Владимир Щербаков, Игорь Ткаченко, Николай Полунин

Меч короля Артура. Разрушить Илион. Коридор огней меж двух зеркал

Владимир Щербаков. Меч короля Артура

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Год 1939-й. Из письма профессора Берендта секретарю Германского посольства в Лондоне Шлиттеру

Всякое государство — это таинственный корабль, якоря которого находятся в небе. Так, кажется, писал один старый, ныне забытый писатель. В этом изречении мне чудится истина. На Земле разыгрываются трагедии, возникают и сокрушаются волей судьбы империи, но есть особый язык для посвященных, с помощью которого они предвосхищают непознанное. Два пространства сосуществуют рядом. Иногда они соприкасаются и пересекаются друг с другом. Тогда вдруг в простой истории или старой легенде мы как в зеркале видим перст провидения. Тайное становится явным. Мне было бы горько думать, что героические усилия нашего народа не увенчаются успехом. Именно поэтому здесь, в Берлине, я ловлю этот голос провидения, пытаясь угадать будущее — и возрадоваться. Но я должен все же признать, что наши недруги тоже пытаются это делать в свойственной им манере. Даже мифы они превратили в оружие. Об этом говорит воскресшая слава короля Артура. Конечно, каждый народ при желании может найти такой древний символ — меч сказочного или подлинного героя. Теперь вопрос для нас стоит так — мы или они.[1]

Год 1939-й. Шлиттер — Берендту

Кельтские предания о короле бриттов Артуре, объединившем рыцарей для борьбы с саксами, действительно пользуются в Британии популярностью. В пятом — шестом веках саксы искали для поселения новые земли. Их ладьи отправлялись в путь с территории нынешней Дании и нынешней Британии, они нашли вторую родину. Коренные жители встречали их недружелюбно, хотя именно король бриттов Вортигерн призвал саксов в свою страну. Он ловко использовал их в борьбе с пиктами и скоттами, соседями бриттов. По существу саксы проливали кровь за чуждое им дело, укрепляя власть Вортигерна. Естественно, они могли рассчитывать на ту часть земли, которую они отвоевали для Вортигерна и его потомков. Однако им было отказано в правах на нее при восприемниках Вортигерна.

Король Артур считается потомком римских наместников, управлявших Британией. Когда римские легионы были отведены из провинции и Британия была предоставлена самой себе, начались междоусобные войны. Только Артуру удалось объединить силы. Он некоторое время с успехом противостоял справедливому натиску германцев, англов и саксов. Часть бриттов вынуждена была переселиться в Галлию. Так была основана на территории нынешней Франции провинция Бретань, которая во времена Артура называлась Арморикой.

Это была героическая эпоха, особенно для германских племен. Вспомните славные походы готов. Саксы и англы теснили бриттов, и в этом я вижу символ того времени. Точно так же сейчас я считаю символичным новый порыв к завоеванию просторов за морем, а также к сухопутным победоносным походам. Нам довелось быть свидетелями этого порыва. Мы придаем большое значение провидению в нашем справедливом деле. Смешавшиеся с бриттами, пиктами и другими племенами англы и саксы не смогли явить достойный пример германской миссии в отношении Европы. Англия превратилась в довольно мрачный бастион, который противостоит нам, и его, видимо, придется в конце концов разрушить. Здесь, в Лондоне, я твердо знаю, что фюрер лучше всех нас улавливает тайный голос самой судьбы, провидения, которое указывает нам дорогу на Запад и Восток. Он говорит об этом на важных совещаниях, и это производит большое впечатление на присутствующих, даже на военных, закаленных в битвах.

Еще несколько слов о древнейшем британском предании.

Начинается эта история в древнем замке Тинтагиль. Владетель замка Горлуа был женат на Игрэн. Увидевший Игрэн король Утер Пендрагон влюбился в нее и не рассчитывал на успех, но волшебник Мерлин помог ему. Приняв с помощью Мерлина облик Горлуа, король-ловелас проник в замок. Король Артур — сын Игрэн и Утера Пендрагона.

Год 477-й. Замок Тинтагиль

Глухой ночью человек, укутанный в плащ, остановился на узкой тропе, которая вела к стенам монастырского замка. Под ногами его далеко внизу бились о камни неумолкающие волны. В эту ночь страннику предстояло похитить ребенка, который позднее станет королем бриттов. Он двинулся к стене, казавшейся продолжением крутого обрыва. За обрывом угадывался узкий пролив, и на том берегу высились такие же темные старые стены — продолжение замка.

Странник крикнул у самых ворот, подождал. Ворота с глухим звуком приоткрылись, и он проник в замок, о котором Джефри Монмаутский позднее напишет: "Он расположен на море, и море окружает его со всех сторон. Нет к нему доступа, кроме узкой тропинки в скалах, которую могли бы преградить три вооруженных рыцаря, если бы ты наступал по ней даже со всей армией Британии".

Через час так же глухо стукнули ворота, и человек вышел из замка с ребенком на руках. Мгновение — и его поглотила тень нависшей над тропой скалы. Луна, высветившая на минуту камни над морем, обрыв, серые скалы, спряталась за ночным облаком. До утра было тихо в замке и окрест него, и никто больше не появлялся на тропе.

Странника позднее назовут Мерлином — добрым духом, волшебником, помогавшим Артуру в его походах. Но это было не так. Человек, уже немолодой, умудренный опытом, лишившийся сна от вечной тревоги, посеянной на этой земле набегами саксов, он не был ни волшебником, ни духом, ни прорицателем. Но он был мудр и помнил многое из того, что было забыто. Его острый ум и крепкая память помогали ему предвидеть события, хранить знания, но он сознавал, что бессилен будет, если ему не поможет случай. Такой случай представился. С тайного согласия отца и матери ребенка он похитил его. Через пять часов пути в самом диком и живописном месте Корнуолла он приблизится к опустевшему особняку, брошенному много лет назад богатым римлянином. Там он бережно опустит спящего мальчика на волчью шкуру, которой укрыто старинное ложе, и громким, вовсе не старческим голосом крикнет выйдя за порог:

— Эсси! Эсси!

Почти тотчас же распахнется окно боковой пристройки, и молодая женщина, дочь старика, поправляя пышные огненно-яркие волосы, спросит его:

— Ну что? Ты принес ребенка, как обещал?

— Да, Эсси! Он тебе понравится, Эсси. Если бы ты видела, как он царственно спит на волчьей шкуре в моей комнате! Есть старое поверье, Эсси, что волчья шкура делает ребенка невидимым для дурных людей. Нам надо бояться дурных людей. Пусть этот мальчик станет нашим защитником от них, когда вырастет. Я рад, Эсси.

Но Эсси, мечтавшая о ребенке, была бы поражена, если бы узнала в тот день, что ребенок этот будет императором бриттов.

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Должен начать рассказ о том, чему мы, немцы, всегда придавали и придаем огромное значение. История эта проливает свет на извилистый путь провидения, она может осветить и те трудности, которые встанут перед нами в ближайшее время. Мы отчасти испытываем эти трудности уже сейчас, когда некоторые страны, руководимые фактически коминтерновскими вождями или одряхлевшими монархистами старого толка, ничего не понимающими в современности, уже мешают нам. Их усилия ставят перед нами преграды. То, что я собираюсь Вам рассказать, как волшебное стекло отражает все это. Думаю, что интуиция меня не подводит. Мои мысли — о будущем.

Даже в Англии сэр Мосли и Беллами провозгласили, что свет коснулся Германии. А разве случайность, что еще в 1926 году в Берлине и Мюнхене были основаны небольшие колонии коренных тибетцев, олицетворяющих как бы волю мира? Недаром Саундерс, этот наш враг, пытался в "Семи спящих", нашумевшем, но неудавшемся бестселлере, опровергнуть наш эзотеризм и принизить роль наших тибетских друзей и вдохновителей. Наша арийская доктрина не может не учитывать реальности прошлого. И когда мы говорим о гигантском катаклизме в Гоби, который в далеком прошлом вынудил учителей высокой цивилизации поселиться в гималайских пещерах, то мы знаем, что именно к нам это имеет непосредственное отношение. Носители Высшего Разума скрылись в огромной системе подземелий, потом сложились два центра — Агарти и Шамлах. Это были места созерцания и мощи соответственно с разделением этих функций между центрами. Маги руководили народами. Мы внимательнее других прислушивались к их голосу. Мы выполняем ныне их волю и предначертания. Их голос — наш голос, их воля — наша воля. Вот в чем суть нашей доктрины, если изложить ее специальным языком. Готов допустить, что не всем следует знать эту суть. Для многих достаточно простых разъяснений, основанных на наших ясных политических принципах. Вы не можете не заметить, что все события мы должны трактовать как бы в двух плоскостях: в плоскости духовной мощи магов, которая отражается во внешне малозаметных событиях, имеющих, однако, грандиозные последствия в плоскости так называемого реального мира, то есть видимого простым глазом пространства, где веления магов проявляются для непосвященных, для толпы. Мы улавливаем энергию магов, видим будущее и наделены способностью лучше других изменять условия существования толпы в соответствии с тайными велениями. Но двойственность центра порождает такое состояние, когда и другим, а не только нам частично приоткрывается истина. Мы овладели пока слишком небольшим пространством, нам тесно в нашей маленькой Германии. Если бы наши враги пользовались тайными знаками судьбы, они достигли бы еще больших успехов. Но они не умеют этого делать. И все же об одном таком случае я должен Вам сейчас рассказать. Он тревожит меня. Я просыпаюсь по ночам и вспоминаю сны… Это не случайность. Это дано мне, и я вижу незримый луч, который тянется из мирового центра созерцания Агарти.

Сравнительно недавно я начал задумываться о способности проникать в мир, скрытый от нас. Мой добрый знакомый обладает этой способностью. Этот человек убедил меня, что он сможет сделать так, что и сам я увижу его. Быть может, это и есть телепатия? Не знаю, как дать точную характеристику этого явления. Но как бы там ни было, через несколько дней я действительно смог проникнуть в это неизвестное мне ранее пространство. Я ощущал его связь с нашей реальностью, и вот однажды мне действительно показалось, что по событиям, происходящим в этом условном пространстве, я могу судить и о ходе реальных событий. Яснее говоря, я узнавал ситуации. Интуиция? Возможно. Но человек этот — его зовут Клаус Кведенфельдт — убедил меня, что это не интуиция, не приблизительное предвосхищение событий, а точное. Что это органически вытекает из свойства нашего мозга воспринимать едва уловимые сигналы, кодировать их и насыщать образной информацией, что я и наблюдал. Мне все же проще объяснить это так: как будто бы есть спонтанная связь с центром мира Агарти. Вы знаете, я давно верю в возможность такой связи, но никогда не наблюдал ее. Впрочем, где достоверные свидетельства, что это явление следует так именно и объяснять? Есть же просто сны, которые сбываются! Мы, немцы, любим мистику — я нарочно говорю простым и понятным языком, — и любой из нас, образованных немцев, может придумать десяток объяснений феномену, о котором я хочу рассказать.

Итак, закрыв глаза и войдя в то состояние, которое мне было рекомендовано, я увидел серые однообразные холмы. Они разбегались во все стороны. Потом будто бы появилось немного зелени. Это была тощая трава. Блеснула вода. Свет был сумрачным, небо низким, слепым. Одна гряда холмов сменялась другой, и вот открылось море. Видимо, сказалось крайнее напряжение, которое сковало меня, едва я начал различать детали. Ощущение пропало. Я рассказал Кведенфельдту о своих скромных успехах, и он посоветовал проявить гибкость, не пытаться охватить все пространство, а ловить лишь существенное, и даже не все существенное, а то, что мне будто бы само будет дано в образах. Так я и сделал.

Вначале мне виделся высокий безликий борт корабля. Тросы, провисшие над серой водой с бликами от огней. Чугун причальных тумб. И туман, который наполнял это пространство над водой, где иногда резко вскрикивали чайки, а может быть, люди. Что это было? Это был пролог к истории, о которой я должен Вам своевременно рассказать. В прологе этом ощущалась старая Англия.

И этот корабль был каким-то знаком, который помог мне уяснить ситуацию. Я оказался на британском берегу, я стал свидетелем простых с виду событий. Но кто знает, что за ними стояло на самом деле? Нет важнее темы, чем Великобритания и мы. Думаю, Вы согласны со мной. Я обещаю подробно описать Вам в следующем письме, что же произошло дальше. Мне кажется, что все признаки свидетельствуют о возможности уловить многое из того, что ускользает от нас. Как быстро меняется ситуация в мире! Мы не в силах не только уследить за ней, но и дать объяснения изменениям и поворотам, которые мы наблюдаем, так сказать, внешним образом. Эти объяснения требуют от нас гораздо большего времени, чем то, которое нам отпущено. Истина может ускользнуть от нас.

Год 1939-й. Запись беседы германского посла в Лондоне Дирксена с лордом Кемсли. Из дневника Дирксена

Лорд Кемсли, который пригласил меня на чашку чая, рассказал мне следующее о впечатлениях от своей поездки в Германию.

Он провел в Берлине один день, был на завтраке у рейхслейтера Розенберга, затем поехал на автомобиле через Лейпциг в Байрейт и посетил по дороге лагерь трудовой повинности, присутствовал на представлении «Парсифаля» и во время антракта был представлен вместе со своей женой фюреру, с которым имел затем более чем часовую беседу. Он беседовал также довольно долго с рейхсминистром Геббельсом и вернулся затем через Остенде в Англию.

На лорда Кемсли произвел большое впечатление энтузиазм всех немецких деятелей, с которыми ему пришлось встречаться, вплоть до самых младших чиновников… Далее он с большой силой заявил, что, собственно говоря, просто невозможно, чтобы германский и английский народы были вовлечены в войну друг против друга…

Год 1939-й. Из дневника германского поверенного в делах в Лондоне Кордта

Удивительные и странные сообщения английской прессы в последнее время не поддаются объяснению. В них можно отметить явные симптомы резкого ухудшения отношения к Германии и ее фюреру. Так, мне доставили номер "Санди экспресс", где была опубликована статья под названием "Человек, который убил Гитлера". Речь действительно шла о том, что фюрер убит в Берлине, и человек, убивший его, рассказывает об этом с такими подробностями, что читатель верит каждому слову. Каково же было мое удивление, когда я прочитал в следующем материале "Санди экспресс" о том, что фюрер заменен двойником, которого заранее подготовили для этой роли. Эта выдумка подается так искусно, что вызывает недоумение и растерянность даже у людей здравомыслящих — а такие люди в Великобритании еще остались, несмотря на враждебную по отношению к Германии пропаганду.

В другом сообщении, которое выдается за документальное свидетельство, рассказывается о покушении на жизнь Геринга, сообщается, что он тяжело ранен и в тяжелом состоянии доставлен в клинику, что шансы на его поправку минимальны.

Бессмысленно обращаться за разъяснениями по этому вопросу к британским властям: они не контролируют положение, сложившееся в последнее время, и пресса может делать все, что угодно.

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Я продолжаю рассказ.

Англия, которую я увидел, была непохожа на ту, что я знаю по поездкам. Она была другой. И я брел в одиночестве по ее полям и белым каменистым осыпям. С кем? С чем? Я не знал этого, но ощущение близкой встречи было таким навязчивым, что я вздрагивал и просыпался, испуганно озираясь по сторонам. И только вид улицы цивилизованного города из окна моей квартиры успокаивал.

Мне объяснили, что это и есть проникновение в это условное пространство образов. Когда-нибудь оно соединится со всем, что происходит в Англии сегодня. Это очень важно. Я почувствовал это и буду вам писать, как только появятся новые результаты.

Прошло несколько дней. Мне снова удался сеанс благодаря внимательному руководству моего знакомого.

Представьте только: приветливая поляна с цветами, с ручьем, с какими-то птичками, перелетающими от одного одинокого дерева к другому, и вдруг, через несколько минут — кровь, ржание коней, глухие удары мечей.

Я видел лагерь саксов. Узнал я его по красным щитам воинов. Из дальней рощи вырвалась конная группа, несколько всадников впереди на белых конях. Над головами — штандарт, копья наизготовку, они намного опередили остальных и буквально опрокинули лагерь саксов вверх дном. Когда же саксы поднялись по тревоге, поднялись навстречу непрошеным гостям копья и красные щиты, волна за волной набегали новые группы всадников, и за ними медленно наступали лучники. Стрелы пели над головами. Бились на траве смертельно раненные кони. Ручей окрасился кровью. Живописная поляна представляла ужасное зрелище. Но побоище только начиналось. Красные щиты выстроились в ряд, за ними уносили с поля боя раненых. Я узнал короля бриттов. Конные рыцари в латах обходили ряды саксов слева и справа. То тут, то там завязывались стычки. Между тем лучники и пешие кнехты неотступно приближались, и саксы дрогнули, не в силах удержаться на опушке леса. Они рассыпались и стали уходить в рощу, но и там среди редких деревьев я видел мелькание щитов, блеск мечей. Только миновав второй ручей с прозрачной водой, они наконец смогли укрыться в настоящем дремучем лесу. Я не в силах был вынести зрелища поляны, окропленной кровью. Там кружили вихри, трепавшие попоны павших коней. Жара слепила раненым глаза, многие корчились в смертельных муках, иные пытались встать, но жестокие враги ударами меча лишали их жизни.

Вскрикнув, я очнулся от собственного крика.

Шлиттер — Берендту

Эпопея кельтов не так уж безобидна, как может показаться просвещенному немцу на первый взгляд. Королевство логров, основанное королем Артуром, погибло после его смерти под ударами победоносных саксов и отважных англов. Но вот что утверждается по этому поводу в сказаниях бриттов: "Саксы завоевали всю Британию, и на весь западный мир опустились Темные Века". Цитирую дословно, так как здесь важно каждое слово. Не правда ли, мрачная роль приписывается саксам? Надо понимать, безымянные авторы той эпохи подразумевали под "Темными Веками" средневековье, освобождение от которого принесло Возрождение. Но разве саксы повинны в том, что настали эти "Темные Века"? Да, Римская империя была завоевана германцами и отчасти славянами. Но Вы, мой друг, хорошо знаете, что это был дряхлый организм, в который лишь германцы могли вдохнуть вторую жизнь. Кстати, фюрер учит нас, что организующее начало в процессе становления Рима и Афин вносили именно арийские племена. Но мы с Вами теперь знаем, что в одном из величайших эпосов Европы — в сказаниях об Артуре и его рыцарях — все перевернуто с ног на голову. Там не найти и следа роли германского народа в становлении Европы. Наоборот, авторы утверждают, что именно германцы повинны в наступлении эпохи темного и невежественного средневековья. Над Европой якобы тяготели многие и многие века эти заветы германцев-варваров, не дававшие ей ни света, ни свободы развития. Это не так! Берусь это утверждать особенно потому, что знаю, как дорого нам просвещение, какой святыней является для нас порядок. Новые кампании, которые вдохновляет гений фюрера, явят миру не только нашу победу, но и ту неоценимую роль в просвещении Европы, которая уготована нашему народу благодаря воле его и стремлению к подлинному гуманизму, к полной справедливости во всем, к окончательному решению так называемого национального вопроса.

В "Истории бриттов" монаха Ненния мне довелось прочесть:

"Артур сражался в одном ряду с королями бриттов, но сам он был военачальником. Его двенадцатое сражение было у горы Бадон. В тот день Артур лично убил 960 саксов".

Как Вы догадываетесь, это неизбежное преувеличение. Однако история как будто бы на стороне Артура. Движение германцев было остановлено, по крайней мере на какое-то время. Держава кельтов укрепилась. Неизбежно окрепли и ее связи с Европой.

До сих пор в Англии сохранились развалины замка Тинтагиль. Под ними — крутой обрыв, скалы, у подножия которых плещутся волны. За обрывом — остров с крутыми берегами, где расположен второй замок, столь же неприступный. Замок, правда, перестраивался и расширялся, но все данные говорят о том, что и в эпоху Артура здесь уже было возведено каменное сооружение. В графстве Соммерсет посетителям показывают руины Гластонберийского аббатства. Крутой холм археологи отождествляют с островом Авалон, где скончался смертельно раненный Артур. Раньше этот холм был окружен водой, весенние ручьи затопляли низину, и здесь, у Авалона, разливалось озеро.

В присутствии короля Эдуарда I в 1278 году могилу короля Артура вскрыли. Об этом оставлена запись:

"Король Эдуард со своей супругой, леди Элеонор, прибыл в Гластонбери… На закате король приказал открыть могилу знаменитого короля Артура. В ней были два гроба, украшенные портретами и гербами, и обнаружены порознь кости короля, крупного размера, и кости королевы Гвиневеры". В годы кромвелевских реформ могила эта была уничтожена и кости развеяны по окрестности. Недалеко от этого холма находится деревня Камел и другой холм. Местные жители до сих пор рассказывают, что именно здесь находился Камелот с Круглым столом. Этот второй холм они называют "Дворец короля Артура". По их словам, в ночь на праздник святого Джона можно услышать топот копыт и услышать приглушенные голоса короля Артура и его рыцарей, спускающихся с холма к ручью.

Год 493-й. Король бриттов

На рождество в Лондоне созвали рыцарей — всем им даже не хватило места в церкви, и некоторым пришлось остаться за ее дверями.

В середине службы один из рыцарей, оставшихся во дворе, вдруг увидел большую каменную плиту, железную наковальню, на ней меч, глубоко уходящий под наковальню острием. Ропот во дворе не остался незамеченным.

— Не касайтесь меча до конца службы, — приказал архиепископ. — Будем же молить господа, чтобы помог он найти лекарство, которое исцелит раны этой многострадальной земли.

Но, не слушая архиепископа, рыцари уже толпились у неведомо откуда появившегося меча.

Архиепископ поспешил окончить службу. На камне рыцари явственно увидели золотые письмена, которые гласили: "Кто вытащит сей меч из-под наковальни, тот и есть по рождению истинный король всей Британии".

Десяток рук легли на рукоять меча, но даже соединенные усилия не помогали. Меч словно врос в землю.

— Нет среди нас этого рыцаря, — сказал архиепископ. — Пусть же во все края направятся гонцы рассказать о происшедшем. И в день Нового года да будет устроен славный турнир, где мы заодно и повеселимся. Сейчас же пусть останутся у неведомого камня десять рыцарей, которые возведут над ним шатер и останутся в этом шатре беречь камень и меч.

И вот в день Нового года съехалось со всей Британии множество вооруженных людей. Но никто не мог овладеть мечом. И тогда поодаль запестрели шатры, и стали устраивать витязи утешительные турниры, испытывая свою силу и резвость своих коней.

Среди прибывших были добрый рыцарь Эктор и сын его Кей, посвященный в рыцари как раз незадолго до этого.

С ними прибыл Артур, младший брат Кея, юноша, едва ли достигший шестнадцати лет. В дороге сэр Кей вдруг обнаружил, что оставил дома свой меч с широким лезвием, и попросил своего младшего брата вернуться и привезти его.

— Я охотно выполню просьбу, — сказал Артур, который всегда с удовольствием помогал другим.

Супруга сэра Эктора закрыла дверь на замок и неожиданно поехала с соседкой вслед за супругом посмотреть на турнир и на славных кавалеров.

Это очень расстроило Артура, который обнаружил, что дверь дома заперта, а ключа у него нет "У моего брата должен быть меч, — подумал он, возвращаясь назад. — Иначе стыдно будет".

Но где найти меч?.. И юный Артур вспомнил о мече, который он видел случайно под наковальней на церковном дворе. Кажется, этот ничейный меч неплох, думал Артур, пришпоривая коня, потом его можно вернуть на место.

И Артур прискакал во двор церкви, спешился, подбежал к шатру, укрывавшему камень, и обнаружил, что никого в шатре нет, рыцари-стражи тоже ушли на турнир, и, стало быть, некого и спрашивать. Артур выдернул меч, не утруждая себя чтением надписи, вскочил на коня и через четверть часа вручил меч старшему брату.

Артур ничего не знал о тайне этого меча, но молодой и горячий сэр Кей уже пытался вытащить его из-под наковальни и теперь сразу же узнал его. Пожав руку младшему брату и порывисто обняв его, тотчас поскакал Кей к отцу, чтобы заявить:

— Сэр! Смотрите, вот меч из-под камня! Так что, как видите, я и есть истинный король Британии!

Но сэр Эктор не был так наивен, чтобы поверить молодому сэру Кею. Немедленно поскакал он с ним к церкви и там у шатра заставил снова вонзить меч в землю и вытащить его. Кею не удалось ни то, ни другое. Прискакал Артур, увидевший их на полпути к церкви.

— Мой брат Артур принес этот меч, — сказал Кей со вздохом.

— А вы откуда взяли его? — спросил Эктор Артура.

— Сэр, я расскажу вам, — учтиво сказал Артур, опасаясь, что он сделал что-то не так. — Брат послал меня за своим мечом, но я не смог найти его. Тогда я вспомнил, что какой-то меч торчит понапрасну из-под наковальни близ церкви. Я подумал, брату моему он по крайней мере принесет пользу.

— Да, но где были рыцари, охранявшие его? — воскликнул сэр Эктор.

— Они спешили на турнир, я видел двух из них вместе с вашей достопочтенной супругой и нашей матушкой.

— Как вы смеете! — воскликнул сэр Эктор. — Вы слишком много себе позволяете, не будучи еще даже простым рыцарем. Ну и нравы! Клянусь последним из Евангелий! Вот что: немедленно верните меч на место, под наковальню. Но берегитесь, если не сможете этого сделать!

— О, это не трудно, — сказал Артур, озадаченный пассажем отца. Он воткнул меч в землю.

Сэр Кей схватился за рукоятку и что есть силы дернул. Напрасны были его усилия. Эктор тоже пытался — с тем же результатом.

— Ну-ка, попробуйте! — сказал Эктор Артуру. И Артур, которого происходящее немало удивляло и забавляло, положил руку на рукоять и немедленно вытащил меч.

— А теперь, — сказал сэр Эктор, становясь на колени перед Артуром и почтительно склоняя голову, — я понимаю, что вы и являетесь королем этой многострадальной земли.

— Отчего вы стали на колени перед мной, отец? — вскричал перепуганный юноша.

— Такова воля провидения: тот, кто сможет вытащить этот меч из-под камня, тот и есть истинный король Британии, — сказал сэр Эктор. — Более того, хотя я люблю вас, я не отец вам. Ибо Мерлин привел вас ко мне после смерти своей дочери и повелел мне любить вас и воспитывать как собственного сына.

— Добрый сэр, вы были мне отцом с тех пор, как я помню себя, будьте же отцом моим и впредь. Кей, брат мой, будьте сенешалем над всеми моими землями и верным рыцарем моего двора. Обязуюсь служить моему народу, искоренять несправедливость, изгонять зло, беречь мир для моей страны…

Такую речь, первую свою речь произнес молодой король, и вместе с отцом и братом они поехали разыскивать свою матушку и супругу.

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Я верю великим учителям: все, что существует, есть лишь проявление духа или подобие его. Провидение выражается в движении звезд, которое мы так тщательно изучаем. Светила же есть проявление воли главных божеств, точнее, форма выражения их законов. Мне запомнилась классическая в своей ясности формула: "Когда Юпитер находится в восхождении, то есть расположен низко над горизонтом, он как Меркурий и выражает волю духа, связанную с Меркурием; если же Юпитер стоит на свойственной ему высоте — он Юпитер, а если он в зените своего движения — то он главная звезда и выражает волю верховных богов и духов".

Мы знаем, что всякая звезда получает свою силу в зависимости от положения на небе. Боги являют свою волю расположением звезд на ночном небе. В этом я нахожу поддержку перед лицом тех несомненных испытаний, которые будут уготованы нам врагами.

Теперь мне все чаще видится одинокий человек, странник, бредущий по британским холмам. Я слежу за его передвижением, ибо чувствую, что он опасен для нас, очень опасен. Я до сих пор не могу понять, что он ищет, но если он найдет то, что ищет, случится непоправимая беда.

Важное явление, переворачивающее обычный ход событий, может явиться нам как имитация простого. Аэроплан похож на птицу, дирижабль — на плывущую по воле волн медузу. Я допускаю, что в форме освещенного традицией меча короля Артура к нам может прийти предупреждение о новой реальности. Жаль, что мы лишены возможности выделить истину, так сказать, в чистом виде. Меч Артура — олицетворение надежды Британии. Мы все делаем для того, чтобы сокрушить могущество коварного и сильного врага. Мы, образно говоря, должны уничтожить этот меч. Пусть от него останется осколок — и тогда он опасен. Даже ножны служат нашему врагу. Свидетельство об этом записано в легендах. Волшебник Мерлин, покровитель Артура и созданного им королевства логров, предупредил об этом опекаемого им короля кельтов.

Год 494-й. Меч Экскалибур

Постыдные деяния творили в Британии воры и высокопоставленные грабители. Меж тем и саксы, и англы, и другие брали свою немалую долю.

В столице своей Камелоте неизвестный юноша, который называл себя королем всей Британии, обдумывал планы борьбы с многоликим разбоем, а соседние короли готовили мечи и копья, дабы расправиться с ним.

Старый Мерлин внезапно навестил Артура, и вместе поехали они в город Карлион в Южном Уэльсе, укрылись, беседуя в крепкой башне, где были и вода и припасы, на случай осады. Другие же короли, большей частью самозванцы, окружили башню, но не могли ворваться в нее и покончить с Артуром и верной ему дружиной.

На пятнадцатый день Мерлин вышел из ворот башни и спросил разгневанных королей и рыцарей, зачем они пожаловали сюда.

— Почему этот юноша стал нашим королем? — кричали они, не умолкая.

— Молчите и слушайте! — ответил Мерлин.

Воцарилась тишина.

— Расскажу вам о чуде, — начал мудрый Мерлин. — Артур действительно король, истинный король этой земли, Уэльса, Ирландии, Шотландии и Оркнея, а также Арморики, которая лежит за морем. Этот юноша единственный сын короля Утера Пендрагона и леди Игрэн, вдовы рыцаря Горлуа. Я укрыл их ребенка в Авалоне, земле волшебной и таинственной, населенной эльфами и феями. Тремя дарами одарили они юношу: быть ему лучшим из рыцарей; быть ему величайшим королем; жить ему долго — так долго, что трудно и вообразить. И в этой туманно-волшебной земле эльфы куют меч Экскалибур — сияющее лезвие этого волшебного меча будет обнажаться только за правое дело и будет долго сверкать над нашей землей. И назовется земля наша Логрией, страной благословенной, ее Артур явит вам.

После слов Мерлина стояла тишина, и все слушавшие его чувствовали, что эти мгновения чудесны.

Внезапно рыцари преклонили колени перед Артуром, вышедшим на ступени башни, и обещали ему свою верность.

— Мы начинаем собирать силы, — сказал Артур. — И после этого, не мешкая, выступим, чтобы сразиться с нашими врагами и вытеснить их из родных пределов. Затем мы отстроим крепости и заведем стражу у самого моря, чтобы никогда не смогли незваные гости вторгнуться к нам. И если кто-нибудь, будь он самым низким по положению из моих подданных, окажется в беде, пусть приходит ко мне, и найдет защиту и справедливость.

Вскоре, словно испытывая молодого короля, во двор въехал оруженосец, ведя в поводу второго коня, и на нем поперек седла лежало тело.

— Отмщения, доблестный король! — закричал оруженосец. — Вот лежит рыцарь Милес на своем боевом коне, он мертв этот храбрый рыцарь. В лесу, в низине, сильный жестокий Пелинор поставил шатер у дороги, близ колодца, и расхаживает там, поигрывая мечом, убивая странников и рыцарей.

Оруженосец Грифлет, не старше самого Артура, упал на колени перед своим королем и просил произвести его в рыцари, чтобы мог он немедля сразиться с Пелинором.

— Вы слишком молоды, — сказал Артур со вздохом.

— О, сделайте меня рыцарем! — воскликнул снова Грифлет.

— Мой король, — незаметно подсказал Мерлин, — можно потерять Грифлета, ведь Пелинор из всех носящих оружие самый сильный, Грифлету, конечно, несдобровать, если они сразятся мечами.

Король Артур кивнул в знак согласия и сказал:

— Грифлет, станьте на колени, я посвящаю вас в рыцари.

И после обряда Артур продолжил:

— А теперь, сэр Грифлет, не откажите мне в рыцарском подарке.

— Мой король!.. — только и сказал Грифлет.

— Клянитесь, — приказал Артур, — клянитесь честью рыцаря, что сражаться с Пелинором вы будете копьем, на коне или пешим, и никаким другим оружием.

— Обещаю! — воскликнул Грифлет. И он вскочил на коня, взял копье и скрылся в облаке пыли.

Во время схватки копье Грифлета раскололось на куски, а копье Пелинора прошло сквозь щит Грифлета, вонзилось в бок его и тоже сломалось. Грифлет упал на землю.

— Что ж, это храбрый юноша, — сказал Пелинор, — и если он выживет, то будет настоящим рыцарем.

Пелинор положил Грифлета через седло, и конь галопом примчался обратно в Карлион.

Разгневанный Артур немедленно надел доспехи, опустил забрало и помчался в лес, захваченный Пелинором.

Трое грабителей напали на отставшего Мерлина и, размахивая дубинками, требовали денег. Артур повернул коня и прогнал разбойников.

— Ах, Мерлин, — сказал Артур, развязывая узлы на веревках, которыми был связан его друг, — при всей вашей мудрости вы были бы убиты через минуту-другую.

— Возможно, — загадочно улыбнулся Мерлин, — но если бы я очень захотел, то мог бы спастись. Сегодня нам обоим уготовано испытание…

Артур не внял этим словам Мерлина.

Артур и Пелинор сшиблись так, что копья их разлетелись в щепки. Артур обнажил меч, но Пелинор остановил его:

— Подождите! Держите новое копье. Сразимся копьями еще раз!

И опять копья сломались, но в третий раз сломалось лишь копье Артура. Конь и всадник упали.

Артур поднялся, вытащив меч из ножен. Пелинор спешился и пошел навстречу. Вскоре трава вокруг шатра покраснела от крови, а меч Артура разломился надвое.

— В моей власти убить или пощадить вас! — закричал Пелинор. — Сдайтесь мне и в знак этого станьте на колени.

— Сдаться? Никогда!

Артур бросился вперед, проскользнув под мечом противника, обхватил его и швырнул наземь. Они боролись, катаясь по окровавленной траве, но Пелинор был сильнее, сорвал шлем с Артура и поднял меч.

Тут внезапно появился Мерлин и сжал руку Пелинора.

— Рыцарь, — сказал он, — не наносите этого удара. Ибо надежда логров умрет, и вы ввергнете Британию в опустошение!

— Кто этот юноша? — спросил Пелинор.

— Это король Артур, — сказал Мерлин и возложил руку на голову Пелинора. И мгновенно гнев и опасения покинули этого сильного человека, и он вдруг, как ребенок, погрузился в глубокий непробудный сон.

Мерлин помог израненному королю оседлать коня.

— Что вы сделали? — спросил Артур. — Вы убили достойного рыцаря своей магией!

— Оставьте! — возразил Мерлин. — Он спит, как младенец. Именно он, Пелинор, сослужит вам хорошую службу. Сыновья его, Тор и Ламорак, будут среди ваших рыцарей, за вашим Круглым столом.

Мерлин проводил юного Артура в убежище, где искусный целитель ран поставил короля на ноги через три дня и три ночи.

И снова увидел он Мерлина по истечении этого срока. И пожаловался, что нет у него теперь меча.

— Пусть это не беспокоит вас, — ответил Мерлин. — В том старом мече не было настоящей силы; не печальтесь более. Неподалеку от этой хижины ждет вас меч, который вас достоин. Все волшебники Авалона, этой страны чудес, ковали его для вас, и вскоре пора нам отправиться в Авалон. Меч этот называется Экскалибур, никто не устоит против его удара. Близится назначенный час, когда Экскалибур будет вашим и вы будете обнажать его только за правое дело.

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Я будто воочию вижу этого человека: вот он бредет по пустошам, по старым дорогам, заросшим вереском, по берегам озер. Но странное дело: ни одна птица не боится его, даже бабочки не взлетают, когда нога его в запыленном ботинке ступает совсем рядом. И сколько я ни всматривался, я не мог рассмотреть на пыльной дороге следов, оставляемых этими грубыми кожаными ботинками. На нем серый свитер, за плечами рюкзак, в руке прут, и тонкая тень от этой гибкой лозы бежит как роковая черта по заржавевшим уже рельсам заброшенных узкоколеек, старым полуразрушенным плотинам, по обочинам всех графств Средней и Южной Англии. Я видел его в Уэльсе. Об этом я догадался, когда в дымке показались меловые скалы. Среди убогих домов потомков кельтов он прошел как привидение, и ни один человек как будто не заметил его. Ни одна собака не подала голос. Это было бы странно, мой друг, но не забывайте, что это видение, тайный знак, быть может посланный нам как предупреждение. Я отчасти узнал уже современную нам Британию.

Он спустился с холма, оставив за спиной домишки с тесными каморками, где еще и сейчас живут валлийцы примерно так, как они жили двести лет назад. Среди серых каменных откосов он что-то искал. Каждая тень привлекала его внимание, каждая расселина в камне, каждая тропа. Так он обследовал местность шаг за шагом, а я следил за ним с затаенным дыханием. И это было явью. Когда я просыпался, то еще видел его силуэт. Потом он таял, и место, где он только что стоял, озираясь, рядом со мной наполнялось светом дня.

Что он искал? В первые дни я не мог ответить на этот нелегкий вопрос. Потом я отчетливо услышал однажды имя короля Артура. Как будто он произнес его в задумчивости. Может быть, произнес не он, а посторонний голос. Но я видел, что при звуках этого голоса, произнесшего имя Артура, он словно окрылился, плечи его расправились, глаза стали ясными, как если бы солнечный свет попал в зрачок. Он стоял, слушая голос, даже тогда, когда мне ничего уже не было слышно. Имя Артура растворилось в тишине. А он стоял и слушал. Я подумал, что он услышал что-то еще, мне неведомое. И вот он пошел уверенной поступью, как будто не было за его спиной перехода во многие десятки миль. Неустанный путник, ищущий следы неведомого. И я понял: он ищет короля Артура. Легенда о его погребении не мешала его поискам. Очевидно, он полагал, что во времена Кромвеля был развеян прах не короля, а одного из его сподвижников, рыцарей Круглого стола. Артур же, я понял, покоится в тайной пещере, охраняемый покоящимися же рыцарями, самыми верными из его сподвижников. Может быть, это на грани сказки заколдованная пещера в заколдованной местности, но для нас с Вами это неудивительно, ибо Артур был великим героем и, как у всех великих героев, у него множество могил, где его якобы погребли. Вспомните, что король был ярым приверженцем христианства, и вам станет понятно, что строки о Граале в эпосе не случайны в легенде и что Артур должен покоиться в пещере, напоминающей склеп Иосифа Аримафейского, где было спрятано тело Христа.

И когда я пришел к мысли о пещере, все развилось так, что я едва успевал следить за этим странником. Был ли то переодетый вечный Мерлин, этот покровитель Артура? Не знаю. Лицо его было мне незнакомо. Светлые глаза, каштановые волосы, мягкий профиль — типичный кельт. И вот замелькали ландшафты Уэльса, который я, к сожалению, плохо знаю. Я был там только однажды, как турист. Было это в студенческие годы, и моя поездка напоминала загородную однодневную прогулку. Но я знал, что это именно Уэльс, родина и вотчина короля. И я знал, что этот человек — странник на верном пути с той самой минуты, когда произнесено было имя короля бриттов.

