заговорила с вами о свадьбе?

— Шарлотта? Она для этого слишком сумасбродна. Зато вы, крепко стоящий ногами на земле, разве вы не считаете, что ваши отношения пора упорядочить?

— Для этого нам с ней надо поговорить, а я даже не знаю, где она.

Будущая теща издает некий музыкальный звук и потчует арахисом господина Бержерона.

— Вы непременно должны мне сказать, где она!

— Понятия не имею, мы с ней уже три месяца не виделись.

Она занята десятью вещами одновременно, обращается ко всем сразу и заодно предлагает мне тост.

— Так вы утверждаете, что она уже три месяца не давала о себе знать?

— Муж говорил с ней по телефону на прошлой неделе. Вы ведь ее знаете! Даже ребенком была совершенно непредсказуема!

Она бежит на кухню за подносом с еще горячими пирожными. Я зигзагами пробираюсь сквозь толпу к отцу и резко отрываю его от беседы. На его месте я бы не гордился такой явной покладистостью.

— Как она? Что она вам сказала? У нее какие-то проблемы? Она издалека звонила? Да отвечайте же, черт побери!

Он с некоторым удивлением роется в памяти, не переставая обжираться фисташками.

— Все вроде в порядке. Она, кажется, где-то в провинции. Или за границей. С ее работой никогда ведь не знаешь. Мы привыкли. Так слушайте, Марко, когда будет продолжение «Саги»?

Я прохожу сквозь этот бедлам, словно призрак без савана, — незримый, бесплотный. Пришлось бы держать тут осаду до следующего звонка их дорогой дочурки. У меня нет на это сил, и я оказываюсь снаружи, не получив ни малейшей наводки. В столкновении со случайным человеком моя способность предугадывать развитие событий становится совершенно бесполезной. Любители ведут себя как им в голову взбредет, импровизируют, и все у них идет вразрез с историей, которую ты себе вообразил. Вот было бы неплохо, если бы можно было заранее написать свою жизнь, сцена за сценой, и потом придерживаться сценария.

* * *

Колеблюсь между входом в метро и безучастным кафе. Ноги несут меня по какой-то невзрачной улочке, и я не пытаюсь им мешать. Что сделал бы в моем положении герой американского фильма? Уже давно обратился бы к частному детективу.

Мысль не так нелепа, как кажется. Мне нужен как раз такой малый. Пара глаз. Ему будет плевать, кто я такой, стоит мне раскошелиться. Он сумел бы так прищучить руководительницу проекта, что она бы даже не заметила. В конце улочки какой-то тип в серо-голубом костюме протягивает мне руку. Физиономию что-то не припоминаю.

— Мы знакомы?

Протянутую руку нельзя не пожать. Я так воспитан. Меня молча окружают двое других ребят такого же склада.

Все происходит очень быстро, движения отрепетированы, как балетное па-де-де: открывается дверца машины, меня подпирают с боков и плюхают на заднее сиденье. Трогаем. Никто не произносит ни слова, даже я. Напоминает несколько секунд сразу после автокатастрофы: смутно чувствуешь, что произошло что-то нехорошее, и ждешь, когда вернется сознание. Та улочка уже далеко, водитель сворачивает за угол другой. Один из его подручных на переднем сиденье, другой рядом со мной. На всех троих совершенно одинаковые серо-голубые костюмы, у всех троих квадратные челюсти и взгляд холодный, как рыбье дерьмо. Помирая от страха, лепечу самые ожидаемые слова, и их молчание только подтверждает, что они уже знают их наизусть. Машина вскоре оказывается в тоннеле. Крепко зажмуриваюсь, чтобы прислушаться к собственному голосу, отдающемуся у меня в голове: «Нет, Марко, мы уже не в настоящей жизни, у реальности ничего общего с тем, что ты знал до „Саги“. Но, что бы ни случилось, не забывай, что герой — положительный герой — это ты. Иначе они в конце концов сделают тебя психом».

— Куда вы меня везете?

Молчание.

— Вы ни на один вопрос не ответите?

Не оборачиваясь, сидящий на переднем месте спрашивает:

— Сценарист — это ведь вы?

Не знаю, какое испытание мне собираются устроить, но, как это ни странно, он прав. Сценарист — это я.

— Если бы я попытался проанализировать сцену, то сказал бы, что мы в каком-то супербоевике, учитывая сшитые по мерке костюмы и шикарную тачку. Подбор типажей безупречен, а ваша игра отличается редкой сдержанностью. Все внутри, школа Страсберга. Насчет диалогов — общий тон сцены тускловат. Если позволите, дам совет: рискованно чересчур затягивать тревожное ожидание, можете потерять зрителя — вопреки расхожему мнению, он этого не любит. В кино, как только замечаешь этот прием, сразу становится скучно. В пятнадцатисекундной сцене зевота может накатить уже с первых пяти. Речь, конечно, не обо мне, но многие давно бы переключились на другой канал.

Надо же было попытаться. Оплеухи я не получил.

— Вы же не знаете, с какой мы стороны.

— Вы говорите «сторона» так, словно их всего две: полицейские и бандиты. Если бы мы и вправду были в фильме соответствующего жанра, я бы сказал, что вы и не из хороших полицейских, и не из плохих бандитов. Вы гораздо выше всего этого. С технической точки зрения, если бы мне пришлось упомянуть вас в сценарии, я бы написал: первый громила, второй громила, третий громила, без прочих нравственных или физических уточнений.

Поддразнить их, чтобы вызвать хоть какую-нибудь реакцию.

— Продолжайте.

— Попытаемся перебрать гипотезы. Вы все трое двусмысленны до крайности, невозможно сказать, собираетесь ли вы: а) зарезать меня в чистом поле; б) посадить в реактивный самолет, чтобы спасти мне жизнь; в) напугать до смерти, чтобы вынудить сделать то, чего я не хочу.

Они не реагируют, но мне кажется, что мы склоняемся к варианту «в». Сегодня утром я поклялся Сегюре, что не прикоснусь к «Саге». Видимо, информация разносится все выше и выше, что мне и стоило чести оказаться в заложниках у этих троих клонов, прямиком явившихся ко мне либо из дворца Матиньон[7], либо из дурного шпионского фильма.

— Вы не находите, что вся эта история приобретает какие-то невероятные пропорции? Каждый день из телевизора на нас обрушивается лавина живых образов: на наших глазах умирают дети, мы наблюдаем за войнами, словно в какой-то видеоигре. Нам показывают негодяев и убийц, выходящих оправданными из зала суда. Нас пичкают дебильными играми невежественных миллиардеров, нам навязывают тонны выдумок, от которых мозги размягчаются, вся аудиовизуальная продукция в руках циников, которые давят нас своим могуществом и посредственностью, так какого же черта далась вам эта проклятая «Сага»? Чего вы цепляетесь к этому дерьмовому сериалу? И ко мне, скромному сценаристу, который всего лишь хотел как следует сделать свою работу?

Они ошеломленно молчат несколько секунд, прежде чем начать меня успокаивать. Надо было высказать все это типу из «SOS, друзья», или самому Сегюре, или Шарлоттиным родителям. Но нет, те, на кого я нарвался, еще хуже. Они обмениваются ироничными взглядами. И у меня вдруг возникает ощущение, что я уже не существую.

Первый громила. Слышьте, ребята, вам это не напоминает ту речугу против телевидения? Кто ж ее выдал-то?

Второй громила. Уолтер Каллахан, в самом начале. Он глядит на экран, видно только его лицо, и вдруг оно меняться начинает. По одному только блеску в глазах понятно, что он смотрит. Хороший был актер.

Третий громила. Это в той серии, где его кузен Куинси был проездом в Париже.

Второй громила. Кузен Куинси! Это тот, что все время говорит…

Все громилы (хором). Here we go down and dirty![8]

Третий громила. А Клариссу помните, подружку Камиллы?

Первый громила. Это которую разыграли с досократиками?

Третий громила. Мне она нравилась, но в следующих сериях куда-то исчезла, даже не помню как.

Машина по-прежнему едет по Парижу без определенного маршрута.

Второй громила. Погибает из-за расследования одного журналиста, который на самом деле сын жертвы. Он просит убийцу помочь ему и попадает в ловушку, кретин.

Первый громила. Я в то время думал, что убийца Фред.

Если подумать, то нет. Все-таки есть определенный маршрут. Машина движется к кварталу, который мне хорошо знаком. К моему собственному.

Второй громила. А я был уверен, что это Джонас, из-за его теории «парадоксального убийства».

Третий громила. Я-то грешил на ту шестидесятилетнюю женщину, все время забываю, как ее зовут…

— Не собираетесь же вы высадить меня средь бела дня возле моего дома, а, ребята? Неужели вы сделаете со мной такое?

Второй громила. Это ты о той, что застряла в пятидесятых годах?

Первый громила. Иветта! Когда она снимает туфлю, чтобы поправить шов на чулке… и-э-э-эх! Это мне так мою мать напомнило. А вы знаете, что это именно Иветта произносит слово «сага» в первый и последний раз за весь сериал?

Машина сворачивает на улицу Пуассоньер. Вижу вдалеке мусоровозку, в которую загружают штабеля телевизоров.

Третий громила. Нет, это не она.

Первый громил а. А кто?

Какие-то странные типы разрисовывают с помощью баллончиков окрестные стены.

Третий громила. Это когда Камилла встречает шведского туриста, тот ей говорит: «Моя жизнь — сага, позвольте вам ее рассказать». Мне один знакомый швед перевел.

Кучка людей ждет у самого входа в дом № 188. Машина тормозит. Я вцепляюсь в сиденье и ручки дверцы. Второй громила поворачивается, чтобы ее открыть. Группа зевак смотрит на машину, думая, что сейчас оттуда вылезет какая-нибудь важная шишка.

— Слушайте, ведь не высадите же вы меня здесь?

Они берутся за дело вдвоем и, отодрав меня от сиденья, вышвыривают на тротуар.

Первый громила. Принимайтесь за работу прямо сейчас.

Второй громила. Чтобы к сентябрю все было улажено.

Третий громила. Не то в следующий раз выберем вариант «а».

Они хлопают дверцами, и машина исчезает вдалеке. «Ведь не высадите же вы меня здесь?» Если я проторчу тут еще хоть секунду, меня точно прикончат. Принимаю непринужденный вид и сворачиваю к улице Люн. Номер удается: три типа, требовавшие моей смерти красными чернилами на фасаде дома, кидаются за мной вдогонку. А заодно два-три жильца, управдом и еще несколько человек. К преследованию присоединяются и дезорганизованные, совершенно неопределенные личности. Я бросаюсь бежать. Бежать, бежать, пока сердце не разорвется! Я любил тебя, Шарлотта! Я рисковал жизнью ради тебя, но, думаю, инстинкт выживания одержит верх и эта безумная гонка остановится только на другом конце света. Может, ты уже там, спешу к тебе! Спешу!

Настигнут на улице Торель. Меня окружает гудящий рой, я неподвижно стою в огненном кругу, скорпионы и в более легких случаях башку себе дырявят. Не успеваю и рта раскрыть, как меня окатывают краской. Толкотня, крики, вздымающаяся волна ненависти, меня хватают, делят, как добычу, каждый хочет урвать свою долю, валят на землю, топчут ногами… А я изо всех сил пытаюсь думать, что все это вымысел.

Просто комедия. Вот почему вера всегда сильнее знания.

Но чувствовать боль это не мешает. Толпа валится на меня, мои кости трещат от тяжести, если меня сейчас кто-нибудь потихоньку прирежет, убийцу даже не заметят.

Жду.

Надеюсь.

Жду, зажмурившись.

Но моя крестная мука внезапно прекращается.

Тяжесть куда-то исчезает…

Открываю глаза.

Шайка моих мучителей рассеяна ураганом затрещин. Мелькают кулаки. Уже ничего не понимаю. Над моей головой толкотня и мордобой. Чьи-то руки поднимают меня с земли, и я упархиваю в сторону улицы Люн.

Вознесен, как Христос! Уподоблен Христу!

Все это отрадно до невозможности. Им удалось-таки свести меня с ума. Я лечу!

Через три минуты меня запихивают в какой-то автофургон.

— Возвращаемся на базу.

— Еще бы немного, и…

— Трогай, черт подери!

— Не беспокойтесь, мсье Марко, мы обо всем позаботимся.

Такие фразы мгновенно оказывают совершенно противоположное действие. В фургоне набито еще человек шесть, таращатся на меня с оторопелыми улыбками. Все примерно моего возраста. Парни, похоже, поднаторели в приемах партизанской войны, а у девиц ухватки спецназовцев.

Сегодня в семь утра я был героем психологической драмы. Чуть позже угодил в комедию нравов. После полудня, сам того не желая, очутился во второсортном шпионском боевике. Но какого черта я делаю в фильме про войну, не совсем понятно.

— Что это за база?

— Она в двух шагах отсюда. Но о ней не расскажешь, это надо видеть.

— Вы случайно мимо проезжали?

— Мы всегда оставляли кого-нибудь для наблюдения на тот случай, если вы вдруг появитесь, но вас трудно поймать. Получив предупреждение, мы сразу же вмешались.

— А можно узнать, кто вы такие?

— Делегация президентов из шестидесяти одного фан-клуба «Саги». Со всей Франции.

Мощно вздыхаю. Они принимают это за вздох облегчения, но я всего лишь покоряюсь судьбе.

День будет еще долгим.

* * *

Фургон въезжает в мощеный двор. На стене красивого обветшалого дома надпись: «Продается». Владелец тоже из фанов и предоставил его своим соратникам как место сбора на несколько месяцев, прежде чем они разъедутся. Стоит мне переступить порог, комитет по встрече закатывает настоящее торжество. Узнав, что я прибываю, они приготовили небольшой фуршет и натянули широкую ленту с приветствием. Ждали этого не одну неделю. Наверное, не стоит их расхолаживать. После бокала шампанского мне показывают спальное помещение, зал собраний и то, что они именуют музеем, — какую-то кладовую с кучей всякой всячины на подставках, куда входишь как в настоящий музей. Главный проводит для меня экскурсию.

Пистолет под стеклянным колпаком.

— Девятимиллиметровый, принадлежал Камилле. Мы выкупили его у реквизитора первой съемочной группы. Они потом заменили пушку, но во второй серии она держала в руках именно этот.

В длинной витрине разложено страниц десять сценария.

— А это один из наших раздобыл на студии, спас от мусорной корзины. Черновик восемнадцатой сцены шестьдесят второй серии, где Мордехай покупает для Мари шоколадных пастилок на две тысячи долларов. Вот тут, внизу, Луи Станик добавил от руки: «Вставить голую фразу».

Небольшой сосуд из прозрачного пластика с беловатой жидкостью.

— Образчик липозы, который Фред показывает министру здравоохранения. Реквизитор сделал это из смеси яичного белка с топленым салом, выпрошенным у буфетчицы.

Пустая водочная бутылка.

— Думаю, вы знаете, где ее нашли — в мусорном баке у дома сорок шесть по улице Турвиль. Водка с перцем — «Перцовка». Говорят, ее пили вы с Жеромом Дюрьецем, но Матильда Пеллерен никогда не употребляла спиртного, а Луи Станик предпочитал пиво.

На экране мелькают кадры «Саги».

— Редкий экспонат: запись восьмой серии с ошибкой — Эрика тут все называют Жан-Жаном. Потом для повторного показа и для кассет исправили.

Мне некуда деваться, приходится терпеть эту нелепую экскурсию до конца. А он меня не щадит, не пропускает ничего, ни мельчайшего огрызка ногтя, ни дурацкого, совсем неинтересного анекдота, и чем дальше мы идем, тем больше я склоняюсь к мысли, что попал в логово умалишенных, опасных психов, в какую-то секту фетишистов-маньяков, которые и меня на булавку насадят, словно трофей. Чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Надо срочно вымолить у Бога прощение.

— Узнаете? Экземпляр «Процесса» Кафки, который у Менендеса всегда под рукой.

Господи?

Ну да, так и есть…

Конечно же, так и есть!

Это Он стоит за всем этим дерьмом!

— Чтобы раздобыть флакон с ванильными духами Уолтера, я практически собой пожертвовал. А это вдобавок ничем и не пахнет.

