Игорь Пидоренко

Две недели зимних четвергов

Все вещи мира

Казалось, так будет продолжаться вечность… Он поднимался и спускался по лестнице, пробирался между штабелями, скользя равнодушным взглядом по аккуратно составленным ящикам и пакетам, уложенным в стопки. Когда ему хотелось есть, он брал со стеллажей банки консервов, вскрывал их ножом и ел, не чувствуя вкуса. Он потерял счет времени и уже не пытался проснуться, как в первые часы этого своего последнего путешествия. Надежда почти оставила его, и только одна мысль не давала упасть: «Должен же быть конец!»

Но временами казалось, что конца не будет никогда. Появлялось желание разбить голову о стеллажи и больше не мучиться. Чтобы преодолеть это желание, он садился на пол и отдыхал, закрывая глаза и забываясь в полудреме. Ему чудились чьи-то голоса, шаги, он вскакивал и, крича, бежал между штабелями. И каждый раз убеждался, что все это ему лишь привиделось, и падал в изнеможении.

Настал час, когда он действительно не смог больше идти и потерял сознание. Потом обморок перешел в тяжелый сон без сновидений. И какие сны он мог бы здесь видеть?! Проснувшись, почувствовал голод. Не спеша пошарил по полкам, набрал провизии, поел. Потом закурил и стал обдумывать свое положение.

С чего все началось?

Жизнь его была обыкновенной, сытой и безбедной, как, в общем-то, и у других. Но не лучше, не богаче, чем у других. У него было мерило успеха и своего, и чужого: вещи. У тебя стереовертушка за восемь кусков и джинсы за два с половиной? Значит, ты живешь лучше меня. Значит, надо искать вертушку еще дороже и штаны — еще модней. А это было трудно и дорого. Он страдал от сознания, что где-то есть вещи, которыми он хотел бы обладать.

…Потом начались сны. Вообще-то он снов видел мало и не помнил, о чем они. И в первый раз очутившись среди полок, заваленных вещами и продуктами, он испугался яркости сновидения и промаялся бессонницей до утра. Попытался трезво разобраться — вещи одолели, уже сниться начинают. Но весь день увиденное не выходило из ума, и вечером, ложась в постель, он вновь представил себе бесконечное хранилище, полное вожделенных предметов. И опять увидел его. Сон стал возвращаться регулярно, как по расписанию, он привык к нему и стал яростно мучиться от того, что все только снится ему, а проснувшись, он сжимает в руках всего лишь край одеяла.

Безумная мысль пришла ему в голову. А что если не держать вещь в руках, а спрятать в карман? Посмеиваясь над собой, в одном из снов он опустил в карман пижамы пачку сигарет. И на следующее утро затрясся в истерическом хохоте, обнаружив сигареты в кармане!

Так это все правда! Во сне он действительно переходит в какое-то огромное хранилище, неизвестно кем и для каких целей созданное. И все это богатство может принадлежать ему, стоит только руку протянуть!

Разум отказывался верить происходящему. Он чувствовал, что сходит с ума. Но ведь вот она, эта пачка! Можно распечатать ее и закурить длинную сигарету, ощущая теплый горьковатый дым и рассматривая роскошную упаковку с изображением благообразного старца, каких-то геральдических лент и корон.

На следующий вечер он лег в постель не раздеваясь и положив рядом самую большую сумку, какую только смог найти. Возбуждение не покидало его, было трудно уснуть. Он верил и не верил в предстоящее чудо. В кармане едва помещался большой складной нож. Зачем? Он не ответил бы определенно — так, на всякий случай… Наконец сон победил нервную лихорадку. Как сквозь туман проступили контуры стеллажей, бесконечных проходов, груд всевозможных товаров. Шаг, еще шаг. Вот теперь все реально. Вот они перед ним — все вещи мира!

Теперь не спешить, выбирать осмотрительно все самых лучших марок… А ведь у хранилища должны быть хозяева и сторожа. Надо вести себя поосторожнее. То, что он делал, он не считал воровством. Ведь не обеднеют же хозяева, если он возьмет ничтожнейшую толику того, что есть в хранилище!

В сумке оказались два превосходных магнитофона, радиоприемник и даже небольшой телевизор. Карманы его куртки были набиты разной ювелирной мелочью. Странно было лишь то, что среди сумасшедшего изобилия хранилища не было часов — ни наручных, ни настенных, никаких! Его собственные часы, как выяснилось, стояли все то время, что он находился в хранилище, и начинали идти, когда он открывал глаза у себя в постели. И каждый день ему приходилось переводить стрелки на несколько часов вперед.

Каждую ночь он отправлялся в путешествие, и каждый день он ждал очередного путешествия. Явь постепенно тускнела, потому что в серой череде будней не было красок рекламных оберток, глянцевых обложек проспектов, пестроты этикеток на бутылках, пронзительных цветов анодированного алюминия, сияния хромированных деталей, тяжелого блеска серебра… И сон стал понемногу не средством, а целью. Но все же он смутно понимал, что без яви, без бодрствования нельзя, ибо вечный сон — это смерть…

Однажды он встретил в хранилище другого человека. Это был молодой парень. Он появился в проходе невдалеке и вяло поплелся вдоль полок, не обращая никакого внимания на вещи, переполнявшие стеллажи. В руке был зажат ремень волочившегося за ним тяжело автомата. Хозяин! Сейчас парень направит автомат на него и потребует вернуть все то, что он успел взять и перенести в свой дом! Что же делать? Как спастись самому, спасти вещи? Прижимаясь к полкам и медленно, бесшумно отступая, он наткнулся на какой-то ящик, обошел его и краем глаза увидел надпись. Оружие! Да, это именно то, что ему сейчас нужно! Такой же автомат, как у хозяина. И тогда все будет зависеть от того, у кого тверже рука и быстрее реакция. Осторожно открыть крышку, чтобы она не скрипнула, достать автомат, магазин… Тяжесть оружия в руках придала ему уверенности, и он, уже не таясь, шагнул в проход, держа палец на спуске. Тот, другой, медленно шел навстречу, не поднимая глаз, и почувствовал присутствие чужого лишь метров за десять. Взгляд хозяина скользнул сначала равнодушно, как будто перед ним был еще один стеллаж, потом в глазах загорелся огонек, парень шагнул вперед, и вроде бы улыбка начала появляться на лице, но автомат в руках пришельца коротко прогрохотал, и тело, чуть не переломившись пополам, ткнулось головой в пол.

Не убирая пальца с курка, он медленно подошел, подсознательно ожидая подвоха со стороны хозяина. Но нет, парень был действительно мертв. Он обыскал его карманы, надеясь найти какие-нибудь документы, проливающие свет на происхождение хранилища. Пачка сигарет, зажигалка, нож. То же самое было и у него самого в карманах. Ничего выяснить не удалось. Надо спрятать труп на всякий случай. Место нашлось за огромными ящиками с тушенкой. Ну, вот и все. Теперь хозяином будет он и не потерпит в своих владениях никого чужого.

Убийство не оставило в душе никакого следа, даже память об этом парне стерлась через неделю…

Шло время, он засыпал, отправлялся в очередной поход, нагружал сумки, просыпался, разгружал добытое, готовился к новому путешествию. В первые ночи ему удавалось засыпать сравнительно легко, и так же легко он просыпался. Но как бы в прямой зависимости от гор вещей, что росли у него дома, сновидения — походы становились все более трудновыполнимыми. Он стал прибегать к снотворному. И количество таблеток, требующихся для того, чтобы заснуть, медленно, но неуклонно росло. Просыпаться стало тоже труднее, требовалось все большее напряжение, чтобы, сомкнув глаза в хранилище, открыть их дома. Подсознательно он чувствовал, что когда-нибудь не сможет больше вернуться и останется навсегда среди стеллажей. Давно можно и нужно было остановиться. Каждый раз он давал обещание самому себе: «Сегодня последний раз. И все!» И каждый раз, ослепленный количеством вещей, которые не смог взять, забывал обещание. Он не выходил на улицу, перестал бриться. Дни уходили на то, чтобы хоть немного разобрать вещи, принесенные с собой из снов. Все это было его, его собственностью! И он, сидя на полу, часами разглядывал добытое. А потом наступал вечер, и, проглотив еще увеличившуюся дозу снотворного, он ложился на постель, прижимая к себе сумки. Он осунулся, питался только консервами, благо, выбор их был велик.

И наступил день, когда все его старания проснуться не увенчались успехом.

…Теперь уже не было сил даже плакать. Жадность, жадность погубила его! Он хозяин необъятного склада, и в то же время он раб этого неизмеримого количества вещей.

Если бы здесь был хоть один человек! Неважно, друг ли, враг — лишь бы живой человек, с которым можно было бы перекинуться парой слов, посмеяться анекдоту или просто посидеть, покурить молча, думая о своем. Отчаяние вновь овладело им. На глаза попались ящики с оружием. Он вытащил автомат и, воткнув обойму, начал поливать пулями стеллажи, с какой-то дикой радостью видя, как разлетаются банки, бутылки, магнитофоны и телевизоры. Потом опять наступила тишина, которую прерывало только едва слышное журчание какого-то сока, вытекающего из пробитой банки.

Прошло несколько минут, прежде чем он понял, как бессмыслен был его бунт. Он разгромил всего несколько полок, а ведь здесь тысячи и тысячи таких же! Автомат выпал из рук. Оставался простой и легкий выход вставить новый магазин и, повернув к себе ствол, нажать на курок.

Но нет, он будет бороться до последнего, до конца! До конца? Его долго ждать. Он не умрет от голода — еды сколько угодно, не умрет от болезней, лекарств тоже хватает. Только старость или случайно свалившийся на голову телевизор может его убить. Не лучше ли все-таки нажать на курок?

Рука уже потянулась к автомату, как вдруг в отдалении послышался слабый треск. Если бы не мертвая тишина, стоявшая в хранилище, пожалуй, он не расслышал бы этого треска. И больше всего этот звук напоминал автоматную очередь. Значит, он не один? Значит, есть люди в этом кошмарном скопище вещей, безмолвных и слепых?! Мозг еще раздумывал, а руки уже поднимали автомат и вставляли обойму. А теперь передернуть затвор и нажать на курок! Короткая очередь взорвала тишину, отдалась эхом. Треск ответных выстрелов послышался отчетливее, ближе. Значит, неизвестный идет сюда! Автомат дергался в руках, пахло порохом. Наконец ответные выстрелы послышались совсем близко. Не помня себя от радости, крича, он бросился по проходу. И… наткнулся на автоматную очередь.

Боль пронзила его, заставила согнуться, прижав руки к животу, но не убила сразу. Все поплыло перед глазами, закачалось. Автоматные выстрелы еще громыхали в ушах. Сквозь грохот послышались шаги, и над ним склонилось лицо. Пристально рассматривали его чужие серые глаза. Шевелились губы торжествующий победитель что-то говорил. «Теперь это все мое! Мое!» послышалось умирающему, и усмешка скривила его губы. «Твое, пока тебя не убьет такой же, как ты!» — попытался сказать он, но смог только захрипеть, а затем стеллажи обрушили на него весь свой груз. И в этом водопаде вещей погасли последние искорки света…

Пять ведер речной воды

— Фролов, я опять яичницу жарю, — сообщила Катька.

Она его всегда так называет, с тех пор, как научилась говорить. Не папа-папочка, даже не Сергей, а именно как серьезная деловая женщина — Фролов. Не многовато ли на одну семью серьезных деловых женщин?

Сергей отложил книгу и сурово посмотрел на дочь.

— Ну и что в этом случае?

Катьку подобные взгляды давно не смущали. Она знала, что родители души в ней не чают, чувствовала себя уже вполне взрослым человеком и в дни, а то и недели маминого научного затворничества с достоинством несла крест домашнего хозяйства. Убирались в шкаф любимые приключения мушкетеров, и настольной книгой становилась кулинария. А отцу отводилась роль вспомогательная.

Хуже всего приходилось на отдыхе. Задумка была хорошей и принадлежала самому Сергею. Недорогой домик на берегу глухой речки очень ловко укладывался в его представление об идеальном отдыхе. Он очень ярко воображал, как поутру, когда еще туман стелется над водой, он вскакивает с жесткой постели, поднимает свое заспавшееся семейство. Все вместе они по узкой тропке, усыпанной сосновыми иглами, бегут к реке и бросаются в прохладные бодрящие волны.

Действительность нанесла жестокий удар по его мечтам. Жена Ирина посчитала, что лучшего времени, чем на отдыхе, для работы найти трудно, и запиралась в комнатке, переоборудованной под лабораторию, на целые дни и зачастую просиживала за полночь, после чего ни о каком бодром подъеме и утренней пробежке с купанием, естественно, и речи быть не могло.

Дочь Екатерина надежд отца тоже не оправдала. С истинно женской хитростью, когда Сергей пытался подвигнуть ее на утренние процедуры, она задавала только один вопрос: «А завтрак кто готовить будет?», после чего расстроенный отец оставлял ее в покос, какое-то время боролся с собой, а затем, не совладав, падал в постель и тоже засыпал. Глупо ведь куда-то нестись по холоду и плюхаться в ледяную воду, рискуя заработать воспаление легких, когда тебя никто не видит и никто тобой не восхищается!

Днем же каждый занимался своими делами. Ирина не выходила из лаборатории, Катька совершала ближние походы по окрестностям и хозяйничала по дому, а Сергей валялся на диване, читал рукописи, привезенные с собой «на всякий случай», а когда начинал совсем уже тупеть от непроходимого графоманства самодеятельных авторов, потихоньку утягивал у дочери книги о мушкетерах и расслаблялся.

Но возмездие наступало быстро. Едва обнаружив свою книгу в руках у отца, Катька тут же придумывала тому дело: дров ли нарубить, печку ли прочистить, воды ли принести. И в тот момент, когда граф уже собирался проколоть барона шпагой, Сергею приходилось откладывать книгу и кряхтя вставать с дивана.

Что и происходило в данный момент.

— Ну и что в этом случае? — грозно вопросил Сергей.

Катька и бровью не повела.

— Воды в доме опять нет, — сказала она и для убедительности потарахтела пустыми ведрами.

Сергей застонал.

— Катерина, ты жестокая дочь. Твой бедный старый измученный отец на последних днях своей жизни наконец-то обрел покой и хочет в этом покое умереть. А ты… — Сергей повернулся на бок, подпер голову ладонью и продолжал: — А ты отрываешь его от благочестивых размышлений о переходе в лучший мир и вновь возвращаешь к постылой жизни, где место только таким грубым материальным вещам, как ведра с водой. О, я несчастный! — взвыл он, завершая тираду.

Катька хихикнула, но тут же неумолимо протянула отцу ведра. Сергей натянул кеды, подумал и не стал завязывать шнурков, только засунул концы их поглубже, чтобы не споткнуться. Проходя мимо комнаты-лаборатории, он легонько стукнул в дверь пальцами:

— Обед!

— Через двадцать минут! — послышалось оттуда.

Сергей и Катька удивленно переглянулись. Обычно на призыв к обеду Ирина вовсе не отзывалась или бормотала неразборчиво: «Отстаньте!»

Сергей поднял палец:

— Помяни слова мои, Катерина, — сегодня мы станем свидетелями совершенно необычных событий.

Катька улыбнулась:

— Уж если ты почти не сопротивляясь идешь за водой, а мама Ира выходит к обеду, что еще необычного может произойти?

Сергей печально покачал головой:

— Вот плоды современного воспитания. Ты непочтительна, дочь моя. А все потому, что у современных мужчин ремень уступает место подтяжкам. — И не дожидаясь ответа, шагнул за дверь.

Хороший был день, солнечный. Тропинка к реке начиналась прямо у порога домика, вилась меж сосен и сбегала вниз к берегу, к узкой песчаной косе, где Фроловы купались и брали воду. Речка была неширокой, но чистой и прохладной. Как-то забывалось на се берегу, что существует душный и пыльный июльский город, в котором раскаленные добела троллейбусы возят злых и мокрых от пота людей. Хотелось разуться и босиком пройтись по траве, посидеть на бережке, опустив ноги в воду, понаблюдать за рыбьей мелюзгой.

Сергей несколько минут постоял у порога, дыша глубоко, спокойно, потом двинулся по тропке. У самого берега тропинка делала крутой поворот, огибала заросли какого-то кустарника, вытянувшегося выше человеческого роста, и выбегала прямо к косе.

Очевидно, оттого, что шел он не спеша, поглядывая по сторонам, Сергей успел сделать лишь один шаг из-за кустарника на песок, когда обнаружил, что там, на косе, уже кто-то есть. Нога, занесенная для следующего шага, осталась висеть в воздухе, челюсть непроизвольно опустилась, а глаза, как это принято выражаться, полезли на лоб. Сергей застыл на месте.

Потому что существо, которое он увидел, совсем не было человеком. То есть, конечно, оно отдаленно напоминало человека, имея одну голову, две верхние конечности и две нижние. Но все остальное человеку принадлежать не могло. На спине имелся змееобразный вырост, напоминавший слоновий хобот. Конец этого выроста непрерывно находился в движении, как бы заглядывая вперед, через плечи или под мышками существа. Кроме того, видны были огромные… уши, что ли? По крайней мере, располагались эти громадные лопухи, как уши у человека, по сторонам головы. Лучи солнца просвечивали уши насквозь, и они светились ярко-зеленым, прямо изумрудным цветом. Собственно, все существо было зеленым, но зелень ушей прежде всего бросалась в глаза.

А общее впечатление от того, что возилось на косе узкой лесной речки, — миниатюрная зеленая пародия на слона. Миниатюрная — потому что существо едва ли достигало Сергею до пояса.

Что-то там еще было у зеленого микрослоника, чем-то он там занимался, ворочал какие-то разноцветные кубики небольших размеров. И так он этими кубиками увлекся, что и не заметил, как уже немного пришедший в себя Сергей подошел ближе. Правда, «слоник» бормотал что-то про себя негромко — напевал, наверное, как это мы иногда делаем, когда работаем. Да и речка журчала, заглушала скрип песка под кедами Фролова.

Все-таки фантастика делает свое полезное дело. Ну что в такой ситуации случилось бы раньше? Увидел бы человек такое, заорал дурным голосом и кинулся убегать в полной уверенности, что видел черта, водяного или иную какую нечисть. А современному человеку много времени не надо, чтобы разобраться, что перед ним — инопланетный пришелец. И заметьте — безо всякого шума и крика. Так и Сергей, постояв с минуту в неудобном положении, ногу опустил, рот захлопнул, глаза вернул на привычное место и потихоньку, чтобы не спугнуть ненароком, двинулся к пришельцу.

Тот же продолжал игру со своими кубиками. Брал их из одной кучки, макал в воду на какое-то время и откладывал в другую кучку. Сергей минут пять понаблюдал это загадочное действо, а затем кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

Ох, что тут случилось с зеленым инопланетянином! Как же он встрепенулся, как подпрыгнул — на метр, наверное, в высоту! И кубик, что как раз в воду опускать собрался, выронил. Тот закачался на волне, проплыл немного и быстро затонул.

А инопланетянин, круто развернувшись к Сергею, лихорадочно шарил у себя на поясе — что-то искал, видно, да не находил, и уши его широченные из ярко-зеленых стали темными. Краснел он так, наверное. Вернее — зеленел.

Сергей понял, что надо развивать контакт, а то ведь пришелец может и выпалить из чего-нибудь с перепугу. И, поставив ведра на песок, протянул пустые ладони вперед. Потом сказал успокаивающе:

— Ну что вы, право слово, так. Я ведь не враг вам. Не беспокойтесь, мешать не намерен. Вы ведь не со злом к нам на Землю? С научными, так сказать, целями?

Похоже было, что инопланетянина проняло. Ручки перестали бегать по поясу, опустились вниз, уши опять зазеленели ярко, как весенняя первая травка, и впервые он посмотрел на Сергея. Снизу вверх, потому что и вправду едва доставал макушкой ему до пояса. Хобот его спинной тоже прекратил мотаться угрожающе из стороны в сторону, залез под мышку и торчал оттуда.

И из отверстия этого хобота послышался голос. Тоненький, гундосый, словно насморк был у «зеленого человечка»:

— Вы должны меня простить за то, что, не представившись и не испросив у вас разрешения, я занялся расхищением природных богатств вашей планеты. Как вы сказали, она называется — Земля?

Сергей как стоял, так и сел на песок. Расхищение? Вот это номер! Всего он мог ожидать от первого контакта с внеземной цивилизацией. Но такого? Значит, не от неожиданности подпрыгнул этот «слоник», а от того, что застукали его на месте… гм… преступления! Было тут от чего растеряться.

Вот так и сидел он на песке, а инопланетянин стоял перед ним понурившись, ожидая, наверное, что землянин начнет сейчас в ярости метать громы и молнии и сотрет его без промедления в порошок.

Но мы, жители славной планеты Земля, народ гостеприимный. От нас ведь не убудет, если кто-то чего возьмет. Немного, крохи. Мы и сами горазды эти природные богатства расхищать. Так что Сергей от потрясения быстро оправился и завел с гостем добрую беседу.

Звали пришельца Краксом, явился он на Землю безо всякой летающей тарелки, иным каким-то способом. И целью его было позаимствовать немного чистой речной воды. Туго у них с водой на планете Терлеге. Совсем, можно сказать, плохо. Чистая вода у них — прямо-таки драгоценность. Так что Кракс, собравшись разбогатеть, прилетел на Землю и в свои разноцветные кубики набирал воду для вывоза ее к себе.

Тут Сергей, убедившись, что ничего опасного для нашей планеты это «расхищение» не представляет, совсем успокоился. Даже снял кеды, засучил штаны и выловил утонувший кубик-канистру. Помог и остальные заполнить.

Приглашал Кракса в гости зайти, посмотреть, как земляне живут, хотел с женой и дочерью познакомить. Но тот сослался на недостаток времени, пообещал на днях заглянуть и, с разрешения Сергея, еще немного водички набрать.

С тем и отбыл, пощелкав кнопками на пульте у пояса. Было там у него устройство для перемещения в пространстве, а вовсе не оружие. Беззвучно вспыхнуло зеленое облачко, и Кракс исчез, не забыв прихватить канистры с земной водой. А Сергей зачерпнул ведра и пошел к домику, предвкушая, как расскажет о своей встрече Ирине и Катьке и как они ему не поверят.

Дома же его ожидал сюрприз. У мамы Иры наконец что-то получилось, и на после обеда было назначено первое испытание ее установки. Событие это для семьи Фроловых имело значение огромное. Ирина была талантливым физиком, но как-то ей не везло. Слишком далеко она отрывалась от современного уровня науки, забегала вперед, забиралась в такие дебри, что зачастую и сама не могла из них выбраться. И ничего путного из этого не получалось. Одно расстройство. Походило на то, что вот идет маршем рота, ровно, красиво, в ногу. А впереди строя мотается одинокий расхлябанный солдатик. Все ему хочется посмотреть, что же там впереди, какова цель этого марша, куда все идут? Никто его для этого не снаряжал, никто в разведку не посылал. Так, партизанщина.

Очень важен был какой-нибудь конкретный результат. Для науки, конечно, тоже важен. Но и для самой Ирины имел бы такой результат значение колоссальное. Солдатику ведь хочется убедиться, что не зря, не впустую он бегает, что видит ту цель, куда рота шагает.

И Сергей и Катька маму Иру очень любили и болели за нее страстно, потому что от неудач она мрачнела, худела и сама на себя переставала быть похожей. Так что Сергей решил повременить со своим сообщением о контакте с инопланетной цивилизацией, приберечь его на потом. Вначале пусть состоится долгожданное испытание.

За обедом все очень нервничали, хотя и старались это скрывать. Ирина сидела бледная, ела через силу. Сергей с Катькой ее состояние понимали, им самим кусок в горло не лез. В общем, обед скомкали, даже компот Катькин знаменитый выпили без удовольствия.

Ирина сказала неестественно веселым голосом:

— Ну что, граждане, прошу в лабораторию. — Еще больше побледнела и встала из-за стола. Граждане тоже поднялись. Аккуратистка Катька махнула рукой на грязную посуду — после уберем, — и все перешли в соседнюю комнату.

Установка располагалась у окна и была не очень большой по размерам, но чрезвычайно сложной по конструкции. Сергей только диву давался, как же это мама Ира смогла все это придумать и собрать. Они с Катериной в лабораторию старались носа не совать, это было мамино царство. Могло от нее здорово нагореть, если тут что-нибудь тронешь.

Ирина облачилась в белый халат, села за пульт и жестом показала, что находиться им следует за ее спиной. Потом защелкала переключателями и под рождающийся гул сказала:

— Значит так. Если нам очень повезет, то мы сейчас увидим то, что никогда и никто из людей не видел — как выглядят иные миры.

Катька восторженно взвизгнула:

— Марс?

Мама Ира пожала плечами несколько пренебрежительно:

— Марс… Марс я два года назад уже видела. Ничего примечательного — песок и камни. Да стрекозы какие-то. Сегодня мы заглянем намного дальше. К звездам.

Катька подняла на отца совершенно круглые от изумления глаза. Сергей и сам был поражен. Не такая уж мама Ира неудачница, если два года назад смогла на Марс заглянуть. И ведь скрытная: ни словом не обмолвилась, большего добивалась.

Между тем установка гудела и нагревалась. Ирина осторожно поворачивала верньеры, двигала ручки. Гудение стало выше, перешло в какой-то комариный звон и внезапно… окно исчезло. Только что сквозь порядком запыленные стекла видна была небольшая полянка перед домом и сосны за ней. Вместо всего этого появилось светло-розовое пятно с нечеткими краями. Затем стали проступать очертания совсем другой поляны, с короткой рыжей травой и огромными синими цветами. А вокруг поднимались заросли такого же рыжего, как и трава, кустарника с редкими, причудливо изогнутыми ветками.

Гудение исчезло совсем, и тут Сергей явственно ощутил, как его лица коснулся теплый ветер. Чужой ветер. Он почувствовал запахи. Земные цветы не могли так пахнуть. «Да что же это такое? — подумалось ему. — Это ведь не окно уже, не изображение, а дыра какая-то».

Ирина тоже поняла, что на этот раз установка сработала даже лучше, чем она предполагала. Медленно поднявшись с табурета, она подвинула его вплотную к этой межпространственной дыре.

Сергей предостерегающе сказал:

«Мама Ира!» — уже понимая, что она хочет сделать. Но Ирина нетерпеливо махнула рукой: «Погоди!» — и, легко взобравшись на табурет, шагнула на рыжую поляну.

Сергеи почувствовал, как Катька прижалась к нему, и машинально обнял ее за плечи. Они стояли и напряженно следили за тем, как Ирина осторожно, шаг за шагом двигалась среди голубых цветов. Наконец она обернулась, и они услышали ее голос:

— Эй, ребята!

Катька судорожно, со всхлипом втянула воздух, и Сергей успокаивающе погладил ее по голове, не отрывая между тем взгляда от жены. Он тоже боялся, но мужчина есть мужчина и страха показывать не должен.

А на поляне Ирина, уже совсем освоившись, принялась рвать голубые цветы. Вот тут и произошло самое неожиданное. Как только был сорван третий цветок, словно из-под земли вокруг Ирины оказалось несколько низкорослых зеленых существ, которые схватили ее за руки.

Катька отчаянно завопила: «Мама!», а Сергей рванулся вперед. Но едва он вспрыгнул на табурет, намереваясь проскочить на поляну и расшвырять этих зеленых пигмеев, как в установке что-то с ужасным треском лопнуло, и Фролов, крепко ударившись лбом, едва не вывалился вместе с оконной рамой на земную уже поляну. Межпространственная дыра закрылась.

Катька выла в голос, уткнувшись Сергею в живот, а он дрожащими руками гладил ее по голове и растерянно повторял: «Ну погоди, ну успокойся, ну что ты…» И то и дело оглядывался на окно, точно надеялся, что сейчас опять задрожит розовая дымка и покажется та, чужая поляна. Но, однако, ничего больше не происходило, поляна за окном была как поляна, и над ней, похоже, собирался дождь.

Катьку он напоил крепким чаем, потом, зареванную и вялую, уложил в постель, укрыл потеплее и приказал спать. А сам пошел в лабораторию в надежде найти неисправность в установке.

Но где там! Утюг Сергей еще мог починить, разобрался бы, пожалуй, в квартирной электропроводке, но на этом его познания в физике иссякали. Установка, которую сочинила Ирина, так далека была от познаний и представлений Сергея, что он даже смутно не мог себе представить, где у нее что и для чего. Повозившись с полчаса, Фролов растерянно уронил руки на колени и чуть было сам, по примеру Катьки, не заревел в голос. Положение было катастрофическим. Имелась, правда, надежда на то, что если вызвать сюда коллег Ирины, то они смогут разобраться в этом сплетении трубок, проводов и черт знает чего еще. Но, во-первых, надежда эта была слабой — по причине оторванности домашних занятий Ирины от ее рабочей тематики, а во-вторых, даже если коллеги и разберутся и восстановят прорыв в другую звездную систему — сколько времени на это понадобится? Ирина там с ума сойдет. Да и у Катьки нервы не железные.

Что-то нужно было решать. Сергей варил кофе, пил, снова заваривал, дымил одна за другой сигаретами, но ничего путного придумать не мог. Выход оставался один: ехать и уговаривать, а если понадобится, то и силой притащить сюда коллег Ирины и усадить за установку. И только под утро мелькнула сумасшедшая идея. Эти зеленые карлики…

Солнце еще не вставало, когда Сергей, поеживаясь от утреннего холода, устраивался у речки в засаде. Если понадобится, он будет сидеть здесь и весь этот день, и следующий, и неделю, и месяц. Важно было встретить знакомого инопланетянина Кракса. Встретить и застать врасплох. Потому что те, кто захватил Ирину, как две капли воды походили на воришку водных ресурсов.

И Сергею повезло. Часов около семи утра Кракс появился. Видно, не спалось ему, не терпелось поживиться чужими богатствами. Хотя, к слову сказать, теперь-то он мог действовать уверенно — получил же он разрешение от представителя земной цивилизации.

Он и действовал. Зеленое облачко еще не успело растаять, а Кракс уже бежал к воде с еще большей, чем вчера, кучей разноцветных канистр. Сергей подождал, пока тот втянется в работу, и только когда услышал, что он замурлыкал свою песенку, осторожно, на цыпочках, вышел из засады на косу.

Как и вчера, журчание речки заглушало скрип песка, и Сергей, подобравшись сзади беспрепятственно, тщательно прицелился и схватил зеленого инопланетянина под локти. Очень важно было не дать ему дотянуться до пульта на поясе, и это Сергею удалось. Кракс верещал дико, пытался отбиваться, но куда ему, низкорослому! Так бы, может, и умер он со страху, но услышав успокаивающий голос Фролова, ухитрился выглянуть из-за ушей и, узнав вчерашнего знакомца, затих, прогундосил:

— Ох, как вы меня напутали!

Сергей хмыкнул: «Как аукнется…», но вслух сказал:

— Извините за испуг, но дело не терпит отлагательства и времени для церемоний нет. Пройдемте в дом. — И все еще держа Кракса на весу, направился к тропинке. Тот дернулся: «Но канистры…» На что Сергей ответил:

— Ничего, не пропадут. У нас здесь ничего не пропадает.

И Краксу пришлось смириться. Так они и поднялись к дому: Сергей, а на вытянутых руках его, стыдливо поджав кривые зеленые лапки, — Кракс.

Катька уже проснулась и сидела на кровати с мокрыми глазами. Увидев входившего Сергея, она не завизжала от страха, как сделали бы на ее месте многие девчонки даже постарше, а тихо спросила:

— Ой, пап, где ты это поймал?

Сергей отметил, что она чуть ли не впервые за всю свою жизнь назвала его не Фроловым, а папой, но сейчас не время было радоваться. Аккуратно держа трусливо жмурившегося Кракса, он сказал:

— Катюша, позволь тебе представить нашего гостя Кракса с планеты Терлега. А теперь иди сюда, помоги.

Катька подошла.

— У него на поясе должен быть такой небольшой аппаратик. Нашла? Сними его, пожалуйста.

Кракс робко вмешался:

— Он только вместе с поясом снимается. Но зачем вам…

Сергей прервал его:

— Катюша, попробуй расстегнуть пояс. Та, повозившись пару минут, осторожно потянула и сняла пояс.

Сергей облегченно вздохнул:

— Ну вот, теперь можно разговаривать на равных. — И посадил Кракса на стул. Инопланетянин, вцепившись в край сиденья, чтобы не упасть — ноги не доставали до пола, — уложил свой хобот на плечо и ворчливо прогундел:

— Это называется на равных? Объясните хоть, что произошло!

Катька стояла у стола, переводя восхищенный взгляд с отца на Кракса, а Сергей, пододвинув себе стул, уселся напротив гостя и вкратце описал ему ход вчерашних событий.

Кракса история эта очень веселила, он даже рвался потереть ладошки от удовольствия, но тут же вновь испуганно вцеплялся в стул. Наконец он сказал:

— Я знаю об этом происшествии. Но ваша жена нанесла огромный ущерб заповеднику, сорвав растения, которые являются символом нашей планеты. Ее ждет суровое наказание.

Катька испуганно спросила:

— Пап, что это он говорит? Маме — наказание?

Сергей улыбнулся ей успокаивающе:

— Погоди, Катюша. Я думаю, мы сумеем договориться с достопочтенным Краксом. Он ведь у себя на планете персона не маленькая. Так ведь, Кракс? Или я ошибаюсь? — Сергей, что называется, брал на арапа. И попал в цель.

Улыбка Кракса погасла, он заерзал на краю стула.

— Ну, не очень большая, но кое-что значу.

Сергей поинтересовался:

— А какая у вас должность?

Кракс еще сильнее заерзал, так что чуть не свалился со стула, и промямлил:

— Я… начальник заповедника.

— Того самого?

— Того самого…

— Вот видишь, Катерина, как нам повезло? Наш гость работает начальником того заповедника, где схватили нашу маму. А ведь несолидно получается — большой начальник, а воду на Земле похищает как мелкий воришка. Нехорошо.

Кракс пискнул:

— Но ведь вы сами разрешили!

Сергей зло уставился на него.

— Разрешил, да. Но ведь первый раз вы прибыли без разрешения? Так или не так?

Кракс понурился.

— Вот и давайте договариваться, — продолжал Сергей. — А в противном случае мы отправим ваш пояс домой, на Терлегу. Но без вас.

Кракс умоляюще протянул к нему ручки, рискуя сверзиться со стула, но Сергей только повысил голос:

— И я вам гарантирую, слышите — гарантирую, что без работы вы тут, у нас, не останетесь!

Катька захлопала в ладоши:

— Ой, папа, как здорово! Ты молодец!

Сергей выжидающе смотрел на Кракса.

Тот молчал, раздумывая. Уши-лопухи поникли, обвисли на плечах. Наконец он нерешительно заговорил:

— Ну и как вы это представляете?

План у Сергея был готов.

— Очень просто. Вы временно остаетесь здесь, а домой, вашим подчиненным, отправляете с поясом записку. В ней вы указываете, что назад пояс должен быть послан с нашей мамой. После того, как она прибудет, я отпускаю вас и вы беспрепятственно покидаете Землю. Идет?

Кракс опять долго молчал. Так долго, что Сергей, теряя терпение, начал постукивать каблуком о ножку стула.

— Но ведь она сорвала редкие растения. Я за них отвечаю.

Сергей жестко прервал его:

— Это уже ваши проблемы. Сами и выпутывайтесь.

Кракс обреченно махнул рукой:

— Ладно. Давайте пояс.

Сергей предупредительно предложил.

— Дать бумагу и карандаш? Катюша!

— Не надо, — мрачно сказал Кракс. — У нас другие способы передачи информации.

Он что-то зачирикал в аппаратик на поясе, который Фролов предусмотрительно не выпускал из рук. Потом пощелкал кнопками. Опять вспыхнуло зеленое облачко, Сергей едва успел разжать пальцы, и пояс исчез.

Повеселевшая Катька приготовила завтрак. Они с отцом перекусили. Кракс присоединиться к ним отказался. Он, нахохлившись, сидел на стуле и думал то ли о коварстве землян, то ли о том, как будет отчитываться за сорванные цветы.

Сергей мук совести не испытывал. Ирину нужно было спасать, а если есть для этого возможность, то как же ее не использовать?

Прошло уже часа два. Все трое начинали заметно нервничать, когда полыхнуло зеленое пламя и прямо посередине комнаты возникла мама Ира в белом своем халате, перетянутом поясом Кракса. Катька, завизжав, с разгона кинулась ей на шею. Сергей радостно улыбался, но сигарета в его пальцах предательски дрожала. Даже Кракс, похоже, повеселел.

— Ну, что, — обратился к нему Фролов, — будем прощаться?

Тот торопливо застегнул возвращенный пояс и умоляюще глянул на Сергея.

— Может быть, вы позволите взять немного воды?

— Ладно уж. Ведер пять я вам налью.

Но не больше. А то так и нам самим скоро хватать не будет. Пошли.

…Сцена, которую они увидели на речке, привела Кракса в ярость. Штук шесть каких-то, совсем не похожих на терлегиан существ, деловито таскали и наполняли водой его канистры. Он обернулся к Сергею.

— Нет, вы видите, что творится?! Ни на минуту оставить нельзя ничего!

Сергей, хотя и был поражен, но вида не подал.

— Разбирайтесь сами, — сказал он, пожимая плечами.

Кракс ринулся на отмель, а Фролов, глядя на то, как он отвоевывает свое добро, думал: «Повадились. Ну не сидеть же мне теперь в кустах с дробовиком, заряженным солью?!»

Мухобой

Такой профессии — начальник, вообще нет. А Николай Антонович работал начальником. Человека назначают руководить, если он это умеет. Если не умеет, то тоже назначают, но чаще всего, разобравшись, что не того поставили, снимают и назначают другого. В Николае Антоновиче еще не разобрались, вот он и работал начальником. Небольшим, впрочем, совсем маленьким. Он командовал конторой «Вторцветмета», и было под его командованием всего три девицы послешкольного возраста из тех, что в институты то ли не попали, то ли не стремились вовсе и пересиживали в этой мелкой конторе несколько переходно-установочных лет. Но и с таким маленьким коллективом Николай Антонович управиться не мог. Им бы самим кто руководил, как это и было всю его жизнь. Куда проще, а главное, спокойнее выполнять распоряжения, чем отдавать их. Распорядились, а ты пошел и выполнил. На душе покой, нервы в порядке, и не надо думать, как подчиненные отнесутся к твоим приказам. Николай Антонович в свое время в армии служил и даже до ефрейтора дослужиться не смог. О чем, однако, не жалел. В душе был недоволен и такой «ефрейторской» должностью, какую получил во «Вторцветмете». Хлопотно, покоя никакого. Жена его было обрадовалась выдвижению, какие-то планы стала строить, но потом вспомнила всю совместную жизнь — она все-таки хорошо Николая Антоновича знала, и поняв, что назначение это — дело случайное и не только дальнейшего роста не предвидится, но и с этой должности супруга скоро попрут, махнула на его карьеру рукой. Ибо был Николай Антонович и в семейной жизни тих и законопослушен. Первые годы после свадьбы жена, памятуя поговорку о тихом омуте, все его подозревала в чем-то этаком. Но с течением времени успокоилась и эксплуатировала мужа в меру сил и возможностей. Николай Антонович и его супруга были людьми незлобивыми, детей у них как-то не случилось. Вот и жили они потихоньку, угождая и не докучая друг другу особо.

Чего нельзя было сказать о девицах в конторе. Мужчину они в Николае Антоновиче не видели, начальника тоже. Поэтому попросту его игнорировали. Не как пенек или табуретку, но как личность, не заслуживающую внимания. Сидит некто в своем кабинетике — и пускай сидит. Говорит что-то — пусть говорит. В работе своей несложной они давно уже разобрались, а потому служебные указания начальника были им до лампочки. Не особенно наглели, но о строгой дисциплине в конторе и речи быть не могло. На первых порах Николай Антонович пытался делать робкие замечания за опоздания и отлучки в рабочее время, да натолкнувшись на забор равнодушного молчания, почел за лучшее утихнуть и не приставать.

Было такое впечатление, что катится все само собой, без какого-либо его вмешательства. Начальник в представлении Николая Антоновича должен был громыхать, разносить, карать и миловать. Но он-то этого не умел, а потому сидел ежедневно за столом и делал свою часть бумажной работы. И терпеливо ожидал, когда снимут.

Иногда Николай Антонович думал о своей жизни. Была она у него прямой и спокойной. Ни всплесков, ни взрывов. Правда, ему и не хотелось их. Жизнь, рассуждал он, должна быть удобной и легкой. По крайней мере, к этому нужно стремиться. Чего суетиться, дергаться, искать? Что заслужил, то и получишь.

Однако грыз его червячок сомнений. А то ли он заслуживает, к тому ли предназначен, чем занимается? Может быть, не представился просто случай раскрыть внутреннее свое, не дала судьба повода к этому? И Николай Антонович прислушивался к себе — что же там внутри скрыто чрезвычайного? И скоро ли? А самому поискать случая, нет, не так — СЛУЧАЯ, ему и в голову не приходило.

И еще мухи донимали Николая Антоновича. Их тогдашним летом что-то расплодилось. Огромные, нахальные, громко жужжащие, они врывались в комнату через любую подвернувшуюся щелочку и начиналось форменное приставание. Вот уж на отсутствие любви со стороны мух он не мог пожаловаться. Казалось, жить без него они не могли. Мухи вились вокруг головы, садились на нос, ползали по столу, по бумагам, с прямо-таки реактивным визгом проносились мимо ушей, и уже через полчаса такого издевательства Николай Антонович начинал стервенеть. Он дергался, махал руками, вскакивал, яростным шепотом ругался. Не помогало. Дихлофосом он травиться не хотел и объявлял открытую войну мушиной армии: скручивал трубкой газету и начинал избиение. Он лупил мух где только мог достать: на столе, стенах, окне. Но мухи тоже не дуры, прогресс умственный и у них наблюдается. Они очень быстро соображали, что самое спокойное место на потолке, по причине высоты и недосягаемости. И вскоре уцелевшие мухи собирались группками вокруг плафона и пережидали приступ ярости у Николая Антоновича. А едва тот откладывал газету и садился за стол, как все начиналось сначала. Спасения не было.

А тут еще подслушал он случайно, как одна из девиц по телефону сказала кому-то: «Наш мухобой». Это Николая Антоновича просто доконало, поскольку сомнений, в чей адрес было сказано, у него не возникло. И как они прознали? Он ведь всегда, перед тем, как мух бить, дверь на ключ запирал…

Вот так обстояли дела, когда однажды к Николаю Антоновичу зашел посетитель. Дело у него было пустяковое, решили его быстро, но даже за это короткое время посетитель заметил, как истово хозяин кабинета отмахивается от мух. Приметил он и газетную трубку на краю стола. И сказал сочувственно:

— Беда просто с этими мухами. Ничем их не возьмешь. Раньше хоть «липучки» продавали, а теперь что-то не видно.

Сразу понятно — родственная душа! Николай Антонович был в таком угнетенном состоянии духа, что тут же отозвался на замечание посетителя. И излил ему все, что наболело. И про мух, и про девиц своих («мухобоя» тоже упомянул).

И ведь не ошибся! Посетитель внимательно выслушал, а потом сообщил:

— Знаете, есть одно средство. И эффективнейшее! Так мух убирает никаких «липучек» не надо!

Николай Антонович загорелся. А тот, долго не ломаясь, пообещал завтра же это средство занести, только предупредил, что оно необычное и потребует от применяющего определенного личного мужества. Но Николай Антонович впал в такое эйфорическое состояние, что на последние слова посетителя внимания не обратил. И зря.

На следующее утро, придя в контору, он узнал, что вчерашний посетитель уже был и оставил коробку с запиской. В записке он извинялся за то, что срочно вынужден уехать и просил не удивляться, не пугаться, а пользоваться средством безо всяких сомнений.

Однако пришлось Николаю Антоновичу и удивиться, и испугаться, и посомневаться. Когда он, предварительно заперев дверь кабинета, распечатал коробку, то поначалу решил, что посетитель что-то напутал. Ибо был в коробке миниатюрный ангар, в котором находился еще более миниатюрный самолет. К коробке прилагалась краткая инструкция, а в ней на полном серьезе предлагалось использовать этот самолет для уничтожения мух. Нужно было установить ангар на ровной поверхности, лучше всего на столе, подключить шнур к розетке и нажать кнопку.

Что Николай Антонович ничтоже сумняшеся и проделал. Когда же пришел в себя, настал черед испугу, — да не испугу даже, а ужасу, потому что оказался он совсем в другом, абсолютно необычном и страшноватом месте.

На первый взгляд могло показаться, что очутился он на палубе авианосца. Стоял Николай Антонович у самолета вполне нормальных размеров, а впереди, за воротами ангара, простиралось бесконечное пространство палубы. На горизонте, несколько сбоку, высилась надстройка… Надстройка?! Да ведь это же стопка гигантских книг!

Николай Антонович, обнаружив, что он по-прежнему у себя в кабинете, только катастрофически помельчал, еще более дико испугался, но по прошествии какого-то времени немного успокоился, и испуг загасила злость на проклятого посетителя, втянувшего его в такую дурацкую историю.

Он осмотрел самолет. Самолет был самым настоящим. Небольшой, одномоторный, он напоминал спортивный, предназначенный для высшего пилотажа, однако сходство портили стволы двух пушек, торчавшие в передней части фюзеляжа. В кабинете, на пилотском сиденье, лежала небольшая брошюра — инструкция по управлению самолетом. Николай Антонович ее бегло просмотрел и обратил внимание на то, что несколько раз особо упоминается надежность машины. Выходило так, что летчику ничего не грозило: никаких аварий, остановок двигателя, пожаров, невыпуска шасси быть просто не могло. Сиди себе да двигай ручкой. Николай Антонович хмыкнул с сомнением и сунул брошюру в карман.

После самолета он обследовал ангар. Был тут склад горючего, несколько серебристых цистерн. Отдельно, штабелями, сложены были снарядные ящики. Мастерская тоже имелась. Рядом с ней помещалась комната отдыха с диваном. Все условия — летай на здоровье!

Но Николай Антонович на эту провокацию не поддался. Он продолжил поиски и в конце концов в углу ангара обнаружил то, что надо: щиток с единственной кнопкой красного цвета. Надпись под ней гласила: «Возврат». Николай Антонович обрадованно нажал ее и через мгновение очутился в своем, принявшем нормальные размеры, кабинете, а на столе перед ним стоял ангар, который снова был чуть поменьше коробки из-под обуви.

Какое-то время после этого Николай Антонович сидел в относительном отупении. Но зазвонил телефон, начались ежедневные заботы и, отключив ангар от сети, он отодвинул его к краю стола.

Мухи наглели по-прежнему. Даже, показалось, еще больше. Так и слышалось в их жужжании: «Струсил, струсил, боишься!» Николай Антонович только отмахивался: «Отстаньте, подлые!» — продолжал заниматься своими делами. А мысли крутились в голове независимо от его воли: «Неужели действительно струсил?» И уговаривал себя, и убеждал: «Какой из тебя летчик? Ты посмотри — брюхо из штанов вываливается! Давление повышенное, ревматизм о себе знать дает, печень побаливает. Куда тебе летать? Ну был бы пацан семнадцатилетний — другое дело. А у тебя ведь по утрам звон в ушах стоит! Сиди и не рыпайся!» Но разве кто из нас когда своего внутреннего голоса слушается? И мухи проклятые поедом ели, пешком уже по столу разгуливали.

Кончились душевные борения Николая Антоновича тем, что в обеденный перерыв, когда девчонки упрыгали в город, он опять закрыл дверь кабинета на ключ и принялся изучать инструкцию по управлению самолетом.

Была она составлена просто и доходчиво. Конечно, о том, чтобы сидеть и ручкой шевелить, и речи быть не могло. Но относительная простота существовала. Как она была достигнута — о том в инструкции умалчивалось. А впечатление сложилось такое, что у Николая Антоновича руки зачесались попробовать все же подняться в воздух.

Конца рабочего дня он ждал с таким же нетерпением, как и его подчиненные. Только причина была другой, разумеется. Минут пятнадцать он не решался нажать кнопку адаптера-миниатюризатора, как именовалось это устройство в инструкции, потом все же собрался с духом. Пережив вторичный, гораздо более слабый шок от уменьшения, твердо ступая, он прошел к самолету, забрался в кабину, пристегнул ремни и, сверившись с инструкцией, запустил двигатель. И взлетел!

Первый вылет превратился в серию взлетов и посадок. Хотя и запело сладостно в душе, когда самолет оторвался от стола, Николай Антонович этой песне наступил на горло и занялся учебным курсом. Самолет предстояло освоить досконально. Взмокла спина, потели ладони, холодные ручейки сбегали по лбу и вискам, а он раз за разом поднимал машину и плавно приземлялся. Почувствовав, что делает это хорошо, перешел к пилотажу в воздухе. Окончился учебный день только тогда, когда стрелка топливомера задрожала у ноля.

Николай Антонович подрулил к ангару, выключил двигатель, выбрался из кабины и тщательно заправил самолет с помощью ручной помпы. Только теперь он почувствовал, что устал до ватных ног и тумана перед глазами. Кое-как доковылял до кнопки возврата, нажал ее слабым пальцем и повалился в кресло. Лишь спустя какое-то время он заставил себя подняться, упаковать ангар с самолетом в коробку и спрятать ее в шкаф. Дома он пробормотал жене что-то невнятное насчет трудного дня и, отказавшись от ужина, лег спать.

Наутро, придя на работу, Николай Антонович совершил первый боевой вылет. Правда, безуспешный. Не знал он еще повадок мух, а потому, расстреляв весь боезапас, злой как черт от своей неудачи, он вернулся в нормальное обличье, сел и занялся текущими делами. Обеденный перерыв был посвящен дозаправке самолета.

Больше в этот день он не летал. Отправился после работы в библиотеку, затребовал всю возможную литературу о мухах и допоздна просидел над книгами. Узнал он многое, полезное и ненужное, лишь о тактике мушиных полетов не сказано было ничего. Наверняка было где-нибудь и об этом, но Николай Антонович махнул рукой на поиски и решил сам понаблюдать за противником, а заодно потренироваться в пилотировании.

Среди мух появление маленькой жужжащей штучки особого оживления не вызвало. Поначалу просто уходили в сторону, едва Николай Антонович пытался поймать черное брюшко в перекрестие прицела. А потом и тут обнаглели и стали буквально не давать прохода. Николай Антонович огня не открывал, присматривался, запоминал и на провокации не поддавался. Но когда жирная, с противным зеленым отливом туша прочно пристроилась сзади самолета, крутясь и наскакивая, Николай Антонович заломил вдруг крутой вираж, сумел зайти противнику в хвост, и пальцы его нажали на гашетку.

Пушки самолета заряжены были трассирующими снарядами и, видимые даже при свете дня, светящиеся змеи четко скрестились на мохнатом пузе агрессорши. И только клочья полетели. Муха задергалась, рухнула вниз, а Николай Антонович резко взял ручку на себя, взмыл к самому потолку и запел победно, описывая круг по всей комнате.

В этот вылет он сбил еще двух. Больше не позволило время, поскольку то и дело звонил телефон, один за другим шли посетители, надо было начинать готовить полугодовой отчет. Короче, земных дел хватало.

И все же, едва улучив свободную минуту, Николай Антонович нажимал кнопку, прыгал в самолет и взмывал в воздух.

В стане противника что-то такое стали соображать. Мухи, ранее отсиживавшиеся на потолке, поняли, что и там для них теперь спасения нет. Набрав скорость, Николай Антонович переворачивал самолет и шел у самого потолка, расстреливая затаившихся врагов почти в упор, как самолеты на аэродроме. Мухам очень бы помогла зенитная артиллерия, но зениток у них не было. Началась паника. Теперь, даже когда Николай Антонович сидел в кресле, а не в кабине самолета, мухи не рисковали приближаться к нему, а тихо прятались где-нибудь на шкафу и передвигаться предпочитали ползком, чтобы не привлекать к себе внимания.

Дела в конторе шли тоже хорошо. Работалось после полетов особенно вкусно: Николай Антонович уже не уставал, слетав, а был энергичен и деловит.

Он как-то не заметил, что и отношение к нему вертихвосток резко изменилось. Утром они здоровались, а не кивали пренебрежительно, как раньше. Робко постучав в дверь, спрашивали совета по служебным делам. И даже угощали чаем с домашними пирожками.