Помню реку, тенистые заросли. Он шел берегом. Старый мост из белого камня. Там он остановился, снял с плеч рюкзак, вытащил ломоть простого хлеба и преломил его. Тень от облака пробежала над ним и укрыла его. Я увидел его снова на другом берегу. Он шел так бодро, что ему можно было дать двадцать лет, он как будто молодел во время скитаний. Я утвердился в мысли, что он знает теперь дорогу к последнему убежищу короля-героя. И вот, представьте себе, с этого времени я видел одно и то же: он идет по долинам, по холмам уверенной быстрой походкой, и мой взгляд едва поспевает за ним. Но раз от разу перерывы становились дольше. Теперь он являлся мне во сне раз в неделю, даже реже. Я начал догадываться, что в этом скрыт глубокий смысл. Ведь в тот день, когда он найдет короля с его волшебным мечом Экскалибуром, должны произойти важные события. Но они не могут произойти раньше уготованного срока. И потому этот наполовину символический человек появляется так редко, как бы — не скрою — мне ни хотелось его увидеть.

Меч короля ничего хорошего нам сулить не может. И время идет неумолимо, приближаясь к кульминации, к развязке. Наш враг Англия не дремала — вот что говорил этот образ. Я имею в виду меч. Человек прикоснется к нему, я это знал, и тогда Англия найдет новые силы, чтобы противостоять нам. Разумеется, в реальном мире все обстоит наоборот: Англия найдет возможность борьбы с нами, уповая на Россию и Америку, и это будет отмечено находкой меча. Две нити событий должны были сойтись в точку развязки. Какая это будет развязка? Речь шла о подчинении целой страны с древними традициями, с развитой индустрией, страны, крупнейшей в Европе, второй после Германии, если не считать русского великана.

Теперь вы поймете важность этих странных видений, которые преследовали меня и которые и сейчас являются, чтобы напомнить об исходе. Я вижу этого человека. Уверенной походкой он с каждым днем приближается к заветной цели. Что же будет, когда он коснется заветного меча? Что будет, когда проснется легендарный Артур, имя которого тысячу лет назад гремело по всему свету — от Ирландии до России?

Годы 494-507-й

Теснинами и горными тропами вел Мерлин юного короля, пока перед ними не расступились скалы. Артур увидел озеро. Окрест него поднимались пустынные холмы, за ними снова теснились горы, синяя гладь озера отражала небо и вечернюю зарю. В одном направлении, между каменистыми островами глазу открывался краешек зеленой равнины.

— Это озеро Подводного Дворца, — сказал Мерлин, — а за тем вон холмом вы видите Камланскую долину, где произойдет последняя ваша битва. За долиной раскинулся Авалон, земля столь же загадочная, сколь и недоступная. Спуститесь теперь вниз и поговорите с нимфой, хозяйкой озера, а я подожду вас.

Спешившись, Артур по круче спустился к самому берегу, огляделся и в середине вод увидел внезапно руку, затянутую венецианской парчой. Эта восхитительная женская рука легко держала чудесный меч с золотой рукоятью, украшенной камнями.

Чарующее видение: Артур увидел прекрасную даму в шелковом платье с золотым поясом; она спокойно шла по воде к юному королю.

— Я хозяйка этого озера и подводного дворца, — сказала она. — Экскалибур ваш. Долго охраняла я этот меч.

Артур склонил голову.

— Войдите в лодку, — сказала хозяйка дворца.

И Артур увидел вдруг ладью и шагнул в нее. Женщина осталась на берегу, а ладья двинулась по воде, как если бы ее невидимо тянули за невидимый канат, и Артур вскоре оказался подле руки, державшей меч. Склонившись, он принял меч и ножны. Рука же тихо исчезла, скрылась под синим зеркалом воды.

И когда Артур на ладье пристал к берегу, хозяйки дворца уже не было. Он привязал ладью к дереву и поднялся по круче туда, где его ждали Мерлин и верный конь.

* * *

Артур усмирил Риона Североуэльского и других мятежных королей и в последующие годы в шести великих битвах разгромил саксов. И саксонские ладьи устремились из Британии и Шотландии к берегам Дании, а оставшиеся в королевстве саксы клялись в том, что будут верными подданными.

Так на Британию пришел мир, хотя немало еще пряталось в лесах разбойников, лихих людей и злых волшебников.

Король Артур основал свою столицу в Камелоте, который позднее назвали Винчестером.

Объезжая королевство, заехал он по пути к своему другу Лодегрансу. И полюбил Артур дочь Лодегранса Гвиневеру с первого взгляда. У себя в Камелоте он не ел, не спал — все думал о Гвиневере.

В стране воцарился мир, теперь можно было думать и о женитьбе.

— Гвиневера действительно одна из самых прекрасных девушек, — сказал ему Мерлин. — И все же, если можете, полюбите другую. Из-за ее красоты придет конец Логрии. Самый доблестный рыцарь вашего двора полюбит ее. Позор падет на голову королевы. Начнется новая война. Затем восторжествует предатель.

— Я не смогу любить никого, кроме Гвиневеры, — сухо сказал Артур.

Год 1939-й. Шлиттер — Берендту

Согласно записям 1113 года, монахи, посетившие Уэльс и Корнуолл, услышали рассказы о короле Артуре. Их поразила в этих рассказах вера в то, что король, благороднейший из рыцарей, еще жив. По словам же летописца Джефри из Монмаута, король бриттов погиб в 542 году в битве. Мне известен комментарий к летописи:

"Есть ли место в границах Христианской империи, куда не долетела бы крылатая хвала Артуру Британцу? Кто, — спрашиваю я, — не говорит об Артуре, если он известен даже народам Азии, хотя и в меньшей мере, чем британцам? Об этом свидетельствуют рассказы людей, побывавших в странах Востока. Хотя они удалены от нас, народы Востока вспоминают его так же, как и народы Запада. Египет говорит о нем, Босфор также наслышан о нем. Рим, отец древних городов, слагает песни о его подвигах. Его войны известны даже бывшему сопернику Рима — Карфагену. Армения, Антиохия и Палестина воспевают его подвиги".

Комментарий этот составлен в двенадцатом веке. Можно было бы усомниться в такой популярности героя бриттов, но в соборе итальянского города Модены до сих пор сохранился барельеф, изображающий "Артура из Британии". Есть там и изображения рыцарей Артура, спасающих женщину. А в Отранто итальянские мастера изобразили Артура вместе с Александром Великим и библейским Ноем. Мы, к сожалению, должны прийти к выводу, что Артура чтили во всей Европе…

Мне удалось найти старые публикации, достоверно свидетельствующие о путешествии выходцев из Уэльса, родной земли короля Артура, в Америку за сотни лет до Колумба. Эти удивительные сообщения появлялись в американской прессе восемнадцатого и девятнадцатого веков. Но еще раньше, в 1621 году, некто Дж. Смит в своей книге "Всеобщая история Виргинии и Островов вечного лета" отметил этот достойный удивления факт. Более того, если верить журналу "Джентльмен мэгэзин", безвестный авантюрист Морган Джонс попал в плен к индейцам племени тускарора, которые, по его словам, готовы были немедленно прикончить его и пятерых его спутников. Случилось чудо. Обреченный на смерть белый человек заговорил с индейцами по-валлийски, то есть на родном языке короля Артура. Краснокожие тут же остыли и стали отвечать Моргану на том же валлийском языке жителей Уэльса. Об индейцах со светлыми волосами и белой кожей осталось много свидетельств. Писали, что среди них многие говорили по-валлийски. Одно из таких племен жило в восьмистах милях к северо-западу от Филадельфии. Вождь племени ничего не слышал об Уэльсе, но сказал некоему Робертсу, что все они пришли издалека, их страна находится за Большой водой на востоке. Среди его соплеменников, продолжал вождь, установлен обычай, запрещающий детям учиться любому другому языку, кроме родного. Дата этого сообщения — август 1802 года, опубликовано в "Чамберс джорнал".

Художник Кетлин, англичанин, видевший индейцев манданов и даже остававшийся среди них несколько лет, написал книгу. Вот строки из нее: "В самом быте манданов, в их физическом облике столько особенностей, что их можно рассматривать с достоверностью как остатки рассеянной валлийской колонии". Керамические изделия манданов как будто копируют изделия старых кельтских мастеров эпохи короля Артура и рыцарей Круглого стола. Лодки, жилища, музыкальные инструменты — тоже. Свыше трехсот слов манданов сходны с соответствующими валлийскими по смыслу и звучанию, это примерно треть активного словарного запаса. Небезынтересно, что за океаном остались старые фортификационные сооружения доколумбовой эпохи. Индейцы, как известно, дети природы, фортификацией не занимались.

Итак, отсюда должен быть сделан вывод, что валлийцы в Америке — это реальность доколумбовой эпохи. Что касается пространства, в котором прежде всего проявляет себя судьба, провидение, то в этом незримом, но столь важном для нас пространстве частица Экскалибура, волшебного меча короля Артура, покоится, образно говоря, по ту сторону океана. Не означает ли это, что когда-нибудь она проявит себя, как это бывает и в нашем вполне осязаемом, реальном мире, где мы должны будем вести решительную борьбу за будущее Германии?

Провидение словно предупреждает нас об опасности. Нам еще не ясны подлинные масштабы участия Америки в будущих событиях, но мы должны прислушаться к внутреннему голосу, к указаниям, посылаемым из Шамбалы. Странно, что эта мысль разделяется Вами и мной, но не разделяется колонией наших мудрых тибетцев, воплощающих извечную проницательность.

Год 533-й. Артур и Гвиневера

Сжав рукой холодный камень, Артур стоял у окна и смотрел, как к деревянному столбу палачи привязывают королеву Гвиневеру. Была она в темном платье с высоким воротником, лицо ее было бледным и прекрасным, как всегда, и король со страхом узнавал в нем каждую черточку и со страхом думал о том, что зрение его напрасно обострилось в эту минуту. Еще бы! Он знал эту женщину много лет, верил ей как себе даже сейчас, когда ее измена была столь очевидна, когда Мордред представил ему все доказательства вины королевы.

Король не знал, что Мордред подговорил его поехать на охоту лишь для того, чтобы королева приняла в своих покоях славнейшего из рыцарей Ланселота, который ее давно любил и которого она тоже любила. Король не знал и того, что Мордред запасся надежными свидетельствами этого рокового свидания, чтобы представить неопровержимые доказательства двору. Король знал лишь, что это свидание рано или поздно должно было произойти, как предсказал добрый Мерлин.

Сейчас должен вспыхнуть огонь под столбом.

Палачи замешкались у столба, и король рад этому, рад выигранной минуте. Мордред торопит короля дать знак. Тогда запылает костер, и королева перестанет стоять между ним, Мордредом, и королем. Король будет беззащитен, он окажется в руках приближенных к Мордреду людей.

Но Артур медлит. Его васильковые глаза застыли, как на большом портрете в главной зале замка. Скулы сжаты, резко, со скульптурной выразительностью обозначились морщины на лбу, заострился нос, губы его сжаты, как будто он решил удержаться от молитвы. Неподвижно, сосредоточенно наблюдает он за действом, которое уже началось, — и медлит. Что же останавливает его? Может быть, он хочет вспомнить предупреждение Мерлина? Или тяжелые дни боев, когда он с двумя десятками рыцарей врезался в строй саксов, огородивших пустошь Локсенн алыми щитами, а королева, верная ему королева, с нетерпением ждала вестей об исходе битвы?

Нет, не алые щиты саксов, не крики их, наводящие ужас, не холщовые рубахи берсерков, непроницаемые даже для булатных мечей, видятся королю Артуру.

Лицо его как маска. А мысли далеко от прежних славных битв. Лишь двое приковывают его внимание, его память, его волю: королева и соперник короля отважный Ланселот. И больше всего на свете хочется сейчас королю, чтобы появился Ланселот со своей дружиной и перебил палачей, надменно теснящихся у столба в ожидании условного знака.

Проходит еще минута.

Мордред берет короля за рукав и подобострастно заглядывает ему в лицо. Что случилось с Артуром? Разве такой позор может снести даже простой оруженосец? Это же Артур, самый сильный и отважный из всех королей Британии: Гвинеда, Оркнея, Латиана, Горра и Гарлота, Арморики и всех заморских стран, известных в мире, всех прежних римских территорий и провинций, король из королей, блеск славы которого далеко затмил славу римских цезарей. Разве его величие, его подвиги могут быть забыты?! Никогда! И Мордред знает это давно, с тех пор, как сердце его стало черным от ревности к успехам самого сильного, самого светлого и самого благородного из королей.

Знак? Нет, король молчит. Он застыл, как на портрете. Не прочтешь на его лице ни одной мысли, ни одного движения души. Ибо король думает о невозможном, о том, о чем не думал бы в эти минуты ни один из королей. Благородный Артур ждет Ланселота и его дружину, пусть даже это будет стоить жизни самому королю. Артур ждет Ланселота. Сжаты его губы, а глаза непроницаемы.

Король ждет своего счастливого соперника, обесчестившего его, Артура. Ждет, чтобы увидеть, как он освободит женщину — уже не королеву, — изменившую ему. Где ты, Ланселот? Ты должен выполнить последний приказ своего короля, своего благодетеля, заменившего тебе родного отца и сделавшего для тебя больше, чем сделал бы любящий отец.

Ланселот! Освободи королеву Гвиневеру, растоптавшую королевскую честь из-за тебя, поправшую самую светлую любовь, любовь Артура! Ибо любовь короля Артура не похожа на обычную любовь. Это любовь короля королей, и она выше любой другой любви, как чистая снежная горная вершина выше холма. О ней лишь догадывались. Только Гвиневера знала, что это за любовь.

Артур ждет лучшего из своих рыцарей, Ланселота, отважного, истинного соперника самого короля. Вот грудь Артура едва заметно поднялась. Он твердо решил ждать сколько угодно. Еще минута проходит в странной напряженной тишине, где слышится лишь неровное дыхание Мордреда у королевского плеча.

Вот они. Тридцать всадников на белых конях.

Король прикрывает глаза. Ланселот отталкивает палачей, и они врассыпную откатываются от столба. Королева свободна. Короткий плащ Ланселота вьется за его плечами. Он держит королеву на руках. Быстрый конь несет их на волю. Дружина Ланселота отбивает атаки стражи и успешно отступает вслед за своим предводителем. Король закрывает глаза, опускает голову. Его правая рука на рукояти меча. Завтра его ждут новые заботы и новые битвы. Отчетливая мысль: может быть, Гвиневера захочет после его смерти, чтобы их похоронили вместе. Это было бы справедливо.

Годы 1200-1401-й

"Никогда не забывали люди короля Артура, и всегда жила вера в Британии, и особенно в Уэльсе, что он явится вновь, чтобы спасти свою страну в час смертельной опасности, и что Британии вновь суждено стать святым королевством логров, землей мира и праведности".

Около 1200 года было внезапно объявлено, что король Артур и вправду умер, ибо монахи Гластонбери нашли будто бы его кости в каменном гробу на территории монастыря и рядом покоились останки королевы Гвиневеры. Это истинно так, говорили они, ибо под гробом был камень со свинцовым крестом, врезанным в него, и надпись по-латыни: "Здесь лежит король Артур с Гвиневерой, его женой". Кости, говорили монахи, были больше, чем кости обычного человека, а другие знаки и чудеса доказывали, что это действительно король Артур.

Эта история скорее всего придумана монахами, чтобы поддержать славу их монастыря, а также ублажить норманского короля Англии, которому не хотелось, чтобы его подданные верили, будто король Артур может однажды вернуться и освободить их от новых господ.

Вовсе не Артура откопали монахи в царствование Ричарда Львиное Сердце и захоронили вновь со всеми почестями в мраморной гробнице. То был рыцарь Ланселот. А король Артур все еще спит в заколдованной пещере в неприступных горах Уэльса. Ибо там, как говорят легенды, в таинственной земле Гвинеда, некий пастух встретил однажды странного человека.

— Под деревом, из ветви которого вырезан этот посох, — сказал незнакомец, указывая на палку в руках пастуха, — спрятаны несметные сокровища!

И когда пастух стал расспрашивать его, он рассказал о тайне пещеры.

— В дверях ее висит большой колокол, и касаться его нельзя, ибо проснутся спящие в пещере.

И, сказав это, незнакомец исчез, а пастух протер свои глаза, думая, что встреча ему приснилась.

Вскоре после этого он бродил в поисках потерявшейся овцы среди утесов и оказался в небольшой долине и узнал дерево, из которого он вырезал палку, когда лазал среди скал еще мальчиком.

И вот подошел он к дереву, и там под корнями его увидел узкий лаз. Он вполз в него на четвереньках и вскоре попал в большую темную пещеру. Он высек огонь, зажег свечу, оказавшуюся у него в кармане, и, держа ее над головой, стал свидетелем дивного зрелища. В пещере лежали спящие воины в старинных доспехах, с мечами на перевязи. А на ложе в середине лежал старый король в золотой короне. Сверкал его меч в полутьме. Рукоять, похожая на крест, была украшена драгоценными камнями, а у ног короля лежали груды золота и серебра.

В изумлении пастух отступил назад и задел ненароком большой колокол, висевший в дверях. И когда его звук разнесся по всей пещере, отразившись эхом от камня, старый король очнулся от сна и сел на ложе.

— Пришел ли день? — спросил он.

И пастух, дрожа от страха, вскричал, едва ли что-нибудь понимая:

— Нет, нет! Продолжайте спать!

И король молвил:

— Хорошо. Я снова засну и буду спать, пока не придет день, когда я встану и принесу победу народу Британии. Возьми серебра и золота, сколько хочешь, и уходи тотчас. Ибо, если мои рыцари проснутся прежде времени, они убьют тебя.

Король погрузился в сон. А пастух поспешил из пещеры.

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Знаете ли Вы предание об Ашоке, правившем в Индии в третьем веке до нашей эры? В этом предании можно отыскать подтверждения явного вмешательства сил Шамбалы в события. Об Ашоке писал англичанин Герберт Уэллс, но он подчеркивал лишь то, что соответствовало его собственным идеалам. Этот писатель-фантаст однобоко понимает роль просвещения и, безусловно, является оппонентом и противником национал-социализма.

Еще до Уэллса из оригинальных источников было хорошо известно, что Ашока после войн и присоединения многих земель к своему царству стал миролюбцем и отменил даже приношения животных в жертву. Кроме того, он отличался крайней веротерпимостью и, будучи убежденным буддистом, не преследовал ни одной из других сект. Излишне говорить, что подобные средства негодны с нашей точки зрения, более того, они противоречат принятому у нас порядку вещей.

Ашока тем не менее пользовался в то давнее время покровительством Агарти, и таинственные обитатели пещер в Гималаях, принявшие образ странников, научили его основать общество Девяти Неизвестных. Вы могли бы встретить в литературе упоминания об этом обществе, но никому не известна его активная роль. Потому что такой роли и не было: достигнув вершин знания, Девять Неизвестных стремились скорее к тому, чтобы уберечь людей от опасных для них знаний, чем передать им эти знания. Состав Девяти обновляется путем введения новых членов — таким образом сохраняются древнейшие секреты цивилизации и производятся новые исследования, расширяющие познания. Внешне деятельность Неизвестных почти никогда не проявляется. Лишь тонким умам, погруженным в особое состояние, не являющееся ни сном, ни бодрствованием и удесятеряющее интеллект и восприимчивость, становятся иногда доступными некоторые сведения. Как утверждает Менди, каждый из Девяти постоянно работает над своей книгой. В каждой из девяти книг записываются кардинальные сведения.

Первая книга посвящена психологической войне. "Из всех наук, — учит Менди, — самая опасная — это наука о контроле над мыслями толпы, ибо она позволяет управлять миром". Согласитесь, мой друг, что мифы — это также средство психологической войны, и в этом аспекте меч короля Артура представляется не только символом. Он опаснее реального меча, потому что виден многим.

Вторая книга посвящена физиологии и возможностям, заложенным в организме человека. Основное положение: эти возможности так же велики и значительны, как возможности космоса. Все опыты по телепатии и психокинезу, внушению, гипнозу, все чудеса йогов — лишь слабая тень секретов, описанных в этой второй книге. Говорят, что борьба дзюдо родилась после того, как одна из страниц книги была случайно прочитана вслух.

Хочу обратить Ваше внимание, мой друг, на телепатические возможности. Эта реальность должна быть повернута в нашу сторону и должна принести плоды нам, а не нашим противникам.

Третья книга рассказывает о микромире, о защите от бактерий, причем не все бактерии и фаги оказываются вредными, наоборот, многие приносят пользу.

В четвертой идет речь об извечной мечте — превращать металлы друг в друга. Я ничего не знаю по этому вопросу, но думаю, что алхимики все же не смогли решить эту проблему. Само существование четвертой книги подтверждает правильность самой идеи. Но как ею овладеть? Сейчас, в 1939-м, это кажется фантастикой.

Пятая книга дает описание всех средств связи, земных и неземных. Хочется отметить, что совсем недавно радиотелеграф показался бы выдумкой досужего ума. С другой стороны, самый простой детекторный радиоприемник можно было сделать тысячу лет назад или даже пять тысяч лет назад. Я имею в виду при этом возможности реальных людей, а не асов, укрывшихся в Шамбале.

Шестая книга важна, но у нас нет ключей, чтобы понять ее, даже если кто-нибудь из нас прочтет ее. В ней идет речь о тайнах гравитации. Что такое гравитация? Мы этого еще не знаем.

В седьмой нашли отражение космогонические знания, которые относятся не только к окрестности Солнца и ближайших к нам звезд; затем, уже в восьмой книге, повествуется о свете.

Это собрание венчает девятая книга. В ней описаны цивилизации и законы их развития и падения. Мы с Вами, мой друг, не знаем, что записано там о нашей цивилизации. Хотелось бы надеяться, что там мы могли бы найти поддержку, если бы когда-нибудь удалось ознакомиться с этой книгой.

Таким образом, это собрание книг не только неизвестно простым смертным, но они не смогли бы понять то, что в них записано, если бы даже смогли ознакомиться с ними. Думаю, что именно для этих смертных предназначены другие каналы информации. Это более низкая по уровню информация, содержащаяся в образах. Нам, немцам, свойственно развитое абстрактное мышление. В то же время оно не всегда доступно другим. Образы — вот что многие могут воспринимать. Иногда эти образы несут заряд знаний, зашифрованных, закодированных наподобие радиодепеши агента разведки. Есть и другая точка зрения: образы якобы несут больше информации, чем абстрактный ее концентрат, а главное, быстрее воспринимаются. Я не могу быть сторонником этой точки зрения, если речь идет о глобальных явлениях, о всеобщем. Но нельзя пренебрегать значением этой образной информации. В конце концов все искусство основано на образах. Так мы приходим к мысли о том внимании, которое должно быть уделено феномену короля Артура и его знаменитого меча.

Человек, о котором я писал Вам, опасен. Он может нести нам смерть. Или начало катастрофы на берегах северных морей. Он олицетворяет древних кельтов с их неимоверной жизнестойкостью, изобретательностью, древними преданиями, которые переходят из уст в уста, записываются, потом становятся как бы знаменем их в борьбе с противниками. Отныне их противники — мы.

Год 1940-й. Указания о подготовке вторжения в Англию. Ставка фюрера

Совершенно секретно

Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами решил:

1. При наличии определенных предпосылок, важнейшей из которых является завоевание превосходства в воздухе, может встать вопрос о высадке в Англии. Ввиду этого дата пока не назначается. Приготовления к проведению операции начать как можно ранее.

2. В качестве исходных данных главным командованиям видов вооруженных сил в кратчайший срок представить:

Сухопутным войскам: а) оценку сил и средств английских сухопутных войск с указанием первоначальной цели их использования, вероятных потерь… и предположительного состояния после частичного перевооружения в ближайшие месяцы; б) оценку эффективности действий артиллерии с континента для дополнительного прикрытия (во взаимодействии с военно-морским флотом) сосредоточения транспортных судов от действий английских военно-морских сил.

Военно-морскому флоту: а) оценку возможностей высадки крупных сил сухопутных войск (25–40 дивизий) и соединений зенитной артиллерии с описанием рельефа побережья Южной Англии, а также английских оборонительных средств на море и суше; б) заключение по вопросу о том, в каких районах моря и при помощи каких средств может быть проведена с достаточным охранением транспортировка войск и снаряжения в таком масштабе. При этом учесть, что высадка на широком фронте предположительно облегчит дальнейшее продвижение сухопутных войск; в) данные о характере и объеме имеющегося в распоряжении транспортного тоннажа и о времени, потребном для его оборудования и сосредоточения.

Авиации: а) заключение о том, возможно ли и к какому сроку предположительно добиться решающего превосходства в воздухе, с приложением сравнительной оценки английской авиации; б) какими силами и каким образом переправа может быть поддержана авиационным десантом?..

Начальник штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтель

Год 1940-й. Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Фюрера больше всего занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира. Он, как и мы, видит причину этого в том, что Англия еще надеется на Россию. Поэтому он считает, что придется силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идет на это. Причина: если мы разгромим Англию, вся Британская империя распадется. Но Германия от этого ничего не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.

Год 1940-й. Из записной книжки Берендта

Фюрер родился в городе, который можно назвать центром медиумов. Именно там, в Браунау, родились Вилли и Руди Швейцеры, чьи психофизические опыты произвели сенсацию около десяти лет назад. Некоторые посвященные считают фюрера талантливым медиумом, а Гаусгофера — магом. Когда Гаусгофер преподавал в Мюнхенском университете, ассистентом у него был Рудольф Гесс. Это Гесс помог знакомству фюрера с Гаусгофером. С середины двадцатых Гесс — личный секретарь фюрера, а с тридцатых годов — заместитель по партии.

Главное же заключается в том, что именно Гесс помогал фюреру в работе над книгой "Майн кампф". Именно Гессу декретом от 21 апреля 1933 года было предоставлено полное право принимать решения от имени Гитлера по всем вопросам, касающимся руководства партией. С 4 февраля 1938 года он является членом тайного совета, а 1 сентября 1939 года Гитлер объявил его своим преемником после Геринга.

Карл Гаусгофер бывал в Индии, Японии, других странах Востока. Он разъяснял нам, что колыбель германского народа находится в Азии, в районах Гоби. В Японии этот удивительный человек был принят в тайное буддистское общество и принял добровольную присягу покончить жизнь ритуальным самоубийством в случае, если миссия этого общества потерпит неудачу. В первую мировую войну молодой генерал Гаусгофер неоднократно предсказывал политические потрясения в других странах, а также указывал часы неприятельской атаки, районы обстрела, даже погоду на ближайшие дни. Его предсказания оправдывались, и он считался самым талантливым генералом, потому что использовал эти предсказания в своей деятельности на практике.

Позднее он говорил о необходимости вернуться к истокам, завоевать Восточную Европу, Памир, Туркестан, Гоби и Тибет. Эти страны он считал сердцем мира.

Год 1940-й. Директива № 16 о подготовке операции по высадке войск в Англии. Совершенно секретно. Только для командования

Поскольку Англия, несмотря на свое бесперспективное военное положение, все еще не проявляет никаких признаков готовности к взаимопониманию, я решил подготовить и, если нужно, осуществить десантную операцию против Англии. Цель этой операции — устранить английскую метрополию как базу для продолжения войны против Германии и, если это потребуется, захватить ее.

С этой целью приказываю следующее:

1. Высадка должна произойти в форме внезапной переправы на широком фронте примерно от Рамсгейта до района западнее острова Уайт, причем частям авиации предназначается роль артиллерии, а частям военно-морского флота — роль саперов. Вопрос о том, целесообразно ли до общей переправы предпринять частные операции, скажем по захвату острова Уайт или графства Корнуолл, следует изучить с точки зрения каждого вида вооруженных сил и о результатах доложить мне. Решение оставляю за собой.

Приготовления к общей операции закончить в середине августа.

2. К числу этих приготовлений относится создание таких предпосылок, которые сделают возможной высадку в Англии: а) английская авиация должна быть морально и фактически уничтожена настолько, чтобы при переправе немецких войск она уже более не представляла собой сколько-нибудь значительной наступательной силы; б) должны быть проложены свободные от мин фарватеры; в) путем постановки густого минного заграждения следует блокировать Дуврский канал (Па-де-Кале), а также западный вход в Ла-Манш примерно по линии Элдерней — Портленд; г) при помощи мощной береговой артиллерии надлежит установить господство над полосой водного пространства перед передним краем обороны и артиллерийским огнем отсечь его; д) желательно незадолго до переправы сковать английские военно-морские силы в Северном море, а также в Средиземном море (итальянцам), причем следует уже сейчас, насколько возможно, нанести потери находящемуся в Средиземном море английскому флоту посредством авиационных налетов и торпедных атак.

3. Организация командования и подготовки.

Под моим командованием и согласно моим общим директивам господа главнокомандующие осуществляют руководство предназначенными участвовать в операции частями своих видов вооруженных сил.

Оперативные штабы главнокомандующих сухопутными войсками, военно-морским флотом и авиацией с 1 августа должны находиться в радиусе максимум 50 километров от моей ставки (Цигенберг)…

Операция носит кодовое наименование "Морской лев"…

Адольф Гитлер. Год 1940-й. Из записной книжки Берендта

Греческие мыслители многое заимствовали на Востоке. Тайными каналами к ним пришла мудрость древних. Я могу назвать Платона и его учителей пифагорейцев. Основой развития и движения мира пифагорейцы считали удвоение вещей и всего существующего. Самый простой пример — рождение ребенка. Смысл удвоения, скрытый и потаенный, открывается не сразу, а постепенно. Две точки намечают единственную прямую, два человека вступают в брак, две линии порождают новое пространство — плоскость.

В истории с Артуром нельзя не обратить внимание, что в первой же его битве, когда противником его был Пелинор, старый меч короля оказался расщепленным надвое. Так расщепить меч нельзя, но мысль ясна: это было уже не оружие. Деление на два уничтожает вещь, согласно воззрениям, принятым в Шамбале. Умножение на два часто приводит к возникновению нового. В кельтской легенде это отражено, может быть, помимо воли рассказчика.

Ошибиться вдвое, согласно древнейшим канонам, означает такой далекий отход от истины, что неминуем роковой исход. Такая ошибка означает в военном деле почти верное поражение.

Наконец мне стало ясно, какая реальность скрывается за древним образом кельтской легенды. Меч Артура Экскалибур — это британские военно-воздушные силы, точнее, истребители. Идет война за Британию. Авиация — это реальность, которая мешает нам создать предпосылки для вторжения. Каждый вылет британских эскадрилий подобен сейчас удару волшебного меча.

Год 1940-й. Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Если мы начнем наступление, то к середине сентября Англия должна быть ликвидирована. Борьба с помощью авиации и подводных лодок. Главное командование ВВС предлагает перейти к большому наступлению против неприятельской авиации, выманивая и уничтожая в воздухе истребители противника. Главное командование сухопутных войск также считает это необходимым и предлагает одновременно интенсифицировать подводную войну.

Год 1940-й. Директива № 17 о введении воздушной и морской войны против Англии. Совершенно секретно. Только для командования

С целью создания предпосылок для окончательного разгрома Англии я намерен вести воздушную и морскую войну против Англии в более острой, нежели до сих пор, форме.

Для этого приказываю:

1. Германским военно-воздушным силам всеми имеющимися в их распоряжении средствами как можно скорее разгромить английскую авиацию. Налеты направлять в первую очередь против летных частей, их наземной службы и средств связи; далее — против военной авиационной промышленности, включая промышленность по производству материальной части зенитной артиллерии.

2. По достижении временного или местного превосходства в воздухе продолжать действия авиации против гаваней, особенно против сооружений, предназначенных для хранения запасов продовольствия, и, далее, против таких же сооружений внутри страны.

Налеты на порты южного побережья производить с учетом запланированной операции в возможно меньшем масштабе.

3. Борьба с вражескими военными и торговыми судами должна отступить по сравнению с этим на второй план, за исключением тех случаев, когда речь идет об особенно благоприятных целях…

Адольф Гитлер. Год 1940-й. Из военного дневника Гальдера

Наше командование ВВС при определении численности британских истребителей ошиблось примерно вдвое: на самом деле их оказалось значительно больше…

Год 1941-й. Май. Из записной книжки Берендта

Мы не смогли выиграть воздушную битву за Британию. Если говорить точнее, мы потерпели в ней поражение. Сможем ли мы извлечь уроки из событий? Это мне неизвестно.

Человек, который искал меч Артура как раз накануне авиационных сражений, нашел его. Символическое сверкание меча было явственно видно, я слышал затем гул самолетов. То были британские истребители. В свете восходящего солнца они поднимались с тайных, секретных аэродромов, появляясь сначала из ангаров подобно привидениям. Я не сразу оценил связь событий, которую нащупывал так упорно. Истина сложнее, чем я думал.

Гесс, вылетевший в Англию со своими предложениями, интернирован там. Выход не найден нами. Европа накануне новых потрясений. Что в этих условиях мы предпримем завтра, через месяц, через год? Если у меня достанет смелости и умения заглянуть в завтрашний день, я всем сердцем хотел бы увидеть там мир вместо разрушений.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Год 1983-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Когда ты был в Берлине, я познакомил тебя с молодым врачом Эрикой. Ее поразил твой рассказ об атлантах, врачевавших змеиным ядом. Она спрашивала меня, откуда у тебя эти сведения. Я сказал, что из учебников. Она подумала, что я над ней издеваюсь. Вскоре мы помирились. Прошло без малого три года, и она опять спрашивала меня о тебе. Я рассказал ей. Для нее было открытием, что ты фронтовик. Она спросила, почему ты так молодо выглядишь. Я сказал, что ты открыл секрет амброзии, и пояснил, что секретом этим владели атланты, а у греков амброзия осталась лишь в мифах. В конце концов, в мифах древних отражены Атлантида и достижения атлантов — сами же они стали со временем богами и главными героями легенд. Два, три, четыре разговора с Эрикой на эту тему. Она перестала дуться на меня.

Она знает, что ты хочешь восстановить, реконструировать уровень знаний того периода.

Но как это сделать? Ей понятно, что знания рассеяны по регионам, что их надо собрать воедино, отсеять лишнее, позднее, о многом догадаться. Сейчас такой этап, что нужно многое понять, осмыслить. Человечество собирало коллекцию знаний, не отдавая себе кое в чем отчета. Теперь нужно систематизировать эту коллекцию, иначе некоторые ценности будут утрачены. Но сначала надо найти к ней ключ.

Нужно многое понять, прежде всего наше прошлое, чтобы двигаться дальше. Если один лишь космический обломок или астероид способен уничтожить наши достижения, значит, они немногого стоят. Если неосторожный эксперимент в космосе приближает реальность звездных войн, значит, мы что-то недоглядели. Все это я объясняю Эрике. Она работает сейчас в исследовательском центре. Мечтает воссоздать, восстановить медицину атлантов. Именно так. Не знаю, как это можно назвать иначе.

Не поможешь ли ты ей в этом?

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Меня удивляют люди, которые верят тебе и мне. Они чем-то отличаются от остальных, но я никак не могу взять в толк, чем именно. Эрику я, конечно, помню. Золотистые волосы, золотые глаза, ей очень идет улыбка, но она этого, к счастью, не знает. Чем реже человек улыбается, тем больше ему к лицу улыбка.

Когда в очередной раз будешь рассказывать ей об Атлантиде, не забудь упомянуть, что атланты были очень. серьезные люди.

Петер Госсе — Валентину Никитину

Эрика серьезна как никогда. Ты обмолвился при ней о том, что восточная медицина начиналась в Малой Азии, постепенно распространяясь и завоевывая признание. Я перевел на немецкий и прочел Эрике одно из твоих писем. Ее удивило, что лучшее свидетельство этого признания — обезглавливание врачевателей во всех концах Ойкумены. Иногда кажется, что князья, монархи, мандарины, простые предводители племен все свое свободное время посвящали именно этому.

С этим, конечно, ничего не поделаешь. Более чем строгое обращение с медициной и ее адептами влияло так, что родились местные школы и традиции. Они уже ничего общего с медициной атлантов не имели, хотя и в них можно найти рациональное зерно.

Вполне возможно, что Эрика приедет в Москву. Даже среди самых дисциплинированных немок я не встречал таких женщин: каждую минуту она отдает образованию, у нее теперь возникает столько вопросов, что никто не в состоянии на них ответить.

Сравниться с ней может только ее подруга Анна Берендт. Это имя тебе хорошо известно. Когда-то Анна и Эрика помогли восстановить тот период в жизни профессора Берендта, когда он, уже сомневаясь в нацистской доктрине, все еще следовал ей. Я имею в виду, конечно, его опубликованные статьи; на практике он никогда не делал абсурдных выводов. Анна его племянница. К тому, что мы узнали с тобой о профессоре во время твоей поездки в Берлин, нужно многое добавить. Надеюсь, Анна расскажет тебе о нем. Уже в сорок первом, накануне войны с гзашей страной, в его сознании сложилась картина апокалипсиса. Ему казалось, что мир вот-вот рухнет. В сорок втором он решительно порвал с нацистскими журналами и газетами. В сорок четвертом он стал узником концлагеря и не дождался освобождения. Это был незаурядный человек. Ты можешь сомневаться в том, что он наделен был даром прорицания, — я же в это уверовал.

Не исключено, что Эрика приедет в Москву вместе с Анной Берендт.

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Когда бы ни приехали Эрика и Анна, я рад буду их видеть. Если они соберутся в Москву до исхода зимы, будем кататься на лыжах. Если летом — в их распоряжении Подмосковье с густыми лесами, где их ждут грибы и ягоды. Но и старая наша идея хороша: поехать в августе или сентябре к морю. Лучше в сентябре, когда в наших широтах осень, и туманы, и дожди, и листопад.

В Берлине мне трудно было представить Берендта-человека. Я лишь знал его письма. Но разве письма, адресованные людям, далеким от его сомнений и раздумий, способны передать приметы его внутреннего мира? Конечно, нет. У меня возникло подозрение, что сохранились, так сказать, его официальные письма. Все остальное он должен был уничтожить. Не может быть, чтобы человек с такой сложной судьбой, человек одаренный, жил даже в то время узким мирком нацистского обывателя.

Как жаль, что нам не ясна до конца его жизнь и все, что с ним связано. Такие интеллигенты, порвав с окружающими, идут потом далеко, так далеко, что их не остановит ни грубый окрик, ни тюрьма.

Вчера вспомнил старую историю. Моим другом был некогда китайский студент. Дома у него была необыкновенная библиотека. Возвращаясь с каникул, он привозил самые интересные книги и переводил их для меня. Я же помогал ему решать задачи по физике.

Тогда же я записал в тетрадь кое-что из его переводов. Перечитывая их, я поразился: никогда, ни в одной книге мне не доводилось читать того, что я узнал в те годы. Эрику это заинтересует. Не знаю уж, пришли знания по биологии и медицине на восток из Атлантиды или нет, но подход там иной. Организм наш един, все в нем взаимосвязано, надо лечить не симптомы болезни, а человека. Так вкратце я сформулировал бы для Эрики свои выводы. Кажется, некоторые врачи это понимают.