Бог на меня злится за то, что я играл с чужими судьбами, за то, что использовал Его самого в качестве персонажа, даже говорить заставил — это Его-то, чьи пути неисповедимы! Мы приняли себя за Него, сотворили златого тельца, даже осмеяли одну за другой все Его заповеди!

— Один из наших парижских членов, скульптор, воссоздал «осязаемый пейзаж», о котором говорит Бонеме в шестьдесят седьмой или шестьдесят восьмой серии. Он использовал различные камни и…

Прости меня, Господи.

Я каюсь. Искренне. Раз Ты свободно читаешь в моей душе, было бы глупо Тебе лгать.

О, если бы Ты знал, как мне нравилось делать Твою работу…

У Тебя потрясающая работа, и мало нас тут, на земле, кто знает об этом! Как это здорово — накручивать уйму всяких перипетий! До чего радостно видеть, как все эти людишки движутся, любят, страдают! Как приятно подвергать их испытаниям и вознаграждать, когда они того заслуживают! Так почему же Ты на меня взъелся? На меня, знающего подноготную ремесла, на меня, предсказывающего аж за четыре серии, что будет дальше?

— Помните фотохромное платье, которое Фред изобрел для Мари? Мы раздобыли прототип, но без особой подсветки ничего не получается, мы пробовали.

Мы же коллеги, так что вполне можно было бы обойтись без подножек. Неужели Тебе недостаточно, что я уже весь извелся и как проклятый ищу женщину своей судьбы?

Нет?

Ты мне должен доказать кое-что.

— Ну как, нравится наш музей?

Ты мне должен доказать, что Ты лучше меня.

— Не нравится?

— Нет-нет, конечно нравится. Не сердитесь на меня, я немного рассеян. Со всеми этими волнениями…

Должно же быть средство немного усыпить этих психов, самое время найти подходящий поворот.

— Я мог бы сделать дар музею, вещицы по-настоящему редкие.

Я знаю, где они, принесу сегодня же вечером.

— Что же это?

— Я сохранил полный набор записных книжек, в которых мы играли в слова, когда не было охоты работать. Так мы придумали целителя. Еще мне досталась Коробка Решений и…

— Коробка Решений?

— Эту систему мы разработали с самого начала нашего сотрудничества — обувная коробка, с помощью которой мы принимали решения. Если вам интересно, там внутри еще должно оставаться полно бумажек. Все это в кладовке, на улице Турвиль.

— Мы там все обыскали.

Намерения у них явно мирные. Они меня почитают. Боготворят. Что наверняка еще больше раздражает Всевышнего.

Клянусь Тебе, что сожалею! Вытащи меня отсюда, я усвоил урок.

— Может, у меня дома завалялась?

— С этим позже. Сейчас вас ждет кое-что гораздо более важное.

Как же, мирные намерения, черта с два. Что они там еще удумали, пропади оно все пропадом? Что Ты мне еще удумал, Ты?

— Осторожно, ступеньки, половина ненадежные.

— Я знаю, что здорово согрешил, древние греки этому даже название придумали.

Hubris…

Отсутствие чувства меры в сочетании с дерзостью. Потуги соперничать с Богом, присвоение себе права вершить судьбы. Вот что мы натворили, причем совершенно безнаказанно, попирая все законы, упиваясь самой большой свободой, которую когда-либо предоставляли писакам.

Четверо-пятеро психов, которые ведут меня по полуобвалившемуся коридору, вдруг умолкают, остановившись перед двустворчатой дверью. Я мог бы тут вопить как оглашенный, никто бы все равно не услышал. Мог бы разыгрывать оскорбленную невинность, им совершенно плевать. Они меня спасли только для того, чтобы посчитаться.

Двери открываются.

Огромный пустой зал. На стульях, расставленных квадратом, различаю около тридцати силуэтов. Все это напоминает зал суда.

Суд…

Надо мной.

Меня усаживают в какой-то выгородке, другие силуэты занимают свои места с торжественностью, достойной судейских самого высокого ранга.

Среди этого несуразного кошмара вдруг осознаю, до чего же нам, заблудшим беднягам, необходимо верить во всякие истории. Дня ведь не проходило без того, чтобы кто-то из нас четверых не помянул домохозяйку из Вара или безработного из Рубэ. Но среди этих двадцати миллионов алчущих безымянных зрителей была и старая дева из Авиньона, и отшельник из Воклюза, и депрессивный вандеец, и сироты отовсюду. Были все сломленные, покинутые, неуравновешенные, обойденные и томимые страхами. Те, у кого нет ни семьи, ни друзей, но кто вдруг обретает все это, включив телевизор. Те, чье желание верить так сильно, что любая забота о правдоподобии становится препятствием. Когда реальность бросает вас в дороге, как сохранить дистанцию между собой и вымыслом?

Они сами брались выяснять, кто есть кто. Нам достаточно было лишь приоткрыть дверцу, чтобы они устремились в мир, ждущий завоевания. Их путь был усеян ловушками и засадами, им приходилось расшифровывать знаки и проливать свет на темные места. Этот труд делал их более ловкими и гордыми. Их собственная «Сага» по-настоящему начиналась лишь по окончании очередной серии, и им было неважно, ответит ли на их вопросы следующая: они и без того забирались туда, куда их никто не приглашал.

И все это мы убили своей восьмидесятой серией.

Те, кто меня сегодня судит, наверняка были самыми ревностными верующими, но также и самыми хрупкими. Они требовали гораздо большего, чем мы могли им дать.

* * *

Вечереет. Моя камера на последнем этаже, это две комнатки с замурованными окнами. Судилище длилось добрых четыре часа. Мой адвокат не ударил в грязь лицом, несколько раз даже утер нос прокурору. Но ни от кого нельзя требовать невозможного, обвинителей было гораздо больше. Матильда, Жером и Луи были уже осуждены, заочно, оставалось решить только мою судьбу. Что я мог сказать в свою защиту? Моим выдумкам все равно никто не поверил. Я им объявил, что «Сага» возродится из пепла. Я даже привел примеры и пустился в опасное упражнение, попытавшись некоторым образом забежать вперед сериала, раздавая обещания и намекая на новые сюжетные повороты. Этакая «Сага» на свободном ходу. Настоящий романс, сочиненный экспромтом. Грубо говоря, я сулил надежду.

Наверняка это и спровоцировало приговор.

— Вам ведь известны сказки «Тысячи и одной ночи»?

— ?..

— Имя Шехеразада вам говорит что-нибудь?

— Принцесса, приговоренная к смерти? Она рассказывала всякие истории султану и оставалась в живых, пока ей удавалось придумать продолжение.

— Вот и вы весь день будете придумывать продолжение «Саги», а вечером мы все будем вас здесь слушать. И каждый вечер будем решать, сохранить ли вам жизнь.

— Тысячу и одну ночь? Вы шутите?

— Два года и девять месяцев.

— Откуда, по-вашему, я наберу материала на два года и девять месяцев? А без моих коллег у вас будет только четверть «Саги»!

— Первая серия завтра вечером.

— Но!..

— На вашем месте я не терял бы времени и уже начал потихоньку что-нибудь набрасывать. В первую очередь подумайте о Камилле. Верните ее.

— Она же мертва!

— Вот и выпутывайтесь.

Пока у меня только блокнот и карандаш, но они мне пообещали раздобыть в скором времени компьютер и все, что надо, к нему. Со мной будут обращаться как с принцем из «Тысячи и одной ночи».

* * *

— Проснитесь, Марко. Это я, ваш адвокат.

Мой кто? Комната с трещинами на стенах…

Блокнот под рукой… И мой адвокат. Да, это точно он. А я-то думал, что кошмар рассеется с первыми проблесками зари.

— Уже пора рассказывать? Я пока ничего не придумал, в голове пусто, нужно больше времени… Скажите им, бога ради…

— Я пришел вытащить вас отсюда.

— ?..

— Вставайте, у меня есть для вас надежный способ выбраться из этого дурдома.

Это Ты, Господи, послал мне его? Ты услышал-таки мои молитвы?

— Я не знаю, кто вы, но ваше вмешательство мне не кажется слишком оправданным. Разве что вы потребуете взамен что-нибудь несусветное.

— Абсолютно ничего.

— Рассказывайте! Такие типы, как вы, в настоящей жизни не встречаются.

— В настоящей жизни я преподаю историю в Шуази-ле-Руа. Среди ваших фанов есть и адвокат. Но он ни в какую не захотел вас защищать. Я старался как мог, но дело было проиграно заранее.

— Преподаватель истории и при этом президент фан-клуба «Саги»? Вы что, издеваетесь надо мной?

— Честно говоря, моя подлинная страсть — произведения Понсона дю Террайля.

— ?..

— Вы не слышали о Понсоне дю Террайле? Неужели это имя вам ничего не говорит?

— Знаете, я читал довольно мало. А если бы поменьше смотрел всю эту муру по телевизору, меня бы сегодня здесь вообще не было.

— Виконт Пьер Алексис Понсон дю Террайль — один из ваших знаменитых предшественников. Плодовитый писатель, но больше всего прославился как автор увлекательнейших романов с продолжением. Тысячи страниц, где он дает полную волю своему неудержимому воображению, ввергая своих героев в самые безвыходные ситуации. И хотя сегодня он изрядно подзабыт, имя одного его героя все же сохранилось в современном языке для обозначения чего-то совершенно невообразимого.

— Рокамболь!

— Вот именно, Рокамболь. Его похождения описаны в трех десятках романов под общим названием «Парижские драмы».

— Никогда не читал.

— Они бесподобны! Это так красочно и загадочно, что дух захватывает! Дочитав последнее приключение Рокамболя до конца, я совершенно забывал первое. Я мог бы всю жизнь перечитывать их по кругу. Но строгое следование правилам не было главным достоинством дражайшего Понсона, правдоподобие и психология мало его волновали. Рассердившись за что-то на своего издателя, он написал последний эпизод романа под воздействием гнева: запер своего героя в железную клетку и бросил в море, на двухсотметровую глубину. Взбешенный издатель призвал других авторов спасать положение, но все отказались.

Я бы повел себя не лучше. Чем больше меня принуждают воскресить Камиллу, тем больше мои извилины затягиваются узлом.

— К счастью, великий человек снизошел к его мольбам. Вы наверняка спросите, как же он из этого выпутался, верно?

Незачем, он и сам знает, как это жизненно необходимо парню в моем положении.

— Наипростейшим способом. Понсон начал следующий эпизод так: «Справившись с этим затруднением, Рокамболь всплыл на поверхность».

— Он осмелился?

— Еще как!

Просто совершенство! Какая свобода! Какой урок всем нам! А я-то думал, что наш сериал зашел туда, откуда нет возврата, достиг total borderline[9], как говорил Жером. Если наши прославленные предшественники позволили нам в это поверить, то наверняка для того лишь, чтобы указать путь. Гомер, Шехеразада, Понсон дю Террайль и все остальные совершили это путешествие задолго до нас. И заходили гораздо дальше.

— Вы и трое ваших собратьев были для нас эдакими современными Понсонами дю Террайлями. Неистовый бред, ликующее бегство — все вперед и вперед… Ваша «Сага» изрядно меня позабавила.

— Нам до такого уровня далеко.

— Во всяком случае, в память об этом дорогом мне человеке я был обязан вмешаться. То, что он сделал ради Рокамболя, я сделаю ради вас. А может, и ради «Саги».

* * *

Через две минуты я уже бегу как угорелый к площади Бастилии. Свободный, весь в поту, неспособный понять, что во всем случившемся было от Бога, от дьявола, от сна, от реальности, от безумия людского или моего собственного. На последнем издыхании припадаю к фонтану Уоллеса и плещу немного воды себе в лицо. Мне нужно спокойное место, чтобы передохнуть минутку. Всего минутку. Со стаканом водки. С целой бутылкой водки. Хочу напиться, поговорить со здравомыслящими людьми. Или совсем не говорить. Кто знает, где я буду сегодня спать?

На улице Рокетт мой взор привлекает мерцающая вывеска какого-то бара:

«МЕСТО»

Всего лишь час ночи.

— Вы еще не закрываетесь?

— Через четверть часа.

— Есть у вас водка с перцем?

— Нет.

— Тогда любую. Двойную порцию.

Место невероятно пустое. Тихое, уютное, но пустое. Взобравшись на табурет и вцепившись в стойку, одним духом выдуваю свой стакан и заказываю второй. Бармен пододвигает ко мне блюдечко с арахисом и ставит пластинку — джаз.

Мой сердечный ритм приходит в норму. Испускаю долгий блаженный вздох и на мгновение закрываю глаза.

Покой.

Воображаю, как провожу остаток своей жизни в этом баре, попивая водку под саксофон, один, если не считать бармена, призрачным силуэтом исчезающего в подсобке. Вот, может, в том и состоит секрет счастья — думать только о настоящем мгновении, словно это отрывок из фильма, ни конец, ни начало которого тебе неизвестны.

Входит какая-то женщина и садится на табурет в нескольких метрах от меня. Одета в слишком большие, размера на два, джинсы и в старую футболку с длинными рукавами и надписью «амнезия». Заказывает бурбон «Уайлд Теки» безо льда и стакан воды.

Я ее знаю.

Знаю эту девицу, будь она неладна.

Было слишком хорошо, чтобы продлиться дольше. Всего лишь отсрочка. Я в этом баре едва минуту пробыл.

Есть в ней какая-то гипнотическая сила, которая за отсутствием клиентов направлена на меня. Она и явилась-то как раз потому, что я здесь. Параноики взвешивают реальность на более чувствительных весах. Да, она здесь ради меня. Вижу только ее затылок на три четверти. Она упорно не поворачивается ко мне лицом.

Этот небрежный американский наряд, следы на шее, беглые, но невероятно пронзительные взгляды…

— Милдред?

Как бы мне хотелось, чтобы она не откликнулась. Ее табурет очень медленно поворачивается в мою сторону, и лицо попадает в луч света.

— Да?

Я хохочу.

Подхожу к ней и касаюсь рукой ее предплечья, желая удостовериться, что она точно из плоти и крови. Бармен обеспокоенно спрашивает издалека, не мешаю ли я ей. Она отрицательно мотает головой.

Невероятное лицо. Прорисовано плохо, но немедленно внушает уважение. Что-то древнее и священное таится в этих некрасивых чертах. Откуда только они ее откопали?

— У меня никакой памяти на имена, особенно на имена актеров, но я вас видел как-то раз, когда начальство устраивало коктейль на студии. Мы с вами не говорили. Вы тогда сказали что-то довольно симпатичное о сценаристах, это я помню, дело было в феврале. Ваша фамилия начинается на «Д», а может, на «Т»… А зовут вас… Софи?

Она пристально смотрит на меня, с любопытством, но сурово.

— Я бы предпочла увидеться с Матильдой Пеллерен.

Она заказывает еще один бурбон. В той серии, где они с отцом надрались, она тоже его пила.

— Сожалею, но Матильда покинула место преступления вместе с остальными. Это она создала, оживила и довела до ума вашу героиню. Пара Милдред — Существо тоже ее работа.

— Не называйте его так.

— Кого?

— Мужчину, которого я люблю.

Надо бы вспомнить, что я читал о ней в газетах. Софи… как бишь ее. Вроде бы с юга, из Ниццы или Канн. До «Саги» вела небольшую передачу на местном телевидении. А может, я путаю ее с кем-то еще. Громко и решительно спрашиваю, кто ей сказал, что я в этом баре. Она отпивает глоток бурбона, не переставая мерить меня взглядом с ног до головы. Чуть надменно, что меня раздражает.

— Хотите сказать, что оказались тут случайно? Смотрите мне в лицо, когда я с вами говорю.

— Уж вам-то должно быть известно, что у меня не слишком ладится с тем, кого вы называете Существом. Так что волей-неволей пришлось пойти по барам. В конце концов, Dad[10] прав. Не знаю ничего лучше выпивки, чтобы сделать этот пошлый мир хоть немного сносным. Когда все было совсем плохо, я искренне подумывала о карьере алкоголички. Это ведь тоже карьера, здесь тоже можно добиться блестящих профессиональных успехов. Некоторым это удается, некоторым нет.