Николай Антонович в зеркало не любил смотреться, тем более не мог понаблюдать себя со стороны, а потому не знал, что он и внешне изменился. Не было теперь рыхлого пузана с глубокими залысинами и мешками под глазами. А был подтянутый крепкий мужчина, выглядевший моложе своих лет, с упругой, решительной походкой и острым взглядом серо-стальных глаз на немного обветренном и в меру загоревшем лице. Ну как было не зауважать такого? Наконец, придя однажды на работу, он обнаружил на своем столе легкомысленную вазочку с цветами, которую тут же переставил на пол в углу, чтобы не мешала полетам. А дверь с тех пор на ночь стал закрывать на ключ. Во избежание.

Не до того было Николаю Антоновичу. Ибо появился у него настоящий враг, жестокий и смертельно опасный. Правда, и союзник появился. Союзником был паук, сети которого он обнаружил в щели между шкафом и стеной. Иногда, чтобы не тратить снаряды, ловкими маневрами он загонял обезумевшую муху в паутину и, покачав крыльями, что означало «Приятного аппетита!», отправлялся дальше.

А врагами стали осы. И когда они ухитрились слепить гнездо? Увлеченный своей войной с мухами, Николай Антонович как-то пропустил этот период. И чуть было не поплатился жизнью.

Оса напала первой. Лишь в последний момент ему удалось вильнуть в сторону, когда полосатая, тигровой окраски громадина неожиданно свалилась сверху. Бросив самолет в мертвую петлю, он увидел противника. Оса вновь шла в атаку. Отступать было не в его правилах, и Николай Антонович принял бой.

Только маневрами на предельной скорости ему удавалось избежать молниеносных выпадов смертоносного жала. Своими непрерывными атаками оса не позволяла выйти на линию огня, пушки были почти бесполезны. И все же при малейшей возможности он прижимал гашетку. Наконец ему удалось оторваться от повисшего на хвосте чудовища, развернуть самолет и выйти в лобовую атаку. Но в тот момент, когда быстро надвигающаяся черно-желтая громадина прочно накрылась прицелом и он открыл огонь, пушки, последний раз коротко татакнув, умолкли. То ли их заклинило, то ли в пылу боя он не заметил, как кончились снаряды.

Была еще доля секунды, когда, отдав от себя ручку, можно было уйти вниз. Но это значило неминуемо подставить себя под удар страшной ядовитой шпаги. И тогда, зажмурившись и крепче ухватив ручку, Николай Антонович решился на последнее средство. Он пошел на таран. Сокрушительный удар потряс самолет, его швырнуло в сторону, раздался скрежет разрываемого металла. Ручку вырвало из рук и самолет, потеряв управление, стал падать.

Лишь у самой поверхности стола Николай Антонович пришел в себя от удара и выровнял машину. Самолет плохо слушался руля, в разодранной плоскости Торчал обломок осиного жала, но победный круг все же сделать удалось. Далеко внизу корчился искалеченный враг и вид его наполнил душу Николая Антоновича ни с чем не сравнимой радостью победы. Кое-как сев, он закатил самолет в ангар. Сегодня сил уже ни на что больше не было. Вернувшись, он запер кабинет, сказался девочкам больным и ушел домой.

Полторы недели он потратил на ремонт самолета. Пришлось основательно повозиться, прежде чем машина была готова вновь подняться в воздух. Про себя же Николай Антонович решил, что таран слишком дорогой метод ведения войны. А на стене ангара, где он отмечал сбитых мух, появился силуэт первого уничтоженного «летающего тигра».

Самолет после ремонта выглядел как новый. На фюзеляже Николай Антонович, вспомнив подслушанный разговор, вывел, усмехаясь, красивыми буквами: «Мухобой».

Мухи затаились, ожидая исхода схватки двух сильных, стоящих друг друга противников.

Требовалось радикальное средство борьбы с осами. Гнездо их, став обычного роста, он обнаружил без особого труда. Но мысль уничтожить его теперь же, просто прихлопнув чем-нибудь тяжелым, отмел с негодованием. Недостойно это было настоящего бойца, воздушного аса. Появился у него один план, но насколько он был успешен, предстояло выяснить только в процессе его реализации. Путем длительного наблюдения Николай Антонович выяснил, что в гнезде, кроме сбитой, обитало еще четыре осы, все особи взрослые, крупные, обладающие отменной реакцией. Охотиться нужно было за каждой в отдельности, так, чтобы не видели остальные. Кто их знает, этих зверюг кинутся, разъярившись, вдвоем-втроем, вот тут и поминай как звали начальника конторы «Вторцветмета». Конечно, литературу о противнике он самым тщательным образом проштудировал, знал сильные и слабые стороны «летающих тигров». Но уже на примере мух убедился, что в его случае все может быть по-другому, чем в книгах, и сражаться приходится с существами, обладающими некими зачатками разума, хотя и примитивного. Так что особо рисковать не стоило.

В субботу рано утром, сообщив жене, что уезжает в командировку до понедельника, он пришел в контору, открыл свой кабинет и, понаблюдав некоторое время за осиным гнездом и признаков жизни не обнаружив, взялся за претворение своего плана в жизнь.

Сперва нужно было организовать засаду. Потревожив союзника-паука, но вежливо перед ним извинившись, он передвинул шкаф поближе к базе противника — гнезду. Однако так, чтобы осталось достаточное пространство. Затем, сделав несколько коротких рейсов «стол — шкаф — стол», он перевез некое количество боеприпасов и захваченную из дома сумку с провизией — для подкрепления сил во время длительной двухсуточной осады. И наконец, посадив самолет на шкаф, он аккуратно подрулил к заранее выбранной линии огня. Отсюда гнездо и особенно подступы к нему были как на ладони. План Николая Антоновича заключался в том, чтобы сбивать ос на подлете к гнезду или на вылете из него, когда они ничего не подозревают. Тут были определенные трудности. Если в воздухе пушками можно было управлять, маневрируя самолетом, то здесь, на шкафу, самолет стоял неподвижно и пушки стреляли только в одну точку.

Для начала следовало дождаться возвращения ос и выяснить, с одной ли стороны они подлетают к базе или каждый раз произвольно меняют направление. Поэтому Николай Антонович достал из сумки бутерброд, поудобнее уселся в кабине и принялся наблюдать.

Спустя несколько часов он уже знал, что осы подходят к гнезду и уходят от него всегда по одному и тому же маршруту. Это упрощало дело. Однако всего раз они вылетели поодиночке, с небольшими интервалами. Нужно было терпеливо выжидать.

Николай Антонович, налегая на хвост самолета, установил его так, что теперь точка, в которой сходились трассы снарядов, находилась на небольшом расстоянии от гнезда, точно на линии подлета к нему ос. Осмотревшись и не увидя поблизости этих полосатых чудовищ, он для проверки дал несколько пристрелочных залпов и убедился, что положение самолета выбрал правильно.

Первую осу Николай Антонович сбил под вечер. Три остальные уже вернулись на базу, последняя запаздывала. Он понимал, что есть реальный шанс использовать это опоздание. И не ошибся. Оса летала медленно. До гнезда ей оставалось совсем немного… Но в это время Николай Антонович, сощурившись, плавно отвел предохранительный колпачок и, прикинув достаточное для упреждения время, нажал на гашетку. Длинная очередь сотрясла самолет. Снаряды попали как раз туда, где тело осы сужалось в талию, и разорвали осу пополам.

Потревоженные выстрелами, осы показались из своих убежищ. Какое-то время они взволнованно ползали, иногда взлетая в поисках подруги. Николай Антонович, все еще держа палец на гашетке, сидел тихо. Наконец осы успокоились, вернулись в гнездо. Тогда и он выбрался из кабины, постелил под крылом самолета плед и спокойно уснул.

Утром удалось уничтожить еще одну. Раннюю пташку, так сказать. Подруги замешкались в гнезде, а она выползла на свет божий, взмахнула крыльями, направляясь к окну, и… напоролась на снаряды. С развороченным брюхом, кувыркаясь, она все-таки смогла дотянуть до подоконника, да там и упала, корчась и пронзая воздух жалом.

Осталось сбить двух последних, но это и было самым трудным и опасным. Поодиночке они уже не летали. Николай Антонович напрасно прождал весь день, а к концу его решился и открыл огонь сразу по паре. Они подходили к гнезду одна за другой, и если бы шли на хорошей скорости, то вторая оса, не успев затормозить, влетела бы под снаряды вслед за первой. Однако она успела.

И когда, грозно развернув крылья, эта жужжащая громада двинулась к шкафу, Николай Антонович понял, что засада его раскрыта и спасение теперь только в ангаре. Лихорадочно запустив двигатель, он рванул самолет с края шкафа, уже в падении набирая обороты и разворачиваясь в сторону стола. Сзади надвигалось громовое гудение, но он не оглядывался. Не было времени для маневров и, сходу брякнувшись на поверхность стола, едва не подломив стойки шасси, он зарулил в ангар, прижал тормоз и, откинув фонарь кабины, бросился к спасительной кнопке возврата.

Оса, словно не почувствовав разницы между маленьким Николаем Антоновичем и большим, зашла на него в атаку. Но разница-то была! И Николай Антонович просто взял линейку и сшиб ею осу в воздухе. А затем наступил на нее и раздавил…

В понедельник утром, придя на работу в контору, девушки заглянули в кабинет начальника. Тот спал, сидя в кресле и уронив голову на стол. Перед ним лежали остатки бутербродов, термос с чаем и стакан. Среди хлебных крошек затерялись четыре растерзанные осиных трупика. Несмотря на распахнутое настежь окно, в комнате не было ни одной мухи.

…Николай Антонович работает все там же. Пока. Не так давно вызывало его начальство, угощало чаем. И было ему недвусмысленно сказано, чтобы готовил свои дела к сдаче, поскольку решено подобрать ему место повыше, с соответствующим окладом и ясными перспективами на дальнейшее продвижение. Сообщение это Николай Антонович воспринял спокойно, даже несколько равнодушно. Подумал только, что затянули с повышением, могли бы и раньше предложить.

Девицы в его конторе остепенились. Одна даже замуж вышла. На начальника своего они смотрят с обожанием, слушаются беспрекословно.

…Зима прошла спокойно. Но едва наступила весна, как у Николая Антоновича зачесались ладони. И однажды, захватив коробку с ангаром, он сообщил девушкам, что отправляется в управление, а сам добрался до окраины города, нашел небольшое учреждение, из окон которого не торчали коробки кондиционеров, вошел туда и спросил:

— Мухи не мешают? Вывести не надо?

Две недели зимних четвергов

Что-то происходит со временем. Нехорошее такое, несправедливое. Ну, не совсем со временем, а более конкретно — с днями недели. Ведь глупость получается: только-только появляется рабочее настроение, желание работать, оперативность, инициатива, а тут — бабах! — суббота. А в понедельник опять все еле-еле раскачивается. Раскачивается понедельник, раскачивается вторник, в среду — пошло дело. Дальше — лучше, четверг. Полная отдача, до самоотверженности. Хуже в пятницу, настроение во второй половине дня предвыходное, дела начинают из рук валиться, к пяти часам — совсем плохо. И повторяется карусель.

Так что лучшим днем можно считать четверг. Плюс вторая половина среды и первая — пятницы. Два полновесных рабочих дня. Маловато для недели…

Конечно, тут многое еще зависит и от времени года. Летом даже в четверг дело с трудом движется. То же самое весной. А вот поздней осенью да… Но самый идеальный вариант — зима. Декабрь, январь. На улице холод собачий, бежать никуда не надо, не хочется просто. И тут полный простор для работы, все условия. Хорошее дело — зимние четверги.

Мысли такие появлялись у Николая Антоновича довольно регулярно, поскольку командовал он конторой, в которой было семеро сотрудников, в большинстве своем молодых и женского пола. По причине всеобщей молодости по имени-отчеству называли только троих: самого Николая Антоновича, его зама Геннадия Петровича и солидную женщину, ветерана конторы Веру Анатольевну. Все же остальные были просто Таней, Галей, Алей, Сережей и Светой. Ну, а молодые, они не совсем, конечно, безответственные, но элементы вольности присутствуют. Им тяжелее входить в рабочую форму после выходных. Пожилому особенното и раскачиваться не надо, за много лет привык он, придя на работу в понедельник, тут же браться за дело как следует.

Тут надо заметить, что не вся у нас молодежь легковесная. Вот Геннадия Петровича пожилым никак нельзя назвать, ему еще и тридцати нету. Но серьезен! Так серьезен Геннадий Петрович, что и Николай Антонович изредка удивлялся: это надо же, какая, однако, молодежь случается! И строгость во взгляде, и спешки никакой, и легкомыслия в помине нет. Пунктуален, аккуратен, гладко выбрит. Никаких вам джинсов — костюм. С галстуком.

И молодые чувствовали особость зама. Если к Николаю Антоновичу относились как к неизбежному начальственному злу, в Вере Анатольевне видели женщину строгую, но справедливую, то на Геннадия Петровича смотрели с опаской, при появлении его замолкали и расходились по рабочим местам. Тот же будто и не замечал особого к себе отношения, считал, наверное, что так и нужно. И молодость его была совсем незаметной.

С выполнением плана не всегда было в порядке. Тогда Николая Антоновича и обуревали мысли о несправедливости распределения дней недели. Кроме, конечно, мыслей о том, как бы это выкрутиться с планом и, не получив нагоняя от руководства, дать нагоняй подчиненным.

Вот во время такого прорыва зашел к Николаю Антоновичу один его старый знакомый. Был знакомый человеком разнообразных увлечений: писал одно время музыку, которую услышать можно только с помощью специальных очков, занимался лозоходством — воду подземную искал посредством стандартной пятикопеечной монеты (она у него на ребро становилась над тем местом, где водопроводную трубу прорвало), сконструировал микросамолет-истребитель для охоты на мух, а также адаптер к этому мухоистребителю, временно уменьшающий пилота до необходимых размеров.

Несмотря на занятость и неудачи, Николай Антонович знакомца чаем угостил и за чашкой поведал о своих размышлениях. Безо всякой, впрочем, задней мысли. Просто поделиться захотелось с умным человеком.

Однако сочинитель неслышимой музыки чем-то в рассказе Николая Антоновича заинтересовался, стал рассеян, невпопад ответил, что да, мол, нельзя так работать, отдыхать-то когда? И, наскоро попрощавшись, ушел. Николай Антонович пожал плечами, сожалея о прерванном разговоре, и принялся вновь за безнадежные попытки выправить положение с планом.

Вновь лозоходец появился месяца через два, когда на горизонте опять замаячила угроза невыполнения квартального плана. Время было весеннее, почти летнее, и жара стояла подходящая, как раз для того, чтобы работалось с прохладцей, зевалось в окно и даже дремалось по причине вечерних прогулок и недосыпания. Чем почти весь коллектив (за исключением старших товарищей и к ним примкнувших) благополучно и занимался. Конечно, в этой ситуации Николай Антонович мог в сердцах стукнуть кулаком по столу, поорать, сердясь, и народ взялся бы за дело. Но надолго ли хватило бы такого заряда? Не все же время орать! И Николай Антонович, сам понемногу поддаваясь расслабляющему действию жары, меланхолически прикидывал, как велико будет недовольство руководства и в какие санкции оно выльется.

Тут и явился знакомец, который принес с собой средних размеров коробку. В коробке был прибор, напоминающий терминал компьютера, с экраном и клавиатурой.

Выяснилось, что изобретатель мухоистребителя понял заботы Николая Антоновича о производственных планах и необходимости их выполнения. Но понял на свой лад. Зачем, решил он, применять пятидневный рабочий цикл, когда можно и двухдневным обойтись? Два дня работаешь — два дня отдыхаешь. Человеку совсем не обязательно какое-то время разгоняться для плодотворной деятельности, говорил он. Зная, что через два дня наступит заслуженный отдых, он будет трудиться еще упорнее, чем если бы такой отдых ожидал его через пять дней.

Сомнительные выводы. Так Николай Антонович и решил, слушая своего знакомого. Так прямо он ему и сказал. Если то и дело отдыхать, то не только плана не выполнишь, а даже и на кусок хлеба не заработаешь! Почему бы, в таком случае, не пять дней в неделю отдыхать, а два работать? Или вообще не работать ни одного дня, а только отдыхать? Результат тот же будет!

Но авиаконструктор-миниатюрист прервал этот всплеск отрицательных эмоций и попросил выслушать его до конца. Суть предложения состояла не просто в частых выходных, а в выходных, так сказать, вневременных. Внешне все оставалось по-прежнему, сотрудники приходили на работу ежедневно. Но через каждые два дня они получали возможность отойти в некий временный закоулок и, отдохнув в закоулке те же два дня, вновь вернуться на работу как ни в чем не бывало.

Вот к примеру, выходит Николай Антонович в понедельник на работу и работает до конца вторника как обычно. Затем включается установка, возвращает его к началу понедельника и дает возможность провести эти два дня — до среды — уже не работая. Среда и четверг проходят в успешном труде, потом клац! — и отдыхай эти же дни. Ну, а пятницу возвращать нечего, за ней все равно суббота и воскресенье идут.

Курорт, а не рабочая неделя. Нечего и говорить, что шло это новшество абсолютно вразрез с раздумьями Николая Антоновича о том, как распределяется нагрузка на дни недели. Тут только к среде дело начинает идти как следует, а что будет, если каждые два дня народ отдыхать станет?

И он было совсем уже собрался высказать адаптатору все, что он об этом думает, но в последний момент кое-что сообразил и язык от ошеломления прикусил в буквальном смысле слова. Это какие же светлые перспективы открылись, какой выход великолепный нашелся из создавшегося положения! Да что там один план! Два, три плана можно запросто смастерить! Только бы не проболтаться, только бы этот композитор с оптическим уклоном ничего не понял и остался бы в уверенности, что все так и будет, как он задумал.

Не иначе как в роду Николая Антоновича и актеры были, и разведчики. Таким он заинтересованным прикинулся, таким восторженным! И кофе крепкий заварил, хотя сам его не любил, чай предпочитал. И даже — запрещено ведь строжайше, но чего не сделаешь ради такого распрекрасного аппарата! — по рюмке коньяка себе и гостю из тайного запаса налил. А сам все выспрашивал: как же аппарат работает, как управлять им, как устроить, чтобы у каждого в конторе шесть выходных дней на неделе получилось?

Гость размяк от ласкового обхождения, был многословен и объяснял, и показывал. В принципе действия Николай Антонович мало что понял образование не то. А вот управлять научился, несложное дело. Для начала они с гостем под разными предлогами зазвали в кабинет к Николаю Антоновичу всех по очереди сотрудников и ввели в память машины снимки их биополей. Происходило это незаметно для сотрудников. Набирались на экране фамилия, имя и отчество: Макарин Сергей Николаевич. Потом Николай Антонович звал по селектору: «Сережа, зайди на минуточку!» Тот являлся. Николай Антонович ему: «Ты помнишь, что отчет к среде нужен?» Сережа недоумевает — из-за такой малости вызвали! «Помню, не беспокойтесь!» А в это время изобретатель клавишу записи нажимает — и готово, биополе записано. Зовут следующего.

О том, что проводится эксперимент, Николай Антонович никому решил не сообщать. Гость его заверил, что все тут совершенно безвредно для здоровья. А раз безвредно — чего зря народ беспокоить? Если все хорошо пойдет, то можно будет и официально сообщить. От такого количества выходных вряд ли кто откажется.

Вместе с гостем и составили программу для аппарата. Договорились, что эксперимент поначалу месяц продлится. Николай Антонович лично такси вызвал, проводил гостя с почетом и вслед рукой помахал.

А когда вернулся в кабинет, сел составлять совсем другую программу. Шесть выходных вам на неделе? Одни, можно сказать, субботы да воскресенья? А ежели два дня всего будет в неделе — среда да четверг? А после них опять — среда и четверг! А потом опять, и опять, и опять… Целый месяц одних сред и четвергов! И никаких суббот и воскресений! Хватит отдыхать, пора и поработать как следует, на полную катушку!

Идея, конечно, у Николая Антоновича дикая появилась. Пожалуй, еще более дикая, чем у его знакомого о целой куче выходных. Тут мы вправе возмутиться и закончить наш рассказ по причине полной бесчеловечности истории, в нем происходящей. Эксперименты над людьми и общественной моралью давно осуждены и караются законом. К тому же от режима работы, который ввел Николай Антонович, попахивает такой потогонной системой, какая ни одному самому распроклятому капиталисту в его бредовых снах о сверхприбылях даже и не снилась.

Можно, конечно, поискать оправдания действиям Николая Антоновича. Выполнение и перевыполнение плана — что может быть более свято?! И разумеется, полнее следует использовать рабочее время; вот тебе интенсификация, даже трудовое воспитание молодежи, если хотите.

Только кому это нужно, если за все заплачено трудом насильным, принудительным, трудом, что не приносит ни радости, ни удовлетворения? Да пропади она пропадом, такая работа!

И было бы впрямь достойно закончить на этом месте нашу историю, не дать осуществиться дьявольскому замыслу Николая Антоновича, если бы в действительности все получилось совсем не так, как он задумывал. Поэтому стоит все же посмотреть, как развивались события.

Итак, авиаконструктор-лозоходец принес свой аппарат в понедельник. День этот закончился как обычно, поскольку Николай Антонович решил новый режим работы ввести со следующего утра — отдохните, ребята, еще немножко, завтра за работу приметесь! Да как следует, засучив рукава, ни перекуров чтоб, ни чаепитий, только с коротким перерывом на обед. В предвкушении этого Николай Антонович потирал руки, подпрыгивал в кресле и даже один раз себя по голове погладил: молодец, придумал!

Утром, во вторник, тоже все шло по-старому. Люди работали, склонив головы над столами, и совсем не подозревали, какая беда нависла над этими самыми головами. Николай Антонович благосклонно покивал в ответ на приветствия подчиненных и прошествовал в свой кабинет. Там он поплотнее уселся за столом и нажал клавишу включения аппарата. Аппарат негромко загудел, щелкнул и зажег зеленоватый свой экран. Итак, программа вступила в действие.

Николай Антонович отодвинул пульт и придвинул к себе деловые бумаги. Работаем без дураков, ребята, пора!

Изредка он, затаивая дыхание, прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате. Там позванивали телефоны, тарахтела пишущая машинка, поскрипывали стулья, покашливали люди. Звуки напряженного рабочего дня, все как надо. На перекидном календаре Николай Антонович установил среду, шестнадцатое декабря, что должно было соответствовать программе. Потом, проверки ради, поинтересовался у своего зама: «Геннадий Петрович! У нас сегодня среда, шестнадцатое?» — «Что вы, Николай Антонович! — ответил тот. — Четверг, семнадцатое!»

Николай Антонович крякнул от неожиданности. Надо же, напортачил все-таки в программе, вместо среды четверг ввел. Ну да беда небольшая, может, так и лучше будет — одни четверги! И он вновь принялся за работу.

От окна немилосердно дуло. В кабинете сильно похолодало. Но все правильно, декабрь, Николай Антонович ругнул себя за то, что не захватил из дома свитер, но выход нашел быстро — достал из шкафа и установил электрорефлектор. Вот теперь можно работать…

И он работал. Да так, что из кресла почти не поднимался. Ничего удивительного, он до работы всегда охоч был.

Так поработал, что к обеду все, что ему полагалось сделать, закончил. Отложил в сторону последний лист, посидел несколько минут, разминая затекшие пальцы. Встал и пошел к заму.

— Геннадий Петрович! Давайте я у вас часть бумаг возьму. Что это, право, нагрузил вас, а сам сохну от безделья!

Зам тоже работал напряженно, но в кабинете его было потеплее. Видимо, раньше догадался включить обогрев. Зам немного посопротивлялся, но разве против воли начальства устоишь? И он отдал половину своих отчетностей. К вечеру Николай Антонович и с этим справился и ушел домой удовлетворенный.

Назавтра опять был четверг. Николай Антонович, одетый потеплее, чтобы не сидеть сложа руки, поочередно помог Але и Гале, а в перерыве навел порядок у себя в кабинете.

На следующий день, в четверг, очередь на помощь подошла Тане и Вере Анатольевне. В обед и задержавшись после работы, Николай Антонович, прихвативший из дома необходимые инструменты, починил все дверные замки, выключатели и оконные шпингалеты.

Помощь Сереже и Свете заняла всего половину следующего дня, который пришелся на холодный декабрьский четверг. Оставшуюся половину и добрую часть вечера Николай Антонович потратил на упоенный ремонт своего кабинета: побелил потолок, покрасил стены, перестелил линолеум, починил мебель. Конечно, кто же ремонт зимой делает, но раз выпала такая возможность, если свободное время появилось?

На следующее утро, в четверг, Николай Антонович пришел на работу раньше всех и вывесил на дверях объявление: «Выходной для всех! Произвожу ремонт помещений. Просьба не беспокоить!»

Его не беспокоили и весь этот день и следующий, четверг. А работа у него кипела. Сколько ведь предстояло совершить!

Объявление действовало, но как-то в четверг, когда он выкладывал паркет, сотрудники попытались войти. Он на них так рыкнул — нечего, мол, здесь шляться, работать мешаете! — что те поспешно ретировались, в основной массе своей: молодежь и к ней примкнувшие, отправившись загорать на пляж. А Николай Антонович, поплотнее натянув шапку-ушанку, чтобы уши не замерзли, вновь взялся за молоток.

Он теперь и домой не уходил. Так, изредка, чтобы пополнить запасы чая и бутербродов. Тут жена на курорт уехала — чего дома делать? Он пару часиков прикорнет в углу на тулупе и опять за работу.

К исходу второй недели, что-то еще такое делая, Николай Антонович почувствовал, что зверски устал. Инструменты валились из дрожащих рук, в голове стояли звон и туман, ноги подкашивались.

Все не так было, неладно. За последнее время он ни разу не вспомнил о странном аппарате, исправно гудевшем в его кабинете. Ведь не так задумывалось, не то получилось. Должен был аппарат этот по-другому функционировать. И бросить бы сейчас работу, да не удается, гонит какая-то сила, принуждает.

Билось одно воспоминание в отупевшем мозгу, не давало покоя. Нетвердыми шагами, превозмогая себя, он прошел к столу, слабыми пальцами покопался в личных карточках сотрудников, достал карточку зама.

Так вот же оно! В графе «образование» у Геннадия Петровича стояло: факультет электроники, инженер-программист.

Все стало ясным Николаю Антоновичу. Понял он, что разговаривая с изобретателем-адаптатором, не выключил он селектор и зам все слышал. И заинтересовавшись, пробрался в кабинет начальника. А узнав программу, стер ее и ввел свою, чтобы неповадно было Николаю Антоновичу, чтобы тот сам почувствовал, на своей шкуре, каково это, когда работа и работа — и ни просвета впереди, ни субботы, ни воскресенья! Ах, подлец, ах, подонок, ах, машина гадская!

Николай Антонович из последних сил поднял аппарат и обрушил его на пол с треском, звоном и коротким замыканием!

Потом добрался до подоконника, распахнул окно, содрал с головы шапку и вдохнул теплый летний воздух.

Сел за стол, взял чистый лист бумаги и написал заявление об уходе. По собственному желанию. Потом расстелил тулуп на полу, лег и сразу заснул. И спал долго.

Город без писателей

Еще год назад существовал в нашем мире, в нашей стране и даже в нашем городе человек по фамилии Кадушко. Смешная фамилия? А ведь одно ее упоминание вызывало бледность на лицах и дрожание коленей у всех сотрудников нашего издательства. Мерзкая, откровенно надо сказать, была личность. Но все-таки живое существо. А теперь это пар галактический, туман, наверное, пыль. Одна фамилия осталась — пустой звук Ка-душ-ко…

И не от него одного только звук остался, от многих. Кое-кто полегче отделался. Работают теперь дворниками, сторожами, профессиональными гадалками, кто кур разводит, кто нутрий. Приносят пользу обществу. Год назад они еще гремели звучными фамилиями, творили, мучаясь от невыплеснутых на бумагу мыслей, схлестывались в спорах о судьбах литературы, выпивали и, обливаясь слезами, жаловались друг другу и в вышестоящие органы на то, что их не печатают или печатают, но мало, писали, и не только заявления. Короче — жили, существовали. А где теперь они? Эхе-хе…

Вот Кадушко. Было ему видение. Муза сошла, и принялся он терроризировать издательство виршами о том, как покалечила ему душу и тело война, на которой, кстати сказать, он и не был, поскольку родился после оной. Оплакивал в рифму друзей, сложивших голову на фронтах. А пали эти друзья, судя по виду Кадушко, в боях с тем злом, против которого все сейчас борются.

Жуткий человек. Первый из нас, кто замечал вдали прихрамывающую широкоплечую фигуру, спешил оповестить остальных: «Полундра! Кадушко на горизонте!» Возглас морской, поскольку каждый визит Кадушко напоминал нападение пиратского брига.

Причем не тех романтических пиратов, что в книгах о капитане Бладе и Черном Корсаре, а настоящих, беспринципных и кровожадных, для которых вспороть живот пленнику и наблюдать за его агонией было высшим наслаждением.

Если удавалось узнать об атаке Кадушко заранее — полбеды. Мгновенно вывешивалась табличка «Все на собрании», двери закрывались на ключи, и редакторы сидели у себя в кабинетах тихо, стараясь не шуршать бумагой и не скрипеть ручкой. Кадушко долго ходил по коридору, недовольно взрыкивая и ударяясь плечом в запертые двери. Может, он и догадывался, что мы сидим в кабинетах, но устроить засаду у него ума не хватало.

Но уж если Кадушко удавалось подкрасться незаметно — все, финиш! Всем тем, кто не попался в его лапы, можно было с чистой совестью уходить домой. Потому что работать становилось невозможно. Голос у Кадушко был как у разъяренного… нет, не льва, не надо обижать благородного зверя, а как… у динозавра. Причем не травоядного, а обязательно хищного. Он хрипел, рычал, скрежетал зубами, и если со стороны послушать, то создавалось полное впечатление, что редактор, ставший его жертвой, уже разорван на неравновеликие куски, и в данный момент Кадушко дожевывает его левый ботинок. Да в действительности так почти оно и было.

Страшные были времена, и шансов победить Кадушко, прекратить его визиты у нас не было. Сейчас, оглядываясь назад, можно честно признаться, что и у него шансов напечататься не было. Бесполезная война с потерями с обеих сторон. Но тогда мы не чаяли, как отбиться. Тем более, что если бы нас донимал один Кадушко!

Однажды попытался нам помочь мой хороший знакомый. Довольно своеобразно, в своем стиле. Андрей, мужчина размеров очень крупных, за свою сравнительно короткую жизнь повидать и сделать успел многое, даже повоевал. Но от этого не утратил природного оптимизма, был жизнелюбом редкостным и очень ценил хорошие анекдоты и веселые необидные розыгрыши.

Очередной его визит ко мне в издательство совпал с пиратским налетом Кадушко. Только Андрей получил свою чашку кофе и, сделав глоток, принялся со вкусом рассказывать свежий анекдот о любви, как. в соседнем кабинете, захлебываясь, зарычал Кадушко. Андрей прервал рассказ, изумленно вслушался. Потом посмотрел на наши скорбные лица и спросил:

— Кто это там?

— Кадушко, так его и так, — с тоской сказал я.

— А что это он так шумит? — поинтересовался Андрей.

Я в двух словах обрисовал ситуацию.

— Да-а? — сказал Андрей. — А ну, дайте я на него гляну.

Он поднялся и пошел к Маше, которую доедал Кадушко. Вид у Андрея вдруг стал совершенно грозный, плечи, и без того широкие, стали просто квадратными, руки провисли до колеи, и, честное слово, даже паркет захрустел под ногами.

«Сейчас он его бить будет, — обеспокоился я. — Неприятностей потом не оберешься». Но останавливать Андрея почему-то не стал.

Слышно было, как он с треском распахнул дверь Машиного кабинета и хриплым басом спросил:

— Этот, что ли, Кадушко? Ну-ну… — Последовало некоторое молчание, затем паркет вновь хрустнул от его шагов. Андрей вошел в нашу комнату и сел. Отхлебнул кофе, набрал в легкие побольше воздуха, словно собрался нырять, и вдруг заорал во весь голос. Мы вздрогнули от неожиданности. Нет, я недооценил Андрея, предположив, что он будет бить Кадушко.

— Не держите вы меня! — вопил он, развалясь на стуле. — Что вы меня держите? Пустите! Я ему сейчас руки-ноги переломаю. Я ему покажу, как честных людей насиловать! — Тут он остановился, отхлебнул еще кофе, хихикнул и продолжал разоряться еще громче: — Да пустите же вы меня! Я эту кадушку на клепки р-р-раскатаю! — Он вполне натурально зарычал, загремев и затрещав будто бы ломаемым стулом.

В наступившей паузе слышно было, как по коридору простучали башмаки убегавшего Кадушко. Кажется, он даже не хромал.

Спасенная Маша, сообразив, в чем дело, вручила Андрею подаренный ей кем-то из авторов букет цветов и расцеловала.

Но рано мы радовались, поздравляя друг друга с избавлением от Кадушко. С неделю он действительно носа не показывал в издательство. А потом, сначала робко, а затем все смелее, в коридорах и кабинетах опять стал раздаваться динозаврин рев. Мы увяли. Не станешь ведь звать Андрея поорать каждый день.

Избавление пришло к нам, когда мы уже ни на что не надеялись. Однажды утром в дверь нашего кабинета постучали. «Да!» — сказали мы в один голос. Раз стучат, значит, это не Кадушко.

Это действительно был не он. На пороге стоял розовощекий, упитанный молодой человек. Мало сказать упитанный, он был очень упитанный, просто толстый. Такой толстый, что едва в дверь пролезал.

— Здравствуйте, — сказал он. — К вам можно?

— Да, проходите, — опять в один голос сказали мы ему.

Папки в руках посетителя не было, из чего следовало, что он не автор. Приход просто посетителя, не жаждущего, чтобы его издали, у нас случается нечасто. Молодой человек вошел, с сомнением оглядел предложенный ему стул и сел. По скрипу чувствовалось, что стул на пределе, но все же держит.

— Я слышал, вам нужен специалист, умеющий работать с людьми, — сказал посетитель.

Мы переглянулись. Нужды в кадрах издательство не испытывало. Если кто нам и был нужен, так это опытный ресторанный вышибала, лучше с дореволюционным опытом. Или пара санитаров с комплектом смирительных рубашек.

Так примерно мы и ответили молодому человеку. Он ласково улыбнулся.

— Вы не поняли меня. Вам действительно нужен специалист по работе с людьми…

И тут мы почувствовали… Это трудно передать словами. Перед нами сидел человек-туша, своим видом вызывавший если и не откровенный смех, то уж наверняка улыбку. Широкое лицо, поросячье выражение которого только подчеркивали огромные очки с толстыми стеклами, прямо светилось добродушием. Глядя на это лицо, хотелось быть радушным и гостеприимным. Хотелось выставить на стол жареного гуся и четверть вина. Хотелось просить гостя ни в чем себе не отказывать и чувствовать себя хозяином.

И в то же время неясно, но вполне определенно и однозначно просматривалось второе дно души слоноподобного молодого человека. И дно это было… Не дай Бог кому-либо как-нибудь заглянуть туда, в глубину. Даже того, что просвечивалось постоянно, — хватало, чтобы потрясти слабого духом человека. Это была какая-то безумная жажда власти. Полной и абсолютной. Над всем и надо всеми. Сейчас, оглядываясь назад, мы с удивлением спрашиваем друг друга: как же мы сразу не разглядели, как не поняли?

Тогда бы нам это понимание! Да какое там! Мы были просто околдованы. Называйте это, как хотите: морокой, наваждением, затмением. Но оно на нас нашло. Обволокло, поглотило, растворило в себе. Мы были первыми в издательстве, кто испытал на себе это колдовство. И, к сожалению, не последними.

Другое застилало, скрадывало ощущение силы и жадности этого человека. Убедительность исходила от него. Не убежденность, что, как я считал раньше, необходима для того, чтобы обратить другого в свою веру, а именно убедительность.

Вот он садится перед вами, этакий чистый, мультфильмовый слоник, упирается локтями в стол, переносит на них часть своего веса, чтобы дать облегчение ягодицам, смотрит на вас честно и искренне сквозь очки и начинает говорить. Нет, он сам не верит в свои слова, думаете вы. Это же бред какой-то! Что он несет, внутренне возмущаетесь вы. Вам хочется стукнуть кулаком по столу, заорать, выругаться, наконец. Но… Что это такое с вами происходит? Почему вы не взрываетесь, не указываете наглецу на дверь?

Почему вы внимательно слушаете его, киваете согласно, понимающе? Что там ему нужно? Подписать какую-то бумагу? Вздор, какие могут быть сложности, улыбаясь, говорите вы, давайте-давайте! И вы подписываете. А что на этом листке — вам и не важно, ордер это на вселение в новую квартиру или же ваш смертный приговор.

Может показаться, что я тут сильно утрирую, сгущаю краски. Нимало! Все так вот именно и было. Убедительность этого человека почти не знала преград. А там, где он чувствовал, что убедил не до конца, происходила вообще какая-то мистика. «Неубежденный» просто исчезал. Да, пропадал, растворялся, уносился в заоблачные сферы. Да так исчезал, что и не спохватывался потом никто: а куда делся человек? Были такие случаи.

И первый — Кадушко. Я недавно наводил справки в адресном столе. Нет такого, не проживает, не числится. И никогда не числился. Но я-то знаю — был, существовал.

Кадушко пал в первый же день работы нового младшего редактора. На такую должность был принят наш посетитель после пятиминутной беседы с директором. Не ахти какое место со сторублевым окладом, но он сказал, что ему это подходит. На первое время.

Кадушко навалился на меня прямо в коридоре, но еще до того, как в шею мою вонзились гнилые клыки, источавшие ядовитую слюну, я быстро отступил на шаг и сказал:

— А ваша рукопись у нового редактора!

— У кого? — радостно взревел Кадушко. «Новенький, свеженький, вкусненький!» Ох, и повеселится он, ух, и отведет душу!

«Ну-ну…» — подумал я.

Монстр подхватил под локоть Невинную Жертву, и они скрылись за дверью кабинета. Оттуда послышалось утробное ворчание. Мы вслушивались, едва дыша.

Ровно через пятнадцать минут к нам заглянул новый младший редактор и попросил рукопись Кадушко. Недоумевая, я полез в шкаф и выкопал там тоненькую зеленую папку. В абсолютной тишине в коридоре раздался скрип двери, невнятное бормотание: «Спасибо… До свидания…» и удаляющиеся шаркающие шаги. Это уходил Кадушко. Мне потом рассказывали очевидцы, что, выйдя из дверей издательства, он оглянулся по сторонам, тихонько опустил свою рукопись в мусорную урну и побрел восвояси. Больше мы его не видели.

В тот день у нас был праздник. Изо всех редакций приходили люди, чтобы посмотреть на человека, победившего самого Кадушко. Лично директор приобнял за живот нового младшего редактора и сказал ласково: «Убедительный вы наш!» Так это прозвище и прижилось: «Убедительный».

До того, как я поступил работать в издательство, мне казалось, что все те, кто туда обращается, писатели. Талантливые и аккуратные. Если бы… Авторы — да, авторы все. А вот писателей среди них маловато. Их вообще считанные единицы. Их мало даже в толстом коричневом справочнике Союза писателей. Впору отдельную тоненькую книжку заводить, красного цвета.

Есть такое специфическое издательское слово — «самотек». Очень верное слово. Поток рукописей захлестывает издательство. И в этом потоке редакторам надо разобраться, отделить зерна от плевел, выбрать хотя бы мало-мальски достойные. Но непременно ответить каждому автору. И не как-нибудь ответить, не двумя-тремя строчками, а большим подробным письмом. Да еще ухитриться чем-нибудь, не дай Бог, не задеть авторское самолюбие. А то пойдут жалобы во все возможные и невозможные инстанции, и кинутся тебя проверять, и будешь ты долго-долго оправдываться и извиняться. А что автор этот графоман и ничего связного, кроме жалобы, написать не может, так это никого вообще не интересует.

Среди самых злобных наших врагов были двое, от которых издательская жизнь имела вкус далеко не меда. Написав однажды совместно объемистый роман о склоке в домоуправлении и не сумев его никуда пристроить по причине полного отсутствия в романе литературных достоинств, эта пара литераторов-паралитераторов повела длительную осаду нашего издательства, рассчитывая, видимо, любыми средствами заставить нас выбросить белый флаг и сдаться на милость победителей.

Средства были разнообразные, но все гнусные и недостойные. Раз в неделю, а то и два раза, в вышестоящие, а также стоящие в стороне органы поступали жалобы. Содержание их было одно и то же: затирают, не дают ходу, сводят личные счеты. А поскольку на жалобы у нас принято реагировать, то и реагировали. Масса народу в издательстве кучу времени тратила на то, чтобы письменно и устно доказать, что «роман X. Пчеленко и Ш. Югова «Афронт» не представляет художественной ценности, и поэтому публикация его нецелесообразна».

Убедительному хватило двух бесед с собратьями-соавторами, чтобы те отказались от своих претензий, публично сломали авторучки, навсегда зарекшись писать, и ушли в сторожа на лесоторговую базу. Они и сейчас там работают. Посменно. Ночь один, ночь другой.

В течение трех недель в нашем городе были искоренены графоманы. То есть, они наверняка остались. Несколько штук. Но это те, что никогда не обращались к нам в издательство, а писали для себя, для души. Мы же практически полностью избавились от посетителей. Попались даже хитроумные, что не приходили лично, а присылали свои творения по почте. Всем им Убедительный отправлял открытки с таким текстом: «Уважаемый (ая)..! Ваша рукопись получена. Рассматривается возможность включения ее в план. Просим незамедлительно зайти в издательство для подписания договора». Ничего не подозревающий автор летел в издательство, как мотылек на огонь свечи. Тут он попадал на прием к Убедительному и — хлоп! — срабатывала Машина Убеждения Графомана. Этот человек больше никогда ничего не сочинял. Даже писем.

Между делом, как-то незаметно для нас, Убедительный из младших стал просто редактором. Маша вдруг подала заявление о переводе ее на низшую должность в связи с недостаточной профессиональной подготовкой, и освободившееся место тут же отдали Убедительному. После небольших его бесед с заведующей редакцией и директором. Вот тут у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, я собрался откровенно поговорить с Убедительным, подозревая, что это его рук (вернее, языка) дело. Но какие у меня были доказательства? Да и успехи его на поприще охраны нашей безопасности и покоя были столь впечатляющими, что мы в это время едва ли не хороводы вокруг него водили. Став редактором и изничтожив графоманов, Убедительный заскучал. В самом деле: редакторской работы он не знал, а кого убеждать, если все убеждены?

Вот тут и началось самое страшное. Силу свою нужно было где-то применять. И Убедительный учинил разгром писательской организации.

Я уже говорил, что писателей гораздо меньше, чем графоманов. А времени Убедительному понадобилось довольно много. Писатели — народ чуткий. Они быстро поняли, что их ожидает, и стали сражаться, как могли. После того, как старейший поэт, древний дед, увешанный лауреатскими значками, неосторожно набрел в издательстве на Убедительного и после беседы с ним не только прекратил писать стихи, но и забрал рукопись своего сборника, уже сданного в производство, была предпринята контратака. Для переубеждения Убедительного к нам явились два ярких прозаика и дама-критик. Авангардный отряд был безжалостно уничтожен. Союз писателей потерял трех своих членов, а общество приобрело дачника-огородника, пчеловода и домашнюю хозяйку.

В стане литераторов началась паника. Прозаики, поэты и мастера малых форм ударились в бегство. Они больше не заходили в издательство, не выступали перед читателями, не декламировали публично отрывков из своих произведений. Везде их мог подстеречь Убедительный. Литераторы отсиживались по домам и даже не подходили к телефонам, не без оснований полагая, что звонит Убедительный.

Но как-то он их все-таки доставал, потому что то один, то другой, ступающие вроде бы против своей воли, обливающиеся слезами, они являлись в издательство, дрожащими руками расторгали договоры и забирали свои рукописи. Сцены происходили просто душераздирающие, когда плачущий редактор прижимал папку к груди и верещал: «Не дам, голубчик, что же вы меня без ножа режете?», а плачущий автор рвал к себе эту папку и уговаривал его: «Отдайте, голубчик, я не могу ее оставить, я должен!»

План наш пустел, редакторы оставались без работы. Пока мы еще держались за счет переизданий. Впору было переименовать наше учреждение в «переиздательство». Да и с переизданиями творилось неописуемое. Куда-то пропали классики мировой и русской литературы, а их место прочно заняли труды Клаузевица, дневники Наполеона и записки офицеров Генерального штаба. Как это получалось, никто толком объяснить не мог. Редакторы роптали, собирались кучками и вполголоса кляли Убедительного и слабохарактерное руководство. Но едва слышались тяжелые шаги, как раздавался испуганный шепот: «Убедительный идет!», и все разбегались по своим рабочим местам. Однако, по моим сведениям, кое-кто присматривал аккуратный ломик или обрезок водопроводной трубы. Так, на всякий случай.

Наша беда и вина были в том, что мы слишком долго терпели. А терпели потому, что впрямую все происходящее нас вроде бы не касалось. Нас-то ведь никто ни в чем не убеждал! Убедительный не связывался с нами — мелкой сошкой. Он играл по-крупному.

И настал день, когда, по нашим подсчетам, в городе не осталось ни одного писателя. Как-то стихийно в издательстве возникло собрание. Сначала робко, а затем все смелее мы каялись друг перед другом, били кулаками в грудь и каждый винил себя в случившемся. Но я знал, с кого начался этот ужас!

Подсчеты Убедительного совпали с нашими. Теперь убеждать ему здесь было больше некого. Кроме нас. Издательство стало для него пройденным этапом. И как грозный судья и палач в одном лице, Убедительный возник на пороге кабинета директора, где проходило собрание. Он обвел нас тяжелым, давящим взглядом, в котором отражалась его жаждущая власти душа, и мы притихли.

— Вот что, старички, — сказал он. — Я решил, что все вы больше не нужны…

Договорить ему не дали. Кто-то завизжал: «Вяжи его!» И мы обрушились на Убедительного. Образовалась дикая свалка. Под грудой наших тел ворочалась слоновая туша, пытавшаяся подняться. Летели в стороны стулья, раздавались крики: «Рот ему заткните!» Напрасные, надо сказать, поскольку это было сделано в первую очередь. Дюжина носовых платков разной свежести и женская вязаная шаль не давали Убедительному произнести хоть слово. И это было нашим спасением. Сгоряча и в неразберихе мы наставили синяков друг другу. Но и Убедительному перепало. Кто нас за это осудит? Только не мы.

Наконец, спеленутого всеми подручными вязальными материалами, Убедительного погрузили в редакционную машину, и шоферу было наказано отвезти этот сверток подальше за город, развязать его там и, не вытаскивая кляпа изо рта, тут же мчаться обратно. На всякий случай директор собственноручно залепил шоферу уши пластилином. Как Одиссею.

Я же, чувствуя себя виноватым более других, достал припрятанную в столе увесистую автомобильную монтировку и, подойдя к яростно мычавшему и вращавшему глазами Убедительному, предупредил его о том, что воспоследует, буде он решится вновь появиться в издательстве и произнесет хоть слово. Мои доводы показались Убедительному достаточно основательными, он смирился и затих.

Отправив машину и утирая боевой пот, мы сели решать, как же быть дальше. Внезапно раздался осторожный стук в дверь. Мы напряглись, но это был всего лишь маленький сухонький старичок с зажатой под мышкой тоненькой ученической папкой. Мы молча воззрились на него. Он откашлялся и робко сказал:

— Я тут стихи принес. Может, посмотрите?

— Отлично! — обрадовался директор. — Значит, с поэзией у нас порядок. Ну а прозу, товарищи, я думаю, нам самим придется писать.

Вот я и написал.

Чужие дети

1

— Не думай напрямую выспрашивать. И не узнаешь ничего, и Саше можешь навредить. Нужны осторожность и такт.

Ох уж эта мамина дипломатия! Сначала «ничего не узнаешь», а потом только: «Саше навредишь». Егор, слушая вполуха наставления матери, поднялся из кресла и подошел к окну. Весна никак не могла разогнаться, войти в силу, на улице было холодно, о стекло изредка с дребезжащим звуком бились крупные капли дождя. Небо плотно затянуло серо-белым, того и гляди снег сорвется. Сумрачно и противно. Но ехать все же придется. Егор подышал на стекло, пальцем написал на появившемся мутном пятне: «Март». Пятно быстро побледнело, но надпись прочесть было можно, и Егор стер ее ладонью.

Может быть, за неделю все неприятности забудутся, перегорят. По крайней мере, он постарается, чтобы перегорели. Будет читать, в лес с Денисом ходить, пользоваться остальными деревенскими благами. Какие там еще блага-то? Парное молоко, росные рассветы… Росные рассветы ранней весной? Скорее всего, та же мерзость и холод, да еще плюс грязь. А, там видно будет! Может, не брать Дениса, не портить ему каникулы?

Внизу, у подъезда, остановились ярко-синие «Жигули». Из них на мокрый тротуар неловко выбрался толстый мужчина с объемистым пакетом в руках. Даже отсюда, с третьего этажа, было видно, как от дождя лысина его тут же начала блестеть. Он захлопнул дверцу автомобиля, аккуратно запер и, переваливаясь, вошел в подъезд.

— Ма, — сказал Егор не оборачиваясь, — дядя Валя приехал.

Мама, все еще продолжавшая пространно излагать свои взгляды на тактику и стратегию родственных взаимоотношений, замолчала на полуслове, сбитая с толку неожиданным возвращением к реальности. Теперь она долго будет вспоминать, что же еще хотела сказать, но так и не вспомнит. И разговор потечет по другому руслу. Егор вздохнул и пошел открывать дверь.

В прохожую боком протиснулся толстый мамин брат. Он походил на добродушного синего бегемота в очках.

— Черт знает что за погода, — бурчал он, стягивая необъятных размеров плащ и пристраивая его на вешалку. Потом достал платок, развернул, неторопливо потер очки, обтер лысину и только тогда протянул Егору руку:

— Ну, здравствуй, племянник. Маша, надеюсь дома?

— Дома, дома, проходите, — заверил его Егор. Дядя стал протискиваться в комнату. Надо дать им поговорить. А то они вдвоем станут давать инструкции по разведке. Кончать бы это скорее да ехать!

Он успел разлить чай в чашки, сложить в вазочку печенье и положить в розетку вишневого варенья до того, как из комнаты послышался мамин голос:

— Егор! Поди сюда, пожалуйста!

Он вошел в комнату и сразу определил, что не ошибся. Стороны уже достигли соглашения, и руководящую роль взял на себя дядя Валя.

— Садись, — указал он племяннику на кресло. Егор осторожно поставил на стол поднос с чашками и сел.

— Значит, так, — начал дядя, отхлебнув чаю. — Общее положение тебе известно, повторяться не буду. Задача твоя тоже ясна. Основное наблюдать, выяснять и помогать Саше. Для помощи он тебя, собственно, и зовет. Но нам нужно знать — что с ним происходит и почему это затворничество? — Он отставил чашку, поднял толстый палец и со значением посмотрел на Егора. — Понятно? Ты Дениску с собой берешь? Это хорошо, пусть поедет. А теперь вот еще что. — Дядя с шумом поднялся и принес из прихожей тот большой сверток, что привез с собой.

— Тут витамины и сказки, все, что можно было достать. Я, правда, не очень представляю, зачем ему столько. Но там все узнаешь. А это тебе.

Дядя подался вперед, его громадный кулак разжался перед носом Егора, и на колени тому, звякнув, упали ключи от «Жигулей»!

Дядя Валя полюбовался произведенным эффектом, успокаивающе пробурчал запереживавшей сестре: «Ничего, он парень хороший, можно доверить» — и сказал Егору, протягивая через столик бумаги:

— Права у тебя ведь есть? Тут доверенность. Смотри, не разбейся. Сам я ехать не могу, дел невпроворот, а автобусом в Николеньки добираться неудобно. Да и долго.

«Хорошие у меня родственники, — размягченно подумал Егор. — Нудные иногда, чересчур любопытные, но все равно хорошие». Жизнь уже не казалась такой однообразной и серой.