Петер Госсе — Валентину Никитину

Эрика передает тебе привет. Она еще не знает, когда приедет. Я думал, что мы с тобой похожи на двух старых чудаков, и нас слушают из вежливости. Но это не так, к счастью. Неделю назад, когда я позвонил Эрике, чтобы передать от тебя привет, она полчаса расспрашивала меня об амброзии. Представь себе!.. Что я мог ей сказать? Что голуби приносили амброзию в клювах на Олимп? Что только боги питались амброзией? Что амброзия была только в Атлантиде, ее выбрасывало на берег?.. Наверное, это водоросли. Может быть, ленты амброзии оставались в лужах во время отливов. А голуби, все это знают, любят бродить по пляжам, по гальке, по песку. И я опять вспомнил голубей из Хосты. Ведь и там сизари посещают берег моря. Когда мы загорали, справа и слева от нас они усаживались на бетонные волнорезы. Прибой выбил углубления в бетоне, настоящие маленькие пещеры. Мы собирали там мидий. Жарили их на камнях, раскаленных в костре. Внутри раковин — морской мох, бледные тугие нити. Моллюски питаются им. Может быть, этот невзрачный мох и есть амброзия? Просто это никому не приходит в голову. К тому же эксперимент по продлению жизни человека нужно ставить не одно десятилетие. Кому по силам такая капитальная работа с неясным исходом? Все это я сказал по телефону. Было слышно ее дыхание в трубке. Тогда я отказался от своих слов, мне стало стыдно, что я злоупотребляю ее вниманием. Я заявил, что морской мох в Хосте ничего общего с амброзией не имеет.

— А голуби? — возразила она.

— Ну, голуби такие же… как там, в Атлантиде.

— А ты знаешь, что все это намного серьезней, чем ты думаешь?

— То есть?.. — Я был несколько ошарашен ее замечанием.

— Опубликованы первые сообщения об амброзии и о механизме старения организма.

— Не может этого быть!

— Может! В Швейцарии упрятали за решетку человека, который опубликовал или, как там заявлено, разгласил секрет амброзии. Это селен.

— Селен?

— Да. Селен. Химический элемент. Составная часть амброзии.

Больше я ничего не узнал. Если, это так несложно, то скоро узнают все, узнаем и мы с тобой. Но все-таки, слышал ли ты о селене?

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Селен противодействует окислительным процессам. Такие вещества известны давно. Это антиокислители, антиоксиданты. Наш организм отравляется кислородом. И умирает. Да, именно так. Кислород — не только источник жизненной силы, но и яд. Это одна из теорий старения. Всего таких теорий более двухсот. Кажется, именно кислородная теория ближе всех других к истине. Человек буквально сгорает.

Я думал об этом. В городе, как ни странно на первый взгляд, продолжительность жизни выше, чем в деревне. В горах живут дольше, чем на равнине. Почему? Меньше кислорода. Парадокс? Однако это обсуждается всерьез.

Станет ли человек бессмертным? Позволь мне не отвечать на этот вопрос. Положительный ответ и радует и страшит. Ведь талантливый ученый, наделенный бессмертием, заменит собой целый институт. Да что институт! Десяток институтов. Если, как в легендах, можно жить до восьмисот лет, то сотни лет будет идти накопление знаний и опыта. По наитию, что ли, я пришел к выводу, что раз память связана с наследственностью, с генами, — я думаю, это именно так — то вещества, подобные по своему воздействию селену, одновременно усиливают и память. Не в этом ли причина такой долгой жизни мифов атлантов? Не амброзия ли помогла запомнить их и передать из поколения в поколения — до всеслыша-щих ушей мудрецов Эллады, которые записали их греческими буквами и- передали нам?

Что-то в этом есть. Но с другой стороны, в организме всегда должны идти процессы окисления. Что даст применение селена? Не знаю. Нужно быть очень осторожным. А главное — все опыты длятся на протяжении человеческой жизни, и это самый малый срок. Ведь настоящий ответ может быть получен лишь с учетом влияния на потомство… То есть срок еще больше растягивается. Это уже не десятки, а сотни лет.

Как реалистичен самый древний пласт легенд? Боги — атланты. Они же обитатели Олимпа. И смертны они до тех пор, пока не находят амброзию. И она — не дар неба. Голуби, быстрокрылые птицы, приносят ее с янтарных пляжей Атлантиды. Как далеко это от позднейших небесных мистерий с трубящими ангелами, гласом господним, суровыми пророками и кровавыми битвами на всех семи небесах!

Именно ту Атлантиду мы с тобой открывали. Пусть ее откроют для себя, для всех и другие. Чем больше их будет, тем лучше. Предупреди Эрику: тайна атлантов, их главный клад открывается, возможно, не одним-единственным ключом. Да, нашли селен. Нашли антиокислители. Все ли это? Нет. Нужно искать.

Год 1984-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Все определено. В мае они будут в Москве. Эрика очень сожалеет, что гипотез, объясняющих старение, так много. Со всеми не ознакомишься! Или, как она пошутила, чтобы понять все эти двести теорий, объясняющих старение организма, нужно сначала стать бессмертной.

Проблема!

Атлантида воздействует на нас.

Хорошо, что мы открыли ее совсем с другой стороны.

Сначала этому мешал Аристотель. По иронии судьбы — ученик Платона, всем ему обязанный. "Платон мне друг, но истина дороже". Это он сказал по поводу Атлантиды, объявив ее выдумкой Платона, своего учителя. Какое лицемерие!

Платон — удивительный человек. Широкоплечий, застенчивый, честный.

Аристотель распродавал на рынке оливковое и розовое масло, которое использовал для омовений. Это факт.

Платон не приписывал себе чужих текстов.

Аристотель воровал их у своих друзей и недругов.

Этого человека поддержала церковь.

Атлантида перестала существовать.

Атлантида была предметом дикой зависти Аристотеля, которую он испытывал по отношению к своему наставнику. Еще бы! С ней связана самая удивительная история. История реалистическая, полная смысла и красоты. Недаром вот уже две с половиной тысячи лет атланты являются любимыми героями очерков и статей, эссе и романов, повестей и газетных корреспонденции.

Рассказывают, что Сократу однажды приснился сон: он держал на коленях лебеденка, и тот в мгновение ока покрылся перьями, у него отросли крылья, и он с дивным криком взлетел в небеса. На следующий день Сократ встретил Платона и — бывает же такое! — вдруг в лице и осанке Платона узнал как бы того лебедя. Платон стал слушателем Сократа с двадцати лет. После кончины учителя много путешествовал. В Египте тяжело заболел, и жрецы излечили его морской водой. Платон сказал будто бы: "Вода смывает все людское зло". Трижды побывал он на Сицилии. В первый раз только затем, чтобы посмотреть на вулканы. Тиран Дионисий оставил его у себя. Платон сказал ему однажды, что не все то к лучшему, что на пользу лишь тирану, если тот не отличается добродетелью. "Ты болтаешь, как старик", — воскликнул в гневе Дионисий. "А ты как тиран", — ответил ему Платон.

Достойный Платона диалог!

Ничего подобного не могло случиться с Аристотелем, который был придворным льстецом и лакеем в Македонии.

Вот что я выписал еще о Платоне. Уязвленный Дионисий выдал Платона спартанцу Поллиду, прибывшему на Сицилию с посольством. И заявил Поллиду, что Платона следует продать в рабство. Это цена одной смелой реплики философа! Поллид увез Платона на Эгину и вывел его на продажу, как раба. Говорят, его выкупили друзья. По другим сообщениям, его выкупил некто Анникерид Киренский, заявивший, что не одни друзья вправе заботиться о Платоне.

Год 1984-й. Эрика Хаганберг — Петеру Госсе

В Музее архитектуры имени Щусева знакомилась со старой Москвой. Уютные и одновременно просторные улицы. Дома в основном двухэтажные. Эпоха бетонных башен наступила позднее. Она запечатлена не на фото, а наяву. Были втроем. Никитин, Анна, я.

Вечером — беседа о восточной медицине.

Никитин познакомил нас со своей дочерью. Она совсем большая, похожа на него. Он пытается воспитывать дочь, но это у него, по-моему, плохо получается. Жаль, что нет больше его жены.

Удивительны записи, которые он сделал со слов китайского студента.

В основе мироздания лежит "Великий предел", некое первоначало, именуемое Тай-цзи. Эта субстанция сама по себе бесформенна и не наделена никакими качествами, но именно она порождает все многообразие вещей и явлений. Древний хаос? Может быть.

Тай-цзи расщепляется. Образуются две силы — Инь и Ян. Ян — позитивное, Инь — негативное начало. Ян — источник активности в природе. Инь — выразитель всего пассивного. В мироздании Ян отождествляется с солнцем и небом, а Инь — с луной и землей. В человеческом организме Ян — выразитель мужского начала, Инь — женского. Две силы противоположны, но не враждебны друг другу, они даже нераздельны и как бы взаимно проникают друг в друга. Внутренняя борьба этих начал в каждом явлении природы обеспечивает его развитие и движение. Взаимовлияние Ян и Инь приводит к рождению пяти явлений, или пяти родов веществ, пяти главных элементов, пяти стихий. Это дерево, огонь, земля, металл и вода. Каждый из этих элементов порождает следующий за ним по порядку и стимулирует его развитие. Дерево порождает огонь, огонь — землю, земля — металл, металл — воду. Вода снова порождает дерево. Пишу об этом так подробно потому, что из этих древних предположений следуют удивительные выводы.

Есть и связь другого рода. Каждый из этих элементов влияет не только на следующий за ним «сыновний», но и на «внучатый» элемент, то есть тот, который расположен через одно звено. И этот «внучатый» элемент он угнетает. Металл угнетает или побеждает дерево, дерево — землю, земля — воду, вода — огонь, огонь — металл. Получается вторая цепь, и тоже замкнутая. Пишу об этом подробно, боюсь забыть.

От этих пяти первоэлементов — не будем спорить о точности их названий и отражении в них существа — берут начало "десять тысяч вещей". Человек — это космос, мир в миниатюре. Некий микрокосм, построенный по образцу вселенной. В человеке — Инь и Ян. Каждый из органов нашего тела соответствует одному из первоэлементов. Легкие относятся к стихии металла, у них белый цвет и сырой запах. Сердце — воплощение стихии огня. Оно красное, у него горелый запах и горький вкус. Печень относится к стихии дерева, она зеленого цвета, у нее кислый вкус. Селезенка — это стихия земли (желтый цвет, сладкий вкус, ароматный запах). Почки имеют прямое отношение к стихии воды, они темные, у них соленый вкус. Желудок — стихия земли. Тонкий кишечник — стихия огня. Толстый кишечник — стихия металла.

И вот что получается. Печень стимулирует сердце и тонкий кишечник, а те в свою очередь стимулируют селезенку и желудок, затем от них исходит благоприятное влияние на легкие и толстый кишечник, последние поддерживают почки и мочевой пузырь, и цепь замыкается — почки и мочевой пузырь благотворно действуют на печень и желчный пузырь, если они, конечно, нормальны. Эта необыкновенная цепочка, должна заметить, подтверждается данными современной медицины. Но чего медицина пока не знает, так это то, что почки угнетают деятельность сердца, печень — селезенки и желудка, сердце — легких и толстого кишечника, легкие и толстый кишечник — печени и желчного пузыря. Поразительно это!

Еще более поразительны описания психического мира человека, относящегося к Ян и его физической сущности Инь. Надеюсь, я не успею все забыть к своему возвращению, и строки этого письма, адресованного тебе, помогут восстановить древние тайны. Тайны атлантов? Может быть, с незапамятных времен утрачена лишь точность терминов, но суть осталась. Секреты атлантов или кроманьонцев равно принадлежат всем, кто может их понять и принять.

Сунь-Сы-мо был выдающимся врачом эпохи Тан. Вот рассказ, ему посвященный:

"Танский император Тай Цзун отличался любовью к наукам и искусствам, он собрал в столице всех выдающихся ученых страны, но среди них не было Сунь-Сы-мо. Тот вел отшельнический образ жизни и отказался от столичного быта. Один из придворных посоветовал императору вызвать великого медика в столицу под предлогом болезни кого-нибудь из близких ему лиц. Одна из жен императора как раз в это время чувствовала себя неважно. Сунь-Сы-мо встречал сам император. На другой день врача проводили в женскую половину дворца. Но жена императора была вовсе не так больна, к тому же она решила подшутить над ученым. Согласно принятому этикету, Сунь-Сы-мо не мог ни видеть императрицу, ни даже разговаривать с ней. Ее отделяли от него плотные ширмы. Для того, чтобы исследовать пульс больной, врач попросил обвязать тонкой нитью ее запястье и протянуть ему через ширмы конец этой нити. Однако жена императора обманула ученого — ему вручили нить, привязанную не к руке больной, а к ножке стула. Сунь-Сы-мо взял нить и через минуту произнес: "Меня вводят в заблуждение. Нить привязана не к живому существу, а к бездушному дереву". Пораженная ответом врача, жена императора отвязала нить от ножки стула и совсем уже было собралась обвязать ее вокруг запястья, как вдруг взгляд ее упал на любимую собачку, нежившуюся у ног. Тотчас она решила еще раз испытать искусство врача и привязала конец нити к собачьей лапе. Сунь-Сы-мо снова принял конец нити и удрученно сказал: "Меня снова испытывают. Этот пульс не может быть пульсом человека. Я ощущаю удары сердца собаки".

Пристыженная супруга императора наконец в точности исполнила требование врача. "Я определил вашу болезнь, — произнес врач, — и пришлю вам лекарство". Сунь исполнил свое обещание и собрался в обратный путь. Уговоры не могли удержать его в столице. "Я много лет живу в горах, и меня никто никогда не обманывал, а тут во дворце за один только день меня обманули дважды". Император, услышав это, разгневался на жену. Однако врач успокоил его словами: "Вы сейчас немного нездоровы, государь. Я вам дам записку, прочтите ее после моего отъезда, она вас вылечит". Когда Сунь уехал, император прочел: "Не гневайтесь на императрицу. Она поступила сообразно свойственной ей природе. Она не больна, а беременна. Через пять месяцев она подарит вам сына". Это предсказание врача сбылось.

Мне нужно многое запомнить, Петер. Но все запомнить я не могу. Вот еще одна история, которая меня изумила. Врач по имени Хуа То владел тайнами тайн. Одна женщина болела лихорадкой, как думали многие. Дело было зимой. Хуа То усадил ее в каменное корыто, облил ледяной водой и приказал повторить эту процедуру сто раз. После первых семи-восьми обливаний больная задрожала и заявила, что умирает. Человек, исполнявший волю врача, хотел прекратить обливания, но Хуа То приказал ему продолжать. После восьмидесяти ведер ледяной воды вокруг больной на три фута поднимался пар. Когда же сотое ведро было опрокинуто на больную, Хуа То разжег огонь, согрел постель, уложил больную и укрыл толстым одеялом. Она выздоровела наутро.

Однажды Хуа То позвали к начальнику округа. Осмотрев его, врач пришел к выводу, что больного может исцелить гнев. Он взял большой гонорар, но не дал никаких указаний о лечении и покинул дом. Узнав у сына своего пациента о грехах папаши, врач послал своему больному письмо, в котором резко порицал его за совершенные проступки. Письмо было передано адресату, тот пришел в бешенство. Была послана погоня. Но как раз в это время у него началась рвота темной кровью. Больной выздоровел.

Несколько слов об Анне. Она впервые видит Никитина. Он произвел на нее сильное впечатление. Они говорили о профессоре Берендте. Никитин хочет разгадать, кто он был: честный мистификатор? просто порядочный человек, вынужденный скрывать до поры до времени свои настоящие убеждения?

Анна, ты знаешь, любит Александра Пушкина. Пробовала она его читать и на русском. И оказалось, что Никитин знает иного Пушкина, такого, каким его никто не знает.

Откуда удивительные образы его сказок? Откуда это волшебство, предания, красочные описания далеких стран? Нельзя все объяснить рассказами Арины Родионовны, его няни. Непостижимым образом, считает Никитин, Пушкин знал гораздо больше, чем мы думали до сих пор. В его библиотеке были десятки томов по астрономии, математике, политической экономии, физиологии, географии, истории и другим наукам.

Но не только это…

Сохранились записи Пушкина, где он нарисовал рождение мира так, как это могло происходить после падения астероида, после катастрофы, поглотившей Атлантиду. Сначала — мгла. Вода и воздух. Темные тучи надолго закрыли солнце. Мрак. Хаос. И вдруг…

Я специально пишу тебе об этом так подробно. Никитин обнаружил этот источник недавно. Ему и в голову не приходило, что могут найтись записи поэта, прямо свидетельствующие о древних, до нас не дошедших документах. Они, однако, дошли до Пушкина.

"В начале не было ни жизни, ни света — земля была разведена водою, воздух не двигался. Небо густо и черно.

Вдруг на небе блеснула яркая точка. Она разгоралась боле и боле и стало солнце. Мир осветился. Небо стало прозрачно-голубое. Земля удалилась от воды — солнце двинулось и ветра повеяли. Солнце зашло за край мира и все померкло снова. Тогда заблистали тысячи новых точек и с края мира явилась лупа. Таковы были первый день и первая ночь".

Текст этот написан рукой Пушкина с двух сторон четверки голубой бумаги с водяным знаком "Ф. Д. Я.". Известен он с 1906 года, а напечатан впервые в 1935 году. Обратил же на него внимание впервые известный ученый В. И. Срезневский в своей статье "Пушкинская коллекция, принесенная в дар Библиотеке Академии наук А. А. Майковой".

Никитин пояснил, что один день и одна ночь понимаются здесь не буквально, это гораздо больший отрезок времени. Например, несколько лет. Или один год. Или целый век. Был восстановлен и дальнейший текст на обороте листа. Пушкин сделал записи о втором, третьем и четвертом дне. Вот они:

"На другой день солнце взошло снова и ветры повеяли. Земля вспотела и породила травы, деревья, множество животных. На третий день согрелось дно водное и породило рыб. На четвертый день птицы вылетели из облаков и сели на ветви древесные. Так солнце произвело свет и жизнь".

Иногда думают, что это вариация на библейские темы. Но здесь все описано иначе, чем в Библии. Нет бога. Нет пустыни, над которой носился дух. Нет ничего канонического. Солнце, а не бог! Оно создает наш мир. Нужно ли добавлять, что до богов-олимпийцев на небе господствовало именно солнце? В солнце верили таинственные обитатели Канарских островов, жители Средниземноморья. Это самая древняя вера — она от атлантов.

Никитин не успел написать тебе о последнем своем наблюдении. Это связано и с моей специальностью, и с твоим увлечением. Инь и Ян. Это глубже, чем сравнение, чем образ. И это не просто два начала. В древности, оказывается, Инь и Ян были широко известны не только в Китае. У этрусков был бог Ани. От них к римлянам перешел образ этого двуликого бога под именем Янус. Двуликий Янус. Эти и есть Инь и Ян — два космических первоначала. Само имя Ани читалось у этрусков с конца как Ина. Ани и Ина. Имена похожи на китайские слова. И суть одна. Никитин доказал тождество Ани с Ян. Ина — это китайское Инь. И это им установлено.

Но этруски, по мнению многих, потомки атлантов. Об этом свидетельствует обычай погребения (на противоположном от города пустынном берегу реки, олицетворяющей море смерти), легенды о стране мертвых на западе, там, где располагалась Атлантида. Эти легенды дошли до нас в пересказе, они отражены в предметах искусства этрусков, в самом их быте. Значит, и вправду китайская и вообще восточная медицина с двумя первоначалами — от атлантов. От них же унаследовали свою философию и представления этруски — на другом конце земного шара. Так сходятся крайности. Благодаря той же загадочной земле Платона. Самое поразительное: его сочинения так точны в деталях, что сами по себе, без других подтверждений, уже дают пищу для серьезных выводов. Так, египтяне сообщили, а Платон записал, что с острова Атлантида тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов — на весь противолежащий материк, который охватывал то море, что и впрямь заслуживает такого названия — ведь море по эту сторону Геракловых столпов (Гибралтара) являет собой лишь бухту с узким проходом в нее, тогда как море по ту сторону пролива есть море в собственном смысле слова, равно как и окружающая его земля воистину может быть названа материком. Я процитировала Платона слово в слово и продолжаю: "На этом-то острове, именовавшемся Атлантидой, возник великий и достойный удивления союз царей, чья власть простиралась на весь остров, на многие другие острова и на часть материка, а сверх того по эту сторону пролива они овладели Ливией вплоть до Египта и Европой вплоть до Тиррении".

Остров в Атлантике за Гибралтаром. Противолежащий материк. Море в собственном смысле слова, то есть океан, омывающий противолежащий материк. Все это в тексте Платона не может не вызвать изумления. Ведь "другие острова" — это Вест-Индия, открытая Колумбом две тысячи лет спустя после смерти Платона. Противолежащий материк — Америка, открытая им же и его последователями. Истинное море — Атлантика. Да, древние египтяне знали обо всем этом, им было достоверно известно об Америке и о многом другом (остальное человечество обретет это знание гораздо позднее). Но не потому ли египтяне знали об Атлантиде, что Египет был владением атлантов? Ведь и об этом сказано у Платона!

Теперь я все поняла!

Я сама прочла в книгах из библиотеки Никитина о том, что ранее десятого тысячелетия до нашей эры не было Гольфстрима, этой великой теплой реки в океане, обогревающей всю Европу. Почему? И почему, например, вся Северная Европа была покрыта мощным ледником? Да потому, что остров Платона перегораживал путь Гольфстриму на север, и он направлялся к Гибралтару. Лишь когда Атлантида исчезла, погрузившись в пучину, Гольфстрим направился к северо-востоку, к Скандинавии. Тогда-то от его могучего дыхания и начали таять льды. Даты совпадают! Гибель мамонтов, вилорогих антилоп, наземных ленивцев и других животных. Начало быстрого отступления ледника. Грандиозные извержения по всей Земле. Обвалы в пещере Большой Шанидар на границе Ирака и Ирана. Начало повышения уровня Мирового океана из-за таяния ледника. Это одна цепь событий. И время всех этих событий совпадает с точностью до погрешности измерений: 11800 лет назад. Падение астероида разбудило недра — начались извержения.

Это по просьбе Никитина и его друга Санина произвели радиоуглеродный анализ образцов с Берелехского кладбища мамонтов. Это Санин запросил Дублинский университет и получил ответ: возраст органических осадков на дне озера Нанокрон в Ирландии — 11800 лет. И слой синеватого ила на дне озера подобен синеватой глине Берелехского кладбища. Все это вулканический пепел, остатки магмы, которая была выброшена при ударе астероида.

Эрика Хагенберг — Петеру Госсе

Последняя запись в дневнике профессора Берендта говорит о том, что он был всем сердцем против грядущей войны. Запись эта датирована маем 1941 года. Это канун войны с Россией. Как объяснить ее появление в дневнике Берендта? Откуда он мог знать о предстоящей войне? При поверхностном рассмотрении, считает Никитин, эта запись может показаться туманной и расплывчатой, этаким намеком, ничего не говорящим определенно. Но это не так. Он уверен, что Берендт знал точно о предстоящих событиях июня. Знал и страшился их. Тогда он был еще далек от мысли о полном разрыве с нацизмом. Война лишь внушала ему ужас. По просьбе Анны Никитин ознакомился с материалами Нюрнбергского процесса. Я слышала, как они долго говорили с Анной, упоминая имя Ганса Пикенброка.

Наконец они открыли мне тайну. Берендт был знаком с ближайшим окружением Пикенброка. Кто такой этот Пикенброк? Хотя на Нюрнбергском процессе имя его произносилось лишь изредка, это один из крупных разведчиков. В конце своей карьеры он был генерал-лейтенантом, командовал на Восточном фронте 208-й дивизией и попал в плен к русским.

В Москве остались протоколы его допроса.

Но до того дня, когда он сам попросился на Восточный фронт, карьеру его можно считать классической. Он родился в 1893 году в Эссене. Двадцатилетним фанен-юнкером (кандидатом в офицеры) он добровольно надел военный мундир кайзеровской армии. В рейхсвере он старался держаться в тени, в военной форме почти не появлялся. В конце 1936 года он был всего-навсего майором. Один из его друзей был хорошо знаком с Берендтом. Но в том же году Пикенброк стал начальником отдела абвера и одним из заместителей адмирала Канариса. Уже в следующем году Пикенброк стал подполковником, а в 1940 году — полковником. Именно отдел Пикенброка занимался военной разведкой. Подчиненные называли его за глаза Пики. Он побывал в семнадцати европейских странах. Можно лишь догадываться, чем он там занимался.

Конечно, Пикенброку было хорошо известно о разработке плана «Барбаросса». Зимой сорок первого, как явствует из документов, он уже знал, что нападение на Советский Союз состоится в мае. Этим, вероятней всего, объясняется майская запись в дневнике профессора. Берендт с тревогой ждал майских событий. Они задержались. Но в июне это началось.

Сам Пикенброк обобщил ситуацию, сложившуюся в начале сороковых, так:

"С августа-сентября 1940 года отдел "Иностранные армии Востока" генерального штаба сухопутных войск значительно умножил задания абверу, касающиеся СССР. Вне всякого сомнения, они находились во взаимосвязи с подготовкой войны против России. Более точно о дате германского нападения я узнал в январе 1941 года от Канариса. Какими источниками пользовался при этом Канарис, я не знаю, но мне он сказал, что нападение на Советский Союз назначено на 15 мая".

Май, затем июнь… переломное время для профессора Берендта.

Этот незаурядный человек сумел предвидеть и оценить трагизм положения. И он не стал с этим мириться. Я и Анна вполне можем представить его одним из участников заговора против Гитлера. Нам очень хочется, чтобы это было именно так.

Теперь о моих делах. Очень коротко.

Никитин помог мне ознакомиться с космической медициной. Это и было целью поездки. Мы были с ним в Звездном. Это примерно в тридцати километрах от Москвы. Вокруг — молодой сосновый лес. Я видела космонавта Алексея Леонова. Он показал свои последние картины. Это не космические будни. Это пейзажи. Озеро. Копны сена. Луга и леса неподалеку от Звездного. Небольшие, скромные полотна.

Я знаю не понаслышке, что такое бортовая медицинская аппаратура. Знаю, как собирается медико-биологическая информация и потом в ускоренном темпе передается на Землю. В бортовой аптечке кораблей «Союз» около сорока средств: сердечно-сосудистые, противовоспалительные, успокаивающие, снотворные, желудочно-кишечные, противоукачивающие медикаменты и многое другое. Я мечтаю о двух-трех таблетках, которые бы приводили в норму всю цепочку Инь-Ян атлантов. Об этом я молчала — хватило ума сдержаться. Это же почти фантастика. Если подружусь здесь с человеком, способным понять идею, то обязательно откроюсь ему. Пока же единственный мой собеседник на эту тему — Никитин.

Атлантида продолжает воздействовать на нас!

Самим знанием о ней.

Не так ли воздействует на нас космос?

Это потому, что человек — часть космоса, микрокосм, о чем я тебе писала. О чем знает Никитин. Ани. Ина. Инь. Ян. Нужно задуматься об этом. Слова со временем утратили точность. Что имели в виду древ-ние мудрецы? Как могло им прийти в голову, что человек — микрокосм? Как все это необыкновенно!

Надеюсь, у меня все же останется время сходить в Большой театр.

Год 1984-й. Анна Берендт — Валентину Никитину

Сердечное спасибо Вам за внимание и гостеприимство. Только здесь, в Берлине, я по достоинству оценила его, как оценила то внимание, которое Вы уделили судьбе профессора Берендта. Жизнь оказалась совсем не такой, как я представляла ее до встречи.

Она чем-то похожа на нить Арнадны. Это и вправду неделимая нить, и события связаны друг с другом, и никогда нельзя проследить все последствия их до самого конца. По той простой причине, что конца не бывает. Жизнь — это бесконечная цепь волн. Раз начавшись, она достигает самых дальних закоулков Времени и Пространства.

Вот по этому океану и плывет наш корабль — Земля. Он хрупок и не выдержит катастрофы. Он совсем не приспособлен для обстрела его космическими обломками. Это я поняла из Ваших слов.

Я продолжаю бороться за профессора Берендта. Вернее, за память о нем. Пусть будет одним честным человеком больше. Он ведь был тоже членом экипажа общего нашего корабля. Я знаю, что он не мог записать в дневнике всех своих мыслей. Не то было время. Но я убеждена, что у него чистая душа. Как жаль, что он был одинок!

Я много думаю о нем. Я даже мысленно разговариваю с ним. Может быть, потому, что я не знала отца — он погиб в сорок пятом, еще до моего рождения. Что теперь будет? Мне кажется, я становлюсь другим человеком. Но ведь не оттого только, что я узнала об Атлантиде? И не оттого только, что профессор Берендт был хорошо осведомлен об этом предмете? Что же случилось?

Мне страшно. Словно молчаливые волны тысячелетий достигли меня, и я молча же должна выдержать их натиск. Но что потом? Знаете ли Вы эту тайну?

Что заставляет людей окунаться в эту древность, жить давним прошлым, ловить его чуть слышный пульс? А будущее? Как быть с ним?

Неужели Вам не страшно думать об Атлантиде прошлого и Атлантиде будущего?

Год 1984-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

— Пики — сложная фигура. Анна тоже так считает. В апреле 1940 года он отправился в Копенгаген по прямому заданию Гитлера. Цель поездки — встреча с Квислингом, главарем норвежских нацистов. Пики должен был наладить действия "пятой колонны" в Скандинавии. В то же время известно, как пострадала его репутация в верхах после начала войны с вашей страной. Разведывательные данные, которые поставлял отдел Пикенброка, оказались неверными. Это выяснилось в ходе военных действий. Просчет? Не знаю. Ошибки Пики были так очевидны, что он сам начал проситься на Восточный фронт, куда и был отправлен.

Думаю, иначе у него были бы осложнения, и далее очень серьезные. Вряд ли ему простили бы искаженные цифры о составе и оснащении советских соединений, о военном и экономическом потенциале. Все, что им передано в верха, оказалось не соответствующим действительности.

И снова этот вопрос. Просчет? Конечно, ответ вроде бы ясен. Но все же вспомним, что ближайший подручный Канариса Ганс Остер работал на западных союзников. Позднее он объяснил, что оказывал противникам Германии услуги из-за особой благодарности Голландии, давшей убежище кайзеру Вильгельму I после первой мировой войны. Наивная увертка. Помогать врагу из-за того, что нейтральная, по существу, страна оказала когда-то услуги кайзеру!.. Кто в это поверит?

Можно вспомнить, что даже в разработке плана «Барбаросса» принимал участие агент английской разведки. Черчилль знал о плане нападения на вашу страну из первоисточника, не позднее марта 1941 года.

Канарис сплел паутину, в которой запутался сам. Можно думать о грубых ошибках Пики. Можно думать о том, что он сознательно заметал следы, петлял как заяц. С чего бы это ему проситься в пекло, на Восточный фронт? Он мог бы, пожалуй, доказать, что его ошибки и просчеты вызваны сложностью работы агентуры в вашей стране. И ему бы поверили. Он предпочел другое. Отчаянный шаг!

В 1955 году Пикенброк был передан Советским Союзом ФРГ. Ему было 62 года. Он ехал в Эссен, к себе домой. Вдруг во время встречи с журналистом и историком Юлиусом Мадером, к изумлению последнего, он передает ему на территории ГДР свои записки. Он говорит историку из ГДР:

"Возьмите мои записки! Может быть, они вам пригодятся. Невредно, чтобы ваше поколение узнало, как мы работали в абвере. Пусть никто не сможет сказать: "Мы этого не знали!" Ведь войны возникают не случайно, не вдруг, их заблаговременно планируют и длительно готовят. Я — тому свидетель!".

Этот свидетель почему-то решил, что западным журналистам его записки не пригодятся. Или он сознательно боялся с ними контакта? Об этом можно лишь гадать. Сложная, очень сложная фигура!

…Мелькает догадка: может быть, Пики решил, что прошлая связь с Берендтом бросает на него тень? Это он мог убить Берендта руками палачей концлагеря. Убить человека, наделенного такими способностями!.. Что ж, такой факт не изменил бы наших представлений о нацистской разведке.

Пики заметал следы. Для этого годились все средства. И если он решил проситься на Восточный фронт, значит, за ним было много грехов с точки зрения правоверных нацистов. Эти грехи надлежало скрыть от них.

Профессор Берендт был раздавлен людьми типа Пики. Даже правоверные нацисты обошлись бы с ним мягче. Таковы законы того волчьего времени.

Год 1984-й. Валентин Никитин — Петеру Госсе

В судьбе Берендта могла сыграть роль и простая случайность. Кто знает, что он записал в своем дневнике после июня сорок первого? Его взгляды резко изменились. Если в мае сорок первого это пацифист, то когда он сделал следующий шаг? Дальнейшее — логическое продолжение этого шага.

Я рассказывал тебе у моря, давным-давно, как набрел на сожженную библиотеку в сорок первом. Это было зимой. Все, что я видел, казалось сном. Отчасти и сейчас я вспоминаю это как сон. Атлантида стала прибежищем для меня — там я видел янтарные пляжи, сказочные реки, неведомое. Эта легенда заменяла мне юность — последней просто не было. Не знаю, что казалось мне тогда более реальным — Атлантида или то, что я видел каждый день.

В начале войны, ты знаешь, я попал в окружение под Вязьмой. Безотрадные леса, слепые снежные равнины, полукружья холмов на горизонте. Я исходил с партизанами в первый год войны столько, что хватило бы на всю жизнь. А теперь это кажется мимолетным сном.

Что запомнилось? Несколько мгновений. По контрасту, что ли, вижу в прошлом жаркое солнце. Лето. Мы ждем самолет, который должен сесть на партизанском аэродроме. У трех диких яблонь вечером развели костер. Желтый свет. Светятся ромашки у костра. Вдали — другие костры.

Потом — госпиталь. Фронт. И все, о чем я тебе успел рассказать.

Почему я вижу эти костры, жаркое солнце над поляной? Не знаю. Причуды памяти? Может быть. Все воспоминания мои начинаются с этого солнца. Все, что произошло тем летом, можно назвать переломом во мне. А что случилось? Родилась надежда… Тревоги и надежды изменяют нашу жизнь.

Собираюсь написать большое письмо Анне Бе-рендт. Об этом. Или, может быть, о моем прошлом. Как получится.

Было странное движение — в будущее, в прошлое, все вокруг быстро менялось, наверное, я был еще молод. У меня был друг Владимир Санин. В Хосте мы говорили о нем.

Год 1985-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Все чаще я вспоминаю удивительную прогулку по самшитовой роще, полумрак, черный глаз пещеры, где обитают десять тысяч летучих мышей, родники, деревянную галерею над речным берегом. Я тогда подумал, что Кавказ напоминает южную Германию, и сказал тебе об этом. Сколько лет прошло с тех пор, Валентин?

Мне кажется, тридцать, хотя на самом деле много меньше. Ведь это было в шестьдесят пятом? Там, под Хостой, был удивительный пляж с темным песком, который нагревался от солнца так, что жгло ноги. Запомнилось море — именно в том месте, под железнодорожной насыпью. Крутые откосы нагреваются за день и потом медленно, словно нехотя, отдают тепло. Солнце уже падало в море, а мы грелись после купания у этих откосов, прижимаясь к ним спиной. По шпалам шли в Хосту, и ты рассказывал об Атлантиде. Наверное, я был не очень внимательным слушателем, но многое запомнилось. Например, рассказ твой о балке в самшитовой роще. Эта балка, по твоим словам, образовалась тогда, когда Атлантида погрузилась на дно морское. Как это могло произойти? Напомни. Наши туристы жили тогда в санатории «Волна» — четыре белоснежных корпуса над пляжами. Мы с тобой шли мимо пляжей — дальше, дальше, по шпалам, по тропе, усеянной острыми мелкими белыми камнями. И так почти каждый день. Ты не поверишь — я заразился, стал почти атлантоманом, прочитал все книги об Атлантиде на немецком и на русском. Мне понравилась идея: Атлантида продолжает оказывать влияние на нас и сейчас, после своей гибели. Стремительное таяние огромного ледника в Европе, рождение Гольфстрима, обвалы в древних пещерах, пробуждение вулканов по всей Земле, что отмечено вулканологами, гибель мамонтов и десяти других видов крупных животных — все это произошло одновременно, одиннадцать-двенадцать тысяч лет назад. Именно к этому времени приурочил и Платон гибель острова атлантов. Полное совпадение. Но раз ледник растаял, и Европа стала пригодной для обитания — охотники, затем земледельцы стали переселяться на ее равнины с юга и востока. Это движение племен и народов происходило волнами, в течение тысячелетий. Это твоя идея. Но переселение не может произойти сразу, в сто и даже тысячу лет. Люди не могли сразу освоить Европу, скованную ранее льдом. Проходили тысячелетия. Движение продолжалось — и только на практике, методом проб и ошибок человек убеждался в возможности заселения тех или иных районов Европы. И вот последнее, великое переселение народов. Авары, гунны, готы, сарматы. Это первые века нашей эры. Потом в Европе образовались государства, ворота городов закрылись для массовых все лений. Границы тоже оказались отчасти на замке. Но войны продолжались. Неравномерное расселение создавало причину этих конфликтов, и это устранялось тоже методом проб и ошибок. Потом войны изменили свой характер.

Мы говорили с тобой о том, каким мистическим ореолом была окружена так называемая первоцивилизация в нацистском рейхе. Вообще мистика играла там гораздо большую роль, чем это кажется непосвященному. Гитлер приказал затопить Берлинское метро. Погибли десятки тысяч детей и женщин. Недавно я узнал, что этот акт вандализма по отношению к собственному народу вызван мистическими представлениями и сродни симпатической магии. Малое вызывает большое, сродственное малому. Затопление метро должно было вызвать, по мнению Гитлера, всемирный потоп. В его положении в окруженном Берлине, начиная с двадцатого апреля сорок пятого года, это казалось единственной надеждой. Он принес в жертву тысячи людей. Изуверское жертвоприношение!

Как нелепы эти представления! Во-первых, истоки цивилизации следовало искать не в Гоби и даже не в Тибете. Во-вторых, Атлантида, родина многого из того, что перешло к народам Старого и Нового Света, существовала много раньше..

Второе тысячелетие до нашей эры. Это Гоби. Наскальные изображения колесниц. Рисунки.

Десятое тысячелетие до нашей эры. Это Атлантида Платона.

Но если кто-нибудь когда-нибудь докажет, что Атлантиды Платона не существовало, то надо знать: уже сегодня найдены развалины великолепных городов седьмого-восьмого тысячелетий до нашей эры. Они расположены в Малой Азии.

Как странно, что Атлантида продолжала все же оказывать влияние. Как нелепы ошибки, с ней связанные. Сколько людей было замучено и умерщвлено, и чего стоила война! А ведь в тайной глубине, скрытой от рядовых исполнителей страшной воли, был призрачный мир Гесса, Гаусгофера, Гитлера с их мистикой, опиравшейся на несуществующие земли атлантов на Востоке.

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Не могу согласиться с тобой, что в основе действий нацистских главарей — только мистика. В основе — стремление грабить.