— Не пытайтесь меня разжалобить, я отлично знаю, что после показа восьмидесятой серии актеры первыми взвыли: искажение созданного ими образа, обман доверия и все такое прочее. Вы ведь комедиантка, а тут было задето ваше непомерное актерское «я». Но это было наименьшей из наших забот.

— Самая большая удача в моей жизни — это встреча с тем, которого я люблю. Вторая — мой ум. Без моего невероятного умственного коэффициента я бы уже созрела для психушки. Вечный вопрос: делает сверхинтеллект несчастнее или наоборот? До восьмидесятой серии я бы не смогла на него ответить. Но теперь знаю: чем ты умнее, тем меньше страдаешь. Улыбка счастливца и счастье простака — всего лишь химеры. Я отделалась легче остальных, но тому, кого я люблю, не хватает средств, чтобы попытаться понять. Вы же сами видели, какие у него отношения с миром, с другими людьми…

— Сюда вас Сегюре послал? Это он вас натравил на меня?

— …Мое единственное преимущество перед ним состоит в том, что я умею выделять смысл. И благодаря этому рассматривать собственную боль как бы со стороны. Он же может только страдать как животное, потому что он животное и есть. А я страдаю не меньше его, видя, как он тонет.

— Вы довольно хорошая лицедейка. Без работы долго не останетесь.

— Думаете, для меня это так просто? Отец-алкоголик, вполне довольный своей судьбой, но ведь алкоголик же. Мать то пропадает, то появляется, то снова пропадает. Брат из полицейских подался в холуи. А возлюбленный живет как дикий зверь. Отличная семейка эти Каллаханы… Не говоря об их окружении.

— От меня-то вы чего хотите?

Она допивает свой бурбон, и бармен, даже не спрашивая, наливает ей следующий, словно старому завсегдатаю. Она благодарит его кивком.

— Вы обжираетесь словами, многоречивыми диалогами, но главное — вы не пытаетесь понять. Вы навязали нам обоим ад, и мы с каждым днем погружаемся в него все глубже и глубже — на такую глубину, куда даже ваше плодовитое воображение не смогло бы проникнуть. Я вынесла сильнейшие физические муки, но все это пустяки по сравнению с тем, что он переживает каждый день.

Она кладет стофранковую бумажку на край стойки и слезает со своего табурета.

— Сделайте что-нибудь для того, кого я люблю.

Нельзя дать ей уйти, не положив конец этому маскараду. Я хватаю ее за руку. Обеспокоенный бармен приближается.

— Прежде чем уйти, вы мне покажете ваши шрамы.

Она яростно дергает рукой и смотрит на меня с вызовом:

— Это не только в наших интересах, но и в ваших собственных.

В той единственной серии, где видны шрамы, гримеру понадобилось добрых два часа, чтобы их сделать. Если только и он с ней не заодно!

— Отпустите!

Во мне вскипает волна бешенства. Бармен встревает между нами и, схватив меня за грудки, отшвыривает. Я налетаю на столик и падаю вместе с ним.

Милдред уже исчезла.

Медленно встаю. Он приказывает мне убираться.

— Она тут в первый раз, эта девица?

Вместо ответа он хватает меня за шиворот и выставляет вон.

Стоя посреди улицы, ищу ее взглядом.

Спрашиваю у прохожего, который час.

Час сорок.

Так Ты никогда не спишь, Господи?

Ты решил не оставлять меня, пока я не пойму? Больше не беспокойся: я понял. Могу даже выдать Тебе Твой внутренний монолог, Твой голос за кадром: «Малыш Марко, ты хотел играть со старшими, бросить Мне вызов на Моей собственной территории? Ну так Я тебе покажу, что такое драматическое действие, ложный след, новая завязка. Сюжетных поворотов ты у Меня получишь вдосталь».

Примись за других, они виноваты не меньше моего. Тебе одному ведомо, куда попрятались Матильда, Луи и Жером и что они делают в эту самую секунду.

Где вы, все трое?

— Это он?

— Ну конечно он.

Два силуэта приближаются ко мне.

— Узнаешь нас?

Ну да, я вас узнаю. Счастье должно быть полным. Вы Брюно и Джонас. Но Милдред выкинула со мной свой фокус всего минуту назад, так что эффект неожиданности несколько смазан. Вполне сознаю, что все подстроено на славу, но не испытываю ни малейшего желания участвовать в вашей прекрасной мизансцене.

— Так ты нас узнаешь?

Наихудшая обида для актера — это не узнать его.

— Моя физиономия тебе ничего не напоминает?

— Совершенно ничего.

— А моя тоже?

— Честно говоря, нет, ребята.

За кого они себя принимают, эти актеришки? Они были никем, пока не получили свою роль. Без нас они бы и остались никем. И вот теперь качают права, требуют возврата к нормальности.

Мелкие, ничтожные персонажи, порожденные причудой моего воображения. Вы мне обязаны всем.

* * *

Мелкие, ничтожные персонажи, порожденные причудой моего воображения, оставили меня в сточной канаве с окровавленной мордой. Отставные полицейские и подростки, едва вступившие во взрослый мир, бьют крепко. Не думал, что они способны на такое. На гораздо худшее — еще куда бы ни шло, но не на такое.

Сажусь на краю тротуара и смотрю на проезжающие мимо такси.

Осознаю, до чего же устал.

Как бы мне хотелось быть сегодня вечером с Шарлоттой. Она бы утерла мне кровь платком, в который никогда не плачет.

Прямо передо мной останавливается мотоциклист.

— Не подскажете, где тут улица Пуассоньер?

Вижу надежно привязанный к багажнику портативный телевизор, наверняка отдавший богу душу.

— Поезжайте прямо до площади Республики, потом по бульвару Бон-Нувель и за кинотеатром «Рекс» сверните направо. Если ищете дом сто восемьдесят восемь, то это в самом конце.

— Спасибо!

Он взревел мотором и скрылся в темноте.

Изгнанники

Едва выйдя из аэропорта, едва только увидев этих двух безупречных полицейских, я сразу почувствовал себя в Нью-Йорке.

Облегающие темно-синие рубашки со сверкающими желтыми значками, дубинки, болтающиеся ниже колен, фуражки на зависть всем секретным агентам и зеркальные очки «Рейбан», немедленно отражающие вас в самом подозрительном виде.

Один пузатый, однако прямой как столб, другой тощий и опять-таки прямой как столб, они за один миг превратили меня просто в фанатика Закона и Порядка. Когда я увидел, как они крутятся вокруг плохо припаркованной машины, из детства тотчас же всплыли на поверхность маленькие пузырьки. Вспоминаю дядю Доминика, неспособного описать Нью-Йорк всякий раз, когда возвращался оттуда; единственное, что он мог нам сказать, — это «там как в „Коджаке“[11]», на чем и останавливался. Вспоминаю, как смеялся до слез, видя толпу полицейских, бегавших за Бастером Китоном в «Копах». Впервые увидев фото с убийством Ли Освальда, стоявшего между двумя полицейскими, я просто оцепенел, так меня потряс этот миг насилия. Но все это не идет ни в какое сравнение с общими местами из американских полицейских сериалов. Когда мне было двенадцать, я думал, что все полицейские в мире зачитывают арестованным типам их права. Верил, что достаточно внести залог, чтобы очутиться на свободе. Был убежден, что в суде надо клясться на Библии. И даже был слегка шокирован, когда в пятнадцать лет купил бутылку виски, а у меня никто ничего не спросил.

Недолго колеблюсь в выборе между метро и такси и залезаю в одну из желтых машин с шашечками, чтобы добраться до города.

— Манхэттен, угол Пятьдесят второй и Одиннадцатой.

Тех двоих копов вполне хватило, чтобы успокоить мою склонность к мифическим образам. Нечего на них глазеть, тут найдется полно других. Сегодня утром, при первых проблесках зари на бульваре Бон-Нувель, я вдруг почувствовал, что родного Града Света мне скоро станет не хватать. А днем, на раскаленном солнцем Бруклинском мосту, Париж мне показался одной из тех маленьких безделушек, которые надо встряхнуть, чтобы внутри пошел снег. Я уже не понимаю, откуда я, и мне плевать. Я изголодался по громадности. У меня жажда сильных ощущений. Мне хочется прогуляться голым по пояс, с майкой на плече. Хочется, как рэперу, на все показывать пальцем. Небоскребы и безумные проповедники на перекрестках, лимузины с тонированными стеклами, выход из офисов подтянутых красоток, магазины деликатесов и опустившиеся бездомные.

Я в Нью-Йорке.

* * *

Такси останавливается на пересечении Пятьдесят второй улицы и Одиннадцатой авеню. Вдруг все люди куда-то исчезают, машины тоже, а я оказываюсь между пустой баскетбольной площадкой и безлюдным рестораном — «Zeke’s». Вхожу через двойные двери и иду вдоль длинной, метров десять, барной стойки. Из кухни выходит тип с пластиковым мешком, доверху набитым запотевшими бутылками с пивом. Усаживает меня за столиком у окна и протягивает меню. Я предпочитаю подождать, глядя на улицу.

Несколько редких небоскребов, квартал со зданиями умеренной высоты, наружные лестницы, как в «Вестсайдской истории». Вдалеке угадываю Гудзон.

Жду. Неподвижно.

— Уверен, ты себя чувствуешь будто в картине Хоппера.

Объятия и хлопки по спине, эдак по-мафиозному. На Жероме те же самые одежки, что и в Париже, но здесь он в них выглядит даже элегантно.

— Только приехал?

— Прямиком из аэропорта Кеннеди.

— Ну и как тебе этот хренов город?

— !..

— Я в него с первых же минут влез, будто в домашние тапки. И сказал себе, как Джуди Гарланд в «Волшебнике страны Оз»: «There's по place like home»[12]. Я тут говорить начал как старый гарлемский торговец сивухой, а всем хоть бы хны, никто не удивляется.

— Ты и в Париже уже говорил как старый гарлемский торговец сивухой.

— Есть кое-что, что тут ставят превыше всего: это твое неотъемлемое право на чудачество. Когда какой-нибудь тип с красным носом прогуливается, гнусавя всякую бредятину, это может быть только актер, репетирующий роль. Тут никого не считают психом, сомнение всегда в твою пользу. Не понимаю, почему во всех странах мира не придумали побольше таких уголков. Этаких Вавилонов общего пользования. Проводишь там неделю, год и возвращаешься к цивилизации, чтобы опять тихонько зажить своей заурядной жизнью. Проблем было бы гораздо меньше.

— Я думал, ты в Лос-Анджелесе.

Он мне объясняет, что в Нью-Йорке происходит всего не меньше, чем там. По договору он должен мотаться туда и обратно два раза в месяц.

— А Тристан?

— Он в Монтане, с Ооной. Я хотел устроить его здесь, но он предпочитает деревню, сам понимаешь. Я навещаю их по субботам, раз в две недели, пока Оона не закончит свой диплом. А там поглядим.

— Пультом щелкает?

— Не так чтобы очень. У него там друзья, возят его повсюду. Я рад, что он там.

Он делает заказ на нас обоих, я не понимаю ни слова. Нам приносят калифорнийского вина в графине. Никогда не видел Жерома таким спокойным, таким непринужденным. И таким взрослым. Хочется спросить его, добрался ли он наконец туда, где всегда хотел быть, или его путь еще не окончен?

— Трудно сказать. Столько всего произошло и так быстро. Я консультант американской версии «Саги», но это так, для проформы, сценаристам я особенно не нужен. Пишу «Детфайтера-3» для Сталлоне, но все это уже становится немного затасканным. Он мне предложил другой проект, с Иствудом, вот это должно пойти.

— Ты хочешь сказать, с Клинтом Иствудом?

— А ты знаешь другого?

— С самим Клинтом? С Грязным Гарри?

— Он ведь и был Каллаханом, настоящим Каллаханом. Когда я ему рассказал, это его изрядно позабавило. А проект такого фильма — сущий бардак, с правами все запутано, требуется куча адвокатов для составления договоров, и все занимает уйму времени. Пока предложил идею сериала для Эн-би-си, они только что одобрили «пилот».

Он сообщает мне все эти потрясающие новости так обыденно, что это граничит с извращением. Если бы я не знал Жерома, я был бы уверен, что он пытается пустить мне пыль в глаза. На самом деле все наоборот. Это скромность человека, нашедшего свой путь, того, кто не занимает чужого места, того, кто, как говорится, where he belong[13].

— Миллиардер! Ты же наверняка миллиардер!

— Тут мне, конечно, жаловаться не на что, но я вдруг осознал, что не создан для денег. Они меня не забавляют. Знаешь, я ведь пытался. Той малости, что была у меня на улице Турвиль, мне вполне хватало. Если бы ты видел, какую квартиру я снимаю — настоящий скандал.

— Небось тысяча квадратных метров на Пятой авеню с отдельным лифтом?

— У меня маленькая квартирка прямо над этим рестораном. Красный кирпич, ободранный холодильник и тараканы в ванной. Но мне здесь хорошо.

Нам приносят тарелки с маленькими крабиками под каким-то петрушечным соусом. Не зная толком, как это едят, беру пример со своего приятеля, который отправляет зверюшек в рот целиком, вместе с панцирем.

— Нью-йоркское кушанье, soft shells[14] тут крабов ловят сразу после линьки и обжаривают на сковороде. Панцирь такой же мягкий, как и мясо.

На столик падает солнечный луч. Мимо окон пробегают трусцой несколько бегунов.

— Рад, что ты здесь, чувак. Я чувствовал, что ты делаешь глупость, оставаясь в Париже. Слышал, восьмидесятую серию плохо приняли.

О шраме на моей физиономии он не говорит. Подарочек от «Саги». Прекрасная звезда в углу глаза, почти ритуальная насечка, зарубка со смыслом, в общем, глупость в этом духе. Врач мне сказал, что к осени сойдет.

— Хочешь голую фразу или пожиже развести?

— Давай голую фразу.

— Страна в огне и крови, а я — враг общества номер один.

— Коли пишешь всякую жуть…

— Сегюре пустил в ход все запасы своего воображения, чтобы утопить меня в дерьме.

— Я и забыл это имя. Сегюре… Там он был катастрофой, отсюда кажется садовым гномиком. Рядом с ним любой американский продюсер — настоящий принц.

Он умолкает на мгновение, чтобы отпить глоток вина. На баскетбольную площадку высыпают мальчишки в три раза выше меня ростом. Тут все King Size, даже детвора.

— Когда возвращаешься в Париж?

— Еще не знаю.

— Я для тебя наметил симпатичный вечерок, но пусть это будет сюрпризом. Что сегодня днем собираешься делать?

— Если ты работаешь, не хочу тебя напрягать.

— Ты, мой второй брат, боишься мне помешать? У тебя ведь есть что-то на примете, у всех, кто приезжает в Нью-Йорк, что-то есть на примете.

— Это ведь изрядная часть моего детства. Хочу рассмотреть декорации поближе.

— Видишь дома вон там, между деревьями? Сразу за ними — Сорок вторая улица.

— Forty-second Street?

— Она самая.

Мне нравится этот его тон, дескать, «я тут дома, а ты еще ничего и не видел». То, что я в Нью-Йорке по его приглашению, очень его забавляет. Мы об этом столько говорили, ночью, где-то на левом берегу Сены, обжигаясь водкой.

* * *

Через час я в «Taxi Driver»[15]. Вокруг заведения вьется соответствующее количество шлюх, сутенеров, отщепенцев, дымящихся нечистот и рекламы кока-колы. От ностальгии увлажняются глаза и щиплет в носу. Чтобы скрыть это дурацкое волнение, с непринужденным видом насвистываю мелодию из «Полуночного ковбоя».

* * *

Два телефонных звонка, и мне доставляют смокинг, а внизу нас ждет лимузин с шофером.

— Так и не хочешь сказать, куда мы?

— В кино.

Я не умею завязывать бабочку. Жером меня выручает с необычайной ловкостью. И это тот самый тип, который три месяца назад не умел толком рубашку застегнуть. Он с глуповатой улыбкой роется в шкафу и тащит подарочный пакет.

— Для меня?

— Это должно тебя развеселить.

Настольная игра. Раскладывающаяся доска, кубики, фишки, карточки. Называется «Fiction-nary»[16].