Дядя допил чай и засобирался.

— Пора ехать. А то дотемна не доберешься. Подбрось меня на работу. Заодно посмотрю, как ты водишь.

Егор затолкал сверток в свою сумку, натянул куртку, чмокнул мать в подставленную щеку и запрыгал вниз по лестнице.

2

Дорога была мокрой, скользкой — дождь не прекращался уже часа три, словно тучи двигались от города в ту же сторону, куда ехал Егор. Ветровое стекло покрывалось крупными бурыми пятнами, когда мимо проносились тяжелые грузовики с затянутыми брезентом прицепами, и «дворники», жужжа, стирали эти пятна, превращая в бледные серые полукружья. Вести машину в такую погоду было занятием утомительным, и Егор уже начал раскаиваться в том, что они не поехали автобусом. Денис, поначалу резвившийся на заднем сидении, теперь, устроившись поудобнее и натянув на себя плед, дремал.

Наконец впереди, на обочине, показалась синяя стрела с надписью «с. Левокрасное 10». Довольно большое село, от которого до Николенек было еще километров двадцать. Но, как предчувствовал Егор, эти километры должны были стоить всего предыдущего пути.

Так оно и оказалось. Грязный, разъезженный асфальт после Левокрасного как-то незаметно закончился, и пошла размытая До неузнаваемости грунтовка. Егор, вцепившись в руль, каждую секунду ожидал, что вот сейчас машина ухнет в какую-нибудь особенно подходящую для этого колдобину, да там и останется на веки вечные. Но «жигуленок» пока полз, и даже с не очень большим трудом. Во всяком случае, всерьез разоспавшийся Денис от толчков не просыпался.

«Угроблю машину — дядя. Валя голову оторвет», — подумал Егор и в этот момент увидел, как впереди обозначилась темная человеческая фигура с поднятой рукой.

«Попутчик!» — обрадовался Егор. Попутчик представлял собой дополнительную толкательную силу, что в сложившихся обстоятельствах было совсем не лишним.

— В Николеньки? — спросил Егор, притормозив и открывая дверцу. Человек молча кивнул и как-то очень ловко и стремительно нырнул на сидение. Егор осторожно, мягко, чтобы не забуксовала, тронул машину и сказал:

— Ну, тут и дороги! Если засядем — вам помогать придется!

Попутчик буркнул в ответ невразумительно что-то среднее между «да» и «нет», и тут только Егор обратил внимание на его наряд. Незнакомец был затянут в длинный блестящий плащ из черного, на вид синтетического материала. Голову скрывал капюшон, и лица не было видно под большими темными, абсолютно непрозрачными очками.

«Глаза у него болят, что ли? — недоуменно подумал Егор. — В такую погоду и в темных очках». Но вслух ничего не сказал, сосредоточиваясь на дороге.

Некоторое время ехали молча. Внезапно послышался высокий хриплый голос попутчика:

— Зачем вы туда едете?

— Дядя здесь у меня. Вот, проведать решил. Попов Александр Иванович. Знаете такого? — Егор собрался уже было рассказать в юмористических тонах о заказе на витамины и сказки, но, взглянув на соседа, осекся. Черные очки смотрели в упор, и от этого тяжелого взгляда почему-то расхотелось откровенничать.

Попутчик повторил, словно запоминая: — Дядя… Попов… — и безо всякого перехода, не меняя интонации, продолжил: — Вам не нужно туда ехать.

— Как это не нужно? — опешил Егор, едва не выпустив руль от таких слов.

— Вы будете только мешать. К тому же события могут выйти из-под контроля, и тогда все закончится очень плохо.

«Ничего себе… — смятенно подумал Егор. — Эка меня — в такой глуши на психа напороться. Хоть бы только Денис не проснулся».

«Псих» продолжал:

— Впрочем, мне трудно будет вас убедить, а рассказать все я не вправе. Раз уж вы все равно туда едете, то разумнее будет использовать вас для обоюдной пользы. Вам ведь знаком этот населенный пункт?

Егор утвердительно кивнул, не решившись на большее.

— Нужно только узнать, нет ли чего-нибудь необычного там, не держит ли кто-то у себя необычных животных.

— Это все? — поинтересовался Егор, опасаясь вступать в длительные расспросы. Кто их знает, этих психов. Станешь перечить, а этот тип буйствовать начнет.

— Да, это все. Остальное — наше дело. Результаты сообщите мне. Каждый вечер в двадцать один ноль-ноль я буду ждать вас у въезда в населенный пункт. И запомните: у вас и у нас очень мало времени. В случае же успеха вы поможете избежать большой беды. А теперь остановите машину.

Егор, тормозя, наконец понял, почему разговор с попутчиком производил, несмотря на всю его ненормальность, такое странное впечатление: тот слишком четко и правильно выговаривал каждое слово, непривычно правильно.

Щелкнула дверца. Незнакомец все так же удивительно ловко выскользнул из «Жигулей». Темный силуэт, сделав еще несколько шагов, словно растворился в дожде, не перестававшем сыпаться с серого неба.

— Пап! — сказал вдруг с заднего сидения Денис, до этого момента молчавший так, словно его и не было в машине. — Нас завербовали?

Егор даже подпрыгнул от неожиданности. Потом, прищурившись, посмотрел на сына.

— Ты все слышал?

— Да.

— Так вот запомни: с этой минуты от меня ни на шаг.

Денис кивнул понимающе, но все же не удержался, спросил:

— А почему?

— Как тебе сказать… Очень похоже брат, что вляпались мы с тобой в нехорошую историю.

3

Егор захлопнул дверцу и огляделся. «Жигуленок» застрял в самом начале неширокой и единственной улицы села. Селом Николеньки можно было назвать лишь с большой натяжкой. Когда-то тут был хутор, который начал было разрастаться, да что-то видно, помешало, и заглох он, не дотянул до настоящего села. Тем не менее вдоль улицы стояло десятка два домов. Улица была не вероятно грязной, с лужами и ямами, полными серой жижи. В одну из таких ям, расположенную точно посередине, и угодила задними колесами машина. Егор присел на корточки, пытаясь заглянуть под «Жигули» и надеясь, что с затруднением удастся справиться собственными силами. Но под днищем никакого просвета видно не было, автомобиль сел плотно.

Надо было искать помощи, какой-нибудь трактор или грузовик. Егор посмотрел по сторонам в поисках чего-либо подобного, но улица была пуста Ни одного живого существа не было видно на всем ее протяжении.

— Однако, — сказал вслух Егор. — От дождя попрятались все, что ли? Где же мы теперь трактор искать будем? — Он потоптался в нерешительности, потом забрался в машину и спросил сына:

— Денис, открытка у тебя?

Новогодняя открытка, видимо, осталась с зимы и, когда дяде Саше понадобилось написать родственникам, попалась под руку. На обороте было набросано несколько строк красивым почерком: Егор перечитал еще раз уже знакомый текст: «Маша, здравствуй! У меня все в порядке. Одна просьба: не мог бы Егор приехать на недельку — помочь мне? Если сможет — пусть захватит с собой побольше витаминов и детских сказок. Это для дела. Целую всех. Александр.» Обратный адрес: Курловский район, село Николеньки, фамилия и инициалы дяди. Номер дома не указан. Конечно здесь все друг друга знают.

Эта же мысль, видимо, пришла в голову и Денису, заглядывавшему в открытку через плечо отца.

— Пап, надо у кого-нибудь спросить, в любом доме должны знать, где дедушка Саша живет.

Егор улыбнулся. Действительно! А дядя и с трактором поможет.

Александра Ивановича Попова здесь действительно должны были знать все. Небесталанный художник-портретист, он вдруг бросил все и, забрав жену, уехал в дальнее село, преподавать местным ребятишкам рисование в школе. Сколько родственники ни пытались вызнать причину такого решительного шага, ничего у них не вышло. Наезжали, будто бы для отдыха, да так и уезжали в недоумении. Был и Егор с матерью, но давно и почти не помнил этого посещения.

Года три назад жена у дяди Саши умерла, он вышел на пенсию, но в город не вернулся. А вместо этого стал злоупотреблять горячительными напитками и попадать в различные неприятные истории. И ведь нельзя сказать, что супруга его держала в черном теле или с горя по ней загулял человек. Вспомнилась, наверное, жизнь неудавшаяся, сказалось одиночество (детей у них с женой не было), времени много свободного оказалось. И стал дядя Саша прибегать к помощи испытанного средства увеселения и забвения. С большим, можно сказать, вдохновением это делал. Сдерживающие центры у него слабоваты оказались, и соседи могли порассказать много историй, забавных и не очень, о похождениях дяди Саши. И откуда только энергия бралась?!

Однако месяца три назад на смену Бахусовым забавам пришло почти полное затворничество. Дядя сидел дома и крайне редко выходил на улицу. Добросердечные соседи написали об этом родственникам дяди в город, и в Николеньки срочно отправилась его сестра, но не мать Егора, Мария, а другая, Алена, под предлогом того, что ей предстоит командировка в Африку и надо покататься на лыжах, запастись зимними впечатлениями. Встречена она была крайне неприветливо, едва ли не враждебно, смогла вынести такое обращение всего один день и, разгневанная, уехала. Но перед отъездом узнала у соседей, что дядя Саша мало того, что редко выходит из дому, так и гостей к себе не пускает! Диагноз родственников был однозначен и единодушен: «Религия!»

Судьба дяди Саши волновала всех, и потому открытка с вызывом Егора обрадовала. Немедленно привели в действие родственную машину полезных связей, и с ее помощью исхлопотали недельный оплачиваемый отпуск Егору у его начальства. Племянника снабдили всевозможными инструкциями и благословили на поездку к дяде с целью выявления, а буде действительно — искоренения религиозной ереси. Ну, а Денис напросился сам, поскольку начались весенние каникулы и сидеть в городе ему не хотелось. Егор сильно подозревал, что основной целью поездки сына в действительности было желание посмотреть на настоящего, еще не старого верующего. Сам же Егор ни в какой дядин религиозный психоз не верил и согласился ехать только из родственных чувств и еще потому, что дела его на работе складывались не блестяще и требовалась небольшая передышка.

Теперь до дяди оставались считанные метры, но преодолеть эти метры без машины представлялось почти невозможным. Дорога наводила на воспоминания об армейской полосе препятствий.

Где-то сзади послышался шум мотора. Егор, обрадованный, выскочил из машины, замахал руками. Оранжевый «Москвич-комби», основательно заляпанный грязью, проехал мимо, тормозя и остановился в нескольких метрах впереди. Один из двоих, сидевших в машине, высунул лохматую голову:

— Что, мужик, застрял?

Егор развел руками:

— Да вот, видите, не повезло как! Не поможете?

Тот весело осклабился:

— Хорошо смотришься! А трос-то есть?

Егор энергично закивал:

— Есть, есть, конечно! Сдавайте назад, я сейчас достану!

Он вытащил из багажника трос, обернулся и увидел, что «Москвич» не торопится подъезжать. Сидевшие в нем о чем-то спорили между собой, размахивая руками.

Лохматая голова высунулась снова.

— Слышь, мужик? Некогда нам, спешим. Ты подожди, может, какой трактор идти будет, они здесь часто бегают — деревня! Он и дернет. — И «Москвич», стрельнув синим колечком выхлопа тронулся.

— А… — только и успел сказать Егор, да так и остался стоять раскрыв рот, с бесполезным теперь тросом в руках. — Паразиты! наконец ругнулся он, выходя из ступора растерянности. — Автомобилисту не помочь! Права у таких отбирать надо! — И потащился обратно к багажнику. Неожиданно мелькнула мысль: «Интересно, они тоже с тем психом встретились?»

Он вздохнул, посмотрел на свои уже порядком вымазанные сапожки, потом махнул рукой, сказал Денису: «Я сейчас», — и решительно ступил в лужу.

Егор уже подходил к ближайшему дому, до которого оказалось не так уж и близко, когда обнаружил, что следом за ним по лужам топает сын.

— Ты почему в машине не остался? — напустился он на Дениса, на что получил вполне резонный ответ:

— Ты же сам сказал, чтобы я от тебя ни на шаг не отходил!

Возразить Егору было нечего. Поэтому он взял чадо за руку, чтобы оно ненароком не шлепнулось на скользкой глинистой дороге, и с тихими проклятиями зашагал дальше.

4

Одноэтажный желтый дом был огорожен только спереди, со стороны улицы. Покосившийся забор казался театральной декорацией, да, в сущности, ею и был. Он ничего не закрывал. Среди старых, почерневших от времени и дождей досок зияли обширные проломы. Диссонировала с общим запущенным видом только калитка. Сколоченная из свежеструганых досок, яркая, бело-желтая, она была просто неуместна. Выглядело это, как будто хозяин взялся ремонтировать весь забор, да передумал, поставив лишь новую калитку.

Егор заглянул во двор — нет ли собаки? Собака была. От будки в дальнем конце двора почти до самого забора тянулась по-над землей проволока. К ней была прикреплена короткая цепь, на конце которой хмуро сидел здоровенный косматый пес.

Егор сильно потряс калитку, крикнул: — Эй, есть кто дома? рассчитывая, что на лай собаки кто-нибудь выглянет.

Собака повела себя удивительно. Она, коротко взвизгнув, подпрыгнула, громыхая цепью по проволоке, метнулась к будке и с разгона нырнула в ее отверстие.

— Какие нервные тут собаки, — заметил Денис, с интересом наблюдавший за происходящим через щель калитки.

— А вот посмотрим, каковы у них хозяева, — сказал Егор и, отодвинув засов, открыл калитку и сделал несколько осторожных шагов к дому, все же опасливо поглядывая на будку: а вдруг пес опомнится после первого испуга и выскочит. Из конуры не доносилось ни звука. Егор теперь уже смело, поднялся по ступенькам.

Дверь была заперта. Он стукнул в нее несколько раз костяшками пальцев и прислушался. В доме что-то скрипнуло, прошуршало, и вновь воцарилась тишина. Егор постучал сильнее, кулаком. Никакого ответа.

Шлепать по лужам до следующего дома только за адресом дяди Саши никак не входило в планы Егора. Надо было добиваться ответа здесь, тем более что в доме определенно кто-то был. И он снова замолотил кулаком в дверь. На этот раз послышались осторожные шаги, и мужской голос спросил:

— Чего надо?

Егор с облегчением вздохнул:

— Ну, слава богу, живые есть. Что у вас тут стряслось? — и подергал нетерпеливо за ручку двери.

Слышно было, как человек с той стороны отпрыгнул, сбил что-то, кажется, ведро, которое с грохотом покатилось, и закричал неожиданно высоким голосом:

— А ну, не трожь дверь! Стрелять буду! — В наступившей тишине действительно послышался металлический щелчок взводимого курка.

Егор, ухватив Дениса за шиворот, рухнул со ступенек и прижался к стене боком, стараясь прикрыть собой сына. Ни одного нормального человека! Сумасшедшее село!

В голосе человека за дверью слышались одновременно и испуг, и такая решимость, что можно было не сомневаться — стрелять он будет и, стреляя, постарается непременно попасть в них. Может, это маньяк какой-нибудь?

Денис стоял тихо, уткнувшись головой отцу под мышку, понимая, видимо, серьезность момента. Вот не повезло пацану — веселенькие каникулы!

Человек за дверью не ушел. Было слышно его шумное, взволнованное дыхание. Тоже, наверное, перепугался. Не часто ведь приходится угрожать человеку оружием.

Егор негромко позвал:

— Эй, послушайте!

— Ну, чего тебе? — откликнулись из-за двери. В голосе все еще был испуг.

— Может быть, поговорим все-таки? — В Егоре начала подниматься злость на этого трусливого человечка, укрывшегося за прочной дверью да еще взявшегося за ружье.

— Не о чем нам с тобой разговаривать! Катись отсюда, а то выстрелю!

— Ты бы хоть послушал меня сначала, придурок, прежде чем ружьем махать! — рявкнул Егор, уже не сдержавшись. Денис хихикнул из-под мышки.

Как ни странно, ругань успокоила собеседника. Уже более ровным голосом он отозвался:

— Не ори! Нечего было дверь дергать. Спросил, что хотел и пошел своей дорогой. А то — дергает! Так чего надо-то?

— Что у вас тут стряслось? Собака от живого человека прячется. К тебе сунулся — ружьем пугаешь. — Егор остывал, полез в карман за сигаретами. — Боишься, что ли, кого?

За дверью невесело хмыкнули.

— Не боюсь, а опасаюсь. Разница есть. Ходят тут хмыри всякие, вроде тебя. Выспрашивают, выглядывают. То им иконы подавай, то скотину покажи. Под окнами шастают, светом, гулом по ночам пугают. Вчера деньги большие сулили.

Егору вдруг вспомнился попутчик. Странно все это. Что-то толкнуло в колено. Он глянул вниз и обмер. Пес все-таки выбрался из конуры и теперь стоял рядом, раскрыв огромную свою пасть. И Денис бестрепетно протягивал к нему руку. Егор не успел ничего сделать, только подумал: «Сейчас тяпнет!», — а сын уже гладил собаку по голове и чесал за ушами. Та виляла хвостом, подставляла шею. Егор вздохнул облегченно и спросил того, за дверью:

— А за что деньги сулили?

— Шут его знает. Говорили, услугу большую окажу. А какую — не сказали. Ну, ладно, ты-то чего выспрашиваешь? Чего надо?

«Спохватился, — подумал Егор. — Здорово напугали „гулом и светом по ночам“». Но вслух спросил:

— Где Попов живет, Александр Иванович?

— Александр Иванович? — явно обрадовались за дверью. — Учитель бывший, да?

— Вроде бы, — подтвердил Егор.

— А зачем он тебе?

— Племянник я его, в гости приехал.

— А не брешешь?

Егор улыбнулся.

— Вот те крест!

— Ну, раз племянник, то слушай. Ступай направо, до почты. За ней следующий и будет его дом. Небольшой такой, зеленый. Понял?

— Понял, спасибо. Как зовут-то тебя, скажи. Или тоже нельзя?

За дверью рассмеялись.

— Почему нельзя? Можно. Петром зовут. Петр Серафимович Клюев. Зачем тебе?

— Да так, для памяти. Человек ты уж больно веселый. — Егор толкнулся плечом от стены, выпрямился. Вспомнил: — А что же собака у тебя такая нервная?

— Понимаешь, напугали ее, наверное, эти, что выспрашивают. Вот она и боится теперь всех. Собаки — они ведь плохого человека за версту чуют.

— Слышал? — сказал Егор сыну. — Мы, стало быть, люди хорошие, раз собака нас больше не боится. Давай, прощайся, пойдем.

Денис с явной неохотой оторвался от пса, потом все же еще раз погладил того по голове и пошел к калитке. Пес, звеня цепью, отправился следом.

— Ну, бывай, Петр Серафимович. Приятно было познакомиться. Смотри, не пали в кого попало. Береги патроны.

— Ладно тебе! — незлобливо отозвался Клюев. — Счастливо добраться!

За калиткой Егор оглянулся на дом. Вслед ему, раздвинув занавески и прижавшись лбом к стеклу, смотрел круглолицый парень лет двадцати. Рядом с ним торчал темный ствол ружья. Егор улыбнулся и помахал рукой. Петр Серафимович тоже заулыбался и махнул в ответ.

5

Дядя Саша выглядел совсем как на фотографии пятилетней давности, которой снабдила Егора мать: невысокого роста, плотно сбитый, с седой гривой волос и широкой улыбкой. Он совсем не казался несчастной жертвой религиозного дурмана. Клетчатая байковая рубашка едва не трещала на груди, и дядя с такой силой радостно лупил широкой ладонью по плечам и спине племянника, что у того перехватило дыхание. Денис получил свою долю поцелуев и возгласов: «Ой, какой ты большой вырос! А на папу как похож!», — что перенес стоически. От Егора не укрылась некая растерянность дяди, вполне понятная: ожидал-то он одного племянника.

Радоваться дядя радовался, но первым делом спросил у племянника паспорт, нацепив очки, внимательно изучал его и вот уже около получаса держал гостей в маленькой кухоньке, не проводя в комнаты. Дверь, ведущая из них в коридор, была плотно прикрыта.

Перекусили с дороги, переговорили о здоровье и делах всех городских родственников, выкурили по паре сигарет из пачки гостя и разговор забуксовал. Денис, совсем не скучая, исподтишка рассматривал хозяина, ожидая, видимо, когда тот бухнется на колени и начнет молиться. А хозяин уже четвертый или пятый раз неопределенно произносил: «М-да, это все хорошо…», — вставая с табурета, пил воду, опять садился, а к главному — причине вызова Егора все не приступал. Егор не торопил его, сидел, отдыхая, выжидал.

Неожиданно послышался какой-то шорох, будто поскребли по дереву. Егор заинтересованно повернул голову. Дверь в комнату с тихим скрипом стала приоткрываться. Но рассмотреть, кто за ней, не удалось. Дядя Саша, подскочил, бросился к двери и резко захлопнул ее. Потом, с подозрением оглянувшись на гостей, вновь открыл дверь и просунул голову в комнату.

— Ну, чего беспокоитесь? — услышал Егор и Денис. — Не за вами это, не бойтесь. Родственники ко мне приехали. Хорошие люди, помогут нам.

Денис молча показал отцу на ноги дяди Саши, которые старались прикрыть щель внизу, как будто из опасения, что тот, с кем он разговаривает, может выскочить. Егор так же молча кивнул. Он уже ничему не удивлялся.

В ответ на дядины слова из комнаты послышалось многоголосое чириканье, словно стая воробьев, поселившихся там, о чем-то переговаривалась.

— Ну, ладно, ладно. Скоро уже. Вы кушайте пока, — закончил дядя Саша и, вытащив голову из щели, плотно прикрыл дверь. Улыбаясь, он повернулся к гостям: — Переживают, обормоты. Ну да ничего; они славные. Привыкнут к вам скоро.

К чести Егора и Дениса надо сказать, что они и бровью не повели, услышав подобное заявление. Если уж здесь везде странности, то почему им не быть в доме дяди Саши тоже?

Дядя вновь уселся на табурет, закурил, задумчиво, словно оценивая, глядя сквозь дым на племянника и внука. Потом решительно затушил сигарету и хлопнул себя ладонью по колену.

— Ну ладно. Не для того я вас вызвал, чтобы о здоровье родственников выспрашивать. Давайте к делу. Пошли в комнату. Посмотрите сначала на моих жильцов, а потом я все подробно обскажу.

Он первым шагнул через порог. Поначалу все закрывала его широкая спина, но вот она сдвинулась в сторону, и Егор увидел, что на полу и на стульях сидят… зайцы!

Вернее, зайчата, с коротким серым мехом, усатыми мордочками и черными пуговицами носов. Да, на первый взгляд серые зверьки, окружившие стол, были неотличимо похожи на зайцев, вставших вдруг на задние лапы. И только присмотревшись внимательнее, можно было понять, что это совсем не те зайцы, которых во множестве можно встретить в лесу и в поле, которых испокон веков травили собаками охотники и о которых сочинено столько сказок и анекдотов.

Не было длинных ушей, передние лапки заканчивались маленькими, удивительно похожими на детские, пальцами. Некоторые зверьки сжимали этими пальцами ложки, и мордочки их были перепачканы манной кашей. Большие черные глаза не по-животному, без страха смотрели на вошедших, и было во взглядах столько комичного детского любопытства, что Егор почувствовал, как лицо его расплывается в улыбке.

Дядя покашлял, прочищая горло, сказал, поведя рукой в сторону гостей:

— Вот, ребята, это мои родственники. Это племянник, Егор, а это сынок его, Денис. Прошу любить и жаловать.

«Заяц», сидевший ближе всех, смешно задвигал усами и вдруг с видимым усилием произнес:

— Зи-и-низ!

Рядом послышался глубокий вздох. У Дениса горели глаза, он прямо трясся от возбуждения. Ясно видно, что больше всего ему сейчас хочется взять на руки того зверька, который назвал его по имени.

Дядя Саша, словно извиняясь за своего подопечного, виновато улыбнулся.

— Плохо еще у них по-нашему получается. Но учатся.

Теперь зверьки уже не казались Егору похожими на зайцев. Скорее на маленьких потешных бесхвостых обезьянок. В комнате их было с десяток. Большинство сидело на стульях и табуретках, вокруг стола, заставленного тарелками с кашей, и только двое, один покрупнее, другой поменьше, стояли на полу и, задрав голову, все с тем же любопытством смотрели на гостей.

«Наверное, я им кажусь великаном, — подумал Егор, — этакий здоровый дядька». Он присел на корточки, протянул ладонью вверх руку навстречу этим двум и сказал:

— Ну что, давайте знакомиться, раз уж мы приехали.

Зверьки переглянулись, потом младший, видимо, посмелее товарища, проковылял по полу к протянутой руке и осторожно положил на ладонь Егора свою маленькую ладошку. Егор, скосив на дядю глаза, спросил:

— А можно его на руки взять?

Дядя Саша хмыкнул.

— Отчего же? Попробуй.

Егор бережно поднял зажмурившегося, наверное от страха, зверька на грудь, удивившись легкости этого маленького пушистого тельца. Зверек тут же завозился на руках, устраиваясь поудобнее, и уютно засопел в ухо Егору.

Денис, не вынеся соблазна, шагнул вперед и подхватил второго.

Все это время компания за столом сохраняла выжидательное молчание. Но увидев, что с товарищами их ничего плохого не делают и делать не собираются, подняла гвалт.

Дядя Саша в притворной строгости свел брови.

— А ну-ка, орлы, хватит лясы точить, есть надо! А то не вырастите!

За столом увлеченно застучали ложками. Дядя, усмехаясь, продолжал:

— А вы, няньки, тоже садитесь. Разговор у нас долгий будет, а в ногах правды нет.

Зверек на руках у Дениса завозился и шепотом сказал:

— Зи-и-низ…

6

— Когда Аня померла, из меня словно какой-то стержень вытащили. Жизнь смысл потеряла. Все из рук валилось, дом, хозяйство запустил. Ну и покуролесил я тут! И дошел уже до такого момента, что еще немного и можно меня было везти в сумасшедший дом, зеленых чертиков ловить. Как-то утром проснулся после очередных похождений, лежу — почти кончаюсь. И надо бы встать, дотащиться до магазина, у Верки пузырек в долг выпросить — не могу, сил нет. Кое-как поднялся, сел на кровати и задумался: что же это я с собой делаю? Зачем гублю себя?

В тот день никуда не пошел, спал, чай с травами пил, здоровье поправлял. А на следующее утро отыскал старый свой мольберт, краски и убрел в лес, подальше от соблазнов и от дружков. Мольберт просто так, на всякий случай захватил. Не очень я на себя надеялся, если честно. Но решимости начать новую жизнь много было.

Целый день по лесу ходил, думал и свежим воздухом дышал. Промерз весь, зато на душе хорошо было. Довольно далеко от леса забрался и уже собирался назад поворачивать, потому что скоро стемнеть должно было. Как вдруг послышался в небе рев. Я почему-то решил, что самолет аварию потерпел. Все, думаю, конец мне, сейчас накроет. Вот и начал новую жизнь. Смотрю вверх, дышать даже забыл.

Рев стих, только свист пронзительный, почти вой. И тут какая-то штука низко над поляной мелькнула, ветки срубленные на снег посыпались. И как грохнет в лесу! Только гул пошел.

У меня от сердца отлегло — живой! Стою, жду взрыва. А его нет. Тут я спохватился: что же ты, дурак, стоишь, радуешься? Сам-то живой, а там, может быть, летчик выпрыгнуть не успел! Бросил все на поляне, запрыгал по сугробам.

Далеко бежать не пришлось, я даже запыхаться не успел. Эта штука сразу за поляной упала. Деревья вокруг поломанные, с корнем вывернутые. Я сгоряча ее действительно за самолет принял. Полез к ней, вокруг побежал, кабину ищу, где летчик сидит. Обежал — нет ничего похожего на кабину.

Зверек на руках у Егора обеспокоенно зашевелился, приподнялся, глядя на дядю Сашу. За столом молчали, не стучали ложками. Дядя это заметил.

— Вот, неприятно им вспоминать. Ничего не поделаешь, надо же рассказать, как все было. Вы уж, ребята, потерпите.

Егоров зверек задышал спокойнее. Слышно было, как сердце его четко и часто стучало в глубине маленького, тельца. Стук был какой-то необычный, словно, перебивая друг друга, работали два часовых механизма. «Два сердца у них, что ли?» — подумал Егор, но спрашивать не стал, чтобы не перебивать рассказ.

Чуть понизив голос, дядя Саша продолжал:

— Обежал я эту штуку кругом и тут только соображать стал, что не очень она на самолет похожа. Никогда круглых самолетов не видел, даже по телевизору. А этот словно из двух тарелок сложен, только одну вверх дном перевернули.

Стою я, раздумываю и слышу — стонет кто-то над моей головой. Кое-как по дереву забрался наверх. Вижу — там люк открыт, круглый. Внутри темно, ничего не видно. И опять стон, теперь уже ясно, что из люка.

— Товарищ! — кричу. — Товарищ! Вы ранены?

Как я голову успел убрать — до сих пор не знаю. Только в ответ мне из этого люка как даст какой-то луч! Голубого цвета и не толстый. Попал в березу, та сразу вспыхнула.

Вот тебе и на, думаю. Я его спасать прибежал, а он стреляет, сволочь! Не иначе, иностранец какой-то, шпион. Сбили его наши, когда он шпионские свои дела делал. Теперь раскрывают, наверное. Отпрянул от люка, к стене прижался. И соображаю, что нечего мне тут делать, а надо идти в село и сообщить.

Тут стоны прекратились. Я подождал немного. Снял шапку и краешек ее осторожно высунул. Не стреляет. Значит, сознание потерял. Тогда я посмелее высунулся. Ничего. Нашарил я спички в кармане и полез в люк. Он маленький, низкий, еле пролез. За ним коридорчик короткий. Спичка погасла, я новую зажег и смотрю — у самого порога человек лежит.

Тут свет неожиданно зажегся. Тусклый, еле различить можно, что человек этот в меховом комбинезоне. А рядом стоит кто-то маленький и в меня целится. Мне только подумалось, что неужели и детей в шпионы берут, как он и выпалил. Да видно, от страха и холода ручонки тряслись. Не попал он в меня. А ведь в упор стрелял.

Пока этот маленький шпион опять не бабахнул, я к нему шагнул, поймал за шкирку и пистолет отобрал. Сунул к себе в карман и тогда к взрослому наклонился. Тронул его за плечо, чувствую — под пальцами мокро. Попробовал на спину перевернуть. И обмер — не человеческое у него лицо было. Вот, на них похоже, — дядя Саша кивнул на своих подопечных. — Только больше. Тут я только понимать начал, на что натолкнулся. Это ведь «летающая тарелка» к нам в лес упала. — Дядя испытующе посмотрел на Егора с Денисом — не улыбаются ли недоверчиво? Но те сидели молча, внимательно слушали и машинально поглаживали зверьков на руках. Зверьки жмурились — видимо, нравилось.

— Вот черт, — думаю. — Вляпался! Час от часу не легче! Не шпионы, так инопланетяне. Но надо что-то делать. Приподнял я этого зверя, поволок наружу, на свет. Он нетяжелый был и ниже меня ростом. Вытащил, понес к нижнему краю «тарелки». Смотрю, а в борту дырища здоровенная пробита, провода из нее торчат, трубки, горелым пахнет, и в глубине шевелится какая-то зеленая масса, вспухает потихоньку. Очень мне это шевеление не понравилось.

Снес я его вниз, снял тулуп свой, кинул на снег и его уложил. Тут только разглядел, что он весь мехом покрыт, и это совсем не комбинезон, как мне поначалу показалось. И грудь помята. Ударился, видимо, когда «тарелка» упала. Стал я у него пульс искать, не нашел. Сердце слушаю — тоже ничего. Оглянулся — батюшки! — а вокруг, кроме того, что в меня стрелял, еще десяток. Сами выбрались и вниз слезли. Я окончательно растерялся. Ведь все один меньше другого. Ясно ведь дети.

Попробовал я еще сердце послушать у старшего. Не стучит. Тогда поманил одного пацана пальцем, тот подошел, я у него послушал. Нет, нормально все, есть стук. Видимо, умер их старший. Вспомнил я про зеленое шевеление и решил на всякий случай ребятишек подальше отвести, а потом уже за мертвым возвращаться. А то рванет эта «тарелка», и от всех нас одни воспоминания останутся.

Встал, двух самых маленьких на руки подхватил, остальным скомандовал: «За мной!» — и пошли мы.

Однако она не сама взорвалась. Метров двести мы отошли, я оглянулся — и вижу, как с неба быстро так опускается, да нет, падает какой-то шар огненный. Вот ты видел когда-нибудь шаровую молнию? Не в кино, а в жизни? Тот шар на нее похож был, только побольше, наверное, с метр в диаметре. Исчез он за деревьями, и тут взрыв. Сильный, теплым воздухом дохнуло, и с деревьев снег посыпался.

Ребята в кучу сбились, дрожат. Зима ведь, да и катастрофа эта сильное потрясение. Мне страшно было, взрослому, а детям каково? Постояли, посмотрели на воронку. А вдруг еще один такой шар свалится? Делать нечего, надо из лесу выбираться, замерзнуть можно. Мой тулуп тоже пропал. Опять на руки взял маленьких, остальным говорю: «Стоять будем — ничего не выстоим. Давайте двигаться отсюда!» И пошли мы: я впереди, остальные за мной кое-как ковыляют. Холодно пацанам, сам вижу. Хотел привал сделать, костер развести, да вспомнил, что нечем спички в кармане тулупа остались. И пистолет инопланетный тоже. Все сгинуло. Так и дошли без остановок. Пробрались незаметно в дом, уже темнело. Я печку растопил. Сел. И дошло до меня, какое дело я на себя взвалил. Никогда детьми маленькими не занимался. У нас с Аней как-то не получилось. Да и детишки-то не земные — инопланетные! Неизвестно, чем кормить, чем поить, как обхаживать!

С час вот так горевал, потом за дело взялся: проголодались ребята мои, по дому шныряют, на стол заглядывают. Рискнул — решил, что от молока и хлеба никому плохо быть не может. Да знаю я, что неправ был! — остановил дядя Саша нетерпеливый жест Егора. — Но что делать прикажешь? Не захватил ведь из «тарелки» ничего! Пришлось рисковать. Занял у соседей хлеба и молока побольше, налил, накрошил в миски, показал, как с ложками обращаться. Как навалились тут мои ребята на еду! Вы бы только видели!

Вот так и пошло с тех пор. Привыкли они к нашей пище, вреда от нее нет. Кстати, ты витамины-то привез?

Егор кивнул.

— Привез, привез.

— Много?

— Да мне целый пакет передали. Он в сумке.

— Это хорошо. Надо будет после каши раздать понемножку. Ну, вот в общем-то и вся моя история. — Дядя удовлетворенно вздохнул, вытер лоб, вспотевший, словно от тяжелой работы.

Егор смотрел на него, ожидал продолжения. Потом сказал:

— Не все вы нам рассказали, дядя Саша.

— А что еще? Вы что — не верите мне?

— Верим, конечно. Трудно не поверить, когда их видишь. Многое еще не рассказали. Мы ведь посмотреть успели кое-что здесь. Ну, например, зачем меня вызвали?

— А, верно, забыл об этом. Прихворнул я тут. Продуло, наверное. Температура под сорок. Лежать бы надо, лекарства глотать. И не могу, за ребятами уход нужен. Решил помощника позвать. Только кого? Из села — не удержится, кого ни позови, раззвонит потом. Ребят замучают подглядками, и мне покоя не будет. Кроме того, не хочу я это дело афишировать. Тут я о тебе и вспомнил. Ты парень с образованием, поймешь, что к чему, до молодых новое быстро доходит. И написал открытку. Только прошло уже все, так, кашляю немного.

Егор изумился.

— Так, выходит, мы зря приехали?

Дядя усмехнулся невесело, покачал головой.

— Да нет, кажется, не зря…

7

Егор сидел на кухне, курил, слушал, как дядя Саша с Денисом укладывают спать «зайчат». Егору этого ответственного дела не доверили, разрешили только прочесть сказку «детишкам» на ночь, а потом вежливо, но твердо выпроводили за дверь: «Иди, подумай, что дальше делать».

Из комнаты слышалось:

— И нечего переживать. Слышали ведь — все хорошо окончилось, наши победили. Завтра Егор еще вам почитает. А теперь спать, живо!

В ответ — восторженное чириканье.

«Понимают! — усмехнулся Егор. — Детский сад, да и только! Дядя за воспитателя, а Денис за няню. Полная идиллия. Если бы не этот, в плаще, с его поисками. Кстати, а если он не один? Во множественном числе о себе он, кажется, говорил.

„Тарелку“ сбили, это ясно. И не наши ракеты из ПВО. Если бы наши, то давно бы весь район прочесали. Что-то в космосе происходит. А мы случайно впутались в эту историю.

Черт, сижу и обдумываю совершенно бредовую ситуацию с „летающими тарелками“ и „звездными войнами“. Как будто так и надо. Лукаса бы сюда в консультанты.

Заваривается история очень неприятная. Если „тарелку“ сбили, да потом еще и на земле уничтожили, то, скорее всего, корабль врагов „зайцев“ где-то поблизости. А враги — эти, в плащах… Действительно, ситуация нехорошая.

С теми, что в „Москвиче“, тоже что-то нечисто. Знаю я таких ребят. Своего, да и чужого не упустят. Всегда там оказываются, где выгода есть. Выходит, тут тоже для них выгода имеется. Только вот в чем?

Сколько это может продолжаться? Ведь не на обитаемом острове живем! Связь-то должна быть с городом! А там войска подойдут. Только бы не успели „плащи“ село до того времени разгромить. Очень похоже на то, что могут. Как дядя говорил, „обгорелая воронка“? Как оставят они от Николенек одни обгорелые воронки… Надо выход искать. Одной старенькой „тулкой“ против боевого космического корабля ничего не сделаешь».

Егору вдруг вспомнился негостеприимный Петр Серафимович Клюев. У него тоже ружье имеется. Обдумать надо бы этот вариант.

Осторожно прикрыв за собой дверь, на кухню вышел дядя Саша. Открутил в углу кран большого красного баллона с газом, зажег плиту.

— Дениска тоже улегся. Присмотрит за ними, если что. А мы с тобой чайку попьем, побеседуем. Зря ты его с собой взял. Не место сейчас тут детям. Наши-то все в Ленинград на экскурсию уехали — каникулы. Хоть с этим повезло.

— Кто же знал, что у вас такое творится?

— Ну, надумал чего?

— Есть одна мысль. Неправильно ты сделал, что сразу же людям не сообщил о своих воспитанниках.

— Это еще почему?

— А потому, что расскажи ты — и не сидели бы мы сейчас в таком положении. Ну подумай, что можно сделать одним ружьем против космического корабля?

— Ты думаешь, воевать придется? — встревожился, дядя.

— Очень может быть. Это они сейчас, пока нет полной уверенности, осторожно действуют, выведывают. Но ведь не отдашь ты им питомцев?

Дядя молча покачал головой.

— Узнают они в конце концов, что ты прячешь тех, кто им нужен. Может быть, еще будут уговаривать. А если время подожмет — кончатся уговоры. Ударят сверху по твоему домику, как по той «тарелке», нас перебьют и своего добьются.

— Э, нет, так дело не пойдет! — дядя был сильно взволнован. — Что дом разобьют — черт с ним, с домом! Что меня убьют — тоже ладно, невелика потеря. Но ребят отдавать никак нельзя! — И тоскливо добавил: — Холодно еще, а то бы в лес ушли. Там хоть сто лет ищи — не найдешь.

— Какой лес, опомнись! Сверху все очень хорошо видно, даже лучше, чем с земли! И не суетись, несолидно, послушай, что скажу! — остановил Егор подскочившего дядю Сашу. — Надо народ собрать, а ты все расскажешь, как было и что сейчас происходит. Вместе что-нибудь придумаем.

— Ты, наверное, прав, надо всех собрать, посоветоваться. Только сейчас ничего не выйдет — темно уже. А у нас народ такой, что вечером на улицу трактором не вытащишь. Да и опасность какая-то в воздухе чувствуется.

Егор хмыкнул.

— Да мне и днем не открывали, ружьем пугали. Клюев есть такой. Еле-еле дорогу к тебе указал, и то из-за двери.

— Так то тебе! Кто тебя здесь знает? Чужой человек. Людей собирать мне надо будет. Но надо подстраховаться.

Ты посидишь, ребят постережешь, а я к председателю сельсовета сбегаю — у него телефон есть. Набрешу чего-нибудь. Заодно попробую его уговорить сейчас прийти. Или это нужно всех собирать?

— Не знаю, наверное, нужно всех. Мне сегодня в девять о этим «плащом» встречаться, помнишь? Надеюсь, что-то прояснится. Где трактор или грузовик взять? У меня ведь машина застряла прямо посередине улицы. Я ее так и бросил.

— Не ходил бы ты на эту встречу. У меня сердце не на месте. А с твоей машиной ничего не случится. Что-нибудь придумаем.

— Нет, дядя Саша, надо сходить. Мы же как котята слепые, нам любая информация пригодиться может.

— Ну, как знаешь. Ружье дать с собой?

Егор рассмеялся.

— Не-ет, сейчас ружья не надо. Сразу догадаются обо всем.

8

К ночи земля подсохла, и идти по улице, даже в темноте, было гораздо легче, чем днем. Егор, обувший дядины сапоги, грязи совсем не замечал, шагал напрямик, думая о предстоящей встрече.

Связи с городом не было, телефон не работал. Значит, на быстрый вызов войск рассчитывать не приходилось. Собственно, он и не надеялся на такое уж молниеносное реагирование городских властей. После звонка в лучшем случае сначала приехал бы разбираться представитель. А уж потом…

Можно было отрядить кого-то с доказательствами: фотографиями «зайцев», подробным докладом. Но автобусное сообщение, и всегда-то ненадежное, в последние три дня совсем прервалось, и автобус в Николеньки вовсе не приходил. Следовало бы в этом усмотреть коварные происки «плащей», но Егор по принципу Оккама не стал изобретать сущностей, а списал отсутствие автобуса на обычную человеческую халатность.

Оставалась возможность послать кого-то на тракторе или собственной машине. Нужно ли это, должно было выясниться сейчас.

Так что встреча была ему нужна едва ли не больше, чем «плащам». Кто они, зачем им «зайцы», что они намерены делать с дядиными подопечными, найдя их, и вообще, что за идиотская история тут происходит и каким боком Николеньки попали в эту историю? Вопросы совершенно фантастические, но для Егора теперь они были жизненно важными. И если выяснится, что дело приобретает самый худший поворот и «зайцам», а вместе с ними и Николенькам угрожает реальная опасность, то ему всеми силами нужно будет стараться усыпить бдительность давешнего попутчика, протянуть время хотя бы до завтра и организовать хоть какую-то оборону.

Впереди неясным пятном обозначились «Жигули». Под сапогом плюхнула глубокая колдобина. Егор чертыхнулся, отступил, вытаскивая ногу и в этот момент на фоне машины различил двинувшуюся тень. «Зеркала откручивают?» — подумал он, крикнул на всякий случай: — Эй, кто там с машиной балует? — и тут же понял, что машина ни при чем, дожидаются его.

Сапоги сразу увязли в тягучей глинистой жиже, холодно стало спине, сердце заколотилось гулко и часто. Егор невольно прижал ладонь к груди, словно надеясь остановить этот резкий стук.

Знакомый хрипловатый высокий голос произнес.

— Подойдите ближе!

Скользя по грязи, Егор сделал еще несколько шагов, остановился, всматриваясь. Потом, сглотнув пересохшим горлом, спросил:

— Достаточно?

— Вполне, — в голосе послышалась явная ирония. Пришелец был один. В черном плаще до земли, с капюшоном, закрывающим голову, он напоминал католического монаха, какими тех показывают в кино.

Егор стоял, внутренне сжавшись, собравшись, как для прыжка или для того, чтобы броситься бежать. И в то же время понимал, что не побежит, будет стоять вот так и с самым искренним видом врать. Сейчас нельзя было не врать, правда стала опасной, может быть, даже смертельно опасной для тех инопланетных мальчишек и девчонок, что скрывает у себя в доме дядя Саша.

— Вы не забыли моего поручения? — спросил «монах». — Что-нибудь узнали?

Егор глупо, как ему показалось, улыбнулся, кашлянул, потом только ответил:

— Конечно, помню, как можно забыть! Да где там узнаешь? Пока приехал, пока дом нашел, а тут еще машина застряла, сами видите, — он кивнул на «Жигули». — Куда же на ночь глядя разыскивать?

— Это плохо, — сказал «монах». — Времени мало. Наверное, вы просто не понимаете всю серьезность ситуации. Необходимо как можно скорее найти этих животных. Они очень опасны. Могут пострадать многие и многие, если мы не найдем их.

— А что за животные? — простодушно поинтересовался Егор. Крокодилы какие-то? Или змеи?

— Они гораздо опаснее змей. Это страшные чудовища, хотя и выглядят вполне безобидно. Постарайтесь понять. Пока мы не нашли их, всем нам угрожают неисчислимые бедствия.

Егор, уже немного успокоившись, попытался выведать:

— Ну, найдем мы их, а дальше что?

— Уничтожение. Но это уже наше дело, вас оно не касается.

«Вот так, — подумал Егор, — значит, уничтожение. Плохо. Нет, ребята, этот номер у вас не пройдет». Вслух же сказал:

— Раз не касается, значит, не касается. Не расстраивайтесь так. Завтра же все дома обойду и найду.

В голосе инопланетянина теперь явственно слышались горечь и разочарование:

— Вы странные существа. Не верите в опасность, когда вам о ней говорят. Плохо работаете даже за деньги, это ваше мерило ценностей. Может быть, и вам денег дать? — с надеждой спросил он.

Егор хотел было отказаться, заявить, что он и ради идеи готов помогать. Но решил, что такой отказ может показаться неестественным, и сказал:

— Ну, не знаю. Как сами думаете. Но было бы неплохо.

— Что ж, возьмите, — и «монах», достав откуда-то из плаща толстенную пачку, протянул ее Егору.

Тот, пораженный, на несколько секунд потерял дар речи. Потом все же взял себя в руки.

— Так, а кто они такие, эти животные? И почему вы их ищете?

— Вам не нужно этого знать, — голос «монаха» опять зазвенел начальственным металлом.

— Но, может, их вовсе нет в селе?

— Они здесь. И лучше будет, если вы поможете их найти. Жду вас завтра здесь в такое же время. Это крайний срок.

9

Собралось десять человек, остальных не дозвался даже дядя Саша. Отказывались, ссылаясь на болезни, дела по дому и семейные неурядицы. Но главная причина была видна и невооруженным глазом — не страх, чего дядю Сашу бояться, а скорее опасение, боязнь неизвестного, вошедшего в жизнь села и ломавшего привычный ход жизни.

Но десять человек все же собрались, причем большинство безо всяких уговоров. В пришедших созрело уже неприятие нависшей смутной опасности и желание искать пути и средства, чтобы эту опасность выяснить, а выяснив — перебороть, победить.

В комнату дядя Саша никого не пускал, с тайной мыслью приберечь питомцев как последнее доказательство, да и наверняка по привычке скрывать найденышей.

Набились в кухонке, уговорились не курить — не продохнешь потом и стали слушать, как бывший учитель рассказывает с своих похождениях. Слушали поначалу с интересом. Но сельский житель — не городской, его баснями о пришельцах с «летающих тарелок» не прошибешь, фантастика и заумные статьи в толстых журналах не очень ходовой товар на селе. Поэтому интерес скоро угас, те, кто постарше, заскучали, помоложе улыбались, понимающе переглядывались: готов мужик, совсем сбрендил. Да и дядя Саша при повторении истории живость рассказа своего утратил, бубнил монотонно, уставясь в пол и перемежая речь «украшениями» типа: «м-да…», «это вот, как его…» и бесконечными «ну-у-у…». Егор сидел как на горячей сковородке, недоумевал, как это дядя в школе работал.

Наконец рассказ закончился. Дядя Саша поднял голову и вопросительно посмотрел на слушателей — проняло ли?

Те молчали, отводили глаза, щупали по карманам папиросы. Ну что сказать, действительно? Наконец решился высказать общее мнение председатель сельсовета — мужик серьезный, воевавший, уважаемый. Клюев, правда, порывался что-то ляпнуть, но председатель положил ему руку на плечо, осаживая. Покряхтел, подыскивая нужные слова, нашел:

— Ты вот что, Иваныч, не обессудь, но не верим мы тебе. Не сердимся, что от дел нас оторвал — но повеселил, и будет. Действительно, чертовщина какая-то происходит, с районом связи нет, автобус четвертый день не появляется, а мы и съездить туда не можем из-за дел. Надо разобраться. И спекулянтов этих на машине тоже пора турнуть отсюда. Пойдем мы. Если что понадобится, какая помощь — зови.

Не хотел председатель обижать пожилого заслуженного человека — к врачу его посылать. Но и для шуток не время.

Дядя Саша сник, расстроился до того, что забыл и про питомцев своих, про главное доказательство. И Егор как-то тоже растерялся в этот момент.

Скрипнула дверь, и на кухню протиснулся Денис с самым маленьким «зайчонком» на руках. Тот с трудом держал толстенную книгу сказок.

— Пап! — сказал Денис. — Почитай ты им. А то меня они не слушают, требуют, чтобы «с выражением» было.

Малыш нашел взглядом Егора, протянул ему книжку и тонким голосом прочирикал:

— Чи-дай!

Мужики таращили изумленно глаза, некоторые, кажется, даже дышать забыли, а уж про то, что курить хотелось, — это точно. Молчали минут пять. «Зайчонок» на руках у Дениса беспокойно шевелился — книга тяжелая была. Потом председатель будничным голосом, будто и не было только что недоверия к рассказням дяди Саши, сказал:

— Так, мужики, подумаем, у кого какие соображения будут насчет обороны! — и Егору: — Говоришь, встречался с ним? Ну-ка, ну-ка, расскажи, как там дело было?

10

Темнело быстро. Председатель, Егор и Клюев сидели в кустах на окраине. Здесь же был запрятан мотоцикл Клюева. На собрании решили попытаться послать сообщение в район. Мысль эта возникла сразу же, но председатель, выслушав рассказ Егора о последней встрече с «монахом», предложил самое мрачное — блокаду села — и велел не суетиться, а дождаться вечера и попытаться прорваться в то время, как Егор будет заговаривать зубы пришельцу.

Клюев долго и невнятно рассуждал о том, что в жизни всегда есть место подвигу, и наконец вызвался сообщить в город о происходящем в Николеньках. Довод привел неотразимый — тяжелый мотоцикл, имевшийся у него. Такой как раз и нужен был, чтобы преодолеть весеннюю распутицу и возможные кордоны противника.

Он же, Клюев, придумал, какие доказательства с собою взять, чтобы поверили. Брать «зайчонка», рисковать еще и его жизнью — незачем. Сфотографировали Дениса и дядю Сашу в окружении их питомцев, записали на кассету щебечущий хор. Успели даже снимки отпечатать, и сейчас они вместе с магнитофонной кассетой и подробным рапортом председателя лежали в кармане волнующегося, но старающего это не показать Петра Серафимовича. Председатель и Егор тоже нервничали, поглядывали на часы — не пора?

Полдня прошло в спорах, совещание затягивалось, к общему мнению как действовать — не приходили, хотя в том, что действовать надо, никто не сомневался. Как никто даже не заикнулся о том, чтобы выдать «зайчат» и отвести таким образом беду от Николенек.

Председатель слушал, шевелил усами, молчал. Потом разом оборвал все прения и стал командовать: кто, куда и с какими обязанностями. Чувствовалась военная выучка. Среди прочего предложил женам пока ничего не говорить во избежание паники. Так и порешили и разошлись по домам готовить оружие и готовиться самим. А к вечеру, когда только едва начало темнеть, засели у себя в огородах и садах. Егор, Клюев и председатель выдвинулись на исходную позицию. Егор с собой ружья опять не взял — предстояла встреча.

Сидели, молчали, только Клюев нервно барабанил по шлему пальцами. Наконец председатель, еще раз глянув на часы, поднялся:

— Пора.

Егор тоже встал. Клюев суетливо кинулся к мотоциклу.