Та балка в самшитовой роще под Хостой, где протекал ручей и вода падала струями с плоских белых камней, называется Оползневой. Там был скальный оползень. Часть горы Ахун оторвалась и съехала вниз. К счастью, твердые породы удержали на себе тяжесть горы, а трещина оказалась узкой. Если помнишь, она не шире трех-пяти метров. Над ней мосток. Мы с тобой благополучно перебрались тогда на ту часть горы, которая продолжала незыблемо выситься над местностью и во времена, описанные Платоном. Балка Оползневая — ровесница Гольфстрима. Когда Зевс поразил Землю самой страшной из своих трех молний и Атлантида ушла под воду в огне и пепле, открылся путь для теплой воды —: и она пошла к северу. Образовавшийся Гольфстрим растопил очень быстро Европейский ледник, а лед, надо сказать, был километровой толщины. Египетские источники более реалистичны. На них и ссылается Платон. Был небесный огонь, уничтоживший Атлантиду. Что это за огонь? Астероид. В мифах майя осталось описание огненного змея, кожа и кости которого упали на землю, после чего произошел потоп и многие погибли. Был мрак и хаос, из которого возник мир. Так говорят многие легенды. Хаос и мрак после падения в Атлантику крупного астероида вполне естественны. Небольшое небесное тело неизбежно пробило бы океаническую кору, вверх должна выплеснуться магма. Смешавшись с водой Атлантики, магма буквально взорвалась. Магматическая пыль, смешанная с паром, поднялась в верхние слои атмосферы — черные облака повисли над планетой. Затем обрушились грязевые ливни. Это и был настоящий всемирный потоп. Было лето. В долинах сибирских рек в это время паслись мамонты. Когда реки и долины превратились в бушующие грязевые потоки глубиной до ста метров, животные погибли. Красные кровяные тельца в их коже говорят об удушье. Их кости рассказали о времени катастрофы — радиоуглерод! На сибирской реке Берелех — кладбище. Из костей их намыты целые острова и полуострова. Конечно, одиночные мамонты гибли всегда — во все времена. Они проваливались в трещины, попадали в ледяные ловушки, просто умирали. Но это совсем другое. Согласись, когда погибли одновременно, в одном месте тысяча или две тысячи животных, то это заставляет задуматься об Атлантиде всерьез.

Так вот, балка Оползневая образовалась тогда же. Странная связь, не так ли? Эту балку отделяют от реки Берелех несколько тысяч километров. Точно вся Земля вздрогнула. Недра проснулись. Именно тогда произошли многочисленные извержения вулканов. И одновременно треснула гора Ахун.

Но выше балки все осталось по-прежнему — особый мир, допотопный мир. Мне кажется, там даже растительность это чувствует. Основная масса горы Ахун, где мы с тобой бродили по каменистым тропам, осталась неподвижной. Тот кабан, который испугал нас выше балки, имеет право ничего не знать о катастрофе, даже если он каким-нибудь чудесным образом будет наделен разумом. Люди, конечно, должны знать. Потому что Атлантида действительно оказывает влияние даже после своей гибели. Это показала самая кровопролитная из войн. Высокопоставленные убийцы нередко держали совет с мистикой. И в этом ты прав.

Петер Госсе — Валентину Никитину

Давно ли ты был в этой роще? Видел ли с тех пор балку? Внизу, в реке, много рыбы. Вся река казалась серебристо-искрящейся. Мы стояли на деревянном настиле. Потом спустились по камням. Цепляясь руками за белые стволы самшита, подобрались к берегу. Вошли в воду. Стаи рыб убегали от нас. Вода была ледяной, но приятной. Все ущелье голубое, светлое. Сейчас оно такое же? И все там по-прежнему?

Что за удивительные деревья нам попадались? В роднике рос куст, зеленый и густой. Что это за куст?

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Этот куст — водяной папоротник. Венерины кудри. Так он называется. Да, я бывал там. Деревянного настила над рекой уже нет. Туристскую тропу укоротили почти втрое. Теперь туда ходят по асфальтированной дороге. В пещере уже не живут летучие мыши. Почему — не знаю. С асфальтированной тропы сходить не разрешается. Верхняя часть маршрута закрыта вообще. Каюсь, я сошел с тропы, прошел туда, вверх, к развалинам старой крепости, построенной неизвестно кем. Мы были с тобой у этой крепости. На горе много желудей, но кабака я так и не встретил. Может быть, и кабанам отвели асфальтированные площадки?

Река стала мельче. Заметно мельче. И рыбы в ней почти нет. Раньше после дождей вода доходила до камней набережной по обоим берегам. Теперь даже после ливня воды мало, она не закрывает камни на дне. Внизу, там, где река впадает в море, мы сооружали с тобой плотины из камней в узких протоках. Через них прыгала рыба. Ваши туристы солидно наблюдали за нами. Наверное, мы еще были молоды.

Что за деревья тебе запомнились в роще? Наверное, это падуб, ясень, тис, лавровишня, хмелеграб. Допотопный лес.

Все, что началось тогда, продолжается. Ущелья, образовавшиеся тогда, размываются водой. Камни со дна горных рек переносятся к устьям силой воды. Из этих камней кое-где на юге строят индивидуальные дома. Они тоже памятник Атлантиде. Говорят, таким образом срыли не один пляж. Реки мелеют с тех самых пор, ибо трещины поглотили воду источников. Летучие мыши держались в пещере до последнего, все 11800 лет, пока их не забросали мусором.

Все течет, все изменяется, но изменения эти определены характером катастрофы. Время, как река Хоста, берет истоки в верховьях — там девственные горы, пережившие катастрофу и потопы.

Петер Госсе — Валентину Никитину

Нас сопровождала собака. Но в роще ее с нами не было. Она появилась позже. Когда? Большой пес с бурой шерстью… Я помню его на пляже, на том са мом пляже, где темный раскаленный песок. Днем он исчезал, к вечеру появлялся. Когда мы шли по шпалам, оглушенные солнцем и купаньем, он брел за нами следом, и мы знали, что он предупредит нас о приближении поезда. Поэтому мы никогда не оглядывались, как другие. Иногда я оставлял своих, и мы шли вместе в шашлычную «Глициния» — четыре столика в темной зелени у берега. Пройти туда можно было по городскому пляжу или с противоположной стороны — оттуда, где расположен морской вокзал Хосты. На первом этаже вокзала был рыбный ресторан, куда мы тоже заходили. В «Глицинии» пес был с нами. Они никогда не набрасывался на еду, он управлялся с ней так, чтобы не обгонять нас. В ресторан он, понятно, с нами не заходил, ждал у выхода.

Вечером мы иногда заходили к тебе. Ты снимал комнату деревянной хижины. Одно окно. Деревянное крыльцо. Под крыльцо ты прятал ключ, чтобы не носить его с собой на пляж. Два стула. Тумбочка и постель. На тумбочке — болгарский приемник. Рядом с ним появлялась ваза с яблоками и орехами.

Пес оставался на. крыльце. Потом ты провожал меня к санаторию «Волна». Сначала — сто двадцать ступенек вниз. Потом — улица с низкими пальмами. И сто ступенек вверх. Слева и справа от каменной лестницы — парк. В парке — колоннада, площадка. Там танцевали.

Пес следовал за нами. Один раз мы провели его в санаторий, в комнату, которую отвели мне. Я заметил, что он как-то сжался, когда шел по красному ковру коридора. Словно он чувствовал себя не вправе идти за нами по этому мягкому широкому ковру.

Запомнился случай у реки. Это другая река, не Хоста. Я забыл ее название. Мы пошли туда днем, миновали автобусную остановку, площадь с одноэтажными домами. Потом — длинная улица. Поворот — и мы оказались на берегу этой речки. Она течет по довольно открытому месту, но берега обрывисты. Мы хотели перейти ее вброд. Пес залаял. Мы остановились в недоумении. И он вдруг побежал вверх, оглядываясь на нас, точно звал за собой. Мы двинулись следом. Там был удобный брод. Мы прошли по другому берегу метров триста, стали купаться в глубокой яме, наполненной синей холодной водой. Как это здорово — искупаться в пресной воде горной реки!

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Да, помню собаку. Кажется, мы познакомились с пей на выходе из рощи. Она словно поджидала нас. Справа от выхода была шашлычная. Мы расположились там уже втроем. Сейчас нет ни этой шашлычной, ни «Глицинии», ни даже морского ресторана. Все это исчезло, подобно Атлантиде.

И вот мы пошли в город. А пес увязался за нами. Приблудный, но осмотрительный пес, и, безусловно, не дворняга. Наверное, он состоял на довольствии у сторожей рощи. Думаю, именно в роще он научился охотиться за ящерицами. На южном пляже — там, где темный песок, — он ловил их в зарослях плюща среди камней. Но если он замечал, что я наблюдаю за ним, то превращал охоту. Его глаза гасли, всем своим видом он изображал равнодушие, точно стыдился охотничьего инстинкта. В его представлении, вероятно, это не соответствовало нашему настроению отпускников.

Был еще такой случай. Над той рекой, которую ты вспоминаешь и которая называется Кудепстой, торчал плоский валун. Под ним — глубина метров пять. Я хотел нырнуть. Пес не дал мне даже забраться на валун — отогнал! А через неделю — валуна нет как нет. Наверное, упал в воду. Хорош бы я был, если не послушался бы пса и попытался забраться на валун! Думаю, мне несдобровать бы!

Понимаю тебя: ты с тех пор так и не видел ни рощи, ни Хосты, ни реки, ни моря и, понятное дело, соскучился по всему этому. Но все же это был какой-то удивительный год. Это был переломный год. Прошло совсем немного времени, и мы с тобой узнали о раскопках в Малой Азии. Вели раскопки археологи, далекие от Атлантиды, от Платона, от правды легенд. Но вдруг перед их взором возник Чатал-Гююк, город, который старше египетских пирамид на четыре-пять тысячелетий. То есть старше ровно вдвое. А Чайеню-Тепези? Второй такой же древний город. Меня особенно поразило, что жители этих удивительных центров древнейшей на планете цивилизации знали уже четырнадцать видов культурных растений. Это было девять тысяч лет назад. Откуда могли явиться к ним те четырнадцать окультуренных видов? С неба, что ли? Почти одновременно с раскоп ками в Малой Азии очень далеко, в Африке, все отодвигалась и отодвигалась вглубь тысячелетий эра первочеловека. Два, три, четыре миллиона лет. Сей час, кажется, считают, что человекообразное существо бродило по африканской саванне чуть ли не восемь миллионов лет назад. Восемь миллионов лет назад это существо ничего не умело. Прошли эти миллионы лет — оно ничему не научилось. Держать в руке палку, бросать камни, еще кое-что…

И вдруг девять тысяч лет назад — совсем недавно, почти вчера — города! Сразу, вдруг.

Живопись, керамика, даже металлургия. На стенах одного из домов Чатал-Гююка найдено красочное панно. Оно изображает город на фоне вулкана. Фантастика. Как объяснить этот почти мгновенный взлет человека к разуму и культуре? Объяснить его нельзя. Потому что нельзя за одну-две тысячи лет вывести четырнадцать видов культурных растений, научиться рисовать, строить города, выплавлять медь, не умея до этого восемь миллионов лет ничего или почти ни чего.

Человек был потенциально разумен. Но ведь и пес, с которым мы ходили на пляж, тоже потенциально разумен. Что должно произойти, чтобы он научился говорить? Что-то из ряда вон выходящее. Он понимал нас, я уверен, как понимают человека собаки. Нр есть еще активный разум. Это разум человека.

Нельзя научиться строить города за одно тысячелетие. Чатал-Гююк не начало этого активного разума. Чатал-Гююк — это его продолжение. Начало было в Атлантиде.

Как необыкновенно вдруг все образовалось вскоре после раскопок, о которых писали даже в иллюстрированных журналах! Для нас с тобой это было лучшим доказательством существования Атлантиды. Сверкающий астероид. Катастрофа. Рождение Гольфстрима. Тающие ледники в Европе. Уровень океана поднимается на сто сорок метров, потому что растаяла километровая ледяная шапка. Города тогда строились из сырцового кирпича, из глины. Климат до потопа благодатен и сух — дома из глины стояли вечно. Располагались немногочисленные эти города у моря. Цивилизация морского типа.

После наступления океана на сушу все пропало, ушло на дно. От сырцовых кирпичей остались одни воспоминания. Если бы тогда строили из камня, как построена крепость в роще! Но нет, в этом не было необходимости. Даже много позднее, в античное время, в Крыму строили дома из сырцовых кирпичей.

Так исчезла целая цивилизация, о которой мы с тобой ничего почти не знаем — наши попытки реконструировать ее вызывают у других улыбку. Ничего не найдено. Кроме Чатал-Гююка и еще двух-трех городов вдали от моря. Значит, кто-то уцелел. Кто-то дал начало второму витку истории. Да, в горах. Именно там и должен был уцелеть человек, современник атлантов. В Малой Азии. Когда бушевавшие потоки смели с лица земли немало из того, что было на ней живого и разумного, кто-то сумел выжить. Потомки атлантов, переселившихся в Восточное Средиземноморье, в Малую Азию. Они переселились по морю, которое в древности не разъединяло, а соединяло людей — ведь лодка и корабль известны раньше, чем повозки и колесницы. Кроманьонцы, первые люди современного типа, распространялись с запада на восток.

Вот что нам стало ясно после того лета в Хосте.

Теперь трудно поверить, что когда-то мы думали иначе.

Восточные атланты, облюбовавшие еще до потопа горы, уцелели. Затем из Малой Азии они стали переселяться в Европу. Это было обратное движение — и уже совсем недавно. Кто-то из этих переселенцев нашел старый, тщательно укрытый клад на дне.

Щелкнул волшебный замок ларца, поднятого со дна. Тускло засветилось лезвие. Рука сжала рукоять — и меч атлантов подарен королю Артуру. Цепь событий замкнулась, оставив человека в неведении, наедине с легендой.

Игорь Ткаченко. Путники

Они не были богами, они были людьми. Их всегда было немного, но они всегда были. Они звались Путниками. Никто не знал, как стать Путником, но стать им мог каждый, потому что в каждой душе живет частичка души Путника.

Люди шли, и Путники шли среди них и впереди. Люди останавливались для отдыха, а Путники все равно шли, разведывали дорогу и возвращались, чтобы повести за собой остальных, помочь больным, подбодрить уставших и снова идти.

Путники догадывались, что Дорога бесконечна, и Дорога была их жизнью, но люди хотели покоя. Найдя подходящее место, они говорили: "Мы дальше не пойдем", — и останавливались, строили жилища, возделывали землю, любили и ссорились, растили детей, ненавидели и убивали. Люди просто жили, и если им было хорошо, они забывали о Путниках. Если плохо — проклинали их.

А Путники… Путники тоже были людьми. С людьми они и оставались до тех пор, пока неодолимая сила снова не звала их в дорогу.

1. Хромой Данда

Зыбкая полоска земли показалась на горизонте, когда надежда уже покинула измученных, отчаявшихся людей, но прошло еще два томительных дня" прежде чем семь кораблей с воинами, женщинами, стариками и детьми — всеми, кто уцелел в жестокой войне, — приблизились к неведомому берегу.

Один за другим корабли на веслах вошли в просторную бухту, защищенную от ветра похожими на клыки чудовища бурыми скалами. Тучи потревоженных птиц поднялись в воздух и с пронзительными криками заметались над мачтами. Крики птиц да скрип уключин — ни звука больше не раздавалось над гладкой водой. Люди молчали. Ликование при виде земли сменилось привычным чувством сосущего ожидания и тревоги. Поросший густым лесом берег выглядел безлюдным, но кто знает, что ждет там беглецов?

Окованный медью нос корабля заскрежетал по песку, и Гунайх с обнаженным мечом в одной руке и боевым топором в другой первым спрыгнул на узкую песчаную полоску, за которой сразу же сплошной стеной вставал незнакомый лес.

Тихий, подозрительно тихий лес.

Некоторое время Гунайх выжидал, вглядываясь в заросли, потом подал знак, и тотчас через борт, бряцая оружием, но все еще в полном молчании посыпались воины. Едва коснувшись ногами земли, они втягивали головы в плечи, будто ожидая удара, и озирались по сторонам, судорожно сжимая мечи и топоры.

"Трусы! — со злостью и горечью подумал о них Гунайх. — Самые лучшие, самые верные погибают первыми. Выживают трусы".

Он вполголоса отдал несколько кратких приказаний, и воины, разделившись на три отряда, опасливой трусцой направились к зарослям.

Гунайх остался на берегу один.

"Только бы не засада", — думал он, шагая взад и вперед вдоль кромки воды и окидывая короткими цепкими взглядами поглотивший разведчиков молчаливый лес, затянутые дымкой далекие снежные вершины гор и свои корабли, где, укрывшись за высокими бортами, изготовились к стрельбе лучники и самые могучие воины уперлись шестами в дно, готовые в случае намека на опасность до хрипа, до крови из глоток напрячь мышцы, вырвать корабли из песка, разом вспенить веслами воду…

…готовые бежать, скрываться, втягивать трусливо голову в плечи, по-заячьи запутывать следы и каждое мгновение чувствовать на затылке дыхание погони.

"Только бы не засада!

Только бы земля эта оказалась безлюдной, только бы сбылось обещание хромого Данда", — как молитву, как заклинание повторял про себя Гунайх.

Передышка, несколько месяцев, несколько лет передышки. Боги! Я не прошу многого, я прошу только покоя!

Время — вот что нужно клану. Время! Чтобы воины забыли о поражениях, чтобы женщины нарожали детей, чтобы подросли и стали воинами дети, не видевшие слабости отцов. Чтобы снова все стали как пальцы одной руки, которую всегда можно сжать в кулак.

Неудачи озлобили людей, отняли у них смелость и разум. Перед сражением воины больше думают о бегстве, чем о победе. Неспокойными стали глаза женщин, визгливыми их голоса. Младенцы, зачатые в страхе перед завтрашним днем, рождаются трусами. Все чаще и чаще Гунайх ловил на себе угрюмые взгляды исподлобья, а вечно всем недовольные старики словно бы невзначай вспоминают о древнем испытании и обряде смены вождя. Глупцы! Только благодаря ему, Гунайху, клан до сих пор не истреблен до последнего человека.

Гунайх вспомнил, как ночью, которая должна была стать для клана последней, он сидел у костра, обнимал за плечи младшего, единственного оставшегося в живых, сына, и рассказывал ему о победах и былом величин клана. Мальчик слушал и, Гунайх чувствовал это, не верил ни одному слову, глаза его слипались, и все ниже клонилась голова. Гунайх уже решил про себя, что, как только Гауранга уснет, он сам даст ему легкую смерть. Негоже сыну вождя попадать в плен и гореть заживо в жертвенном костре победителей.

Наконец мальчик уснул, а Гунайх долго еще сидел, вынув нож и неподвижно уставившись в огонь, не в силах перечеркнуть последнюю надежду.

Но боги смилостивились.

Дозорные приволокли к костру дряхлого старика с всклокоченными седыми волосами и в заляпанной грязью изодранной одежде. Голосом, какой мог бы быть у расщепленного морозом пня, старик требовал разговора с вождем.

— Хорошо у костра такой ночью, как эта, — проскрипел старик, когда дозорные, ворча, отошли в сторону. Он поворошил угли концом своего длинного посоха, протянул к огню костлявые руки и зябко поежился, сразу став похожим на большую мокрую птицу. — Еще бы миску горячей похлебки и кусок лепешки… Прикажи, вождь, не жалей. Зачем обреченным пища? А старому Данда много не надо, всего-то миску похлебки и кусок лепешки. А, вождь?

В другое время после таких слов наглец уже корчился бы с перебитым хребтом, но сейчас Гунайх лишь спросил:

— Кто ты, откуда и зачем пришел?

— Тот, кого отовсюду гонят, может рассказывать долго, а у тебя нет времени слушать, скоро рассвет. Я пришел, чтобы помочь тебе… Кто бы мог подумать, что старый Данда будет предлагать помощь могучему Гунайху! — старик засмеялся, будто горсть зерна бросили в пустой котел. — Они начнут с вое ходом солнца, ты это знаешь, вождь. Их много, очень много, это ты тоже знаешь. Против тебя объединились все соседние кланы. Сильные всегда готовы объединиться против слабого. Потом они будут грызть друг другу глотки за твою землю и скот, но это будет потом. Так бывало не раз, и так будет теперь. Все повторяется, вождь. Пройдет совсем немного времени, и слабый снова будет гоним, а сильный снова будет его преследовать. Пройдет совсем немного времени, и люди забудут, что земля эта принадлежала могучему Гунайху, забудут имя твое и подвиги, мужчины клана погибнут в бою или сгорят в жертвенных кострах, а женщины найдут утешение в чужих шатрах. Ты все это знаешь, вождь.

— Зачем ты мне это говоришь? — глухо проговорил Гупайх. Страшная усталость навалилась вдруг на него, согнула плечи, придавила к земле, и хотелось лишь одного — чтобы скорее наступило это последнее утро.

Гауранга вдруг коротко вскрикнул во сне, проснулся и в испуге уставился на возникшее перед ним темное, будто высеченное из коры неумелым мастером лицо старика.

— Кто это? — прошептал он.

— Не бойся, он сейчас уйдет. Я дам тебе похлебки и лепешку, — сказал вождь, обращаясь к старику. — Дам столько лепешек, сколько ты сможешь унести. Забирай и уходи. Ты прав, обреченным не нужна пища. Уходи. Ну!

Но Данда не собирался уходить. Не за тем он пришел.

— Я пришел вовремя, — как ни в чем не бывало проскрипел он, поглаживая посох. — Старый Данда знает, когда нужно приходить! Долго я ждал этого дня. Ты слушал и не слышал, вождь. Я пришел помочь тебе и… спасти. И его тоже спасти, — он кивнул на мальчика, тот напрягся и прильнул к отцу. — Я скажу тебе то, чего никому не говорил: есть другие земли! Я поведу тебя туда…

Старик говорил невероятное.

Другие земли! О которых никто ничего не знает. Земли, которые лежат там, где море сливается с небом.

Но там не может быть никаких земель! Все знают, есть только одна земля, зачем богам создавать другие?

Старик говорил невероятное.

Поверить ему мог только приговоренный к смерти.

Гунайх поверил. Сомнения и усталость покинули его.

Раненым, которые не могли двигаться сами, дали легкую смерть. Лошадей и скот прирезали. Повозки и шатры изрубили в щепу. Шли ночь, весь следующий день и еще ночь. Оступившиеся тонули в трясине без крика.

Гауранга, словно привязанный, все время был рядом со стариком, и тот что-то вполголоса рассказывал ему. Глаза мальчика сияли, и Гунайху впервые довелось услышать, как он смеется. Юность всегда больше склонна верить сказкам о будущем, чем правде о прошлом.

Тайными тропами через болото хромой Данда вывел клан к побережью. В защищенной от ветра бухте в ожидании добычи покачивались на мелкой волне корабли торговцев-стервятников.

Торговцев и немногочисленную сонную охрану вырезали без пощады, в живых оставили только кормчих. Погрузились на семь кораблей. Остальные сожгли.

Потянулись долгие, голодные, в лихорадочном бреду неотличимые один от другого дни плавания к земле, о которой никто ничего не знал, которой просто не могло быть, потому что нет другой земли, кроме той, что оставили беглецы.

— Какой ты хочешь награды? — уже на корабле спросил Гунайх старика.

— Я скажу, когда мы достигнем земли, — ответил Данда.

— Кто ты и откуда пришел?

— Он просто путник, — ответил, переглянувшись со стариком, Гауранга.

Солнце поднялось высоко, зыбкое марево дрожало над песком, по которому все так же размеренно, не выпуская из рук оружия, шагал Гунайх. Вытекла из щелей и пузырилась смола на палубе, изнемогали от зноя и изнуряющей неизвестности люди. Покрылась бисеринками пота и подрагивала рука воина, с обнаженным мечом стоявшего подле старого Данда.

— Как долго! Почему они не возвращаются? — теребил старика потерявший терпение Гауранга. — Они вернутся? Ты же обещал, что там не будет никого… А если…

Старик не отвечал, он неотрывно глядел поверх борта на далекие заснеженные вершины гор. Губы его беззвучно шевелились, но никто, даже Гауранга, не смог бы разобрать слетающих с них слов.

— Данда! Ну Данда же! Чего ты молчишь? А вдруг там люди?..

. — Помоги мне, — старик ухватился одной рукой за Гауранга, другой за посох, встал на ноги и про скрипел: — Они возвращаются.

В самом деле, со стороны леса послышался какой-то шум, треск сучьев, голоса, и наконец показались посланные на разведку воины. Четверо сгибались под тяжестью огромного оленя, остальные были увешаны тушками битой птицы. Чуть позже подошли два других отряда. В шлемах воины несли неведомые сочные плоды и ягоды, серебряной чешуей сверкали связки рыбин, кожаные фляги были наполнены чистейшей родниковой водой.

Перебивая друг друга, все говорили одно и то же: никаких следов человека, звери и птицы не пуганы, ручьи полны рыбы, а в двух полетах стрелы, за холмами, есть долина, будто созданная для поселения.

Не дожидаясь сигнала, корабли один за другим ткнулись в берег, ликующая толпа перехлестнула через борта, оружие и тяжелые доспехи полетели в одну кучу, и недавние беглецы, почувствовав наконец долгожданную свободу и безопасность, превратились на время в детей. Разведчиков снова и снова заставляли рассказывать об увиденном, и каждая новая подробность встречалась восторженным ревом. Истосковавшиеся по земле ребятишки, забыв про голод, устроили на песке веселую возню, женщины не вытирали светлых слез, а воины со всего размаха хлопали друг друга по спинам и наконец, сцепив руки и образовав круг, в центре которого был вождь, пустились в пляс, как во время большого праздника, хором взревывая:

— Гу-найх! Гу-найх! Гу-найх!

Последним сошел на берег хромой Данда. Гауранга тут же подбежал к нему и подставил плечо. Опираясь на мальчика, старик направился к танцующим воинам. Завидев его, те прервали пляску и расступились. Смолкли голоса, и почудилось всем, или это было на самом деле, что расправились плечи старика, выше стал он ростом, помолодели и засверкали глаза его.

Медленно шел Данда, благоговейным было молчание воинов. Старик появился в трудную для клана минуту и спас их. Многим так и не суждено было бы увидеть эту землю, не умей Данда залечивать самые страшные раны, сращивать сломанные кости и прикосновением прохладной ладони снимать жар и успокаивать лихорадку. Но кто он и откуда пришел?

Подбоченившись и ухмыляясь в усы, Гунайх ждал, когда Данда приблизится.

— Старик! Ты умер бы первым, окажись здесь люди! — со смехом выкрикнул он, и вздрогнули воины от этих слов. — Ты оказал нам большую услугу. Скажи наконец, какую ты хочешь награду?

— Вам здесь жить, — раздалось в ответ. Удивительный негромкий голос Данда, похожий одновременно на скрип расщепленного морозом пня, шелест травы и клекот птицы, одинаково хорошо был слышен и стоящему рядом Гауранга, и сбившимся поодаль в кучку и ожидающим решения своей участи кормчим.

— Здесь будет ваш новый дом, — говорил Данда. — Здесь все ваше: море и рыба в нем, лес и зверье, земля и птицы. Вы все начинаете сначала и постарайтесь сделать так, чтобы новый дом не был похож на тот, что вы покинули, иначе участь ваша будет печальна.

Гунайх не понял. Гунайх согнал улыбку с лица. В словах старика ему почудилась угроза.

— Как тебя понимать? Помолчите вы! — рявкнул он на возмущенно зашептавшихся старейшин клана, во всем видевших попрание древних традиций. — Говори, старик, кто нам может угрожать? Почему печальной будет участь? Говори!

Данда покачал головой и вздохнул.

— Я немало ходил и немало видел на своем веку, — сказал он — Видел разных людей, разными были у них жилища и одежда, мысли и обычаи. Рожденный обречен на смерть, но между рождением и смертью лежит дальняя дорога — жизнь. И как эту дорогу пройти, кого выбрать в спутники, зависит только от людей. Мы сами делаем свою судьбу, и мало кому выпадает счастье построить жизнь заново, свернуть в сторону с дороги, ведущей к пропасти. Вам выпало такое счастье. Так зачем же тащить старую рухлядь в новый дом? А что до награды…

Он улыбнулся, глаза затерялись в сетке морщин.

— Старому Данда много не надо. Миску горячей похлебки да кусок лепешки…

— Смотрите! — раздался чей-то крик. — Смотрите же!

Невесть откуда взявшаяся белая птица медленно кружила над людьми, опускаясь все ниже и ниже. Снежные крылья едва не коснулись запрокинутых лиц, и птица легко опустилась на плечо Данды. Он погладил ее, и птица доверчиво потерлась клювом о его ладонь.

— К счастью! Счастливый знак! — пронесся шепоток, и закаленные в боях воины, ощутив неожиданную робость, подались назад, но уже через мгновение разразились ликующими криками.

Снежно-белая птица, испугавшись громких голосов, снялась с плеча Данда и полетела в сторону леса.

Веселье у костров продолжалось до глубокой ночи.

— Я назову эту землю Гунайхорн — земля Гунайха! — говорил захмелевший вождь.

— У этой земли уже есть название, — тихо, так, что его слышал только сидящий рядом Гауранга, пробормотал хромой Данда. — Латриал — земля, которую ищут.

— Я построю в долине меж холмов город и обнесу его крепкими стенами!

— И город превратится в тюрьму…

— Я выставлю сторожевые посты в горах, и никто не пройдет в нашу землю незамеченным!

— И никто незамеченным не сможет покинуть ее…

— Зачем посты и стены? — возразил Балиа, брат вождя. Здесь нет никого, кроме нас, все враги остались за морем, будь они тысячу раз прокляты!

— Нет врагов? — рявкнул Гунайх. — Враги всегда есть! Но больше они не застанут нас врасплох. Я восстановлю утраченное могущество клана и никому не позволю его подорвать. Отсюда мы никуда не уйдем. Костьми ляжем, но не уйдем. Старик прав, здесь наш новый дом, и у этого дома должны быть крепкие стены. Балиа, ты завтра же возьмешь людей, пойдешь в горы и разведаешь, есть ли там хоть одна живая душа!

Балиа в знак повиновения склонил голову и прижал руки к груди, и только Гауранга заметил, какой радостью сверкнули его глаза.

— Новая земля, новый дом, — уже сонно бормотал Гунайх. — Я всех заставлю строить новый дом…

— И изо всех сил будешь стараться сделать его похожим на старый…

Вождь вскинул голову, обвел всех мутным взглядом.

— Старик! Что ты там скрипишь? Ты так ничего и не попросил в награду… Ты хитер, ты знаешь, что сейчас мне нечего тебе дать. Ты хитер, ты подождешь, пока я разбогатею, но я не жаден, проси чего хочешь… — хмельное питье и усталость взяли свое, Гунайх не договорил, повалился набок и захрапел.

Угомонились уже под утро. Сон сморил всех, спали даже кормчие, так и не узнавшие, принесут их в жертву или оставят жить.

Наступая на разбросанные по песку обглоданные кости и мусор, обходя лежащих вповалку воинов, хромой Данда подошел к самой воде и долго стоял там, опершись на посох. Большая белая птица возникла из темноты и села ему на плечо.

— Как твое крыло? — спросил Данда. — Уже не болит? Хотел бы я полететь вместе с тобой и посмотреть, что там дальше, за горами и пустыней…

Гауранга осторожно положил на землю только что пойманную и еще трепыхавшуюся рыбину, обтер руки пучком травы и вытащил из колчана стрелу.

Тонко дзенькнула тетива, коротко пропел ветер в оперении, фазан подскочил над высокой травой, упал, хлопая крыльями, закружился на одном месте.

— Попал! Попал! — закричал Гауранга, потрясая луком. Он подбежал к бьющейся птице, прикончил несколькими ударами ножа, поднял добычу высоко над головой.

— Данда! Ты посмотри, какой красавец!

— Кровью испачкаешься, — сказал Данда, подняв голову от охапки травы, которую собрал на полянах и теперь перебирал, сидя под деревом.

Гауранга нарочно подставил руку под кровь, толчками бьющую из перерезанной шеи птицы, и мазнул себе по лицу:

— Не пристало будущему вождю бояться крови! — воскликнул он.

— И не пристало зря проливать ее. Ты не был голоден, зачем убил?

Данда с кряхтением поднялся на ноги и не оглядываясь пошел к лесу.

Глядя ему в спину, мальчик возмущенно фыркнул. Надо же, зря убил! Разве убивают только для еды? На войне тоже убивают… Но там враги. Или ты их, или они тебя. А в жертву? Когда кормчих поймают, их принесут в жертву, хотя они не враги и не пища, просто чужие. Если поймают. Попробуй разыщи их… Но какой выстрел!

Гауранга прицепил к поясу рыбину и фазана и вприпрыжку припустил за стариком, догнал его и пошел рядом, приноравливаясь к хромой поступи.

— Все вокруг такое, каким мы его делаем, — будто не замечая мальчика, скрипучим голосом говорил Данда. — Выйди с обнаженным мечом, и все вокруг при виде тебя возьмутся за оружие. Улыбнись — и улыбнутся в ответ. Запри дверь свою, и сосед сделает то же самое. Возведи вокруг дома стены, и всюду тебе будут чудиться враги.

— Разве плохо иметь крепкие стены и доброе оружие под рукой?

— Окружать себя нужно не стенами — друзьями.

— А вдруг среди них предатель, враг? Или все они враги и лишь искусно притворяются? Те же кормчие: убили двух стражников и бежали.

— Ты будешь вождем, — грустно проговорил Данда. — Только помни: будешь зол ты — будут злы и жестоки все вокруг, и страх поселится в душах, небо из голубого станет серым, поблекнет листва на деревьях, и холодным станет солнце. Кормчих хотели убить, и они спасали свою жизнь.

— Но ведь нужно же кого-то принести в жертву! Старик рассмеялся.

— Разве можно чужой кровью купить себе счастье? Ты будешь вождем…

Гауранга засопел. Он всегда сопел, когда злился. Данда говорил непонятное. Он хороший, никто не может так здорово различать голоса птиц, так быстро находить вкусные коренья и так интересно рассказывать. Но когда он говорит непонятное… Будто прошлогодняя хвоя попала за шиворот и колется, колется, колется…

Гауранга посмотрел на небо. Оно не было серым, оно было голубым, и солнце не было холодным.

— Давно белан не прилетал, — сказал мальчик. — Забыл, наверное, как на корабле мы лечили его крыло…

Он вдруг осекся и замер на месте с поднятой ногой. Шагах в пяти из-за деревьев вышел, покачиваясь, до бровей заросший человек в лохмотьях и заступил дорогу. В руках он сжимал узловатую дубину. Голодно сверкающие глаза обшарили старика и мальчика и остановились на мальчике.

Мужчина шумно сглотнул, дернулся вверх и вниз острый кадык, напряглись руки.

Гауранга попятился. Кормчий. Где-то поблизости могут быть и другие.

Отпрыгнуть в кусты и бежать. Кормчий не догонит, куда ему! Позвать воинов. Но Данда…

Мальчик тоскливо оглянулся по сторонам. Помощи ждать неоткуда.

Кормчий, не сводя глаз с пояса Гауранги, шагнул вперед, перехватил поудобнее дубину. Данда угрожающе поднял посох и встал между мальчиком и кормчим, но Гауранга отстранил старика. Он отцепил от пояса фазана и рыбину, положил на землю перед кормчим и отступил. Он хотел что-то сказать, но язык отказывался повиноваться, и тогда мальчик просто раздвинул губы в подобии улыбки.

Удивительная перемена произошла вдруг с кормчим. Он отшвырнул дубину, обеими руками схватил рыбину и фазана и, прижимая к груди, в несколько прыжков скрылся за деревьями.

Увидев врага убегающим, Гауранга вскинул было лук, но рука старика опустилась ему на плечо, крепко сжала.

— Не надо, — сказал Данда. Голос его дрожал. — Ты все правильно сделал. А я испугался! — он коротко сыпанул трескучим смехом.

Возвращались молча. Рука старика лежала на плече мальчика. Когда меж деревьев стали видны почти готовые стеньг, сложенные из толстых бревен, и слышны голоса копающих ров людей, Гауранга спросил:

— Ты ведь не уйдешь от нас, Данда?

— Еще не знаю, — с испугавшей мальчика серьезностью после долгой паузы ответил старик.

Дозорные спали, никто не окликнул скользнувшего в приоткрытые ворота человека, и, оказавшись вдали от стен, в густой тени деревьев, он с облегчением вздохнул. Некоторое время, замерев на месте, он вслушивался в ночную тишину, ожидая вскрика испуганной птицы, звяканья оружия или хруста ветки под неосторожной ногой. Но ничто не показалось ему подозрительным, он вышел из-за дерева и быстрым шагом, сторонясь тропинки, направился туда, где на обращенном к морю склоне холма стояла крохотная хижина хромого Данда.

На пороге он обернулся, еще раз внимательно огляделся по сторонам, потом без стука толкнул дверь и вошел внутрь. Едва дверь закрылась за ним, как из кустарника появилась маленькая юркая фигурка и прильнула к стене рядом с окном.

В эту ночь сон обошел стороной не только хижину хромого Данда. Бодрствовал и Гунайх, а вместе с ним пятеро старейших клана. Посла обильной пищи и хмельного питья им Хотелось спать, они важно клевали носами, недоумевая про себя, зачем вождю понадобилось звать их в столь поздний час, а речь Гунайха все текла и текла. Для каждого он нашел доброе слово, каждому напомнил о его заслугах перед кланом. Он вспомнил стародавние времена, когда клан был могуч и богат и соседи искали с ним дружбы.

— Да-да, — кивали старцы. — Были такие времена. Нам ли их не помнить?! — И глаза их туманились, а выцветшие губы растягивались в улыбке. Славные были времена, сытые и спокойные.

— Но потом у вождя родились сыновья-близнецы, и по древнему обычаю клан разделился. Все ли это помнят?

— Да-да, — кивали старцы и мрачнели. — Так было. Древний обычай не был нарушен.

— Именно тогда, с Раздела, начался закат славы и удачи, — напирал Гунайх. Соседи обнаглели, война следовала за войной, и ему, Гунайху, досталось жалкое наследие чужой глупости. Да-да, глупости! Но он не роптал, нет, он воин и сын воина. Но неудачам не было конца, соседи были сильнее, а кое-кто опять вспомнил древние обычаи и начал шептаться по углам о смене вождя.

Старцы, почуяв угрозу, принялись что-то бормотать, но Гунайх их не слушал.

"Испугались! — удовлетворенно думал он про себя, вглядываясь в ненавистные лица. — Это хорошо, что испугались, хорошо, что поняли наконец свою слабость здесь, на новой земле, где некому пожаловаться и не у кого искать защиты".

Как же люто он ненавидел их! Вечно брюзжат, и всегда у них наготове какой-нибудь древний обычай или достойное подражания деяние предков. Иногда Гунайху казалось, что, собравшись где-нибудь в укромном месте, они сами выдумывают и обычаи, и деяния предков. Но теперь все будет по-другому. Теперь он, Гунайх, один будет решать судьбу клана. И пусть кто-нибудь осмелится возразить!.. Но почему же так долго не возвращается Гауранга?

— Духи наших предков создали эту землю для клана взамен утерянной, — сказал Гунайх. — Они послали проводника — хромого Данда…

При звуках этого имени старцы оживились, думая, что гроза миновала. По древним обычаям, чужак не имел права жить внутри городища, и хижина Данда стояла в отдалении, но редким был день, когда там не толпились бы воины или старики, женщины и детвора, люди, пришедшие за лечебными травами, советом или просто так.