— Как-то в Лос-Анджелесе, на одной грандиозной вечеринке, я разговорился с Верноном Милыптейном…

— С продюсером «Бойцовских игр»?

— В первую очередь сериала «Капитанский клуб», но его никогда не показывали во Франции. Я с ним поделился идеей игры, где по ходу дела придумывалась бы детективная история — со вспомогательными средствами, выигрышными ходами, препятствиями и ловушками. Через два месяца игра была уже готова и скоро будет продаваться в пятидесяти двух штатах. God bless America![17]

В одном я уверен: никогда не сяду играть с Жеромом в «Fictionnary».

* * *

Лимузин останавливается перед «Зигфилд театром», сверкающим тысячей огней. Сегодня предпремьерный показ «Ночных звонков», сентиментальной комедии на фоне гангстерской войны. Представление начинается сразу по выходе из машины — сотни зевак толпятся у входа, чтобы полюбоваться вереницей кинозвезд.

Парковщик открывает дверцу с моей стороны. Остается только набраться храбрости, поставить ногу на красную ковровую дорожку и под градом фотовспышек ответить на вопросы трех телеканалов. Ну уж нет.

— Какого черта ты там копаешься? Вылезай, парень!

— Боюсь. Жером…

Он выпихивает меня. Десять шагов, отделяющих меня от холла, — самые великие шаги за всю мою прошлую и будущую жизнь. По сравнению с этим все, что меня еще ждет, будет лишь упадком. Вижу, как типы, более известные, чем американский президент, жмут Жерому руку. Актрисы, от которых млеет весь мир, бросаются ему на шею. За одну минуту я покрываюсь толстым слоем звездной пыли и сам начинаю светиться. Все прямо как в кино. Это и есть кино.

— Слышь, Жером, видишь ту даму в длинном платье, вон там? Когда я был мальчишкой, у меня в комнате висел плакат с ее портретом.

— Пойдем, я тебя представлю. Она прелесть.

* * *

Я весь сеанс просидел рядом с ней. Когда люстры зажглись, она меня спросила, что я думаю об увиденной истории. Не вдаваясь в подробности, я ответил, что такие фильмы могут снимать только в этой части света. После небольшого приватного коктейля, во время которого и я, и Жером вконец упились, нас занесло в Вилидж Уангард, туда, где родился джаз и где он умрет, быть может. Я был слишком пьян, чтобы отказаться от стаканчика, предложенного барменом. Жером рассеянно слушал нестареющий бибоп.

— Те, кто говорит, что американцы делают фильмы для двенадцатилетних, в то время как старушка-Европа старается возвысить души, — полные мудаки.

У меня кружится голова. Жером ничего не замечает и знай гнет свое.

— Такие рассуждения успокаивают только глупцов. Когда американцы хотят, они хоть из всей планеты слезу могут выжать!

По яростным кивкам, которыми он сопровождает каждую фразу, понимаю, что он пьян не меньше моего.

— А если я тебе скажу, что меня скоро пригласят в Белый дом?

Мне любой ценой надо протрезветь на несколько минут, прежде чем я рухну в первую подвернувшуюся постель. Время поджимает, и завтра, быть может, об этом будет уже поздно говорить. Я ведь ради этого и приехал. Только ради этого.

— Хочу попросить тебя кое о чем, Жером.

— Проси о чем хочешь, ты мой второй брат. Обо всем, кроме одного.

— Надо исправить то, что мы натворили.

— Это оно и есть.

— Переделаем только последнюю серию, и ты о «Саге» больше никогда не услышишь.

— Fuck you!

— Надо закончить то, что мы начали. Иначе все пойдет прахом.

Он схватил меня за лацканы смокинга и яростно уставился в глаза, как может сделать только ДРУГ.

— Тебе надо сматываться оттуда по-настоящему, таким, как мы, там ничего не светит. А здесь для сценаристов рай!

Пытаюсь его успокоить, но попусту. Даже не заметив, он опрокидывает локтем свой стакан.

— Здесь тебе незачем месяцами таскаться со своим сценарием, ожидая, что какой-нибудь чинуша соблаговолит его прочесть. Приходишь в контору, и тебе дают семьдесят пять слов на убеждение. Если убедил — выходишь с договором в кармане. Во Франции, если ты не в обойме, можешь сдохнуть, пока тебя заметят.

Мне надо держаться. Я проделал весь этот путь только для того, чтобы убедить его. Но он на это плюет и продолжает свою речугу.

— Во Франции, если ты добился какого-то успеха, можешь жить за счет репутации и десять лет писать дерьмо. Здесь ты имеешь право лишь на одну ошибку, максимум на две, а потом вылетаешь из игры. Во Франции надо прогибаться перед гением некоторых кретинов-режиссеров, которые едва короткометражку-то сделали. Здесь у сценариста порой власти больше, чем у постановщика. Во Франции даже не читают то, что ты написал, потому что там мало кто и читать-то умеет. Здесь горбатишься с утра до вечера, а порой и добрую часть ночи, на следующий день начинаешь все сызнова, еще и еще, пишешь пять, десять, пятнадцать вариантов, пока дело не пойдет.

— Ты мне там нужен, Жером.

— Оставайся здесь, со мной, мы же одной породы! Со всем, что есть у нас в голове, можно написать десяток других «Саг». Им здесь нужны такие, как мы. Через полгода напишешь что-нибудь для Голливуда и сам увидишь — это посильней мальчишеской мечты. Ради этого тут нашим ремеслом и занимаются.

— Надо закончить «Сагу». Одна-единственная серия.

— Они над нами мало поиздевались? Говорят же тебе, оставайся здесь… Тебе незачем даже возвращаться. Завтра же вечером у тебя будет бессрочная виза, грин-карта, квартира на Манхэттене и договор. Чудеса — это ведь наше ремесло, приятель.

— За один месяц закончим «Сагу», а потом сделаю все, что захочешь.

Он смотрит в свой стакан, отхлебывает бурбона и зажмуривается, пережидая ожог.

— Уж лучше сдохнуть.

Остров

Там, по правому борту. И как островам удается столь горделиво представать взору тех, кто хочет на них высадиться? Этот только возник, а уже явил всю свою величавую красоту. Даже непонятно, что же я испытал в этот миг, сидя на палубе корабля и глядя, как он приближается, но не раскрывает себя. Незнакомое чувство. Что-то вроде уважения.

Чтобы избежать Парижа, я из Нью-Йорка вылетел в Ниццу, потом пересел на самолет до Йерского аэропорта, затем на этот рейсовый кораблик, где стадо туристов действует мне на нервы, с тех пор как мы покинули Тур Фондю. Потихоньку спрашиваю гида, неужели остров каждый день посещает столько народу.

— Раньше всех привлекал остров Левант, но, с тех пор как тут обосновались они, ездить стали сюда. Оно и неудивительно, со всей этой шумихой.

Этот называется Лод, самый южный из Йерских островов. А «шумиха» — скромный эвфемизм; светская пресса только и говорит, что об этом крохотном родимом пятнышке, полгода назад даже не отмечавшемся на картах. Нас ведут к узкой тропинке, с верхней точки которой виден замок. Ищу глазами ту, что должна была встретить меня на причале. Если не найду за пять минут, придется следовать туристическим маршрутом в сопровождении экскурсовода.

Нет, вижу, как она машет мне издалека…

На волосах белая косынка, цветастое платьице, раздуваемое ветром, — она бежит ко мне с радостным криком. Я ее подхватываю, кружусь вместе с ней, охотно не опускал бы на землю веками.

— Если мой любовник нас увидит — проклянет.

— Морду мне расквасит?

— Скажете тоже. Скорей уж устроит мне серенаду в знак прощения. Хорошо доехали?

— Предпочел бы наведаться сюда не в сезон.

— Часов в пять туристы уедут, и остров наш. Я сейчас всем займусь. Зайдем сначала ко мне, положим ваши вещи и пойдем обедать. Вы все еще любите пиццу с анчоусами?

— ?..

— Шучу.

Слуги в одеяниях начала века берут мой чемодан. Матильда дает им распоряжения, словно делала это всю жизнь. Один из них предлагает отвезти нас в смешной маленькой двуколке, но мы предпочитаем пройтись пешком.

— Там, наверху, замок, сходим туда с наступлением темноты. А вон тот домик внизу — мой.

— Кроме вас и них, на острове никто не живет?

— Никаких туземцев, если вы это имели в виду. Человек тридцать занято обслуживанием, а я руковожу командой из шести помощников.

— Это ваш… бизнес?

— Назовем это так. Они живут в прекрасном особнячке, но его отсюда не видно.

Вдоль тропинки растут гигантские пальмы, жарко и влажно, у меня появляется впечатление, что мы на Мадагаскаре. В таком климате хочется одеваться в белое и ждать вечера. Дом Матильды становится все прекраснее по мере приближения, похож на какой-нибудь охотничий домик в Фонтенбло — весь из белого камня, с овальными окнами. Бассейн сбоку ничего не портит, его почти и не видно за живыми изгородями из олеандров. Какого черта я делаю в подобном месте? Внутри того хуже. Анфилады комнат, пастельные и охристые тона, мебель прошлых веков.

— Моя любимая комната — будуар.

— Настоящий?

— Настоящий. Я вам его уступлю, если захотите побаловать себя.

Она отводит меня в мою комнату и на некоторое время оставляет одного. Мой открытый чемодан покоится в кресле (стиль Людовика XV), одежда развешена в шкафу. Ныряю в постель и делаю несколько плавательных движений, кролем, чтобы добраться до подушек. Хочется кричать во славу аристократии и привилегий. Из окна вижу какого-то крупного, изрядно сложенного малого, плавающего в бассейне. Горничная, одетая по викторианской моде, приносит полотенца и расшитый халат с гербом замка. Облачаюсь в белую рубашку с короткими рукавами, светло-бежевые полотняные брюки и спускаюсь к Матильде, которая ждет меня у лестницы.

— Тут намного лучше того, что вы мне описывали.

— В доме никто не жил пятьдесят лет.

Следую за ней в небольшую отдельную гостиную, где нас ждет накрытый стол. Сразу же хватаюсь за бутылку вина, но метрдотель, тоже ряженый, спешит обслужить меня.

— Видел какого-то юного красавца. В бассейне барахтается.

Она чуть улыбается, заколебавшись на мгновение.

— Он приехал посмотреть остров три недели назад, да так и не уехал. Он очень независим, это его главное достоинство. Когда одному из нас это наскучит, он возьмет свой чемодан и я провожу его до причала. Я вполне уверена, что вскоре его заменит кто-то другой. Не сердитесь, жизнь в замке сделала меня легкомысленной.

Я еще не привык к новой Матильде. Та, другая, обволакивавшая нежностью каждую из своих фраз, осталась на материке. Может, это лучшее, что могло случиться с той, что говорит сегодня с такой прямотой. Нас потчуют вкуснейшими блюдами и лучшими в мире винами, но тип у меня за спиной пытается предупредить малейший из моих жестов, так что это немного портит общее впечатление. Матильда замечает это и просит его оставить нас.

— Обычно я живу тут одна, но принц захотел, чтобы вас приняли наилучшим образом.

Не знаю, что меня удерживает от смеха, когда она говорит «принц».

— Он же меня не знает.

— Вы мой друг, этого довольно.

Я добрался до этого острова, чтобы поговорить с Матильдой, но также чтобы разгадать тайну: почему она здесь? За время своего путешествия я перебрал все возможные гипотезы, но не удовлетворился ни одной.

— Между нами, он в самом деле существует, этот… как же его зовут?

— Принц Милан Маркевич Лодский.

— Кончайте дурачиться.

— Его имя — во всех книгах по истории, и он ждет нас сегодня к ужину.

— Вместе со всем своим племенем?

— Те, кого вы так легкомысленно называете его племенем, не только королевского рода, но также прекрасные друзья. Я вам представлю их одного за другим, сами увидите, они очаровательны.

Беру бокал вина, желая удостовериться, что не сплю. Оно настолько хорошо, что это наверняка сон.

— Скажите мне, Матильда Пеллерен, что вы тут делаете, на этом опереточном острове, среди всех этих голубых кровей?

— Вы сами назвали это бизнесом.

Она опять улыбается. Загадочная. Торжествующая. Одним словом — Матильда.

— Помните, как вы подтрунивали надо мной, все трое, когда я вырезала фото из светской хроники и скандальной прессы?

— Вы умели окружать себя тайной, а это была самая непроницаемая.

— Ну что ж, я уже тогда подумывала о смене профессии. Возьмите еще перепелку.

— Матильда, я вас умоляю!

Растянуть удовольствие. Вот забота настоящего сценариста.

— Кому, кроме звезд, выпала в наши дни эта деликатная задача — давать толпам пищу для грез?

— Коронованным особам?

— Вот именно. Только тут уже не один десяток лет наблюдается ужасный дефицит. Монархии рушатся и становятся смешными, принцессы плодят детей и превращаются в толстых гусынь, ни одна высокородная семья не удерживается на должном уровне. Согласны?

— Раз вы так говорите…

— Утрата мечты сравнима с разорением средств массовой информации, сравнима с гибелью некогда процветавшей отрасли промышленности. Несомненно, этот крах — знак времени, но это также и необходимость заполнить ужасную пустоту. К счастью, горстка дельцов решила взять все в свои руки. Это торговцы глянцевой бумагой, картинками красивой жизни, роскошью, искусством жить, ностальгией, в общем, все те, кто продает блеск и декаданс. А если считать и сопутствующие товары, речь идет о чертовски больших деньгах.

— Но!.. Это же аморально!

— И что? У нас полный аншлаг, как сказал бы Жером.

— Не можете же вы вот так надувать людей… С этими актерами, декорациями…

— Какие актеры? Какие декорации? Принц Милан Маркевич Лодский и его семья выше любых подозрений. Они-то держатся великолепно. С шестнадцатого века род Маркевичей вел себя безупречно — не пропустил ни одного сражения, ни одного похода. В тысяча девятьсот шестом году, во время франко-русского союза, отец Милана, Феодор, женился на графине де Лод. До тысяча девятьсот семнадцатого года они жили в Санкт-Петербурге, потом обосновались здесь. Принц Милан родился в восемнадцатом, но и двух лет не прошло, как они разорились и вынуждены были ютиться в помещениях для челяди, служа четырем-пяти семьям выскочек, через руки которых прошел замок. Потребовалось целое полчище специалистов по родословным, чтобы добраться до них, и невероятное юридическое сражение, чтобы вернуть им их добро.

— ?..

— Не смотрите на меня так, все это правда, сами понимаете, у нас нет никакого желания угодить в силки, расставленные каким-нибудь охотником за скандалами из «Канар аншене».

Наливаю ей бокал вина, чтобы немного остудить страсти.

— Продолжайте, Матильда. Я готов выслушать все, но пока по-прежнему не верю.

— Царственный род, райские владения. Им не хватало только… чего же?

Делаю вид, будто подыскиваю ответ, но боюсь, что уже нашел его.

— …Историй?

— Чтобы придать их повседневной жизни необычайность, чтобы заинтриговать весь мир и свести с ума папарацци, им нужен был сценарист. На этом месте мог бы оказаться кто-то другой, но, учитывая мои романы, «Сагу» и мою природную склонность к великосветским историям, выбрали меня. Еще сморчков?

* * *

Я был почтен приглашением на торжественный ужин — явно во вкусе Людовика XIV. Согласно протоколу, нас с Матильдой должны были посадить раздельно, но я дал понять протоколу, что лучше уж вернусь на материк вплавь, чем окажусь зажатым между престарелой дамой и чьим-то напудренным париком. Принц, очаровательный старенький господин семидесяти пяти лет, встретил меня парой любезных заученных фраз и представил всему своему семейству. Мы оказались в парадном зале замка за двадцатитрехметровым столом. Барочная музыка, лакеи, высокие гости, не говоря о журналистах снаружи. Полный набор.

— Выбор гостей следует никому не понятной логике, — пояснила Матильда. — С помощью своих ассистентов я назначаю счастливчиков и обрекаю на муки тех, кто душу бы продал за этот ужин.

— Кто эта красивая девушка, вон там?