— Да погоди ты! — одернул его председатель. — Через пятнадцать минут, не раньше! И кати его на руках как можно дальше, потом только заводи. Инструкции помнишь? Ну все, давай, — кивнул председатель Егору. — Ни пуха…

— К черту! — сказал Егор, подмигнув Клюеву, и пошел вперед. Председатель, обождав немного, двинулся за ним, пригнувшись и перебегая от куста к кусту. В сгустившейся темноте он был почти незаметен.

11

На этот раз пришельцев было двое. Сбывались предсказания председателя, который, поразмыслив, предложил на совещании, что, видимо, у «монахов» времени действительно нет и, скорее всего, они плюнут на деликатную разведку и решатся провести просто повальный обыск села. Может быть, даже применяя оружие. А потому Егору на встрече нужно быть готовым ко всему, в том числе и к неприятному разговору уже не с одним «плащом», а и с его начальством.

Пришельцы стояли неподвижно у «Жигулей». Егор мысленно ругнулся. За всеми приготовлениями он совершенно забыл о застрявшей машине. Что ж, теперь до конца этой истории времени заняться ею не будет.

Он не стал подходить к «монахам» слишком близко, остановился метрах в четырех-пяти.

— Доложите об успехах! — резко скомандовал знакомый голос.

Егор усмехнулся — ишь ты, уже «доложите». Страха не было, появилось даже некоторое чувство превосходства. Сейчас мы вас, обормотов!

— Нет ничего такого в селе, что бы вас интересовало! Никаких животных странных, никаких крокодилов и змей! Обошел я все дома, посмотрел, с людьми поговорил. Ничего нет. Напуган только народ. Боятся из домов выходить, на ночь запираются. Как во время войны! — и остановился, ожидая ответной реакции. Одновременно он вслушивался в ночь, ожидая, что вот-вот вдалеке затрещит мотоцикл Клюева и можно будет под благовидным предлогом, как не справившемуся с заданием, ретироваться.

Короткое молчание, и голос, звучавший теперь ровно и глухо, произнес:

— Идет война. Давняя и жестокая. До сих пор она не касалась вас, потому что было кому прикрыть вашу планету, отвести от нее беду. И вот теперь, когда помощь потребовалась от вас, вы лжете, укрывая наших злейших врагов.

Егор натянуто улыбнулся. Нельзя сказать, чтобы патетика пришельца оставила его равнодушным. Но игра началась, и нужно было ее продолжать.

— С чего вы взяли, что я лгу?

«Монах», что стоял слева, махнул рукой, и из-за «Жигулей» выступила еще одна темная фигура. Егор смотрел на нее, с ужасом понимая, что это не пришелец, это свой, земной человек. Только кто же? Ничего различить нельзя было, лицо в темноте не угадывалось, видно только, что третий, землянин, плаща с капюшоном не носил, одет был в короткую куртку, без шапки на голове.

— Повторите то, что вы нам рассказали! — потребовал пришелец, и тот покорно забубнил:

— Ну, это, зайцы какие-то космические у Попова Александра Ивановича. А помогает ему племянник, что из города приехал.

Голос тоже был незнаком или изменен специально. Егор соображал это и чувствовал, как слабеют колени. Как бежать теперь?

Пришелец опять повернулся к нему.

— Ну, вот все и разъяснилось. У нас нет больше времени ждать. Но есть возможность самим найти тех, кого вы прячете. А поскольку вы стоите на нашем пути, то начать придется с вас. — И рука его стала медленно подниматься, блеснув чем-то удлиненным, угрожающим.

Секунды растянулись в часы, мир вокруг застыл, и только оружие поднималось неотвратимо, плавно. Егору показалось, что нет сейчас такой силы, чтобы смогла остановить это движение. Ноги не слушались, он даже не пытался бежать, следил за рукой пришельца и ждал удара.

Голос председателя разорвал тишину, она лопнула реально, ощутимо, и секунды опять забились, полетели, заставили ожить, действовать.

— В сторону, Егор, в сторону! — кричал председатель где-то близко, рядом, может быть, из-за соседнего забора. И Егор послушно, сразу ощутив упругость своих мускулов, метнулся от машины, покатился по земле, вскочил, теперь уже оказавшись за дорогой, перемахнул невысокий заборчик. Одновременно с его рывком звонко бухнула председательская двустволка и, падая за забор, он успел увидеть, как у машины один пришелец, согнувшись, схватился за плечо, землянин лежит, то ли задетый выстрелом, то ли упав от страха, а второй пришелец, присев, палит куда-то, далеко вытянув руку. Все это Егор увидел при вспышках выстрелов. А потом опять темнота, бьющие по рукам, прикрывающим лицо, мокрые колючие ветки, грохот сердца и желание бежать как можно быстрее и дальше.

Только оступившись в какую-то яму и проехав на животе метра два по земле, он остановился. Полежал, задыхаясь, потом перевернулся на спину, сел, вытер грязь с лица. Вспомнил, что всего насчитал на бегу четыре выстрела ружья председателя. Стало стыдно. — убежал, бросил того одного. Ощупал себя — цел. Даже руки не дрожат. Подумалось: «Привыкать начинаю, что ли, ко всем этим передрягам?»

Дыхание успокаивалось. Надо было возвращаться, искать председателя. Инопланетное оружие хоть и стреляло бесшумно, но вспышки были сильными, как небольшие молнии.

Егор поднялся, двинулся назад, к дороге, всматриваясь в темноту, разыскивая путь, по которому бежал.

Шел он довольно долго, начав даже удивляться тому расстоянию, которое успел преодолеть, убегая. Неожиданно впереди послышалось шуршание шагов, и Егор едва сдержался, чтобы не окликнуть. Вместо этого он отступил в сторону, скрылся за деревом.

Шедший человек не был председателем. Тот шагал тяжело, грузно, немного задыхался. Этот же дышал ровно, ступал негромко, мягко. Только когда человек поравнялся с деревом, Егор по короткой курточке и яйцеобразной голове узнал того, кто был с инопланетянами, кто рассказал им о скрываемых дядей Сашей «зайчатах», предателя!

Не раздумывая, Егор бросился на него, и они покатились по земле, сопя, ругаясь и барахтаясь, стараясь придавить друг друга. Яйцеголового Егор явно недооценил. При всей своей кажущейся худобе тот был явно сильнее его и вскоре оказался наверху. Егор крутился, пытаясь вывернуться, сбросить противника, но это не удавалось.

Внезапно послышался глухой стук, пальцы, уже вцепившиеся в горло Егора, разжались, и он без труда смог свалить с себя врага. Тот упал на сторону, обмякший и тяжелый.

Егор поднялся, чувствуя боль во всем теле, и прямо перед собой обнаружил председателя. Тот стоял, опираясь на ружье, прикладом которого, очевидно, и оглушил яйцеголового, и даже в темноте можно было без труда различить на его лице довольную улыбку.

— Ну, как ты? — спросил он.

— Да живой, — улыбнулся в ответ Егор. — А вы как?

Председатель нахмурился:

— Задело, кажется. Ногу почти не чувствую. Но без крови, даже раны нет. Странно, я все осмотрел. Хоть бы синяк какой-нибудь!

— Может, краем зацепило, — предположил Егор. — Меня в упор расстреливать собирались. Спасибо вам, что вовремя вмещались. Я же не знал, что так получится.

— Да, все предусмотрели, только вот паршивую овцу не учли. — Он пнул валявшегося на земле предателя. Тот глухо замычал. — Ну-ка, давай посмотрим, что это за гад. — Он отложил ружье, кряхтя и отставив в сторону несгибающуюся ногу, нагнулся и перевернул лежавшего. Всмотрелся ему в лицо.

— О, да это же не наш! Точно — не наш, не из Николенек! Постой-постой, да ведь это тот, с «Москвичом», что об иконах расспрашивал.

Егор тоже наклонился. Вышедшая из-за туч луна позволяла разглядеть незнакомца. На земле лежал не тот, лохматый, которого он просил помочь вытащить застрявшую машину. Наверное, второй, что сидел рядом.

Председатель попросил:

— Помоги! — и стал расстегивать ремень на брюках.

— Это зачем? — удивился Егор.

— А мы его сейчас свяжем. Не дай бог очухается — опять драться полезет. Здоровый, дьявол. Думал, он тебя придушить успеет, пока я доковыляю. Я за ним шел, следил, где спрячется. Только сейчас с моею ногою, разве успеешь? А потом мы его в милицию сдадим. Пусть судят паразита. Это же надо удумать — своих каким-то залетным обезьянам продать! До чего подлые люди встречаются!

Вдвоем они стянули предателю руки за спиной, подтащили к дереву и посадили, прислонив к стволу. Потом Егор похлопал его по щекам приводил в чувство. Тот действительно очнулся, открыл глаза. Взгляд, сначала мутный, прояснился, появилось осмысленное выражение.

Председатель присел перед ним, поудобнее устроил ногу.

— Ну, давай поговорим, голубь. Только начистоту, без вранья. Иначе пеняй на себя, плохо будет. Ты теперь вроде бы как вне закона. За тебя нас и под суд-то не отдадут. Усвоил?

Предатель медленно, с трудом кивнул. Шишку на затылке было видно и в темноте — величиной чуть ли не с кулак.

— Что вы с дружком своим у нас в селе делали?

Предатель разлепил губы, сказал хрипло:

— Иконы искали старые, они сейчас стоят много. Западники бешеные бабки платят. И наши шизики гоняются. Вот и застряли в вашей дыре. Кто ж знал…

Егор перебил его:

— А откуда про «зайцев» узнали?

— Мужик, у которого мы остановились, бабе своей трепанулся.

Председатель восхитился:

— Вот зараза Митрофаныч! Договорились ведь — женам ни слова!

Егор продолжал допрос:

— Зачем им «зайцы» нужны?

— Не знаю я. У них война какая-то идет. Эти «зайцы» — враги. Они сначала нас на понт взять пытались. Рассказывали, как это будет плохо, если «зайцы» нас захватят и всех в рабство загонят. Мы с Вареником их, конечно, оборжали и сказали, что задаром пусть их милиция Земли от «зайцев» защищает. Ну, они побухтели и бабок кучу отвалили — авансом. Пообещали еще, если найдем, у кого эти их враги прячутся.

— Что они намеревались сделать с «зайцами», когда найдут?

— Говорили, вроде бы, что убьют, чтобы свои не выручили, а там кто их знает.

Председатель вмешался:

— Они сказали, что убьют, а вы все равно продали? Да не только их, целое село! Что теперь делать? Как врезал бы, гадюка! — И он замахнулся на яйцеголового ружьем. Тот втянул голову в плечи.

— Ладно, — Егор остановил ружье. — Давайте к дяде Саше двигаться. Надо решать что-то. Теперь пришельцы знают, где искать. Вы никого из них не подстрелили?

— Так ведь он там лежит! Тот, который в тебя целился. Я когда пальбу открыл, этот, — он указал на пленного, — сразу на землю упал, в первого я попал, а второй несколько раз по мне выстрелил и сбежал. Вояки, я тебе доложу, никудышные. Кто же своих бросает? Я не смотрел, что с тем.

— Надо пойти посмотреть, — решил Егор. — Давайте, на меня обопритесь. И ты вставай! — Это уже предателю.

Кое-как они добрались до дороги. Оставив яйцеголового под охраной председателя, Егор подкрался к «Жигулям». Пришелец действительно лежал около них, там, где упал. Товарищ бросил его. Егор осмотрел все вокруг, помня об оружии «монахов», и у колеса поднял отлетевший туда пистолет не пистолет, какой-то механизм, явно предназначенный для стрельбы. Разбираться с ним не стал, отложил на потом, сунул в карман и склонился над пришельцем. Тот был жив, но без сознания, дышал прерывисто и тяжело.

Теперь предстояло решить — как доставить и пленного и раненого одновременно. Егор понял, что своими силами им этого не сделать, сходил к ближайшей засаде и позвал сидевшего там человека.

Выдержка у членов отряда самообороны оказалась железной. Услышав выстрелы, но помня о приказе председателя: пост не покидать, — ни один из них приказа не нарушил.

12

Жена председателя еле сдержала крик, когда увидела его, бледного, волокущего ногу, опирающегося на Егора. Но быстро успокоилась — крови ведь не было. Председателя уложили на постель, пристроили поудобнее ногу. Он сопротивлялся и шумел, требовал, чтобы с ним не возились, а занялись бы пришельцем. «Монах» действительно оказался ранен в ногу, рука председателя с годами твердости не потеряла. Рана была пустяковой, пуля только вскользь задела, и без сознания пришелец был скорее от шока, а не от потери крови. Кстати, кровь была обыкновенной, красной. Жена председателя, перевязав «монаху» ногу, решила расстегнуть плащ у него на груди и… теперь уже пришлось приводить в чувство ее! Сдвинув капюшон, она взялась за застежку, начала вертеть ее, и от неосторожного движения с лица пришельца сползли черные очки, а вместе с ними и все лицо, которое оказалось умело сделанной маской. Настоящее же лицо «монаха» и лицом-то назвать можно было с огромной натяжкой. Напоминало оно свиное рыло, поросшее редкими черными волосами, с круглыми, лишенными век глазами. Увидев это, жена председателя охнула и осела на пол в обмороке. Егор и мужик из засады в растерянности стояли над лежавшим на полу пришельцем и женой председателя и не знали, что делать.

Хладнокровия не потерял один председатель. С постели он скомандовал мужику:

— Петрович! Воды принеси и побрызгай ей в лицо!

Петрович метнулся в коридор. Егор, вглядываясь в «рыло» пришельца, думал: «Пусть теперь мне только скажут, что разумные существа во всей Вселенной должны походить на человека!»

Вода подействовала. Жена председателя открыла глаза, потом села. Вспомнив же, что произошло, она, не вставая, стала пятиться к стене, стараясь не смотреть на «монаха».

Егор отобрал у Петровича кружку с водой и повторил процедуру приведения в себя с пришельцем. Брызги воды подействовали на инопланетянина так же, как и на жену председателя. В круглых глазах появилось осмысленное выражение. Пришелец обвел комнату взглядом, попытался вскочить, но со стоном рухнул на пол. Сознание в этот раз он не потерял. Полежав какое-то, время, «монах» попросил:

— Помогите сесть. Так мне будет легче разговаривать.

Егор кивнул Петровичу: «Давай!» На Петровича, мужчину, по всему видно, опытного и ко всему привычному, внешний вид пришельца никакого шокирующего воздействия не оказал. Совершенно спокойно он помог «монаху» приподняться и прислониться к ножке стола. Егор вспомнил об оружии, достал из кармана стреляющую машинку, надеясь, что в случае надобности как-нибудь сумеет из нее выпалить.

Пришелец, увидев оружие, сказал:

— Уберите. В нем нет нужды. К тому же это только парализатор с кратковременным периодом воздействия.

Странно было видеть, как он произносит русские слова. Лицо его, лишенное мимики, оставалось неподвижным. Голос был бесстрастным, но Егор мог поклясться, что в нем слышалась ирония.

С кровати подал голос председатель:

— Так что, нога у меня не навсегда покалеченная?

— Нет, — ответил пришелец. — Действие заряда рассчитано максимум на час.

— То-то я чувствую, что она ныть начинает.

Егор все же парализатор не убрал, решив, что хватит и часа, если что.

— Ну, поговорим начистоту? — спросил он «монаха».

— Мне больше ничего не остается, — просто сказал тот. — И хотя это строжайше запрещено, я думаю, обстоятельства складываются так, что придется рассказать вам всю правду.

— Вот-вот, — сказал председатель. — Давно пора.

— Но сначала, — продолжал пришелец, — я хотел бы, чтобы вы кое-что посмотрели. У вас есть видеоаппарат?

— Это телевизор, что ли? — спросил председатель.

— Да, — подтвердил пришелец. Он покопался в глубине плаща и достал маленькую коробочку черного цвета. Егор нервно повел стволом парализатора.

— Ну-ну, — сказал пришелец, — не делайте глупостей. Нажмете еще случайно. Тогда я ничего не смогу объяснить. Подключите этот аппарат к антенне вашего телевизора.

Егор взглядом показал Петровичу: «Присмотри за ним!», — взял кубик и направился к стоявшему на тумбочке «Рекорду», кокетливо прикрытому кружевной салфеткой. На боковой грани кубика имелся выступ, который в точности подошел к антенному гнезду телевизора.

— Подсоединил, — сказал Егор. — Что дальше?

— Включайте.

На экране сквозь туман проступили очертания огромного шара. «Земля», — подумал Егор, но тут же понял, что ошибается. Очертания материков были совершенно иными.

— Жаль, что изображение черно-белое. В цвете это впечатляет сильнее. У вас примитивная техника, — сказал пришелец.

— Есть и цветные телевизоры, — оскорбился на кровати председатель.

Некоторое время картинка не менялась. Планета спокойно плыла в космосе. По ее поверхности скользили облака, но в разрывах между ними ничего особенного видно не было: горы, реки, моря.

В левом углу экрана появилось несколько светлых точек. Они росли, количество их увеличивалось, и вот уже стало видно, что это огромная армада космических кораблей приближается к планете. Преобладали «летающие тарелки», но были и шары, и пирамиды, и вообще какие-то немыслимые конструкции.

Не задерживаясь, армада устремилась к поверхности планеты, плавно ныряя в ее атмосферу.

Картинка сменилась. Теперь снимали с земли. Прекрасный город раскинулся на берегу залива. Высокие белые здания среди густых парков. Город несколько напоминал Рио-де-Жанейро. Только растительности было побольше и над городом не стояла, раскинув руки, гигантская статуя Христа.

Улицы были полны народа. Существа, очень напоминавшие людей, почти неотличимо на них похожие, толпами собирались на площадях. Все смотрели вверх, очевидно, предупрежденные о прибытии кораблей. И вот они появились. Тяжело и в то же время грациозно десятки их опускались на город.

— А почему нет звука? — спросил председатель.

— Несовпадение параметров аппаратуры. Я же говорил, что у вас примитивная техника.

— Это еще неизвестно, у кого она примитивнее, — опять обиделся председатель.

А на экране происходило странное и страшное. Из опустившихся космических кораблей хлынули колонны… «зайцев». Да, тех самых «зайцев», которых приютил дядя Саша. Только эти были, кажется, побольше ростом. И они были вооружены.

Через пятнадцать минут большая часть жителей города была уничтожена. Оружие «зайцев» разило без промаха. Тот, в кого попадал луч, исчезал в яркой вспышке, и на этом месте еще несколько секунд расплывалось блеклое облачко то ли пара, то ли дыма…

Оставшихся в живых загнали в несколько шаров-звездолетов, которые тут же взлетели и исчезли в небе. Город был захвачен. Можно было предположить, что по всей планете сейчас происходит то же самое.

— Выключи, — сдавленным голосом сказал председатель и выругался. Жена его тихо плакала в углу. Даже у невозмутимого Петровича на скулах играли желваки. Егор с трудом разжал стиснутые челюсти и шагнул к телевизору.

— Там мы не успели, — сказал пришелец. — Вас должна была ожидать такая же судьба. Только благодаря нашему заслону, они не прорвались. Этот космический корабль попал сюда случайно и был сбит. Идет большая война. Вы не участвуете в ней впрямую, но не можете не понимать, на чьей стороне вы находитесь. Поэтому отдайте нам их.

Все молчали.

— Нет, — сказал наконец председатель.

— Но почему? — пришелец попытался встать, застонал и снова опустился на пол. — Почему?

Председатель сел на кровати, несколько раз согнул и разогнул бывшую до этого неподвижной ногу.

— Что вы с ними сделаете? — спросил он.

— Уничтожим, разумеется, — в голосе пришельца не было сомнения.

— Вот поэтому — нет, — сказал председатель.

— Вы сумасшедшие! К ним нельзя проявлять ни малейшей жалости! Да они и секунды бы не колебались!

— Они — да. Мы это видели. Но те, что у нас, — дети. Они за отцов не отвечают.

— Какая разница: взрослые, дети? Это заложено у них в генах! Они существуют для того, чтобы убивать, как вы этого не понимаете?

— Нет, — сказал председатель. — Мы можем долго разговаривать, но все это бесполезно. Вам трудно нас понять. Мы и сами не всегда понимаем себя. Но одно я знаю точно. Если я сейчас отдам вам их, зная, что вы с ними сделаете, то никогда в жизни себе этого не прощу. И поэтому буду защищать их от вас любыми средствами.

— Хорошо, — сказал пришелец. — Вы — это еще не все жители планеты. Зовите своих людей, и мы спросим у них. Я верю, что разум возобладает над эмоциями. Зовите-зовите, вам ничего не угрожает с нашей стороны, должны были бы уже понять. Ведь у нас даже оружия против вас нет, кроме этих маломощных парализаторов.

— Ну хорошо, — решился председатель. — Егор, дай мне его пистолет и сходите с Петровичем, народ соберите. Только пусть у дома Ивановича кто-нибудь останется. На всякий случай.

13

В окно постучали. Когда стук раздался снова, уже сильнее, его наконец услышали и умолкли.

— Совсем об охране забыли, — сказал председатель. — Егор, посмотри, кто это.

Егор взял двустволку вышел. Под окном стоял лохматый — второй из искателей икон. Егор поднял ружье.

— Что надо?

— Я парламентер, — угрюмо сказал лохматый.

— Чего? — удивился Егор.

— Парламентер я. Для переговоров пришел.

— Для каких переговоров?

— Да эти меня послали. Веди к вашему главному.

Егор немного поколебался, не дать ли этому парламентеру сразу в ухо, но потом махнул стволом:

— Пошли.

В комнате курили. «Парламентер» как-то сразу определил, что главный тут председатель, и сказал, обращаясь только к нему:

— Велели передать, что если вы ихнего отдадите, то они вашего отпустят.

— Какого нашего? — не понял председатель.

— Ну этого, с мотоциклом, здорового.

Егор увидел, что под глазом у лохматого расплывается большой синяк. «Молодец, Петр Серафимович!» — подумал он.

— Неужели Петька не прорвался? — поразился председатель.

— У него мотоцикл не завелся. Я к нему подошел, а он драться… грустно сообщил лохматый.

— Мы предусмотрели этот ваш ход, — сказал пришелец. — Ни один двигатель сейчас здесь работать не может. И связи не должно быть.

— Техника, значит, передовая? — неприятным голосом осведомился председатель. Пришелец промолчал.

— Так что же вы с вашей техникой не придете и не заберете «зайцев»? — не отставал председатель.

— Неужели вы не понимаете, что мы не можем применять к вам силу? устало сказал пришелец. Он, видимо, уже понял, что ничего из его затеи не получится. Два часа дебатов ни к чему не привели. Фильм, показанный еще раз, теперь уже всем, впечатление произвел. Тихо матерились, расспрашивали пришельца о подробностях войны. Тот немногословно отвечал. Но когда он повторил свою просьбу, а председатель добавил о судьбе «зайцев» в случае выдачи их «монахам», то тихо материть стали пришельца. Не в лицо, конечно, а в сторону, но так, что понятно было, кому адресовано.

Все «зайцев» видели, все знали, что это дети, которых судьба случайно занесла в гущу военных действий. А потому и двух мнений быть не могло: дети-то здесь при чем, если отцы воюют?

— Ладно, — сказал председатель, — хватит разговоры разговаривать. По-моему, все ясно. Что нас защитили — земной поклон вам и спасибо. Но детишек на погибель мы вам не отдадим. И это наше последнее слово. Так, товарищи?

Товарищи одобрительно загудели.

— Все, закругляемся! — подвел черту председатель. — Как обмен пленными будем производить?

— Помогите добраться до машины, где меня ранило, — сказал пришелец. — Я сообщу своим о вашем решении. Планету мы будем прикрывать по-прежнему, но ваш населенный пункт будет под особым контролем.

— Это пожалуйста, — сказал председатель. — Только не пытайтесь какую-нибудь каверзу устроить. Сразу вас предупреждаю, чтобы потом неприятностей не было.

Пришелец молча кивнул и стал засовывать в плащ телекубик и ненужные теперь маску и очки. Егор протянул ему парализатор.

14

Петрович и Егор, по-пионерски сплетя руки в сидение, несли раненого пришельца. Тот обнимал их за плечи. Светало, и единственная улица села была видна из конца в конец. В отдалении у «Жигулей» стояли несколько фигур в черных плащах и среди них злой и растерянный Клюев.

— Может быть, это и к лучшему, — сказал вдруг пришелец, ни к кому особенно не обращаясь. — Эти дети могут со временем стать связующим звеном. Хотя многим у нас эта мысль очень не понравится…

— Ничего, — сказал Егор. — Привыкнут!

Больше они не разговаривали. Молча передали его товарищам, молча забрали Клюева и, холодно раскланявшись, разошлись. Отряд самообороны стоял поодаль, наблюдал.

Клюев возбужденно заговорил:

— Я им ничего не сказал! Письмо съесть успел, фотографии порвал. А кассету они не нашли.

— Нормально, Петр Серафимович, — улыбнулся Егор. — На память тебе останется.

Вернулись сначала все к дому председателя. Петрович вывел из кладовой сидевшего там яйцеголового.

— Вареник! — заорал тот, увидев своего компаньона. — Вареник! Бабки-то — фальшивые!

— Как? — опешил тот.

— Так! Номера одинаковые!

— Брешешь! — взревел Вареник, таща из-за пазухи толстенную пачку сотенных купюр.

Да, номера на всех банкнотах были одинаковыми. Пришельцы, видимо, не очень разбирались в валютно-финансовых делах землян. Это Егор обнаружил сразу же, вернувшись со встречи с «монахом». И злорадно сообщил потом пленному яйцеголовому. Тот уже немного пришел в себя от пережитого потрясения. А вот на Вареника сейчас посмотреть было одно удовольствие. Лицо его пошло красно-синими пятнами, он задыхался, словно получил сильнейший удар под ложечку.

— Так, — обратился к ним председатель, — даю вам десять минут. Если после этого времени вы все еще будете в пределах села — прикажу стрелять, как в диких зверей. Ясно? Марш!

Спекулянты бросились бежать по улице.

Егора дернули за рукав. Рядом стоял Денис с «зайчонком» на руках.

— Пап, — сказал он. — Все хорошо?

— Да, — ответил Егор. — Все оч-чень хорошо!

Денис заулыбался.

— Смотри, что Васька уже знает!

— В лезу родзилась елодчка! — зачирикал «зайчонок» Васька.

— Ну, молодец! — сказал подошедший председатель. — Подрастешь — в школу ходить будешь!

— Заберут их у нас! — сказал Егор.

— Кто? — встревожился председатель. — Эти, что ли?

— Да нет. Ученые, медики…

— Ну да, — сказал председатель. — От космических отстояли, а уж от своих-то и подавно отстоим!

Болезнь

Пять лет прошло с тех пор. Пять лет. И каждую ночь все эти годы я думаю о том, что произошло. Когда к вечеру становится особенно невыносимо, я, отчасти, чтобы отвлечься, отчасти уже по привычке, вспоминаю то безумное лето. Воспоминания действительно отвлекают, но и не дают уснуть. Наш дом затихает, на кухне монотонно журчит холодильник, да изредка с улицы слышится шум проезжающих машин.

Несколько раз за ночь я вдруг чувствую, что в соседней комнате проснулась мама и прислушивается — как я тут. Тогда я закрываю глаза и притворяюсь спящим. А потом опять часами смотрю в потолок и в который раз вижу то, что произошло со мной и со многими другими людьми в те уже далекие жаркие летние дни.

Я смотрю на это спокойно (и давно спокойно!) и пытаюсь понять: почему именно я стал главным участником тех событий, насколько случайно я стал им, так ли я поступал, как было необходимо, и мог ли я поступить иначе, должен ли я был вообще как-то поступать?

Есть еще десятки вопросов, которые я задаю себе и сотни вопросов, которые я себе никогда не задам… Не задам потому, что на них нет ответов и поиски причинят мне слишком много боли. А ее и так хватает.

И еще один вопрос я не задаю себе никогда. Главный вопрос, как считают многие люди по всему свету. На этот вопрос нет однозначного ответа, и каждый может выбрать тот ответ, который ему больше подходит. Я уже выбрал. Не берусь утверждать, что мой ответ самый правильный, но что делать, если я человек, бывший ближе всех к ответу, вижу его таким? Тем более, что мне вопрос: «Что это было?» вовсе не кажется главным…

***

Июнь был жарким. Уже в первых числах столбик термометра к середине дня поднимался до тридцатиградусной отметки. Тем не менее, обильная зелень деревьев на улицах и повышенное количество желтых бочек с квасом помогали горожанам успешно справляться с небывалой жарой и без особой тревоги выслушивать теле- и радиопрогнозы о «сохранении жаркой, безоблачной погоды до конца месяца».

Хуже было тем, кто по необходимости проводил большую часть дня в помещении. И хотя кондиционеры постепенно проникают в нашу жизнь, до калифорнийского уровня по части искусственного прохладного воздуха нам еще далеко. В институтской же аудитории кондиционеры вообще — нонсенс. И студентам было особенно тяжко в тот июнь. Тем более тяжко, что в самое ближайшее время предстояла сессия, последние в семестре занятия были направлены на нее, надо было добирать все, что не добрали за год по разным уважительным и неуважительным причинам. А где уж тут добирать, когда в аудитории от духоты даже мухи ленятся летать и умные слова преподавателя совершенно не пробиваются сквозь вязкое и горячее стекло воздуха. Угнетающая обстановка.

В общежитии уже был зарегистрирован случай тихого помешательства, когда с виду крепкий парень вдруг вообразил себя героем американского кинобоевика и попытался прямо с балкона четвертого этажа отправиться на поиски сокровищ инков. Товарищи по комнате успели его удержать и, стараясь не применять силу, разъяснили, что сокровища лучше всего искать на удобной белой машине с красными цифрами «03» на бортах. Это бедняга-американец и сделал, выехав в Мексику в сопровождении двух дюжих ребят в халатах.

И ведь что интересно: не на почве теорграмматики, к примеру, у человека сдвиг произошел, не фонетика языка его доконала, а вот такой в общем-то пустяк, как глупый боевичок. Все-таки жара виновата… Поймав себя на этой ленивой мысли, Ким понял, что наука уже окончательно не лезет в его бедную голову и что только на такие идиотские размышления он сейчас и способен. И совсем не далек от искателя сокровищ инков.

Могучая женщина Елена Ивановна бодрым голосом излагала очень нужные сведения, без которых проскочить ее экзамен представлялось совершенно невозможным, и записывать бы сейчас, конспектировать! Но прилежно водили ручками в тетрадках лишь двое-трое неудачников, попавших на первый ряд по нерасторопности. На остальных же без тоски и зевоты нельзя было смотреть. Кое-кто даже разморенно дремал.

Задремал бы и Ким, но чувствовал он себя омерзительно. И дело тут было не только в жаре. Уже несколько дней познабливало, чувствовалась слабость, и зачастую хотелось прилечь. Состояние, похожее на малярию, как ему казалось. Но откуда взяться малярии в наше время и в городе? Несколько таблеток аспирина не помогли. И болеть ведь сейчас было нельзя — сессия на носу! В другое время всенепременно раздобыл бы справку и с чистой совестью валялся в общежитии. Днем. А поздно вечером, этак часиков в одиннадцать, отправлялся бы к Наташке, поскольку муж ее отбыл в очередной раз в Сирию помогать братскому народу строить какой-то завод. И как рукой сняло бы. Уже проверено.

А сейчас Киму было плохо. И с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Появилось ощущение, будто стены и потолок аудитории начали сдвигаться и вот-вот должны были обрушиться на него. Пытаясь остановить это движение, он поднялся на подгибающихся ногах, сделал вперед неверный шаг, но в этот момент сознание отключилось окончательно и, падая в проход между столами, он успел лишь услышать чей-то испуганный вскрик.

***

Занятия в группе были сорваны. Какие занятия, когда человек сознание потерял? Кима посадили на стул, расстегнули мокрую от пота рубашку, брызгали в лицо водой.

Наконец он открыл глаза, несколько минут водил вокруг себя бессмысленным взглядом. Попытался встать, но ноги все еще не держали. Кто-то спросил:

— Врача вызвали?

— Не надо врача, — сказал Ким. — Все в порядке. Я сейчас. — Он опять попытался встать, на этот раз успешнее. Его не удерживали. Мир вокруг приобретал четкость. Даже духота чувствовалась не так сильно. Или это было от пота, ручейки которого высыхали на теле и создавали ощущение прохлады?

В это время прозвенел звонок. Пара кончилась, а вместе с ней кончилась и учебная неделя. Народ, убедившись, что с Кимом все в порядке, начал расходиться. Некоторое время рядом крутились несколько самых сердобольных девиц, но когда Ким улыбнулся и повторил им, что все, мол, в порядке, ерунда, с кем не бывает, испарились и они.

Ничего, конечно, в порядке не было. Слабость во всем теле чувствовалась капитальная, и какой-то гул раздавался в голове. Такой монотонный безостановочный сигнал, будто далекий локомотив дал гудок, да так и не отключил его.

Ким посидел еще немного в опустевшей аудитории, собираясь с силами. Нельзя сказать, чтобы он так уж здорово напугался, хотя в обморок падал впервые в своей жизни. Нет, почему впервые? Переволновался же, когда в пионеры принимали, и торжественно брякнулся посреди зала.

Сегодня причина была явно иной. Какое уж волнение! Приболел, вот и всех дел. Сейчас передохнет, придет в себя как следует, и вперед! Остаток субботы можно посвятить зубрежке, а вечером отправиться к Наташке и сидеть там до понедельника. Если, конечно, у нее никаких других планов не задумано на воскресенье. Может ведь случиться и такое. И что тогда прикажете делать? Торчать весь день в общежитии? Слуга покорный! Лучше уж он прихватит конспекты и поедет на озеро. При тамошнем скоплении народа что-нибудь выучить, конечно, трудновато будет. Но хоть для успокоения совести — учил ведь, да обстоятельства…

Так он размышлял, а между тем и действительно чувствовал себя все лучше и лучше. Слабость уходила, исчез (а может быть, отдалился, ушел вглубь) гул в голове. И пора было вставать, идти в столовку, перекусить и отправляться в общежитие, потому что обмороки — обмороками, а очень не хочется пропахать тем самым носом, на котором сессия, мимо стипендии, получив у железной женщины Елены Ивановны «пару». Да и «трояк» ни к чему. А очень даже свободно такое может произойти, поскольку эта представительница слабого пола жалости не знает и даже такой факт, что на ее занятиях ты потерял сознание, на экзамене никак не повлияет на решимость вытряхнуть из тебя все знания по ее предмету. Было бы что вытряхивать.

Прошлое воскресенье прошло не без пользы для организма, однако и без вреда для гранита науки. Вместо него грызли шашлыки, выбравшись всей группой в лес. Было весело. Но так весело может быть и людям малознакомым при определенных обстоятельствах. Группа же три года училась вместе, однако отношения в ней никак нельзя было назвать теплыми. Каждый сам по себе. Ким был по характеру человеком малообщительным, и такое положение его ничуть не смущало. Есть у него Наташка — и ладно. Теперь вот на нее вся надежда.

Да… Насчет пользы для здоровья воскресного пикника — это еще как сказать. Похоже, после него-то Ким и почувствовал недомогание. В такую жару простудиться? Бред какой-то!

Ким поднялся и тут же понял, что обморок даром не прошел. Заломило спину, боль отдалась в затылок. Тем не менее он довольно браво прошагал по коридору и по широкой лестнице спустился на первый этаж учебного корпуса, где среди всего прочего помещалась и небольшая студенческая столовая.

Народу по случаю субботы было немного, и Ким, прихватив выщербленный пластиковый поднос, нацелился взять что-нибудь недорогое, но способное восстановить его потраченные в битве за знания силы.

Сегодня его скромному бюджету не суждено было понести сколько-нибудь значительного ущерба. Как-то вдруг он ощутил, что есть совершенно не хочется. Более того, один вид расставленных на металлических полках тарелочек с селедочной закуской вызвал такие спазмы в желудке, что пришлось спасаться бегством.

Какое-то время он стоял у входа в здание в полной растерянности. Происходило что-то совершенно необъяснимое. Ну, ладно — температура, даже обморок — все это можно было понять. Но чтобы не хотелось есть, тошнило от одного вида пищи? Его, которого служба в армии научила, кроме всего прочего, ценить даже малосъедобные (и не только на вид) произведения общественных столовых? Уму непостижимо!

Но факт оставался фактом. Нужно было смириться с положением. Не хочется есть сейчас — подождем. Организм — он не дурак, нужно будет, сам попросит.

Вот еще какое дело. Наташке надо позвонить, договориться о встрече. Он порылся в карманах джинсов, выудил монетку и оглянулся в поисках ближайшей телефонной будки. К несчастью, стояла та на самом солнцепеке.

Придерживая ногой дверь, чтобы создать хоть малую иллюзию вентиляции, и стараясь не прижимать к уху раскаленную трубку, Ким набрал номер. Три долгих гудка; щелкнув, провалилась монета.

— Алло!

— Это я, — сказал он.

— Алло! — повторили в трубке.

— Да я это, ты что, не слышишь?

— Алло! — уже несколько раздраженно сказали на другом конце провода. И затем кому-то: — Наверное, междугородка. Автомат не срабатывает. — Раздался треск, и пошли короткие гудки отбоя.

Ким кинул трубку на рычаг и шагнул из будки. Дверь яростно захлопнулась за его спиной.

Ч-черт, этого еще не хватало! Автомат работал, и Наташка прекрасно Кима слышала. Только не могла ответить, потому что был у нее кто-то. Скорее всего, свекровь, въедливая и подозрительная старуха, не без основания считавшая, что ее ненаглядного сыночка всенепременно обманывают. И не только жена, а вообще каждый встречный и поперечный. Будь ее воля, она бы сына ни за что не отпустила одного, сама с ним отправилась в далекие жаркие страны. А поскольку было это невозможно, она бдительно несла караульную службу здесь, совершая неожиданные налеты-проверки на квартиру невестки.

Ким расстроенно полез в сумку, вытащил пачку «Нивы», и только поднося сигарету к губам, с удивлением сообразил, что не курил с самого утра. Так ведь и не хотелось! Еще одна странность… Обычно к обеду пачка, распечатанная поутру, пустела наполовину. Он покопался в памяти, пытаясь вспомнить, курил ли он сегодня. Так, проснулся, кофе выпил, с Володькой о чем-то поспорил. Нет, не курил. Это после кофе-то? Хм-м… Дальше: дорога в институт. И тут ни одной? В перерывах между парами? Нет. Точно, нет. Так что, выходит, это первая сигарета сегодня? Да, дела. Может, и не стоит? Бросить совсем… А еще зарядку делать, бегать трусцой, на девушек ни взглядом, к Наташке ни ногой, учеба и спорт, спорт и учеба. Не говоря уже о пиве. Точнее, об отказе от него. Да-а, парень, видно, серьезно ты заболел. Пора идти сдаваться. Где заведение это самое расположено? Хорошее такое, уютное, спецодежду выдают с длинными рукавами. Только вот, слышно, санитары там бьют больно. В этом отношении со времен Гоголя и Чехова мало что, наверное, изменилось.

Веселя и успокаивая себя подобными мыслями, Ким все же чиркнул спичкой, затянулся.

Но второй затяжки сделать не успел. Тело сотряс такой приступ рвоты, что он едва успел наклониться над мусорной урной. Бабка, проходившая мимо в этот момент, шарахнулась в сторону и заспешила прочь, оглядываясь и бормоча что-то вроде: «Нажрутся, паразиты…»

Ким тщательно вытер рот платком, заодно промокнул и выступившие слезы. Так напуган он, наверное, никогда еще не был. Всякое в жизни случалось. И рыбой травился вплоть до вызова «скорой», и на автомобиле в аварию попадал, и с ножом пьяный ублюдок на него кидался. Но никогда ему не было так по-животному страшно. Что же это за болезнь такая, если организм ничего не принимает?

В изнеможении он прислонился к стене. Лицо закаменело, по спине опять заструились ручейки пота, во рту пересохло. И гул. Вернулся тот гул. Он заглушал все внешние звуки. Совершенно неслышно мимо промчался трамвай. Пришла неожиданно спокойная мысль: «Вот и все, конец…»

Но именно эта мысль и не позволила ему вновь потерять сознание. Злость на себя, на свою слабость, не дала упасть, заставила собраться, выпрямиться. Отшатнувшись от стены, он сделал один шаг, затем другой, третий и, все еще не слыша никаких сторонних звуков, погруженный в гул, двинулся вперед, тяжело, медленно, слегка расставив в стороны руки, словно для равновесия. Мир сузился до пределов тоннеля, по которому он во что бы то ни стало должен был пройти до самого конца. Остановиться значило упасть. Упасть, чтобы никогда больше не подняться. И он шел и шел, и постепенно гул стал стихать, боль в спине и затылке исчезла. Стены тоннеля незаметно разошлись в стороны, растворились. И внезапно волна звуков обрушилась на него. Прогромыхал трамвай, почему-то с металлическим лязгом открылась и захлопнулась дверь подъезда дома, мимо которого он проходил, совершенно дикими голосами заорали птицы.

Гула больше не было. Осталась слабость в теле, и заметно дрожали руки, так дрожали, что их пришлось сунуть в карманы.

***

До общежития он добрался без приключений. Приступы не повторялись. Путь показался невероятно долгим, но причиной тому, видимо, была слабость. Он словно отработал смену в шахте или на разгрузке вагонов.

Ныли перенапряженные мышцы рук и ног, поясница.

Володьки не было: Верочка увезла представлять будущей теше и, судя по всему, до понедельника ожидать его не следовало.

Кое-как разувшись и сбросив сумку, Ким ничком рухнул на постель, уткнулся лицом в прохладную подушку.

Нужно было попробовать разобраться в происходящем, может быть, вызвать врача, но сил не было больше ни на что. Уже засыпая, он подумал: «Случись что — и позвать некого…»

Однако остаток дня и ночь он проспал относительно спокойно и крепко. Что-то снилось, какие-то детские воспоминания: он бежал, искал маму, находил ее и радовался этому.

В воскресенье утром вчерашнее недомогание поначалу вспомнилось с удивлением. Тело лишь слегка побаливало. И можно было наплевать и забыть, если бы сам организм не напомнил, что нет, ничего не кончилось, все продолжается. Умывшись и вскипятив чайник, он, памятуя о том, что вчера и не обедал и не ужинал, вскрыл банку печеночного паштета, хранимую для особых случаев, намазал бутерброд, откусил и… бросился в туалет. Минут десять его выворачивало, и стало казаться, что вот сейчас выскочит и сам желудок. В результате около часа ему пришлось отлеживаться на кровати, чтобы хоть немного прийти в себя.

А потом еще час ушел на истерику. Нервы — они ведь только в фильмах у ковбоев железные. Киношные десантники и то иногда срываются и в ярости прошибают кулаками стены. А Ким грыз подушку, орал во весь голос и прямо-таки исходил слезами. Причина истерики не в том была, что он заболел. Человек — машина несовершенная, всякое может с ним приключиться. Но случилось-то — непонятное, не поддающееся никаким объяснениям. И оттого особенно страшное.

А последнем каплей и последним подтверждением стала сигарета. Свои Ким вчера, во время приступа, обронил. Сейчас же, немного успокоившись и решив проверить все до конца, он раскопал у Володьки в тумбочке пачку «Данхилла». Сам Володька не курил, а сигареты держал на всякий случай, как составляющую комплекса охмурения какой-нибудь девицы. Для этих же целей была у него припрятана и бутылка бананового ликера.

Первая же затяжка стоила Киму таких мучений, что сил на новый приступ истерики просто не хватило. Нужно было идти к врачу. Но воскресенье, какой врач? Может быть, травмкабинет?

Решить этот вопрос он не успел. Раздался стук в дверь и в комнату вошла… Наташка!

Вот кто ему сейчас был нужен! Вот кому можно все рассказать, с кем посоветоваться! Ну умница, ну молодец! Как чувствовала, что ему плохо. Ким обрадовался ей, как еще не радовался за два года их знакомства.

Вид у Наташки был очень виноватый! Еще бы! Раз Ким не позвонил больше, не пришел, значит обиделся. А она так его ждала! Ну что поделаешь, если эта сколопендра сидит и сидит, про своего Сашеньку разговаривает. Телефон позвонит, а она норовит поближе быть, чтобы подслушать — кто это все названивает? А Ким, поросенок, и не позвонил больше.

Все это она выложила одним духом, присев на край постели, и только потом обратила внимание на его вид. Всполошилась: бедный мальчик, заболел! Приложилась губами к его лбу — нет ли температуры, взялась считать пульс. Так что случилось?

Перебрал немного? Так это дело поправимое. Вот тут у нее в сумочке пиво есть, арабское. Как раз то, что ему сейчас надо.

Ким только представил вкус пива — и его замутило. Отдышавшись, он попытался рассказать Наташке все, что с ним происходит.

Нечего сказать, здорово получилось. Нашел кому рассказывать, у кого совета просить! Наташка сперва предположила отравление, но потом глаза у нее округлились, дыхание перехватило, она побледнела и даже отодвинулась от него.

— Ты… Ты знаешь, что это?

Он смотрел непонимающе.

Она собралась с духом и ляпнула:

— СПИД!

На что Киму плохо было и очень не до смеха, и то он расхохотался. Жалкий, правда, смех вышел.

— Ты с ума сошла! Соображаешь, что несешь?

Наташка уже стояла, боком подвигаясь к двери. Перепугана она была до крайности и от страха даже слова выговорить не могла, только быстро качала головой, выставив вперед ладони — не приближайся! Ким сел на кровати:

— Да погоди ты! — и попытался встать.

Как она завизжала:

— Не-е-ет!

Ким даже уши зажал от ее визга и глаза закрыл.

А когда через секунду открыл, Наташки уже не было. Сумочка ее осталась лежать на стуле.

Вот теперь уже все было окончательно кончено. Он остался один — больной, голодный. Если дело так пойдет и дальше, очень просто можно окочуриться. Или как это еще говорят: хвоста сплести, ласты склеить? Из очередного приступа он может не выкарабкаться. А если не будет приступов, то вульгарно умрет от голода.

Ким представил себя умирающим от голода: высохшим, с длинной седой бородой и… хихикнул. Современному человеку как-то трудно свыкнуться с мыслью о скорой безвременной кончине. Да, наверное, и не только современному. Впрочем, такое вот доведение размышлений до абсурда Киму часто помогало не падать духом в самых незавидных ситуациях. Появлялась веселая злость, желание сделать судьбе назло, переломить ее. И чаще всего это удавалось. Главное — не сдаваться, не смиряться с неизбежным, и тогда всегда (или почти всегда) есть шанс выкарабкаться.

Как-то на учениях в пустыне, в самый неподходящий момент — то есть когда остались они с водителем в машине вдвоем и до расположения полка было еще прилично катить по еле заметной дороге среди барханов — заглох двигатель, и никакими усилиями запустить его вновь не удавалось. И разразилась песчаная буря. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что не такая уж она и сильная была, эта буря, так, ерундовина. Но тогда положение показалось совершенно поганым. Тем более, что воды у них во флягах оказалось всего ничего, пара глотков. Водитель, солдатик-первогодок, задергался, заныл, нагнетая напряжение. Еще немного, и они бы устроили панику на двоих. Однако тут Киму представилось, как лет через сто из песка случайно отроют машину с двумя ссохшимися мумиями и долго будут гадать, кто они и откуда здесь. От одной мысли о выражениях лиц тех, кто их найдет, Ким развеселился, приказал салаге заткнуться и не вякать. Они достали миниатюрные нарды и неплохо провели время, играя и покуривая крепкую бакинскую «Аврору». Конец этой истории был как у Высоцкого в песне — пришел тягач и их отбуксировали в часть.

Конечно, в Наташкин бред о СПИДе он не поверил ни на секунду. Неоткуда было взяться этой заразе. Но какая-то другая болячка к нему точно прицепилась. А какая? Врач… Врач будет только завтра, а сегодня нужно было как-то перемочься и все-таки заставить себя что-то съесть.

Что курить нельзя — только лучше. Давно бросить собирался, все силы воли не хватало. Надо попробовать сжевать тот самый бутерброд. И хорошо бы еще чаю.

То, что происходило затем, смело можно было назвать насилием над личностью. Бутерброд Ким вбивал в себя едва ли не кулаком. И победил! Правда, ощущение было такое, будто в желудке оказался горячий булыжник. Но постепенно булыжник остыл, а затем и вовсе растворился. Ким опасался, что навалится новый приступ, однако этого не случилось. Чашка чая пошла уже легче.

Следовательно, голодная смерть ему не грозила. Ну, а дальше видно будет. Мировая медицина достигла больших высот, почти даже сияющих.

Слабость все же оставалась. Он решил сегодня без нужды не вставать. Попытался читать, но минут через двадцать отложил книгу, чтение не шло, не было ему дела до того, по ком там звонит колокол.

А было сосущее, неопределенное желание. Чего-то хотелось, только вот чего? Он полежал какое-то время, изнывая. Потом тело незаметно расслабилось, размякло, глаза защипало, отяжелели веки и пошло, начало подниматься, вскипать что-то черное, бесформенное, тревожное и одновременно успокаивающее, гудяще-бездонное, пускающее под ноги широкую лестницу с крупными, неясных очертаний ступенями, каждый шаг по которым туда, вниз, отдавался во всем теле, потрясая его, выстраивая мысли в странном, но несомненно логичном порядке, разделяя их по группам, непонятным пока, но становящимся четче.

Снилось ему… Много чего снилось. Какие-то конкретные происшествия и события, плохое и хорошее, глупое и имеющее определенный смысл. Будто кто копался в его памяти, выуживая и рассматривая различные факты без особенной системы. Многое Ким и сам уже не помнил, удивительно, что хранилось это в нем. Но одну историю он очень хорошо запомнил, и под самое утро всплыла она, вновь пришлось пережить.

Его поймали в библиотеке, когда он украл томик Гиляровского. Спору нет, книга интересная, но ведь не настолько, чтобы ее красть? Ким тогда почему-то имел мнение, что книгу увести не грех, не воровство. Не сказать, чтобы часто этим занимался — но случалось. И тут, как обычно, покопался в лотке с текущим расходом книг: тех, что сдали сегодня, отобрал несколько штук, стал в очередь на запись и незаметно сунул Гиляровского в сумку.

Это ему казалось, что незаметно. Не мог же он знать, что накануне такие же «любители» книг, как он, только порешительнее, ночью залезли в окно и основательно поживились. И теперь женщины за стойкой испуганно всматривались во всех приходящих.

Однако, хотя и всматривались и увидели, как он спрятал книгу, но высказать вслух подозрение, оскорбить человека не решались. Люди, работающие с книгами, вообще много деликатнее, тоньше, чем любые другие. Только когда все, кто стоял в очереди впереди него, ушли и он сам, расписавшись в карточке, направился к выходу, окликнули: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» Не думая худого, он откликнулся: «Да, пожалуйста». — «Простите, у вас в сумке книги только из нашей библиотеки?» — «Да-а…» — сразу одеревеневшим языком ответил он. «Можно посмотреть?» Он заметался, зашумел: «Что за глупости? Подозрения какие-то дурацкие!» — и ринулся на выход, надеясь прорваться. Но в дверях уже стояла стеной толстая заведующая. И он сдался, все еще надеясь на благополучный исход, хотя и позорный. Понурил голову и сознался: «Ну, взял я у вас одну книгу без записи». Женщины, взволнованно переговариваясь, отобрали у него сумку, нашли карточку, убедились, что действительно «Москва и москвичи» не записана, и… позвонили в милицию. Этого он уже никак не ожидал. Ну поругали бы, разорвали читательский билет, выгнали бы с позором. Но милиция?..

Пока ждали приезда представителя власти, отпустили покурить. Куда убежишь, если в сумке и паспорт оказался? Стоя на крыльце библиотеки и затягиваясь горьким противным дымом, он, неожиданно для себя, поднял глаза к небу и взмолился мысленно: «Господи! Если ты есть — пронеси! Сделай так, чтобы все уладилось! Никогда больше книг воровать не буду!» Подумал и Добавил: «И ничего другого тоже не украду», хотя кроме книг и яблок из соседского сада в детстве ничего и не крал в жизни своей. И не верил он в Бога — какой Бог в наше-то время? — а тут проснулось что-то, схватился за последнюю, нереальную соломинку.

И чудо произошло. Приехал хмурый длинный милиционер, полистал паспорт, расспросил женщин из библиотеки, покрутил головой, прочитал нудным голосом нотацию, а потом вернул паспорт и сказал: «Проваливай. В следующий раз плохо будет!». Женщины не возражали. Они ведь, в сущности, добрыми тетками были, только книг жалко.