— Хромой привел нас сюда, — сказал один из старцев, которого Данда вылечил от болей в пояснице. — Он учит детей, лечит раны воинов…

— Это так, — оборвал его Гунайх. — Устами Данда говорят с нами духи предков. И они сказали: здесь наш новый дом. Здесь! Все это слышали на берегу, куда пристали наши корабли и где на плечо хромого опустилась белая птица. Это так, все видели, все это знают. Но я знаю еще кое-что…

Гунайх обвел старцев взглядом, от которого мурашки пробежали у них по спинам, отхлебнул из кубка и продолжал:

— Я не умею говорить долго и красиво, как мой брат Балиа, я воин. — Он выдержал паузу и, услышав наконец за дверью стремительные шаги, сказал: — Послушаем моего сына Гауранга.

В тот же миг дверь распахнулась.

— Он там! Он опять там! — с порога закричал Гауранга. Глаза его лихорадочно блестели, волосы были растрепаны, а одежда мокра от росы. — Он опять там и опять уговаривает Данда бежать! Предать нас всех и бежать!

— Успокойся, — приказал вождь и усадил мальчика на скамью подле себя. — Не подобает будущему воину и вождю вести себя на совете клана подобно женщине в грозу. Говори по порядку.

Только сейчас Гауранга заметил сидящих вокруг стола старцев. Он густо покраснел, вопросительно глянул на отца, а когда тот подбадривающе похлопал его по плечу, прерывающимся от волнения голосом стал рассказывать.

Гауранга говорил о том, что Гунайх и старцы знали сами: Балиа дошел со своими людьми до Дальних гор и нигде не встретил человеческого жилья. Неприступные горы и море — отличная защита от врагов.

— Он говорил, — мальчик запнулся и после паузы продолжал, — он говорил, что только… глупец, разум которого помутился от страха и неудач, может заставлять людей возводить стены, копать рвы и ямы, когда нет никакой опасности…

— А Данда? — спросил вождь. — Он что говорил?

— Что в Дальних горах есть проход, и там, за горами, пустыня…

— Так я и знал! — воскликнул Гунайх. — Проход в горах! У любой крепости есть слабое место. Дальше!

— Балиа говорил, что многие недовольны вождем. Люди устали и хотят жить спокойно…

— Жить спокойно! А разве я этого не хочу?! — Пальцы Гунайха, вцепившиеся в толстую столешницу, побелели.

— Он говорил, что клан нужно разделить. Пусть те, кто хочет строить крепость, останутся здесь, а другие возьмут один или два корабля и поплывут вдоль берега, чтобы найти новое место и жить так, как им хочется. Он сказал, что в совете есть те, кто думает так же…

— Неправда! Мальчишка лжет! — взвизгнул неповоротливый, тучный Вимудхах. — Кто докажет, что он все это слышал, а не придумал только что?

— А разве нужны еще доказательства? — медленно проговорил Гунайх.

Вимудхах поперхнулся, заерзал на месте, обернулся по сторонам, ища поддержки, но мудрые старцы, глядя в пол, уже потихоньку отодвигались от него.

И тогда Вимудхах испугался,

— Этого не может быть! — просипел он. — Я не верю, что кто-нибудь в совете думает о разделе клана. Балиа — безумец и отступник. Никто не думает так, как он. Он предатель!

Вот слово и прозвучало. Гунайх ухмыльнулся в усы.,::…-.:

— А Данда… Данда согласился уйти на кораблях? — медленно спросил он, тоном подсказывая ответ.

Мальчик, пряча глаза, залепетал:

— Данда… да… Нет! Нет, нет… Это все Балиа. Он уговаривал, грозил… Он посмел грозить старику! Балиа предатель!

Вимудхах вкрадчиво спросил!

— Да или нет? Совет должен знать правду.

— Я не расслышал, — тихо прошептал Гауранга, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Щеки у него пылали, и комок горечи застрял в горле. Предчувствие потери сжало ему сердце, он сожалел о сказанном.

— Только не изгоняйте его, — губы мальчика задрожали, он вскочил и выбежал за дверь.

— Все ясно, — чувствуя близкое прощение, сказал Вимудхах. — Все ясно. Они оба предатели, а, согласно древним обычаям наших предков…

— Все ли так думают? — спросил Гунайх. — Все согласны? Все были согласны.

Балиа замолчал, поднял голову, прислушиваясь, и на всякий случай пододвинул к себе меч.

Он не успел обнажить его. Дверь, сорванная с ременных петель мощным пинком, грохнула о стену, и в хижину с топором в руке ворвался Гунайх.

— Совет назвал тебя предателем и по древнему обычаю наших предков приговорил тебя к смерти! — прорычал он. — Завтра я сам покажу твою голову клану!

Он взмахнул топором, но Балиа успел уклониться, и блеснувшее в пламени светильника широкое лезвие рассекло пустоту.

Гунайх был опытным бойцом. Тяжелый топор казался игрушкой в его руках. Удар следовал за ударом, но Балиа чудом удавалось всякий раз избегать смерти. Короткий меч был сейчас бесполезен, и ему приходилось рассчитывать только на свою ловкость.

Перебрасывая топор из руки в руку, быстро передвигаясь на коротких крепких ногах, Гунайх атаковал со всех сторон сразу, постепенно отжимая брата в угол. Развязка была близка и неминуема, оба это понимали. С начала схватки ни один не проронил ни слова, в хижине раздавалось лишь тяжелое хриплое дыхание Гунайха, короткое, с присвистом сквозь сжатые зубы — Балиа да шарканье ног по земляному полу.

Ни звука не издал и хромой Данда, сидящий, как и сидел до появления Гунайха, в дальнем углу и полностью, казалось, безучастный к происходящему. Не было ни страха, ни ненависти в его глазах, только безмерное сожаление, когда он переводил взгляд с огромного, похожего на разъяренного кабана Гунайха на гибкого и стремительного Балиа. И будто устав смотреть на братьев, таких разных внешне и таких схожих в стремлениях, старик прикрыл глаза и словно бы даже задремал. Больше всего ему хотелось сейчас оказаться на пустынном берегу и слушать шорох волн, бегущих из дальних-дальних краев, где нет злости, ненависти и невежества. Должны же быть такие края!

Схватка между тем продолжалась. Зажатый в угол Балиа неуловимо быстрым движением метнул свой меч в Гунайха. Тот на мгновение растерялся, успев, однако, отбить удар, но и этой задержки оказалось достаточно. Балиа двумя руками подхватил скамью и обрушил ее на брата. Схватившись за голову, Гунайх грузно осел на пол. Балиа сверху бросился на него, но получил сильный удар в живот и отлетел к стене. В следующий миг Гунайх был уже на ногах. Он поудобнее перехватил топор и с коротким хэканьем нанес последний удар.

Потом он наклонился, подобрал с пола меч Балиа и повернулся к Данда. Залитое кровью лицо вождя было страшно. Выставив вперед руку с мечом, он медленно подошел к старику.

— Вот этого ты и добивался, — хрипло проговорил Гунайх. — Чтоб мы вцепились друг другу в глотки, чтоб клан разделился, а уж потом ты бы прибрал к рукам этого мальчишку, — он кивнул в сторону брата. — Раздела не будет, ты ошибся, старик. Но ты еще многое должен мне сказать.

— Мне нечего тебе сказать, — ровным голосом отвечал Данда.

— Ты колдун!

— Я человек. Такой же, как и ты.

— Ты привел клан сюда, чтобы здесь разделить, а потом позвать тех, кто перебьет нас поодиночке. Или же ты хотел сам стать вождем и начать войну со мной после Раздела?

— Ни то, ни другое. Вас перебили бы всех еще там, — старик махнул рукой в сторону моря. — Для этого не было нужды вести клан сюда. Я привел, чтобы спасти вас. Никто, кроме меня, не знает дороги в эту землю.

— Ты околдовал нас. Ты позвал, и мы пошли. Никто не верил, что есть эта земля, но мы пошли.

— Потому что хотели жить.

— Зачем тебе это? Чего ты хочешь? Ты притягиваешь людей, и они слушают тебя. Чего ты хочешь, старик? Отвечай!

— Я учу людей тому, что знаю сам.

— Ты колдун, звезды указывают тебе путь.

— Они укажут путь любому, кто смотрит на небо не только затем, чтоб подстрелить там птицу.

— У тебя есть тайное знание, старик. Дай мне его, и я не убью тебя.

— У меня нет тайного знания. Тайным знание делает корысть. У меня нет корысти.

— Ты лжешь. У тебя есть тайное знание, ты не приказываешь, но люди слушают тебя. Я ведь не глуп, я заподозрил неладное еще там, на берегу, когда птица села тебе на плечо.

— Она прилетела на корабль, еще когда мы плыли сюда. Я лечил ей крыло и прятал от всех, иначе ты первый съел бы ее.

— Ложь! Ты все лжешь! Ты так и не просил у меня награды, теперь я сам предлагаю ее тебе: твоя жизнь вместо тайного знания. Ну!

Данда вздохнул и тихо засмеялся.

— Я не хотел никакой награды. Я стар, и сил у меня немного. Однажды я был уже здесь, мальчишкой. На обратном пути корабль разбился, и спасся я один. Всю жизнь я мечтал еще раз вернуться в эту землю. Я хотел лишь одного: позвать с собой людей, перейти через горы и пустыню за ними и посмотреть, что там, за пустыней…

— Опять ложь! Ты только что это придумал, но я заставлю тебя говорить!

Он ткнул мечом в грудь Данда, и на одежде старика проступило и стало расплываться темное пятно. Хромой Данда молчал. И чем дольше он молчал, тем в большее неистовство приходил Гунайх, осыпая его проклятиями" и угрозами. А чем больше, неистовствовал Гунайх, тем непоколебимей становилось молчание старика.

Вдруг раздалось хлопанье крыльев, большая белая птица влетела в окно и с яростным клекотом вцепилась когтями в лицо Гунайха. Он взвыл от боли и неожиданности, сорвал с себя птицу, швырнул ее в Данда и в остервенении рубанул мечом раз, другой, еще и еще…

Не помня себя, он рубил и рубил бездыханное уже тело старика, на котором распластала, словно защищая, свои белые крылья птица, и кровь птицы смешивалась с кровью Данда, и белые ее перья запутывались в его белых волосах.

…А под утро дозорные на стенах увидели над морем за холмами зарево. Но это был не восход. Это пылали семь кораблей. И тьма, потревоженная пламенем, становилась еще гуще.

2. Послушник

И, сойдя с корабля на берег, так говорил Данда:

— Здесь наш дом. — И обвел рукой вокруг, и по мановению руки его выросли горы на горизонте, и белая птица опустилась ему на плечо.

— Здесь наш дом, — так говорил Данда. — Жить нам здесь и здесь умереть. Прокляты и сгинули в пучине все земли, кроме этой. Нет нам пути отсюда, здесь наш дом. Горе тому, кто дом свой покинет.

Первая Книга святого Гауранга.

— Здесь наш дом, — говорил Данда, но улыбка неверия змеилась по губам отступника Балиа. Тогда Данда, увидев, что нет способа убедить безумца, пошел к кораблям и сжег корабли и принял смерть От меча предателя, повторяя "здесь наш дом". И кровь его стала кровью снежного белана, и руки его стали крыльями птицы, и поднялся он в заоблачные выси, чтобы охранить эту землю, прекрасный Гунайхорн, и сверху видеть отступников и карать.

Откровение святого Вимудхаха.

И тьма, потревоженная пламенем, становилась еще гуще. Джурсен протянул руку и двумя пальцами загасил свечу. Ларгис пробормотала что-то, засыпая, положила ему голову на плечо, ткнулась носом в шею. Дыхание было легким и щекотным. За окном послышался какой-то шум, возня, кто-то взвыл от боли:

— Ах, ты так, падаль! Куда?! Держи его, ребята! Тотчас раздались еще голоса, хриплые, злые:

— Уйдет ведь, наперерез давай!

— Отступник!

— Туда, в переулок, между домами!

— От меня не уйдет, а ты его брать не хотел. Я их сквозь стены вижу!.. Отступник и есть отступник. Чуть руку не отхватил, зараза!

Прогрохотали башмаки по мостовой, где-то в отдалении взвился истошный визг, и все стихло.

Осторожно, чтобы не разбудить Ларгис, Джурсен встал с постели и быстро оделся, стараясь не шуметь. Из окна тянуло прохладой. Горбами чудовищ из легенды чернели на фоне неба крыши домов. Джурсен закрыл окно, скоро на улице будет шумно. Заорут здравицы горластые лавочники из отрядов Содействия, валом повалит празднично разодетый народ, непременно кто-то кого-то попытается тут же, посреди мостовой, уличить в отступничестве, и гвалт поднимется до небес.

Он долго смотрел, прощаясь, на тихонько посапывающую девушку и протянул было руку, чтобы поправить сбившееся одеяло, но тотчас отдернул. Ларгис перевернулась на другой бок, что-то прошептала во сне, и Джурсен, испугавшись, что она проснется, на цыпочках вышел из комнаты, плотно прикрыл за собой дверь и спустился на первый этаж.

Звучно зевая и почесываясь, хозяин уже сидел в засаде в темной нише под лестницей, поджидая забывчивых постояльцев, чтобы напомнить о плате.

— С Днем Очищения! — простуженным голосом приветствовал он Джурсена. — Денек сегодня будет отменный, жаркий, мои кости не обманывают. Последний раз нас навестили, верно?

Юноша кивнул.

— Бежит время-то, а? — продолжал хозяин, обрадовавшись возможности поболтать. — А ведь я помню, как вы в первый раз сюда пришли… ну точно, три года назад, в канун Прозрения, верно? Как сейчас помню, худущий, робкий, а я еще тогда смекнул: большое, думаю, будущее у этого парня. Ишь, как глаза сверкают! И ведь прав оказался!

Первый раз Джурсен пришел сюда и встретил Ларгис не в канун Прозрения, но это неважно. Теперь все неважно, все уже позади; Ларгис, годы послушничества, вечно простуженный болтливый хозяин дома свиданий, каморка под самой крышей…

Он отцепил от пояса кошелек, протянул хозяину:

— Не буди ее, пусть спит.

Тот бодро выбрался из ниши, схватил кошелек, пересчитал монеты, пересчитал еще раз, шевеля губами, и коротенькие белесые бровки его взлетели на лоб, да так и застыли.

— О-о! Благословенна ваша щедрая рука! — воскликнул он. — Я распоряжусь, чтоб не шумели, — он вдруг гадливо хихикнул и подмигнул Джурсену: — Конечно, пусть спит, устала, наверное. Пусть спит, разве мне жалко для такого человека?!

Он забежал вперед, семеня толстенькими ножками в стоптанных туфлях, распахнул перед Джурсеном дверь и, едва сдерживая ликование, сообщил:

— А вчера-то вечером… Не слыхали, нет? Ну как же! Шуму было на всю улицу. Вот здесь, за углом, в торговых рядах, отступника уличили! Народ у нас в квартале сами знаете какой, люди обстоятельные, серьезные. Отступников этих поганых и в прежние-то времена на дух не переносили, а уж теперь… Когда стражники прибежали, он уже и не шевелился! Сами управились. — Хозяин топнул ногой и выпятил и без того толстую нижнюю губу. — А я так думаю, по-простому: нечего с ними цацкаться. Где уличили, там и кончать надо, на месте. Сверху, конечно, виднее, но народ, он не ошибается, он понимает, что к чему.

Джурсен, уже взявшийся за ручку двери, остановился.

— Как же уличили его? — спросил он.

— Так ведь корешками он торговал любильными! — воскликнул хозяин. — Да с покупателем, таким же, видать, мозгляком немощным, в цене не сошлись. Тот его по шее, а корешки-то возьми да и рассыпься! А тут я как раз с соседом, ну, с зеленщиком, вы знаете…

— Ну корешки, и что? — нетерпеливо перебил Джурсен.

— Как что?! — хозяин даже опешил, выжидательно уставился на Джурсена, дивясь его недогадливости. — Корешки-то эти где растут?

— Где?

— За Стеной, в Запретных горах они растут, каждому известно! Значит что?

— Что?

— Значит, сам он ходил туда или приятели его. Отступник, значит, предатель! Переступил Стену.

— Ничего не значит, — сказал Джурсен. — Я слышал, их можно хоть у себя дома в горшке выращивать, надо только знать как. Поспешил ты с соседом.

Хозяин не смутился и возразил с прежней убежденностью:

— И пусть! Хоть на голове у себя пусть выращивает! Семена где брал? Опять там же — в Запретных горах. Значит, ходил туда, или приятели ходили, или хотел пойти, это все равно. Предатель, значит, нашего общего дела.

Джурсен промолчал. Хозяин истолковал его молчание по-своему, придвинулся и доверительно проговорил:

— Очень вы еще молоды, господин послушник, а я жизнь прожил, хвала святому Данда. Я вот что вам скажу: те, которые делают худое, их за руку поймать можно. А вот те, которые худое думают, — тех за руку не поймаешь, они-то и есть самые страшные отступники. Ошиблись, что ж, может, и ошиблись. Но лучше десять раз ошибиться, чем одного настоящего отступника упустить. И ведь до чего страшные люди! Бьют их, пытают, а они все равно! Не пойму я их, господин послушник, и не понимал никогда. Если Стена построена, значит, о Запретных горах и думать не смей. Простора они не чувствуют, видите ли, свободы. Каменный обруч им мешает. А чего им надо? Хорошо нам здесь или не очень — здесь наш дом, здесь живем и жить будем до самой смерти. И дети наши тоже здесь жить будут. Зачем идти куда-то? Не пойму. Это ж не только сделать, но и подумать страшно — идти в Запретные горы; из дома: они потому и Запретные, что нельзя. Ребенок и тот поймет — нельзя. А эти… Одно слово — отступники. Ничего для них святого. Сказано же в Первой Заповеди у святого Гауранга: "Здесь наш дом"…

Джурсен одобрительно покивал.

— И самые опасные — это не те, которые делают, а те, которые только хотят сделать? — задумчиво проговорил он. — Ну что ж, спасибо за урок.

— Мы что, у нас умишко хоть и маленький, а…

— Честному, значит, гражданину, вот тебе, например, даже подумать страшно, — все так же медленно говорил Джурсен и вдруг отступил на шаг, ткнул пальцем хозяину в грудь и рявкнул:

— А откуда знаешь, что страшно? Значит, думал, раз знаешь? Ну! Хоть раз думал? Хоть один-единственный раз, а? Признавайся! Неужто ни разу не приходила мыслишка собраться эдак поутру и махнуть в горы, а уж там… или парус поставить на лодку, не обыкновенный, в десять локтей, а побольше, и в сторону восхода, а?

Лицо хозяина разом посерело, толстые щеки обвисли и задрожали, он прижал волосатые руки к груди и просипел:

— Вы не подумайте чего, господин послушник. Да разве ж я похож… я и налоги всегда исправно… а чтоб такое! Да вы ж меня столько лет знаете, господин послушник, ведь знаете, да, знаете? Приди мне такая мысль поганая, да я б сам себя первый, чтоб, значит, других не заразить… Вот думаю в отряд Содействия записаться… А сболтнул лишнее, так вы ж понимаете… Разве ж похож я…

Для меня Стена священна…

Хозяин лепетал что-то еще, чрезвычайно лояльное, но Джурсен его уже не слушал. Не тот случай, чтобы слушать. Не тот человек, который осмелится сказать что-нибудь такое, чего уже не сказали другие. Тут все гладко и скользко. Тут проверенный и надежный житейский принцип: делай все, что можно, но для себя и при этом будь таким же, как все, ни в коем случае не выделяйся. И он всегда был и всегда будет как все, не впереди и не сзади, точнехонько посредине, плечом к плечу с соседями, такими же, как он, в высшей степени благонадежными. Трусливые и ни на что не способные по отдельности, все вместе они являли собой грозное безликое образование — массу. Плечом к плечу ходили они по Городу с ломиками несколько лет назад и ломали стены и перегородки, потому как усвоили сказанное: "Тот, кто не на виду у всех, тот таится. Тот, кто таится, тот замыслил худое, тот враг". А раз так — какие могут быть перегородки?! Долой их! А что обрушилось множество зданий, так что ж, за усердие не накажешь. Круши, ребята! Потом разберемся! А потом в самом деле разобрались, но не они — другие; они лишь услышали и усвоили: "Ошибка! Прекратить! Не так поняты были Священные Книги! Исправить!". И не сгорели от стыда, бойко сменили ломики на носилки и мастерки, чтобы исправить, восстановить, сделать краше. И восстановили. За исключением того, что безнадежно испортили. А сейчас вот в едином порыве горят готовностью способствовать Очищению. Метлой и дубиной! Навеки! Тех, кто по углам! Без пощады! И с какой стороны ни глянь — нет людей надежней. Образец, надежда и опора. Золотая середина.

— Надежный ты человек, — сказал Джурсен. — Всегда на тебя можно положиться. Верный, честный, без сомнений и колебаний…

— А как же! — воскликнул хозяин. — Нам иначе никак нельзя. — Мы кто — мы люди маленькие, нам сомневаться не положено, так с именем святых на устах и живем. А на праздник я обязательно приду, удачного вам Посвящения, господин послушник, да хранит вас святой Данда! — полетело в спину Джурсену, но стоило ему отойти подальше, как подобострастная улыбка сползла с лица хозяина, щеки подобрались, бровки вернулись на свое обычное место, и он сплюнул на землю, но тут же, опасливо оглянувшись, затер плевок башмаком.

— Рассвет скоро! — загрохотал в доме его голос. — Сколько спать можно, так и Очищение проспите!

Джурсен поежился от предутренней прохлады, плотнее запахнул плащ и по узкой мощеной улочке направился в сторону возвышающейся над Городом громады Цитадели. Несмотря на ранний час, на улице было оживленно. То и дело на пути попадались деловитые крепкие молодцы из отрядов Содействия, но, разглядев в свете факелов плащ послушника, скороговоркой бормотали приветствие и спешили ретироваться.

Джурсен беспрепятственно миновал Южные ворота и пересек внутренний дворик. Стражник у входа в башню святого Гауранга мельком взглянул на протянутый жетон с выгравированном на нем птицей и прогудел:

— Удачного Посвящения, господин послушник. Проходите.

Джурсен нащупал в кармане монету, последнюю, отдал ее стражнику и стал подниматься по крутым ступенькам лестницы, спиралью вьющейся внутри башни.

Подъем был долгим. Чем выше Джурсен поднимался, тем большее охватывало его волнение. Так бывало с ним всегда, но сегодня особенно. Ведь не скоро, очень не скоро сможет он повторить этот путь. Да и едва ли потом хватит на это решимости.

Он поспел вовремя. Запыхавшись, с сильно бьющимся сердцем, он перепрыгнул через последние ступеньки, и ветер тугой волной ударил ему в лицо, разметал волосы, крыльями захлопали за спиной полы плаща.

Тут, на верхней площадке башни святого Гауранга, всегда был ветер. Но это был совсем не тот ветер, что внизу, задыхающийся в узких ущельях улочек. Это был чистый, свободный, сильный ветер, напоенный ароматами трав и цветов, родившийся на снежных вершинах Запретных гор, или же густой и солоноватый на вкус, пробуждающий в груди непонятную тревогу и ожидание — морской.

Юноша едва успел отдышаться, как глубокий низкий звук, родившись в недрах Цитадели, медленно поплыл над Городом, возвещая о начале нового дня, Дня Очищения. Звук плыл и плыл над дворцами и лачугами, пятачками площадей, торговыми рядами, мастерскими ремесленников, над узкой песчаной полосой, где у самой воды в свете факелов копошились плотники, заканчивая последние приготовления к торжественной церемонии Посвящения и обряду Сожжения Кораблей, над крохотными лодчонками вышедших на утренний лов рыбаков, и люди, заслышав этот звук, поднимали головы и долго прислушивались, пока он не затихал вдали.

Повернувшись лицом к морю, Джурсен ждал. И пот небо в той стороне порозовело, отделилось от моря, между небом и морем показался краешек солнечного диска, и к берегу побежала из невообразимой дали трепетная пурпурная дорожка. Тотчас вспыхнула и засияла огромная снежно-белая птица на шпиле Цитадели, но во сто крат ярче, так, что больно было глазам, чисто и пронзительно засверкали вершины Запретных гор на горизонте.

Джурсен закрыл глаза, подставил лицо ветру и полетел. Тело его стало невесомым, из груди рвался ликующе-победный крик, и хлопали, хлопали, хлопали за спиной крылья. Он парил над миром, поднимаясь все выше и выше, и где-то далеко внизу остались узкие улочки с запутавшимся в них суетливым зловонным ветром, склочные торговые ряды, про пахшие обманом и рыбой, шаги стражников под утренним окном. Вот позади и эта каменная громада — Стена, а впереди были снежные вершины, и за ними…

Но вот снова раздался глубокий низкий звук из Цитадели, и полет прервался. Над головой было небо, по ноги в казенных башмаках прочно опирались на дощатый настил. Далеко впереди были горы, но между ними и Джурсеном лежал Город, в котором ему жить. А за спиной хлопали не крылья — просто разлетевшиеся полы плаща послушника.

Джурсен вдруг очень отчетливо понял это, и мечта умерла. Он понял, что никогда больше не сможет полететь, и страшная пустота ворвалась в его душу, ноги подкосились, и он медленно, как старик, держась за кованый поручень, стал спускаться.

И еще он понял, что никогда больше не позволит себе подняться на верхнюю площадку башни святого Гауранга и встретить восход солнца, пережить волшебный миг разделения тьмы на море и небо и увидеть, как первые лучи солнца зажгут белым пламенем вершины Запретных гор.

Это было прощание.

Больше прощаться было не с кем и не с чем.

"Святой Данда! — взмолился юноша. — Помоги мне! Дай мне силы Гунайха и стойкости Гауранга, дай мне мудрости Вимудхаха, помоги мне справиться с искушением и стать таким, как все. Помоги мне!"

Стыд, тоска и отчаяние жгли его сердце.

Он не такой, как все. Годы послушничества пропали даром. Он преуспел и отточил ум свой учением, которого не смогла принять душа, и ум стал холоден а в душе поселилась пустота.

Он не такой, как все. Мудрость священных книг тщетно боролась в нем с язвой тягчайшего из пороков — жаждой странствий.

Он не такой, как все.

Знал бы адепт-наставник, какие мысля посещают лучшего из его учеников, когда он в глубокой задумчивости застывает над священными текстами. Знал бы он, сколько раз мысленно Джурсен уходил к заснеженным вершинам Запретных гор, пересекал под палящим солнцем Пустыню или поднимал огромный парус на корабле!

Он крепко хранил свою тайну, свой позор и предательство.

Ларгис, милая добрая Ларгис — единственный человек на свете, которому он признался в гложущей его тоске.

— Бывает, часто бывает, что я чувствую… не знаю, как это назвать, — сказал он как-то ночью. — Я задыхаюсь. Мне душно здесь, не хватает воздуха, давит в груди…

— Открыть окно? — сонно пробормотала Ларгис.

— …больше всего на свете мне хочется идти и идти с тобой рядом, и чтобы далеко-далеко позади остались стены, Цитадель, Город… Так далеко, что их и не видно вовсе, а мы все идем и идем…

— Куда?

— Не знаю, неважно куда, просто идем. Отсюда. За горы, за море, куда-нибудь. Я не знаю куда, но словно какая-то сила тянет меня, зовет, и я не хочу и не могу ей противиться.

Он говорил и говорил. Раз начав, он уже не мог остановиться. Ларгис молчала, и он был благодарен ей за молчание. Она молчала, и он думал, что говорит за обоих, и больше не был одинок. Ларгис молчала, но, повернувшись к ней, Джурсен тотчас пожалел о сказанном. Зажимая себе рот ладонью, девушка смотрела на него расширившимися от ужаса глазами.

— Джурсен, — прошептала она. — Джурсен, милый, — и вдруг сорвалась на крик: — Не смей! Слышишь, не смей! — она обвила его шею руками, привлекла к себе, словно желая укрыть от опасности, и быстро заговорила:

— Ты горячий, очень горячий, у тебя жар, лихорадка, ты болен, Джурсен… Ну не молчи, скажи, что ты болен! Болен! Болен! Болен! — как заклинание повторяла она, и с каждым словом возникшая между ними стена становилась все выше и прочнее. Слово за словом, кирпич за кирпичом, растет кладка, прочнится. И нет больше силы, способной ее разрушить. И желания тоже нет.

Чем чаще наваливались на Джурсена приступы необъяснимой тоски, тем с большим усердием отдавался он изучению священных текстов. Страстный Гауранга, впитавший мудрость хромого Данда, рассудительный Вимудхах, прозревший душой лишь на исходе жизни, они всегда были рядом, сходили со страниц книг, чтобы научить и убедить безумца. Джурсен с ними беседовал, не соглашался, спорил, но — единственный себе судья — не мог признать победы ни за одной из сторон.

И тогда он сам вступил с собой в поединок, выбрав в качестве темы для итогового трактата Первую Заповедь Данда: "Здесь наш дом".

"Здесь наш дом, — повторял и повторял про себя Джурсен. — Здесь наш дом. Умрем все, но не уйдем из дома".

И тут же из самых темных тайников мысли выползала крамольнейшая из всех — почему? Почему не уйдем? Что нас держит?

Джурсен гнал ее от себя.

Умрем, но не уйдем, вот где соль! Лучше смерть, чем отступничество, лучше смерть, чем предательство. Лучше смерть.

Но многие ли покончили с собой, не чувствуя сил сопротивляться искушению? Джурсен таких не знал. Он знал другое: человек изначальна слаб, подвержен страстям и исполнен к себе жалости, рождающей сомнение. Лишь вера и страх способны укрепить его. Больше страх, чем вера. И еще убежденность в невозможности свершить задуманное. И если это верно, а это верно…

Святой Данда все знал о людях, он сжег корабли когда кончились слова убеждения, и люди остались, не ушли. Он сжег корабли, но не убил, а лишь пригасил искушение уйти из дома.

Святые делают не все, они указывают путь, по которому идти другим.

Джурсен, как всегда во время раздумий, метался из угла в угол по своей тесной каморке и теребив двумя пальцами мочку уха.

Разгадка где-то совсем рядом. Сжечь корабли, чтобы не было искушения уйти из дома. Устранить средство достижения отступнической цели…

В светильнике на столе кончилось масло, он несколько раз вспыхнул ярко и погас. Некоторое время Джурсен не. замечал обступившей его темноты, пока, ткнувшись со всего маху в стену, не зашипел от боли, потирая ушибленный лоб.

Стена. Перекрывающая единственный в горах про ход стена — вот что удержит, вот что спасет от искушения нестойких.

Долгим было молчание адепта-наставника, когда Джурсен поделился с ним своими мыслями, и лишь спустя несколько дней, посоветовавшись с адептами-хранителями Цитадели Данда, он одобрил выбор темы.

Джурсен написал быстро, за несколько лихорадочно напряженных бессонных дней и ночей выплеснул на бумагу открывшуюся ему великую тайну, заключенную в словах святого Данда, но, перечитав написанное лишь единожды, боялся взять трактат в руки еще раз, так велики были его страх, стыд и отчаяние.

Сжечь свои корабли, выстроить стену для себя он гак и не смог.

Отступник, — а Джурсен только что доказал это, — заверещал по-заячьи, забился в руках стражников, поджал ноги. Так его и вынесли из дома. Джурсен с адептом-наставником вышли следом. Перед домом уже собралась толпа. Не будь стражников, отступника растерзали бы тут же. Появление же Джурсена и наставника было встречено оглушительным ревом, здравицами и ликующими воплями.

Коротко обернувшись, Джурсен увидел в конце улицы удаляющихся стражников и отступника между ними. Ноги он уже не поджимал, они бессильно волочились по земле. Потерял сознание или умер от страха, такое тоже случается.

Уличив преступника, Джурсен больше не испытывал к нему никаких чувств, разве что легкое презрение победителя к противнику, не сумевшему оказать достойное сопротивление. Слишком быстро тот сдался. Это был уже второй за сегодняшний день. Остался еще один.

Третий жил недалеко от центральной площади, в одном из похожих друг на друга как две кайли воды переулке. Район этот Джурсен отлично знал. Еще мальчишкой он бегал сюда со стопкой бумаги и мешочком угля на уроки к художнику. С тех пор прошло много лет, но он не заметил в громоздящихся друг на друга домах никаких изменений, разве что появились на каждом углу голубые ящики с нарисованным на них глазом и прорезью в зрачке, куда любой законопослушный горожанин мог опустить сообщение об отступниках, да пестрели стены вывешенными по случаю большого праздника символами Очищения — скрещенными метлой и дубинкой, — и призывами: "Очистим дом свой от отступников!", "Очищение — праздник сердца!" и "Бдительность каждого — залог успеха общего дела".

Переулок был полон празднично разодетых горожан. Хозяева гостевых домов, лавок и харчевен стояли у распахнутых настежь дверей своих заведений, громко переговаривались через дорогу. При приближении Джурсена, наставника и стражи они громко поздравляли их с праздником и наперебой приглашали войти. Толпящиеся на углах крепкие ре бята с повязками на рукавах предлагали свою помощь. Повсюду царили воодушевление и всеобщий подъем.

По закону Джурсен, исполняющий функции дознателя, ничего не должен был знать о подозреваемом, кроме адреса. И сейчас он шел и гадал, кем окажется этот третий — ремесленником, портным, шьющим паруса, или ювелиром. Впрочем, какая разница? Теперь он просто подозреваемый и подлежит дознанию.

Тяжелые башмаки стражников весело грохали по булыжной мостовой, им вторил короткий сухой стук черного посоха наставника. В развевающихся белых одеждах с вытканной золотом на груди и спине птице с распростертыми крыльями, он молча шел рядом с Джурсеном, сильно припадая на левую ногу. Лицо его было бесстрастным. Искоса поглядывая на него, Джурсен так и не мог понять, как адепт-наставник оценивает его действия. Наверное, хорошо, потому что первых двух подозреваемых Джурсен уличил в считанные минуты. Конечно, хорошо! Иначе и быть не может. Он, Джурсен, старался.

Одет Джурсен был точно так же, как наставник, только не было ему еще нужды в посохе, хотя он уже заказал его у лучших мастеров, и Джурсен уже пробовал ходить по своей келье, припадая на левую ногу; и не было птицы на груди. Этот символ Джурсен сможет носить только с завтрашнего дня, после посвящения. При условии, что он верно уличит и этого, третьего. Или оправдает, что случается редко, но все-таки случается. Вершиной мастерства дознателя считается, если подозреваемый сам сознается в отступничестве, но это случается еще реже, чем оправдание. Даже перед лицом самых неопровержимых фактов каждый пытается отрицать свою вину до конца. В силах своих Джурсен был уверен, и словно бы в подтверждение вполголоса заговорили стражники за спиной:

— Наш-то, наш, а? Как он их!

— Даром что на вид совсем юнец, а смотри ж ты… Так к стенке припер, что и не пикнули. Неистовый!

— Далеко пойдет, помяни мое слово. Большим человеком станет, храни его святой Данда!

— Здесь, — сказал Джурсен. Он остановился перед дверью и несколько раз сильно стукнул.

— Заперлись, — удивился один из стражников. — Боятся. Честному человеку чего бояться?

— У честных двери нараспашку, честные у порогов стоят, в дом приглашают, — вторил ему другой. — А эти заперлись. Сразу видно…

Отворила молодая красивая женщина. Тень страха мелькнула в ее глазах, когда она поняла, что за гости посетили дом. А может быть, Джурсену это всего лишь показалось.

Женщина радушно улыбнулась.

— С Днем Очищения, — нараспев произнесла она. — Входите же!

— Пусть очищение посетит этот дом, — произнес Джурсен формулу приветствия дознателя. Чем-то эта молодая женщина напомнила ему Ларгис. Глазами? Мягким голосом? Улыбкой?

— Кто там? Кто пришел, Алита? — послышалось из глубины коридора, и появился высокий черноволосый мужчина в заляпанной красками блузе.

— Алита, сходи к соседям, побудь пока у них, — сказал он. — Я за тобой зайду. Ну, иди же.

И, ласково обняв ее за плечи, направил к выходу.

Когда женщина вышла и двое стражников встали у двери, чтобы не впускать никого до окончания дознания, художник повернулся к Джурсену и наставнику.

— Прошу, — сказал он.

В мастерской, просторной светлой комнате с окном во всю стену, выходящим на крыши домов, вдоль стен стояли подрамники, громоздились какие-то рулоны, коробки, в воздухе витала сложная смесь запахов краски и почему-то моря.

Адепт-наставник, которому в предстоящей процедуре дознания отводилась роль наблюдателя, скрылся за стоящей в дальнем конце мастерской ширмой.

Художник, широко расставив ноги и уперев руки в бока, остановился посреди мастерской и принялся разглядывать ее так, словно видел впервые. Он отодвинул зачем-то в сторону мольберт, потом принялся старательно вытирать тряпкой и без того чистые руки.

Джурсен ему не мешал и не обращал на него, казалось, ни малейшего внимания. Это был испытанный прием. Художник виновен, Джурсен уже почти наверняка знал это, знал это и сам художник. Пусть поволнуется. Хотя, конечно, за эти несколько минут он, наоборот, может успокоиться, собраться с мыслями и подготовить аргументы в свою защиту. Пусть так. Джурсен не боится схватки. Куда приятнее иметь дело с умным человеком, чем с ошалевшим от ужаса и ничего не соображающим животным,

Но в чем его вина?

Джурсен медленно пошел вдоль стены, одну за другой поворачивая и разглядывая картины. Туг были портреты сановников и адептов, поясные и а рост, законченные и едва намеченные углем; несколько городских зарисовок, сцены из священных книг, "Сошествие святого Данда с корабля", "Дарование святого Гауранга", "Гнев Гунайха"., Это не то. Не здесь нужно искать. Джурсен смотрел, и им все больше и больше овладевало недоумение: где умысел? Это были работы ради денег. И только. Профессиональные, талантливые, Джурсен в этом разбирался, но — всего лишь ради денег.

Джурсен почувствовал, что азарт охотника, охвативший его вначале, понемногу исчезает.

"Это плохо, — подумал он. — Молчание слишком затягивается. Нужна зацепка. Но где ее искать?"

Он подошел к следующей стене и, повернув к себе один из холстов, сначала ничего не мог разобрать Просто темнота. Но постепенно детали стали вырисовываться, то, чего не видел глаз, дорисовывало воображение. Темное распахнутое окно, смутный силуэт человека подле него, горбы крыш за окном, в углу — край смятой постели.

Картина на была закончена, но Джурсен уже увидел.

Ведь это его, Джурсена, комната в доме свиданий ею окно, его постель. Это он, Джурсен, стоит перед окном, а там, за крышами, похожими на горбы чудовища, невидимые в темноте — Запретные горы.

Он повернул еще картину, еще одну, еще и еще в поисках — подтверждения? опровержения?

Сидящая на постели девушка, руками она зажимает себе рот. В глазах, непропорционально огромных на бледном узком лице, ужас и крик. Что она увидела там, за границей картины?

Ларгис.

Ларгис, услышавшая его, Джурсена, признание, его тайну, его тоску и смятение.

Запрокинутое к небу лицо рыбака. Восход солнца над морем. Не восход, а лишь предощущение восхода, когда море и небо еще едины, еще не вспыхнули вершины гор, еще не поплыл над миром гул колокола из Цитадели.

— Как ты назвал ее? — тихо спросил Джурсен.

— "Предощущение", — так же тихо отозвался художник.

Джурсен почувствовал вдруг к нему ненависть и жалость одновременно. Он вглядывался в лицо художника и угадывал в нем себя. Такого, каким он мог бы стать, если бы мальчишкой еще, вернувшись однажды с занятий у художника, не обнаружил на месте дома развалины. Перед развалинами еще стояли и обалдело мотали головами соседи с ломиками.