— Вы давно не читали «Пари матч», Марко? Это же Илиана, дочь Эме и Катерины Лодских, внучка принца. Ей семнадцать лет, и она делает сплошные глупости. С такой внешностью ей надо сниматься в кино. Я читаю ее сценарии, советую, какие глупости возможны, а каких надо решительно избегать. Пишу ей ответы для интервью и прошу не слишком импровизировать, когда меня нет рядом. Подыскиваю ей такого жениха, чтобы всех ошарашить, есть на примете один врач, гоняется по Африке за вирусами.

— Класс.

— Тип напротив нее — ее брат Димитрий. Никогда не догадаетесь, чем он занимается.

— Ничегонеделанием?

— Нет, ничегонеделанием занят его дядя Антоний. А Димитрий пишет любовные романы.

— Нет…

— Да. Выдает по книжке каждые три месяца. Я пишу их спустя рукава, перед телевизором, только чтобы держать себя в форме. Самое забавное, что он публикует их под псевдонимом, так что всяких предположений хватает. Ходят слухи, что он взялся за эротический роман.

— Вы не сделаете этого.

— Еще как сделаю!

— А та дама? Похоже, она крепко скучает.

— Анна Уоткинс, сестра Антония. Я ей сделала карьеру роковой женщины. Считается очень опасной. Это она-то, пять лет назад разводившая форель! Сегодня все уверены, что на ее совести больше самоубийств, чем у самого Рудольфо Валентино.

— А пустой стул?

— Это предмет моей гордости, место Вирджинии Лодской, старшей в семье и принцессы-наследницы. Имеет привычку исчезать неведомо куда и возвращаться без предупреждения. Дня не проходит, чтобы в газете не мелькнула сенсация об ее очередном исчезновении. Всякий раз, когда она возвращается, я придумываю ей совсем другую историю.

— А сейчас она где?

— В своей комнате, над вашей головой. Положение принцессы забавляет не каждый день.

— И сколько у вас всего персонажей?

— Если считать претендентов и нескольких двоюродных родственников, то тридцать семь.

— А кем вы больше всего гордитесь?

— Самим принцем. Мой шедевр. Я возвела его род к незаконнорожденным потомкам самого Петра Великого, и сегодня многие готовы поспорить, не достались ли именно ему утаенные сокровища Романовых. Своей прекрасной физической формой он обязан некоему напитку, секрет которого династия ревниво хранит.

— А вы не боитесь, что все это несколько чересчур?

— Быть может, но пока срабатывает. Иногда он делает мне кое-какие предложения, я пишу ему его речи, мы прекрасно ладим.

— Не подозревал, что у вас такие глубокие познания в истории.

— У меня над этим работают три специалиста.

— И вы их всех любите, так ведь?

— Не всех, но большинство из тридцати семи. Они же теперь моя семья. Я чувствую себя ответственной за них. Жить среди своих персонажей — только так я и представляю себе счастье.

* * *

Пиршество затянулось на всю ночь. Прием у Маркевичей-Лодских — это шампанское, бильярд, словесные турниры и прогулки при факелах до самого рассвета.

Пять утра, скоро появится солнце. Матильда зажгла весь свет в своей гигантской библиотеке, и мы пьем по последнему бокалу шампанского.

— Вы мне нужны. Надо исправить то, что натворила восьмидесятая серия.

— Я боялась этой фразы с самого вашего приезда.

— Матильда…

— Мне трудно отказать вам в чем-нибудь, Марко, но считайте, что это уже случилось.

— Вы мне нужны.

— Когда я вырезала все эти статейки из журналов, помните, что я отвечала на ваши шуточки, чтобы вы меня оставили в покое?

— Вы говорили всего лишь «это мой сокровенный сад», будто такой ответ должен был нас успокоить.

— Выгляните в окно и скажите, что вы там видите внизу.

Подчиняюсь, не стараясь понять.

Внизу?..

Там, внизу…

То, что я вижу в предрассветных сумерках, никто и никогда не осмелился бы описать. Высокие травы и дивные цветы, скамья, качели, греческие колонны и… павлины. Живые разгуливающие павлины!

— Вот он, мой сокровенный сад. Он и вправду существует. Здесь я и буду жить, пока жива. Здесь и буду дожидаться конца света, как настоящая простушка, раз и навсегда поверившая в свою мечту. Здесь увижу, как чередой проходят мои любовники, пока не настанет день, когда уже никто не захочет постучаться в мою дверь. Я не вернусь туда, откуда пришла, тот мир я оставляю вам.

— Это займет у вас всего неделю или две.

— Бросьте и переселяйтесь ко мне. Не могу же я одна заниматься тридцатью семью персонажами.

— Мы не имеем права! Надо взяться за работу!

— Никогда!

Она в бешенстве, хотя я вроде бы не сделал ничего такого, чтобы ее задеть.

— Желаю вам доброй ночи. Мне сорок лет, сейчас пять утра, и один тип, прекрасный, как звезда, бьет копытом у дверей моей спальни.

На небольшом указателе в виде стрелы все еще значится: «Albergo del Platani»[18], но это уже давно не отель. Луи мне не раз говорил: «Когда заберешься в самое никуда, в уголок, похожий на середину мира, значит, ты на месте». Спасибо, Старик…

Уверен, я не видел ничего прекраснее этой Палестрины, затерянной в римской глуши. Замечаю странную лестницу, скорее груду бревен, сваленных как попало с двадцатиметровой высоты. Прямо лесоповал какой-то.

— Будь осторожнее, на ней все себе шею ломают, хотя бы раз.

Должно быть, лет десять назад лестница была еще проходима, пока ее не забросили на произвол дождей и чертополоха. Подъем длится довольно долго, но зато вскарабкиваюсь целым и невредимым. Луи протягивает руку и помогает выбраться на самый верх.

— Я ждал тебя раньше, после обеда.

— Местные не больно-то разговорчивы. На последние пять километров я потратил времени больше, чем на всю дорогу от Ниццы до Рима.

Платанов тут десятки — огромные, великолепные, настоящая стена сумрака и прохлады, как в самом густом лесу. Проходим мимо увитой зеленью беседки с двумя шезлонгами и столом.

— Ваш зал для мозговых штурмов?

— Чаще всего да, но в последние две недели это стало трудновато.

Медленно идем к дому, словно опасаясь шуметь.

— Как он?

— Не очень-то.

— Я не вовремя?

Луи улыбается со всей снисходительностью, на которую способен, — уж мне ли не знать.

— Наоборот, я воспользуюсь твоим приездом, чтобы дать ему отдохнуть денек-другой. Мне и самому это не повредит. Входи…

Гостиничный холл сохранился в первозданности — стойка портье, ячейки для ключей, для почты. Луи играет во все это с откровенным удовольствием.

— Поселю тебя в голубом номере, там три окна — на север, юг и запад. И телефон. Тут никто не встает раньше десяти. Когда я говорю «никто», это значит я сам, потому что он совсем не встает.

— Вас тут только двое?

— Да. Когда он работает, его жена остается в Риме, это длится уже тридцать лет. Думаю, она никогда здесь и не бывала.

— Он знает, что у тебя гость?

— Я ему часто о тебе рассказывал.

— Дану?

— Когда он узнал, что ты приедешь, даже спросил: «Marco? Quello che non sa scrivere a mano?»[19] Я ему сказал, что ты все пишешь на компьютере, даже список покупок.

Это выпорхнуло как стрела и попало прямо в мое бедное сердце. Маэстро произнес мое имя! Помянул меня, Марко! Меня, родившегося в гнусном предместье в бесцветное время. Тот, кто творил шедевры, как другие ходят на завод, приберег в своей памяти местечко для моего имени!

В бывшем зале ресторана Луи варит мне кофе в кофеварке с фильтром.

— Черт, до чего же хорош…

— Каждые три месяца сюда заглядывает один малый и проверяет эту штуку. Сам Маэстро кофе больше не пьет, но для других держит. Пойдем, покажу тебе твою комнату.

Поднимаюсь по лестнице и иду по коридору. Перед одной из дверей Луи замедляет шаг и прикладывает палец к губам.

Маэстро спит.

Луи открывает дверь в мою комнату и закрывает за нами, чтобы можно было не приглушать голос.

— Я стараюсь вести себя потише, но еще ни разу не видел, чтобы его хоть что-нибудь разбудило. Году в семьдесят втором или семьдесят третьем в трех километрах отсюда метеорит упал. Местные крестьяне решили, что это конец света. Так Маэстро на следующее утро, когда узнал, что произошло, разорался на меня как проклятый — почему, дескать, его не разбудили. А я ему ответил: «Этот метеорит из-за тебя тут и упал, Маэстро».

Обливаюсь тоненькой струйкой холодной воды, которую соблаговолил выцедить из себя душ. Так жарко, что вытираться незачем, легкого прикосновения простыни вполне достаточно. Луи с бутылкой мартини в руке зовет меня в беседку. Спрашиваю, как продвигается его сценарий.

— Медленнее, чем обычно. Маэстро быстро устает. Когда ему удается сосредоточиться, ум у него становится живой, как у молодого. А в следующий раз — полнейшее отсутствие, пустой взгляд. Говорю ему: «Маэстро, пускай этот персонаж будет иммигрантом, ремесленником, который с людьми общается посредством своего мастерства. Как ты насчет тунисца? Тунисца-кондитера?» Он ничего не отвечает, уже где-то далеко, может, смотрит картины из своего фильма. А на следующий день говорит: «Кондитер-тунисец — это здорово! Пускай испечет фигурный торт в виде женщины, из такого, знаешь, очень ярко окрашенного миндального теста».

— Думаешь, ему хватит сил снять его?

— Думаю, да, иначе бы он не позвал меня работать с ним. Пока мы возимся со сценарием, будет разыгрывать передо мной «матерь скорбящую», но в первый же съемочный день сразу проснется. А вот в последний опять придется забеспокоиться.

— Что с ним?

— И все, и ничего. Просто чувствует, что пора пришла. Лекари хотят засунуть его в больницу. Это его-то — в больницу!

— Не все же видели его фильм.

— Уж эту-то сцену все знают.

— Наезд на белые простыни и прутья больничной койки. Сын в приемном покое требует, чтобы его пропустили к умирающему отцу.

— Это его последний шанс поговорить с ним…

— …А санитар ему в ответ, что после девяти посещения запрещены! От одного только пересказа дрожь пробирает. Эту сцену мне отец описывал, когда я еще мальчишкой был.

— Я тоже всегда чувствую себя немного мальчишкой, когда вспоминаю этот фильм. Хотя над некоторыми сам с ним работал.

— А помнишь старика, уплетающего спагетти? Всего лишь мелкий персонаж на заднем плане. Делает какие-то непонятные жесты. Вначале смеешься, а потом…

— То счастье, то ностальгия — они словно ищут друг друга на протяжении всего фильма. А порой к ним добавляется и немного чувственности.

— В этом фильме все великолепно. Сны деревенского дурачка, сцена с потопом…

— … А «Партитура любви»? А тот момент, когда Дзагароло воображает себя Данте?

— Он вечно твердил, что любит этот фильм меньше других.

— Ему за него не дали «Золотую пальмовую ветвь», потому что он получил ее в предыдущем году.

Распалив свою память, мы глотаем мартини за мартини.

— Не знаю, что бы я отдал, лишь бы поработать с таким гигантом хоть часик.

— Это уникальная удача, но также и западня. Маэстро не нуждается в том, чтобы ему придумывали истории, их в нем самом и так полно, изначально. Просто ему нужен кто-то достаточно сумасшедший, чтобы погружаться в его вселенную и выуживать их оттуда охапками. А ведь порой там без резиновых сапог золотаря не обойтись. Ты бы всегда оставался бледным отблеском его воображения. И в конечном счете тобой бы пожертвовали, потому что это был бы его фильм — на века и для всей земли.

Внезапно покой этого предвечернего часа раздирает вопль:

— LUIGI?.. LUIGI… PER LA MADONNA… LUIGI!..[20]

Луи встает и берется за бутылку.

— Я его наизусть знаю. Догадывается, что мы тут выпиваем, и умирает от зависти.

* * *

Мы поужинали на открытом воздухе, не в силах покинуть беседку, несмотря на вечерний холодок. Маэстро из комнаты не вышел и удовлетворился малой толикой бульона. В его присутствии я бы и слова не смог произнести, а приготовленные Луи тальятелле застряли бы в глотке. Мы объедались ими, запивая местным винцом, только что из бочки. Я собственными глазами видел, как Старик готовил свежее тесто в кухне, на огромном столе. Прекрасный желтый круг, который он скатал, словно ленту, и спросил:

— Феттучини? Спагетти? Папарделли? Тальятелли?

Я выбрал наудачу, зная, что все равно пожалею об остальном. Последние дневные часы мы провели за приготовлением ужина, приглядывая за томатным соусом, срывая базилик в саду, накрывая на стол, — не торопясь, сопровождая редкие фразы стаканчиком белого вина. Я не знал за ним этого таланта римской мамаши.

— Когда работаешь с итальянцами, приходится к ним приспосабливаться. Сколько гениальных идей у меня пропало только из-за того, что пробил час макарон! Они тут все такие, а в семидесятые были и того пуще.

Поздно вечером он меня попотчевал потрясающей граипой, настоянной на белых трюфелях.

— Это венецианская. Такая и вместо туалетной воды сгодится.

— Когда вы его закончите, этот сценарий?

— Когда он перестанет ходить кругами вокруг идеи, которую мне пока не удается уловить. Он мне напоминает живописца на склоне лет.

— Живописца?

— Ближе к концу они все приходят к максимальной лаконичности, посмотри на Тернера. Сохраняют только центральное, главное, а все, что вокруг, им уже не так важно.

— Но про Маэстро говорят, что он вечно ищет совершенства, просто гробит себя работой.

— Насчет поисков совершенства — может быть, но вот работой он себя не гробит, это уж точно. Болеет он или нет, всегда одно и то же: устраиваемся поудобнее, немного болтаем, а как только чуть-чуть сосредоточимся, ему уже приспичило поиграть в настольный футбол, или начнет часами названивать жене. Возвращается, опять болтаем как сороки, говорим о когда-то любимых фильмах, о тех, сценарии к которым никогда не напишем, много врем, а тут и время макарон подоспело. В итоге за день работы набирается всего полчаса, от которых был какой-то прок. А потом однажды вдруг замечаешь, что фильм выстраивается сам собой, даже если на бумаге у нас ничего нет.

— Не уверен, что буду когда-нибудь работать с режиссером, который все, что снимает, превращает в золото.

— Не хочу тебя обескураживать, но эта порода потихоньку исчезает. Волшебные фильмы, порожденные воображением одного-единственного человека, никому больше не нужны. Мечтатели, разгуливающие по заповедным областям человеческой души, уже стали изгнанниками.

— В кино такие фантазеры, как он, всегда будут нужны.

— Не уверен. Раньше некоторые сумасшедшие продюсеры еще пускали деньги на службу искусству. Сегодня все наоборот. Почему бы и нет, в конце концов? Ребята вроде Жерома нам покажут, что и логика денег может привести к чему-то прекрасному. Кто знает?

При упоминании о Жероме мне вспоминаются взгляды исподтишка, которыми мы с ним обменивались поначалу, стоило Луи завести разговор о своих итальянских годах.

— Знаешь, Луи… Мы с Жеромом в первое время не знали, что и думать, когда ты заговаривал об итальянцах, о Маэстро…

— Вы никогда не видели мое имя в титрах и спрашивали себя, не старый ли я бездарь, выдумывающий свою фильмографию?

— …

— В то время итальянцы поняли, что фильм — это сопряжение талантов. Как в доброй семейной перепалке, где каждый подливает масла в огонь. Когда Марио работал с Дино, к ним заглядывал Этторе, чтобы прочитать отрывок из сценария, Гвидо подбрасывал идею и звал Джузеппе, чтобы послушать его мнение. Перезванивались от Сицилии до Пьемонта: «Вытащи меня из этого дерьма, эта проклятая история меня уже доканала, клянусь Мадонной!» А я тогда только приехал — зачарованный, полный образов, куча реплик в голове — и тут же угодил в эту ватагу. Они меня сразу же приняли, мерзавцы. Я стал ü Francese, их амулетом, я приносил им удачу, как они говорили, и превратился в бессменного консультанта, в парня, который одновременно везде и нигде. Иногда я проводил утро при доброй классической комедии, днем перепрыгивал, как блоха, в какой-нибудь детектив, а вечером, часов в девять-десять, ужинал за фарсом. Мне платили со всего, что только снималось в Риме, хватало просто быть там — иногда чтобы сварить эспрессо, иногда чтобы целиком написать диалог или рассказать сон, приснившийся прошлой ночью. Мне говорили: «Луиджи, следующий — твой, это будет ТВОИ фильм, мы все тебе поможем». Но этот момент так и не настал. Вот ведь засранцы! Как же я любил эти годы…

— Ты должен был нам рассказать, Луи.