Он бежал, а уши так горели, что люди, наверное, вслед оборачивались. Про Бога, которому только что молился, забыл, повторял лишь: «Ох, как стыдно, как стыдно!» Книг он с тех пор действительно не воровал. Даже в библиотеки стал реже ходить. А уж ту, где его поймали, за три версты оббегал…

Тут сны пошли на убыль. Он словно выплывал откуда-то из глубины, шел все быстрее к поверхности, разводя в стороны податливую бесформенную тьму. Потом он вынырнул, раскрыл глаза, вздохнул глубоко… и был свежий воздух, лившийся из распахнутой двери на балкон.

В понедельник занятия начинались с обеда, во вторую смену. Вполне можно было с утра сходить к врачу. Медпункт помещался тут же, в студгородке. Но чувствовал себя Ким сносно, позавтракал с аппетитом, себя не насилуя. Курить, правда, по-прежнему не хотелось. Он и не стал пробовать, опасаясь, что все вернется. И представив, что сначала придется сидеть в очереди (а очередь будет, она всегда там есть), а потом отвечать на вопросы строгой пожилой врачицы, которая на всех смотрит с подозрением, полагая симулянтами, измерять температуру и в конце концов получить (курочка в гнезде!) справку на один день с диагнозом ОРЗ — острое респираторное заболевание, Ким покачал головой. Температуру он и сам себе измерил, было всего тридцать семь градусов, маловато для справки! Один день, наверное, для здоровья ничего не решал, и пропускать занятия сейчас, перед сессией, было бы глупо. Поэтому, поколебавшись еще немного, он мысленно махнул рукой: «Наплевать!» — и к врачу не пошел.

А отправился в институтскую библиотеку — кое-что посмотреть в периодике: экзамен по страноведению тоже нужно будет сдавать.

В этот относительно ранний час жара была уже довольно сильной. И, хотя самого своего верха она должна была достичь только после полудня, солнце с такой силой ударило по глазам, едва он вышел из общежития, что Ким даже споткнулся, отступил назад, в тень, и несколько минут видел, только радужные пятна. Когда зрение понемногу возвратилось, он вытащил старые свои солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Правое стекло было треснутым, и мир виделся словно разделенным на верхнюю и нижнюю половины.

От рынка, тихого и пустынного в понедельник, Ким свернул к старому кладбищу, чтобы срезать угол и пройтись по заросшим сиренью аллеям. Вообще старое кладбище не было таким пугающим, каким обычно бывают подобные места. Сюда охотно приходили влюбленные: очень уж тихо и спокойно. И красиво. Не в смысле последнего приюта, хотя, конечно, в старину умели выбирать место, где упокоиться. Может быть, кладбище когда-то и напоминало кладбище. Но сейчас оно больше походило на сад или густую рощу с дорожками и скамейками в укромных местах. Не хоронили здесь уже лет сто. Однако внешний вид, особенно стену, окружавшую кладбище, поддерживали в достойном виде.

Стена была городской достопримечательностью. Какая-то ее часть при Суворове относилась к крепости. Уже затем, чтобы добро не пропадало, ее превратили в кладбищенскую.

Крепкая стена была добротно сложенная, из крупных каменных блоков, пушкой не прошибешь. А Ким вывалил из нее довольно основательный кусок. Произошло это как бы случайно, ненароком. Задумавшись о чем-то, он прошел мимо той аллеи, что вела к выходу, и спохватился только, когда уперся в стену. Надо было сворачивать. Но он подумал: хорошо бы здесь пройти — все путь короче. Внезапно заломило затылок, все поплыло перед глазами, потом словно блеснула бесшумная вспышка, и опомнился он уже по ту сторону стены в клубах пыли, посреди разбросанных камней. Боль в затылке затихала, он стоял и недоуменно крутил головой. Потом обернулся на пролом в стене. Стена выглядела так, словно сквозь нее прошел тяжелый танк. «Ничего себе», — подумал Ким и, сообразив, что кто-нибудь мог видеть это происшествие, поторопился уйти.

Болезнь его привела к совершенно неожиданным последствиям. Он это хорошо понимал. И у него не было ни малейшего сомнения в том, как именно он проломил стену. Все помнилось очень четко: подумал, что хорошо бы не тащиться к выходу, а пройти прямо здесь, и затем представил, как разваливается стена. И стена тут же развалилась!

Разумного объяснения всему этому не было. Что-то не слышал он о болезнях, дающих паранормальные способности. Телекинез это называется, что ли? Или иначе? Раньше ничего подобного он делать не мог. Это точно. А теперь вот…

Тем не менее, особого вреда здоровью такое его достижение не причинило. Чувствовал он себя по-прежнему: не совсем чтобы хорошо, но не так уж и плохо. Вот разве что гул этот… Он вслушался в себя. Гул действительно был. Глубоко-глубоко тянулось непрерывное и непрекращающееся басовитое гудение. Словно работал маломощный стабилизатор напряжения. Ким некоторое время поиграл с мыслью о том, что вот, мол, работает в нем некий трансформатор. А как перегорит, тут всему конец и придет. Веселенькая мысль, и была она под стать настроению Кима. Как себя может чувствовать человек, внезапно обнаруживший, что он экстрасенс? Да не такой, о которых все уже наслышаны, мало ли их теперь — визуальных диагностов и мануальных терапевтов? К Джунам и бабам Надям из Зимней Ставки уже привыкли, о них даже газеты пишут в относительно уважительном тоне. Нет, каково ощутить себя не врачующим и сомнительным во всех отношениях, а разрушающим и очень реальным? Настолько реальным, что пыль от разбитой стены осела на одежде и нужно было снять курточку и основательно вытряхнуть.

Расскажи Киму кто-нибудь такое о себе, он не стал бы, конечно, смеяться, сочувственно кивал бы, спрашивал, чем помочь, и при твердом внутреннем убеждении, что сбрендил человек, смотрел бы на рассказчика не без тайного интереса: а вдруг все-таки? Сейчас же, наоборот, при почти полной убежденности оставался малый процент сомнения — а не ерунда ли все это? Сомнения, ничем не обоснованного, принимая во внимание пыль на курточке и иногда вдруг становящийся особенно слышным гул в глубине сознания. А все же не мешало бы проверить. Хотя и страшновато. Размышляя об этом, Ким поднялся со скамейки, на которой сидел уже около часа, и медленно двинулся вниз по улице, направляясь к центру города, к институту.

И едва не окончил свою жизнь под колесами здоровенного голубого «ЗИЛа», обляпанного до самой крыши цементным раствором. Тот пер, не обращая внимания на одинокого пешехода, ступившего на мостовую, и даже не подумал дать предупреждающий сигнал издалека. Клаксон коротко и зло рявкнул в последнюю секунду, и Ким еле успел отпрыгнуть. У него все прямо оборвалось внутри, стоял и смотрел вслед самосвалу, не имея сил хотя бы выругаться как следует. «С-со-бака страшная…» — выговорил он наконец, приходя в себя. Усмехнулся — чуть-чуть не стало на одного экстрасенса меньше. И никто так и не узнал бы его тайны.

Голубой «ЗИЛ» он увидел вновь, когда до института оставалось совсем немного и уже слышны были лязг и дребезжание трамваев. Самосвал стоял у тротуара, и, судя по всему, водителя в нем не было. «Ну, я тебе сейчас!» — злорадно сказал Ким. Представлялся отличный случай сделать сразу два нужных и полезных дела: проверить свои новоприобретенные способности и заодно отомстить этому шоферюге, чтобы знал, как пугать задумавшихся людей.

Он остановился, прикинул расстояние до машины, решил подойти поближе. Ну вот, достаточно. Теперь так. Представим, что налегаем плечом на задний борт и начинаем толкать все сильнее и сильнее. Давай!

Затылок послушно заломило, гул в сознании перешел границу неслышимости и стал увеличиваться, воздух потек, внезапно загустев. Однако неуклюжая голубая громадина не шелохнулась.

Ким перевел дыхание, провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну вот, и все ясно. Бредятина эти его новые способности, самое время показаться психиатру. Однако вместе с облегчением он почувствовал и некое сожаление и досаду на себя.

Хотя постойте… Конечно же, никуда самосвал не покатится, если его на скорость поставить да ручной тормоз затянуть. А водитель наверняка так и сделал, должен был сделать! А ну-ка, еще раз попробуем! Представим кабину грузовика. Где тут «ручник»? Убираем его. Теперь рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. И снова надавим плечом на задний борт.

Он не поверил своим глазам. «ЗИЛ» плавно тронулся, затем, все ускоряя ход, понесся вниз под уклон. И тут же Ким увидел, что наперерез самосвалу, отчаянно трезвоня, летит двойной желто-красный вагон трамвая. Остановить, свернуть в сторону! Он лихорадочно представлял кабину, пытался мысленно вывернуть, выжать педаль тормоза. И ему почти удалось это, не хватило какой-то доли секунды…

Ким открыл глаза. Он по-прежнему стоял, вцепившись в трубу ограждения, а на перекрестке голубой «ЗИЛ» уткнулся в сброшенный с рельсов трамвай. От удара не только промялась обшивка, казалось, весь вагон прогнулся, обнимая тупую, зубастую морду самосвала. Блестели на булыжниках осколки стекол, пустые окна были словно черные дыры. В тишине, наступившей после удара, слышался шипучий треск искр, сыпавшихся с проводов. И голос внутри трамвая тянул высоко, страшно, на одной ноте: «А-а-а…»

Вина и ужас сдвинули Кима, наконец, с места, швырнули куда-то и он бежал, не разбирая дороги, до тех пор, пока не запутался в кустах. Он забился в них, пытаясь вырваться, потом обессиленно затих и тогда понял, что находится недалеко от общежития. Он не помнил, каким путем бежал, но кладбища на его пути не было. Видимо, инстинктивно постарался обогнуть его стороной.

Прошло довольно много времени, прежде чем Ким смог прийти в себя. Мысли уже не прыгали, он, расслабившись, лежал на постели и пытался придумать, как быть дальше. Из этого ничего не получилось.

Был, конечно, выход. Пойти на прием к психиатру. Однако само это слово — психиатр — ассоциировалось с крупными неприятностями. Это американцы шастают к психоаналитикам и прочим психо- так же запросто, как в туалет. А у нас народ не привык так вот, безо всяких рюмок и стаканов изливать душу незнакомому человеку. Только представить себе, что сидишь напротив серьезного мужчины (а еще хуже — женщины) и серьезным голосом излагаешь ему (ей!) все эти благоглупости насчет своей болезни и паранормальных способностей. И подробно описываешь, как пробил стену и грузовиком разворотил трамвай. И что при этом ощущал.

А за дверью уже стоит парочка здоровенных мужиков со смирительной рубашкой наготове и ждет сигнала, чтобы вбежать и скрутить.

Гнусно-то как… Ким даже застонал от омерзения. И вообще, плохо было не только от мыслей о врачах и санитарах. Плохо было и от сознания того, что он совершил самое настоящее преступление. Ну, стена — это еще куда ни шло. Но трамвай… А ведь он даже не узнал, что с людьми в трамвае. Вполне мог кто-нибудь погибнуть. Как пишут в милицейских протоколах: «С места происшествия скрылся». Экспериментатор, экстрасенс поганый! Носится со своей болезнью, как… Ах, супервозможности, ах, паранормальность! Да ненормальность это, псих он, шизоид самый заурядный! И нечего трястись, надо вставать и идти сдаваться. Страшно вот только. Ох, как страшно!

Оставалось одно — бежать! Ким даже кулаком стукнул себя по лбу: вот же он — выход! Вот что надо делать! Бежать что есть мочи. Домой уехать. Какой же он дурак, в самом деле! Ну заболел, ну творится странное — так зачем мучиться одному, зачем морду в кровь расшибать?

Бросая в сумку вещи, он бормотал:

— Домой! Нет, к черту все! Домой! Поболеешь, полежишь, мамочке поплачешься. Все образуется, все хорошо будет. Домой, домой! В психушку боишься пойти? Дома пойдешь как миленький. Да наплевать! Дома все будет нормально!

Он бежал к трамвайной остановке, и будущее представлялось если не совсем в розовом цвете, то уж никак не жутким и безнадежным. С институтом обойдется. Академический отпуск взять, а там сессию доедать и порядок. Сейчас на автобус, пять часов — и дома. Там никакая хвороба не тронет. А если и тронет — мама на уши все медицинские светила поставит.

Когда до автовокзала оставалось метров двести, у него вдруг стали подкашиваться ноги. Ослабли колени, каждый шаг давался с трудом. Он словно по болоту брел, проваливаясь до пояса.

Ким прислонился к серому некрашеному забору, мимо которого проходил, переждал несколько минут. Стало легче, болото обмелело. Вновь зашагал вперед, и опять черные вязкие воды подступили к нему. Он все же продолжал двигаться, то и дело цепляясь за спасительный забор.

Следующий этап начался после того, как, купив билет и убедившись, что до автобуса еще минут двадцать, Ким присел на скамейку под тополем у входа в автовокзал. Потянуло в сон, да так сильно, что голова сама откидывалась назад, глаза закрывались против его воли, тело огрузло, стало вялым.

Он затряс головой. Площадь, солнечная и мусорная, полна была фырчащими и воняющими автобусами. Люди спешили мимо, уезжали и приезжали. А перед Кимом стоял рыжий мальчик лет десяти и, облизывая мороженое, внимательно разглядывал сидящего. Потом он оторвался от своего приятного занятия и вежливо поинтересовался:

— Дядя, вам плохо?

Ким качнулся, ища равновесия, слабо улыбнулся:

— Все нормально, парень. Мне хорошо.

Мальчик глубокомысленно кивнул и, вновь принявшись за мороженое, отправился по своим делам. А Ким, почувствовав боль, опустил глаза и увидел свои непроизвольно сжатые кулаки и ногти, впившиеся в ладони.

С этой минуты он уже сознательно боролся со сном. Еще покачивало, когда он входил в автобус. Пробрался на свое место в конце, сел у окна. Минут через пять, перед самым отходом, женщина с грудным ребенком попросила его поменяться местами. Он едва ее понял — настолько был погружен в себя, молча кивнул и пересел.

Автобус, стрельнув черным дизельным дымом, вырулил с площади и пошел узкими улочками к окраинам. Маршрут вообще-то проходил через центр, но с недавних пор, после письма в газету местных пенсионеров о том, что-де выхлопными газами «Икарусов» загрязняется чистый воздух города, водителей обязали центр объезжать, и они, экономя время и горючее, предпочитали теперь лавировать переулками, но не выбираться на дальнее окружное шоссе.

Все было как обычно, как множество раз, когда Ким ездил повидаться с матерью, но сейчас он был весь в напряжении, словно солдат перед боем. Внешне это никак не отражалось: сидит человек, поглядывает скучающе по сторонам. Все привычно, видено и перевидено, кажется, что вот сейчас зевнет пару раз и, прикрыв глаза, задремлет. А внутри него разве что не звенело, так туго все было сжато. Какое-то время он гадал, что может еще случиться, но потом бросил это занятие. Какой смысл? Произойти могло все.

И произошло. Автобус к тому времени выбрался из старых кривых улочек города и, прибавив скорости, бежал по шоссе, ведущему сначала через небольшие поселки среди невысоких гор, а затем впадавшему в широкую трассу.

Заболело сердце. Боль в левой стороне груди, поначалу тупая, несильная, стала острой и росла, росла. Потемнело в глазах, перехватило дыхание. Горло словно набили ватой. Он, уже не соображая ничего, замычал, пытаясь встать, и рванул ворот рубашки…

Очнулся Ким на обочине, в траве. Вокруг него хлопотали женщины, подкладывая под голову сумку и подсовывая под нос ампулу нашатырного спирта с отломанным носиком. «Икарус» стоял неподалеку и остальные пассажиры прогуливались около него, ожидая, когда можно будет ехать дальше. Ким поймал на себе несколько брезгливо-заинтересованных взглядов, какими смотрят на эпилептиков.

Кто-то из нетерпеливых пассажиров спросил достаточно громко для того, чтобы Ким мог услышать: «Ну что, поехали? И так сколько времени потеряли!»

Ким отвел от лица руку с нашатырем, спросил у одной из женщин:

— Долго я был в обмороке?

— Минут пять, — ответила та.

— Ну ладно, повалялись и будет. — И несмотря на то, что его пытались удержать, поднялся на ноги. Отряхнул джинсы, с сожалением осмотрел рубашку — две пуговицы у воротника с мясом вырваны — и, подхватив сумку, подошел к шоферу автобуса, курившему в стороне.

— Езжайте.

Тот встрепенулся, отбросил сигарету.

— А ты?

— Я — все. Отъездился. — И поспешил добавить в ответ на непонимающий взгляд: — На сегодня. Меня до города милиция подбросит. Подвезете, товарищ сержант?

Желто-синий милицейский «Урал» только что затормозил рядом, и водитель автобуса уже успел объяснить сержанту в белой каске причину остановки.

Милиционер, услышав вопрос, глянул недоверчиво — только что человек без сознания валялся — потом качнул шлемом:

— Садись.

Ким обернулся к женщинам, приводившим его в чувство — одна еще не поднялась с колен, сказал:

— Спасибо! Извините за беспокойство, — и полез на заднее сиденье «Урала» за спину милиционера.

Мотоцикл затарахтел, дернулся и выскочил на шоссе, оставив сзади автобус с потянувшимися к нему пассажирами. А вместе с ними остались позади и надежды Кима вырваться из омута, безнадежно глубокого в своей безысходности…

Но уехал Ким недалеко. Неудачу с побегом он еще не успел прочувствовать как следует. Он только начинал понимать, что теперь рухнуло все и выхода не остается никакого. Сознание еще искало, за что бы уцепиться, как выкарабкаться.

И, даже не поняв сначала сам, почему, Ким похлопал по плечу милиционера:

— Остановите!

Тот резко — с пассажиром опять что-то — затормозил, свернул к обочине. Ким соскочил с мотоцикла. Милиционер обернулся к нему сердито:

— Ты что?

Ким улыбнулся, успокоил:

— Да нет, сержант, все в порядке. Просто передумал. Пешком пройдусь, мне полезно. Спасибо, что подвезли.

Милиционер какое-то время смотрел внимательно, соображая, потом протянул, сделав вид, что понял:

— А-а… Ну, давай! — и уехал.

Ким несколько минут смотрел ему вслед, затем, поудобнее устроив ремень сумки на плече, зашагал назад, к повороту, который они только что проехали. Там от асфальтовой реки в лес уходило неширокое ответвление, и стояла стрела указателя: «Обсерватория — 7 км». Последнее место, где ему могли помочь или хотя бы посоветовать что-то. Слабая надежда, да и на что еще теперь надеяться оставалось?

Вот какая мысль пришла ему в голову. И при тщательном рассмотрении не такой уж глупой была эта мысль. Во всем, что с ним происходило, чувствовалась какая-то связь, безумный, но все-таки смысл. Обморок, сны, затем появление суперспособностей и вот теперь — сопротивление его бегству. Кому-то не хотелось отпускать его, кому-то он был очень нужен. И этот кто-то свободно обращался с его сознанием, копался в нем, как в ящике комода, разыскивая сокровенное, скрытое. Нашел ли, нет — трудно сказать. Но, может быть, взамен того, что искал, а, может быть, и плюс к этому, вручил ему возможности, которыми в такой мере не обладал ни один человек на Земле.

Вот оно — на Земле! Вот что не давало ему покоя. Не было у людей таких возможностей. Насколько ему было известно. Да нет, ерунда, таких возможностей у человечества просто не могло быть. А значит… Что, значит? Что с ним в контакт вступил неземной разум? Ну-у, ребята, так далеко можно зайти. Настолько далеко, что никакая психушка не остановит. Тоже еще, объект контакта. Достойный объект, нечего сказать! Что же это получается? Мечтали-мечтали, сочиняли-сочиняли — и на тебе, получи контакт. Никаких «тарелок», никаких жукоглазых, никакого тебе братства и единства цивилизаций. Мечется шиз полоумный, творит пакости людям и по скудоумию своему выдумывает фантастические бредни, пытаясь оправдать душевное заболевание. Не фантазировать надо, а лечиться!

Хотя, что особенно фантастического в предположении о контакте? Уж не более его новых способностей. А в том, что они — реальность, у него уже был случай убедиться. Такой случай, что не приведи господь на ночь вспомнить! Ужас…

И ведь не зря он слез с милицейского мотоцикла и идет сейчас к обсерватории. Ох, не зря! Никто, конечно, мысли этой, о контакте ему не внушал, сам допер, подсознание сработало. Оно же и выход нашло, куда обратиться. До Академии наук далеко. И станут ли еще там его выслушивать? А обсерватория под боком, люди, работающие в ней, ближе всех к звездам расположены, не считая, естественно, космонавтов. Может быть, найдется там человек, чтобы мог выслушать. На худой конец можно будет продемонстрировать свои возможности. Хотя очень не хочется этого делать. Шагая вверх по узкой асфальтовой дорожке, Ким невесело усмехнулся. Вот ведь какое настырное существо человек. Страшно, страшно так, что впору забиться куда-нибудь в темный уголок и сидеть там, выжидая и тихонечко повизгивая. И, несмотря на этот страх, он все же куда-то идет, желая разобраться досконально во всем, до самого последнего пунктика.

А нужно ли это, так ли уж необходимо? Он прислушался к себе. Гул был, только теперь он стал басовитее, мягче, словно работавший трансформатор увеличился в размерах и мощности. Нет, пока эта штука в нем гудит, не будет ему покоя, не остановится он.

Попасть на территорию обсерватории оказалось не очень сложно. На дороге был контрольный пункт, где проверяли документы у водителей всех машин, направляющихся в хозяйство обсерватории. Продолжалась проверка какие-то минуты, но Киму этого хватило, чтобы подобраться сзади к потрепанному «КамАЗу», груженному огромными катушками с кабелем, и спрятаться среди этих катушек в лучших традициях детективных фильмов. Наверное, можно было и прямо подойти к охранникам, объяснить все, попросить пропустить. Придумать какую-нибудь историю. Но не хотелось объяснять, упрашивать. Нужно было поберечь весь запас своей убежденности для тех, кто с ним будет разговаривать там, в обсерватории.

«КамАЗ» остановился у невысокого здания. Шофер, хлопнув дверцей, ушел, и тогда Ким решился выбраться наружу.

Определить, где находится сама обсерватория, не составляло труда, огромный купол был виден издалека, и Ким, не колеблясь, отправился по бетонной дорожке.

Дальше вестибюля ему пройти не удалось. Дежурство здесь было налажено. Смуглая женщина лет сорока остановила его вопросом:

— Вы к кому, товарищ?

Ким замялся, не зная, как начать.

— Ну, в общем… мне надо посоветоваться с кем-нибудь…

Женщина кивнула серьезно:

— Понятно. А по какому вопросу: личному или?.. — Она не закончила фразу.

Ким подтвердил:

— По личному. — И, подумав, добавил: — И «или» тоже. Даже в большей степени.

Женщина еще раз кивнула и, наклонившись к коробочке селектора, сказала:

— Алексей Матвеевич, к вам посетитель.

Послышался глубокий вздох, потом ответили:

— Что, Мария Александровна, опять «чайник»? Иду.

Женщина смущенно глянула на Кима — слышал ли? Но тот не обиделся, даже улыбнулся (чего стоила эта улыбка!) ей в ответ:

— Я знаю, что такое «чайник». В какой-то мере я им и являюсь.

— Да ну, что вы! — запротестовала женщина. — Алексей Матвеевич у нас отвечает за прием посетителей. А их иногда много бывает. Знаете — это очень отрывает от работы. Вот он и шутит иногда так неудачно.

«Чайниками» называют в общественных организациях посетителей с навязчивыми идеями, чаще всего немного не в себе. Но не буйных. Особенно много их почему-то является в редакции газет и журналов. И стоит больших трудов их спровадить. Ну, а в обсерваторию, наверное, приходят «чайники» с космическим уклоном. Этот Алексей Матвеевич, по-видимому, получил общественную нагрузку — принимать и отделываться от них.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, Ким почувствовал, что расстраивается окончательно. Ведь в сущности он такой же «чайник». Ну расскажет он, что с ним происходит, поделится своими соображениями. Его вежливо выслушают, что-нибудь посоветуют, очень тактично и мягко. Но смысл того, что ему скажут, будет один: «Шел бы ты, парень, подальше, не морочил бы нам голову!» И ничего не останется, как действительно идти восвояси. А куда пойдешь?!

Но тут в вестибюле появился Алексей Матвеевич. Высокий, тощий, с большим носом на узком лице, глубокими залысинами, приветливой улыбкой. Он прямиком, широко шагая, подошел к Киму, протянул огромную ладонь.

— Здравствуйте! Это вы ко мне? — И, не дожидаясь ответа (вопрос был чисто риторическим, в вестибюле кроме Кима и дежурной больше никого не наблюдалось), пригласил: — Ну что же, идемте.

Ким кивнул сокрушенно, оглянулся на двери — может быть, еще не поздно уйти? — и все же пошел вслед за Алексеем Матвеевичем.

А потом было так, как и представлял себе Ким. Даже хуже. Его выслушали очень внимательно, заинтересованно, ему посочувствовали, поцокали языком сожалеюще и, что самое плохое, даже не спросили доказательств, сделав вид, что поверили на слово.

Алексей Матвеевич — Дроздов была его фамилия — развел над столом длиннющими руками:

Ну что же, молодой человек… Мне понятно ваше волнение. Может быть, в чем-то я с вами не согласен, но это уже мое субъективное мнение. Давайте-ка проанализируем создавшееся положение.

Ким не слушал его. К чему? Все и так слишком ясно. Нет, не говорить нужно было, не убеждать, не изливать душу, а сразу же продемонстрировать, на что он способен. И не по мелочи, не стакан двигать по столу или коробку спичек. Эти люди так устроены, что для того, чтобы их убедить, не меньше, чем вот этот, почти самый большой в мире, телескоп расколотить надо. Ох, надоело это все! Сочувствуют, но не верят. Верят, но не сочувствуют. А он один. Значит, телескоп? Ну, держитесь!

Он тяжело поднялся, повел вокруг себя невидящим взглядом. Дверь кабинета треснула и вылетела наружу, как от удара тарана. Он шагнул в дверной проем.

По коридорам он шел, как по собственной квартире, твердо зная, где свернуть, где подняться по лестнице. Его словно что-то вело. Препятствий на пути не существовало. Столы взлетали в воздух, двери выпадали.

Сзади бежал Дроздов, прячась за углами, с перекошенным, зеленым от ужаса лицом. На грохот разрушений из кабинетов выскакивали люди. Последний лестничный марш вывел его в смотровую комнату. Вначале разорвался, как лист бумаги, с треском и шелестом, деревянный щит, на котором посетители оставляли свои автографы. Затем рухнуло огромное стекло, за которым был центральный зал. Оно раскололось в одно мгновение на тысячи осколков.

Он поднял глаза на телескоп, собирая в себе все оставшиеся силы для решительного удара. И в этот момент кто-то навалился на него, сбил с ног, стал душить.

Это Дроздов, опомнившийся наконец, и понявший, что сейчас произойдет, бросился вперед в отчаянной попытке помешать уничтожению сверхценного инструмента.

Замешательство Кима длилось лишь секунду. Тело Алексея Матвеевича, будто поднятое невидимой рукой, взмыло в воздух и отлетело к стене.

Но этот малый импульс отрезвил Кима. Он понял, что сейчас может произойти непоправимое, и заставил себя остановиться. Обхватив голову руками, скрутившись в немыслимый клубок, он замер на полу, борясь с самим собой, со своей нечеловеческой силой.

Звон уходил, мир возвращался к своему привычному виду. Воздух вновь перестал ощущаться, дышать стало легче. Появилась мелкая дрожь в обмякающих мускулах, и слабость разлилась по телу. Ким разогнулся, сел, прислонившись к стене. Осколки стекла противно заскрипели под ногами. В разбитых дверях столпились сотрудники обсерватории. Слышался торопливый шепот. В углу, почти в такой же обессиленной позе, что и Ким, сидел Дроздов, прижимая ободранной рукой к окровавленному лицу носовой платок. Рукав пиджака был почти оторван, галстука не было вовсе.

Ким провел ладонью по глазам, вытер губы. Спросил хрипло, еще задыхаясь:

— Ну что, теперь вы мне верите?

***

Утром прошло заседание комиссии, но о чем там говорилось, к каким выводам пришли, было неизвестно, и никто, похоже, не собирался информировать Кима. Он сидел у себя в комнате, поглядывал в окно и тихо бесился. Вскакивал, начинал мотаться из угла в угол, засунув кулаки в карманы джинсов — больничную пижаму, которую предлагали, он отверг сразу, остался в чем был, да еще из общежития подвезли несколько его рубашек. Вообще-то с ним не нянчились, не старались угадать каждое желание. Если что было нужно, он всегда мог сказать и отказа не получал. Но ему ничего и не нужно было. Кормили неплохо, ел он — как машина заправляется — по необходимости. Словно какое-то реле срабатывало, и он вставал из-за стола: «Спасибо». Не нужны были никакие деликатесы: он не ощущал в них необходимости.

Телевизор, книги вызывали отвращение. Ученые, что его обследовали, особенно Пищагин, мил-человек Станислав Меркурьевич, видя, как он мается, вроде бы невзначай подсовывали дефицитные детективчики, умную фантастику. Он поначалу схватывал жадно, по старой привычке, благодарил. Но скоро убеждался, что больше двух-трех страниц не одолеть. От поисков убийцы или звездной неразберихи воротило, как от годового отчета конторы по приему макулатуры. Он откладывал книгу и часами лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Бездумно, печально, сердито на себя и на весь свет. Первые дни было много надежды. Вот сейчас его посмотрят, обследуют и сразу же поднесут на блюдечке рецепт: как избавиться. Но время шло, количество часов, проведенных в различных кабинетах у заумных машин, диагностических и просто заглядывающих внутрь, за опросами — почти допросами, росло, а результатов все не было. Был полный порядок с его организмом. Ничего аномального. Ему так и сказал как-то ассистент Пищагина, отлепляя контакты от тела после очередного сеанса. Сказал безо всякой задней мысли. А Киму почудилась насмешка. И с ним случился еще один приступ. До этого удавалось погасить, задавить в себе злость и раздражение. А тут не выдержал, сорвался. И разгромил очень ценную установку — только клочки полетели, то бишь транзисторы и тиристоры. Не очень напрягался, словно взорвалось что-то в мозгу. А в себя пришел — так все выглядело, будто в лаборатории взрыв произошел: окон, дверей как и не было, а установка по стенам размазана. Хорошо хоть никто из людей не пострадал. Ему в осуждение ничего не сказали, сразу потащили в другую лабораторию — параметры замерять после приступа. А про слова ассистента дознались каким-то образом и тут же того убрали.

Вообще все очень быстро закрутилось тогда, после попытки сокрушить большой телескоп. И двух дней не прошло, как нагрянула комиссия из столицы. Кима перевезли на окраину города, в довольно большой особняк. Что в нем было раньше — неизвестно, но, похоже, какая-то закрытая лечебница, потому что аппаратуры новой не очень много привезли, почти все имелось на месте.

А до переезда он сидел в обсерватории, на квартире у Дроздова. Алексей Матвеевич жил холостяком, поэтому особых неудобств от двухдневного пребывания Кима в своей квартире не испытал. Разве что напуган он был очень, и, хотя вида не подавал, но Киму в спину смотрел с опаской и настороженно ждал, когда же жилец еще какой-нибудь номер выкинет. Ясно видно было, что не сомневался в том, что выкинет, уже приготовился морально к разгрому своей уютной квартирки. Даже не вздохнул с облегчением, когда за Кимом приехали, остался в недоумении: как же так, все цело, все на месте?

Обстановка в особняке сразу сложилась деловая. Из столицы приехали серьезные люди, которые свое дело знали и на пустяки время не тратили. Киму верили, прислушивались к его ощущениям, старались разобраться, помочь. И опасность, которую он представлял, понимали прекрасно.

Сегодня комиссия собиралась на очередное заседание. Все как обычно, но в этот раз, Ким чувствовал, гораздо серьезнее. Результатов исследований не было никаких или почти никаких. Предстояло искать новые пути, поскольку руками разводить в бессилии никто не собирался. И оставаться на прежнем уровне нельзя было.

Было такое мнение, что времени на дальнейшие исследования оставалось чрезвычайно мало. В чужой разум, установивший с Кимом контакт, скорее верили, чем нет. И априорно видели этот разум враждебным. Конечно, в другом варианте, дружественном, его трудно было рассматривать, поскольку с самого момента установления контакта с Кимом происходили события отнюдь не добрые. Если в столкновении самосвала с трамваем еще можно было увидеть элемент случайности, то попытку уничтожения телескопа случайной назвать никак нельзя. Здесь уже чувствовалась направленность, неясный пока еще, но злой умысел. Тем не менее, дружественный вариант не отвергали, разрабатывали и его.

Все же, исходя из варианта враждебного, считали, что раз уж появилась такая сверхъестественная сила, привнесенная извне, значит, существует и возможность ее применения, и объект применения. Говоря проще, в один прекрасный день Ким должен будет внезапно превратиться в слугу этого инопланетного монстра, в его раба, послушный механизм и отправиться что-то важное разрушать и взрывать.

Ким считал, что с нашими, человеческими мерками к нечеловеческому разуму подходить более чем глупо. Пищагину он это и сказал, как результат своих размышлений. Тот вполне был с ним согласен, но, похоже, мнение академика не было все же решающим. И комиссия работала, пытаясь предугадать, куда будет нанесен удар, если он будет нанесен, с какой силой и целью? В случае такого удара ей ведь пришлось бы иметь дело с последствиями его для Земли и землян. Так что, товарищи, оставим внеземное внеземлянам и будем думать о своем. Тем более, что у контактера наметился в последнее время прогрессирующий рост паранормальных способностей. А это сигнал нам: «Готовьтесь!».

Насчет роста способностей — это правда. Если еще в начале всех событий он без особого усилия снес каменную стену, то сейчас чувствовал себя в состоянии до основания разрушить средних размеров город. Возрастание паранормальных сил подтверждалось и лабораторными исследованиями. Так что Киму было от чего метаться по комнате, сжимая кулаки от ярости и отчаяния.

Пищагин пришел уже около полудня. Шумный, энергичный, по комнате даже ветер пролетел, когда он, распахнув дверь, вошел, уселся на стул и спросил, щурясь сквозь очки:

— Ну-с, как наши дела?

Ну просто детский доктор, этакий Айболит, пришел к ребенку, больному корью.

Киму очень захотелось продемонстрировать ему свой язык, но он только качнул головой:

— Нет уж, сначала вы рассказывайте!

Пищагин сделал непонимающее лицо:

— О чем же это рассказывать? — Но увидев, как весь подобрался и ощетинился Ким, прикинулся, будто только что понял: — А, ты о совещании? Да нет, ничего серьезного не было. Ты же нас, умников, знаешь, хлебом не корми — дай поговорить.

Но отшутиться на этот раз ему не удалось. Ким так насел, что в конце концов Станислав Меркурьевич сдался и честно признался:

— Плохо дело. Понимаешь, не можем мы ничего засечь. Не понял? Сейчас объясню. Видишь ли, если твое предположение о контакте верно, а оно верно, в этом теперь сомневаться не приходится, то между тобой и твоим «партнером» должна существовать связь, скорее всего постоянная. Ему просто необходимо контролировать тебя, иначе теряют весь смысл твои новые способности. А если постоянный контроль существует, есть надежда запеленговать его местонахождение.

Ким перебил:

— Я понимаю. «Этот» находится не где-то далеко или на околоземной орбите, а тут, поблизости. Уехать я не смог? «Этот» не пустил.

Пищагин улыбнулся одобрительно:

— Молодец, быстро соображаешь. Будь он где-нибудь на орбите, разве стал бы тебе сердечный приступ устраивать? Езжай на здоровье, сверху все видно. Нет, здесь он, рядом. А вот где именно… Скорее всего, в окрестных горах. Понимаешь, всеми, какие только существуют, средствами, мы пытаемся засечь твой канал связи и по нему уже разыскать укрытие «партнера». К сожалению, пока ничего у нас не вышло. Это, кстати, очень подтверждает инопланетную версию. Нет на Земле такого излучения, которое мы не могли обнаружить. Мы, разумеется, попыток своих не оставляем и рано или поздно добьемся результатов. В том-то все и дело, что как бы поздно не было. — Он помрачнел, полез в пачку за сигаретой, глянул на Кима: «Можно?»

Ким кивнул, но все-таки подошел к окну, открыл форточку, постоял какое-то время, глядя на улицу, потом спросил, не оборачиваясь:

— Станислав Меркурьевич, в меня будут стрелять?

— Как стрелять? — не понял академик.

— Обыкновенно. Из автоматов там, из пистолетов.

— Почему в тебя должны стрелять?

Ким присел на подоконник, скрестил на груди руки.

— Нужно же меня остановить будет? Вот и придется вам стрелять. — Говорил он спокойно, как-то печально, словно все уже было решено.

— Мне стрелять придется? — опять не понял Пищагин. А может быть, сделал вид, что не понял?

— Ну да, вам всем. Деваться некуда будет, связать вы меня не сможете. Вот и откроете пальбу.

Пищагин взорвался. Он орал, топал ногами, брызгал слюной, бегал по комнате, тряс кулаками перед носом у Кима. Потом садился, нервно закуривал, сразу же тушил сигарету и опять принимался бегать по комнате и орать. Улучив момент, когда Станислав Меркурьевич затих, Ким спросил все так же спокойно, не повышая голоса:

— Почему вы меня так боитесь?

На что последовал новый взрыв. Из довольно бессвязных криков выходило, что Ким — сопливый мальчишка, ничего не понимающий, возомнивший себя центром мира и не желающий думать и помогать людям, которые ночей не спят, стараются его выручить. Он, Ким, ничуть не лучше всех этих придурков из комиссии, которые наделали от страха полные штаны и уже ничего не соображают. Ему, Киму, не задавать бы идиотские вопросы и не трястись за свою шкуру, ничего этой шкуре не будет, останется она в целости и сохранности, а работать, помогать, вместе со всеми искать выход. Его, Кима, давно бы уже изолировали от всех и вся, если бы не существовало на свете умных людей, которым он, Ким, и его судьба вовсе не безразличны. Да, есть возможность реальной опасности, и нельзя ею пренебрегать. Но ведь точно так же может оказаться, что никакой опасности нет и все попусту суетятся. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти.

Закончился скандал тем, что у Пищагина разболелось сердце, он стал совать под язык какие-то капсулы, и Ким дернулся позвать на помощь. Но академик остановил его.

— Нечего народ будоражить. И так все нервные стали, будто девицы-институтки. Сейчас пройдет.

Он посидел еще немного и тяжело поднялся. От былого его оживления не осталось и следа. Сейчас это был старый, усталый измученный человек. Видно было, как трудно ему, как гнетет его то, что он ничего не может сделать, ничем не умеет помочь.

— Ладно, пойду я. Не тушуйся. Выкарабкаемся. — Он неумело подмигнул Киму. Уже в дверях его догнал вопрос:

— А сверху вы горы снимать не пробовали? Может быть, удастся увидеть что-то?

Пищагин на это бормотнул себе под нос: «А-а… ерунда!» и вышел.

Ким лежал на постели, уставившись в потолок, и обдумывал разговор с Пищагиным. Было ясно, что положение у него ничуть не лучше того, в котором он был раньше. Помощи ждать не приходилось. Нужно было действовать самому. Искать этого «партнера», по выражению академика, место, где он прячется. Найти и попытаться договориться. Именно договориться, а не пытаться схватить, скрутить или уничтожить.

И средство есть, с помощью которого можно попробовать. Гул. Со вчерашнего вечера он не усилился, но как-то истончал, стал выше тоном. Появилась некая направленность. То есть, когда Ким становился посреди комнаты и начинал медленно поворачиваться, внимательно прислушиваясь к себе, гул то затихал, то едва заметно усиливался, становился отчетливее. Усиление было, когда Ким стоял лицом к югу. Значит, в этом направлении и нужно искать.

Ким с утра собирался рассказать Пищагину о своем открытии, но послушав то, что тот кричал и приняв в расчет свои соображения, решил промолчать. Нет уж, хватит душу наизнанку выворачивать, сами попробуем разобраться!

Прямо сейчас бежать нельзя. Будет обед, спохватятся. Наверное, надо сразу после обеда. Что-то придумать нужно, чтобы с экспериментами не приставали. Сказать, что плохо себя чувствует? Тогда уж точно не вырвешься — наблюдать станут.

Вообще-то можно сказать, что созрела одна идейка и надо подумать в одиночестве, попросить, чтобы не беспокоили. На это должны клюнуть. И, закинув руки за голову, он стал дожидаться обеда.

***

Ким продрался сквозь кусты, потрогал решетку ограды — слишком частая, не протиснешься. Придется через верх. Главное — чтобы из клиники не заметили. Вскарабкался по прутьям, подтянулся, забросил ногу. Присел наверху, держась за острия. Высоковато прыгать, но никуда не денешься. Примерился и, стараясь не зацепиться за ограду курткой, полетел в траву. Сильно ударился пятками, упал набок. Тут же поднялся, отряхиваясь, смерил взглядом высоту, с которой прыгал. Да, метра четыре будет.

Ну что же, первый этап пройден. Не поздно еще, правда, вернуться. Усмехнулся про себя: это опять прыгать, недолго и ноги поломать. Нет уж, лучше вперед. Тем более, что назад пути уже нет. Надо вперед. Только сначала подальше отойти отсюда — вдруг тревогу поднимут.

По счастью, существовал маршрут автобуса, который петлял и вился по всему городу. Выходила как бы большая спираль. Лучшего и ожидать было нечего. Только приходилось очень вслушиваться, потому что старый автобус ревел, гудел, чихал, люди входили и выходили, ссорились из-за того, что кто-то не передал билет, а кто-то расставился в проходе, как комод — ни обойти, ни перепрыгнуть, и трудно было в этом гаме уловить далекий глубинный гул. Ким весь погрузился в слух, и постороннее уходило, только гул был, и он все рос и рос каждый раз, когда автобус поворачивал к южной окраине города.

Наконец он сошел — дальше ехать не имело смысла, автобус уходил совсем к северу, а общее направление уже определилось. Какая-то догадка шевельнулась у Кима в связи с этим, но развить ее он еще не смог.

Он отправился по узким улочкам к окраине. Было пустынно — рано еще, народ не вернулся с работы. Это попозже люди начнут возиться в своих огородах, а старушки рассядутся по лавочкам, стоящим почти у каждых тяжелых металлических ворот.

У таких ворот он и упал, когда неожиданно отказали ноги. Они подломились сразу, на шаге, и Ким, падая, едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом. Кое-как подтянулся к лавочке, забрался на нее. Итак, он на верном пути. Повторяется та же самая история. Его не пускают. Ничего, сейчас он отдышится и тронется дальше. Нужно преодолеть себя, преодолеть ту чужую силу, которая забрала власть над его телом и пытается приспособить к себе. Главное сейчас — не бояться. Но страха-то и нет! Странное дело: боялся-боялся, а когда наступил самый решительный момент, бояться вдруг перестал. Правильно, нечего бояться, страшнее того, что с ним было, ничего уже быть не может. Эй ты, слышишь? Мне нечего бояться тебя, потому что я иду договариваться, а не убивать. Понимаешь: договариваться. Мы сумеем найти общий язык, мы постараемся. Сейчас в этом мире нет никого ближе нас с тобой, и поэтому нам просто необходимо договориться. А теперь отпусти мои ноги, верни им силу, чтобы я мог прийти к тебе.

Ким не замечал, что говорит уже не мысленно, а вслух, во весь голос. И словно дошли его слова до того, кто прятался там, впереди, на склоне горы. Ноги вновь слушались Кима, он мог двигаться дальше. Еще несколько раз они слабели, прежде чем Ким добрался до последних домов города, и чувствуя это, он останавливался, придерживаясь за забор, и мысленно, и вслух уговаривал «того» не противиться, дать идти, а когда слабость проходила, опять брел вперед.

Кем и чем бы это существо ни было, Ким сейчас остро чувствовал его страх. Но сознание чужого страха не веселило. Снова и снова пытался он внушить «тому» свое спокойствие, свою уверенность.

Город закончился. И теперь его смутная догадка оформилась окончательно. Дальше можно было не пеленговать, не вслушиваться напряженно. Он знал, где искать. Небольшая полянка метрах в ста вверх по склону. Пикник у них там был в одно из недавних воскресений. Пикничок. Вот откуда все пошло. Ну что же…

Он какое-то время стоял, раздумывая, перед одиноко торчащей телефонной будкой. Потом все же вошел, набрал номер и попросил Пищагина.

— Ким, ты?!

— Да, Станислав Меркурьевич. Ты где?

Почти у места. В голосе Пищагина слышалось едва сдерживаемое напряжение.

— Почему ты ушел?

— Вы все знаете, Станислав Меркурьевич. Зачем время тратить?

— Знаю. Но неужели ты надеешься договориться?

— Да, я думаю, мне это удастся.

Академик помолчал. Был ли побег неожиданностью для него? Или он и его коллеги рассчитывали на это, думая так найти выход из безвыходного положения? Ким не знал, зачем звонит Пищагину. Может быть, чтобы задать ему накопившиеся вопросы. Вопросы были, только не стоило задавать их сейчас. Потом, когда он дойдет и вернется, — может быть. А сейчас…

Он уже собирался повесить трубку, когда молчавший Пищагин сказал вдруг тихо:

— Не ходи. Тебя там ждут.

Кима словно током ударило.

— Но вы же не знаете, где это!

— Теперь знаем. Ты спрашивал об аэросъемке? Мы провели ее. Только не были уверены до конца, правильно ли расшифровали район.

— И… что?

— Ты думал, что тебя вот так запросто выпустят из клиники?

В голосе Станислава Меркурьевича не было злорадства. Наоборот, такие боль и горечь были слышны, что Ким понял — Пищагин ко всему этому отношения не имеет и сейчас, предупреждая его, переступает некий запрет, выдает тайну. Может быть, во вред себе.

Академик еще что-то говорил, но Ким уже не слушал. В нем поднималась холодная, трезвая ярость. Не привнесенная извне, человеческая ярость. Но подкрепить ее, сделать вещественной могла сила, данная ему тем, который надеялся на его помощь, видел в нем друга и защитника в чужом и непонятном мире. А он не оправдал этой надежды!

Швырнув трубку, длинными скачками он бросился к начинавшемуся невдалеке склону горы. Внезапно его накрыло плотным клокочущим гулом и низко, прямо над головой, в том же направлении, в каком бежал и он, прошел большой зеленый вертолет. Завизжав, Ким понесся быстрее, понимая, что не успевает, и от этого сатанея еще больше. Мир прыгал перед глазами, но он все же увидел, как обгоняют его длинные приземистые машины и присоединяются к тем, что уже сомкнули полукруг у подножья горы.

Его даже не попытались задержать у машин и беспрепятственно пропустили в редкий низкорослый лес, росший на склоне. Он хрипел, задыхаясь, но не позволял себе остановиться ни на мгновение. Прыгая от дерева к дереву, продираясь сквозь кусты, он упрямо карабкался вверх, не слыша рева двигателей за спиной, клекота винтов над головой и резких выкриков команд впереди.

Поляна открылась сразу. И сразу же он охватил взглядом всю картину: редкую цепь людей в пятнистых комбинезонах, медленно приближающуюся к дальнему краю поляны, где среди зелени травы и кустарника клубилось облако странного серо-желтого тумана.

Туман потек быстрее, выплывая на поляну, к людям. Внезапно с правого фланга цепи по нему ударил язык ослепительно яркого даже при солнечном свете пламени. Ким зарычал, усилием воли расшвыривая в стороны солдат, стремясь прорваться к этому туману, прикрыть его собой от безжалостного уничтожающего огня. И не смог этого сделать, потому что адская боль и темнота обрушились на него, смяли, раздавили.

Из отчета

Шестнадцатого июня сего года было установлено круглосуточное наблюдение.

За время наблюдения объект никаких противоправных действий не совершал. Все время находился в спецклинике, лишь трижды покинув здание для кратковременных прогулок в саду в сопровождении академика С. М. Пищагина. Попыток установить внешние контакты не было.

Шестнадцатого июля сего года мы были предупреждены о возможной попытке объекта уйти из-под наблюдения и покинуть территорию клиники. Было получено указание такой попытке не препятствовать, а продолжать наблюдение, поддерживая постоянную связь с руководством. С целью усиления наблюдения нами был установлен дополнительный внешний пост.

Восемнадцатого июля сего года около четырнадцати часов дня объект, попросив его не беспокоить под предлогом обдумывания важного сообщения, закрылся у себя в комнате. Спустя двадцать пять минут покинул комнату через окно и, используя для прикрытия кустарник, подобрался к ограде спецклиники. Дежурный на внешнем посту наблюдения получил сообщение о движении объекта. Пост был немедленно усилен вторым наблюдателем.

По нашему указанию сигнализация ограды спецклиники была временно отключена. Преодолев ограду, объект двинулся по улице Зарецкого и, пройдя три квартала быстрым шагом, неожиданно сел на остановке в автобус № 17. На несколько минут наблюдение за объектом было прервано, но уже на следующей остановке в автобус подсели два наших наблюдателя, и контакт был восстановлен.

Проехав десять остановок, объект сошел с автобуса и двинулся к южной окраине города. Отсутствие людей на улицах затрудняло наблюдение, поэтому вести его приходилось со значительного расстояния, порядка 500 метров.

Достигнув окраины города, объект совершил звонок из телефона-автомата, о чем нами немедленно было доложено руководству, после чего поступил приказ о прекращении наблюдения и возвращении в клинику.

Из рапорта

Довожу до Вашего сведения, что восемнадцатого июля сего года была проведена операция под кодовым наименованием «Приманка». Целью операции было обнаружение и, по возможности, захват объекта внеземного происхождения (в дальнейшем ОВП), вероятность существования которого в окрестностях города ранее была подтверждена как данными аэрофотосъемки, так и результатами обследования контактера-объекта в спецклинике.

Паранормальные способности контактера, возраставшие с момента их появления, некоторое время назад стабилизировались, достигнув, по заключению специалистов проекта, своего максимального уровня, не представлявшего серьезной угрозы людям и материальным объектам.

Тем не менее, в целях обнаружения ОВП контактеру не были сообщены результаты исследований, и по докладам персонала он считал, что способности его продолжают расти, приближаясь к критической величине.

Напоминаю, что в связи с реальной опасностью ОВП необходимость скорейшего проведения операции «Приманка» неоднократно подчеркивалась мною на совещаниях научной и технической групп проекта. Опасность эта недальновидно отвергалась руководителем и сотрудниками научной группы.

Тем не менее, вопреки как явному, так и тайному сопротивлению, разрешение на проведение операции было получено от моего руководства и от руководителей проекта.

С целью подтолкнуть контактера к активным действиям была активизирована работа по внушению ему опасности дальнейшего роста его паранормальных способностей и, будто бы случайно, подсказан выход на непосредственный контакт с ОВП. Тщательно разработанная нами операция едва не была сорвана в ее кульминационный момент непродуманными действиями тов. Пищагина С. М. Однако контактер, уже работавший по нашему плану, не обратил внимания на недвусмысленные и откровенные намеки тов. Пищагина.

Как и было нами предусмотрено, контактер тайно покинул клинику, рассчитывая локационным методом обнаружить местонахождение ОВП и вступить с ним в прямой контакт.

Сразу же после побега контактера, находившегося, тем не менее, под постоянным наблюдением, были приведены в боевую готовность все силы и средства проекта.

Тщательно разработанный нами план дал возможность задолго до достижения контактером месторасположения ОВП просчитать общее направление поиска и выдвинуть по нему достаточное количество боевой техники.

Существовала возможность того, что контактер, обладая паранормальными способностями, хотя и ограниченными, может помешать успешному завершению операции. Поэтому была предусмотрена возможность нейтрализации контактера в любой момент (в случае прорыва его к точке захвата — всеми имеющимися в наличии средствами).