Этим художником мог бы быть он сам. Эта мастерская или точно такая же могла принадлежать ему, и этой женщиной могла бы быть Ларгис. Это могли быть его, Джурсена, картины. Он написал бы их!

— Твои родители живы? — спросил он.

— Погибли под развалинами во время уничтожения стен и перегородок, — сказал художник. — Уничтожили лишнее, кровля не выдержала и рухнула. Я был на занятиях, а когда вернулся…

Джурсен вздрогнул, как от удара, и расхохотался, но тут же оборвал смех, умолк и молчал долго, а когда заговорил, голос его был спокоен и негромок.

— Ты пришел и увидел развалины, и рядом стояли соседи с ломиками, а другие соседи копошились среди руин, разбирая утварь, и кто-то сказал тебе, что твоих уже увезли. Ты так их и не нашел. Первую ночь ты провел там же, на развалинах, а потом ночевал в других местах, где придется. Лучше всего на пристани, у складов, там всегда можно было поживиться рыбой и испечь ее в золе. Еще хорошо в торговых рядах, но там у одноглазого сторожа была длинная плетка с колючкой на конце… Вас таких было много, были постарше, они умели воровать и не попадаться, и были совсем маленькие, они ничего не умели. Потом они все куда-то подевались. У тебя оставалась стопка бумаги и уголь, ты рисовал торговцев, и они тебя кормили. Но по вечерам, если рядом был свет, ты рисовал отца и мать, и каждый раз у них были другие лица… А что было потом?

— Откуда ты знаешь? — ошеломленно пробормотал художник. — Я никому не рассказывал… Потом меня взял к себе художник, к которому я ходил.

— А я попал после облавы в приют, — чуть на вырвалось у Джурсена, но вместо этого он сказал:

— Бывают дни, когда ты не можешь найти себе места, все валится из рук, все раздражает, солнце становится тусклым, а листва на деревьях — серой, друзья кажутся глупыми и скучными, работа — бездарной мазней, и в душу вползает холодный густой туман. Но еще хуже — ночи. Ты просыпаешься и уже не можешь заснуть до утра. Ты распахиваешь окно и смотришь в темноту, туда, где — ты знаешь — громоздятся на горизонте Стена и Запретные горы. И больше всего на свете тебе хочется уйти из Города, просто взять и уйти, и идти долго-долго, в горы, перейти через них и опять идти, не останавливаясь, А иногда тебе грезится наяву, что летаешь и ветер в лицо. Ты летаешь над Городом, горами…

— …над морем, — прошептал художник.

— …и дышится легко, полной грудью, так легко, как никогда не дышится наяву.

— …но наваждение проходит, и становится совсем плохо.

— Ты никогда никому этого не рассказывал, только однажды ночью. Жене. А она…

Художник вдруг осел на пол, будто ему подрубили ноги,

— Не может быть! — прошептал он. — Алита? Не может быть. Но зачем?! Неужели… — он обхватил голову обеими руками и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. — Она не хотела, она боялась, думала, что я болен, и верила, что это пройдет… Теперь не верит, — бормотал он. — Понимаю, теперь я все понимаю…

Джурсен словно очнулся от забытья и ошеломленно смотрел на художника. А тот вдруг вскочил на ноги, лицо его исказилось, рот дергался.

— Да! Да! Да! — закричал он. — Она все верно рассказала, все так! Да, я думал об этом, всегда думал! Да, я переступал через Стену и уходил из Города, дважды уходил и дважды возвращался, потому что боялся, не мог уйти насовсем. От нее не мог уйти. Я предлагал ей уйти вместе, но она… она уже согласилась, а теперь вот, значит, как все обернула…

Он хотел сказать что-то еще, но из-за ширмы по явился адепт-наставник и, стукнув посохом об пол, уронил одно-единственное слово:

— Признание.

Художника увели. Зеваки перед домом стали расходиться. Последними из дома вышли Джурсен и адепт-наставник. Чувствуя страшную слабость во всем теле, Джурсен прислонился к стене. Взгляд его скользнул по дому напротив, и тотчас холодная испарина покрыла его лоб.

Дом, в который он должен был войти с дознанием, размещался на другой стороне улицы. У распахнутой настежь двери стоял улыбающийся мужчина, Джурсен перепутал номер.

Он горько усмехнулся и пробормотал про себя:

— Все равно. Все виновны.

Он медленно пошел прочь, и благонадежные горожане, стоя у распахнутых дверей своих домов, с энтузиазмом приветствовали его.

3. Разрушитель

Результаты проведенного адептами-медиками исследования убедительно доказывают, что причиной человеческих заболеваний и участившихся случаев падежа скота в предгорных областях является ветер, беспрепятственно проникающий в долину через ущелье. В этой связи Совет Цитадели постановил возвести Стену, перегораживающую ущелье и закрывающую доступ в долину болезнетворным воздушным массам.

Газета "Голос Данда", официальный орган Цитадели.

Приказываю: отрядить… человек из числа подозреваемых в отступничестве на строительство защитных сооружений.

Из секретного приказа Верховного Хранителя Цитадели Святого Данда.

Закрепить брусок взрывчатки на бронированной двери было бы делом пары минут, не спеши так лейтенант и додумайся захватить с собой кусок клейкой ленты или веревку. Но ни того, ни другого он не захватил, и чтобы примотать взрывчатку к ручке, пришлось пожертвовать ремешком от кобуры.

Он немного перестарался: взрывом разворотило я дверь, и изрядный кусок стены впридачу, но это было уже все равно. Не рассеялось еще облако кирпичной пыли, а капсула подъемника уже возносила его по вырубленному в толще скалы тоннелю на вершину горы, в бетонную нашлепку на ее макушке, замаскированную так, что она была неразличима на фоне окружающих ее ледников.

И вот теперь можно было не спешить, теперь можно было впервые в жизни развалиться в обтянутом настоящей кожей глубоком кресле перед столиком с аппаратом экстренной связи (раньше ему приходилось стоять за этим креслом навытяжку и смотреть на мясистые, налитые кровью, или бледные, с коричневыми старческими пятнами, или заросшие короткими жесткими волосами, но всегда одинаково надменные затылки), можно даже положить ноги на гот столик и снять трубку аппарата,

Лейтенант не стал отказывать себе в этом удовольствии.

Аппарат молчал, как молчали целый день и все другие аппараты на заставе. Может быть, они молчали дольше, чем день, лейтенант этого не знал.

Молчание это могло означать все что угодно. Оно могло означать, например, скоропостижную поломку всех аппаратов, аппаратную эпидемию, или коней света, или еще что-нибудь, уставом не предусмотренное.

Все ж таки больше это походило на конец света.

За эту неделю, что он провел на гауптвахте, в привычном, надежном, крепко сколоченном мире что-то сломалось, и вот теперь он разваливается на куски.

Капсула тихо раскачивалась из стороны в сторону. Лейтенант барабанил пальцами по подлокотнику кресла и время от времени снимал трубку с аппарата, слушал. Не было даже гудка.

"Зачем, собственно, я туда прусь? — подумал лейтенант. Похоже, что мир разваливается ко всем чертям, так не все ли равно, как именно это происходит?

А ведь не все равно, — сам себе возразил он. — Еще как не все равно. Это ты, приятель, просто храбришься, грудь выпячиваешь и мужественно играешь желваками, как курсант перед дочкой хозяина мясной лавки. Это ты брось, никто не видит твоего мужественного на-все-наплевательства. Если начальство и солдаты покинули заставу, значит, мир в самом деле разваливается, а тебе до смерти страшно и до смерти хочется знать, кто это нашел то самое место, куда нужно было ткнуть этот мир, чтобы он развалился.

Капсула в последний раз сильно качнулась, остановилась. Лейтенант вскочил с кресла, опрокинув столик с аппаратом. Створки разъехались в стороны, он на секунду зажмурился от хлынувшего из коридора яркого света и нарочито медленным шагом направился в перископную. Но ноги сами сорвались на бег. Дверь в перископную тоже была заперта. Те, кто уходил, рассчитывали вернуться. Лейтенант разрядил в замок почти всю обойму своего пистолета, а потом высадил дверь пинком.

Дальнозоры, конечно же, были повернуты в сторону Пустыни, ничем другим приезжающие сюда высокие чины не интересовались. Лейтенант долго чертыхался, обдирая пальцы о поворотный механизм, пока в окулярах не показался затянутый пеленой дыма, сквозь которую то тут, то там прорывались языки пламени, Город.

Пылали дома, длинные пятиэтажные казармы высшего лицея, груда дымящихся развалин осталась на месте торговых рядов. Город горел. Сломанным зубом возвышалась над ним закопченная, лишившаяся шпиля и птицы на нем громада Цитадели. Лейтенант увидел, как храм Джурсена Неистового покачнулся, вспухли его стены, накренились медленно, и вдруг все исчезло беззвучно в облаке пыли.

Он отшатнулся от окуляров и хрипло рассмеялся.

— Вот и все, — сквозь смех, который больше походил на рыдание, выдавил он. — Как это просто оказалось: хлоп! — и все. Хлоп, — и все, — повторил он. — Хлоп!..

Он не смог заставить себя взглянуть в окуляры еще раз. Руки дрожали, в горле саднило, как будто туда попала кирпичная пыль разрушающегося Города. Он наугад раскрыл один из шкафчиков. После запретного зрелища Пустыни высоких гостей обычно мучила жажда. Наверняка что-нибудь осталось.

Он нашел то, что искал, и через несколько минут был в состоянии смотреть на пылающий Город, из разражаясь при этом истерическим смехом. Теперь он смотрел как профессионал, пытаясь по последствиям аварии установить причины, ее вызвавшие.

Горели кварталы, отделенные друг от друга улицами и площадями, стоящие слишком далеко друг от друга, чтобы огонь мог перекинуться. Значит, пожар не распространялся из какого-то одного очага, все загорелось одновременно. Значит, случайность исключается. Особо сильных разрушений нет, заложенные в фундамент каждого здания фугасы не сработали, иначе смотреть было бы не на что. Значит, сигнал к началу этого спектакля подан был не из Цитадели. И эта возможность отпадает.

Что же остается?

А остается вот что: подожженный одновременно с разных концов Город, и толстобрюхие из Цитадели ни при чем…

Бунт? Но тогда…

Дом поджигают, когда хотят уйти из него навсегда…

Ну надо же было в такой момент угодить на гауптвахту!

Все равно что в момент посещения госпиталя супругами высоких особ и обязательной при таких посещениях раздачи подарков оказаться на процедурах в клистирной.

Ну нет, он своего не упустит.:

Лейтенант ночь провел в перископной. Размышлял над своей ролью в этом неожиданно для него случившемся спектакле, вычерчивал схемы, делал расчеты мощности зарядов и, как всегда, когда решение принято и остается лишь выполнить его, немузыкально что-то напевал вполголоса. Изредка отвлекаясь от работы, он заглядывал в окуляры. С гор спустился туман, и Город словно был накрыт тусклым, с блекло-розовыми сполохами куполом.

Лейтенант знал толк в пожарах. Этот был даже красив.

На заставу он вернулся утром и сразу же принялся за работу. Стену, запирающую вход в ущелье, он видел тысячи и тысячи раз, но только теперь взглянул на нее глазами профессионала. Крепкое сооружение. Не на годы строили — навсегда. Но со Стеной он разберется потом. Сначала — доты.

Не выпуская из рук прихваченной наверху бутылки, лейтенант один за другим обошел все двенадцать дотов, прикрывающих подступы к Стене, проверил, заряжены ли огнеметы. Огнеметы, как всегда, были заряжены, автоматика работала, и, не отключи он предварительно все на центральном пульте управления…

Однажды ему довелось увидеть, как обалдевшая после посещения перископной компания высоких гостей с девочками из хореографического, среди которых была и она…

…Он мог их тогда остановить, мог крикнуть, даже мог успеть добежать до заставы и щелкнуть парой тумблеров. Но ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, как она позволяет толстобрюхому адепту-хранителю тискать себя, стоял и слышал ее смех, а потом услышал ровное гудение сервомоторов, и в следующий миг там, на бетонной площадке, где только что были люди, корчились с воплями пылающие марионетки. Она не успела даже крикнуть.

Так ему хотелось думать: не успела крикнуть, не успела почувствовать прикосновение волны огня.

И еще он думал: знала ли она, что он служит именно на этой заставе?

Горючую смесь из баков лейтенант сливал прямо на бетонный пол, а локальные пульты управления крушил подвернувшимся под руку металлическим прутом.

Он сам себе удивлялся: не было ни усталости, ни удовлетворения от вида учиненного им разгрома, ничего не было. Он действовал как автомат. И когда с последним дотом было покончено, он отправился в офицерскую столовую, переправил в себя две банки консервов, не ощущая вкуса, а потом пошел к складу, разыскал тележку и принялся перевозить ящики со взрывчаткой и детонаторами к Стене, старательно обходя каждый раз едва заметное на бетоне темное пятно.

Он возил ящики, пока не стемнело, а потом, прихватив с собой бутылку, на дне которой еще что-то плескалось, устроился во дворе заставы перед бочкой с водой и стал ждать рассвета, чтобы продолжить работу.

Так он и сидел на жесткой скамейке перед бочкой с водой час за часом, курил и изредка прихлебывал из бутылки. Мыслей не было, он просто ждал, когда ночь, досадная помеха, пройдет, и он сделает то, что задумал.

Время от времени на склонах гор, оттуда, где проходила заградительная полоса, раздавались сухие очереди и хлопки взрывов, и тогда лейтенант досадливо морщился и бормотал вполголоса:

— Идиоты… Святой Данда, какие же идиоты! Ну куда, куда они прутся?!

Чем темнее становилось вокруг, тем чаще раздавались на склонах гор очереди и разрывы, кратко полыхали над деревьями зарницы.

— Вот только пожара мне здесь не хватало, — бормотал лейтенант.

Под утро он все-таки не выдержал. Едва рассвело, запасся на складе мотком веревки и ножницами для колючей проволоки, пересек непривычно пусты иную и тихую территорию заставы и по едва заметной узенькой тропинке пошел вдоль заградительной полосы.

Он шел и думал, что с тех пор, как голод заставил его взломать решетку и выбраться с гауптвахты (ему почему-то перестали приносить пищу, и на стук в дверь никто не отзывался), он только и делает то, что нормальный человек делать не должен. Это же просто безумие — после второй бессонной ночи тащиться на заградительную полосу!

Собственно, никакой полосы и не было. Были замаскированные на скалах, деревьях и кустах датчики, и были пулеметы на поворачивающихся сервомоторами станинах, а в особо опасных местах были огнеметы. И еще были веерные мины, штука паршивая, потому что насмерть не убьет, но кровью истечешь, и просто с незапамятных времен оставшиеся ямы с шатким настилом и острыми кольями на дне.

С ямами и минами лейтенант ничего поделать не мог, а вот с автоматикой мог. Этим он и собирался заняться.

Он не раз бывал с обходами на этом участке полосы и знал его как свои пять пальцев. Главное — ничего не упустить, не прозевать и не забыть ни про один датчик, и если не обезвредить весь участок, что невозможно, то хотя бы проредить его. Ну это уж как повезет. Хорошо еще, что на этом участке полосы, вблизи заставы, не было веерных мин, и огневые точки были расположены с малым перекрытием зон обстрела.

Ага! Вот оно.

Раздался щелчок, и вслед за ним — тихое, едва слышное гудение сервомотора. Лейтенант сделал шаг влево, и гудение прекратилось.

Чуть не прозевал, растяпа!

Еще шаг влево. Для надежности. Молчишь? Это хорошо, что молчишь. Век бы тебе молчать. А теперь вперед, немного, всего пару шажков. И снова тишина.

Умные ребята эту полосу придумали, да сквалыги монтировали, прости их, Даида. Не жадничай они, поставь второй ряд огневых точек, здесь не прокрался бы и святой.

А еще шаг? Назад! Влево, балда, влево! Вот так, шаг влево и два вперед, шаг влево и два вперед. И что получается? А получается, что топать мне прямехонько вон на ту кривую сосенку.

И он потопал, напряженно пытаясь за гомоном так не вовремя разоравшихся птиц расслышать гудение сервомотора, и скоро увидел замаскированный под валун бетонный капонир, и овальный зев амбразуры, и дуло пулемета, которое целилось ему прямехонько промеж глаз. И теперь уж совсем нельзя было ошибиться, потому что слишком близко он подошел и на слишком малый угол нужно повернуться пулемету.

Лейтенант лег на землю там, где, по его расчетам, должна была быть мертвая зона, и дальше продвигался ползком. Наконец он добрался до капонира, прислонился спиной к его еще не нагретому солнцем покатому боку и закурил. Теперь можно покурить, можно отдохнуть. Осталось совсем немного: перерезать идущий от капонира к датчикам кабель. И в обратный путь, к границе полосы, к следующей точке, пропади она пропадом.

Только руки с каждым разом все больше и больше дрожат, и отдыхать приходится дольше. Но пока везет. Пока.

Часов через шесть, мокрый до нитки, исцарапанный, уставший, он добрался до поросшей густым кудрявым кустарником лощинки. Дальше соваться не стоило, тут знакомый участок кончался. Что там напридумывали соседи, только им одним известно. Хватит испытывать судьбу, пора возвращаться.

Он ничуть не удивился, увидев на дне лощинки две свежие выжженные полосы, и там, где полосы пересекались, еще слабо дымились какие-то лохмотья.

— Идиоты. Какие же идиоты, — без сожаления, просто констатируя факт, пробормотал он и потянулся за сигаретами.

И услышал из кустов на противоположной сторона лощинки не то писк, не то плач. Он застыл на месте, так и не донеся сигарету до рта. Писк повторился и на склоне зашевелились кусты, будто там кто-то пробирался ползком или на четвереньках. Кто-то, вероятнее всего раненый, спускался на дно лощинки странными зигзагами, то приближаясь — и тогда у лейтенанта перехватывало дыхание, — то удаляясь от зоны действия огнеметов.

— Правее! По самой кромке! — не выдержав, закричал лейтенант. — Идиот! Какой идиот, там же наверняка есть пулеметы.

Тот, внизу, на советы лейтенанта реагировал очень странно, словно задавшись целью делать все наоборот, и поперся прямиком к обугленным лохмотьям.

Лейтенант громко выругался и отвернулся. Хочешь подыхать — подыхай, я в этом не участвую. Какое мне до всего этого дело?!

Огнеметы молчали, этому типу страшно везло. Может быть, не такой уж он идиот. Лейтенант не выдержал и обернулся. На дне лощинки все еще шевелились кусты, и там, где они были гуще, движение замедлилось. А потом тот, внизу, все еще невидимый, заметался вдруг из стороны в сторону, окончательно потеряв ориентацию или способность соображать. Наверняка какой-нибудь из датчиков уже засек его и вел, и стоило ему появиться в зоне действия другого датчика, как ударят пулеметы или огнеметы. И ничего нельзя было сделать.

Наконец этот тип, внизу, принял решение, самое дурацкое из всех возможных — пополз по склону вверх, прямо к тому месту, где, спрятавшись за деревом, стоял лейтенант.

Звуки, издаваемые им, стали слышнее, теперь было ясно, что это сдавленные всхлипывания.

Лейтенант стиснул зубы и ждал. Отвернуться у него уже не было сил. Но вот кусты метрах в пяти от него раздвинулись, и из них показался ребенок, мальчуган лет пяти-шести, одетый в грязный синий комбинезон и такого же цвета каскетку. Обеими руками он тер себе глаза, размазывая по щекам грязь и слезы.

Лейтенант опомнился, только услышав слабый характерный щелчок и тихое гудение сервомоторов.

— Стой! — заорал он и прыгнул, на мгновение опережая пулеметную очередь.

— А зачем я, собственно, все это делаю? — выбравшись из последнего шурфа, спросил лейтенант у мальчика. — Я не знаю. Может быть, ты знаешь?

Мальчик ничего не ответил, он вообще ничего не говорил и, как подозревал лейтенант, не слышал. Устроившись на ящике со взрывчаткой, он деловито и сосредоточенно одну за другой опорожнял расставленные перед ним банки консервов. Покончив с очередной банкой, он с сожалением отставлял ее в сторону и принимался за следующую.

— Я думаю, дети в твоем возрасте не должны столько есть, — с сомнением проговорил лейтенант. — С ними от этого что-нибудь может случиться. Хотя откуда мне знать, сколько должны есть дети в твоем возрасте и что с ними может случиться? Ты нигде не видел пассатижи?

Мальчик оторвался от банки и поднял на лейтенанта огромные, не по-детски серьезные глаза. От взгляда ребенка, ждущего, испытующего, непонятного, взрослому вдруг стало не по себе.

— Ты чего? — пробормотал он. — Наелся? Ну что ты на меня смотришь, будто ждешь чего-то, а? Ты пассатижи не видел? Да вот же они!

Лейтенант взял лежавшие на виду пассатижи, моток провода, коробку с детонаторами и пошел к Стене. Спиной он чувствовал взгляд мальчика, и это его беспокоило. Странный ребенок. Чей он, откуда? Как оказался на полосе?

Лейтенант принялся устанавливать детонаторы, и мальчик внимательно следил за каждым его движением, будто контролируя.

— Ну вот, осталась сущая ерунда, — сказал лейтенант, один за другим ловко вставляя детонаторы. — Это уже и не работа вовсе — развлечение. Ты знаешь, малыш, я ведь всю жизнь был подрывником. Это у меня в крови, честное слово. Расчеты и формулы я никогда не уважал, хотя без этого нам никак нельзя. Просто смотрю на здание, гору или вот эту стену, и она уже не стена, не гора и не здание, а просто объект. Я смотрю и вижу, где нужно заложить заряд и сколько взять взрывчатки, чтобы все было так, как я хочу. Такие дела… Тут, малыш, нужно чувствовать, никакие формулы не помогут, формулами потом все можно проверить. Чувствовать, в этом все дело. Понимаешь, малыш, нам как-то рассказывали в лицее, забыл, как называется… в общем, все всегда хочет рассыпаться. Что бы ты ни строил, как бы ни сцеплял гвоздями или цементом или еще как-нибудь, все хочет рассыпаться. А я только помогаю, Вот смотри — Стена. Хорошо ее строили, крепко, навсегда. А знаешь, чего ей больше всего хочется, а? Рассыпаться! Тут только подтолкнуть, помочь немного, выкопать шурфы, заложить взрывчатку, вставить детонаторы, протянуть провода, подсоединить к динамо, повернуть ручку… А знаешь, малыш, если ты согласен, я берусь сделать из тебя отличного подрывника. Ты хорошо начинаешь. А знаешь, что я взорвал впервые? Собачью конуру! А ты — сразу Стену. У тебя большое будущее, малыш, да еще с таким взглядом… И ты молчаливый, это тоже хорошо. Болтливость — последнее для подрывника дело. Это я из-за тебя сегодня разговорился, вообще-то из меня слова не вытянешь, потому она и ушла от меня… И почему людям нужно все объяснять, зачем? И так понимать должна, что я сам себя ради нее взорвать готов! Должна была понимать… Не поняла… Наверное, тот, толстобрюхий, ей больше сумел объяснить. Э-э-э, да ты уже спишь, приятель!

Лейтенант закончил возиться с детонаторами, подсоединил провода и, подняв ребенка на руки, пошел к заставе. Мальчик тихонько сопел, доверчиво прижавшись к лейтенанту, в грязной ручонке была зажата большая солдатская ложка.

— Лихо ты с двухдневным пайком расправился, малыш. Еще бы после этого не уснуть, я бы тоже уснул… И откуда же ты взялся?

Время от времени лейтенант оборачивался и смотрел на тянущуюся за ним черную нитку провода.

— Только бы не обрезал кто-нибудь. С них, идиотов, станется…

Он уложил мальчика на свою кровать, и тот, свернувшись калачиком, задышал ровно и глубоко. Сам лейтенант сел к столу и принялся зачищать концы проводов.

— Сейчас вставим их в клеммы таймера, — негромко говорил он, комментируя свои действия. — Затянем… вот так. И готово, малыш… Теперь только время установить и рычажок повернуть.

Он закончил свою работу, откинулся на спинку и закурил.

— А это даже хорошо, что ты ничего не слышишь, — сказал он. — Отличным будешь подрывником. И уши зажимать не надо. Вот не говоришь ничего — это плохо. Объяснил бы мне, чего им всем надо. Чего они там не видели, за горами. Пустыни? Видел я эту пустыню, песок и песок, ничего особенного, такой же, как у моря. Вниз я, правда, не спускался, но на той стороне бывал не раз. Фазаны там, не поверишь, побольше тебя будут, и людей совсем не боятся… Из-за них я на гауптвахту и угодил. А в Городе за это меня бы просто повесили… смешно. Посмотрел бы ты на физиономии адептов, когда они приезжали к нам и поднимались в перископную! Смех, да и только. Ведь сказано же — нельзя! А знаешь, я ведь тоже чуть было в послушники не подался, очень уж она мне советовала… Малыш, я ведь ее с детства знал, мы вместе в "дандаисты и кормчие" играли. Голенастая такая, чумазая, глазищи сверкают… А потом представил, что на Посвящении придется ногу себе ломать, а потом хромать всю жизнь… Нет, приятель, это не по мне. Насмотрелся я на них досыта. Ручонками за окуляры уцепятся и аж дрожат и слюнку пускают, так им на Пустыню посмотреть охота. Да ведь нет там ничего интересного. Вот если перейти через нее… Да разве перейдешь?.. Знаешь, малыш, а ведь я успел бы тогда добежать до заставы и щелкнуть тумблером. Выходит, я убил ее? Или тогда еще убил, когда не пошел в послушники? Она ведь знала, малыш, наверняка знала, что я на этой заставе, не могла не знать. Так зачем же, малыш?.. Мне теперь все равно, малыш, честное слово. Вот только посмотреть бы, как эта штуковина бабахнет, а потом… Слушай, а мне все равно, что будет потом. Заслышав далекие выстрелы, лейтенант поморщился и. пробормотал:

— Идиоты… Святой Данда, какие идиоты! Малыш, ну неужто там нет ни одного умного человека? Разве трудно сообразить, куда нужно идти?..

Грязные, в копоти, голодные и до смерти усталые ремесленники, рыбаки, профессора, художники, проститутки, лавочники, картежные шулера, преподаватели лицея, послушники, врачи, домохозяйки, сутенеры, солдаты, наркоманы, ученые, ювелиры, воры, люди, отбросившие веру или жаждущие ее обрести, убившие ее в себе или пытающиеся сохранить последние крупицы, они шли всю ночь, освещая путь фонарями и самодельными факелами.

Они не знали, куда придут, они не могли больше оставаться там, откуда пришли.

Утром они добрались до заставы.

— Ну вот, малыш, они пришли.

Мальчик еще спал. Лейтенант поправил сбившееся одеяло, установил время на таймере и повернул рычажок. На секунду задумавшись, он снял портупею с кобурой и повесил на спинку стула. Оружие ему больше не понадобится, он хотел в это верить.

Он вышел из комнаты, миновал коридор и неторопливым мерным шагом сделавшего свое дело человека направился вниз по дороге, туда, где перед тростинкой полосатого шлагбаума застыло в ожидании людское море.

До людей оставалось совсем немного. Он уже мог различать выражение их лиц, злых, отчаявшихся, ждущих и покорных. Он подумал, что никогда не понимал и не сможет понять их: ведь это же совсем просто — поднять или сломать шлагбаум, в конце концов, пролезть под ним!

Он мельком глянул на часы. Секундная стрелки завершала последний круг.

Он успел подумать, что когда мальчик проснется, он проснется в мире, где нет Стены. И еще лейтенант подумал, что неплохо было бы быть рядом с мальчиком, когда он проснется. А Пустыня, что Пустыня, не такая уж она и большая, вдвоем ее можно будет перейти и посмотреть, что там, дальше…

Выстрела он не услышал. Что-то сильно толкнуло в грудь, и перевернувшаяся вдруг земля сзади обрушилась на него.

А в следующее мгновение, но этого он уже не видел, вспухла перекрывающая ущелье Стена, плавно подалась вверх и вширь, окуталась облаком пыл", рассыпалась гулом и дрожью земли. Порыв ветра с гор подхватил пыль и разметал ее по склонам.

Сильный толчок едва не сбросил мальчика с постели. Он проснулся и открыл глаза. Комната была незнакомой. Картина на стене перед кроватью раскачивалась из стороны в сторону и вдруг, сорвавшись с гвоздя, беззвучно упала на пол. Брызнули осколки стекла. Мальчик рассмеялся. Он никогда еще не видел, чтобы картины сами прыгали со стены. Он слез с кровати и на цыпочках, чтобы не поранить босые ноги стеклом, выбрался в коридор. И коридор тоже был незнакомый. В доме, где он жил, не было таких коридоров. Мальчик принялся его обследовать, но скоро ему это наскучило. Все двери были заперты, а это совсем неинтересно. Наконец одна дверь, в самом конце коридора, подалась, мальчик распахнул ее и оказался на улице. Повсюду стояли люди, много людей, столько он никогда не видел. Они смешно разевали рты, размахивали руками, топтались на одном месте и все смотрели в одну сторону, вытягивая шеи. Это было похоже на какую-то забавную игру.

На мальчика никто не обратил внимания. Он спустился по ступеням и отправился в ту сторону, куда смотрели все эти странные люди.

Путешествие было долгим, мальчика никто не останавливал, люди все так же стояли и смотрели в одну сторону. Чем дальше мальчик пробирался, тем плотнее стояли люди друг к другу. Руками они уже не размахивали и рты не разевали, просто стояли и смотрели. Скоро мальчику, чтобы пробраться между ними, пришлось опуститься на четвереньки. Наконец впереди за частоколом ног показался просвет.

Мальчик выбрался из толпы и увидел, куда были направлены взгляды не разевающих рты и не размахивающих руками людей.

Испуганные, притихшие, ждущие люди стояли там, где совсем недавно была перекрывавшая вход в ущелье Стена, а теперь не было ничего, только покрытые толстым слоем пыли обломки, а там, куда вело ущелье, по другую сторону Запретных гор, была Пустыня. Все знали это, но ни один не находил в себе силы сделать шаг вперед.

Пыль была мягкая и теплая. Мальчик шагнул раз, другой, третий. Мелкие камушки щекотали босые ноги, и мальчик рассмеялся. Он обернулся и увидел, что теперь все смотрят на него. Смотрят так, как никто никогда на него не смотрел.

Мальчик испугался, отвернулся и побежал прочь, подталкиваемый в спину этими взглядами.

Босые ноги оставляли в пыли глубокую дорожку следов.

4…

Он был глух и не слышал лживых истин. Он был мал и не успел совершить ошибок. Он был бос, чтобы чувствовать землю под ногами. Одежды его были цвета неба над головой, волосы, цвета песка в Пустыне, совесть чиста, а душа исполнена любви к людям, которых он пришел спасти.

И люди сняли обувь, чтобы чувствовать землю под ногами, и пошли за ним, чтобы жить там, куда он их приведет, и ждать, когда отверзнутся уста его и он скажет Истину. Лучшие из лучших стали учениками его и доносили до людей его волю и карали ослушавшихся.

Откровение Пустынника.

Игорь Ткаченко. Вторая петля

Кто не попал в первую пуговичную петлю, тому уже не застегнуться.

Гете

— …это случайность, которой просто не должно быть! Прошу поверить, я говорю чистую правду. Если бы за те три месяца по относительному времени и семьдесят лет по абсолютному не разрядились аккумуляторы моей капсулы, я никогда бы не попал… Да что там говорить… дайте мне всего два дня, я найду способ их зарядить, и вы больше меня не увидите.

— Ты отступник, — прокаркал адепт-хранитель, — и отступник упорствующий. Для того, чтобы послать тебя на костер, Священной Комиссии достаточно взглянуть на твой наряд… А ведь ты еще умеешь читать и писать?

Человек в грязной, изодранной тунике кивнул.

— Так я и думал. Иначе откуда ты смог бы узнать о деяниях былых времен? Но ты невнимательно читал канонические книги или умышленно искажаешь их. В твоем рассказе столько нелепостей, наглой лжи и явного отступничества, что…

— Но я же говорил, альтернативная возможность…

— Увести его!

— Его нужно казнить хотя бы из уважения к истине, — сказал адепт-хранитель, когда за пленником закрылась дверь, и добавил в сторону секретаря: — Это не для протокола — для мемуаров. История одна, и она изложена в канонических книгах. Другой нам не надо. Если же хотя бы сотая доля его рассказа соответствует действительности и об этом кто-нибудь узнает, великая смута в умах неизбежна. Его нужно казнить ради незыблемости истории и истины, и никто никогда не посмеет обвинить меня в несправедливости. И он подписал приговор.

1

Еще на первых курсах нам твердили, что история — наука экспериментальная, прикладная, но не до такой же степени! Конечно, теория допускает, что вместо того, чтобы быть в альтернативной действительности невидимым и неосязаемым, исследователь вдруг обретает плоть, но вероятность этого настолько мала…

Со мной это произошло дважды. И этот второй раз будет, похоже, последним.

Все, допрыгался, альтернатор. Говорила мне мама: "Не ходи, сынок, в альтернаторы, ходи в физики-теоретики", — не послушался. И пойдут теперь мои хорошо обжаренные косточки на удобрения, хотя, наверное, они и удобрений-то еще не знают. А в этой реальности, может быть, и не узнают вовсе. Тем хуже для меня. Буду растаскан на все четыре стороны воронами черными да собаками бездомными…

И до того меня расстроила безрадостная будущность, что чуть было не брызнули на гнилую солому скупые мужские слезы. Непременно скупые, как альтернатору и положено.

Нет уж, дудки, такого удовольствия я им не доставлю! Дематериализуюсь к чертовой матери, то-то обалдеет Верховный Хранитель!

Я представил Верховного Хранителя обалдевшим, и мне стало почти хорошо.

А все-таки гад он порядочный. Отступник! Отступничество! На костер! Гад, вдобавок непорядочный. Чинуша проклятый, буквоед занудный, маньяк плесневелый… А почему, собственно, плесневелый? Просто маньяк, а может, и не маньяк вовсе. Работа у него такая, время такое, а сам он не что иное, как порождение этого времени, продукт, так сказать, теперешнего уровня развития цивилизации в данной альтернативной действительности, а для теперешнего уровня данной АД поджарить живого человека на костре — самое что ни на есть благое дело.

Я-то перед ним с перепугу как распинался, даже стыдно. Чихать он хотел на множество альтернативных действительностей, на вертикальное и горизонтальное перемещение по ним, на меня, на капсулу и на аккумуляторы. Он даже понять не захотел, что я не отсюда!

Отступничество. Не бывает. И камни с неба не падают. Стойкая позиция. Главное, спокойная.

Ну и физиономия у него была, когда капсула выскочила из темпорального потока! Зрелище, впечатляющее до заикания. Я и сам бы испугался, но при чем здесь костер?! Пироман несчастный. Нет, несчастный из нас двоих как раз я, он-то сидит сейчас где-нибудь и возлияния совершает с закусываниями… а может быть, сейчас пост, и он в порыве религиозного экстаза плоть уязвляет? С трудом верится, если учесть, в какой щекотливый момент я предстал пред его грозные очи.

Есть-то как хочется. Это ж сколько времени я не ел? Целую вечность. Триста лет до новой эры да плюс еще веков пятнадцать-шестнадцать… За эти века Европа сменила развеселое язычество на христианство, в лязге железа проползла вереница крестовых походов, выяснили отношения Алая и Белая Розы, Данте посетил ад и вернулся обратно, Мартин Лютер защитился чернильницей от искушавшего его дьявола, Леонардо да Винчи изобрел все мыслимое от часов до подводной лодки, корабли Колумба привезли табак и картофель…

Но все это было в моей действительности. Здесь же, куда меня занесло благодаря влиянию исчезающе малых членов разложения темпорального поля в ряд Игнатьева — Рамакришны — Либидиха, все могло быть совсем по-другому. Европа могла называться не Европой, а как-то еще, а любимым архитектурным сооружением могли бы быть ацтекские пирамиды или храмы Солнца. Хорошо еще, что я не попал в полосу тупиковых действительностей. Тут по крайней мере есть люди.

Бряцанье засова прервало мои размышления. Тяжелая дверь с истошным визгом повернулась на петлях, и в проеме нарисовался похожий на огромного медведя адепт с факелом в одной руке и каким-то свертком в другой.

— Вставай, отступник, — прорычал адепт и гулко икнул.

Сердце екнуло и куда-то провалилось, оставив вместо себя сосущую пустоту. Я отчетливо ощутил выступивший на ушах иней и схватился за дематериализатор.

— Уже на костер? — шепотом спросил я и тоже икнул.

— А ты очень торопишься? Боишься, что к твоему приходу котлы в аду остынут? — он громко захохотал, с потолка посыпалась труха, пахнуло чем-то смрадным, чесночно-сивушным.

— Оденься, — он бросил мне узел с тряпьем. — Смотреть противно.

Можно было поспорить о том, что имеет более эстетичный вид — моя почти новая туника или дырявые штаны и грубая дерюжная рубаха, но я вовремя сообразил, что спор в данной ситуации — дело не только бесполезное, но и явно опасное. И спорить не стал.

Пока я переодевался, громила адепт презрительно хмыкал в адрес моей далеко не геркулесовой фигуры, давая понять, что, будь на то его, адепта, воля, он не стал бы возиться со всякими там расследованиями, приговорами, кострами и прочими глупостями, а просто положил бы меня на одну ладонь, другой прихлопнул, сдул то, что осталось, и все. И никаких забот.

Но! Дисциплина есть дисциплина, и воли адепту никто не давал, что я не без удовольствия отметил. Так что пришлось ему смирить свои кровожадные порывы, завязать мне глаза куском мешковины и, поминутно икая и недовольно бормоча, куда-то повести. Будь на то моя воля, я завязал бы себе нос, ибо смердел ревнитель веры нестерпимо.

На самом деле все не так уж плохо, думал я, шлепая босиком по холодному скользкому полу и ощущая на плече полновесность адептовой длани. Если меня собираются сжечь, то зачем повязка? И потом я всегда смогу дематериализоваться. Заряда моего браслета как раз хватит на то, чтобы разложить на атомы или меня, или половину моего стража. Наполовину дематериализованный адепт — веселое, должно быть, зрелище.

2

Каменные плиты под ногами сырые, но вода уже не хлюпает. Поворот налево, ступенька, я чертыхаюсь: мог бы и предупредить. Еще ступенька, еще и еще. Сорок одна ступенька. Адепт хрипит и фыркает, как больная лошадь.

Поворот направо, еще поворот. Сухой пол, если верить моим подошвам — дощатый, плохо выструганный. Еще поворот, прямо, поворот, когда же это кончится? Кажется, пришли.

Адепт сорвал с меня повязку и втолкнул в полутемную комнату. Около высокого узкого окна, похожего на бойницу в крепостной стене, в сизом облаке благовоний сидела томная девица и лениво щипала струны чего-то, отдаленно напоминающего гитару. После каждого щипка инструмент пронзительно дребезжал, и девица капризно морщилась. На коленях у нее лежала огромная книга. Золотое тиснение по красному кожаному переплету. В памяти у меня всплыло красивое слово "инкунабула"". Я огляделся: свечи, множество оплывших свечей в тронутых зеленью подсвечниках. Горят лишь некоторые. Драпированные побитым молью бархатом стены. Девица. Лицо девицы мне знакомо, не просто знакомо, а мучительно, до зуда в мозгах знакомо. Если умыть ее с мылом, немного подвести глаза, постричь черные космы и сделать их светло-каштановыми… На кого же она похожа?