— Я бы не смог сказать, что моего во всех этих фильмах, но одно несомненно: я там повсюду. Образ, реплика, идея — я оставил свой след в целых двадцати годах итальянского кино.

Лицо горит от стыда, должно быть, я красен, как пион.

— А потом я встретил Маэстро, и мы образовали дуэт. Но для продюсеров, для публики, да и для самого Маэстро фильм Маэстро был фильмом Маэстро. Его тень должна витать над всем, от едва зародившейся отправной идеи до окончательного монтажа, даже над афишей, а порой даже над музыкой. И речи не может быть о соавторстве с кем бы то ни было, если его святейшество приложил свою печать. Но в конечном счете так даже лучше.

— Ты должен был нам рассказать, Луи…

— Мне незачем было вам это рассказывать. И знаешь почему? Потому что сообщничество и энтузиазм той поры я вновь обрел с вами тремя, работая над «Сагой». Я благодарю Бога, что Он сделал меня вечным «бывшим», иначе я не пережил бы это прекрасное приключение.

Он сам подает мне на блюдечке вожделенный повод раскрыть подлинную причину моего визита.

— …Тсс!

Он застывает, словно охотничий пес, услышавший отдаленное рычание зверя, и показывает пальцем на окно Маэстро.

— Пойду взгляну, не нужно ли ему чего.

Я иду за ним следом, мы поднимаемся по лестнице, словно воры. Он тихонько приоткрывает хозяйскую дверь и через мгновение закрывает.

— Спит.

— Дай мне на него взглянуть, Луи. Хоть одним глазком. Подари мне это воспоминание. Если когда-нибудь у меня будут дети, я им расскажу об этом. А они расскажут своим, и так у меня будет шанс остаться в чьей-то памяти.

Он расплывается в улыбке и снова приоткрывает дверь. Просовываю голову вовнутрь.

Маэстро там.

Уткнувшийся щекой в подушку.

Спокойный.

Блуждающий в мире снов.

Тех самых снов, которые так долго были и нашими.

— Спасибо…

Он провожает меня до моей комнаты.

— Луи, я хочу попросить тебя еще кое о чем. Я должен сказать это прямо сейчас, иначе буду мучиться всю ночь.

Ни малейшего проблеска удивления на его лице. Он входит, становится спиной к окну и скрещивает руки с вызовом.

— Ты мне нужен в Париже, чтобы исправить нашу глупость с «Сагой».

— Вот дерьмо…

— Мы не имеем права оставить ее в таком состоянии.

— Это Маэстро я не могу оставить в таком состоянии.

— Он поймет, Луи. У тебя нет выбора.

— Ты можешь обо всем меня просить, но только не о том, чтобы я оставил его сейчас. Не хочу бросать его в этой последней безумной затее. Даже если потом он сам меня бросит.

Вижу из окна конторы две машины без опознавательных знаков, стоящие по обе стороны улицы, и двоих бедняг, которые маются в них, ожидая смены. Я приметил также пару полицейских в штатском, одного на террасе кафе, а другого на скамейке, напротив киоска. Не знаю, все ли они из одной лавочки или разным ведомствам просто не хватает согласованности. Одно несомненно: они не отстанут от нас ни на шаг, пока мы не закончим эту последнюю серию.

— Чувак, ты нас уже достал, кончай все время пялиться в окошко. Еще не хватало их жалеть!

С тех пор как мы снова взялись за работу, Луи, Матильда и Жером не упускают случая намекнуть мне, что в другом месте им было бы гораздо лучше. Но в самом ли деле мне пришлось уговаривать их закончить то, что мы начали? Теперь, когда они у меня перед глазами, сидят за своими компьютерами, я уже сомневаюсь. Вернулись ли они потому, что я их об этом умолял, или же потому, что их позвала сама «Сага» и они не смогли устоять?

Матильда при малейшей возможности звонит на свой остров. Ее команда дает ей полный отчет о том, что произошло за день, а она в ответ дает указания на следующий. Я-то думал, что бизнес поглощает все ее умственные способности, но ничего подобного. Она полностью сосредоточена на последней серии «Саги», на все сто процентов.

Жером не без некоторой спеси показал нам факс от Клинта Иствуда, пришедший сегодня утром. Тому очень понравился сценарий «Вечной любви», который наш дорогой собрат передал ему, перед тем как сбежать в Париж. Через десять дней они должны встретиться в Нью-Порке, чтобы переговорить о нем. При том ритме, который мы себе задали, он его не подведет.

Маэстро уехал на отсмотр натуры, на Сардинию, а заодно понежится там на солнышке, рисуя декорации будущего фильма. У Луи душа спокойна. «Чинечитта» ждет их обоих в ближайшие недели.

— Слушайте, вы трое, сегодня ведь двадцать девятое сентября? Вам это ничего не напоминает?

— Двадцать девятого сентября прошлого года мы впервые собрались в этой чертовой конторе.

Мы коротко переглядываемся и продолжаем работу как ни в чем не бывало. Нам сейчас не до памятных дат и воспоминаний. Главное будет завтра, в следующем эпизоде нашей жизни, где нас всех ждет наш долг — кого где, но лишь после того, как мы сдадим последнюю серию «Саги».

И эта серия должна рассказать только об одном.

В первые дни мы выслушивали соображения всех окружающих, пытались понять, чего больше всего не хватает тем, кто так любил «Сагу». Высказался каждый, либо сердцем, либо глоткой, и никто из персонажей не был забыт. Какое будущее ждет Милдред и Существо? Что стало с вакциной от страха, которую нам обещал Фред? Педро хороший или плохой? Воскреснет ли Камилла? И тысячи других вопросов — самых непредсказуемых, самых настоятельных. Нам пришлось подытожить все эти ожидания, чтобы признать очевидное и принять то, что мы и без того уже знали. Что такое Камилла, Фред и Милдред, Мари и остальные в глазах двадцати миллионов человек, которые обеспечили существование «Саги»? Чего ради доводить до конца судьбу каждого из этих незначительных персонажей, которые этого, в общем-то, и не заслуживают? Не их «Сага» нас интересует, а наша собственная, та, что принадлежит улице, та, что мы все несем в себе. Последняя серия должна вдохновить двадцать миллионов «Саг». И для этого нам понадобятся двадцать миллионов сценаристов.

Тот, кто смеялся и плакал над сериалом, тот, кто любил и ненавидел, нес в своем воображении, в памяти и сердце то хорошее, что «Сага» могла ему дать. Теперь ему самому предстоит писать свою собственную «Сагу», день за днем.

Мы дали ему достаточно орудий, чтобы он справился один. Он знает, что еще ничто не написано и что нет непреложных реплик. Он не найдет никого лучше себя самого, чтобы отточить свой собственный диалог и сделать выбор из тысячи развилок, которые предлагает ему его жизнь.

В этой последней серии Матильда, Жером, Луи и я раскрыли наши производственные секреты.

Теперь воспользоваться ими предстоит другим.

К великому удивлению Сегюре, мы отказались от пышных декораций, от фараоновского бюджета, от трюковых съемок и прочей роскоши суперпроектов. «Сага» должна закончиться, как и началась, скромными средствами, чтобы быть ближе к тем, кто был в ней с самого начала, и к тем, кто потерялся по дороге. Действие последней серии будет разворачиваться в гостиной Френелей, каждый из главных героев замкнет свой круг, и «Сага» станет частью Истории.

Возврат к истокам порой полон испытаний: мы потребовали, чтобы серия была показана между четырьмя и пятью часами утра. Мысль о том, что вся Франция будет бодрствовать в это время, показалась нам столь же справедливой, сколь и забавной. Никто и через двадцать лет не забудет эту бессонную ночь перед телевизором.

А потом мы расстанемся по-настоящему. Каждый из моих партнеров снова упорхнет подальше от Парижа.

А я?

Для меня все закрутилось очень быстро с того вечера, как я услышал голос Жюльетты на своем автоответчике.

«Шарлотта в Париже. В той квартирке, которую снимала студенткой. Я тебе ничего не говорила. Не будь дураком».

* * *

Дверь приоткрылась. Она сразу же, еще даже не впустив меня, потребовала говорить тише.

— Не знаю, стоит ли тебя впускать.

— …

— Это Жюльетта проболталась?

— Ты не одна?

Она смущенно оглядывается назад.

— …Входи.

Я сразу же начинаю искать следы третьего. Дверь в комнату закрыта.

— А тут почти ничего не изменилось.

— Можешь присесть вон там.

— …

— Хочешь выпить чего-нибудь?

— А что у тебя есть?

— «Бейлис».

— По крайней мере, чувство юмора ты не потеряла. Ишь ведь, «Бейлис»…

— Очень хороший ликер.

— …

— Наверное, еще пиво осталось.

Она всегда терпеть не могла пиво. Откуда оно взялось в ее холодильнике?

— Тебя ведь не было в Париже в последние месяцы?

— Да.

Молчание.

Ладно, понял. Придется вытягивать из нее по одному слову. Терпеть этого не могу. В моем ремесле есть основное правило: нельзя увязать в объяснениях. Это «туннель». Почему то, да почему се, было так, а я делаю вид, будто этак, и пошло-поехало! Проклятье, ну зачем мы в жизни-то должны через это проходить!

— Работаешь сейчас?

— Нет, в отпуске. А ты? Как твой сериал?

— Какой сериал?

— Ну, та штука, которую собирались ночью показывать.

— Только не говори мне, что ты единственная на земном шаре ничего не слышала о «Саге»!

— Ну да, я единственная на земном шаре ничего о ней не слышала. Так это показывали?

— Ты меня разыгрываешь…

— Я была в Крёзе. Ни телевизора, ни газет, хорошо хоть электричество было. Крёз — это Крёз.

— Да, ее показывали.

— Доволен?

— Не знаю, подходящее ли время рассказывать тебе все это.

— Ну да. В двух словах. Мне интересно. Это ведь было так важно для тебя.

— Скажем, что… Скажем, что за один год я сделал полный оборот вокруг Солнца, пройдя через все времена года. Совершил путешествие ради инициации, замкнул круг. Отплыл Гомером, вернулся Улиссом. Дошел до края пропасти, заглянул туда и испытал страх. Раздвинул границы вплоть до того, что они сами меня раздвинули, зашел очень далеко, за грань добра и зла. Но мне этого было мало, пришлось столковываться с дьяволом, чтобы приблизиться к Богу и выдавать себя за Него на досуге. Я не раз побывал в греческой трагедии, в итальянской комедии и в буржуазной драме, я попирал ногами Голливуд и даже был в гостях у принца как-то вечером. Я ворочал тысячью непростых судеб и оказался в ответе за двадцать миллионов душ. Но теперь все в порядке.

Заслуженное молчаньице. Я старался.

— А ты, Шарлотта?

— Я? Родила ребенка.

— …

Дверь ее комнаты закрыта.

— Это ведь я сценарист, Шарлотта. Театральные эффекты, неожиданные повороты, хлесткие реплики — мое ремесло.

— И все-таки я его родила. А если боишься, что украду у тебя реплики, буду краткой: он от тебя, ему три месяца, это мальчик, зовут Патриком — я решила, что еще лет тридцать это имя будет уникальным, значит, полный шик.

Дверь ее комнаты закрыта.

Мне нужна сцена с объяснениями.

Требую длинный «туннель» с поворотами назад и со всеми разъяснениями по ходу рассказа.

У меня уйма вопросов.

Она их ждет. И у нее уйма ответов.

Чувствую, что мои реплики потеряют свой блеск.

— …Почему?

— Потому что я получила результаты анализов как раз в то время, когда ты начал работать над своим сериалом. Я не собиралась раздувать это дело, хотела тебе сообщить как-нибудь поосторожнее, я ведь знаю, что ты парень впечатлительный. Несколько раз пыталась.

— И что?

— Ты еще спрашиваешь? Не помнишь, до какой степени ты был не в себе? Стал опасным психом! Ты настолько помешался на своем сериале, на своих коллегах, на своих персонажах, что все остальное в жизни для тебя потеряло значение, только попробуй мне возразить.

— Ну, может, я немного увлекся…

— Даже когда ты был дома, ты оставался там. Там тебе было настолько увлекательнее, чем со мной, что ты давал мне это понять. Как-то вечером даже сказал: «Как там твоя работа? Думаю, что Милдред могла бы потихоньку заняться чем-нибудь в этом роде».

— Я так сказал?

— Ты сказал еще хуже. Предпочитаю забыть.

— «Сага» была моим единственным шансом, такой только раз в жизни выпадает! Случилось это не вовремя, вот и все. Могла бы и понять! Проявить хоть чуточку терпения. А ты вместо этого потихоньку смылась в Крёз, в самую глухомань, просто по-свински!

— Это не единственная причина, Марко. Есть еще и… вот это.

Она достает из шкафа сценарий пятой серии «Саги» и протягивает мне.

— Тебя послушать, так ты восьмое чудо света творил. Это валялось на постели, я из любопытства заглянула.

— ?..

— Двадцать первая сцена.

Пролистываю половину страниц, руки потеют все больше и больше… Двадцать первая сцена… Двадцать первая сцена… что же там могло быть такого, в этой чертовой двадцать первой сцене, будь она неладна?

Сцена 21

Гостиная Френелей. Павильон. День.

Джонас Каллахан и Мари Френель в гостиной одни. Она заваривает чай.

Джонас. Скажите, мадам Френель, Камилла всегда была такой?

Мари. Вы хотите сказать, такой грустной, такой скованной? Нет. Девочкой она была полна жизни, непоседой, шалуньей…

Джонас. Я все сделаю, лишь бы она стала прежней.

Мари. Вы очень милый, Джонас, но если хотите знать мое мнение, я вам скажу, что вернуло бы ей утраченные силы и жизнерадостность.

Джонас. Прекрасно. И что же это?

Мари…Ребенок.

Джонас резко вскакивает, опрокинув чашку горячего чая себе на колени, но даже не замечает. Пристально смотрит Мари в глаза.

Джонас. Я так влюблен в вашу дочь, что она могла бы потребовать от меня что угодно… Чтобы я забросил к черту карьеру полицейского и стал уголовником. Чтобы ударился в запой вслед за отцом. Выкопал из могилы и оживил Шопенгауэра, чтобы выбить из него признание, что он ошибался. Пустил себе пулю в лоб, чтобы показать, что в смерти нет ничего особенного. Она бы могла потребовать от меня и большего. Но только не ребенка!

Он направляется к окну, чтобы избежать взгляда Мари.

Джонас. Пусть другой подарит ей ребенка, если это сделает ее наконец счастливой, но я этого никогда не смогу. Мне отвратительна даже мысль, что от моей плоти может произойти живое существо. Я хочу, чтобы после меня все кончилось, хочу быть последним, не хочу выпускать в этот мир маленькое существо, которое будет мучиться всю свою жизнь и сдохнет в конце концов. Не хочу тревожиться за него, мне и своих забот хватает. А вдруг я его так и не полюблю? Вы считаете, что любовь возникает сама собой? Я слишком боюсь, что возненавижу его, как только он появится, и заставлю заплатить за то, что затесался между мной и автотрассой, по которой я хочу протащиться со скоростью две мили в час. Произвести на свет ребенка?.. Если бы я думал, что у этого мира еще есть шанс, я бы не стал полицейским. Мне незачем себя продолжать. У меня никогда не будет ребенка.

Выходит из гостиной.

Я закрываю рукопись и смотрю на Шарлотту — еще более красивую, чем когда-либо.

— Какой он, этот малыш?

Любовь и война

Луи.

Луи еще жив.