Не достигнув месторасположения ОВП, контактер все же решил связаться с тов. Пищагиным, чтобы сообщить о своих действиях, и был предупрежден последним о ходе операции. К сожалению, операция в это время вступила в завершающую стадию, все внимание было обращено на ОВП, что дало возможность контактеру активно вмешаться в ход операции, применяя свои паранормальные способности. В результате этого среди сотрудников технической группы имеются раненые. Также было повреждено несколько единиц техники. Справка о потерях прилагается.

Была отдана команда о немедленной нейтрализации контактера, но необходимость выполнения ее отпала, поскольку контактер был нейтрализован (частично парализован) самим ОВП.

ОВП, представлявший из себя некую коллоидально-газовую субстанцию, при обнаружении и приближении к нему сотрудников технической группы, стал наползать на них, ясно демонстрируя агрессивные намерения. В этих условиях у одного из сотрудников произошел психологический срыв, и по ОВП был открыт огонь. После нескольких выстрелов субстанция ОВП распалась, оставив пятно на почве диаметром около пяти метров, засыпанное порошком серого цвета. Пробы порошка сейчас находятся на лабораторном исследовании. Сотрудник, открывший огонь, наказан в дисциплинарном порядке.

При дальнейшем тщательном прочесывании окружающей местности не были обнаружены ни другие объекты ВП, ни технические средства внеземного происхождения. Был найден мотоцикл марки «Ява», числящийся в розыске городского отдела ГАИ с апреля сего года. Кроме того, установлено, что в радиусе километра от места обнаружения ОВП отсутствуют какие бы то ни было живые существа. Данный факт подчеркивает опасность ОВП.

Выводы

Операцию «Приманка», хотя и не завершившуюся захватом объекта внеземного происхождения, тем не менее следует считать успешной, поскольку в результате ее объект был уничтожен и тем самым ликвидирована потенциальная опасность людям и социалистической собственности. Рекомендую представить к правительственным наградам сотрудников, особо отличившихся в ходе операции. Список сотрудников прилагается.

Считаю необходимым продолжить негласное наблюдение за контактером в связи с тем, что не доказано полное исчезновение у него паранормальных способностей, наличие которых может привести в дальнейшем к осложнениям и явиться угрозой для людей.

Считаю также необходимым рекомендовать соответствующим органам поставить на вид тов. Пищагину С. М. и сотрудникам научной группы за попытку срыва операции «Приманка».

Начальник технической группы.

Из разговоров

— На Птичьей горе какие-то учения проводили. Солдат нагнали, бронетранспортеры ревут, вертолеты мотаются. Стрельбу затеяли. Правда, всего пару раз бабахнули. Зато потом до вечера по лесу лазили. Я издалека смотрел, там оцепление, никого не пропускали. У солдат форма необычная: комбинезоны, береты. Десантники, наверное.

— Совсем поохренели, рядом с городом воюют, милитаристы чертовы! Скоро на улицах палить начнут! Я давно говорю, что армию сокращать надо, наемной делать, как у американцев. Пусть за деньги служат. А то этим соплякам одно удовольствие пострелять холостыми патронами да взрывпакеты покидать. Сам, помню, когда служил, только так в войнуху играл…

— Ну, ты загну-ул! Армия — школа жизни. Какой же это мужик, если он в армии не служил? А за деньги всякая шушера туда полезет. Мало у нас хануриков?

— Да не, хлопцы. Тут не учения, тут дело серьезное. Шпиона они брали. У него там гнездо такое было, в пещере. То ли американский резидент, то ли французский. Мне доподлинно известно, свояк в милиции работает.

— Ой, насмешил! Это тебе что, пиво в голову шибануло? Так оно у нас наполовину с водой, Сонька разбавляет. Вот это мне доподлинно известно. Ну сам подумай, черта ли резидент американский будет в какой-то пещере сидеть? Не-ет, они все у кагэбэшников наперечет, под надзором. И живут в квартирах, какие тебе и не снились. А вот пиво такое же пьют, разбавленное. Где резиденту у нас в городе другое взять, когда одной Соньке и завозят?

— Ладно, с водой или не с водой, а я еще кружечку выпью. Кто со мной, повторять?..

***

— Ты знаешь, не очень страшно было. Мы с неделю уже тревоги ожидали. Старшина намекнул, что, мол, в ближайшее время, будьте готовы. А у нас старшина свистеть не любит.

Тут днем — бах-трах! — «По машинам!» И понеслось! Пролетели по улицам — конец города. «Броники» наши попрыгали еще немножко, стали. Нас инструктнули, дескать, можно ожидать всего, даже самого невероятного, а поэтому оружие на боевой взвод и при малейших признаках нападения палить без предупреждения. Потом растянули цепью и скомандовали: «Вперед!» И поперлись мы, как дураки, в гору.

Впереди группка, человек пять, из этих, шибко грамотных, в каких-то скафандрах прозрачных. А сзади мы. Для прикрытия.

Иду и голову ломаю — к чему бы это? Что там такое впереди? А рядом какая-то шишка топает. Я так понял, что он за главного во всем этом балагане. Хотел у него спросить, куда это нас несет. Тут он сам поближе ко мне подходит и негромко так говорит: «Товарищ боец! По моей команде огонь откроете немедленно, независимо от остальных. Ясна задача?» Я говорю: «Так точно!» А чего мне? Прикажут — постреляем.

Ну, вот так мы протопали еще с полкилометра вверх по склону. Тут эти, в скафандpax, ход сбавляют и начинают красться. Мы, естественно, тоже. Уже мандражирую. Да этот, начальник, сопит под боком, прислушаться не дает. Шпалер свой достал. Ну, думаю, как бы мне под его пулю не попасть, если заварушка начнется. Обязательно ведь, зараза, влупит с перепугу.

Сквозь кусты продрались — открывается поляна. На той стороне тоже кусты, уже лес начинается. И мы вот так, на цыпочках, через поляну крадемся. Жду, что из кустов на полянку сейчас какая-нибудь ужасная живность выпрыгнет.

Смотрю, действительно что-то показалось, серый такой дымок. Эх, думаю, а у нас и противогазов-то нет с собой.

Грамотные назад отступили, к нам поближе, а дым идет и идет. Метров десять до нас ему осталось, я уже оглядываться стал, куда драпать смотрю. И тут этот, начальник, как заорет: «Стреляй!» Чувствую, что мне орет, но не могу понять, куда палить. А он разоряется: «В него стреляй, в него! В облако!» Ну, я и вдарил. Кто-то из ребят еще полоснул. Говорят, оно тут же и распалось.

Только я этого уже не видел. Какой-то шиз вломился на поляну, и пошло дело! Ребята направо-налево полетели, как будто он их бревном лупил. Ну и мне досталось. Метров десять по воздуху пролетел. И об дерево шмякнулся. Думаешь, чего я здесь? Во, видишь гипс? Два ребра сломаны. Больно, гадство!

Все дело в две секунды произошло. Никто опомниться не успел. Шиза этого то ли кто из ребят успокоил, то ли он сам остановился. Брык вдруг на траву и лежит. Это я сам видел, уже об дерево шмякнувшись. Перед глазами круги разноцветные, но разглядел.

Потом как-то все сразу успокоились. Нас, шмякнутых, подобрали, на машины — и в госпиталь. А что на поляне дальше было — не знаю.

Да, еще две хохмы. Ребята передали, что десять суток «губы» мне вкатили за то, что стрельбу открыл без приказа. Я тут расстроился. Как же так, думаю, без приказа, когда был мне такой приказ? Я же не глухой!

И тут заявляется ко мне тот самый начальник, что стрелять приказал. В штатском, но чувствуется, что мундир имеется, и с широкими лампасами. С ним еще парочка таких же клоунов. И объявляют мне они, что я, мол, молодец, герой — штаны с дырой, и полагается мне за этот героизм не десять суток «губы», а как раз наоборот — десять суток отпуска на родину, плюс дорога. Я, конечно, сказал, что полагается: «Служу Советскому Союзу!», но про то, что до дембеля два месяца осталось, скромно умолчал. Где они раньше были со своим отпуском, на первом году? На фига он мне сейчас, когда я скоро, как и они, «гражданку» одену? А может, удастся на эти десять дней раньше на дембель уйти?

Из письма

«…И что ты думаешь, Макс, эти идиоты все загубили! Буквально все, до чего дотянулись их руки! Погиб Пришелец, искалечен Ким, мы потеряли реальные возможности сделать несколько шагов (один Бог знает — сколько!) вперед по тому самому Великому Светлому Пути Прогресса, о котором столько твердим.

Как мы сражались с ними, как не давали осуществить этот их дурацкий, да что там дурацкий — садистский план! Очень жалею (да и не один я) — вовремя не рассказали всего Киму, не помогли применить его удивительные способности, чтобы добраться до Пришельца, договориться с ним. Нам казалось, что здравый смысл возобладает. Кретины, на что мы надеялись? Ведь знали же, что единственная угроза парню исходит совсем не от Пришельца! Может быть, Он потерпел аварию и нуждался в переводчике, чтобы договориться с нами?

Нет, столкнувшись с Неведомым, мы первым делом начинаем искать опасность, даже не задумываясь о возможности другого варианта. Или вариантов. Разум не может быть враждебным. Он или дружествен другому разуму, или, на худой конец, индифферентен. И во втором варианте у нас должно хватить ума отойти, не приставать к нему, дать заниматься своими делами. Нет ведь, не хватило… Хотя, я убежден, здесь мы имели первый вариант.

Горько и обидно. Дали волю дуракам и садистам. Они спровоцировали Кима, отправили его в качестве приманки. Ким ведь ничего не знал об операции. Он считал, что только так можно разрядить угрожающую ситуацию. Эти все очень тонко рассчитали. Запугали парня тем, что он представляет собой опасность для человечества. И потом ненароком намекнули: «А вот если сбежать, да самому добраться…» Он, глупыш, и предположить не мог, что с него день и ночь глаз не спускают каждый шаг караулят. Вот и пошел.

Плохо все получилось, гадко. И мы вели себя, как последние подлецы. Занимались наукой, не думая о живом человеке. Эта мне башня слоновой кости… Одно утешение сейчас — утечка информации. Кто проболтался — сам гадаю. Но поднимается большой шум, и многим из этих «техников» нагорит по первое число. Нельзя было такое скрывать от людей, глупо и преступно. Сначала несколько сообщений в «тамошней» печати появилось, а затем и наша пресса «не смогла молчать». Чувствую, что это далеко не конец и «прославимся» мы на весь мир. Только поздно, поздно шум подняли. Немного бы раньше. И не пришлось бы нам тогда смотреть в глаза Кима, полные боли и невысказанных упреков. Несколько сломанных ребер и рук не идут ни в какое сравнение с тем, как пострадал этот парень. Преданный нами, обманутый «техниками», искалеченный Пришельцем — вот результат того, что человек доверился современной науке, искал у нее спасения от того странного и страшного, что обрушилось на него. Да нет, не наука тут виновата, а скорее политика. Страх, неприятие всего чужого, непонятного — вот настоящая болезнь, которой заражены все мы. Этот страх вбивали нам в головы и души годами и десятилетиями, учили видеть одних врагов не только «извне», что само по себе уже является преступлением против человечества, но и среди нас самих, своих же, близких людей. Дети могут у нас предать родителей, брат — донести на брата, сосед — оклеветать соседа. Не всегда это делается с низкими целями. Но ведь куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями?..

Ах, Макс, мы столько говорим о социальных болезнях, не подозревая, что самая страшная из них, разъедающая наши души, — это болезнь страха. Мы живем — и боимся, говорим — и боимся, любим — тоже боимся. Даже во сне мы боимся и, проснувшись, со страхом думаем: что принесет нам новый день?! Только переступив свой всеобъемлющий страх, человек излечивается и становится истинно человеком. Как сделал это Ким, наверное, единственный среди нас настоящий человек…

…Я иногда задумываюсь, кем считают нас те, кто смотрит из космоса? И не называют ли они Землю планетой Страха?..»

***

За пять лет я несколько свыкся с мыслью, что никогда уже не смогу ходить. Полный паралич ног и невероятные боли в позвоночнике — вот чем закончилась для меня эта история. Что стало причиной несчастья? Нервное напряжение, которое я перенес, пытаясь прорваться? Общее истощение организма, вдруг обнаруженное у меня, когда все кончилось? Или последний контакт с «чужаком», «партнером», «этим»? Может быть, он так и не понял, что не я был причиной его гибели, и пытался отомстить мне? Кто теперь может ответить на эти вопросы? Я задаю их снова и снова, каждую ночь, когда боль становится невыносимой и хочется кричать. Кто мне ответит на них? Кто? Не знаю…

Рассказ для Инки

Стивену Кингу

с искренней завистью

— Интересная у тебя жизнь, — сказала Инка. — То псих с гармошкой придет, то из Союза писателей кляузу в крайком напишут, а то и графомана перевоспитать удастся. Просто сводки с полей сражений. Так, глядишь, к старости мне можно будет мемуары писать. «Я была рядом с ним». Или еще лучше: «Подруга героических будней».

Я поморщился.

— Ну и стиль. Конечно, жизнь простого русско-армянского кооператора куда как веселее. Тайные сходки, темные сделки, большие деньги, шикарные машины, ревизорские атаки…

Инка пропустила мой выпад мимо ушей. В последнее время она вообще многое пропускала мимо ушей.

Мы лежали на старой скрипучей кровати, накрытой грубым затертым одеялом. Квартира, где происходил наш разговор, принадлежала моему знакомому. Знакомый увлекался всеми видами музыки, фантастикой, летающими тарелками и мистикой. Квартира его была декорирована различными дьявольскими символами и портретами музыкантов и фантастов. По углам стояли гигантские акустические колонки. На женщин это должно было производить впечатление. Но кто их поймет… Раз в три-четыре недели я брал ключ от квартиры у хозяина, расплачиваясь когда трешкой, а когда и пятью рублями. Чаще встречаться со мной Инка не могла, загруженная делами своего кооператива и семейными заботами. Вернее, теперь не могла. Не так давно все было по-другому. Но с каждым разом интервалы между нашими свиданиями становились продолжительнее. Что-то было не так, и сегодня я особенно остро ощущал это. Походило на то, что следующей встречи мне придется ждать долго. Если вообще будет иметь смысл ждать.

А вот этого как раз и не хотелось. В Инке мне виделся тот идеал женщины, который я всегда стремился найти: красивая, умная, невероятно обаятельная. И, что самое главное, «свой парень».

— Как хочешь, а мне жалко твоих авторов. Вот они стараются, душу свою выплескивают на бумагу, ночей не спят. Приносят рукопись в издательство, а там сидишь ты — с прекрасным здоровьем, отличным сном. И все-то ты знаешь, и во всем разбираешься, все оценить можешь. Глянешь одним глазом в рукопись и говоришь бедняге: «А не пошли бы вы, уважаемый товарищ, куда подальше!»

— Ну, не дословно так, но где-то… — попытался я прервать обвинительную речь. — Ведь большинство из них…

— Ладно, хватит, слышали, — пренебрежительно махнула она рукой. Кисть у нее маленькая, изящная и отмашка эта выглядела просто великолепно. Охо-хо…

— Может быть, они и графоманы, не спорю, — продолжала Инка. — Но ты-то как можешь их судить? Ты, не сочинивший ни строчки? Ах, редактор, ах, ему виднее! Да ничего тебе не виднее. Я считаю, что писателя может судить только писатель. Критика — это от творческой импотенции. Знаешь, есть такой закон Менкена: «Кто может — делает. Кто не может — учит». Или редактирует.

Мои акции неудержимо катились вниз. Надо было спасать положение.

— С чего это ты взяла, что я не сочинил ни строчки? На днях закончил приличный рассказ. Как раз по теме: Героика редакторских будней.

— Представляю, что это такое. Почитать-то дашь?

В слабой попытке отдалить расплату я сказал:

— Он сейчас на машинке.

Инка вздохнула:

— Вечно у тебя так: «То теща не спит…» Тогда хоть перескажи.

Еще одна попытка:

— У тебя же времени нет!

Инка взяла со стула часы

— Еще полчаса есть. Рассказывай.

Эта маленькая ведьма делала со мной что хотела. Ну, что же, раз назвался… Или я не редактор?

— Что тебе там делать? Нечего тебе там делать, — за явил главный редактор.

— Пока я не вижу другого выхода, — честно ответил я. — Сам я в этой мешанине не разберусь. Слишком много там наворочено. Нужно выделять одну-две линии, а остальное отбрасывать к черту. Но вы же знаете, что будет, если я без согласия автора это сделаю?

Похоже было, что мои доводы проняли главного. Во всяком случае в его голосе звучало меньше сомнения в целесообразности моей командировки, когда он спросил:

— Так ты считаешь, что ехать в Новополевку тебе нужно?

— Да, — сказал я и не поступился принципами. По телефону с автором не договоришься при состоянии нашей связи. Тем более, если автор — Машкин, романист-эпопейщик. Главный редактор с ним уже сталкивался, отвечать на очередную жалобу никакого желания не имел и благословение на командировку в Новополевку я получил.

Я задремал и очнулся от того, что кто-то натянул мне кепку на нос и грубым голосом потребовал:

— Ваш билетик, гражданин!

Спросонья я начал шарить по карманам, пытаясь вспомнить, куда же засунул этот распроклятый билет. У меня, как и у любого нормального советского человека, врожденная контролеробоязнь. Даже зная, что билет у меня есть, даже держа его в руках, я все равно непроизвольно начинаю заискивающе улыбаться и лихорадочно подсчитывать в уме, хватит ли у меня денег на штраф и соображать, как сделать так, чтобы не сообщили на работу. И это при том, что меня ни разу в жизни контролеры не заставали без билета.

Но на этот раз предъявлять билет не понадобилось. Тот же самый голос, но уже несколько смягченный, весело сказал:

— Ты что же, скотина, совсем друзей не узнаешь? Зажрался?

Я содрал с головы кепку, закрывающую мне обзор и… радостно заулыбался. Передо мной стоял Сережка, мой хороший товарищ и бывший однокурсник. Мы не виделись с ним года два, может быть, даже три. Он заезжал как-то ко мне то ли с дальней родственницей, то ли с любовницей. Я так тогда и не понял, кто ему эта девица. «Кому какое дело…» Жил он теперь в Буденковске не очень далеко от Новополевки и сейчас возвращался с какого-то то ли слета, то ли семинара.

— Какой там автор! Сейчас в Буденковск сходим — и ко мне! И три дня чтобы не заикался ни о каких авторах! — Сережка был неумолим. С большим трудом мне удалось отсрочить визит к нему на несколько часов, но с условием, что сегодня же вечером я вернусь в Буденковск и мы погудим как следует. На прощание Сережка, понизив голос почти до шепота, сообщил:

— Я тут «пушку» приобрел по случаю. Приедешь — в форточку постреляем.

Страсть к оружию у него была, видимо, с детства. Сколько помню, всегда он что-то стреляющее доставал или покупал. Впрочем, в наше смутное время без оружия как-то неуютно.

С тем мы и расстались. Сережка взял с меня честное-пречестное слово, что я непременно буду и вышел в Буденковске. А я поехал дальше.

Новополевка — город. Кто и когда решил, что разросшееся село пора называть городом мне неизвестно. Знаю только, что от изменения статуса в этой дыре ничего не прибавилось. Но и не убавилось. Вдоволь поплутав по грязным улицам, я все же отыскал дом Машкина. Подъезд к дому был основательно забетонирован в отличие от соседних домов, к которым вели только узенькие асфальтовые дорожки.

Хоромы были те еще. Машкин в недалеком прошлом был какой-то шишкой и дом себе выстроил соответствующий. «Что его дернуло романы писать? Сидел бы себе на пенсии, внуков воспитывал, на рыбалку ходил», — думал я, нажимая кнопку звонка на высоких металлических воротах, за которыми должен был, по логике, находиться обширный двор с беседкой, а может быть, даже и с небольшим бассейном. За такими воротами просто не мог быть узенький тесный дворик с раскисшей дорожкой, ведущей к обшарпанным дверям дома.

Наконец послышались шаги, калитка приоткрылась, и я узрел перед собой массивного детину в джинсах и клетчатой рубахе. Пегий чуб, скрывая узкий лоб, падал на глаза. Смотрел детина мрачно и недоверчиво.

— Что надо? — спросил он, внимательно изучив меня.

Я объяснил.

— Ну, подожди, — задумчиво сказал детина. — Спрошу.

Калитка закрылась.

«Ничего себе прием, — подумалось мне. — Да я ему, гадюке, не две одной сюжетной линии в романе не оставлю. В рассказ переделаю, да и то, чтобы только для краевой газеты годен был. Надо же!»

Однако кипятился я недолго. Калитка открылась, теперь уже распахнувшись во всю ширину, и низенький, коренастый и толстомордый Машкин кинулся ко мне с объятиями.

— Вот не ожидал! — вопил он, астматически хрипя. — Вот сюрприз! Да как же это вы, дорогой! Что же вы не предупредили? Ну, гостенек, ну, удружили!

Неподдельная его горячность несколько поколебала мою решимость сделать из романа рассказ, и я подумал, что, пожалуй, небольшая повесть может получиться.

Влекомый обнявшим меня за талию Машкиным, я вошел в калитку. Бассейна не было, но в своей предварительной оценке я ошибся ненамного. Двор был шикарный. Те, кто его оформлял, явно были знакомы с западными журналами. Такое я видел только в кино, да еще на фотографиях в тех же самых журналах. Ворота и забор словно отсекали двор машкинской виллы от остального мира, а калитка открывалась в совершенно другую жизнь. Как у Уэллса.

Бассейна не было, но был небольшой прудик, в котором плавали два лебедя. Честное слово! И было в этом райском дворе много еще чего. Кому хочется подробностей — пусть полистает эти пресловутые журналы и выберет по своему вкусу. Не ошибется.

Под сенью деревьев мы прошли на террасу. На террасе был накрыт небольшой столик, рядом стояли два кресла. Машкин, хлопоча, усадил меня в одно из них, сам плюхнулся во второе. Я было хотел приступить тут же к делу, помня наказ Сережки, но Машкин и рта не дал мне открыть.

— Ми-и-лый вы мой, — протяжно и ласково сказал он, хлопая меня по коленке своей короткопалой пухлой ручкой. — Да что же это вы ехали-ехали, устали, путь ведь неблизкий, дорога дальняя, тяжелая, автобусы наши неудобные, черт знает для кого придуманные, тащатся еле-еле, у каждого столба останавливаются, а теперь хотите с места в карьер работать начинать, делами заниматься, ни за что не позволю, какие там сейчас дела, мы с вами сначала выпьем-закусим, расслабимся, поговорим, а потом уж и дело вспомним, дельце ваше маленькое, но такое приятное — слов нет, эй, Вася! — и он хлопнул в ладоши.

Говорил Машкин, как и писал — длинно и путано. «С ума сойти можно! подумал я. — Ведь он меня заговорит!» Впрочем, приглашение «выпить-закусить» звучало не так уж плохо. «Человек есмь, а посему слаб».

У стола бесшумно возник человек. Это был уже не тот, что встретил меня у ворот. Но особого различия я не усмотрел. Такой же низкий лоб и тот же туповатый взгляд.

— Ну-ка, Васенька, — скомандовал Машкин. — Расстарайся там насчет горяченького, а пока водочки принеси, да не нашей горлодерки, а финской или «смирновочки», вы ведь водочку пьете холодненькую, вкусненькую, впрочем, кто же ее не пьет, голубушку, тут важно только меру знать, да ведь у каждого она своя…

Конец фразы явно относился ко мне. Васенька канул так же беззвучно, как и появился. Буквально через секунду он возник вновь и осторожно поставил на столик поднос с несколькими запотевшими бутылками и хрустальными рюмкам?. Это действительно были «Смирновская» и «Финляндия». «Так, — оттаивая, решил я. — Редактор все же не самая плохая профессия».

— Ну, вот, сейчас по рюмочке, по другой, под закусочку легонькую, хорошо ведь пойдет, с устатка-то, как пташка порхнет, на душу осядет, размягчит душу, раздобрит, я ведь вижу, какой вы злой приехали, как топтать меня собираетесь, в клочья рвать, а мы вам душу и смягчим, задобрим…

Он все говорил, подмигивал мне, похлопывал по колену, потирал ладошки, расплывался в улыбке, но на мгновение из-под облика этого добродушного хлопотливого толстячка вдруг выступило что-то такое холодное, отвратительное и одновременно твердое и угрюмое, что меня внутренне передернуло. Я поспешно схватил рюмку, уже налитую Васенькой, опрокинул ее в себя и зажевал маленьким бутербродом с черной икрой. Были на подносе бутерброды и с красной.

Машкин мягко пожурил:

— Ах, милый, что же вы так, меня не дождавшись, вперед рванулись, по молодости, наверное, по стремительности, я ведь тоже молодой был, стремительный, да ведь никогда вперед старших не кидался, ну, да ничего, вы по второй, а я по первой, так на так и будет.

Ну, что же, пришлось на этот раз с ним чокнуться. Надо сознаться, никакого удовольствия я от водки не получил. Как и от икры. Нехорошо мне было, неуютно на этой роскошной террасе, с этой роскошной выпивкой и роскошной же закуской.

И исходила эта неуютность от плотного хлопотливого человечка напротив меня. Я чувствовал всей кожей, как, улыбаясь, он все же внимательно рассматривал меня. Как лягушку на препарационном столе. Он словно прикидывал, сколько я буду ему стоить. Хватит ли на меня несколько рюмок водки или придется предложить некую сумму, чтобы обойти мою редакторскую строгость?

Чтобы прервать это состояние неуютности, я решительно отодвинул рюмку, которую Машкин опять собирался наполнить и сказал:

— Вот что, Константин Степанович, все это хорошо: выпивка, закуска. Но я не для этого к вам приехал. Да и времени в обрез, — тут я демонстративно посмотрел на часы. — Мне ведь еще в одно место успеть сегодня надо.

— Какое еще место, никаких мест, нам с вами поработать надо, может, за один день и не управимся, завтра продолжим, а за командировочку не беспокойтесь, отметим любым числом…

— Вот и давайте работать, — прервал я его словоизвержение. — Нам серьезно нужно поговорить о самой концепции вашего романа. Откровенно скажу — если бы руководство издательства не заключило с вами договор, никакого разговора сейчас и быть не могло.

Машкин мгновенно посуровел. Другое слово и подобрать трудно. Именно посуровел. Улыбчивая хлебосольная маска исчезла с его лица и проступило то, что под ней скрывалось и что я уже угадал раньше. Это был не человек. Это был гранитный монумент, статуя Командора, готовая смести все, что станет на ее пути. А я, выходило, Дон Гуан. В роли Доны Анны выступала рукопись Машкина и за ее невинность и целостность он собирался увлечь меня в преисподнюю.

Поначалу я пытался доказать, что роман никуда не годится и если отбросить три четверти его объема, эта операция пройдет совсем безболезненно и может получиться вполне сносная повесть. «Не Айтматов и не Распутин, но для нашего края…»

Но как я ни усердствовал, какие бы железные доводы ни приводил, стену машкинского упрямства пробить не мог. Я разливался соловьем о задачах литературы, твердил о суде читателей. Тщетно. Машкин повторял только: «Это вы молодой, это вы не понимаете…»

Где-то через час разговор наш зашел в тупик. Новых доводов у меня уже не было. Я выдохся.

И тогда Машкин, видя, что мое красноречие иссякло, но я по-прежнему стою на своем, выбросил козырного туза: предложил деньги (и немалые) за то, чтобы роман вышел в его нынешнем виде.

— Вы поймите, — журчал он, снова на какое-то время надевая маску хлебосольного хозяина и пытаясь наполнить рюмки. — Вам ведь разницы никакой, что так выйдет, что этак, а мне хочется. Вы молодой, вы не понимаете, что это такое, когда хочется, когда страсть как хочется что-то оставить, имя свое увековечить. Ведь чем я всю жизнь занимался? Деньгами, связями, влияние набирал, копил, уйду — и кто вспомнит о моем влиянии, влияние и денежки с собой на тот свет не заберешь, все тут останется, развеется как дым. А так прочтет кто мой роман и помянет добрым словом Константина Степановича Машкина, корыстолюбца и нехорошего человека. Вот, скажет, какой был мужик, и деньги имел, и силу, а нашел время о душе подумать, романище написал большой, славный. О душе ведь думаю, время пришло о душе подумать. А и вам выгодно будет, я ведь знаю, сколько вы получаете, дело молодое, деньги всегда нужны, а в молодости особенно, очень вам денежки не помешают, коли договоримся полюбовно.

Понять стремление Машкина к славе я мог. Никому из нас это не чуждо. Не хочу я и сказать, что такой уж я святой и деньги мне не нужны. Если честно, то я уже был на грани того, чтобы согласиться. Может быть, даже и без денег, просто из человеколюбия. Но у Машкина не хватило выдержки. Не «дожал» он меня. Что ни говори, а возраст дает себя знать. Вероятно, лет этак с десяток назад Машкин был покрепче и повыдержаннее. Иначе бы не достиг того высокого положения, на котором был сейчас, судя по тому, что я видел и что понял из некоторых его намеков. Но не сдержался старик, сорвался.

И тут уж я получил полный букет. И что не видать мне денег, работы моей тоже не видать, поскольку он, Машкин, связи свои употребит и вышибут меня с позором из издательства. С таким треском вышибут, что до конца дней своих помнить буду. И что он мне такое устроит… Да прямо сейчас ребятам своим мигнет — и не будет меня, как и не рождался на свет.

Машкин хрипел, задыхался, брызгал слюной, вопил, сучил ногами. По правде сказать, не очень-то я и поверил во все его угрозы, не то время, чтобы вот так, запросто, человека убрать. Потому и сказал, усмехаясь в одну из пауз:

— Вы водички выпейте, Константин Степанович. Нервы у вас совсем никуда.

Машкин неожиданно затих, глядя на меня налитыми кровью глазами. А я вдруг почувствовал, как чьи-то сильные руки ухватили меня сзади и, сведя локти за спиной так, что хрустнули суставы, приподняли из кресла. Я инстинктивно попытался вырваться, но не смог. Хватка у державшего была мощной. Кое-как повернув голову, я обнаружил, что держит меня тот же Васенька, который так лихо прислуживал за столом. Рядом с ним угрюмо стоял второй холуй Машкина. Понятно было, что с ними двумя мне не справиться.

Машкин отдышался немного, плеснул себе водки, выпил и, уже совсем успокоившись, заявил:

— А вот теперь мы посмотрим, туда у меня нервы или не туда. Посидишь ночь — сговорчивее станешь. Ну, а нет — пеняй на себя. Еще один грех на душу возьму. Мало ли их у меня!

Речь его теперь была отрывистой и жесткой. Совсем другой человек сидел за столиком. Теперь не статуя Командора, а сам Дон Корлеоне, «Крестный отец».

Происходило что-то дикое. На восьмом десятке лет советской власти, в захудалом городишке, шеф местной мафии мог запросто ухлопать честного редактора. И ведь действительно никто ничего не узнает! Придут искать — не было, не приезжал! Но я еще храбрился.

— Нет, Константин Степанович, не будет по-вашему. Милиция сейчас и не такие дела раскручивает. Отыщут меня.

Машкин сухо рассмеялся.

— Милиция, говоришь? Вот она где у меня, вся милиция! — он протянул к моему лицу крепко сжатый кулак. — На корню куплена! Почему, думаешь, я столько лет живу и радуюсь? Подумай на досуге, стоит ли ерепениться! Давай его в «холодную», ребята!

И ребята поволокли меня вниз по лестнице, в подвал. Я не сопротивлялся.

Подвал у Машкина был что надо. Под стать всей вилле. И «холодная» была как следует. С бетонными стенами и потолком, без единого оконца, с тусклой лампочкой над стальной дверью с тюремным «волчком». У стены стояли деревянные нары, покрытые драным байковым одеялом. Больше никакой мебели в комнате не было.

Дверь, лязгнув, закрылась за мной, и я, разминая руки, прошелся по камере. Никогда не был в тюрьме. Но это была именно тюремная камера. Интересно, сколько людей побывало здесь до меня? И куда они потом делись? Ох, и в нехорошую же я историю влип!

Ну что стоило согласиться сразу и не испытывать терпение этого монстра? А теперь вот майся в камере. И хорошо еще, если дело обойдется одной ночевкой. А вдруг он меня тут навечно оставит? Или даже не здесь, а совсем в другом месте? Да еще в таком виде, что мне уже будет все равно, холодно там или жарко, есть удобства или нет. С этого хищника станется! Ему ведь жизнь человеческая — тьфу! Ах, я болван! И я с силой ударил себя кулаком по лбу.

По традициям мировой литературы в этот момент меня должно было посетить озарение — как выбраться из бетонного мешка с наименьшим уроном.

Оно меня и посетило. Первым делом я аккуратно, без особого шума, выломал из нар сравнительно крепкую доску. Поставил ее у стены и что было сил ударил в металл двери кулаками.

Стучать пришлось довольно долго. Я уже было решил, что план мой никуда не годен, как задвижка «волчка» повернулась, в отверстие заглянул чей-то глаз и послышался голос одного из телохранителей Машкина:

— Ну, чего гремишь?

Возрадовавшись в душе, я заорал:

— Выпусти в туалет, ирод. Неужели трудно было догадаться — парашу в камеру поставить?

За дверью помолчали, потом нерешительно возразили:

— Какая тебе еще параша? А выносить кто будет? Я?

— Ну, так своди в сортир, убоище! А то прямо тут наделаю! Сам же убирать будешь!

Глаз несколько секунд внимательно и недоверчиво меня разглядывал. Я собрался для наглядности расстегнуть «молнию» на джинсах, но этого эксгибиционистского акта не потребовалось. Облом за дверью, видимо, решил проявить инициативу. Вот говорят, что инициативный человек — это хорошо. Неправда. И прислужник Машкина в этом убедился на собственном опыте. Едва закрылась задвижка глазка и загремел отпираемый засов, как я бесшумно метнулся к двери, схватил доску и застыл на замахе. Дверь медленно приоткрылась ровно настолько, чтобы в камеру просунулась голова с пегой челкой.

— Ну, пошли, — сказала голова. И это было последнее, что она сказала. По крайней мере в ближайшие несколько часов. Нары в камере были сделаны из хороших дубовых досок. Настолько хороших, что моя доска даже не поломалась, оглушив охранника. После удара тело, распахнув плечами дверь еще шире, ввалилось в камеру.

Через две минуты, закрыв обезвреженного громилу и не забыв на всякий случай прихватить с собой доску, я осторожно поднимался по лестнице, надеясь, что смогу без затруднений выбраться со двора.

Я не знаю французского языка, но у галлов есть хорошая поговорка (если это не мудрая мысль кого-то из великих). По-русски она звучит так. «На войне — как на войне». Военные действия открыл не я, и кто меня осудит за оглушенного охранника? В последующие сутки слова эти мне пришлось повторять много раз, чтобы успокоить разгулявшуюся совесть.

Уже стемнело, когда я выбрался на окраину Новополевки. Последний автобус ушел с автостанции полтора часа назад, и мне предстояло воспользоваться попутными средствами. Счастье мое, что в заднем кармане джинсов лежали две десятки, сэкономленные из скудной редакторской зарплаты для молодецких забав. Их должно было хватить теперь, чтобы добраться до родного издательства.

А все-таки Машкин не соврал, когда утверждал, что милиция на его стороне. И лбы у его подручных были достаточно крепкие. Не успел я отойти от города и на километр, как меня догнал милицейский «УАЗ». Осветив меня фарами, он притормозил, и я, памятуя предостережение Машкина, но все же надеясь на социалистическую законность, приблизился к машине. Хорошо, что у дороги были заросли дикого абрикоса. Я успел в них нырнуть, когда от машины послышалось: «Вот он, сука!» И дважды полыхнуло пламенем выстрелов. Стрелявший громила так спешил рассчитаться со мной за удар доской по лбу, что в волнении промахнулся и лишь одна из пуль зацепила мое плечо, разорвав куртку, но не задев тело. Продираясь сквозь заросли, я услышал сзади еще выстрел. Пуля прошла далеко в стороне.

Только около пяти утра я доплелся до Буденковска. Выходить на дорогу я не осмелился и пришлось тащиться вдоль лесополос, стараясь не сбиться с направления и ожидая засады за каждым поворотом.

На мое счастье, Сережка был дома. Мать его уехала на месяц к родственникам. А поскольку накануне он вернулся с семинара или симпозиума, ввечеру имел место небольшой банкет. По всей квартире, в самых неожиданных местах стояли пустые и полупустые бутылки и стаканы, пепельницы, полные окурков. На диване спала какая-то девица в полосатых плавках, очень похожих на мужские.

Сережка с опухшей мордой, кое-как завернутый в серый махровый халат, провел меня в свою комнату. Прижав ладонь ко лбу, морщась, он знаком показал мне: «Молчи!», прошлепал босиком куда-то в глубь квартиры и вскоре вернулся с початой бутылкой портвейна и двумя стаканами. Вылил вино в стаканы, схватил свой и жадно припал к нему. Мне же несколько глотков вина после бессонной ночи и нервного потрясения были сейчас очень в жилу.

Сережка шумно перевел дух и понюхал рукав халата. Сморщился, какое-то время прислушивался к своим ощущениям и, наконец, удовлетворенно улыбнулся.

— Знаешь, — сказал он и скорбно качнул головой. — Похоже, спиваюсь. Помнишь старый анекдот? Мужик просыпается утром с большого бодуна, видит на стене таракана и говорит ему: «Не топай, сволочь!» Ты сейчас позвонил, а мне показалось — в набат ударили.

— Мешать не надо, — сказал я. — Что-нибудь одно пей, тогда голова болеть не будет.

— Это ты прав. Да как-то не получается одно. Ты чего вчера не приехал? Договаривались ведь!

Мне было что рассказать. Когда я закончил, продемонстрировав для убедительности разодранную пулей куртку, Сережка печально кивнул, опять ушлепал и через минуту вернулся с новой бутылкой портвейна, тоже початой.

— Пытаюсь следовать твоему совету. Там еще водка есть. И мадера, сказал он, разливая вино по стаканам. И без перехода: — Знаю я эту гниду. Он так просто не отстанет. Есть, конечно, шанс. Тебе нужно добраться до дома. Это все-таки достаточно далеко отсюда. Сомневаюсь я, чтобы у него и там все были куплены. Давай!

Мы выпили.

— Пересидишь у меня пару дней, — сказал Сережка, опять понюхав рукав халата. — А потом я тебе какой-нибудь транспорт организую. Обойдется. Да, вот еще что, — он вновь удалился из комнаты, и я уже испуганно подумал о мадере. На на этот раз Сергей принес… револьвер.

— Держи! — сказал он с гордостью. — Образца 1895 года, калибр 7,62, дальность стрельбы до 100 метров. Теперь, конечно, поменьше будет. Для себя берег. Патронов, правда, всего шесть. Один я успел уже шмальнуть. А новых еще не достал. Но на первое время тебе хватит. А там подбросим.

«Ну, что же, — подумал я. — На войне — как на войне». И аккуратно засунул револьвер во внутренний карман куртки.

— Да, — сказала Инка. — Сименон ты наш. А также Юлиан Семенов. Тебя как, по всем правилам редакторского искусства громить или просто свое мнение высказать?

— Не надо мнение. И по правилам не надо, — уныло сказал я. Было очевидно, что рассказ мой на Инку впечатления не произвел.

— Нет уж, позволь. Мнение мое такое: ерунду ты собачью написал. И писатель из тебя, как из хвоста той же собаки сито. Хотела бы я видеть издателя, который решился бы подобное напечатать. А кроме того… Знаешь, если бы с тобой хоть десятая часть того, что ты описал в действительности произошла. Ведь выглядит твоя работа очень жалко. Бумаги, бумаги, ответы авторам, графики, планы. Есть такое выражение: канцелярская крыса… — Она поднялась с постели, стала одеваться. Взглянула на часы. — Мать моя, мне уже давно пора быть дома! Заслушалась тут тебя! Все, пока! — Одевалась она со скоростью солдата второго года службы, уже укладывающегося в нормативы. Пару раз провела по волосам расческой перед зеркалом и выскочила из квартиры, даже не поцеловав меня на прощание.

Одеваясь, я тоскливо думал о том, что мне действительно не стоит надеяться хотя бы еще на одно свидание с ней. Злость и досада были во мне. Злость на Инку за «канцелярскую крысу» и за то, что не оценила мой рассказ. И досада на себя за неумение доказать Инке, что в действительности я не такой бездарный зануда, каким кажусь ей. Как мне хотелось сейчас, чтобы то, что я ей рассказал, было на самом деле! Как мне хотелось!

В окно было видно, как Инка вышла из подъезда. У обочины стояли красные «Жигули» четвертой модели. Инка огляделась по сторонам, подбежала к машине и склонилась к дверце. В машине опустилось стекло, Инка, видимо, что-то коротко сказала и, обернувшись, указала на окно квартиры, в которой был я.

Укрывшись за шторой, я видел, как она торопливо перебежала улицу, остановила такси и села в него. А из красной «четверки» вылезли Васенька и второй охранник Машкина. Захлопнув дверцы, они двинулись к подъезду дома.

Сунув руку во внутренний карман куртки, я вытащил револьвер. Внимательно осмотрел его, пересчитал патроны. Все правильно, шесть. Тогда я поставил посредине комнаты стул, уселся на него и стал ждать, когда распахнется дверь. Я был спокоен, и спокойствие это мне давала старая французская (или все же нет?) поговорка: «На войне — как на войне»…

Заговоренные лапти

Фатееву не повезло с командировкой — его отправили в Сарапул. Отправили что-то там добывать на местном заводе — что именно, в общем-то сейчас и неважно. А важно то, что других посылают в Москву, Ленинград, Таллинн, а его загнали в глушь, к тетушке, в Сарапул! Послали потому, что он, как человек грубый, в столицах ничего б не добился, а в провинции это даже шло на пользу. Сидел Фатеев в гостинице «Прикамье» уже вторую неделю, деньги подходили к концу, и вместе с переводом, присланным женой, его капиталов хватало только для того, чтобы добраться — сначала поездом, потом самолетом — до родного города. И пятерка, отложенная отдельно, оставалась на пропитание. Обо всем этом Фатеев и думал невесело, сидя в номере, который делил с двумя мрачного вида уроженцами Еревана, невесть зачем появившимися в этом городишке на Каме.

Город, кстати, хоть и был небольшим, но двери гостиниц, как положено, украсил табличкой «Мест нет», и первые две ночи Фатеев проворочался на раскладушке в коридоре. Потом сердобольная администраторша (два взаимоисключающих слова) пожалела поникшего, невыспавшегося Фатеева и… дала койку в номере. Стоило это на сорок копеек дороже раскладушки, а неудобств доставляло рублей на пять больше. Неулыбчивые ереванцы допоздна курили, похоже, ругались между собой на своем языке, а ночью храпели, кашляли и разговаривали во сне.

Дела на заводе были закончены, поезд уходил только вечером, и Фатеев решил прогуляться по морозцу, развеять чистым дыханием зимы нехорошие мысли в адрес руководства, пославшего его в такую дыру.

Мороз был градусов двадцать, и Фатеев старательно кутался в тулупчик, одолженный на поездку у друга. Недалеко от гостиницы находился базар. Средних размеров, небогатый, да и день был не воскресный. Как будто что-то потянуло Фатеева (он позже говорил — черт попутал) зайти на базар. Ведь денег у него свободных не было. Неторопливо утаптывая ботинками хрустящий на морозе снег, он шел между рядами, разглядывая неширокий ассортимент: вязаные шапки и рукавицы, клюкву в банках, подсолнечные семечки, сырые и жареные. За прилавками переминались с ноги на ногу хитроглазые дедки и бабуси, неизвестно для какого покупателя вынесшие в этот морозный день товары на рынок. Правда, местные жители мороза не боялись, но и покупать ничего не покупали, бодро пробегая мимо.

Над одним из прилавков возвышалась на свежеоструганной палочке табличка «Кустарная продукция». Под продукцией подразумевались фанерные посылочные ящики различных размеров, деревянные совки, веники и… лапти! Самые настоящие — липовые, плетеные!

Фатеев остановился. В воздухе хорошо пахло деревом, почти по-весеннему.

И дед за прилавком, как будто нарочно дожидавшийся Фатеева, вскочил, засуетился, делая приглашающие жесты руками: «Подходи, милок, выбирай, меряй. На любую ногу, на любой вкус, легкие, ловкие. Как обуешь — все девки твои будут. Лапти-то не простые, заговоренные!» Фатеев скептически хмыкнул: «Это что же, лапти-скороходы?» — «Нет, милок, — дед все суетился, подхватывал лапти, крутил их, подсовывал под нос покупателю. — Ходкие лапти, верно. Добро несут тому, кто купит, счастье несут. Богат будешь, не пожалеешь, что купил». Лапти были разные: одни попроще, другие покрасивее, и одна пара Фатееву приглянулась. «Ну, уговорил. Сколько стоят лапти-то?» — «А десять рубликов, милок, лапоточки эти стоят, немного, десять рубликов». — «Эге! — протянул Фатеев. — А другие?» — «Простые? Два рубля. Так эти ж, милок, заговоренные!»

Фатеев сунул руку в карман и тут же вспомнил, что у него осталась свободной всего пятерка. Да и та на пропитание! Ну, с едой можно потерпеть, завтра вечером дома будет. А лапти хороши именно эти, славно будут на стене смотреться. Надо деда уговорить за пять рублей продать.

И начался торг. Фатеев не любил, да если честно признаться, и не умел торговаться — он злился и начинал ругаться, чем портил дело (дома, для экономии, на базар всегда жена ходила). Но тут его будто торговое вдохновение посетило. Он убеждал, уговаривал деда — откуда только красноречие взялось? И дед постепенно сдавался, уступал. Наконец, он махнул рукой, пустил мелкую слезу и сказал: «Ладно. Бери за пятерку, лихоимец».

Фатеев радостно схватил приглянувшуюся пару, сунул хозяину мятую купюру и повернулся, собираясь уходить. Его остановил голос деда: «А спасибо, милый, забыл мне сказать?» Фатеев удивленно оглянулся и довольно грубо сказал: «Какое еще спасибо, дед? Я же деньги тебе отдал!».

Дед как-то сразу выпрямился, стал внушительнее, выше ростом, глаза засветились молодыми искорками. «Что торговался со мной — ладно. Сам вижу — больше у тебя и нет. Но что спасибо не сказал, не поблагодарил за труд мой, за заговор — на себя пеняй. Не доберешься ты теперь до дому с этими лаптями. Один — доедешь, а с ними — нет! Запомни, милый».

Фатеев, довольный покупкой, только рукавом махнул: «Ладно тебе, старый. Бабку пугай сказками. Будь здоров, не кашляй». И поспешил к выходу. Вслед ему еще раз донесся высокий, хрипловатый голос деда: «Запомни, милый!».

Неудобства с лаптями начались сразу, правда, Фатеев этому значения не придал, отнес все за счет людского любопытства. Лапти в дорожную сумку не вошли и пришлось привязать их снаружи к ручке сумки. Уже на выходе из гостиницы администраторша, толстая тетка, остановила его и завела долгий разговор о той поре своей молодости, вернее детства, когда она еще носила лапти в своей маленькой деревеньке и ходила в них за шесть верст в школу. Фатеев из вежливости слушал, кивал согласно головой, но потом время стало подпирать, и он попросту сбежал, дождавшись момента, когда администраторшу кто-то отвлек на несколько секунд.

С этого момента его каждые, пятнадцать-двадцать минут кто-нибудь останавливал и начинал подробно расспрашивать о лаптях — где купил, сколько отдал, зачем они ему. А в Казанском аэропорту какая-то женщина, отвечая на вопрос маленькой дочки: «Зачем дяде такие тапочки?» подробно объяснила, что дядя купил их на случай пропоя ботинок. Фатеев взбеленился и на дальнейшие расспросы отвечал только глухим рычанием. Не помогало. Приставали.

Фатеев благополучно купил билет на самолет, но рейс отложили по метеоусловиям Волгограда сначала на два часа, затем на четыре и, наконец, перенесли на завтра.

Это была катастрофа. Денег — ровно полтинник на автобус из аэропорта до дома. Съестных припасов — ни крошки. И особой надежды улететь завтра нет. Волгоград плотно покрылся туманом. Фатеев с ненавистью посмотрел на лапти: не купил бы — сыт бы был. Но деда и его обещание не вспомнил. Устроился поудобнее на лавочке и задремал, изредка вздрагивая от резкого голоса диктора.

Долго поспать не дали. Откуда-то появилась компания подвыпивших шоферов, едущих на КамАЗ получать новые машины. Потом в аэровокзал нагрянул небольшой табор цыган, расположившийся тут же, на полу…

Новый день облегчения не принес. Шумели двигателями самолеты, люди улетали и прилетали, фатеевский же рейс все задерживали, сначала «неприбытием самолета», потом опять «по метеоусловиям Волгограда».

Фатеев, уже начинавший против воли подозревать, в чем тут дело, не желал верить в суеверную чепуху, однако, нет-нет да и поминал деда нехорошим словом. К середине дня, чтобы заглушить сосущее чувство голода, попробовал заснуть. Не удалось. Две громкоголосые бабки, усевшись рядом, оживленно заспорили о способах зажарки мяса. Сглотнув слюну, Фатеев с приглушенным стоном открыл глаза и сказал: «Бабули, не травите душу!» — «А что такое, молодой человек?» — вскинулась одна. — «А то, что этот человек второй день куска хлеба не видел, а вы о мясе разговариваете», — устало сказал Фатеев, вновь закрывая глаза. Бабки умолкли, завозились, и обоняния Фатеева достиг запах чего-то съестного. «На вот, паренек, перекуси», одна из бабушек протягивала ему кусок колбасы, другая — горбушку черного хлеба. В уплату за колбасу пришлось выслушать истории о лаптях, носимых бабками-благодетельницами в молодости. Но ущерб компенсировался пачкой папирос, подаренной благодарному слушателю.

В семь часов, наконец, прорезало — объявили регистрацию билетов. Правда, маршрут полета изменился. Сначала — Набережные Челны, затем Куйбышев, потом уже Волгоград, и через час после него Фатеев был бы дома. Он был согласен и на это. По часу-полтора на каждый перелет — к двенадцати можно уже будет садиться в аэропорту в автобус.

После Куйбышева стюардесса объявила, что до Волгограда перелет займет два часа, и успокоенный Фатеев задремал. Проснулся он от посадочного толчка самолета и успел услышать, как шелестящий в динамиках голос стюардессы сообщил о посадке в Саратове по «метеоусловиям Волгограда». Фатеева стал распирать истерический смешок, хотя смеяться было не над чем. Двое суток голодного ожидания, и в перспективе — еще третьи! Диктор объявил о перенесении рейса до 11 часов следующего дня, и Фатеев пошел по холодному зданию аэропорта, разыскивая место, где можно было бы пристроиться на ночь.

Снился ему дед, грозивший пальцем, потом дед превратился в толстую администраторшу из гостиницы в Сарапуле, посоветовавшую продать лапти. Тут Фатеев проснулся. От жесткой скамейки ломило все тело, а прямо перед его носом гордо желтела пара лаптей, притороченная к сумке. Он сел и задумался. Как-то незаметно он забыл о вреде суеверий и стал уже всерьез злобно ругать деда, который явно был причиной затянувшегося путешествия.

К Фатееву не раз уже обращались с просьбой продать экзотическую обувку, но он не соглашался. Можно было бы и загнать лыковые антиквариаты. Но только как быть с верой во всемогущество современной техники? (В данном случае — авиации?). Упрямство тоже играло не последнюю роль. «Нет, дед, негромко сказал себе Фатеев, — не будет по-твоему!» И показал фигу куда-то в пространство.

Вечером того же дня, сидя в самолете, Фатеев даже не удивился, когда стюардесса сообщила о посадке в Пензе по «метеоусловиям». Несмотря на голод и желание поскорее попасть домой, он решил дать бой проклятому деду-колдуну. По этой же причине Фатеев даже не думал о возможности воспользоваться железнодорожным транспортом.