Я готов был выругаться от бессилия вспомнить.

— Здравствуй, отступник, — сказала девица неожиданно низким голосом.

— Желать здоровья человеку, которого вот-вот сожгут, как сосновое полено? Нечего с ними церемонии разводить, пусть знают, с кем имеют дело. Я расправил плечи так, что затрещала рубаха, и выпятил грудь.

— Ну-у-у, — не замечая моей воинственной позы, девица сладко потянулась и зевнула, — сожгут тебя или не сожгут, еще неизвестно.

— Верховный Хранитель подписал приговор. Девица хмыкнула.

— Однако ты струсил, — сказала она, с любопытством глядя на меня. — Да будет тебе известно, что Верховный Хранитель Цитадели сейчас болен. А говорил ты с генералом Бандини, главой святого ордена дандаистов. Он временно взял на себя тяжкое бремя охраны чистоты дандаистской веры.

Эта новость почему-то здорово меня ободрила.

— Ах, вот оно что, — сказал я. — То-то мне сразу показалось, что он не верховный… А что с самым главным? Бремени не вынес? У меня со временем туговато, и вообще…

— Не смей так говорить о наместнике святого Данда! — взвилась девица. — Не то в Священной Канцелярии тебя быстро научат почтительности.

Вот так всегда. Мой язык меня погубит, как говорила моя бабушка, а уж она зря ничего не обещала. Но на кого же похожа эта святоша?

— Что-то на площади перед Цитаделью давненько не пахло жареным, — веско вставил за моей спиной адепт. — Дозволь, высокородная, я его ударю.

Девица отмахнулась.

— Пока не надо. А ты, отступник, если дорожишь языком, говори только тогда, когда тебя спрашивают, понял?

Я кивнул.

— И еще, — девица многозначительно покачала у себя перед носом пухлым пальчиком. — Все зависит от тебя. Мой отец никогда не делает опрометчивых поступков. Понял?

Я не понял, но опять кивнул.

— Так ты… вы дочь генерала ордена?

— Нет, это он мой отец. Духовный отец.

И опять я ничего не понял, но па всякий случай обнажил зубы в подобии улыбки и поклонился. Почему-то хотелось подхалимски шаркнуть ножкой, Сдержался.

— Я его воспитанница, — хвастливо пояснила девица. Адепт громогласно хмыкнул.

— Да, именно воспитанница! — повторила девица. — Пшел вон, образина!

Последние слова относились к адепту, но я вздрогнул, еще раз поклонился и все-таки шаркнул ножкой.

Недовольно ворча, адепт вышел. Девица несколько секунд прислушивалась к удаляющимся шагам, а потом сказала:

— От меня тоже кое-что зависит, понимаешь? Генерал немного рассказал мне о тебе, но хотелось бы услышать все из первых уст. Надеюсь, это меня развлечет, ну а если нет…

Тысяча чертей! И почему я в свое время не ходил на факультатив по истории мракобесия?! Знал бы хоть, как с ними говорить надо. Кажется, побольше лести и самоуничижения… Люди-то, конечно, остаются людьми в любой альтернативной действительности, разница только в том, как они себя называют: гетерами, наложницами, воспитанницами, экономками или друзьями по работе. Суть одна, а попробуй ошибись в названии — мигом изжарят.

— Я рассказывал его превосходительству э… господину генералу историю злоключений, кои имели место быть с вашим покорным э… слугой…

Я говорил долго, пока не споткнулся, пытаясь закруглить какой-то неудобоваримый комплимент, и со вздохом закончил:

— …и я с великим усердием, насколько позволят мои ничтожные силы, изложу тебе все, что ты пожелаешь, о несравненная дева, светоч добродетели и красоты, продлив свою жалкую жизнь хотя бы на время моего грустного повествования.

Вздох у меня получился почти талантливо. Да что там скромничать, гениальный был вздох, полный самого безысходного отчаяния и смирения, но тут, как назло, в памяти всплыла обнаруженная мною в одной из действительности история "Тысячи и одной ночи", и я закусил губу, убивая идиотскую ухмылку.

— Но почему же ты собираешься рассказывать грустное? — капризно сказала девица. — Я не хочу грустное. Понял? Ну что же ты молчишь? Говори!

Говори! А что говорить? Рассказать ей об Институте, где я работаю? Нет, взгрустнет несравненная — и никто не даст за мою жизнь сгоревшего предохранителя. От скучающей женщины можно ждать чего угодно.

Я усиленно ворочал мозгами, пытаясь вытряхнуть из извилин хоть что-нибудь смешное. Выдать ей обойму институтских анекдотов? Так разве поймет, куда ей, темной…

— Что читаешь? — спросил я, указывая на книгу.

— Иегуда Абарбанель, "Диалоги о любви".

— Нравится?

— Ну-у, как тебе сказать… — протяжно и почему-то в нос ответила девица.

И тут меня осенило. "Ну-у, как тебе сказать…" Конечно же, Эллочка из отдела костюмов и обрядов! Разница только в цвете и длине волос, как я раньше не сообразил?! А раз так…

В следующий миг моя непринужденная улыбка осветила затканные вековой паутиной углы, я пристроился на полу рядом с девицей и попросил для вдохновения коснуться ее руки. И все. Дальше я уже все знал. Она могла бы молчать, последующий диалог был под силу мне одному.

— Могу ли я знать твое имя? — Мария Изабелла дель…

Там еще три раза повторялось "дель", четыре раза "де" и один раз "ибн". Повторить ее имя я не смог бы даже под страхом смерти.

— Достаточно, — прервал я ее. — Твоих имен хватит на полностью укомплектованный женский монастырь. Я буду звать тебя Эллочкой. А меня зови просто Эрик.

Через полчаса, совершив краткий ознакомительный экскурс в проблемы пространственно-временного континуума, мы перешли непосредственно к волнующей даму теме.

О, Мода! По убойной силе с твоими чарами могут сравниться разве что стрелы Амура! Ты всецело завладеваешь трепещущими женскими сердцами и заставляешь неандерталку сокрушать череп несъедобному пещерному леопарду, чтобы завладеть его шкурой, а женщину более цивилизованных времен — в сладком оцепенении замирать у прилавков и витрин, Как я благодарил твое извечное непостоянство и как признателен был Эллочке из отдела костюмов и обрядов за казавшееся раньше ненужным посвящение в твои тайны.

Я вскользь коснулся древнегреческих туник, хитонов, хламид и экзомид, рысцой пробежался по незнакомой мне одежде начала эпохи глобальных религий и медленно, смакуя каждое слово, поплелся по благодатной ниве мод просвещенных веков.

Платья вечерние и пеньюары утренние, плиссе и гофре, юбки мини-миди-макси, брюки и блейзеры, свитера и блузки, кокетки, планки, вытачки и полочки, клапаны врезные и накладные, подплечники, застежки потайные, смещенные и "молнии", рукава втачные, рубашечные и "кимоно", воротники отложные и стойкой…

Бедная Эллочка краснела и бледнела, хваталась за голову, в ужасе отшатывалась, восклицая: "Святой Данда! Спаси от искушения — открытые колени!". Но очень скоро вошла во вкус, отбросила предрассудки и начала задавать вполне осмысленные вопросы типа "что такое карман листочкой?" или "а здесь врезной или реглан?". Когда зазвонил за окном полуденный, а может, полуночный колокол, она уже почти на равных могла бы общаться с прекрасной половиной моих современников. Во всяком случае, с Эллочкой из отдела костюмов и обрядов они нашли бы общий язык.

Мы исчеркали весь пол свечным нагаром, я возгордился и уже хотел перейти от изобилия форм верхней одежды к необозримым безднам нижней, как дверь без стука отворилась, и вошли двое в белых рясах и черных плащах.

Покрой цельный, силуэт — трапеция без вытачек, автоматически отметил я.

— Вы его уводите? — встрепенулась Эллочка.

— Завтра его желает видеть… — один из вошедших закатил глаза и указал на потолок, в то время как другой изучал наши чертежи на полу.

— Эрик, — спросила Эллочка на прощание, — а если рукав реглан и воротник…

Я не успел дослушать и от удара костлявого кулака вылетел за дверь.

И опять мне завязали глаза и повели по затхлым коридорам, где из-под ног с писком выскакивали мышиные семейства, и опять я очутился на гнилой соломе, с той лишь разницей, что теперь передо мной лежала черствая лепешка и стояла целая миска костей, судя по гигантским размерам, принадлежавших мамонту.

Всю ночь мне снились кошмары, за мной гонялись безголовые и безрукие портновские манекены и распевали унылые псалмы.

3

Стоя на верхней площадке башни святого Гауранги, генерал жевал яблоко. Хороший, добрый человек никогда не стал бы есть яблоко так. Генерал откусывал крохотные кусочки, склонив голову набок и внимательно прислушиваясь к чему-то внутри себя, долго их пережевывал, а потом резко, как лекарство, глотал. При этом его острый кадык под желтой кожей с редкими волосками судорожно дергался.

Когда творец задумал создать Город, он взял за основу местный способ приготовления пиццы, которую, если верить знатокам, готовят без рецепта из всех имеющихся в наличии продуктов. У творца всего было в изобилии. Он щедро ссыпал в кучу дворцы, храмы и лачуги, добавил кривых и узких, похожих на спагетти, улочек, круто все замешал на мутных водах священной реки и, закрыв глаза, бросил эту смесь на пресловутые семь холмов. Потом посмотрел на дело рук своих, ужаснулся, и чтобы хоть как-то исправить положение, в особо неаппетитные места втиснул площади и покрыл все толстым слоем грязи.

Довольно долго генерал рассказывал мне историю Города, а потом вдруг спросил:

— Если я верно тебя понял, то стоит мне столкнуть сейчас тебя вниз, и родится новый мир, в котором я тебя вниз не сталкивал?

Я отступил от края. У генерала был практический ум, даже слишком.

— Любое наше действие образует альтернативную действительность, — сказал я, — но если действие это не влияет на дальнейшую судьбу мира, то материнская действительность и альтернативная практически друг от друга неотличимы. А если…

— Я понял, — оборвал меня генерал. — Только исторические поступки исторических личностей могут породить эти другие миры. Так?

— В общем-то, верно.

— И твоя машина, или как там ты ее называешь, может показать, что было бы, если бы в свое время кто-то сделал что-то не так, как он сделал, а иначе? И сейчас на нас может смотреть кто-то из твоих друзей, обладающих такой же машиной?

Генерал надолго замолчал и молча съел еще два яблока подряд. Кадык едва не разрывал кожу на шее.

А ведь сейчас он колеблется, неожиданно подумал я. Эти разговоры, сегодняшняя прогулка по застенкам — все это только подготовка. Слишком он волнуется, прелюдия окончена. Он волнуется так, будто должен сообщить мне нечто важное, важное для него. Скажет или нет?

Генерал сказал.

— Я верю тебе, — сказал он. — Тебе здесь не место. Тебе и твоей машине. Ты уйдешь отсюда.

И еще он сказал, что члены Священной Комиссии тщательно исследовали мою капсулу и пришли к выводу о потустороннем ее происхождении. Руки человеческие не в состоянии сделать ничего подобного, заявили просвещенные мужи, следовательно, я сам и капсула — порождение Великого Искусителя.

И еще он сказал, что скромной моей персоной заинтересовался сам Верховный Хранитель и, хотя он не совсем оправился от болезни, пожелал меня видеть сегодня же.

— Будет лучше для тебя, — сказал генерал, — если ты не скажешь ему и половины того, что сказал мне. Иначе я не смогу тебе помочь.

Спустя немного времени я уже трясся на жестком сиденье тарантаса без окон. За стенками экипажа щелкали бичи, ржали кони, кто-то изо всех сия дул в рожок, прокладывая дорогу в сутолоке узких улочек. Колеса звонко простучали по мостовой, вероятно, мы через мост святого Вимудхаха въехали на площадь перед Цитаделью, потом несколько раз круто повернули, звук стал глуше, кучер прикрикнул на лошадей, и тарантас остановился.

4

Сухонький старичок с бойкими голубыми глазами и мохнатыми седыми бровями совсем не походил на главу и опору, живого святого, наместника Данды на грешной земле и прочее, прочее, прочее. И, тем не менее это был он. Верховный Хранитель Цитадели Данда Джурсен Неистовый.

Укутанный в одеяло и обложенный подушками, он полулежал на низкой кушетке перед столиком с фруктами, кувшином и золотой чашей. Он казался придавленным тяжелой нагрудной пластиной с изображением распластавшей крылья птицы.

— Так это ты до смерти напугал генерала Бандини? — спросил Верховный Хранитель. Не зная, как отвечать, я молча поклонился.

— Если это так, я тебе не завидую. Бандини умеет мстить. Он ведь был не один, а? — Верховный хихикнул. — Будем надеяться, это не отразилось на его достоинствах. Ну ладно, — он махнул рукой. — Значит, ты утверждаешь, что прозрачная бочка, которую вот уже три дня обнюхивает Священная Комиссия, перенесла тебя из глубокой древности к нам?

— Это так, — подтвердил я, пытаясь за спиной развернуть клочок бумаги, который в темном коридоре перед потайной дверью в покои Верховного мне сунуло закутанное в саван существо. Оно как привидение появилось из какой-то ниши и совершенно бесшумно исчезло.

— Это так, — повторил я. — И не совсем так. Произошла какая-то невероятная ошибка, случайность. Вместо того, чтобы быть невидимым и неосязаемым, я попал к вам во плоти. Наверное, что-то произошло с капсулой, потому что две такие случайности с одним человеком произойти просто не могут. Вдобавок ко всему разрядились аккумуляторы…

Верховный слушал меня и кивал, поглаживая пластину на груди. Может быть, его понимающий и сочувствующий вид так на меня подействовал, или сказалось напряжение последних дней и веков, но я презрел советы Бандини и рассказал этому симпатичному старичку все от начала до конца. Мне вдруг показалось, что это как раз тот человек, который и хочет и может мне помочь.

— Ты сильно взволнован, — сказал он, выслушав мой сбивчивый рассказ. — Выпей воды.

Он позвонил в маленький колокольчик, и в комнате появился тощий юноша в черном. По изгибу спины и маслянистым глазам можно было сразу догадаться, что это секретарь.

— Матео, принеси еще бокал, — сказал Верховный.

Матео поклонился, исчез и через секунду опять появился, но уже с хрустальным бокалом. Он налил воду, предложил чашу старичку, но тот отрицательно покачал головой, и Матео, поставив его чашу на стол, направился ко мне. Он не шел, а парил над полом, едва касаясь его кончиками узких туфель. Кто ступает легко, тот пойдет далеко, вспомнилась мне старая поговорка. Если ей верить, будущее этого юноши можно считать обеспеченным. Он протянул мне бокал, но выпустил его из рук за долю мгновения до того, как я его взял. Нежный звон, и осколки хрусталя разлетелись по комнате.

В изысканных выражениях Верховный Хранитель высказал предположение о том, откуда у секретаря растут руки.

Юноша умоляюще смотрел на меня.

— Это я виноват, — сказал я, — даже не знаю, как это получилось.

— Неважно, — сказал Верховный, взмахом руки отпуская секретаря.

— Если я правильно тебя понял, — продолжил он прерванную беседу, когда за секретарем закрылась дверь, — твоя машина может, минуя вчера, перенести тебя сразу в позавчера?

— И даже больше. Я могу прыгать на любой отрезок времени назад по горизонтали и в любую альтернативную реальность по вертикали.

— А в завтра?

— Будущее нам недоступно, — сказал я. — Потому что оно — следствие наших поступков сегодня.

— Хорошо сказано, — задумчиво проговорил Верховный Хранитель. — И часто мы стыдимся сегодня наших вчерашних поступков… Послушай, а если я влезу в эту машину вместе с тобой, то и я тоже смогу увидеть, что было в древние времена?

— Сможете.

— И тогда я смогу видеть, что было бы, не поддайся я искушению и не сделай того, что сделал. Найду корни ошибок и в будущем исправлю их…

Верховный довольно быстро ухватил суть работы альтернатора: учиться на ошибках, исследовать альтернативные действительности, чтобы прогнозировать будущее.

— Но ведь… — он вдруг умолк, обвел расширившимися глазами свои покои и тихо, полувопросительно-полуутвердителыю сказал: — Я смогу видеть, как Хромой Данда привел горстку людей в эту землю, спасая их от гибели, как он учил их, как был мученически убит отступниками и стал святым?.. Я увижу, все это я увижу своими глазами! Я всегда подозревал, что в канонических трудах не все правда, но теперь я увижу! А изменить, я смогу что-нибудь изменить?

— То, что случилось уже, нельзя неслучившимся сделать, — заученно повторил я высказывание древнего мудреца, выбитое на стенах нашего Института.

— Да-да, верно, — пробормотал Верховный. — Но мне бы хоть одним глазом посмотреть на мир, в котором я не сделал тех ошибок, которые сделал в этом мире…

Его глаза подернулись пленкой мечтательности. Похоже, за свою жизнь он совершил немало ошибок.

— Все это станет возможным, если я смогу зарядить аккумуляторы, — прервал я его размышления.

— Что? — Верховный встрепенулся. — Да-да, ты получишь все необходимое. Дай мне попить. Я подал ему чашу, он отпил и продолжал:

— И как это Бандини выпустил тебя из своих лап? Воистину промысел Данда, и он не смог ему противиться. Ну ничего, придет день, я и Бандини с твоей помощью приберу к рукам. Ты будешь готовить машину под моим личным контролем, я…

Лицо его вдруг исказила гримаса боли, он вскочил с кушетки, хватая ртом воздух, на губах выступила кровавая пена. Раздирая ногтями горло, он сделал шаг ко мне, споткнулся и рухнул на пол, прежде чем я успел хоть что-нибудь сообразить. Тело его выгнулось дугой, глаза закатились. Кто-то за моей спиной заорал: "Измена! Держи отравителя", — но этот вопль закончился хрипом и бульканьем, будто кричавшему перерезали глотку.

Все дальнейшее отложилось у меня в памяти отдельными кадрами, контрастными и беззвучными, ка" фильмы начала эпохи просвещения.

…Комната полна какими-то людьми в серых плащах с закрытыми капюшонами лицами. Они роются в бумагах, перетряхивают книги, снимают картины со стен.

…Руки Верховного Хранителя с коричневыми старческими пятнами беспомощно шарят по нагрудной пластине, судорожно дергаются и замирают.

…Черная бесшумная тень Матео скользит между серыми плащами. Он видит меня, оскаливается, подмигивает, склоняется над тем, кто еще совсем недавно был наместником Святого Данда на грешной земле, а когда исчезает, вместе с ним исчезает и нагрудная пластина…

…Я пытаюсь вырваться и дотянуться до дематериализатора, но цепкие руки выволакивают меня из комнаты и тащат по коридору мимо статуй святых, с изумлением взирающих на происходящее из глубины своих ниш. А одна статуя в белом саване сокрушенно качает головой.

5

Телега в окружении конных гвардейцев медленно пробивалась сквозь беснующуюся толпу. Лиц я не различал, все злобные или ликующие вопли слились в один, все разинутые рты виделись мне одной огромной пастью, алчущей человечины, мяса, крови.

Моего мяса и моей крови.

Попытки хоть как-то прикрыть наготу остатками одежды вызывали новые взрывы злобного хохота и криков, и я их оставил. Я только старался уворачиваться от комков грязи, огрызков и камней, которыми добросердечное человечество провожало меня в последний путь. Каждое меткое попадание вызывало шквал восторга. Было больно и еще было обидно. За них обидно, потому что я-то знал, что совсем рядом, в другой действительности, развивающейся параллельно этой, с негодованием давно отвергли идею смертной казни эти же самые люди. Впрочем, опять же рядом есть и другие действительности, в которых меня сожрали бы живьем. И сделали бы это те же самые люди.

Самой спокойной в этом аду была кляча, впряженная в телегу. Она думала о чем-то своем и лишь изредка прядала ушами да похлопывала жидким хвостом по костлявому крупу, не причиняя особого ущерба вившемуся над ней слепню. Олимпийская выдержка клячи внушала уважение. Я старался брать с нее пример и сам себя уговаривал: "Ну ничего, уже скоро, совсем скоро доедем. Там добрые дядечки костер сложили, чиркнут спичкой… нет, не спичкой, спичек они еще не знают, чем-нибудь другим чиркнут, и все. Сначала огонь весело побежит по хворосту, будет больно, совсем недолго, ты почувствуешь запах горелого мяса, твоего мяса, дружок, немного покричишь, кстати, кричать можно все что угодно, ты уже придумал, что будешь кричать? Потом потеряешь сознание. Ничего страшного, не ты первый, не ты последний. А эта кляча отправится домой, поест овса или чего там она ест, а потом повезет еще кого-нибудь из застенка на площадь перед Цитаделью, но это уже будешь не ты, кто-то другой, тебе играть главную роль в этом спектакле только один раз".

Нахальство слепня наконец пересилило апатичность клячи, и она взбрыкнула крупом. Слепень обиделся и решил перебраться на более аппетитную лошадь одного из гвардейцев. Я проследил полет слепня, перевел взгляд на чистое небо…

…и увидел поверх голов на вершине поленницы капсулу!

Эта пародия на лошадь, ходячая мечта Дон Кихота едва переступала ревматическими ногами. Я представил хворостину и начал мысленно ее этой хворостиной стегать. Кляча удивилась, укоризненно скосила лиловый глаз и остаток пути делала вид, что бежит легкой рысью.

Красномордый палач, окутанный густым тяжелым запахом давно не мытого тела, схватил меня за руку с явным намерением стащить с телеги. Я дождался, когда он развяжет мне руки, вырвался, лягнул его напоследок в отвислый живот, проскользнул под брюхом многострадальной клячи, под истеричный вой толпы на четвереньках преодолел поленницу, юркнул в капсулу, захлопнул дверцу и без сил упал на сиденье.

Оглушительная тишина. Толчки пульса в висках и немой рев толпы за звуконепроницаемыми стенками капсулы. Еще бы, такого зрелища им больше не увидеть: отступник, сам запрыгивающий на костер!

Заготовка для костра была колоссальна. Смолистые поленья, любовно переложенные вязанками хвороста. Еще не веря в спасение и повизгивая от счастья, я смотрел сверху на людей у подножия костра, на простолюдинов, поднимающих повыше детей, чтобы и они смогли насладиться зрелищем казни злодея-отравителя, на золоченые кареты знати, на конных гвардейцев, плотным кольцом окруживших площадь.

В дальнем конце площади, на помосте, возвышающемся над толпой, в кресле с высокой спинкой, в окружении дюжины приспешников красовался новоиспеченный Верховный Хранитель. Организовано все было великолепно. Не успел остыть труп Джурсена Неистового, а конклав уже единодушно избрал нового Верховного Хранителя. Конечно же, им оказался генерал Бандини.

На следующий день я предстал перед Священным Трибуналом. О мотивах отравления никто и не заикнулся, считая этот вопрос ясным для обеих сторон. Нужен был козел отпущения, и он свалился им на голову. Он говорит, что он из будущих веков? Отступничество! Связь с Великим Искусителем установлена? А как же, вот протоколы Священной Комиссии. К отравлению причастен? Еще бы, вот показания секретаря, сам он, бедняга, присутствовать не может, утонул. Вопросов больше нет — на костер, и чем скорее, тем лучше, народ требует справедливого возмездия.

В записке, которую я не удосужился прочесть в комнате у Верховного Хранителя, было только три слова: "Не трогай воду", — и эскиз платья. Рукав реглан и воротник апаш.

Пламя быстро охватило поленницу, и клубы черного жирного дыма скрыли от меня толпу и помост с ликующей сворой адептов.

Они-то радуются, что сгорает лишний свидетель, а я чего развеселился? Это очень здорово, что сжечь меня решили вместе с капсулой, слов нет, удачная мысль пришла кому-то в голову, уж не моему ли знакомцу? Сгореть я, конечно, не сгорю, стенки могут выдержать и не такое, но будет тепло, даже жарко. А что будет потом, когда у них кончатся дрова? Открыть капсулу они не смогут, да и зачем ее открывать? Недельку поголодаю и сам вылезу? А потом? Хорошо, если сразу убьют, а если опять застенок? Бандини показывал мне там прелюбопытные места, например комнату дознаний с колесами, дыбой, шипами, деревянными сапогами, щипцами, иглами, крючьями для вытягивания жил, аккуратными ножичками для подрезания кожи…

И все это для меня. И дематериалкзатор куда-то делся во время свалки в покоях Верховного. Не иначе, Матео спер.

Воздух в капсуле нагрелся градусов на десять, по спине потекли струйки пота. Порыв ветра отнес дым в сторону помоста, и я злорадно хмыкнул: ну-ка, почихайте!

Еще пять градусов. Пот тек уже не отдельными струйками, а сплошным потоком, застилая глаза. Я зажмурился, а когда снова обрел способность видеть, то чуть не заорал, нет, вру, заорал, да еще как! На табло датчика расхода энергии будто нехотя перемигивались цифры!

Восемь… через несколько секунд — девять, десять. В аккумуляторах появлялась энергия! Капсула оживала!

Костер почти догорел, было невыносимо жарко, но зато на табло — сорок пять! Когда будет пятьдесят — можно стартовать.

К костру пробилась телега с дровами, и в мгновение ока ревнители веры погребли капсулу под новой порцией дров.

Пятьдесят девять, шестьдесят. Можно стартовать, куда-нибудь да вынесет, но чем больше я запасу энергии, тем ближе к дому окажусь. Сухой горячий воздух обжигал горло, и я включил охлаждение. Рост чисел замедлился, зато стало прохладнее.

Девяносто два, девяносто три, девяносто четыре.

Толпа на площади продолжала бесноваться, но уже более сдержанно. Что ж, их можно понять. Такого количества дров хватит, чтобы изжарить стадо быков, а стенки капсулы даже не закоптились. То ли будет, когда они поймут, что сжечь меня вообще невозможно! А как там поживает мой старый знакомый? Старый знакомый поживал, прямо скажем, неважно: тиара у него сбилась набок, похоже, он адски ругался. Вокруг суетились адепты, ревнители чьего-то там наследия. По команде к костру со всех сторон тащили стулья, бревна, бочки и вязанки хвороста.

Ну, милые, ну, еще вязаночку! — орал я им из капсулы. Каждое полено приближало меня к дому. Жаль, что нет громкоговорителя, я б сказал Бандини на прощание несколько теплых, прямо из костра, слов. Я б подпортил ему карьеру, я б… Вру я все, не стал бы я этого делать. Если бы и сказал, то не ему, а тем, кто, выбиваясь из сил, тащит топливо для моего костра. Нельзя обвинять в своих бедах кого-то, сказал бы я им. Пройдет сотня-другая лет, и вы будете показывать пальцем на портреты Бандини и плевать в его сторону. Покажите лучше пальцем на себя, ведь это вы по его приказу тащили дрова для костров, подслушивали разговоры соседей и докладывали в Священную Канцелярию. Это вы создали эту действительность, и какая она — ваша заслуга.

Сто семь, сто девять. Этого хватит с запасом. Я вдруг заметил у костра девушку. Она не орала и не бросала ничего в огонь, она стояла в новом платье и смотрела на меня. Рукав реглан и воротник апаш. Эллочка. Нет, не Эллочка. Изабелла… просто Мария, так зовут мою бабушку.

Я перехватил ее взгляд, показал на платье с множеством разных карманов, кармашков и застежек и выставил кулак с оттопыренным вверх большим пальцем. Она поняла, улыбнулась и помахала рукой. А я нажал кнопку старта, и когда стенки капсулы подернулись долгожданной сиреневой дымкой, услышал, как звякнули, упав, цепи, которыми капсула была прикована к столбу в центре костра.

А может быть, мне это послышалось.

Игорь Ткаченко. Разрушить Илион

Игорь Ткаченко

Разрушить Илион

Я счастливчик. У меня жена ведьма.

Каждый вечер, возвращаясь с работы, я гадаю, что ожидает меня за дверью на этот раз.

Весело громыхнут серебряные цепи подъемного моста, затрубят горнисты на стенах, взовьются и затрепещут разноцветные флажки, бабахнет пушка, распахнутся кованые ворота…

Или пахнёт сиренью, забормочет, засверкает медным боком самовар под яблоней, и пчелы, сонно гудя, будут кружить над янтарными сотами.

Что будет на этот раз: мавританский дворец, хижина рыбака, княжеский терем, приткнувшаяся к скале над пропастью сакля горца или висячие сады?

Честно говоря, разнообразие утомляет.

На всякий случай я вынул из портфеля зонтик. Последнее время ей полюбились дожди. Я находил ее в стогу под березой на краю осеннего поля. Чугунные тучи цеплялись за верхушки деревьев и сеяли мелкий-мелкий дождь. От моего прикосновения она вздрагивала, виновато улыбалась, спешно навешивала над лесом радугу и тряпкой принималась собирать воду, потому что снизу отсыревали обои и соседи грозились пожаловаться в домоуправление.

Что-то новенькое.

Крохотная прихожая, соломенный половичок на блеклом линолеуме у двери, бормотание радиоточки на кухне.

Давно бы так. Одумалась.

И комната тоже была обычной. Утром за окном цвела сакура и на вершине Фудзи сидело мохнатое облако, а сейчас достраивался второй этаж универмага, полыхала сварка, и два подъемных крана тягали поддоны с раствором.

Я включил телевизор, сел в кресло и стал придумывать слова, которыми встречу Вику, когда она кончит возиться на кухне и придет звать меня ужинать.

Я придумал двести семьдесят три тысячи ласковых и одобрительных слов, страшно проголодался, а она все не шла.

Один раз она уже запаздывала с ужином, в Шотландии градом побило вереск, тайфун "Феличита" разогнал краболовные судна у побережья Камчатки, в Аргентине забастовали водители автофургонов, а на Вологодском молокозаводе сломался сепаратор. Она очень расстроилась и успела приготовить лишь макароны по-флотски.

Это не должно превращаться в систему. Я отправился на кухню.

В духовке "Электра-1001" не шкворчало, на конфорках не булькало, из крана капало. Из съестного на столе были только талоны на колбасу и масло, придавленные солонкой, чтоби не унесло сквозняком. По рассыпавшейся вокруг солонки соли бродил унылый таракан.

Я разозлился, рассвирепел, метал громы и молнии, стн рикошетили, царапали полировку кухонного гарнитура "Мрия" и шипели, попадая в мойку.

Я потерял над собой контроль, прогнал таракана, сложил в бумажник талоны и включил чайник.

Я выпил цистерну грузинского чая и съел столетний запас печенья. За окном падали листья, потом пошел снег, грянула гроза, и опять пошел снег.

Прошла еще тисяча лет. Татьяна Веденеева помогла Хрюше и Степашке разобраться в морально-этических аспектах жадности, сыр на тарелке скукожился и прослезился.

Прошла еще тысяча лет, началась программа "Время", и в дверь позвонили.

Это была не она. Это был кентавр Василий. Василий был убежденный хронический холостяк, приходил к нам по вечерам смотреть ритмическую гимнастику и всегда опаздывал к началу. Василия я недолюбливал, но всегда любил гречневую кашу. Василий был неряшлив и зануда, за ним приходилось убирать каштаны, но он приносил гречневую крупу, которая полагалась ему как ветерану двух Пунических войн.

Василий протянул пакетик гречки и грустно спросил, заглядывая через мое плечо в комиату:

— Опоздал?

От него пахло сигаретами "Кент", конюшней и дезодорантом "Мистер", который Вика подарила ему на очередной тысячелетний юбилей. В кудрявой бороде застряли репьи. Я посторонился. Василий принял это за приглашение и процокал в комнату. В хвосте у него тож застряли репьи.

Устраиваясь перед телевизором, Василий с тяжким кряхтением подогнул передние ноги с опухшими бабками, уперся руками в пол, вытянул в сторону ревматические задние, отдышался и только после этого спросил:

— А где Вероника?

И тут меня прорвало. У меня выросло сто рук, одни я засунул в карманы, другие скрестил на груди, третьими размахивал, остальными потрясал.

— Я не знаю, где Вероника! — орал я. — Мне нет никакого дела, где Вероника! И вообще! Я за ней не слежу. Вот.

— Где-где-где она может быть? — надрывался я, млея от ярости. Где она может быть, когда я пришел с работы? Голодный. Усталый. Ни тебе ужина, ни тебе отдыха.

— Она думает, это просто — с девяти до шести, — таял я от жалости к себе. — Она думает, я это так оставлю. Она думает, я молча проглочу. Она думает…

— Где она может быть? — прошептал я. Лишние руки отпали, Василий смахнул их хвостом под диван, оставшимися двумя я схватился за голову. — Где она может быть?

— Может быть, она на работе? — предположил Василий. — Ты звонил?

Я не звонил, я не знаю ее рабочего телефона и не знаю, есть ли он вообще. Я не знаю, где она работает. В каком-то институте что-то делает с пленками или растворами, которые на свету светлеют, а в темноте темнеют. Что-то она мне пыталась рассказать, один раз, очень давно… Какая может быть работа, когда я дома?!

— Или у подруги?

— Нет у нее подруг!

Василий покряхтел, почесал пятерней бороду и сказал:

— Тогда ее похитили. Какой-нибудь прощелыга из нынешних. Как ее пра-пра-бабку хамоватый Парис. Или он будет разрушен…

И он выставил на стол бутылку амброзии очищенной.

— Может, так оно и лучше, — сказал он. — Ты же у нас нормальный, а она, как ни крути, из этих…

Фарид Сейфуль-Мулюков рассказал, какого цвета была грязь, которой Джордж Буш облил Майкла Дукакиса, и чем тот ответил. Кентавр Василий забрал пустую бутылку и ушел. Поутру он будет ее сдавать. После амброзии и нектара сладкого першило в горле.

Было плохо.

Я лежал в темноте и слышал, как сдвигаются материки, тают полярные шапки, и на Землю оседает космическая пыль.

Да, я нормален, я совершенно нормален. Но где были ее глаза раньше?

Ну и пусть, так даже лучше. В конце концов, это любому надоест вечером засыпать на ложе под балдахином, а утром просыпаться на лугу и босиком по росе тащиться в ванную.

А вкус у кефира одинаков, пьешь его из серебряного кубка или голубой чашки в цветочек.

Я нормален.

Это раньше я хватал звезды с неба. Там, поближе к горизонту, где до них можна дотянуться и никто не заметит. Я носил их ей, перебрасывая с руки на руку, как картошку из костра. К утру звезды остывали, и я потихоньку водворял их на место. Только один раз я сорвал звезду в зените, но она потом куда-то подевалась.

Теперь я не могу себе этого позволить, у меня ответственная работа. Понимать должна. Зато я подарил ей стиральную машину "Эврика-полуавтомат".

Чего еще надо?!

Да, мы тысячу лет не были в театре, зато я выписал ей "Спутник кинозрителя".

Как так можно?! Что за безответственность?! И это в конце квартала!

Догнать, вернуть, примерно наказать, чтобы неповадно! Ишь, гены в ней взыграли! Знаем мы эти гены.

В конце-концов, у нас штампы в паспорте.

О господи!

Я стартовал с дивана и едва успел затормозить у стены напротив. В коробке из-под "Ассорти", где у нас хранились документы, я разыскал свой и ее паспорта. Штампики были на месте, и это меня немного успокоило.

Куда она без документов?!

А если все-таки Парис?.. Ерунда, я бы заметил.

А если?

Широкоплечий, сильный, веселый, наглый, кретин.

Я угнал со стройки экскаватор и перерыл всю квартиру. Ничего. Ни письма, ни номера телефона, ни записки, ни фотографии. Умело скрывала.

Я вернул экскаватор на место, сел в кресло и стал думать.

И очень скоро додумался.

Над ухом рявкнуло:

— Морской проспект, следующая — Дом Ученых. Приготовиться к высадке!

На стенке кабины водителя загорелось красное: "Пошел!" — от комка пассажиров отклеилась и выпорхнула в темноту стайка девчонок в вареных куртках и черных колготках, за ними, соблюдая равнение, десантировались три курсанта с уже сформировавшимися лбами, две старухи-дачницы с мешками и я в смятении чувств.

Девчонок ветром сносило куда-то в сторону аспирантских общежитии, курсанты сделали боевой разворот и пошли на перехват, взревая форсунками.

Меня опустило перед дверью, обитой загорелой женской кожей, с бронзовой табличкой над глазком:

"Марк Клавдий Марцелл".

Я позвонил. Глазок похлопал ресницами и прищурился.

Отворила красивая рыжеволосая девица. Зрелые прелести распирали короткий джинсовый халатик с потертостями на покатостях. В одной руке девица держала янтарный мундштук с сигаретой, в другой — старинного вида джезву. Ее звали Анютой, в нежном возрасте она была аральской русалкой, а теперь подвизалась в кооперативе по производству черной икры и умела жить.

— Заползай, — Анюта изобразила реверанс, отчего нижние кнопки халатика звучно расстегнулись, и стряхнула в кофе столбик пепла.

Я заполз. Пахло кофе, ментоловыми сигаретами "Салем" и еще пахло напоминанием о Веронике. Она здесь!

Я оттолкнул Анюту и ринулся в комнату. Тут курили. Давно и много. Сизые пласты табачного дыма плавали, не смешиваясь. На них стояли несколько тарелочек, служивших пепельницами, и пластмассовая ваза с апельсином, скрюченной воблой и инкунабулой Иегуды Абарбенеля "Диалоги о любви". На стене, среди жутко оскалившихся ритуальних масок, побитых молью ангельских крыльев и календарных японок висела сиреневая афиша спектакля "Ах, как бы нам пришить старушку?", а на диване в мягких креслах, на стульях и на свернутом в рулон паласе, прислонившись к книжным шкафам, живописно расположились молодые парни и девушки, перебрасываясь увесистыми импортными словами "самодовлеющий эксгибиционизм", "маразм", "неокретинизм" и "омнеологизм".

Я разыскал Марка Клавдия Марцелла в глубоком кресле. Белокурое ангельское создание шалашиком сложило над ним свои крылья и предлагало сердце. Другие точно такие же создания ожидали своей очереди на балконе, волнуясь и расправляя перышки. Марк К. Марцелл от сердец не отказывался. Он складывал их в морозилку, ожидая, когда количество перейдет в качество.

Ему нужно было одно сердце. И я знал, кому оно принадлежит.

Я схватил его за грудки и вырвал из кресла.

— Где она? — прорычал я. Сердце выпало у него из рук и откатилось на середину комнаты. Кто-то подскользнулся на нем и обрушил пласт дыма с пепельницами. Ангелицы на балконе возмущенно захлопали крыльями, маски на стенах ухмылялись и подмигивали, Анюта затянулась и выпустила мне в лицо струю ментолового дыма. Марк К. Марцелл легонько шлепнул меня по рукам, и они разжались.

— Ее здесь нет, — сказал он. — Смотри сам.

И я посмотрел.

Кроме Анюты тут были: похожий на сломанный циркуль, лидер рок-группы "Аукцион" Давид, высокий, худой, с горящими глазами и паучьими пальцами.

Девочка с голубыми глазами и трепещущими ресницами, которая писала стихи про души китов и деревьев. Имени ее никто не помнил, она была просто Девочкой с Голубыми Глазами.