Старик…

Теперь, когда мне и самому столько же лет, сколько было ему, когда мы встретились, язык не поворачивается так его называть. Ему уже за восемьдесят. Не понимаю, что помогло ему продержаться так долго. И зачем он хочет меня видеть столько лет спустя.

Полгода назад, когда в очередной раз выпустили полное собрание фильмов Маэстро, Старик был честь-честью упомянут в титрах «Звездного мига», его последней работы. Тридцать лет спустя Луи наконец вышел на свет.

Я просмотрел по кругу все фильмы Маэстро на большущем новом экране, который дети подарили мне на пятидесятипятилетие. Пытался представить, что из всего этого старья принадлежало перу Луи. Иногда возникало впечатление, что узнаю его в некоторых репликах или невероятных идеях. Одно несомненно: я почувствовал, как сотворенные Маэстро образы, которые моя память запечатлела нетронутыми, вновь оживают во мне, проплывая по экрану. Я всегда их хранил вместе с воспоминаниями детства.

Луи… Словно вернувшись с того света, ты столько всего воскресил во мне. Сегодня я бы и сосчитать не смог, сколько раз ты вдохновлял меня за последние тридцать лет. Благодаря тебе я стал одним из самых востребованных «сценарных лекарей» в этой части планеты.

По окончании «Саги», после распада нашей команды, я написал с десяток полнометражных сценариев. Одни принесли мне большое моральное удовлетворение, другие — кучу денег. Я получил все награды, на какие только можно надеяться в этой области. Я работал с режиссерами, к которым испытывал настоящее уважение.

И вдруг мне все это наскучило.

Патрику шел десятый, его сестренка Нина была еще всего лишь розовым комочком, Шарлотта стала такой executive woman, каких нынче не сыскать. Я мог бы и дальше клепать фильм за фильмом, придумывать новые истории, изобретать потрясающие ходы, но ничто из этого меня уже не забавляло. Настал решительный момент отказаться от самой мысли о творчестве.

Меня стало бросать в дрожь от срочных звонков с мольбами о выручке: «Алло, Марко?.. Нам никак не выбраться из тупика в третьей части, и еще не хватает сюжетного хода перед развязкой!» В таких случаях я хватал аптечку первой помощи и сломя голову летел спасать сценаристов от маразма. Читал сценарий, подвергал его полной чистке и ставил диагноз. Накладывал повязки, шины, делал необходимые уколы. Двадцать лет спасать, двадцать лет латать хромых уродцев, двадцать лет быть психоаналитиком для отчаявшихся сценаристов и режиссеров. Сколько их прошло передо мной — колченогих сценариев и нищих гениев! Я видел, как рыдали продюсеры на грани разорения и как актеры не могли втиснуться в роль. Мне нравится наблюдать, как во взгляде больного после осмотра появляется надежда. Мне нравится, когда на меня глядят как на спасителя. И даже если это не принесло мне ни крошки славы, все равно у меня есть чувство, что я делал все как надо, не отступаясь от искусства.

— Шарлотта? Я пока брошу сценарий на Порфирио Рубирозу. Всего на два-три дня. Луи хочет меня видеть.

— А тебе не кажется, что это меня ты бросаешь?

— Тебя? Но… где бы я ни был, ты всегда в моем сердце.

— Давно ты не писал диалоги?

— Лет пятнадцать.

— Оно и чувствуется.

* * *

Молодые говорят, что в наши дни кругосветка длится не дольше, чем щелчок телепультом. Однако и тридцать лет спустя чужаку все так же трудно добраться до «Albergo dei Platani». Но таксист, похоже, знает дорогу.

Вспоминаю наши ночные разговоры с Жеромом, когда мы писали «Сагу». Мы пытались представить себе этот будущий мир с его разгулом новых образов. Если бы мы в то время заключили пари, то проспорили бы оба. Жером думал, что телевидение окончательно поразит гангреной мозги, а младенцы будут рождаться с квадратными глазами и с мозолью на большом пальце, чтобы щелкать пультом. На самом же деле, сожрав кинотеатры, телевидение угодило в западню собственного всемогущества. Зритель, видя, что ему предлагают все больше и больше, все лучше и лучше и конца этому не видно, уже не знал, что ему выбрать, и продолжительность жизни любой передачи скатилась к четырехсекундному рубежу. Уже у Тристана, лежавшего на своем диване, была эта проблема. «На другом канале лучше, наверняка лучше…» Действительно, в другом месте всегда лучше, это же так просто. Мешанина из изображений и звуков утомила всех, даже домохозяйку из Вара. Безработный из Рубэ куда-то подевался, а что до рыбака из Кемпера, то не уверен, что он вообще существовал.

Все трое стали эстетами. Со временем они поняли, что только кино дает немного любви. С тех пор они смотрят фильмы дома, в кругу семьи, на гигантском экране. И спокойны. Потому что если телевизор еще можно выбросить на помойку, то без фильмов не обойтись. Потому что никто не нашел ничего лучшего, чем эти два блаженных часа, когда тебе рассказывают какую-нибудь историю.

Гостиница кажется все такой же нереальной. И ничуть не изменившейся. Правда, головокружительная лестница исчезла, к зданию теперь ведет пологая бетонированная дорожка, оканчивающаяся у самого порога. Меня приветствует по-итальянски какая-то женщина лет пятидесяти, я понимаю все, что она говорит. Не похожа ни на няньку, ни на жену. Открыв свой чемодан, слышу вопль, пробирающий до мозга костей:

— Марко! Какого черта ты там делаешь?

Он еще голосист, наш Старик. Женщина хочет показать мне дорогу в его комнату, но я говорю, что в этом нет нужды. Не представляю, чтобы Луи выбрал себе другую.

Он приподнимается на подушках и раскрывает мне объятия. Руки голые, худые до ужаса. Из-под серой кожи проступает череп. Голос сипит, но он уже не обращает на это внимания и отхаркивается с омерзительным звуком. Обнимая его, боюсь, как бы не переломать ему кости. На лице ни очков, ни бровей, но взгляд все тот же, лукавый, пронизанный светом доброжелательности, идущим из глубины глаз. Нам требуется несколько минут, прежде чем произнести хоть слово. Мне плакать хочется, но нельзя, нельзя, будь я проклят. Луи, умоляю, только не говори, что ты позвал меня полюбоваться на твою смерть. Кончай дурить, Луи.

— Садись вот сюда.

Сколько раз я рассказывал об этом мимолетном видении — о Маэстро, спящем в этой самой комнате? Сколько раз описывал ночной столик и цвет портьер? И всякий раз выдумывал какую-нибудь новую деталь, новое впечатление. За тридцать лет я эту комнатенку превратил в мавзолей.

— Спасибо, что так быстро приехал. Неужели тебя дома ничто не держит?

Рассказываю ему о Шарлотте, о моих двоих детях, о внуках. Похоже, это доставляет ему удовольствие. Он требует подробных описаний: что я видел, что пережил.

— Фотографии с собой?

Рассматривает их взглядом знатока, словно у самого целая династия.

— Как работа?

Называю несколько самых известных названий из своего послужного списка. Он сразу понимает, что мой творческий путь был немногим длиннее его собственного, но не пытается сравнивать.

— Знаешь, Луи, в одном журнале мне попалась статья о десяти самых успешных европейских режиссерах нового поколения. Так шестеро из них упомянули «Сагу» в числе своих детских впечатлений, а трое даже рассказали, до какой степени она на них повлияла.

— Да ну?

— Точно.

Он улыбается, не показывая зубов. Думаю, ему по-настоящему приятно.

— Давно не слышал об этом старье. Думаешь, сейчас ее еще можно смотреть?

— Не пробовал. Но что еще, кроме кино, способно продержаться тридцать лет?

— Вроде бы изобрели какую-то интерактивную машину, с помощью которой можно регулировать действие фильма — как звук или контрастность.

— Только не говори о ней! Дети мне подарили эту штуковину на день рождения, экранище во всю стену. Это своего рода пульт, который позволяет вмешиваться непосредственно в ход повествования. Технически ты посылаешь ряд сигналов, которые разветвляют его на несколько различных версий, лучше не могу объяснить. Например, жмешь на кнопку «Юмор», кнопку «Секс», кнопку «Насилие» и так можешь варьировать психологию основных персонажей.

— Per la Madonna!

— В любой момент, нажав нужную кнопку с плюсом или минусом, ты можешь что-то добавить или убавить: «Юмор+», «Насилие-», «Экзотика+». А если хочешь сделать главного героя отрицательным, жмешь на единицу и на минус. Понял?

— Нет. Но тебя послушать, так это просто потрясающе.

— Полнейшее мудачество. Я в первые же десять минут не смог удержаться и жал на все кнопки подряд: «Секс» до упора, «Насилие» до упора, «Юмор» до упора, все! Даже описать тебе не могу, какой истерический бред из этого вышел, настоящий коктейль из крови и хохота, прямо башку сносит. Все герои — психи, и ты вместе с ними.

— Просто ты хотел удостовериться, что эта хреновина не отнимет у тебя работу.

— Может быть. Но пока это еще не доработано окончательно.

— От двоих остальных новости есть?

Мне приятно, что он говорит о «двоих остальных».

— Поначалу часто перезванивались, а потом… сам знаешь, как это бывает. Я следил за их успехами издали. Жером стал звездой, как мы и думали, хотя тогда, кроме нас, этого никто не знал. Вроде бы занялся режиссурой.

— Лет двенадцать-тринадцать назад он мне писал, что собирается снимать фильм. Мне показалось, будто он просит у меня разрешения. Как это называлось?

— «Полная луна». Мне даже понравилось.

— Мне тоже, но он был прав, что потом опять вернулся к написанию сценариев. Это у него получалось лучше всего. Я видел его на одной фотографии, он там был в компании со своим дружком-президентом.

— Потом он ушел от Ооны и женился на какой-то кинозвезде. Чтобы через две недели сбежать от нее и снова жениться на Ооне. Американцы такими были уже в те времена, когда Люмьеры изобрели кино.

— А сейчас чем он занят?

— Тайна. Мы пять лет не виделись. С Матильдой тоже.

— Она в конце концов покинула свой остров?

— Через три-четыре года. Потом опять писала романы.

— Любовные?

— Ни одного не читал. Она затем уехала в Англию и вышла там за герцога или что-то в этом роде. А лет пять назад совсем пропала с глаз.

— Одновременно с Жеромом?

— Одновременно. Понятия не имею, что с ними стало.

— Ей, должно быть, все семьдесят, матушке Матильде. В этом возрасте уже не пропадают, а умирают.

— Слушай, Луи, думаешь, они вместе исчезли?

Мы оба расхохотались. Следующий час был долгим мозговым штурмом — мы перебрали все возможные варианты по поводу «двоих остальных». Ни одна из вероятных версий не была ни приемлемой, ни достаточно безумной, чтобы сойти за официальную. Так что мы остановились на самой лирической: страстно влюбившись друг в друга, Матильда с Жеромом бросили все ради счастливой жизни в пустынном краю, где поселились тайком и вот-вот разродятся целым выводком маленьких сценариев.

— А с возрастом тянет на слащавость. Ты меня не предостерегал, Луи.

Вместо ответа он долго отхаркивается, потом добавляет парочку ругательств на итальянском. Возобновляю разговор, чтобы избежать молчания.

— Он тебе оставил отель?

— Обещал упомянуть в завещании и упомянул. Всем на эту развалюху было начхать. Когда говорят, что Рим — единственное место, где надо дожидаться конца света, это верно, стоит только взять чуть к юго-востоку. Беда в том, что меня тут уже не будет, чтобы им полюбоваться.

Вот этого я и опасался, с тех пор как вошел в комнату. Смутное-то предчувствие возникло у меня даже раньше, когда Шарлотта только сказала мне о его звонке. Ободряющие фразы, поддержка, метафизика — у меня нет таланта к таким диалогам, Луи.

— Он может на нас свалиться хоть через десять минут, если верить всем угрозам, которые выдумали за это время.

— Я мог бы сказать, что мне до него всего часа два, но предпочитаю заткнуться, не то ты сбежишь. Ты ведь не изменился, Марко?

— Никогда не видел, чтобы кто-то изменился.

Молчание.

Вроде шведского.

— Вот это хороший вопрос. Со сценарной точки зрения, я имею в виду. Можно ли по-настоящему убедить в том, что с персонажами произошла перемена?

— Персонаж никогда не должен оставаться в конце таким же, каким был в начале. Иначе возникает вопрос: а за каким чертом он все это пережил?

— Подумай, ведь я больше пятидесяти лет своей жизни провел, приспосабливаясь к реальности, устраняя все ее мелкие шероховатости, поворачивая ее то к солнцу, то к дождю, как заблагорассудится. Ты-то еще являешься частью этого мира, ты-то должен знать, решились ли они наконец ввести законы против таких, как мы?

— Нет пока.

— Мудаки…

Он тихонько поворачивает голову набок и закрывает глаза. Прекрати это немедленно, Луи!

— Не беспокойся, еще не сейчас. Прогуляйся и загляни ко мне вечерком.

Дважды меня упрашивать не приходится.

* * *

После стаканчика кьянти и большущей порции салата из помидоров, каких не найдешь больше нигде на свете, я вернулся к нему. Легкое дурное предчувствие рассеялось на пороге комнаты. Он глядит со своего ложа в распахнутое окно, на далекий холм, краснеющий в лучах заходящего солнца. Безмятежный. В такой безмятежности нет ничего успокаивающего.

— Что это за женщина внизу, Луи?

— Местная. Никогда не уезжала из этих краев. Со временем мы стали вроде как друзьями.

— Она милая. Красивая.

— Только вот когда мы познакомились, от моего сердечного пыла уже мало что оставалось, так что предложить ей было почти нечего. Мне и самому-то едва хватало.

Моя рука лежит на столике, возле книги. Он этим пользуется, чтобы взять ее и стиснуть в своей, не переставая смотреть на холм.

— Я спекся, Марко.

— Ты всегда любил поныть.

— Загляни в ящик тумбочки.

Он выпускает мою руку, я открываю ящик и вытаскиваю оттуда толстую черновую тетрадь. Листаю пожелтевшие листы с крайней осторожностью, опасаясь, что она рассыплется в прах. Каждая страница плотно исписана каракулями, исчеркана помарками и закорючками. Узнаю почерк Луи.

— Реликвия эпохи.

— Той, когда ты работал на итальянцев?

— Я тебе уже рассказывал?

— Лет тридцать назад.

— Тем лучше, поберегу силы. Помнишь все те бредни, которые приходили нам в голову во времена «Саги»?

— Ненаписанные сценарии, самые скандальные идеи, самые вздорные диалоги, самые напыщенные реплики, все то, что никогда не осмеливаешься показать продюсерам.

— Мы с итальянцами проводили время за писаниной, едой, питьем и за всякими россказнями. У меня была дурацкая привычка все записывать, вместо того чтобы попросту забыть, повинуясь несерьезности момента. В этой тетрадке скопились потерянные за двадцать лет фильмы. Реплики, не произнесенные ни одним актером, ворох всяких идей, которые прямиком привели бы нас в тюрьму, если бы их обнародовать. Дарю. Можешь использовать этот материал или сунуть в ящик, как я сделал. Тебе одному судить.

— Я не могу принять это, Луи.

— А что, по-твоему, сделает с этим Лоретта? Выбросит на помойку!

Эта короткая вспышка властности завершается нескончаемым приступом кашля. Его сероватое лицо делается пунцовым, я не знаю, как ему помочь, кроме как похлопать по спине. Вопреки всяким ожиданиям, это его успокаивает. Он медленно переводит дух.

— Если увидишь когда-нибудь двоих остальных, скажи им, что я не переставал думать о них. Об улыбке Матильды, о воплях Жерома. А главное, о взгляде Тристана, поглощенного своим телевизором.

Вдруг он сильно вцепляется в мою руку, пережидая, пока пройдет спазм. Это длится целую вечность.

— Я позову Лоретту…

— Не сейчас!

Новый спазм. Боюсь, как бы мое сердце не сдало раньше, чем его.

Он просит, чтобы я помог ему лечь на бок.

— Ты продолжай говорить, я просто закрою глаза, — говорит он.

— …

— Скажи что-нибудь, это лучшее, что ты можешь сделать.