Полторы недели носило Фатеева по различным городам нашей страны. С голоду он не умер — свет не без добрых людей, но в споры с дежурными администраторами, начальниками смен и прочим персоналом аэропортов не вступал — не хватало сил, да и нервы надо было беречь. В каком-то городе добросердечный майор-танкист чуть ли не силой всучил ему трояк. В аэропортах, куда он попадал не первый раз, администраторы узнавали его по лаптям, перекинутым через плечо, и даже изредка пытались помочь. Билет покрылся служебными пометками: «Задержан в аэропорту (следовало название) по метеоусловиям до… (число)». Он как-то притерпелся спать в креслах и на скамейках — ведь большую часть времени приходилось ожидать вылета. И лишь на десятый день, когда голод и усталость дошли до предела, он, не торгуясь, отдал лапти за пятерку здоровенному бородачу в дубленке. Очень уж тот пристал с просьбой продать ему этот шедевр народного творчества.

И как по мановению волшебной палочки мытарства Фатеева кончились. Через полчаса после продажи лаптей диктор объявил посадку на самолет, а еще через два с половиной часа Фатеев, изнуренный, но счастливый, выходил из самолета в аэропорту своего города.

Эту историю Фатеев, несколько смущаясь, рассказал только мне. Других друзей у него как-то не водилось. Ко времени рассказа он уже оправился от потрясений авиаодиссеи и не мог уже, конечно, всерьез считать причиной своих скитаний по аэропортам заклятие деда. «Это все, конечно, чепуха, старик, ты сам понимаешь, заговоры там всякие. Дело случая, но штука в том, что случай тоже заставляет иной раз задуматься…» Над чем — он не уточнил, но вот что интересно: Фатеев после всей этой истории стал значительно мягче, вежливее. Иной раз до смехотворного: «спасибо», «пожалуйста» из него прямо горохом сыплются. Да и я почему-то стал за собой это же замечать. Вот ведь дела какие!

Украсть у времени

Вы когда-нибудь видели дурака? Вот он, смотрите внимательно. Да-да, на меня смотрите. Я и есть этот самый дурак. И не просто дурак — кретин, полный недоумок. А если вам мало этого, то я еще и сын абсолютного, бездарного дурака. Вон на стене портрет отца висит. Обратили внимание, как он гордо и мечтательно вдаль уставился? А как же, Петр Пялин, начинающий поэт с большими задатками. Так сказать, потенциальный Александр Сергеевич Пушкин. Только отец как был потенциальным, так им и остался на всю жизнь. Это ведь он снялся, когда видел перед собой великое будущее, прекрасную мечту, которая собиралась стать былью. Потому гордо вдаль и смотрел. Не слышали о таком поэте — Пялине?

А те дымящиеся развалины за окном — это моя мастерская. Вчера только сгорела. Сгорела — черт с ней, теперь уже все равно. Я так спокойно об этом говорю, потому что хоть я и дурак, но понял это. Понимание собственной глупости — уже немало. Верно ведь?

Началось все десять лет назад на нашей маленькой дачке. Отец по примеру больших поэтов дачу себе построил. Может, думал, что на природе ему гениальные строки на ум придут? Только постепенно затянула его эта дача. При ней участок земельный приличных размеров был.

Сначала отец ради развлечения в земле копался, чтобы отдохнуть от трудов умственных, от мук творчества. Но стал увлекаться, клубничку посадил, смородину, зелень разную.

Ну, а следующим этапом был уже рынок. Правда, шаг этот вполне закономерен. Денег у нас мало водилось, отца только изредка печатали. Он и решил клубникой подработать. Себя убеждал, что это временный компромисс, маленькая уступка. Потом только понимать стал, к старости, что искусство даже маленьких компромиссов не терпит и уступок не прощает. А тогда все хорошо вроде бы пошло, зажили лучше. Мучился отец, конечно, из-за того, что писать бросил. И бывали моменты, когда совсем уже решал вновь взяться за перо. Но тут обязательно что-нибудь случалось. То насос поливальный новый попадался, то представлялась возможность участок расширить. Так и тянулось.

Осенью это произошло, где-то в сентябре. Я тогда в восьмой класс пошел. В воскресенье мы перекапывали огород на зиму. Честно сознаюсь никогда не любил я этого дела. Не тянуло меня к земле. Да и вообще ни к какой работе не тянуло. Но отцу помогать надо — никуда не денешься.

Где-то около полудня, когда я совсем уже выдохся и придумывал повод, чтобы отвертеться от работы, погода резко испортилась, на солнце наползли тяжелые тучи и начал моросить мелкий занудный дождик, из тех, что могут идти и день, и два, и неделю. Я внутренне возликовал, отца же, наоборот, дождь расстроил — огород не докопали. Но ничего не поделаешь, и мы, забрав лопаты, отправились под навес. Его отец к даче пристроил. Небольшая веранда, где от непогоды укрыться можно.

Отец вскипятил чайник, и мы стали обедать. Помню, он все посматривал на небо и недовольно качал головой. А я радовался.

Тут это и случилось. В землю перед верандой как будто молния ударила. Что-то ослепительно блеснуло, раздался невероятной силы грохот. От испуга я уронил чашку, зажмурился и зажал уши руками. А когда вновь открыл глаза, увидел под дождем странное металлическое сооружение, а на нем скорчившегося человека. Нет, вру. Человека я разглядел потом, когда отец, выбежав под дождь, пытался стащить его с машины. Наконец это удалось, он поволок человека на веранду, поддерживая за плечи, а тут и я решился помочь. Вдвоем мы наконец уложили незнакомца на старый драный диван, стоявший у стены.

Ничего необычного в человеке не было. Черный мокрый свитер с высоким воротником, потертые джинсы. Разве что туфли его были слишком уж чистыми для такой погоды. Длинные, мокрые пряди черных волос закрывали лицо, и, убрав их, я подумал, что незнакомец очень похож на героя индейских фильмов, какого-нибудь Виннету.

Отец, все чаще задыхаясь — он никогда не был силачом — озабоченно пробормотал:

— Наверное, молнией ударило, — и припал ухом к груди лежащего. Потом поднял голову.

— Нет, кажется живой. Сердце бьется.

Неумело пощупав пульс и, видимо, не найдя его, сказал растерянно:

— Что же с ним делать? Совершенно не представляю себе, как поступают в подобных случаях!

Я не знал тоже. Посоветовавшись, мы остановились на искусственном дыхании.

Но применять его не пришлось. Незнакомец открыл глаза, увидел нас. Потом, неловко опершись на руку, сел. Отец облегченно улыбнулся:

— Ну, слава богу. А мы уже не знали, что и делать. Как же это вы так неосторожно? — Потом взял со столика свою чашку и протянул ему: — Вот, выпейте чайку, согрейтесь.

Незнакомец принял чашку, все еще не отводя от нас глаз, хрипло спросил:

— Какой сейчас год?

Вопрос, согласитесь, не такой уж неожиданный для человека, попавшего под молнию. Мы с отцом так и решили, понимающе переглянувшись. Потом я ответил.

Он неожиданно улыбнулся:

— Прилично не дотянул. Но все равно повезло.

Отец закивал головой:

— Повезло вам, это точно, могло и убить. Молния ведь не выбирает, кого ударить.

Незнакомец понюхал чашку, которую все еще держал в руках, и тихо, словно разговаривая с собой, сказал:

— Это была не молния. Ядвер полетел. — Потом резко поднялся, поставил чашку на столик и шагнул под дождь, к своей машине.

Отец крикнул ему вслед:

— Да погодите же, льет ведь!

Но тот только пренебрежительно махнул рукой, дескать, чепуха, какой это дождь, и зашлепал по лужам.

Возился он там минут двадцать, потом вернулся на веранду.

— Я был прав. Ядвер сгорел, — сообщил он нам, все так же улыбаясь.

Вымок он окончательно, длинные волосы свисали сосульками, и от этого он еще более походил на индейского вождя. Сел, весело и испытующе посмотрел на нас.

— Влип я сильно, ребята, без вашей помощи не обойтись, поэтому врать не буду. Хотя и обязан.

А теперь представьте себе такую картину. Маленькая дачка белого кирпича посреди бесчисленного множества грядок, делянок и садовых участков. Снаружи шумит дождь. Мы с отцом сидим на старом провалившемся диване, а перед нами вышагивает по веранде мокрый, длинноногий парень с профилем Виннету и обычным голосом, чуть нудно рассказывает совершенно невероятные истории.

Виннету звали Брис, и прибыл он из будущего. Если точнее, он возвращался из прошлого, из очередной временной экспедиции. Но до своего времени, отстоящего от нашего лет на двести, не дотянул, сгорел в машине этот самый ядвер. Был Брис то ли конструктором, то ли что-то в этом роде. Назвал он себя модестором машин, а расспросить, что это такое, мы поначалу постеснялись, а потом просто не успели. Поскольку ядвер сломался, у него было два выхода: дожидаться спасателей или попытаться починить машину самому. Спасателей ожидать дело долгое: им нужно прочесать почти триста лет, неизвестно ведь, в каком году он провалился. Брис решил попробовать второе. Ядвер для него был деталью не такой уж сложной: инструменты нужны, материалы, ну и немного труда.

Но что интересно: мы с отцом сразу и безоговорочно поверили Брису. Может быть, этот человек из будущего обладал даром внушения?

Мы поверили Брису, а поверив, уже никак не могли отказать ему в помощи. Отец сразу забеспокоился о машине — не повредит ли ей дождь? Оказалось — нет, не повредит. И мы стали ждать окончания дождя, чтобы ехать в город, добывать необходимые материалы и инструменты.

А пока сидели на веранде, пили чай, разговаривали. Брис сразу предупредил, что на серьезные вопросы о будущем он отвечать нам не может, это запрещено. Ну а не очень серьезные — пожалуйста.

Но очень серьезные вопросы о будущем нам почему-то в голову не шли, от волнения перед необычностью ситуации, наверное. Я все думал, что бы такое спросить, но придумал только узнать о курении: будут ли через двести лет курить или нет?

Брис подумал и сказал, что будут, но не табак, а что-то другое, безвредное. И то немного.

И вот тут у отца появилась эта его сумасшедшая идея. Конечно, интересно такое узнать, мало кто может в подобном положении удержаться и не спросить. Но лучше бы он не спрашивал!

Равнодушно глядя в сторону и почти спокойным тоном (почти — потому, что голос все-таки подрагивал), отец осведомился:

— А как у вас насчет поэзии?

Брис недоумевающе улыбнулся:

— Что насчет поэзии?

— Ну, пишут стихи, читают? — отец изо всех сил старался не показать, как ему это интересно.

— Да, пишут и читают, очень многие, — кивнул Брис.

— И классиков помнят? — голос у отца неожиданно перехватило, но Брис ничего не заметил.

— Ну еще бы, конечно, помнят. Пушкина, Лермонтова… Шекспира. Понимаете, я ведь не специалист, и, кроме того, таланта поэтического совсем нет. Так что мне трудно об этом судить.

Отец важно покивал. Как он боролся со своим волнением!

— Ну, а из нашего времени выбился кто-нибудь в классики?

Брис в задумчивости взлохматил пятерней волосы, с минуту молчал.

— Вообще-то я одного только могу припомнить.

— И как же его зовут? — Отцу пришлось поставить чашку на стол, чтобы не уронить — так дрожали руки.

— Марат Булыгин, по-моему.

Отец не мог скрыть своего разочарования:

— Ну, мы о таком и не слышали. А Пялина у вас не знают? Петра Пялина?

Брис озабоченно переспросил:

— Петр Пялин? Он что, тоже поэт?

— Да, — единственное, что смог выдавить из себя отец.

На этот раз Брис вспоминал долго, минут десять. Отец почти не дышал, ожидая ответа. Я, признаться, тоже. Наконец Брис отрицательно покачал головой:

— Нет, не знаю. Никогда не слышал о таком.

Мне было больно смотреть на отца в этот момент. Каждый поэт, писатель, художник, музыкант наконец, хоть немного, но в душе всегда надеется на то, что слава переживет его и творения его будут знать и любить в веках. Не верьте, если вам говорят, что пишут для живущих сегодня, что интересен только нынешний день. Никогда не верьте!

Это был сильный удар для отца. Он сник и так безнадежно посмотрел куда-то в дождь, что я не выдержал, положил ему руку на плечо, утешая.

Брис не видел этого. Он встал, подошел к краю веранды, любуясь струями воды, бившими о землю.

Дождь вскоре кончился, выглянуло солнце. Отец, к тому времени немного успокоившийся, отправился с Брисом в город добыть необходимое для починки ядвера. А меня оставили охранять машину. На всякий случай.

Отец вернулся только вечером, один и буквально убитый горем. Кое-как мне удалось расспросить его. Оказалось, что все кончилось очень плохо. Когда они с Брисом переходили улицу, тот почему-то замешкался и попал под тяжелый самосвал, вылетевший из-за поворота. Через два часа, не приходя в сознание, Брис скончался.

Единственное, что мы могли сделать путного в тот вечер — перенести машину Бриса в дачу и закрыть ее там. Потом мы кое-как добрались до дома и легли спать. Ночью я несколько раз просыпался и слышал, как, тяжело ступая, отец ходит по своему кабинету. Он так и не уснул.

С того дня отец забросил дачу и больше никогда не приезжал туда. Какое-то время я один еще пытался бороться с сорняками, заполонившими участок следующей весной, но потом тоже махнул рукой и только изредка приходил посмотреть на машину Бриса. Она ничуть не менялась, стояла вся такая же блестящая и легкая, как прежде.

Прошел год. Отец все еще писал стихи, но теперь уже как бы по инерции. Иногда их печатали, чаще — увы… Но однажды пришла Надежда, за ней появилась и Решимость. Отец ходил возбужденный, какой-то стремительный. Наверное, таким он был в молодости, когда только начинал писать и будущая жизнь казалась ему яркой и прекрасной. Вскоре я понял причину этого. В забытом на столе блокноте были стихи, подписанные уже не Петром Пялиным, а… Маратом Булыгиным. Отец взял себе псевдоним. Он решил перехитрить время! Если не хотят печатать стихи Пялина, то может быть, нет, не так — должны, просто обязаны печатать стихи Булыгина! Ведь за ним будущее!

Отец не стал размениваться на журналы и газеты. Сосредоточенно поработав какое-то время, он собрал увесистую папку и победным шагом отнес ее в редакцию издательства. Сборник взяли, обещали посмотреть и сообщить свое мнение. В ожидании ответа отец совершенно не волновался. Он верил в победу, он предвкушал ее. Трубя под нос бравурные марши, он расхаживал по квартире, изредка торжествующе вскрикивая и потрясая сжатыми кулаками.

Прошла неделя. Ответа не было, и отец сам отправился в издательство. Конец того дня и месяц, последовавший за тем, мне и вспоминать не хочется. Стихи разгромили в пух и прах. И не только в этом издательстве, но и во всех остальных, куда убитый горем отец относил рукопись. Мало того: даже те журналы и газеты, которые в прошлом хоть изредка, но печатали отца, из нового сборника не взяли ни одного стихотворения.

Я читал рукопись. Не сказал бы, что разбираюсь в поэзии, но, на мой взгляд, новые стихи были ничуть не хуже старых. Вполне приличные рифмы, достойные темы. В них чувствовался прежний отец, полный сил и уверенности в себе. Изменилась лишь подпись.

Неудача сильно отразилась на отце. Он здорово сдал: внешне как-то сник, сгорбился, глаза потеряли блеск. Надежда ушла и, похоже, навсегда. Часами сидел он в кабинете, смотря невидяще в пространство. Может он искал причину неудачи? Не знаю. Мне так и не удалось разговорить его.

Финансовое положение нашей семьи катастрофически пошатнулось, и отец понял, что дальше так продолжаться не может. В один прекрасный день он сжег рукопись злосчастного сборника, решительно поклялся мне в том, что стихи писать больше не будет, и устроился на работу ночным сторожем. Сделал он это с видимым облегчением, и, как сам уверял неоднократно, его больше не тянуло к бумаге и перу.

Прожил отец недолго. Спустя какое-то время у него обнаружилась злокачественная опухоль, и через полгода его не стало.

Даже в последние свои дни он ни словом не вспомнил о Брисе и о своей неудачной попытке прославиться. Но если бы вы видели, какая боль отразилась на его лице, когда я сам случайно заговорил об этом! В тот день я дал себе клятву. Я поклялся прославить имя отца, сделать его бессмертным. Решение вызревало давно, я не мог успокоиться, пока не придумал План. Клятва была только приказом к действию.

Господи, каким дураком я был! Ведь стоило только задуматься над причиной неудачи отца, понять, почему так произошло! Но я был как упрямый слепец, который чувствует, что дорога под ногами идет в гору, знает, что гора эта может оборваться пропастью, но не поворачивает назад, а только ускоряет шаг.

Отец умер весной, когда до моих выпускных экзаменов в школе оставалось чуть больше месяца. Одноклассники строили планы на будущее, выбирали профессии. Меня это не волновало нисколько. Я твердо знал, что буду делать. И за все последующие годы ни разу ни на шаг не отступил от задуманного.

Я поступил в политехнический, на факультет электроники, и могу без ложной скромности сказать, что за всю историю факультета не было на нем более прилежного студента, чем я. Я не вылезал из читальных залов библиотек, ночами корпел над учебниками, на долгие часы засиживался в учебных лабораториях и мастерских. Стипендии не хватало, но я не шел по примеру однокурсников разгружать вагоны по ночам. Это отнимало время и лишало, сил. А я должен был приходить на занятия со свежей головой, чтобы ни одна крупица знаний не ускользнула.

Могу сказать больше: я не любил того, чем занимался. Нелюбимое дело тяжелее вдвойне. Но План стоил любых трудов!

Я задумал сделать ядвер! Да-да, починить машину Бриса! Но это не было самоцелью. Машина требовалась мне лишь как средство для исполнения плана.

Я сразу понял, что всех моих способностей, всего моего старания не хватит для того, чтобы понять принцип перемещения во времени. Постичь два века развития науки и техники один человек не может, даже потратив на это всю свою жизнь. Но в одном-то паршивом ядвере я должен был разобраться?! И я разобрался в нем…

Институт был благополучно закончен, я работал к тому времени в конструкторском бюро. И настал день, когда сделанный мной ядвер маленькая серебристая трубка, набитая электроникой — встал в свое гнездо в машине времени. Я вытащил машину из домика, устроился в седле и повернул переключатель.

Не буду описывать мир, в который я попал. Слишком он был странен, необычен для меня. Могу только сказать, что будущее выглядело совсем не таким, каким представляется нам с нашей низкой, обшарпанной и загаженной колокольни.

Мне не нужен был этот странный, прекрасный, но не построенный моими руками мир. Я хотел от него только одного — книг Марата Булыгина.

На мое счастье через двести лет книги еще не исчезли совсем. Я добыл все три небольших томика стихов Булыгина. Я попросту их украл. Не думайте, что меня мучила совесть и я стыдился своего поступка. Отнюдь! Я сделал это ради великой цели. Я крал у времени для того, чтобы дать отцу то, что ему причиталось, ту славу, которую он так и не мог получить при жизни.

Вернувшись домой, я засел за пишущую машинку и перепечатал весь первый том. Только фамилию я поставил отца: Пялин, а не Булыгин! Для меня, технаря, это был адский труд — сидеть за машинкой и час за часом стукать по клавишам двумя пальцами. Но я не чувствовал усталости.

Стихи Булыгина действительно были гениальны. Какой-то странный рваный ритм, не всегда четкие рифмы. Но как далеко было гладким, прилизанным, серым стихам отца до этого чуда. И теперь, медленно отстукивая на машинке строку за строкой, я уже не чувствовал восторга от того, что сделал, я сомневался в своем праве на ложь.

Но я все-таки сделал это. Перепечатав стихи, я отнес их в издательство, объяснив, что нашел рукопись в бумагах отца. И стихи приняли. И включили в план выпуска, и отослали в набор.

На этом все и кончилось. Абсолютно все. Я потерпел еще более сокрушительное поражение, чем отец. Произошел какой-то взрыв фатальных совпадений. Буквально в течение нескольких дней. Рухнуло здание типографии, где набирался сборник отца, и произошло два пожара: один в редакции издательства и другой в моей мастерской, где стояла машина Бриса и где я перепечатывал стихи Булыгина. От книг не осталось и следа, а машина, когда я выкопал ее из-под обломков, выглядела скрученным, оплавленным куском металла. Не понимаю, что в мастерской могло так гореть?

И только теперь, сопоставив то, что произошло со мной и то, что случилось с отцом, я начал понимать, какими мы были дураками. Еще никому и никогда не удавалось перехитрить природу. Пытаясь обмануть ее, человек всякий раз обманывает себя. А чем было наше воровство, как не попыткой обмануть саму основу природы — Время? Только обманули мы себя, мы оба: и отец, не сумевший оправиться после крушения надежд, и я, убивший годы на нелюбимое дело. Ради чего все это?

Может быть, конечно, в будущем существует какая-нибудь служба безопасности, которая пресекает попытки идиотов вроде меня повлиять на время, и рухнувшая типография и пожары ее дело. Только вряд ли. Зачем стараться, если время само может постоять за себя?

Конек-Горбунок

Тимофей Денисович пострадал от инопланетян. И довольно основательно. Багажник у «Жигулей» промялся так, что не починишь, и весь груз куриных яиц, штук триста, что в багажнике лежали — вдребезги! Всего решетки две или три целыми остались. А так — гоголь-моголь и глазунья. Ругался Тимофей Денисович страшно, кулаком небу грозил и в ярости был необыкновенной. Еще бы — такой урон потерпеть.

А случилось это так. В субботу, ранним утром, аккуратно загрузил он автомобиль яйцами, посадил рядом с собой жену, Елену Дмитриевну, и отправился в город, на рынок.

Ласково вел машину, кочки и ямы объезжал, но все же думал о тех делах, что в городе предстоят. Не ему, естественно, а жене. Бегать по магазинам дело совсем не мужское, как и торговать — не женское. Торговлю Тимофей Денисович жене не доверял, любил сам за ценой постоять, копейку не уступить. А Елена Дмитриевна пусть пока посмотрит, что купить нужно, список у нее есть, заранее составленный. Можно будет, конечно, минут на пятнадцать жену за себя оставить. Но не больше. А пятнадцать минут Тимофею Денисовичу нужны для того, чтобы к ларьку сходить, пива выпить. Он каждый раз, когда в город на рынок приезжает, пиво пьет. Немного — кружку, другую. За рулем ведь.

Тут как раз и произошла авария. Это даже аварией назвать нельзя, скорее — бомбежка. По машине так ударило, что она подскочила. Тимофей Денисович тут же затормозил плавно, помня о грузе, но нехорошее предчувствие появилось. Он вышел из машины, глянул на багажник и чуть не заплакал. Крышка помята безобразно, из нее какая-то хромированная штука торчит. И яйца вдрызг. Ущерб великий!

Место, где авария произошла, ровное совсем, полевая дорога. Изредка только кусты и деревья стоят. Тимофей Денисович сразу сообразил, что без вмешательства летающей техники не обошлось. Так и подумал: «Самолет деталь свою на машину обронил». Аэродрома поблизости не было, но мало ли чего сейчас в небе летает? И, подняв голову, Тимофей Денисович излил свои чувства. Такое кричал, что Елена Дмитриевна в машине покраснела и уши зажала. Он и слюной брызгал, распалясь, и ногами топал в возбуждении, и крестил, и перекрещивал, и каких только родственников этих злосчастных авиаторов не вспоминал!

Так он кричал довольно долго, а когда затихать стал, словно из ничего, из воздуха, появилась над головой его довольно больших размеров «летающая тарелка». Но это он потом понял, что «тарелка» садится, а в тот момент решил, что самолет, потерявший деталь, по этой причине приземляется. Тимофей Денисович полез в машину за монтировкой. Пока он искал ее, «тарелка» успела сесть, в ней люк открылся, и оттуда выкатился экипаж без колес. Тут первой поняла, что к чему, Елена Дмитриевна.

— Ой, Тима, — сказала она почти шепотом, — давай убегать!

Тимофей Денисович присел на корточки около машины, словно собираясь под нее залезть, тоскливо оглянулся назад, на пыльную дорогу и тоже тихо ответил:

— Куда бежать! Догонят… — А монтировку не бросил, примерившись, впрочем, как бы ее половчее спрятать в случае чего.

Бесколесный экипаж очень быстро доехал до «Жигулей», остановился, и здесь Тимофей Денисович испугался по-настоящему, до потери голоса и заметной глазу дрожи в коленях. Потому что вышло из экипажа двое, каждый о трех ногах и четырех руках. Голов, правда, было по одной и ростом эти двое были невеликие. Но — страшно как! Тимофей Денисович за машину крепко ухватился, чтобы не упасть. Елена Дмитриевна внутри, как мышь, чем-то шуршала и всхлипывала.

Двое многоруких подошли, вежливо поклонились и заговорили. По-русски, совсем без акцента. Потом Тимофей Денисович разную литературу читал, разобрался. Инопланетяне мысленно с ним говорили. Елена Дмитриевна подтвердила — к ней вроде бы как женщина обращалась.

Когда Тимофей Денисович живую речь услышал, сразу немного успокоился. Если разговаривают — может, бить не будут, надежда есть.

А инопланетяне говорили:

— Мы приносим самые глубокие извинения за случившееся. Механик, по вине которого наш прибор упал вниз и повредил вашу машину, будет строго наказан. Контакт с аборигенами запрещен, но мы не можем, нанеся ущерб жителю этой планеты, трусливо скрыться и попытаться уйти от ответственности. Если позволите, ваша машина будет исправлена в кратчайшее время.

Они замолчали, а Тимофей Денисович стал лихорадочно соображать, что дело может окончиться не так уж плохо. Посмелел, спросил:

— А сумеете?

— Нет ничего проще! — ответил один из инопланетян и махнул рукой.

Тут же из чужой машины выскочил какой-то паук на высоких ножках, обежал «Жигули» и подступился к багажнику. Зажужжал, засверкал огнем.

— Не волнуйтесь, скоро он закончит, — сказал инопланетянин. — Это механизм широкого профиля, очень квалифицированный.

От такого вежливого обращения Тимофей Денисович еще больше осмелел, даже закурить хотел, в карман полез, но потом передумал. Спросил:

— И часто у вас такие аварии бывают?

Инопланетяне помолчали, может, мысленно между собой совещались, затем ответили:

— Нет, это второй случай.

Тимофею Денисовичу стало интересно:

— А в первый раз что произошло?

— Несколько лет назад при посадке разрушили участок дороги. Все было восстановлено.

Тимофей Денисович одобрительно покачал головой:

— Это хорошо. Что напортачили, нужно исправлять.

Тут жужжание и треск прекратились. Металлический паук снова обежал «Жигули» и стал позади своих хозяев.

— Все готово, — доложили те.

Тимофей Денисович подошел проверить качество и глазам не поверил. Крышка багажника как новая — ни царапины, ни вмятины, и полировка отличного качества, даже, может быть, лучше заводской. А в самом багажнике и следа не осталось от разбитых яиц. Уцелевшие решетки сложены аккуратной стопкой.

Инопланетяне убедились, что претензий больше нет, вежливо попрощались и направились к своей машине. Тимофей Денисович стоял у багажника, поглаживал крышку. И вдруг спохватился:

— Стойте! — завопил он. — А яйца? Кто убыток возместит? Ведь триста штук было! Свежие!

Инопланетяне вернулись. Опять долго молча совещались. Тимофей Денисович тоже притих, прикидывая, не перебрал ли? Инопланетяне не рассердились:

— Органику мы сейчас восстановить не можем. Но, наверное, можно как-то компенсировать ущерб? Скажите, что бы вы хотели взамен?

Тимофей Денисович подумал несколько минут для порядка, спросил:

— А что еще умеет делать ваш робот?

— Очень многое. Он ведь универсал.

— Ну что же мне нужно? — как бы размышляя вслух, бормотал Тимофей Денисович. — Дом есть, машина, сад, огород… Вот разве что… — И зажмурившись от своей беспримерной смелости, произнес: — Хочу его!

Приоткрыл один глаз, посмотрел — нет, ничего, спокойно все. Тогда он все-таки закурил — а то тряслось внутри, нервное.

На этот раз инопланетяне совещались очень долго. Тимофей Денисович папиросу успел докурить и окурок затоптал ногой.

— Хорошо, — сказал один из них.

Повозились со своим «пауком», потом подозвали Тимофея Денисовича. Тот наклонился над ними, как дядя над племянниками-третьеклассниками. «Племянники» объясняли:

— Для того, чтобы аппарат приступил к выполнению задания, предварительное задание это ему нужно объяснить, показать на примере. Помните, что он имеет сложное и хрупкое устройство. Поэтому не следует вскрывать его. Также нагрузки должны быть ограниченными во избежание выхода аппарата из строя. После выполнения задания аппарат необходимо отключать и протирать влажной тряпкой. Включение и выключение аппарата производится нажатием кнопки, расположенной в центре защитного купола. Хранить в сухом, прохладном месте.

К концу объяснения Тимофею Денисовичу стало казаться, что перед ним новая модель телевизора или стиральной машины. Он с одобрением покосился на инопланетян: ишь ты, головастые. Потом помог им погрузить аппарат в багажник «Жигулей» — крышку придержал. Предварительно перенес уцелевшие решетки с яйцами на заднее сиденье автомобиля.

Инопланетяне откланялись, на этот раз окончательно. «Летающая тарелка» взлетела и вскоре исчезла за облаками.

Тимофей Денисович потоптался немного у машины, еще раз погладил то место на багажнике, где была вмятина, подивился аккуратности работы. Сел за руль.

— Зря ты, Тима, с машиной этой чертовой связался, — сказала вдруг Елена Дмитриевна.

— Молчи, глупая! — рассеянно ответил ей Тимофей Денисович, думая о своем, и запустил двигатель.

…Работы инопланетному механизму нашлось много. Он и посуду мыл, и двор подметал, и даже корову доил. Правда, Зорька от железки на ножках поначалу шарахалась, хвостом отмахивалась. Но потом привыкла, современные коровы к машинам с телячьего возраста приучены. Тимофей Денисович нарадоваться не мог на неожиданного помощника. Одна неприятность все же была — соседи целой толпой заявились. Но куда денешься? Тимофей Денисович кобеля, давившегося на цепи, в будке запер, открыл калитку. Соседи осторожно вошли, знали они нрав хозяина, но любопытство сильнее было. Машинка как раз по двору с метлой бегала — убирала.

Тимофей Денисович вопросов дожидаться не стал, сам в атаку пошел:

— Ну, чего смотрите? Не видели промышленного робота, что ли? — это он журналы почитал, чтобы правдоподобнее объяснение звучало, солиднее. — Зять на испытания прислал. Просил очень. Вот, пришлось согласиться. — Дочка у Тимофея Денисовича замужем за инженером, это всем известно. Один раз даже в гости приезжали, по пути в Крым.

Соседи смотрели, удивлялись, чесали затылки.

— Слышали, он у тебя и корову доит?

— А как же. — Тимофей Денисович расправил плечи. — Может и это. Ему все нипочем. — Тут же спохватился: — Только не надолго он у меня. Испытания закончатся — зятю отошлю.

Тут высунулась соседская Танька. Конопатая, от горшка два вершка, а туда же:

— Дядя Тимофей, а как он называется?

— Как это называется? — не понял тот сразу.

— Ну, так. Вот машина — «Жигули», телевизор — «Рубин», а он как?

Тимофей Денисович глянул оценивающе на круглый горбатый механизм, снующий по двору, задумался, но время шло, соседи ждали, и он брякнул:

— Конек-Горбунок!

Сказал и себе удивился — до чего точно придумал. И горбатенький, и поручения всякие выполняет.

Так и появилось имя у инопланетного робота. Тот вскоре отзываться стал на «Конька-Горбунка», по зову прибегал.

Когда соседи всем селом насмотрелись на аппарат, Тимофей Денисович стесняться окончательно перестал. Раньше остерегался чужого глаза, больше задания по дому Горбунку давал. А теперь чего скрываться — все знают. Конек и огород на зиму перекопал, а тот немалые размеры имел, и колодец новый вырыл и забетонировал. Даже баньку поставил на финский манер сауну. Тимофей Денисович в журнале, в разделе «Сделай сам», чертежи обнаружил, стройматериалы достал. Баня Горбунку нелегко далась. Три дня без перерыва возился, жужжал, рычал, скрипел. Но получилось — глаз не оторвать. Куда там журналу, да и самим финнам! Уж Тимофей Денисович там и попарился, косточки погрел. А как вышел — Конек ему уже пива наварил по своей, ускоренной системе. Тут Тимофей Денисович на эксперимент пошел. Почитал книжку по приготовлению пива, добыл необходимое и сказал Коньку-Горбунку:

— Вот так и так пиво варится. А твоя задача — весь процесс в два-три раза ускорить, да так, чтобы вкус от этого не пострадал. Уяснил? Выполняй!

Горбунок с час вокруг походил, соображая, потом взялся за дело. И ведь получилось! Такое пиво вскорости сварил — песня, а не пиво!

Ох и жизнь настала для Тимофея Денисовича! Утром первой поднимается Елена Дмитриевна. По старой привычке — надо ведь мужу завтрак готовить. А тот, в полудреме еще, бормочет:

— Нажми там… его…

Елена Дмитриевна ручкой швабры (побаивается все же Горбунка) нажимает кнопку на куполе. У Конька умные глаза загораются, поднимается он на ножках своих в углу, где ночует.

Тимофей Денисович манит его:

— Ну-ка, Конек, сюда!

Тот подбегает.

— Папиросу! — командует хозяин.

Не смог он отказаться от многолетней привычки курить с утра, натощак. Горбунок ловко достает «Беломорину» из пачки, разминает и подает. Тут же подносит спичку. Тимофей Денисович лежит, пускает дым в потолок и наставляет:

— Первым делом завтрак приготовишь. Что и как — жена объяснит. Потом на стол подашь. Пока завтракаем — корову подои и в хлеву убери. Позавтракаем — в доме полный порядок навести надо. Знаешь, как это делается, учили. После уборки займешься погребом новым. Ну, это я тебе разъясню, что к чему. А дальше видно будет. Теперь за работу. Да живо! Пулей!

Конек-Горбунок убежит, а Тимофей Денисович встает, одевается. Была у него мысль с помощью Горбунка одеваться, потом передумал. Неприятный он все-таки, железный, холодный.

Садятся они с Еленой Дмитриевной за стол. Вкусно Конек научился готовить. Супруга Тимофея Денисовича ему всю поваренную книгу прочитала. Любые блюда теперь можно увидеть на столе.

Тимофей Денисович прихлебывает чай и мечтает вслух:

— Вот весна настанет, съезжу на юг, достану саженцы пальм разных: банановых, финиковых. Пусть Горбунок расстарается, за лето вырастит. И самим хорошо будет, и на продажу можно.

Елена Дмитриевна робко возражает:

— Ведь не приживутся бананы у нас. Холодно им, наверное, будет.

Тимофей Денисович на это рассудительно отвечает:

— На то он и инопланетный, чтобы невозможное делать. Пусть старается.

Но до лета новое дело придумал Тимофей Денисович. Стал он Горбунка внаем сдавать!

Как-то кто-то из соседей набрался смелости и попросил занять чудную машинку на пару часов. Тимофей Денисович сразу этого соседа послал куда следует. Потом задумался. И сам к соседу сходил. Тот как про цену услышал — руками замахал. Но ведь любопытно, а ради любопытства какие деньги не заплатишь?

Другие соседи прослышали, тоже потянулись за наемным работником. Тимофей Денисович ладони довольно потирал, но одного боялся: как бы кто не написал куда следует бумагу о том, что он экспериментального промышленного робота в корыстных целях использует. Но время шло, никто никуда бумаг не писал. Тимофей Денисович успокоился. А у Горбунка ни часа отдыха не было по ночам стал работать. Елена Дмитриевна вздыхала печально, глядя на робота, говорила робко мужу, что, мол, исхудал работник, дать бы ему передышку. Но тот только посмеивался, дескать, чудится это все, не может машина худеть, «Жигули», вон, не худеют? Что с ним случится, с железным?

Но случилось. Вернулся как-то Горбунок с очередного найма. А у Тимофея Денисовича настроение паршивое, поругался только что с соседями. Те его укорять стали, эксплуататором и рабовладельцем назвали. И показалось Тимофею Денисовичу, что Конек слишком медленно идет, еле лапы переставляет. Рыкнул он на него:

— Ах ты, дармоед небесный! — и наподдал ногой сзади, чтобы бежал быстрее.

Медленно-медленно повернулся Горбунок к хозяину, загорелись страшным красным светом его глаза, взвились вверх передние лапы, повисли, закачались угрожающе, и двинулся он вперед, тяжело и неотвратимо, как танк.

Сосед, что на крик заглянул, не разбираясь, через забор сиганул. Елена Дмитриевна, на крыльце стоявшая, завизжала тонко, за косяк ухватилась и застыла так, шагу сделать в испуге не могла.

И Тимофей Денисович побледнел.

— Ты что, Горбунок, что ты? — забормотал он, кося глазом, куда бы бежать и спрятаться.

А Горбунок шел все так же медленно, массивно, и чем ближе к бывшему хозяину подходил, тем ярче и зловещей разгорались его глаза, тем угрожающей раскачивались лапы.

Совсем немного осталось ему до Тимофея Денисовича, когда тот, закричав страшно и непонятно «Айя-ойе-я!», кинулся наутек. Горбунок рванулся за ним, и они закружились по двору.

Бежал Тимофей Денисович, высоко вскидывая ноги, опасаясь, что ухватит его Конек, и слышал, ясно слышал, как ближе и ближе раздается металлический топот. Но тут приметил открытую дверь сарая и вскочил туда, пытаясь дверь за собой захлопнуть. Не получилось, перекосило ее что-то. Тогда он ухватил лом, стоявший тут же у стены, и когда Горбунок вбежал в сарай, со всего размаху хряснул его по спине…

Все-таки непрочную технику делают инопланетяне! Казалось бы — ну что там лом? А у Конька лапки подкосились, глазки потухли, и рухнул он, загремев, как пустое ведро. И Тимофея Денисовича током сильно стукнуло.

Вытащил он паука во двор. Потом сел рядом с ним и горько заплакал. От облегчения, перепугался очень, руки и ноги теперь тряслись и челюсть стучала. Но и от тоски плакал. Такая жизнь пропала!

С полчаса он, наверное, так просидел, успокаиваясь. И уже хотел вставать, как остановился у калитки инопланетный бесколесный экипаж, вышли из него двое, каждый о трех ногах и четырех руках. Наблюдали все-таки инопланетяне подлые за своей машинкой, ждали, чем дело кончится. Вот и дождались.

Молча прошли они во двор, молча подняли Горбунка и так же молча отнесли в свой экипаж. Ни слова не сказали Тимофею Денисовичу. Только последний, проходя мимо, поднял одну из своих рук и очень по-земному постучал пальцем по лбу.

И Тимофей Денисович ничего им не сказал. Да и что говорить было?..

Настоящее дело

Вызов! От кресла до стартовой кабины путь недолгий — пять шагов, три секунды. Еще секунда — на контакт с машиной. Глаза закрыты, глубокий выдох — секунда. И десять секунд перехода. Итого — пятнадцать. Треть этого времени занимает путь от кресла до стартовой кабины, остальные секунды прыжок в полмира.

Переход — сплошные неприятности. Тошнота, головокружение. Словно подготовка к тому, что тебя ожидает ТАМ. Твое собственное тело остается в кабине, а сам ты открываешь глаза — и оказываешься на краю пропасти, в пустыне, в снегах или в лодке, летящей к водопаду. Недаром поговорка «Сейвера не зовут на праздник» стала рекламным девизом фирмы.

Существует два типа вызова. Срочный — те самые пятнадцать секунд, после которых не знаешь, ни кем стал, ни где находишься. На срочный вызов идут сейверы первого класса: железные нервы, мгновенная реакция и в пятидесяти случаях из ста — комфортабельная психушка фирмы в конце карьеры.

При обычном — такой горячки нет. Успеваешь собраться с мыслями и усвоить ту скудную информацию, которую машина может тебе дать о личности клиента, его местонахождении и ситуации, в которую он попал.

Только вот не везло последнее время с вызовами. Работы хватало. Но все причины — пустяковые, какие-то глупые. То старикан с молодой девицей катался на лодке, и ухитрились они эту лодку перевернуть. Пока вызов сработал, переход прошел, старикашка уже успел порядочно воды наглотаться. Пренеприятное ощущение — полный желудок воды. Да ведь еще и плыть надо!

А то молодые обормоты «подвиг» совершили. Всех решили удивить и тайно на скалу полезли. Взобраться-то взобрались, а назад, вниз — слабо стало. Часа три на вершине «Мама!» орали, прежде чем один вспомнил, что у него пульт вызова сейвера на поясе висит.

Нет, все, конечно, правильно, благородная работа — людей спасать. Но вот настоящего дела не было, так, чтобы бороться за жизнь и тело клиента изо всех сил, чтобы все, что умеешь и знаешь, применить пришлось. Пусть будет срочный вызов, пусть обычный, — все равно. Лишь бы дело настоящее.

Работа по обычному вызову немногим легче, чем по срочному. Бывают ведь типы, которые в трясине по самые уши, а продолжают считать, что не все потеряно и есть еще время. Обычный-то стоит дешевле срочного. И намного.

Дональд Осборн еще помянет крепким словцом подобных гадов, сидя на земле и с досадой разглядывая подвернутую, опухающую ступню. А сейчас он повисает на стропах парашюта, приходя в себя после перехода и не успевая этого сделать, потому что поздно, поздно он появился здесь! Невероятно голубое небо бьет по глазам, заставляет зажмуриться, и вот уже земля, а в ушах еще шумит после выстрела катапульты; страх, оставшийся от «того», уходит, но деревья накатываются снизу, ветки больно бьют по лицу, что-то трещит, разрываясь, он валится на бок и падает щекой в жесткую, высохшую, желтую траву.

«Главной задачей сейвера сразу же после перехода в чужое тело является оценка обстановки, в которой находится клиент. Сейвер должен одним мощным усилием погасить сознание клиента, преодолеть остаточные рефлексы и подчинить своему сознанию тело клиента, ибо от этого, прежде всего, зависит успешное выполнение задания…»

(Из Наставления по работе сейвера).

Переход удался вполне. Видно, парень отключился со страху сам. Ладно. Плоховато с ногой, но что теперь делать? Клиент-долечит, лишь бы удалось выбраться. Что в снаряжении? Фляга, пакет с НЗ, жужжалка от комаров, пистолет с двумя запасными обоймами, темные очки, радиомаяк — радиус действия 30 миль, большой нож, аптечка с вакциной от змеиных укусов и таблетками для дезинфекции воды, компас. Связка ключей с брелоком. А брелок-то тоже из снаряжения? Запаянная в пластик записка: «Маршрут строго на юг. Избегать любых контактов с местным черным населением. После пересечения линии фронта искать встречи с европейцами в военной форме». Интересная инструкция! Судя по всему, на этот раз мы где-то на юге Африки. А кто у нас носит военную форму в этом районе мира? Впрочем, плевать нам на политику. Наше дело сейверское: переселился, спас — получай чек. А парень готовился к тому, что его собьют: пластик брелока потерся — давно в кармане таскает.

Что там еще? Удостоверение. Роберт Ван-Вааден, 25 лет, лейтенант ВВС. Ничего, милый парнишка. И тело неплохое, подтянутое, мускулистое. Видно, что хозяин форму держит, не распускается. Одежда: летний комбинезон, высокие ботинки.

Однако трус. Страха пришлось выгонять целую гору. Да и выбраться вполне можно было самому. Фронт наверняка недалеко…

Ну, хватит! Мало ли какие обстоятельства у человека? Какое тебе до этого дело?! Потоптался на месте, освоился — и довольно. Теперь вперед, и чем быстрее, тем лучше. Где у нас юг? Так, ясно.

И Дональд Осборн — Роберт Ван-Вааден, волевым импульсом погасив боль в подвернутой ноге, раздвинул подобранной палкой свисающие ветви.

К полудню он понял, что путь не будет таким гладким, как представлялось вначале. На пути Дональда был фронт, были дозоры, линии окопов и передовое охранение. А это почти неизбежно означало перестрелки, потасовки и прочие атрибуты военного времени. Кроме того, нужно было учитывать, что пилота сбитого самолета наверняка уже разыскивают специально посланные отряды. И на помощь «своих» рассчитывать не приходилось. Сообразив это, Дональд зашвырнул подальше пистолет и запасные обоймы, чтобы не было соблазна. Да и если возьмут без оружия — больше шансов остаться в живых.

Мешала поврежденная нога. Попробуй стать бесшумным быстрым индейцем, скользящим сквозь заросли, если одну ногу приходится едва ли не волочить следом за собой!

Колючки цеплялись за комбинезон, дыхание сбивалось, терялась скорость, пот заливал глаза, пересыхал рот. Словом, поломка одной детали вела за собой неисправность всего механизма. Как это обычно и бывает.

Но он продвигался вперед, и довольно быстро. Необходимо было уйти как можно дальше от места падения самолета, оторваться от поисковых групп.

А впереди был фронт. И к вечеру нужно было до него добраться, прикинуть время перехода. В его положении для этого больше всего подходила ночь. Не будь повреждена нога, он смог бы перейти фронт и днем. Пара обездвиженных стрелков, несколько часов легкого, сторожкого бега — пустяки для такого тела, которое досталось на этот раз.

Но проклятая нога сделала-таки свое дело. Стоило чуть отвлечься, гася внезапный укол боли, и он не расслышал шороха, раздавшегося впереди. А когда отвел ветку, закрывающую путь, едва не свалился в крохотный окопчик, на голову сидевшему там солдату. Солдат дремал, уткнувшись сползшей каской в колени. Потертая пятнистая форма, на ногах зеленые рваные кеды. Автомат стоит рядом, у стенки окопа. Вояка! Конечно — тылы! Солнце печет. Да и цикады жужжат, звенят усыпляюще.

Дональд осторожно убрал занесенную ногу. Она опустилась бы точно на каску часового. Огляделся. В дозорах по одному не стоят.

Второго он увидел минут через десять. Тот шел, беззаботно посвистывая, нес котелок, прикрытый алюминиевой миской.

Обед товарищу несешь. Повезло твоему товарищу. Да и тебе тоже, что сейчас я руковожу этим телом, а не его настоящий хозяин. Лежали бы сейчас: один в окопе, а другой рядом. Знаем мы обычаи ребят с той стороны фронта. Глотку перережут спящему и не моргнут. Только вот к своим добраться через позиции противника трусят. Дядю-сейвера нанимают.

Дональд слился с кустом, пропуская караульного, и только когда треск веток под ногами стих, двинулся дальше.

Стемнело быстро. Не хватило времени добраться до боевых порядков. Дональд позволил себе немного передохнуть, дожидаясь, когда станет совсем темно. Все равно двигаться дальше сейчас бессмысленно. Ночью будет легче. В трех шагах неподвижно застывший человек кажется пнем, ложное движение сбивает с толку, и пули летят мимо цели.

…Удобство ночи оказалось палкой о двух концах. И хотя глаза Дональда привыкли к темноте, кто же мог знать, что человек здесь, не боясь змей, может расположиться на ночлег прямо на земле, под деревом?! Когда Дональд наступил ему на ногу, тот заорал так дико, что слышно было, наверное, по всему лесу. Тени, бросившиеся к Дональду сразу же после крика, вероятнее всего, не были группой поиска летчика со сбитого самолета. Просто здесь расположилось какое-то подразделение, часть войск, державших оборону.

Но разбираться было некогда. Руки, ноги, все тело работало, подчиняясь приказам мозга, и противники валились, не успев даже вскрикнуть. Подвернутая ступня не напоминала о себе — не до того! В темноте слышались только резкие выдохи и глухие удары. Дональд походил на гигантскую кошку, молниеносно прыгавшую, падавшую, перекатывающуюся. Казалось, он лишь слегка касается набегавших пальцами рук и носками ног. Но после такого касания человек оседал на землю и больше не поднимался. Нет, удары не были смертельными, но полчаса неподвижности упавшему обеспечивали.

Все окончилось так же стремительно, как и началось. Нападавшие оказались на земле, даже не успев понять, что произошло. И сразу же Дональд растворился в темноте. Здесь не приходилось ждать аплодисментов за мастерски проведенный бой.

Он уходил от места схватки, стараясь не расслабиться. Только предельное напряжение давало гарантию успеха. И в случае новой неожиданной встречи, он повторил бы то, что сделал только что.

Получаса мало для того, чтобы перейти фронт. Набросим еще минут сорок на выяснение, сообщение, соображение и оповещение. А потом уже — держись, сбитый летчик, пробирающийся к своим! Правда, и тут у него есть преимущества. Будут искать и ловить обычного человека, а не сейвера. Кунг-фу далеко еще не все, что он умеет.

Легким, быстрым шагом вперед и вперед! Теперь перебежка, здесь приникнуть к земле, слиться с деревом…

Обнаружили его только при пересечении последней линии окопов. То ли спохватились и объявили общую тревогу, то ли нашелся, наконец, неспящий часовой и, разглядев двигающуюся тень, не раздумывая, открыл огонь. А через несколько минут могло показаться, что стреляет весь лес. Воздух наполнился визжащими и жужжащими осами пуль. К счастью, если стреляет много людей, да еще в темноте, не видя цели, то ничего путного, как правило, не выходит. Дональд спокойно переждал первый шквал огня за достаточно толстым деревом, а затем перебежками, от укрытия к укрытию, двинулся дальше.

Рассвет застал его уже далеко за линией фронта. И это при том, что он подремал пару часов под кустом. Вода во фляге была выпита наполовину, размякшего шоколада оставался еще приличный кусок. Нечего баловать тело, сил в нем еще на пару таких переходов. Вперед, вперед! Последний участок пути — самый безопасный, но и самый длинный.

Как там говорилось в записке? «Избегать любых контактов с местным черным населением?..» Не с кем было вступать в контакт. Прифронтовая зона пустовала на многие километры. От небольших деревушек остались лишь обгорелые поляны с торчащими головешками хижин. То ли бои тут прокатились, то ли жители сами ушли, сжигая за собой дома? Дональд проходил мимо пепелищ не останавливаясь, отмечая только про себя, что горело недавно.

А потом сам увидел, как горят такие хижины.

Самолеты распарывали небо, словно огромный лист жести, расстреливая ракетами деревню и окружающий лес. Следующая пара сбрасывала напалмовые бомбы.

В газетах, помнится, упоминалось о подобных акциях, как об «уничтожении очередной базы террористов». Террористами эта деревушка была явно небогата — по самолетам не раздалось ни одного выстрела. Зато женщин и детей хватало.

Дональду с вершины холма, куда он добежал, заслышав рев самолетов, было хорошо видно, как метались черные фигурки под бомбами среди горящих хижин и не могли найти спасения от гремящей над головой смерти.

А Дональд лежал, укрывшись за деревом, колотил в ярости кулаками по земле, кричал в небо черные слова и ничего не мог сделать.

Потом самолеты ушли, и из-за леса, почти цепляясь за верхушки деревьев, вывернула тройка вертолетов. Со свистом и клекотом они прошли над деревней, обрабатывая ее из пулеметов, и сели на окраине, еще в воздухе, в метре от земли, выплюнув из себя людей в пятнистых комбинезонах. Комбинезоны рассыпались среди догорающих хижин. Сквозь стрекот винтов послышались короткие щелчки выстрелов — добивали раненых и тех, кто все-таки уцелел после двойной обработки с воздуха.

Дональд не помнил, когда встал во весь рост, вглядываясь бешеными глазами в то, что происходило внизу. Одинокую фигуру в голубом комбинезоне было теперь видно издалека, и пятнистые, закончив свое дело в деревне, спокойно, организованно, как на учениях, стали окружать подножие холма. Но вот уже к Дональду с распростертыми объятиями побежал, косолапя, загорелый коротышка с погонами капитана:

— Ван-Вааден, дружище, какая встреча, какое счастье, что ты жив!

А Дональд стоял, зажмурившись, и не мог себе простить, что после приземления выбросил пистолет…

— Осборн, вас к Бикому!

Дональд молча кивнул. Ничего хорошего этот вызов означать не мог. Скорее всего, кто-то пришел с жалобой. А поскольку последним Дональд вытаскивал Ван-Ваадена, то естественным было предположить, что тот и явился с жалобой.

Идти не хотелось. И не потому, что, предстоял нагоняй. Прежде чем перейти на административную работу и стать директором фирмы по персоналу, Морис Биком был сейвером (и по слухам — неплохим). Так что неприятностями с клиентом его не удивишь. Да и не будет никакого нагоняя. Одни слова. Фирма твердо защищала интересы своих сотрудников и в обиду их не давала.