Я все еще колеблюсь. Мне не хватит времени. Соберись с мужеством, Марко. Или будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Знаешь, Луи… Есть один пункт, по которому мы с тобой могли бы обменяться парой слов. Но я не уверен, что ты захочешь.

— Самое время попробовать. Другого не будет.

Он чертовски прав, наш Старик. Сейчас или никогда.

— Кое-что меня беспокоит, Луи, с самого начала. Я не подавал виду, но часто об этом думал. Прокручивал в голове сотни раз. Тысячи раз. Со временем это даже превратилось в некий вызов сценаристу, которым ты мне помог стать.

— Сценарная проблема? Лучшего ты и придумать не мог. Умру на сцене, как Мольер.

— Я тридцать лет анализирую обстоятельства этой истории. Перебрал все гипотезы. И смог прийти к одной-единственной мало-мальски правдоподобной версии.

— Ты был лучшим из нас четверых.

— Это по поводу смерти Лизы. Твоей Лизы…

— …

— Это ты ее убил, Луи. Никакая другая развязка недопустима. Я долго не мог смириться с этой мыслью, не осмеливался. Но со сценарной точки зрения другого решения нет. Хотя я и искал, как ты знаешь…

Он слабо приоткрывает глаза. Легчайшая улыбка вспыхивает искоркой в его взгляде.

— Сегодня, заслышав твои шаги, я подумал: заговорю с тобой об этом или нет? Люди ведь всегда убеждают себя, что это успокаивает совесть.

— Только твоя совесть никогда не просила успокоения.

— Знаешь, я даже думаю, что именно это заставило меня протянуть так долго. После ее смерти все пошло лучше. Я страдал, да, но по-другому. Я мог воображать себя без нее, но вообразить ее без себя было выше моих сил.

Я испустил немыслимый вздох облегчения. Победа.

— Дай мне руку, малыш.

Он опять закрыл глаза.

* * *

Он долго не выпускает мою руку. Долгие минуты. Я прислушиваюсь к его дыханию.

— Когда думаю об этом отеле, впечатление такое, будто умираю не по средствам…

— Перебор, Луи. Это не твои слова, а Уилсона Мизнера, голливудского сценариста.

Молчание.

Его рука медленно раскрывается и теряет свою силу.

— Неверно. Это из Оскара Уайльда. Надо же мне было подать последнюю реплику. Ничего лучше не подвернулось…

Вдруг все его тело цепенеет. Он ищет в себе силы глотнуть немного воздуха.

Рука падает на край постели.

Я провел ладонью по его уже закрытым глазам.

На Манхэттене не осталось и следа от того буйства, которое промелькнуло передо мной, когда я приезжал сюда к Жерому — уже так давно. Все стало гораздо спокойнее, гораздо глаже. Словно из города выпустили кровь. Его сердечный ритм упал до тридцати ударов в минуту. Былой Вавилон поутих, превратился просто в гигантский конгломерат, где только деньги еще и ворочаются.

Такси останавливается перед огромным кубом из стали и стекла, который я сразу же узнаю, хотя никогда раньше не видел воочию. Словно выкопан из старого учебника географии. Штаб-квартира ООН.

— Не хотят переезжать, — говорит таксист. — Заметьте, есть в нем что-то неискоренимое, вечное. Как-то успокаивает, верно?

Приближаюсь к небоскребу с дорожной сумкой в руке. Организация Объединенных Наций сегодня тоже не та, что прежде. Ее авторитет отныне неоспорим, и ни одна страна в мире не осмеливается противиться ее решениям. Прохожу через первый кордон военной охраны, предъявив пропуск. Его проверяют и указывают дорогу. По пути на эспланаду оказываюсь в небольшом блокгаузе, где другие военные сканируют меня с ног до головы. Просвечивание рентгеном и обыск с помощью инструментов немыслимой точности. Не забалуешь. Мой пропуск похож на кредитную карточку, его засовывают в какой-то аппарат, который в мое время мог бы сойти за распознаватель фальшивых купюр. Два типа в белых халатах склоняются над бутылкой с красной жидкостью, извлеченной из моей сумки, и вопросительно на меня смотрят.

— Водка.

— Почему красная?

— С перцем.

— Никогда не видел.

— Сам еле нашел, пришлось заказывать у изготовителя, у него еще немного оставалось.

Несмотря на мое обезоруживающее чистосердечие, они открывают бутылку и наливают несколько капель в пробирку, чтобы проверить.

— Да хлебните как следует, сразу поймете.

— ?..

Знаю, не стоит шутить с этими типами. Этот хренов ученый-параноик и понятия не имеет, что мои усилия раздобыть эту бутылку — просто пустяк по сравнению с тремя неделями, которые я угробил на то, чтобы добраться сюда.

Старику не пришлось сильно меня подталкивать, у меня и у самого есть тысяча причин, чтобы увидеть Матильду и Жерома. Чтобы сказать им, что наша команда только что потеряла своего лидера. Чтобы узнать, кем они теперь стали и стали ли этим вместе. Чтобы увидеть, на что они сегодня похожи. Чтобы опять ощутить этот запах, вечно окутывавший Матильду. И много чего другого.

Меня пропускают на эспланаду, подхожу к зданию, где целый взвод молодцов в костюмах и галстуках изучают по очереди мой пропуск и указывают путь к турникету в конце гигантского вестибюля. Я ожидал увидеть тут столпотворение, но слышу лишь эхо собственных шагов, звучащих в огромной пустоте.

Оба исчезли пять лет назад. Пришлось заделаться детективом на старости лет. Как подумаю обо всех сыщиках, которых сам придумал! У них-то всегда была заранее заготовлена хитрость, чтобы выйти на след. Я оказался не так проворен и две недели провисел на телефоне, прежде чем обрел крохотную надежду. Привлек Патрика, он поиграл со своими модемами, мониторами и прочими штуками, предназначенными для связи со всем человечеством. Я обзванивал киностудии, редакции газет, друзей друзей — всех. С равным усердием я проследил путь Жерома и путь Матильды и удостоверился, что перед исчезновением оба совпадают.

У турникета какой-то тип удивленно взирает на мой пропуск.

— С кем у вас встреча?

— С Жеромом Дюрьецем.

— Вы уверены, что он работает здесь?

— А Матильда Пеллерен?

— Тоже нет. Но у вас пропуск типа В-1.

— И… что это значит?

— Вас проводят в здание конференций для беседы.

Он подзывает молодца, который с кем-то переговаривается по портативной рации, и предлагает следовать за ним. Лифт, лабиринт коридоров, анфилады кабинетов. Все тут суетятся, озабоченные будущим человечества. Меня просят подождать у автомата с горячими напитками.

Через две недели поисков мне удалось поймать Оону, работающую на какой-то калифорнийский трест. Она меня вспомнила. На экране она всегда выглядела воплощенной мечтой одного-единственного человека. Она рассказала мне о своей жизни, о нескольких разрывах с Жеромом, вплоть до самого последнего, видимо окончательного. Сообщила о смерти Тристана три года назад. Мы немного поболтали, и она сказала, что Жером работает в ООН. Она сама была этим удивлена и ничего не могла сказать, что он там делает. Пообещала, что попробует связаться с ним, но без гарантии.

Два типа допрашивают меня, словно подозреваемого. Хотят знать, кто я такой, откуда знаю Жерома и Матильду и чего от них сегодня хочу.

— Не возмущайтесь, таковы правила безопасности.

— Если Жером на месте, сообщите ему, что я здесь.

— Быстрее все равно не получится.

За эти три недели я научился терпению. Это мне напоминает время, когда я гонялся за женщиной своей судьбы, и никто тогда не мог вывести меня на ее след. В первые дни поиски Матильды не принесли никаких плодов. Она уже давно передала свои авторские права различным ассоциациям, которые говорят о ней как о святой, хотя ни разу в глаза не видели. Ее муж-герцог очень сдержан, устав от желтой прессы, которая вечно не давала им покоя. В конце концов он мне сказал, что получил из ООН длинное письмо по поводу развода. Так что я приступил к осаде этого славного учреждения, чтобы там зарегистрировали мое ходатайство. И однажды утром, уже почти пав духом, получил наконец пропуск.

Вынужденный ходить кругами по магазину дьюти-фри, я вдруг чуть не заорал, чтобы хоть как-то ослабить нервное напряжение. Некая сотрудница провожает меня в здание Генеральной Ассамблеи, у меня такое впечатление, что я подрос в чине. За поворотом одного из коридоров замечаю большой зал, тот самый, где заседают представители всех стран мира. Сотрудница сдает меня с рук на руки двоим громилам в галстуках, которые помогают мне преодолеть последние метры на последнем этаже здания, под самым куполом.

После двух совершенно пустых конференц-залов и нескольких безлюдных коридоров я оказываюсь перед широкой, толстой, как у сейфа, раздвижной дверью. Громилы просят меня войти, а сами остаются снаружи.

Оказываюсь в маленьком тамбуре, который наконец открывается.

Комната не слишком загромождена — всего лишь пара стульев да очень длинный стеклянный стол меж ними.

Жером сидит перед большим видеоэкраном и смотрит какой-то репортаж. Внутри гигантской голографической карты обоих полушарий, где-то между Японией и Австралией, затерялся хрупкий силуэт Матильды. Звук видео заглушает мои шаги. А их чувства уже не так остры, чтобы догадаться о моем присутствии.

Присматриваюсь к ним исподтишка. Жером растолстел и со своей седоватой бородой стал похож на бывалого автопутешественника, эдакого старого дорожного волка, ушедшего на покой. Он даже избавился от своих замашек голливудского гуляки и вновь щеголяет в истертых шмотках, как раньше. Матильда напоминает пожилую учительницу, непреклонную и исполненную чувства долга. Серый костюм с длинной юбкой, волосы собраны в узел на затылке, маленькие овальные очки. Не курит.

Он останавливает изображение на экране и оборачивается к ней, надув губы.

— Слушайте, вы не находите, что они здорово дали маху с этим Мирным Фронтом?

Не ответив, она слегка пожимает плечами.

— Проклятье, не прикидывайтесь глухой!

— Они выдержат, если мы им поможем.

— Ну да… Вы уже забыли Кордовский саммит?

— Ситуация совершенно изменилась, с тех пор как мы вывели на сцену Джеффри. Это харизматическая фигура. Они ему доверяют, и он будет избран.

— Предпочитаю сначала дождаться выборов, а уж потом принимать меры.

Молчание. Он опять включает свое видео, она выходит из своей голографической карты и заглядывает в открытую папку на большом стеклянном столе.

— Раз вы, похоже, настроены против мер, значит думали о Стокгольме?

— Я был уверен…

— Дорогой мой, об этом ведь придется заговорить.

— Я как раз ищу решение.

— Одного эмбарго будет недостаточно.

— Знаю!

— И повышение тона тут вряд ли поможет.

— Они все меня уже достали этими дурацкими северными лесами!

— Я поняла.

— В ожидании доклада предлагаю вам потихоньку перевернуть ситуацию, я это умею, они ничего заметить не успеют.

— Я бы вам не позволила даже мысленно прикасаться к соглашению по Двум Атоллам. Попытаемся придумать что-нибудь менее… топорное.

— Спасибо за «топорное».

— Этот ученый, итальянчик, добился, кажется, потрясающих результатов, вот его и надо туда отправить. Это немного оживит дело. Надо всего лишь найти предлог.

— Нобелевская премия?

Она вдруг поднимает голову от своей папки и, просияв, поворачивается к нему.

— Превосходная идея! Наконец-то я вас узнаю, друг мой. Если бы у вас нашлось еще что-нибудь столь же блестящее для инцидента в Кобе…

— Им надо подкупить закон — и дело в шляпе!

— Ни за что!

Я больше не могу сдерживать смех. Изумленная Матильда хватается за грудь, а Жером застывает в своем кресле.

Только взгляд друга может превратить искорку в пожар. Приятное тепло изливается из моего сердца и согревает все тело.

* * *

Жером таращит глаза, увидев бутылку перцовки.

— Это еще попадается?

— Нет.

Он достает три стопки из встроенного в стену шкафчика. Предлагаю помянуть Старика.

— Когда он умер?

— Месяц назад, в своей гостинице.

Каждый из нас пытается что-то сказать, но какая-то мелочь нам мешает. Заповедь Луи: «Сценарий — не слово, это прежде всего образ. Никакой диалог не сравнится с молчанием».

Мы встали и чокнулись, высоко подняв наши стопки.

После огненного глотка красивое худощавое лицо Матильды внезапно сморщилось.

— Даже в те времена не могла понять, что вы находите в этой отраве.

А у нас вместе с нахлынувшими воспоминаниями кровь приливает к щекам. Алкоголь ведет к могиле, но он способен также за несколько секунд омолодить вас на тридцать лет.

— Вас там внизу не слишком допекли?

— Как в «Процессе» Кафки, не более того.

— Тут ничего не поделаешь, в отношении безопасности они довольно занудны. Надо сказать, что ты первый посетитель за несколько лет, им это в диковинку.

— Я тут послушал вашу болтовню. Диалог был ничего себе, но я ни слова не понял.

Они переглядываются. Улыбаются. Никакой влюбленности, никакой двусмысленности. Жером несколько смущенно показывает пальцем вниз, туда, где прямо под нашими ногами находится зал Генеральной Ассамблеи.

— Вначале предполагалось, что это ненадолго. Им там внизу всего лишь нужна была кое-какая помощь.

— Делегатам?

— Они нас «пригласили» консультантами, пять лет назад. И больше уже не отпускали.

— Консультантами?

— Они неплохие теоретики, но структурного мышления им не хватает.

— Воображение на нуле.

— Что вы мне тут заливаете оба?

— Выдай ему голую фразу, Жером.

— Им нужны «негры», парень, чтобы вместо них писать Историю.

— Кончайте надо мной издеваться…

— Вначале нас это тоже немного удивило. А со временем стало просто работой, не хуже любой другой.

— Мы тут живем как короли. У каждого своя свита. Нам отсюда даже выходить не хочется, верно, Матильда?

Она подтверждает улыбкой.

В некотором ошеломлении я сажусь на стул и смотрю в окно на Ист-Ривер. Жером выцеживает последние капли перцовки в мою стопку.

Я не способен выдавить из себя ни слова и только пытаюсь вообразить их здесь вдвоем круглый год, добровольно заточивших себя в этой башне из слоновой кости.

Она. Он. Их взаимное притяжение. Их нескончаемая борьба. Их восхищение друг другом.

Апостол войны и принцесса любви.

На свете ведь только это и бывает…

В первый раз придется соврать Шарлотте.

Но впереди у меня еще долгий путь, чтобы выдумать что-нибудь правдоподобное.

Примечания

1

Deathfighter (англ.) — можно перевести как «боец со смертью», «истребитель смерти», «смертеборец».

2

Сумеречная серфинг-зона (англ.).

3

Здесь: не терпится (um.).

4

В хвосте яд (лат.).

5

Да здравствует смерть! (исп.).

6

Hubris (др. — греч.) — здесь: оскорбительная для богов гордыня.

7

Резиденция премьер-министра.

8

У нас все хуже и гаже! (англ.).

9

Крайний предел (англ.).

10

Папа, папочка (англ.).

11

Известный в свое время американский сериал.

12

«Здесь не как дома» (англ.).

13

Местный, коренной (англ.).

14

Дословно: «мягкие панцири» (англ.).

15

«Таксист» (англ.).

16

Вымысел, выдумка, россказни (англ.).

17

Боже, благослови Америку! (англ.).

18

Гостиница «Платаны» (um.).

19

Тот, который не умеет писать от руки? (um.).

20

Луиджи?.. Луиджи… Клянусь Мадонной… Луиджи!.. (um.).

Content

Тонино Бенаквиста
Сага

Команда

Луи

Матильда

Жером

Я

Сага

Сцена 12

Сцена 17

Сцена 38

Сцена 27

Сцена 23

Сцена 24

Сцена 21

Сцена 1

Сцена 31

Сцена 31

Сцена 47

Как бумеранг

Жером

Матильда

Луи

Я

Титры 80-я серия

Титры Hubris

Сцена 1

Изгнанники

Остров

Сцена 21

Любовь и война

Примечания