Идти не хотелось совсем по другим причинам. Вернулся Дональд с последнего дела мрачным, ушедшим в себя. Отмалчивался и отмахивался от расспросов, не «загудел» с друзьями, как обычно после успешного перехода.

И сейчас не шел — тащился по коридорам, цепляясь за любую возможность, чтобы оттянуть момент встречи с пилотом, которого спас.

Он жалел теперь о том, что сейверу нельзя отказываться от задания: взялся — выполняй. С каким удовольствием он засунул бы тогда сознание этого щенка в его собственную шкуру! Выбирайся сам, пожинай плоды своей глупости, ненависти, корысти или что там еще толкнуло тебя на то, чтобы бомбить хижины, расстреливать из пулемета женщин, стирающих белье в реке, и долбить реактивными снарядами машины с рисом, мукой и аспирином!

А старики-родители ждут тебя дома, и младший брат гордится тем, что ты военный летчик, и девушка ждет тебя, хорошая, наверное, девушка, и я вытащил твое сильное, здоровое, молодое тело и вернул его тебе, а ты потом наверняка врал, как сражался с целой стаей вражеских истребителей и сбил три или четыре, но кончились патроны, и ты с великими трудностями и опасностями выбирался к своим, чтобы вновь стать в строй борцов за славное дело.

И никому не рассказывал о том, что бросил себя, передоверил эти фунты костей и мускулов тому, чья профессия не убивать, а спасать. Я спас твое тело, но мне не спасти твою душу, потому что ты давно уже запродал ее дьяволу. Сколько жизней на твоей совести, пилот? Пролетая над позициями, ты поднимаешь свой самолет на такую высоту, где его не могут достать зенитки, а потом, в тылу, бросаешь машину на цели, которые никто не обороняет. Кому придет в голову, что у тебя хватит подлости посчитать целью школу или больницу?

Но в тот раз тебе не повезло. Тепловая ракета воткнулась в зад твоего истребителя. И ты ни о чем уже не думал, дрожащей, потной ладонью нащупывал спусковой рычаг катапульты, а в воздухе, болтаясь под куполом парашюта, все давил и давил на кнопку вызова сейнера. Тебе было страшно. Тебе было страшно с того момента, как ты ступил на скользкий путь убийцы. Не бывает храбрых подлецов. Подлость — синоним трусости. Ты подлец, Ван-Вааден, и будь моя воля, я не стал бы спасать твое тело. Я бросил бы его там, в лесу. И пусть это не по-сейверски. Зато одной гремящей смертью могло стать меньше над соломенными крышами маленьких мирных деревушек.

Дональд затушил сигарету, вяло прошагал мимо секретарши Бикома, постучал в дверь кабинета и, не дожидаясь разрешения, вошел.

Да, это был он. Парень в лихо заломленном берете и с лейтенантскими звездочками просто кипел от негодования. Он не за то платил деньги, чтобы получить от начальства выговор, да еще неделю не вставать с постели по причине растянутых связок. Сейверу платят, и он, Ван-Вааден, думает, совсем не плохо платят. Так что незачем портить доверенное тебе тело и, главное, хамить начальству клиента.

Насчет хамства — это правда. После того, как Дональда вывезли в тыл на вертолете, он отказался отвечать на вопросы, потребовал встречи с представителем фирмы, а когда очень уж стали приставать, открытым текстом послал всех подальше.

Ван-Вааден, теперь уже в присутствии Дональда, повторил свои претензии. Откинувшись в кресле, Морис Биком вертел в пальцах сигарету, сочувственно кивал, поддакивал, но в глазах его прыгали чертики. Ситуация даже веселила его. Еще бы! Здоровенный мужчина жалуется на то, что его плохо спасли от смерти!

Потом директор по персоналу заговорил успокаивающе. Разъясняя обиженному летчику некоторые трудности и особенности профессии сейвера, извинился от лица фирмы, пообещал, что Дональда Осборна примерно накажут, и предложил обсудить сумму, на которую будет снижена оплата господином Ван-Вааденом услуг фирмы в связи со сложившимися обстоятельствами, если, конечно, господин Ван-Вааден представит документы, подтверждающие нанесенный ему моральный и физический ущерб.

Господин Ван-Вааден заверил директора по персоналу, что такие документы он приготовил и представит их, но прежде хотел бы знать, какому наказанию будет подвергнут сейвер. Директор возвел глаза к потолку и, подумав минуту, сказал, что сейвера, к примеру, могут лишить, ну… части гонорара и запретят впредь спасать доблестных офицеров славных вооруженных сил. Господин Ван-Вааден насмешки не понял, наклонил голову удовлетворенно и стал доставать требующиеся бумаги из папки.

На протяжении всего разговора Дональд не произнес ни слова. Биком с клиентом сошлись наконец на двадцати процентах: десять за растяжение связок и десять, за выговор от начальства. Поднялись, пожали друг другу руки.

И тут подал голос Осборн.

— Спроси его, — обратился он, к Бикому, как будто лейтенанта и не было в кабинете, — спроси его, во сколько он оценил бы вывихнутую челюсть и несколько выбитых зубов?

Во взгляде Мориса появился тревожный интерес. Вопрос был очень сейверским. Но господин Ван-Вааден намека не понял. Сделав вид, что его совершенно не оскорбило обращение через посредника, он задумчиво пожал плечами, прикинул в уме и сказал, что это соответствовало бы десяти-пятнадцати процентам.

— Но я не понимаю, к чему эти разговоры?.. — Он так же обращался к Бикому, даже не глядя в сторону Осборна. — Челюсть у меня на месте, с зубами тоже все в порядке.

— Сейчас… — сказал Дональд. Затем он сделал быстрый шаг вперед, взмахнул рукой и… Ван-Вааден пролетел через кабинет, гулко ударился о стену и стал сползать по ней вниз. Глаза его закатились, на губах показалась красная пена.

Биком хладнокровно плеснул из сифона в стакан, склонился над летчиком. Потом обернулся к сейнеру, покачал головой:

— И не пахнет десятью процентами. Верные тридцать — челюсть ты ему сломал.

Дональд скупо ухмыльнулся:

— Не рассчитал.

Он достал книжку, выписал чек и положил его на стол, потом вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Побег вдвоем

Руки стянуты сзади наручниками. Чувствуется, что пластиковые, затягивающиеся при малейшей попытке освободиться. Синяя, грубого хлопчатника роба. На ногах тяжелые башмаки. Добротные, рассчитанные на многолетнее пользование. Тюрьма, похоже. Х-хе, в тюрьме Дональду Осборну сидеть еще не приходилось!

Впрочем, в данный момент он не сидит, а идет. По длинному полутемному коридору. В спину то и дело тычут стволом карабина — поторапливают. Коридор узкий, в стенах железные дверцы с засовами и замками. Захудалая, должно быть, тюрьма. Сыро, с потолка капает в мелкие лужицы на полу. Шлепанье капель, гулкий топот конвоира да шарканье Дональда — уж больно тяжелы ботинки — вот и все звуки. Ночь сейчас, что ли?

Конвоир, ожесточенно засопев, еще пару раз больно сунул стволом между лопаток, и коридор кончился. За поворотом его перегораживала решетка из толстых стальных прутьев. Конвоир подтолкнул Дональда лицом к стене, позвенел ключами, затем, опять же стволом карабина, заставил пройти в открывшуюся в решетке дверь. Процедура повторилась, на этот раз конвоир, закрывая дверь, возился подольше, а Дональд стоял, почти уткнувшись лбом в сырой бетон стены, и размышлял о том, куда же судьба и профессия закинули его на этот раз?

Предпринимать что-то было явно рано. Уясни обстановку, разберись, что к чему — потом действуй, применяя все свое умение и используя обстоятельства в свою пользу. Все это, если время позволяет. Правило сейвера, хотя применимо не только к экстремальным ситуациям.

Пока время позволяло. Персонифицировать себя так, сразу, было довольно трудно. Под мышкой чувствовалась коробочка «вызовника». Скорее всего, ее пронесли тайно и тайно же передали клиенту. Вряд ли «вызовник» мог попасть сюда вместе с клиентом. А это означает, что зарегистрирован «вызовник» в фирме на другую фамилию и на другую совсем личность. Теперь вот еще вопрос: кто клиент, за что в тюрьме оказался? Может, Менсон-Сатана какой-нибудь, маньяк, садист, вообще бяка. А может, и хороший человек, невинный. Такие тоже в тюрьмы попадают. С людьми всякое может случиться.

Дональд, повинуясь молчаливым приказам конвоира, шагал, отмечая все подробности, автоматически прикидывая возможности для бегства, но попыток освободиться не делал, выжидал.

Все шло своим чередом. Коридор, решетка с дверью, лестница, решетка с дверью, опять коридор и опять решетка. Выводили его из подвала. Довольно глубокого, надо заметить. Как-то незаметно охранников стало двое, потом возник офицер в черном мундире. Он давал указания солдатам, но слишком тихо, Дональд уловить, о чем шла речь, не мог. Язык показался испанским. Ничего, тоже скоро должно проясниться.

Краем глаза он изучал конвоиров. Рожи у них были еще те. Один худой, высокий, чуть не гнулся под тяжестью карабина. Второй, тот, что с самого начала все подталкивал в спину, был, в противоположность первому, свинья-свиньей. Жирные щеки почти скрывали маленькие глазки, штаны на толстых ляжках вот-вот треснут. Оба одинаково не бриты и вид имеют невыспавшийся и усталый.

Офицер выбрит до синевы, затянут в портупею и выглядит выглаженным и ухоженным. Ни следа усталости, кроме черных кругов под глазами. Что-то происходит, какие-то события, раз все они не высыпаются. Примем к сведению.

На улице была ночь. Это Дональд почувствовал несмотря на плотную черную повязку, которую ему надели на глаза перед тем, как вывести во, двор. Конвоиры замешкались, в спину толкать перестали, и Дональд остановился. Повел носом. Пахло недавним дождем, железом, бензином и, все тем же сырым бетоном. Очевидно, это был внутренний двор тюрьмы — городского шума слышно не было.

Заминка длилась недолго, и Дональда опять толкнули в спину, да с такой силой, что он едва не упал. Собственно, и упал, поскольку прямо перед ним оказался вход в машину, и в этот вход вели две ступени. Видеть их Дональд, естественно, не мог и довольно чувствительно ушиб ногу. Все так же молча, пинками и прикладами его загнали внутрь фургона, толкнули в угол, на скамейку. Конвоиры (двое, офицер сел в кабину) тоже поднялись в фургон, захлопнули дверцу и тут же, как по команде, закурили. Фургон был тесным, курили они дрянные сигарки, и через три минуты дышать стало абсолютно нечем. Затарахтел мотор, сквозь его шум послышались невнятные голоса. Язык действительно испанский, отметил про себя Дональд. Машина дернулась и тронулась.

Пока ничего интересного не происходило, Дональд начал изучать доставшееся на этот раз тело. Лет сорок, но физическая форма поддерживается. Что-то не в порядке внутри. Побаливают почки. Хотя, может быть, по ним били? Очень может быть, скула саднит, один зуб шатается, другого и вовсе нет. Суставы ног не то, чтобы скрипят, но ощущаются. Так, теперь суставы рук, это очень важно. Деликатно, микродвижениями, чтобы не затянулись еще больше наручники, Дональд принялся разминать затекшие кисти.

Фургон был довольно старым, скрипел, подпрыгивал и раскачивался. Чтобы не очень трясло, Дональд прижался плечом к холодным бортам в углу. Мысли текли своим чередом. Не очень понятна ситуация, в которую он попал, но что-то она ему не нравилась. Возможно, конечно, что клиента перевозят из одной тюрьмы в другую. Но не исключен и такой вариант, что вывезут сейчас в какое-нибудь глухое место и шлепнут. А то и просто на шоссе, безо всяких глухих мест. Если он попал в одну из латиноамериканских стран, то очень даже просто такое может произойти. В этом случае, кем бы клиент ни был, нужно думать о спасении его тела. Очень не хочется, чтобы расстреливали. Неприятное, должно быть, ощущение.

Дональд напряг свои познания испанского, сказал в пространство:

— Ребята, дали бы покурить!

Конвоиры, слышно было сквозь лязг и дребезжание, что-то побурчали между собой, и через минуту Дональд почувствовал, как в губы ему ткнулся обслюнявленный окурок сигары. Он перехватил его поудобнее зубами, сказал невнятно:

— Спасибо! — И, сделав пару затяжек, продолжал: — Куда меня везете-то?

— Помалкивай, сукин сын, — ответил ему, судя по голосу, жирный. — Везут и везут. А твое дело сидеть и не рыпаться.

Сказано это было без злобы, но так, что Дональд понял — дальнейшие расспросы не рекомендуются. А дразнить конвоиров в его планы не входило. Он поудобнее откинулся в угол и занялся наручниками. Во времена Гудини таких, похоже, не было, да это не утешение. Так сказать, чем богаты…

Ехали час с немногими минутами. Время Дональд хорошо чувствовал. И его, времени, хватило на все. Теперь он готов был спасать и спасаться. Тяжеловато, но тело должно выдержать нагрузку. Только бы не выстрелили в затылок при выходе из машины.

Когда открыли дверцу, пахнуло таким сложным букетом, что Дональд понял — городская свалка. Значит, действительно будут расстреливать. От сознания этого появилась та самая холодная злость, которая очень была ему нужна теперь. Ну, я вам расстреляю! Узлами карабины позавязываю, вояки хреновы!

Распаляться больше он себе не позволил. Прежде нужно было попробовать договориться. Может быть, и не придется прыгать, скрываться и вытворять прочие чудеса. Вот только как доказать, что ты не тот, за кого тебя принимают? Ладно, попробуем.

Интуиция подсказывала ему, что не станут обычного, даже очень опасного уголовника тайно вывозить и расстреливать за городом безо всякой официальной канители. Что-то тут было не так. И все же…

Все так же грубо его спустили по ступенькам из машины, повели, придерживая за локоть. Под ногами тарахтели консервные банки, скрипело битое стекло. Дональд сориентировался по слуху на осторожные шаги офицера — тот ступал как бы на цыпочках, плавно, стараясь не испачкаться и не поцарапать ботинки о ржавое железо, — и, повернув лицо в ту, сторону, позвал:

— Лейтенант!

И тут же получил прикладом по спине так, что едва не сунулся носом в землю. Конвоиры с двух сторон зашипели: «Заткнись!», но он, не обращая на это внимания, продолжал, возвышая голос:

— Лейтенант, вы делаете ошибку! Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете!

Конвоиры опять ему наподдали, но послышалась короткая команда: «Отставить!», и все остановились. Осторожные шаги проскрипели и замерли рядом. Высокий, хрипловатый от усталости голос лейтенанта сказал:

— Имеете что-то сообщить?

Дональд облизал пересохшие губы.

— Да. Имею. Я совсем другой человек. Происходит чудовищная ошибка.

— А-а… — разочарованно протянул лейтенант. — Все это мы уже слышали. Ничего нового. Я думал, вы наконец образумились. — И скомандовал солдатам: — Вперед!

— Погодите, не валяйте дурака! — Голос Дональда окреп. Несмотря на приклады, он не сдвинулся с места. — Сначала выслушайте, а потом расстреливайте, если уж вам так хочется. Но я уверен, что желание это у вас пропадет, едва я закончу.

После некоторого молчания лейтенант неохотно разрешил:

— Ну что же, говорите…

«А ведь ему наплевать, тот я человек или не тот, — внезапно понял Дональд. — Какие бы невероятные вещи он сейчас ни услышал — на-пле-вать! Он устал, ему все надоело, но есть армейский устав, который он клялся исполнять, есть приказ, а приказ для него — закон. Прикажут поджечь подожжет, прикажут расстрелять — расстреляет. И умереть прикажут — щелкнет каблуками, отдаст честь и отправится умирать. Ох, не докажу я ему ничего!»

Он заговорил, стараясь придать своим словам максимум убедительности. Рассказал о сейверах, привел пару примеров их работы, разъяснил, что, по его мнению, произошло в данном случае. Он говорил, но ему казалось, что слова его падают в пропасть, в пустоту. С таким же успехом он мог рассказывать все это кирпичной стене. Хоть бы как-то отреагировал! Ну, удивился бы, ну, хмыкнул: «Вот заливает!» Задумался хотя бы! Тупое и глухое равнодушие. Он слышал в ответ только сиплое дыхание терпеливо ждущих конвоиров да-ленивые зевки лейтенанта. Идиотское положение!

Конечно, психологическая подготовка у сейверов на высшем уровне. Сейвер может висеть, уцепившись одной рукой за край крыши небоскреба, прыгать с вагона на вагон несущегося во весь опор курьерского поезда, бегать под пулями. Да мало ли чего! И все это — не моргнув глазом, не дрогнув ни одной стрункой души. А тут Дональд не выдержал равнодушия, с которым его слушали, вышел из себя:

— Да черт вас побери, лейтенант! Ведь это все так легко проверить свяжитесь с нашим посольством, там подтвердят. Я не знаю, каким образом клиенту передали «вызовник». Может быть, он и заслуживает того, чтобы его расстреляли. Но я-то здесь при чем?

Молчание в ответ. Тогда Дональд решился на последнее средство, тайное свое, которое приберегал на крайний случай.

— Ну, вот смотрите. У вас очень надежные наручники, да? Их невозможно снять? Получите! — Он высвободил руки из-за спины и поболтал пустыми браслетами в воздухе.

И в тот же момент всем телом ощутил острую опасность. Теперь стало не до церемоний. Дональд сдернул повязку с глаз и прямо перед собой увидел пляшущее дуло пистолета. Лейтенант не был запрограммирован на удивление. При попытке к бегству приговоренного он должен был стрелять без предупреждения. Что и собирался сделать в тот момент, когда Дональд сорвал повязку. Палец лейтенанта уже нажимал на спусковой крючок. И тут Дональд взорвался. Что-что, а сражаться сейверы умеют.

Наручники полетели в лицо лейтенанту, и одновременно Осборн ударил его головой в живот, сбив с ног, но удержавшись сам. Молниеносный переворот через голову, и оба конвоира успели ощутить лишь, как что-то гигантское и безжалостное обрушилось на них и погасило звезды в небе.

Дональд, наклонившись, растирал ногу, когда от машины захлопотал короткоствольный «узи». Собака, о шофере-то он и забыл! Хорош сейвер, нечего сказать. Пришлось в лучших традициях сейверства хладнокровно бегать под пулями. Благо, на свалке было множество ржавых автомобильных кузовов.

Неспокойно было у Дональда на душе, не знал он, правильно ли сделал, взявшись объяснять лейтенанту «кто есть кто». Существует железное правило сейвера: «Взялся — спасай». Потом, кому надо, разберутся… Поэтому не стал он сейчас связываться со все еще палящим от грузовика шофером, а, осторожно пробираясь между гор мусора, направился в ту сторону, где светилось зарево города.

Долог и труден был его путь до посольства. В городе, вне всякого сомнения, действовал комендантский час. А потому улицы были пустынны и под полупритушенными огнями реклам далеко разносились шаги патрулей. Изредка проносились джипы, полные национальных гвардейцев. Дональд часа три шнырял по центру, скользя от подъезда к подъезду и от подворотни к подворотне, пока не сообразил, в какой именно стране он находится, и тогда уже, подключив резервы памяти, вывел из них план города с красной точкой местом расположения посольства. Находилось оно в старом красивом особняке на тихой улочке, что исключало возможность шумных многолюдных манифестаций протеста под окнами — им просто не хватило бы места. А жиденький ручеек протестующих, сумевших протиснуться сюда, полиция разогнала бы в два счета. И хотя обстановка в стране сейчас к демонстрациям не располагала, два здоровенных морских пехотинца, вооруженные короткими карабинами, исправно несли круглосуточную службу у мощных чугунных ворот.

По всему периметру забора наверняка сигнализация. А то еще автоматы понатыканы. Сунешься — такую пальбу поднимут, что полгорода всполошится. Дональду очень хотелось устроить панику в посольстве — террористы проникли! — просто перемахнув через забор. Но он сдержался — к чему эти светошумовые эффекты? Несолидно. И спокойным шагом, подняв руки, чтобы видно было, что оружия, у него нет, он направился к часовым.

Парни были выучены как надо. Уже через пять минут один из них вызывал начальника караула и докладывал, что вот явился некто в тюремной робе и требует встречи с таким-то секретарем посольства по делу, имеющему государственное значение. Второй пехотинец, держа карабин у бедра, тихонечко поводил стволом из стороны в сторону, как бы предупреждая спокойно, не приближаться, держать руки за головой.

Явился начальник караула вместе с тем самым, нужным, секретарем посольства. Секретаря подняли с постели, он был сонный, злой от этого и, услышав пароль, особой радости от встречи не испытал. Но положение сотрудника фирмы обязывало, и Дональда наконец пропустили на территорию посольства.

В малых странах, где то и дело происходили революции и военные перевороты, фирма своих отделений не держала. Накладно было бы каждый раз после очередной заварушки восстанавливать аппаратуру и набирать персонал. Тем не менее, связь была нужна: исключительно в целях безопасности сограждан, которых черти заносили в эти страны — полазить по сельве, покопаться в песках, покарабкаться по отвесным скалам. Поэтому поступали проще: по соглашению с правительством, в каждой такой стране имелся человек, обученный для приема сейвера в теле клиента. Немного волокитно, но иного выхода пока придумать не могли.

Только на следующее утро Дональд наконец узнал, кого же он спас. Секретарь — представитель фирмы — сунул ему за завтраком местные газеты: «Читайте, в какую историю мы влипли». Он едва не добавил: «Из-за вас», но вовремя сообразил, что Дональд, хотя и в обличье клиента, был тут совершенно ни при чем.

На первых полосах почти всех газет была фотография того человека, чье лицо Дональд тщательно рассматривал сегодня в зеркале, бреясь. Естественно, без кровоподтеков и следов ожогов. Серхио Баррера, один из руководителей подполья, министр национальной культуры при бывшем правительстве, свергнутом военной хунтой год назад. Левый. Организатор крупных актов саботажа на военных заводах, редактор подпольной газеты «Венсеремос». Схвачен три месяца назад. Бежал из-под стражи при переводе из одного места заключения в другое (Дональд усмехнулся). Указывалась также сумма вознаграждения за сведения о теперешнем местонахождении. Немалая, прямо скажем, сумма.

— Ума не приложу, как им удалось одурачить наших ослов в фирме? озабоченно говорил секретарь-представитель. При свете дня оказался он совсем не сонным букой, как ночью, а был толстеньким живчиком, охочим до вкусной еды и крепкой выпивки. Однако удручен был живчик сейчас тем, как вывезти Осборна-Барреру из страны, а еще больше тем, что именно на его голову свалилась подобная напасть.

Дональда эти вопросы не занимали. Он свое дело сделал, и теперь, завернувшись в халат секретаря-представителя, потягивал безумно крепкий местный кофе и раздумывал о том, сколько же трудностей пришлось преодолеть этим ребятам из подполья, чтобы, обманув сотрудников фирмы (что само по себе было делом очень непростым), добыть коробочку «вызовника», доставить ее сюда и протащить в тюрьму. Однако они смогли, и успели это сделать, и, честное слово, Дональд уважал их за это не меньше, чем своих коллег по ремеслу — сейверов. Ему в высшей степени было начхать на расстановку сил здесь, в маленькой бананово-кофейной республике, но то, что сделали эти люди для своего товарища, могли сделать только Настоящие Люди.

Неделю Дональду пришлось просидеть в посольстве, дожидаясь, пока суета из-за побега Барреры немного утихнет. И за эту неделю ему до такой степени надоело и само посольство с унылым видом из окон на узкую улочку, и крепкие затылки морских пехотинцев у ворот, и секретарь-представитель с его неумеренными обжорством и пьянством, что он на полном серьезе предложил собственными силами добраться до аэропорта. На что живчик замахал руками:

— И не думайте! Если вас убьют ненароком, кому отвечать? Мне? Да меня дома трое детей ждут! — и Дональду пришлось смириться.

Наконец, со многими предосторожностями, загримированного, с фальшивым паспортом, его вывезли в багажнике посольского «вольво» и посадили в ДС-9 рейсом на Мехико. А еще через сутки он с удовольствием ощутил свое тело, надиктовал на кассету отчет руководству о проделанной работе и закатился с друзьями в китайский ресторанчик.

Так бы эта история и закончилась еще одной записью в послужном списке сейвера, если бы спустя два месяца, вернувшись с очередного дела, Дональд случайно не обнаружил в газете заметку о том, что, по требованию правительства маленькой латиноамериканской страны, государственный преступник Серхио Баррера выдан ее властям.

Психологическая подготовка у сейверов на высоте, а потому Осборн не кинулся к руководству искать правды. Пораскинув мозгами, он понял, какую свинью подложил своему бывшему клиенту. Лейтенант доложил по начальству о том, что говорил «Баррера» перед побегом, а там уже нетрудно было установить, куда делся из страны беглый подпольщик. И пошли прахом все усилия ребят, добывших и пронесших в тюрьму «вызовник». Ему так и неизвестно, какой ценой это было сделано.

Ну что же, вздохнул Дональд, отпуск ему полагается — только что с дела, вернулся… И кто же может помешать провести этот отпуск с толком, размяться самому, в своем теле, а заодно и исправить кое-какие ошибки?

Замок громко лязгнул, дверь карцера приотворилась, и в образовавшуюся щель влетел, явно получив дополнительное ускорение в виде пинка в зад, парень лет тридцати в затертых джинсах и мятой клетчатой рубашке. Довольно сильно приложившись об пол, он тем не менее легко поднялся и подмигнул Серхио Баррере, политзаключенному, сидевшему на корточках у стены.

— Ну что, клиент, сидим — штаны просиживаем?

На уголовный жаргон это никак не походило. Впрочем, парень мог оказаться кем угодно. Военный режим шатался, тюрьмы были переполнены, и сажали в камеры уже не разбираясь: уголовников к политическим и наоборот.

Улыбка у парня была хорошей, открытой. Так улыбаются честные люди. Преимущественно. И Баррера улыбнулся в ответ, хотя улыбаться ему сейчас совсем не хотелось. После возвращения в страну и нового ареста его опять били в застенках секретной службы, допытываясь, кто принес ту коробочку и помог бежать, очень досталось почкам, и теперь они болели почти постоянно, по временам так отдавая во все тело, что хоть кричи.

Парень присел рядом, все так же улыбаясь, потом спросил:

— Представляться или сами узнаете? Да нет, вы меня, наверное, и не видели. Слово такое слышали — сейвер?

Голос его уходил, гулко доносился издалека. Опять навалилась боль. Тело мгновенно покрылось противной холодной испариной. Парень, заметив, как посерело лицо Барреры, погасил улыбку, засуетился, помог лечь на бок, заботливо подложил под голову свернутое одеяло. Потом, приподняв его рубашку, бережно ощупал поясницу. И странное дело, от прикосновения его прохладных чутких пальцев боль стала затихать, уменьшаться.

Парень сказал:

— Они и, тогда, два месяца назад, у вас побаливали; я чувствовал, мешало сосредоточиться. — И ответил на недоуменный взгляд Барреры: — Меня зовут Дональд Осборн. Я сейвер.

Баррера понял:

— Это вы меня спасали?

Дональд кивнул:

— Я.

Баррере стало легче, он приподнялся и сел.

— А теперь-то как здесь очутились?

— Да в отпуске я. Вот и решил вас навестить. — Осборн опять улыбался. Только здесь я как крупный хулиган Игнасио Хутглар прохожу — витрину разбил и властям сопротивлялся. — И совсем уже весело добавил: — Да двум уголовникам морды пришлось разбить, чтобы к вам пересадили.

— Но зачем вам ко мне? — спросил Баррера, хотя начинал уже кое-что понимать.

Дональд в смущении потер ладонью лицо.

— Понимаете, я ваш должник. Ведь в том, что вас в страну вернули, я виноват — язык за зубами не держал, когда расстреливать повезли, думал, без драки обойдется. Надо поправлять как-то это дело. — И спросил неожиданно: — На волю хотите?

Баррера уже верил этому, человеку, верил до конца, верил, что тот выведет его отсюда, неизвестно как, но выведет. Ему перехватило горло от волнения, и он только кивнул утвердительно.

Дональд опять весело подмигнул, вставая:

— Тогда пошли. Я ведь сейвер. Я многое могу.

Старый дом

Хорошая была идея. Но и глупая. Собрались, как обычно, в субботу вечером у Иена. Поль пришел один, без подружки — поцапался с ней накануне, — и Энни утешала его, как могла. Иен для поднятия духа запустил “гамбургский” двойной альбом “Битлз” и выставил бутылку джина. Потихоньку развеселились. Энни даже забыла о том, что опять побаливает сердце. Утром, конечно, плохо будет, да тут ничего не поделаешь. Пусть все катится, как катится.

Расположились на полу. Джин скоро весь вышел, но Иен заранее это предвидел и запасся основательно. И вот, когда приканчивали вторую бутылку, сама собой возникла идея сходить в “Дом Калиостро”.

Был в городе такой старый дом. Трехэтажный, дряхлый, века, наверное, позапрошлого. Скорее всего, Калиостро о нем и не слышал. Но так уже дом окрестили, и легенд всяких по этому поводу ходило немало. Что правда, что вымысел — трудно сказать. А вот что дом многое скрывает в своих стенах — это наверняка. Да проверить сложно было. Такой он ветхий был, что, казалось, поднимись хороший, упругий ветер — и завалятся стены, просядет, обрушится крыша.

Обнесен был дом глухим забором еще в те времена, когда городские власти задумались: реставрировать его, превратив во что-то экзотическое, древнее снаружи и крепкое, современное внутри, — или не возиться, денег не тратить, снести и на этом месте построить автостоянку. Время шло, вопрос со старым домом никак не решался, сторож, приставленный для всякого случая, спал преспокойно в вагончике и исправно получал жалованье.

Бывали за забором мальчишки, игравшие в гангстеров; иногда забредал кто-нибудь из не очень взрослых. Но никто выше второго этажа забираться не рисковал.

А Иен купил по случаю металлоискатель армейского образца. Зачем он ему был нужен, Иен и сам бы не смог сказать. Понравилась красивая игрушка и недорого запросили. Теперь же в голову его кудлатую стукнуло: раз на третьем этаже “Дома Калиостро” никто не бывает, то, может быть, там в стенах что-то и лежит. Простукать надо. А если простукиванием ничего не обнаружится, как раз металлоискатель пригодится. Иен свое приобретение друзьям демонстрировал: совал под ковер часы — ив наушниках гудело, когда щупом водили над этим местом.

Поль в стрессовом своем состоянии почти сразу согласился, а вот Энни уговаривать пришлось. Не то чтобы была она трусихой, нет, свой парень, но чем-то ей эта идея не понравилась.

Но уговорили они ее, уломали. Вышли из дома около полуночи, собрав в доме все, что, по их представлениям, годилось для этого “скалолазания”, погрузились в “ситроен” Поля и порулили. Полиции по случаю позднего часа на пути не попалось. И слава богу, поскольку дух в салоне стоял тяжелый и вполне авантюристический. Правда, хватило соображения к забору, окружавшему дом, не подъезжать, чтобы не разбудить сторожа. Оставили машину в одном из переулков неподалеку и на цыпочках, поминутно останавливаясь и озираясь, двинулись к воротам. Всех это страшно веселило, они хихикали, зажимая рты., играли в гангстеров и “похитителей потерянного ковчега”. Дураки здоровенные. Даже Энни, поначалу дувшаяся, развеселилась и тоже кралась, то и дело хватаясь за несуществующий “кольт” у пояса.

Замка не было, Иен налег плечом, и половинка ворот отъехала с прямо-таки лошадиным ржанием. Они замерли, ожидая, что вот сейчас из вагончика выйдет сторож с дубиной и грозным голосом вопросит:

— Кто это тут шляется по ночам?!

Но все было тихо, сторож не проснулся, а может, вовсе его не было в эту ночь. И они двинулись дальше.

На воротах замка не было, а вот на дверях дома висел. И огромный. Поль в запале предложил его отодрать захваченным с собой ломиком. Иен на удивление здраво рассудил, что даже если сторожа и нет лишний шум ни к чему, и нашел альтернативный вход — окно, рама которого была оборвана и болталась на одной петле. Друг друга подсадили, Энни втащили за руки и, наконец, оказались внутри.

Тихо было в доме, пусто, и от этой пустоты жутковато. Какое-то время постояли, прислушиваясь. Энни опять заскулила, мол, пошли отсюда, нечего тут делать, шеи посвернем, в полицию попадем. Но Иен засветил фонарь, задудел под нос для храбрости “Йеллоу сабмарин” и пошагал вперед.

Хотя и был дом пустым, эха от шагов не раздавалось, ступалось тихо, как по земле, — старые стены надежно поглощали звуки. Оборванными клочьями свисали обои. Уже забылось, когда отсюда выселили жильцов, но, судя по еле различимому рисунку на обоях, было это очень давно.

Двери везде были настежь и, проблуждав какое-то время по лабиринту похожих друг на друга комнат, они вышли в прихожую. Отсюда начиналась лестница наверх.

Но господи, что это была за лестница! В лучшие времена она уж наверняка была покрыта ковровой дорожкой, которую удерживали медные блестящие прутья, продетые в медные же кольца, перила, очевидно, дубовые, резные, натертые воском, отражавшие яркий свет люстр.

Теперь же перил не было вовсе; может быть, их разломали на дрова. Торчали кое-где уродливые черные пенечки. Тогда же ободрали и дубовые панели, коими была обшита стена вдоль лестницы. Ступени растрескались, некоторые провалились, лестница зияла частыми дырами.

Энни ныла уже не переставая. Иен похлопал успокаивающе ее по плечу, сказал:

— Крепись, старушка! — и, попросив Поля посветить, осторожно двинулся вверх.

Ступени визжали, скрипели и трещали каждая своим голосом, но держали. Вполне благополучно, придерживаясь за сырую, скользкую от плесени стену, прикидывая, за что ухватиться в случае, если нога провалится, Иен добрался до второго этажа.

Сверху, в луче фонаря было хорошо видно, как Поль отправил сначала Энни, достал из кармана бутылку, приложился к ней и, нагрузившись кладоискательским задором, бодро двинулся по ступеням.

Только собравшись подниматься выше, Иен понял, почему все-таки на третьем этаже никто не бывает. То, что осталось от лестницы, лестницей уже назвать было нельзя. Кое-где торчали из стен обломки опорных балок, короткие, прогнившие, и добраться по ним до верха не представлялось никакой возможности. Конечно, для тренированного скалолаза особых трудностей не было, но ни у кого из троицы скалолазного опыта не имелось — к чему он современным горожанам?

Иен даже почувствовал какое-то облегчение от то-го, что все, нет пути дальше, приключение кончилось и надо теперь возвращаться в теплую уютную квартиру и ложиться спать. А что тут поделаешь — нельзя пробраться, закрыта дорога, против очевидного не попрешь. Так он уговаривал себя, бесцельно водя бело-желтым кругом света по обломкам лестницы, Энни ныла и требовала вернуться, Поль опять присосался к бутылке.

Он уговаривал себя, одновременно прикидывая. Отсюда на следующий огрызок, дальше уцепиться за щель между камнями, немного подтянуться, перебросить ногу, опять нащупать пальцами щель — хорошо, что штукатурка обвалилась во многих местах, видны посеревшие от времени каменные блоки. Да нет, можно добраться. А потом с помощью веревки затащить этих чудиков. Бред какой-то, зачем ему это нужно?..

Наверное, для чего-то это было нужно, если он, не слушая причитаний Энни, застегивает куртку, надевает через плечо моток веревки и подходит к краю площадки. Огрызок балки ощутимо хрустит под ногой — держит, держит! — пальцы зашарили по стене, выискивая, за что бы зацепиться. Во рту пересохло, голову наполнил звенящий туман, закрывший все., кроме шершавой, в полосах потеков стены и этих ненадежных ступенек, таких далеких друг от друга.

…Очнулся он уже наверху. Содранные пальцы саднило, на щеке была довольно глубокая царапина., куртка и джинсы перепачканы чем-то белым, скользким и мерзко пахнущим.

До конца дежурства оставалось пятнадцать минут, и Дональд Осборн уже прикидывал, на что он потратит три дня, полагающиеся ему до следующего дежурства. Никакого сожаления по поводу того, что не пришлось сегодня никого спасать, он не испытывал. Это только зеленые новички думают, что стоит заступить на дежурство, как тут же сработает вызов — и тебя зашвырнет в джунгли Амазонии, на Северный полюс или под дула автоматов мафиози Глупости! Иной раз довольно долго в твое дежурство ничего не случается, можно сидеть, уставясь в телевизор, листать журналы или мастерить что-нибудь… Собственно, ни один из сейверов не убивал время у телевизора. Занимались кто чем мог, к чему были склонности: изучали языки, писали стихи, вытачивали миниатюрные модели, резали по дереву. Иногда работа прерывалась вызовом. Редко. Тогда дублер сейвера аккуратнейшим образом убирал “рукоделие” в специальный шкаф, до возвращения хозяина.

Тимоти Лоренс, к примеру, дублером которого Дональду приходилось быть довольно часто, писал бесконечный авантюрный роман, в котором погони на Земле перемежались погонями в космосе, а драки под водой сменялись драками в безвоздушном пространстве. Были там и хитрые шпионы с Альдебарана, и глупые, но безумно красивые земные девицы, здоровые ребята-астронавты и жестокие чудовища-роботы… Все там было, все, чего душа пожелает. Тим тщательно скрывал содержание толстых, исписанных мелким почерком тетрадей и по простоте душевной считал, что никто так ничего и не знает. Дональд же, приняв вахту от ушедшего на вызов Тима, тетради его убрать в шкаф не спешил, откидывал к сторону очередной учебник хинди или фарси, поудобнее устраивался в кресле и, надеясь, что еще одного вызова не случится, упивался новыми приключениями “суперкоманды КЭЙ”, сражавшейся со всем мыслимым и немыслимым злом как на Земле, так и в ее окрестностях, ближних и дальних.

Сегодня Дональд был дублером. Но дублерство у сейверов совсем не то, что у астронавтов. Здесь дублер дежурит на тот случай, если после первого вызова, на который уйдет сейвер, последует другой — от другого клиента, попавшего в беду.

Пока дежурили по двое, но с расширением деятельности фирмы появлялась уже необходимость и в третьем, и в четвертом запасном. Сейверы посмеивались: “Скоро всей теплой компанией дежурить будем”. Шутки шутками, однако возникла угроза дефицита сейверов, и фирма провела новый набор в школу сейверов, одновременно смягчив критерии отбора кандидатов и почти вдвое сократив время подготовки. Это неизбежно должно было сказаться на качестве, считал Дональд. Впрочем, не только он.

Один из таких “новаторов” и был сегодня первым номером. Высокий, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый — викинг, да и только! С Дональдом он был подчеркнуто вежлив, но держал дистанцию и, как казалось, считал дублеров в некотором смысле людьми второго сорта. Мол, раз ты не первый, значит, ты хуже. Уяснив это, Дональд только хмыкнул, навязываться с разговорами не стал, занялся своим делом. А про себя подумал: ничего, обломается, поймет, что не всегда быть первым означает быть главным и лучшим. В деле Стив (так звали того) уже побывал, кого-то откуда-то вытащил и теперь был преисполнен о себе самого лучшего мнения. Да пусть его.

Вспыхнул сигнал: “Вызов!” Не дотянул парень до конца дежурства. Дональд опустил книгу и с интересом стал наблюдать, как Стив подскочил из кресла, сделал шаг к машине. Остановился и обернул сразу побледневшее лицо к напарнику, словно бы за поддержкой. Ну, мальчишка и мальчишка! Дональд ободряюще улыбнулся и кивнул: “Давай, действуй!” Уже решительней Стив шагнул к машине, отодвинул дверь, вошел в камеру перехода и опустил на голову шлем. А Дональд Осборн остался ожидать конца дежурства.

Положение было катастрофическим. Настил обрушился вместе со всем снаряжением. Все трое стояли на небольшой площадке, которую связывали с домом лишь две узкие прогнившие балки. Вниз даже заглядывать было страшно. Падая, настил проломил и площадку второго этажа. Грохот был ужасный, но распроклятый сторож, видимо, действительно не ночевал сегодня в своем вагончике и на грохот этот, способный разбудить и мертвого, не явился.

Они стояли, затаив дыхание и боясь шевельнуться. Теперь не было пути не только вперед, но и назад Пути вниз тоже не было. Никто не говорил о крыльях, но где взять хотя бы веревку? Те, что они брали с собой, валялись теперь под обломками лестниц и перекрытий внизу, там, куда добраться теперь так же невозможно, как и до любого места этой трижды проклятой развалины.

Площадка, на которой они стояли, потрескивала, но держала. И первым делом Иен решил уменьшить нагрузку на нее. Очень осторожно он опустился на корточки, затем, сел. Знаками показал остальным — садитесь тоже! Поль и Энни присели рядом. Поль, похоже, мгновенно протрезвел. Энни закусила губу, на лбу капли пота — опять с сердцем нехорошо. Есть от чего! Из всего снаряжения остался только совершенно неуместный сейчас металлоискатель. Надо же, все пропало, а он цел. Насмешка какая-то.

Он перегнулся через край площадки, посветил вниз фонариком. Да-а, дела. Если бы можно было добраться хотя бы до остатков перекрытия второго этажа, вон там, в углу. Далеко, не допрыгнуть.

— Что будем делать? — шепотом спросил Поль.

Иен пожал плечами:

— А черт его знает. Безвыходная ситуация.

Энни молчала, но было ясно, что хуже всех сейчас ей. Иен четко понимал, что самим отсюда не выбраться. И от этого понимания зажегся огонек надежды. Вот почему он так смело шлялся по старому дому! Есть ведь выход. Прицепленная к поясу маленькая коробка с двумя кнопками. Нажать одну из кнопок — придет спасение! Немного дорого будет стоить это спасение, но не дороже жизни, правда? И он нащупал коробочку “вызовника” и нажал кнопку “Спешного вызова”.

…Стив открыл глаза. Темно, холодно. Что у нас по инструкции? Уяснить положение клиента. Не самое лучшее положение, прямо скажем. Древняя завалюха, а под самой крышей, на пятачке чуть больше носового платка, угнездились трое полоумных, неизвестно как сюда забравшихся. Высота довольно приличная. Надо полагать, задача наша состоит в том, чтобы вызволить клиента отсюда. Нельзя сказать, чтобы из очень легких проблема, но и переуценивать ее не следует. Так, “носовой платок” держится на двух балках. А по этим балкам можно добраться до остатков этажного перекрытия. Там уже будет легче. Ну-ка… Так мы и думали, виднеется там лестница, очень даже ничего себе лестница, крепкая, должна выдержать.

Чего не скажешь о балках. Переться по ним без разведки — глупость несусветная. Хотя и держат эти балки площадку, но неизвестно, как держат. Гнилье ведь, труха! И рисковать телом клиента, отправляя его на разведку, — увольте.

Но неразрешимых задач нет. Их просто не должно быть. Поскольку второе дело у сейвера — все равно что второй прыжок с парашютом у новичка. Не струсит, шагнет смело в люк самолета — значит, будет из него толк. По первому делу о профессиональных качествах сейвера не судят, мало ли какую отвагу можно проявить с испугу. Или же обляпаться с ног до головы… Все с того же испуга. Будет ли человек настоящим, дельным сейвером, выясняется во втором деле. Это Стив усвоил во время подготовки и потому сегодня настроен был решительно.

А мы вот что сделаем. Мы в разведку этого усатого пошлем. Девка совсем скисла, за сердце держится. Ну и сидела бы дома с больным сердцем! А усатый ничего, молодцом, по сторонам поглядывает. Живчик. Сейчас ты у нас путь к спасению будешь прощупывать, паренек Вот только выяснить, на каком языке с тобой разговаривать, приказы отдавать. Спрашивает что-то наш живчик. Что? Что же делать, Иен?.. Смотри, соотечественники. А Иеном, думается, клиента зовут Ничего, сейчас тебе Иен расскажет, что делать. Стив прокашлялся, примериваясь к голосу и стараясь добавлять побольше металла, приказал усатому:

— Нечего рассиживаться. Поднимайся и вперед. Вот по этой балке. Там, где ты пройдешь, потом и слон протопать сможет.

Парень вытаращился на него:

— Да ты что, Иен, свихнулся? Тут и мышь не пробежит, обвалится все. Брось чепуху пороть, подумай лучше, как Энни помочь.

Так. Разговариваешь. Споришь. Тем лучше, даешь Моральное право применить чрезвычайные меры для Подавления бунта на борту. И Стив, примерившись и стараясь не колыхнуть всю площадку, резко и сильно хлестнул парня тыльной стороной ладони по лицу Тот он неожиданности едва не свалился вниз. Стив придержал его за куртку.

Что за трусливый народец! Хотел ведь заорать да, вспомнив о ненадежности их убежища, только прошептал:

— Ты что?

Стив повысил голос:

— Я кому сказал — встать? Встать и шагом марш вперед. Иначе окажешься внизу быстрее, чем “мама” сказать успеешь! — И для убедительности подтолкнул €го к краю, не выпуская воротника куртки из кулака.

Парень задергался. Ему стало совсем страшно. Сначала эта безвыходная ситуация, а теперь вот и лучший друг с ума сошел. Было от чего завопить, забыв об опасности:

— Да пошел ты к черту! Сам попробуй, если хочешь свалиться! Еще дерется, придурок…

Стив отпустил куртку носатого — сбрасывать тога вниз совсем не входило в его планы. Затем подобрал щуп металлоискателя, взвесил в руке — ничего, подходяще, и, пару раз замахнувшись для пробы, продолжал:

— Считаю до трех. Если после этого ты не встанешь, руку я тебе ломаю. Вот эту, левую. Потом правую. Ну а затем и башку проломлю. Ты все уяснил, мозгляк? Считаю. Раз…

И таким тяжелым и безжалостным казался взгляд этого нового Иена, столько холода и безразличной жестокости звучало в его голосе, что парень понял — действительно ударит. И, пробормотав с ненавистью:

— А чтоб ты сдох! — встал и шагнул на балку.

Балка хрустнула, едва заметно просела. Парень задержался, оглянулся назад. Натолкнулся на все тот же холодный спокойный взгляд и, окончательно решившись, раскинул в стороны руки для баланса и двинулся вперед мелкими скользящими шажками.

Черная пропасть внизу была абсолютно бездонной, порывы ветра, врывавшегося сквозь прорехи крыши и разбитые окна, подталкивали в грудь, спину, старались сбросить с узкой ненадежной опоры. С площадки за ним внимательно наблюдали Стив и приподнявшаяся на локте, закусившая губу от боли девушка? Спасительный край приближался до ужаса медленно. Он шел и шел, трясясь от страха и обиды, и когда оставалось всего несколько шагов, балка затрещала, просела сильнее, и, потеряв равновесие, он взмахнул руками и полетел вниз.

Девушка закричала, бросилась на Стива, но тот аккуратно смазал ей пару раз по лицу, чтобы привести в чувство.

— Спокойно, маленькая. Теперь твоя очередь. Поднимайся и шагай по другой балочке. Эта должна выдержать. Ну, давай!

Что-то странное происходило с ним. Рука со щупом металлоискателя никак не хотела подниматься для замаха. Тело одеревенело, не слушалось приказов, в висках гулко билась кровь, лицо заливало жаром. Что еще случилось, что?..

Тимоти с азартом рассказывал, что же стрясется дальше, как он предполагал, с “суперкомандой КЭЙ”.

— Но ты понимаешь, какая штука. Только я все обдумаю, разложу по полочкам, возьмусь за ручку, как они, подлые, начинают себя ВЕСТИ. Я и так, и сяк, а выходит совсем по-другому.

Дональд успокаивал:

— Да не переживай ты. Бывает так, я сам где-то читал. Ничего страшного, наоборот, здорово получается. — Он только что решился сознаться Тиму в тайной слежке за судьбами членов суперкоманды. Автор бесконечного романа воспринял это известие с неожиданным восторгом и тут же стал советоваться с первым своим читателем, следует или нет вводить в сюжет еще одну любовную линию. Именно в этот момент и зажегся на пульте тревожный сигнал.

— А ч-черт, неполное замещение. Извини, потом Договорим. Кто там? — спросил Тим и шагнул к камере. Дональд придержал его за локоть.

— Погоди. Дай мне сходить. Это ведь мой напарник. Напортачил, малявка.

— Да ведь кончилась твоя смена, — возразил было Тим.

— Ничего, схожу, разомнусь, — и Дональд вошел в камеру.

Неполное замещение очень неприятная штука. Означает этот термин профессиональную не удачу сейвера. Не смог он, вселившись в тело клиента, подавить сознание его, полностью взять управление на себя. И теперь в мозгу клиента находятся как бы два сознания: хозяина и пришельца. Задачу сейвера это затрудняет чрезвычайно, а клиенту грозит серьезным умственным расстройством и довольно длительным пребыванием в психиатрической лечебнице.

В случае неполного замещения срабатывает аварийная цепь, сейвер, не справившийся с заданием, убирается из сознания клиента, а на смену ему идет более опытный работник. Спасать-то клиента все равно нужно!

…Оказавшись на маленькой площадке старого дома, Дональд первые несколько секунд боролся с шоком, в котором находился клиент. Случай был очень трудным. Сознание клиента не только не было отключено, но активно сопротивлялось сознанию-пришельцу. Были тому какие-то особые причины.

Спокойно, парень, я не враг тебе, я твой друг. Ты вызвал меня спасать, я пришел, я спасу тебя. Только спокойно. Не сопротивляйся, дай мне твое тело, отдохни, хватит сражаться. Мы ведь оба хорошие люди. И ты, и я. Просто я умею чуть больше тебя, вот и занимаюсь этим делом. Давай я отключу тебя. Это совсем не страшно. Это ненадолго. Только на то время, которое нужно, чтобы спасти. Ну, спокойно. Вот так.

Дональд разминал сведенные судорогой мышцы тела. Что же его так напугало? Конечно, работу Стива никак нельзя назвать профессиональной. Но было тут что-то еще, что-то очень нехорошее…

Ну вот, парень в порядке. Займемся девушкой. Сильнейший сердечный приступ. Срочно нужны врачи! Значит, времени в обрез.

Откуда-то снизу раздался тихий стон. Дональд подобрал фонарь, валявшийся тут же, на площадке, посветил. Вот это новость! У самой стены, на краю сохранившегося остатка перекрытия второго этажа, лежал лицом вниз еще один человек. Сорвался, бедолага. Отсюда видна выгнутая под неестественным углом рука — явный перелом. Но жив, если стонет. Есть надежда. Крепись, парень, все будет в порядке, уберемся. Дональд поднялся с колен, осмотрелся, прикидывая варианты спасения. Он здесь единственный кто может выбраться и вызвать помощь, лучше сего пожарных. Пожалуй, стоит попробовать эту балку. Два легких, скользящих шага и длинный прыжок до стены. Вполне реально. Вперед и побыстрее — люди ждать не могут!..

Морис Биком не вмешивался, но было ясно, что он согласен со всем, что Дональд говорил сейчас Стиву. Тот стоял понурившись, уставившись в пол, и совсем не походил на того потомка викингов, который появился два дня назад в комнате дежурных.

— Дело ведь не в том, — говорил Дональд, — что ты не смог подавить сознание клиента сразу после перехода. Это в общем-то ерунда, этому можно научиться. Так ведь, Морис? — Биком кивнул. — Дело в методах, которыми ты воспользовался, чтобы спасти клиента. Он бы, может быть, и не сопротивлялся тебе. Но чисто по-человечески не захотел молчать, когда сам почувствовал, какой ценой ты его спасаешь. Есть такое неписаное правило у сейверов — никогда не помогать клиенту за счет других людей. Я не буду говорить о гуманности нашей профессии. Это все банальные слова, да и поздно тебе говорить об этом. Но мой тебе совет — подыскивай другую работу. Любую другую: с танками, бульдозерами, автомобилями. Только не с людьми. Нельзя тебе с людьми работать. Опасно!

Content

Игорь Пидоренко
Две недели зимних четвергов

Все вещи мира

Пять ведер речной воды

Мухобой

Две недели зимних четвергов

Город без писателей

Чужие дети

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Болезнь

Рассказ для Инки

Заговоренные лапти

Украсть у времени

Конек-Горбунок

Настоящее дело

Побег вдвоем

Старый дом