Жидковолосый и прыщавый экзистенциально-натуралистический писатель Витюня, автор непечатной поэмы "О, черт возьми, какая мука". Решив быть ближе к земле, он в одночасье отверг сигареты и папиросы, курил сигары и вместо спичек носил кресало.

Вовка-йог, бородатый детина в джинсовой хламиде и с четками на шее. Физик по образованию, он год работал в Центральном парке сторожем, потом вдруг оказался директором столовой на пристани, продержался до первой ревизии и ушел малевать афиши в какой-то Дом культуры.

Трое стриженных под горшок крепких парнишек в косоворотках, яловых сапожках и с топориками за витыми поясками. Они пришли то ли кого-то спасать, то ли бить, да так и остались.

Смазливая девица с устрашающей длины фиолетовыми ногтями, умеющая выпускать дым через нос аккуратными колечками и, кривя презрением пухлые губки, всех и вся обзывать быдлом.

Разочаровавшаяся в жизни студентка-первокурсница с лицом травести на пенсии и по очереди наставляющие ее на путь истинный два поклонника Рериха. Всю троицу называли попросту — рерихнувшиеся.

Тут было еще много разных людей.

Тут не было Вероники.

Но залах ее волос, движение руки, лучистый взгляд, ямочка в уголках губ, звук шагов…

Я не мог ошибиться!

— Так она ушла от тебя! — догадался Марк К. Марцелл и облизнулся. — Час пробил, и она ушла. Она же ведьма, а ты нормален!

Фиолетовые ногти впились в плечо, прокололи пиджак и кожу. Сквозь дырочки со свистом вышел воздух, и я упал рядом с Анютой. В руках у меня оказалась чашка кофе.

— Все мы немножко ведьмы, — прошептала Анюта и зрелой выпуклостью потерлась о мое плечо. — Я свободна, а ты любишь икру?

— Как интересно, — сказала Девочка с Голубыми Глазами. — И что ты теперь будешь делать? Повесишься?

— Пороть! Кнутом и по субботам! — рявкнули косоворотки.

А циркуль Давид ничего не сказал. Он подключился к сети, и из коленок рявкнуло про жизнь, которая аукцион, только после удара молотка вместо "продано" звучит "прожито".

Вместо кофе в чашке было что-то зеленое в граненом. Я выпил, чтоб не расплескалось, а потом еще раз за компанию и за знакомство, и чтоб завить веревочкой, и чтоб на "ты", а икра на губах Анюты была в самом деле зернистой, не подумай, что желатин, а ты миленький, и сюда, и вот сюда еще, всегда хотела нормального, они надежные и на них можно положиться, на тебя можно положиться?

И все было хорошо, и все были хорошие, добрые и умные. А жареную колбасу едят только самоубийцы, в ней прорва канцерогенов, которые подавляют высшую нервную деятельность. А если ты не самоубийца и жить хочешь долго, то дышать должен поверхностно и редко, факт проверенный, все болезни от неправильного дыхания. Но если все-таки помер, то не волнуйся, люди на самом деле не умирают, а переходят в другой план. Их семь, этих планов: астральный, ментальный, деваканический, будхи, нирваны и еще пара каких-то.

А потом говорили о Сизифе, и я тоже хотел сказать что-то умное, но оказалось, что это вовсе не тот Сизиф, а другой, которого придумал Альберт Камю, про которого я помнил, что он то ли лирик, то ли основатель экзистенциализма. А руки у Анюты были мягкие и теплые; и из русалок ее не выгнали, она сама ушла.

А Вовка-йог советовал забыть и выбросить, потому что женщины пыль, осевшая на наших стопах на пути в Вечность.

А потом появились внимательные глаза Марка К. Марцелла и сказали, что такому, как я, только свистнуть, и она мне не нужна. Зачем она мне нужна? Это просто привычка. А на каждую привычку найдется отвычка. Я ее забуду, я ее уже забыл, потому что все они одинаковые.

— Она нужна мне, — пробормотал я.

— Зачем? Носки постирать может и Анюта. Верно, Анюта?

И Анюта говорила, что верно, а в голове у меня тихонько разгоралась искорка.

— Она нужна мне, — повторил я, и искорка превратилась в костер.

— Ты уже забыл ее.

— Я помню!

Искорка полыхнула, и я стал видеть и слышать, и застегнул кнопки на Анюте.

— Я ее помню!

— … до-о-лгая па-а-мять хуже, чем сифилис, — услышал я, осо-обенно в узком кругу…

— Я найду ее.

— … идет вакханалия воспоминаний, не пожелать и врагу.

— Ты не найдешь. Ты нормален. Ты просто человек. Ты помучаешься, да и забудешь.

— Найду!

Я все уже видел и слышал, а на ритуальные маски и календарных стыдливых японок, на розовую плакатную старушку, на нахохлившихся ангелиц, на спины спящих в шкафах книг, смешиваясь с застоявшимся табачным дымом, водопадом обрушивались тридцативатные помои.

Марк Клавдий Марцелл понял, что разгорелась искорка, что я вижу и слышу, и замерзла и упала на пол его улыбка, покрылись пупырышками японки, захлопнули пасти маски, а на ушах у косовороток выступил иней.

— Ты не найдешь потерянное, не вспомнишь забытое, не…

— А идите вы все в болото! — в сердцах сказал я.

Комната вдруг стала растворяться, лица бледнеть, зыблиться, как отражение в луже, когда ее поверхности коснется ветерок. Вот остались только туманные контуры, блеск браслета на тонком детском запястье, презрительная складка губ, фиолетовые ногти, витой поясок, неправильний овал четок, повисших над пустым уже креслом… Дольше всего держались айсберги в глазах Марка Клавдия Марцелла, но вот исчезли и они.

Резко пахнуло гнилью. Воздух стал студенистым и липким, свился спиралями в сизый туман, и из тумана забулькало, зачавкало, палас на полу зазеленел ряской, ноги у меня промокли. Я запрыгнул на диван, который был уже не диван вовсе, а поваленное гнилое дерево, оно хрупнуло, подалось под ногами, я закричал и по скользким кочкам побежал к видному за туманом берегу.

А потом стрелки часов прилипли к циферблату, и время остановилось. Без пяти пять.

Я хотел постирать испачканные болотной тиной брюки и не смог этого сделать: струя воды остекленела на полпути от крана до тазика.

За окном застыл приклеившийся к небу самолет, и никакая сила не смогла бы сдвинуть с места взметнувшуюся от дыхания младенца паутинку.

Я посмотрел в зеркало и не увидел в нем себя. Я там вообще ничего не увидел.

Мир, в котором Вероника ушла от меня, умер.

Без пяти пять.

Я выбежал на улицу и заметался по мертвому миру. Я сшибал неподвижных людей, и все светофоры горели красным. Я обежал все дома, все квартиры, парки, кинотеатры и больницы. Я обежал весь мир и убедился в том, что и так донимал: Вероники здесь нет.

Но я так не хочу! Что мне делать в этом мертвом мире?!

Я звал, и слова не могли сорваться с губ. Я кричал, и крик рассыпался у моих ног. Я хотел найти и не знал, где искать. Меня распирала обида, боль, злость и отчаяние. Я готов был взорваться и разлететься миллионом мелких кусочков, но вовремя вспомнил о монохроматичном Сереже.

Было без пяти пять.

Сережа был адекватен самому себе, инвариантен относительно всех и всяческих преобразований и монохроматичен.

— Ничего удивительного, — сказал он. — Все думают, что происходящее с ними уникально. На самом деле у всех все, как у всех. Просто год такой. Ты знаешь, какой нынче год?

Я знал, какой нынче год, и мне не было дела до того, что и как происходит у всех. Мне нужна была помощь, и Сережа мог ее оказать.

— Год Уходящей Женщины, — сказал Сережа. — Посмотри в окно. Разуй глаза и посмотри.

Я посмотрел. Женщины ходили. Уходили или приходили, рвались навстречу или спасались бегством. Мужчины оценивающе окидывали, прищуривались, маслянили взгляды, цокали лзыком, спотыкаясь догоняли, распахивали навстречу, чмокали в щеку.

Мне-то какое до них дело?!

Сережа, не вставая с дивана (он вообще с него не вставал), потянулся к полке и снял ящик с картотекой. Под умелыми пальцами замелькали прямоугольные картонки.

— Вот, смотри. Ольга, двадцать шесть лет, ушла от сына, любимой собаки, попугая, двухкомнатной квартиры и мужа. Попугай сдох, муж сдал кандидатский минимум.

Татьяна, двадцать семь лет, ушла од двух детей и мужа. Ночует у знакомых и рада, что каждый день может ходить на работу.

Галина, двадцать восемь лет, детей нет. Просто ушла, но пока не знает, зачем.

Елена, двадцать четыре года… Продолжать? Тысяча триста сорок восемь случаев, не считая твоего. И это только за последние месяцы. А до начала этого года у всех было все нормально. Как ни крути — Год Уходящей Женщины… Есть случаи и просто уникальные. Вот, например…

Меня не интересовали уникальные случаи, меня заинтересовали тенденции.

— Они просто ушли или ушли к кому-то?

Сережа хмыкнул.

— Все спрашивают именно об этом. Женщины просто так не уходят. Конечно, к кому-то. Но не это важно…

Я взвыл.

От меня. К кому-то. Молча. Тайком. И сейчас с ним. В то время как я… И стога на краю осеннего поля. Знаем мы эти стога!

Меня обокрали. Среди бела дня раздели до нитки и выставили на посмешище. Меня трясло. Жажда мщения наполнила меня до краев и от тряски выплескивалась наружу.

Монохроматичный Сережа не удивился. Он молчал и ждал, когда меня протрясет. Со своего дивана он наблюдал такое количество житейских коллизий, трагедий, драм, комедий и фарсов, что не удивлялся уже ничему. Удивляться — не его свойство. Его свойство — понимать и помогать. Его девятиметровая комнатенка в аспирантском общежитии целКом состояла из понимания. Со своими бедами к нему приходили девушки, что-то потерявшие или нашедшие не то, что нужно. Просто отбросить беды они не могли и оставляли ему на хранение, но потом почему-то забывали забрать. Они просили помощи, и Сережа не отказывал. Он вынимал пустоту у лишившихся сердца ангелиц и вместо нее вкладывал понимание. Передо мной к нему забегали девчонки в вареных куртках и черных колготках, которых перехватили курсанты на форсаже. Крохотные беды, еще не классифицированные и не убранные в ящик под диван, валялись на холодильнике вперемешку с обертками от конфет, которыми девчонки вполне утешились.

— Ну, ладно. Давай ее сюда, — сказал монохроматичный Сережа. Твою беду я сохраню в отдельной коробке.

Я помотал головой. Говорить не мог.

— Не отдашь?

Я опять помотал головой. Сережа понял.

— Понимаю, — сказал он. — Понимаю. Праведное "за что?" и жажда мщения. Никто не хочет ждать, все рвутся догонять. Ну, догонишь, схватишь за руку, потащишь за собой. А дальше? Логичное продолжение запрешь в четырех стенах, бросишь в каменный мешок, посадишь на цепь. Так?

— Что же делать?

— Ждать. Ждать, когда придет сама. Сама. Тебе ведь нужна не та, которая ушла от тебя, а та, которой нужен ты. Когда она станет такой, она придет. Сама.

— А если не станет?

— Если будет знать, что ждешь, станет.

По-моему, его уверенность граничила с безумием.

— Ты многого дождался?

— Дождусь, — уверенно сказал Сережа. — Раньше я тоже метался. Вот, смотри, — он завернул рукав рубашки. Повыше запясться рука была усеяна оспинами от затушенных об нее сигарет. Некоторые ожоги были совсем свежие. — И она приходила, перевязывала, жалела, а потом… потом опять уходила. Нельзя давить, хватать за руку и тащить за собой. Нужно просто ждать. Она знает, что я жду. Я звоню ей каждый день и говорю, что жду. По каким бы дорогам она ни ходила, Рим для нее там, где я ее жду. Она сама придет.

"Черта с два!" — хотел сказать я, но вовремя спохватился и сказал совсем другое.

Сережа помрачнел и надолго замолчал. Я ждал.

— Ты сошел с ума, — наконец сказал он.

— Может быть.

— Туда можно войти, но вернешься уже не ты. Ты, но не такой.

— Посмотрим.

— Или вообще не вернешься.

— Прорвемся.

— Не ожидал от тебя. Впрочем, от Вероники тоже. В конце концов, это не по-товарищески! Слушай, не пори горячку, а? Хочешь шоколадку? совсем уж жалобно предложил Сережа. — Я в одном буржуйском журнале прочел, что шоколад в таких случаях здорово помогает.

Он начал многословно распространяться о пользе шоколада, а я молчал и ждал. Я уже знал, что он не откажет. Он просто не может, не умеет отказывать. Циркуль Давид, помнится, полгода держал у него ударную установку и мотоцикл "Хонда" с коляской, девочки-аборигенки, прибегая зимой на танцы, заваливали комнату до потолка своими шубками, сапожками и теплыми колготками. И никому Сережа не отказывал.

С какой стати он мне откажет? Да и не сделается ничего с его сокровищем.

— Ладно, — со вздохом сказал Сережа. Похоже, он здорово жалел, что в свое время проговорился мне. Он задернул шторы и открыл дверцу холодильника. Я вздрогнул: в точно таком же холодильнике Марк Клавдий Марцелл хранил ангельские сердца. Но Сережа вынул из морозилки не сердце. Там, обернутая в несколько слоев плотной черной бумаги, содержалась его неразделенная любовь. Содержалась давно, и никто, даже я, не знал, кому предназначена вторая половина.

Сережа тщательно протер стол и только после этого освободил свое сокровище от бумаги и укрепил посреди стола на штативе от фотоаппарата.

Неразделенная любовь размером и формой была как кирпич. Она была полупрозрачная, гладкая, с белыми прожилками внутри, светилась розовым светом и почему-то пахла рыбой.

— Видишь, — прошептал Сережа. — Посередине трещинка. С каждым днем она все глубже и глубже. Та, которая должна прийти, придет и возьмет свою половину. Ждать осталось недолго.

Я никакой трещинки не заметил. Сережина неразделенная любовь структуру, по-моему, имела монокристаллическую.

— Вот, смотри вдоль грани, — сказал Сережа. — Туда смотри, вглубь. Зря ты это затеял… Смотри, а потом, если не передумаешь, иди.

Я добился своего, и Сережу мне стало немного жаль. Он имел и дал мне то, чем не мог воспользоваться сам. Я хотел сказать ему какие-нибудь добрые слова, но ничего не смог придумать. Не до того мне было. Я вплотную приблизился к гладкой поверхности кристалла и стал смотреть.

И ничего не увидел, кроме своего отражения. Мы долго смотрели друг другу в глаза, я и мое отражение. А потом в зрачках отражения мелькнула неясная тень. Я сразу догадался, кто это, и едва не вскрикнул. Тень пропала. Вместо нее я увидел множество крохотных людских фигурок, волокущих каменные глыбы. Они укладывали глыбы одна на другую, с невероятной быстротой выстраивая стену, и скоро она была готова. Фигурки пропали, стена отдалилась, и стало ясно, что она окружает стоящий на равнине огромный город. Вдали виднелась гряда пологих холмов, а еще дальше неясно синел многовершинный горный хребет. Город отдалялся и стал едва заметен у подножия гор. Послышался глухой рокот разбивающихся о берег волн, звон металла и крики. Черные крутобокие суда по волнам неслись к берегу. Длинные весла разом вспаривали воду. Брызги попали мне на лицо, и я зажмурился. А когда протер глаза, передо мной была дорога, прихотливо вьющаяся среди поросших кустарником холмов. Я шагнул, и ноги по щиколотку погрузились в горячую шелковистую пыль.

Небо было того экономического немаркого цвета, который жены выбирают для рубашек нелюбимых мужей, а комендант общежитии — для панелей в коридорах. Дорога была прямохожей и прямоезжей, вдрызг разбитой. На обочинах валялись обломки надежд и разбитые судьбы.

Надежды еще посверкивали кое-где радужным сквозь ржавчину, а судьбы топорщились гнутой арматурой. Кто-то в сером на склоне холма пытался выправить арматуру своей судьбы газовой горелкой.

Дорога была бы обычной…

Следы велосипедных шин, копыт, кроссовок, колесниц, гусениц, рифленых подошв ("Саламандра"), лаптей, онучей, сандалий и женских шпилек покрывали ее многослойными письменами.

Читать их я не умел.

Дорога была бы обычной, если бы не одна строчка, выписанная легчайшими, глубиной в одну пылинку, следами босых ног тридцать четвертого размера.

Вероника!

Она здесь прошла. Это ее следы, и шрамик от пореза на левой пятке. Прошлым летом в Гагре она наступила на стекло. Она могла в долю секунды заживить ранку, но не стала этого делать. Я нес ее с пляжа на руках. Теплую, родную, пахнущую морем и солнцем, очень тихую и нежную, и чувствовал… Черта с два объяснишь, что чувствовал! Южные люди останавливали свои витриноподобные авто и предлагали помощь, продавщицы киосков с газводой выглядывали из-за павлиньих перьев и зеленели от зависти, а вскоре весь город высыпал на улицу и, стоя на тротуарах, смотрел, как я несу мою Веронику. Я нес ее, и не было усталости. Я готов был нести ее на край света, но принес в дом, в котором мы снимали комнату у славного армянина Макар Макарыча. Ночью я протянул руку за окно, и самая крупная звезда из зенита скатилась мне на ладонь.

А потом наступило утро, и у меня ныли мышцы на руках. Я хотел найти звезду, чтобы водрузить ее наместо, пока никто не заметил пропажу, но она куда-то подевалась. На улице слишком многие обращали на нас внимание, и мне это не нравилось. Я увез Веронику домой. Не тогда ли начались осенние мелкие дожди? А ведь верно! Как это я раньше не догадался! Неужто кто-нибудь из тех попсовых пляжных мальчиков, что материализовывались рядом с Вероникой, стоило мне на минуту ее оставить?

Я замедлил шаг, остановился, но в это время впереди, из-за поворота послышался голос, который я узнаю среди тысячи голосов, журчащий смех, между деревьями мелькнуло знакомое платье — Вероника!

Сзади рявкнул клаксон, я отскочил в сторону, споткнулся о чью-то надежду и упал. Мимо пролетел кто-то одетый в белые "Жигули" девятой модели. Кажется, это был Марк Клавдий Марцелл. Следы Вероники пылью поднялись над дорогой и щекотали ноздри. Я чихнул. Марк Клавдий Марцелл обдал меня напоследок облаком едкого презрения и скрылся за поворотом.

В следующее мгновение я обнаружил себя несущимся в ту сторону, где, удаляясь, звенели и звенели колокольчики вероникиного смеха, еще слышные за ревом мотора.

Сразу за поворотом начинался спуск. У подножия, растопыренными руками загораживая мне путь, стоял этот модный бело-жигулевый тип.

Мне некогда было разбираться, Марк Клавдий Марцелл это или кто другой. Мне преграждали путь, и этого было достаточно. И смех Вероники был уже едва различим.

Лишь секунду помедлив, я плотнее нахлобучил гривастый шлем, перебросил тяжелое копье с руки на руку и ринулся вниз, все быстрее и быстрее, разгоняясь на крутом склоне холма, и скоро ноги уже не успевали за стремительным движением вперед закованного в сверкающую медь туловища, и вот тогда…

… родился вопль. Шестьдесят глоток одновременно извергли из глубин существа оглушительное "И-а-э-х!" Живой таран-черепаха, шестьдесят человек, по шесть в ряд, сверху и с боков прикрывшись щитами, в середине сосновое бревно, летел к воротам. И уже не было мыслей, не было боли, было одно стремление, одна страсть: бежать, орать, добежать, протаранить ворота, а уж там…

До судорог в скулах желанное там!

Вперед и быстрее, сквозь ливень стрел. Кто упал, тот погиб. Желанием ты уже там, за стенами, так добеги до себя! Нет силы, способной остановить лавину железа и страсти.

С оглушительным "И-а-э-х!" черепаха врезалась в ворота, они затрещали, но выстояли. И еще раз "И-а-э-х!", и еще, но уже слабее, с каждым разом слабее. А сверху, со стен, — возмездие: камни, горящие клочья, кипящее масло, помои.

Черепаха распалась, кричали раненые, живые искали пути к спасению. Прижавшись к стене, можно было уберечься от камнепада, но масло, кипящее оливковое масло доставало и здесь. Те, у кого не хватило выдержки или сообразительности, выбегали на открытое пространство, устремляясь к лагерю, и падали, пораженные в спину меткими защитниками стен.

Я остался один. Я бился с воротами, честная схватка — один на один.

Я ломился в ворота и чувствовал — поддаются! Я был уже там, мщение обидчику и жажда забрать свое, но забрезжила вдруг предательская мыслишка — дальше что, приятель? — и обрушилась тотчас боль обожженной маслом кожи, заныли уши, и ворота отбросили меня прочь.

Я вжался в крохотное углубление в стене. Не я вжался, тело, так не вовремя вспомнившее о себе, искало эту спасительную щербину в каменном монолите и нашло, и вжалось, растеклось, слилось со стеной, и только потом все это отметил рассудок.

Я скорчился в три погибели и прикрылся щитом. Сверху что-то ударило, придавило.

Только бы не масло. Только бы не заметили.

Меня не заметили.

Немного погодя я осторожно выглянул из-за щита. От четырех лохосов гоплитов, составивших мою черепаху, в живых осталось всего ничего. Большая часть храбрецов полегла перед воротами, несколько счастливчиков, бросив оружие, чесали во все лопатки по направлению к неподвижно застывшим в боевом порядке фалангам.

Вслед им неслись хохот и проклятия.

Крепкостенная выстояла.

Я ожидал, что с минуты на минуту распахнутся Скейские ворота, пенным гребнем на волне выплеснется на равнину свирепая геренская конница, а следом и сама волна накатится — беспощадные эфиопы Мемнона, кавконы, куреты, страшные в рукопашном бою рдарданцы…

Но время шло, утих шум на стенах, дрогнули фаланги в долине Скамандра, смялся сверкающий строй, и солнце долго еще играло на шлемах уходящих за холмы, к лагерю, воинов.

Звезды высоко — не достать. Ворота крепки — не сломать. Чем дальше я ухожу от них, тем они крепче. Кто-то смотрит со стены мне в спину. Удивительно знакомый кто-то. И чувствуя затылком этот взгляд, я, оплеванный, ошпаренный, ушибленный, пружиню шаг и расправляю плечи.

Бегство? Какое бегство, просто я тут, ну, скажем, прогуливаюсь.

И все равно паршиво.

— Ты трус, приятель, — говорю я себе.

— Вовсе нет, — возражаю я. — Почему обязательно трус? Нужно иногда останавливаться и думать. Должен же быть предел безумствам.

— Ступил на дорогу — иди до конца.

— А стоит ли идти до конца, если на полпути усомнился в цели?

— Прекрати. Словоблудом ты всегда был изрядным.

Меня на эту удочку не поймаешь, перед кем другим распинайся. Нужно дойти до конца хотя бы затем, чтобы подтвердить или опровергнуть сомнения.

— Не знаю, не знаю. Каждую вещь нужно покупать за ее цену.

— Трудно мне с тобой будет, приятель.

— Не нравится — не ешь.

Стены отдалялись, и я едва сдерживался, чтобы не побежать к виднеющейся на побережье цепочке костров.

Стены отдалялись, и я едва сдерживался, чтобы не повернуть обратно и не грохнуть в последний раз кулаком в ворота — вдруг отворятся?

Стены отдалялись, и я едва сдерживался от узнавания того, кто смотрел мне в спину.

Я вспомнил, как зимой мы зайцами ехали с Вероникой в автобусе и целовались на задней площадке. В кратких перерывах — на один вдох она спрашивала: "А вдруг контролер?", а я касался ее ресниц своими и уверенно отвечал: "Отобьемся". И не брать билет стало делом чести. Только контролер в самом деле появился.

— И ты заплатил штраф?

— Не драться же мне с той свирепой бабищей. Всякая категоричность — признак ограниченности. Понял?

— Твой идеал — манная каша до горизонта?

— Заткнись!

Я заткнулся и пошел дальше. Тяжелое копье бесполезно оттягивало руку, я зашвырнул его в темноту. Следом отправился пятислойный щит, и едва не снес голову возникшему из темноты кентавру Василию. Василий не обиделся. Был он тих, задумчив и пах дезодорантом. Он молча пожал мне руку и пошел рядом, изредка передергивая плечами и хлеща хвостом по крупу.

— Только пыль из-под копыт, — бормотал он. — Только пыль из-под копыт… Не понимаю, решительно не понимаю. Я хотел сделать ее крылатой. Я уговаривал ее и уговорил, она согласилась. Я — кентавр, а она обыкновенная кобылица, этого бы не поняли. Пусть знаменитых кровей, но — обыкновенная. Кентавр и крылатая кобылица — это уже что-то… Ты меня понимаешь? Я купил самые лучшие крылья, какие только можно найти. Достал у спекулянтов супер-клей "Момент" фирмы Хейнкель… В последний момент она взбрыкнула своим божественным крупом и ускакала. Только пыль из-под копыт бескрылой лошаденки…

Я ожидал чего угодно, но чтоб Василий, хронический холостяк и выпивоха, любитель едко комментировать ритмическую гимнастику и синхронное плавание…

— Что вы всё Василий да Василий! — обиделся кентавр. — Особенный я, что ли? Не такой, как все? У Василия тоже есть сердце… Ах, эти бабки, высокие стройные бабки, этот дерзкий изгиб шеи, шелковистый теплый круп, горящие глаза, эта пеноподобная грива и хвост…

Он глухо то ли замычал, то ли зарычал и ударил себя кулаком по лбу:

— Но ведь бескрыла! Бескрыла!

— А вдруг еще отрастут? — неуверенно предположил я. Василий возмущенно фыркнул, топнул, брызнули из-под копыт искры!

— Отрастут! Как же, жди! Скорее я начну жрать сено! — Он вдруг резко остановился, схватил меня за локти, подтащил к себе и — с мольбой проговорил: — Ты скажи, скажи мне, почему мы всегда любим не таких, как мы сами? Почему мы всегда видим их не такими, какими их видят другие? Ты скажи мне…

Что я мог ему сказать? Я и сам не знал. Василий понял.

— Да что там говорить. Не о чем говорить, — сам себя оборвал он, оттолкнул меня и поплелся прочь, весь как-то сгорбившись, уныло шаркая ногами и вяло помахивая хвостом, в котором, как всегда, застряли репьи.

— Бескрыла! Решительно бескрыла. Насовсем! — донесся из темноты его безнадежный голос.

— Два циклопа по лесу идут, один нормальный, а другой Полифем…

— И в Киле, и в Ларисе было полегче.

— Возьмем город — повеселимся.

— А первый-то циклоп и говорит: все, говорит, пришли.

— А второй: здравствуй, бабушка!

— На печени гадал и на бараньей лопатке, кости раскидывал, воду лил, и по всему выходит — возьмем! Быть того не может, чтоб не взяли. Экая силища собралась! Девять птиц пожрал дракон и превратился в бездыханный камень. Возьмем!

— Скорее бы.

В три ряда, корма к корме, от Сигейского мыса до Ретейского, стояли на песке укрепленные подпорками крутобокие черные корабли. Бесчисленные костры раздирали пламенем тьму, отодвигая границу ночи, и по одну сторону этой границы ссорились, ели, играли в кости, точили оружие и готовились к схватке пришедшие со мной, поклявшиеся отомстить за мою обиду аргивяне, локры, чубатые абанты, фессалийцы, копьеносные критяне, а по другую… Я не решался переступить границу света и тьмы и сказать им… Что я мог им сказать? Что передумал? Что не будем мы брать город, не за что мстить? Прав, тысячу раз прав Феогнид: "То, что случилось уже, нельзя неслучившимся сделать". Ошибся, ребята, скажу я им, в горячке был, не додумал. А город, что ж город, город ни при чем.

Та, которая за его стенами, будет еще неприступней и дальше, сровняй мы стены с землей. Не те стены рушим. Такие дела.

Это им сказать?

Я шел в темноте вдоль кромки света. Шел, не зная куда и зачем. Я знал, уже знал, что не нужно, и не знал, как нужно.

Я услышал знакомые голоса у одного из костров и остановился.

— Даже обладающий знанием поступает согласно своей природе, ибо поведение каждого человека зависит от влияния трех гун.

— Быдло. Все и всё — быдло. Дай прикурить.

— И гуны эти, движущие человеком, — добродетель, страсть и невежество…

— Все так, но пропорции! Пропорции! Каждая личность неповторима, потому как пропорции разные!

— Нет личностей, есть типажи. Старик Феофраст…

— И путь разума выше кармической деятельности. Нужно искать и искать, но не сиюминутное, а бесконечное и вечное. Важен не результат, а процесс.

— Нет, ты послушай, что я скажу, послушай. Сидят два бога на вершине Памира, и один говорит…

— Драть надо! Как Сидорову козу. Кнутом и по субботам. От Земли, от исконных корней нас пытаются увести, в этом все дело, это причина всех бед. Но мы не позволим! Единым фронтом, плечом к плечу, как былинные богатыри! А бабы, что бабы, они силушку любят. Раньше как было? Выдали девку замуж, и не моги рыпнуться, потому — порядок. Это все их штучки, абстрактное искусство, свободная любовь… Разврат! Раскол!

— …а второй и отвечает: Новый Год — это хорошо, но женщина лучше. Проходит еще месяц…

— Не будем корней своих знать, ничего не будет, растворимся, исчезнем, погибнем. Только этого они и ждут, потому как близок срок…

— …и первый отвечает: женщина — это хорошо, но Новый Год чаще.

— Быдло.

Кто-то расхохотался хрипло, закашлялся. Звякнуло оружие. Блеснули в свете костра фиолетовые ногти, паучьи пальцы коснулись струн кифары, вылетел из прокуренной глотки ломающийся куплет:

Обгорев на кострах эмоций,

Мы по жизни шагаем упрямо,

Симпатичнейшие уродцы

С перекошенными мозгами…

— Заткнись! — лязгнуло металлически, и дробью посыпались отрывистые фразы:

— Всем проверить оружие и обмундирование. Выставить дозорных. Потом спать. Хватит пустой болтовни.

Слишком много болтаете. Хватит. Говорящий сомневается. Сомневающийся предает. Обсуждать нечего. Мне цель ясна, этого достаточно.

Лязганье перебилось другим голосом, бархатистым, обволакивающе-проникновенным:

— Цель ясна, но средства, друг мой, средства? Мы все целиком на твоей стороне, до определенного, разумеется, предела. Но средства? Она там, за стенами, а стены неприступны. Ворота крепки и запоры надежны. Ты сам имел возможность в этом убедиться. Мы все пошли за тобой, верные клятве, но вовсе не для того, чтобы расшибить лбы. Так как же со средствами, друг мой?

— Средство есть. Верное средство. Она сама откроет ворота…

Я приблизился к самой границе темноты, не рискуя переступить ее, и увидел, узнал всех, сидящих у костра.

Вовка-йог перебирал четки, Марк Клавдий Марцелл — походную коллекцию сердец. Фиолетовые ногти нервно потрошили длинную ароматическую сигарету, из точечных ноздрей выплывали аккуратные сизые колечки. Косоворотки, положив топорики на колени и ослабив витые пояски, сидели рядом с потертостями на покатостях и расписными деревянными ложками черпали черное и зернистое, из пузатого бочонка, а в Голубых Глазах не отражалось пламя костра. Чуть поодаль два поклонника высокогорной мудрости наставляли на путь истинный травести на пенсии. Травести болтала в воздухе ногами и мерзко хихикала.

А над ними, у самого огня, широко расставив защищенные поножами до колен ноги, в блестящем панцире с устрашающей эгидой на груди, в развевающемся без ветра плаще, с зажатым в опущенной правой руке обнаженным мечом, с пятислойным щитом, в высоком гривастом шлеме стоял и вылязгивал слова я:

— Она сама откроет ворота, и я знаю, как ее заставить.

Я стоял в темноте и слушал, как я у костра излагаю план захвата.

А потом я бтступил и пошел прочь, а я остался у костра.

Но это был не Я. Это был — Я-штрих.

Я уходил все дальше и дальше от огней. Туда, где у подножия многовершинного хребта стоял город, уже обреченный на гибель.

Или же уходил не я?

Птиц приманивают свистом, рыб — хлебным мякишем, девушек цветами.

Дарите подснежники и ландыши весной, тюльпаны, розы и гладиолусы летом, хризантемы осенью, гвоздики зимой.

Не дарите часто, дарите иногда.

Не дарите по поводу, дарите просто так.

Не дарите помногу, веточка сирени окажет достойную конкуренцию охапке мимоз.

Я не понимал этих маленьких хитростей, я не любил охоту и рыбалку, я не дарил Веронике цветов.

Вероника любила тюльпаны.

Нераскрывшийся бутон, оставленный на песке там, где еще вчера стояли корабли, был огромен. Весь город, впрягшись в постромки, на колесной платформе тащил его к воротам.

Ворота оказались малы, их, сняли. Часть стены пришлось разобрать.

Город спал.

Впервые небо над холмами не багровело отсветом костров. Впервые дозорные на стенах не всматривались до рези в глазах в темноту. Пустынным было оскверненное язвами кострищ побережье, лишь иочной эвр гнал по нему из конца в конец смерчи пепла.

Город спал.

Никто не видел, как вернулись черные крутобокие корабли, не слышал звона мечей и обрывающихся хрипом проклятий у городских ворот.

Бутон тюльпана на площади перед храмом раскрылся, и Я-штрих с тыла напал на сонных стражей.

Взревели боевые трубы, это были трубы победителей. Двумя нескончаемыми потоками входили они в уже пылающий город. Конные и пешие, смелые и трусливые, алчущие добычи, они легко находили ее, почти нигде не встречая отпора, и скоро каждый был вознагражден за долгое ожидание.

— Город пал! — возносился к задымленному небу ликующий голос Я-штриха.

Город пал! — и теперь Я-штрих мог досыта упиться местью.

Город пал!

Сотни воинов осаждали дворец на вершине крепостного холма последний оплот. И впереди всех сражался Я-штрих.

Неудержимым натиском сорваны были с петель двойные ворота, сломаны запоры. Я-штрих во главе отборного отряда ворвался во внутренний дворик. Плащ развевался, меч побурел от крови. Прикрываясь щитами, мы отступили и заперлись в доме. Внутренние покои горели, из окон клубами валил дым. Двери стонали под ударами топора Я-штриха.

Я не видел Веронику, но знал, что она где-то здесь. И когда последняя дверь превратилась в щепы, бросился навстречу Я-штриху.

— С дороги, слабак! — лязгнул он и отшвырнул меня в сторону.

Миллион раз я поднимался, утирал кровь, бросался на него — и миллион раз оказывался распростертым на каменных плитах. Он не спешил убить меня, он длил удовольствие, наслаждался моей неспособностью оказать ему сопротивление. Или же он щадил меня? Не знаю. Но продолжалось это только до тех пор, пока бархатистый, обволакивающий голос не произнес:

— Что с вами, друг мой? Вас не узнать. Будьте же мужчиной до конца!

И тогда он убил меня. Топором или мечом, не все ли равно? Он перешагнул через меня и пружинистым шагом, расправив плечи, отправился туда, где слышался голос Вероники. А следом за ним через меня перешагнули потертости на покатостях, лапти и топорики за витыми поясками, внимательные глаза и проникновенный голос, сжимающие кифару паучьи пальцы… Откуда-то издалека неспешное цоканье копыт, кентавр Василий перевернул меня на спину и закрыл мои незрячие глаза. Он пробормотал сокрушенно, что нехорошо это — оставлять меня здесь, ну да теперь уж все равно, махнул рукой, тоже перешагнул через меня, мазнув напоследок по лицу хвостом с застрявшими в нем репьями и процокал в сторону конюшни, бормоча вполголоса:

— Надо же, неприятность какая случилась — убили! Впрочем, сам виноват… Но где же она? Она должна быть где-то здесь… Но бескрыла!

Я остался лежать на затоптанных мраморных плитах, а я бродил по улицам пылающего города. Грохот стоял до небес: победители рушили стены, поклявшись сровнять их с землей, но не видели того, что видел я: на месте разрушенных вырастают новые стены, выше и прочнее прежних.

Я-штрих тоже не видел этого, победитель из победителей, он шел с гордо поднятой головой, плечи окутывала леопардовая шкура. Одной рукой он сжимал меч, а другой волочил за собой стройную, хрупкую, как стебель тюльпана, женщину в блестящем покрывале. Она едва поспевала за ним, спотыкаясь на зыбкой от крови земле.

И тогда я поднял копье. Но я перехватил занесенную для удара руку.

— Зачем? — спросил я. — Он и так себя наколол. Это не та Вероника, которая ему нужна.

Рука с копьем опустилась, я повернулся и побежал прочь, а я остался и смотрел в спину уходящим. Они пересекли скверик около Дома Ученых и вышли к Морскому проспекту напротив кафе "Улыбка". Светофор при их приближении поспешно зажег зеленый, а пустое такси с визгом затормозило перед властно поднятой рукой.

Ах, как тепло и покойно становится на душе, когда возвращаешься туда, где тебя ждут!

Толкнуть дверь, грузно протопать, бросить на пол тяжелый рюкзак, прислонить в угол ружье, опуститься с протяжным "у-у-ф-ф" на табуретку, стащить болотные сапоги, упираясь носком одного в пятку другого. А потом замереть на несколько минут, и голова будет откинута к стене, натруженные руки будут лежать на коленях, густой усталью будут гудеть ноги.

А на заботливое "намаялся?" ответить медленно, прикуривая и щурясь:

— Нет… ничего… нормально. Там… в рюкзаке возьми.

И какая разница, что в рюкзаке — подстреленная на болотах дичь или мытая картошка из овощного, и нет ружья в углу, а есть несколько газет на журнальном столике, и болотные сапоги — не сапоги вовсе, а чистые, без пылинки, югославские башмаки.

Не в этом дело.

Анюта была деловой женщиной, умела жить и любила жемчуг. Ее отдельное, с удобствами, балконом и лоджией, трехкомнатное кооперативное подводное царство располагалось на восьмом этаже типовой коробки цвета чешуи тухлого леща.

Анюта была громкой женщиной, но любила тишину и в соседи организовала себе кандидата по мертвым языкам, отставного майора из тишайшей конторы и чету ответработников времен культа. Мне она выдала персональные ласты "Нерпа". Они немного жали с непривычки, но скоро я освоился, медленно плавал по комнатам и читал корешки книг, упакованных против размокания в полиэтиленовые пакеты.

— Мужики — кретины, — говорила Анюта. — Не хлюпай так, не хлюпай, ногами работай без суеты, от бедра. Умница. Мужики — кретины. Дегенераты, идиоты, олигофрены и имбецилы. Все бы им пыжиться и чего-то из себя изображать. Любой с готовностью согласится, что он не красавец, но ни один, даже самый никчемушный, не признает у себя отсутствия недюжинных деловых способностей. Они живут иллюзиями, а нужно просто жить. А кто знает, как нужно жить, если не дарующая жизнь? Мужика мужиком делает женщина, если только он ей не мешает. Вспомни Лауру и Петрарку, Джульетту и Ромео, Лейлу и Меджнуна, Гиневру и Ланселота, Ариадну и этого, который у нее на веревочке ходил… Мужики годны лишь для одного дела, но для этого их нужно кормить морепродуктами.

Не переставая говорить, она ласково сновала от плиты к столу, за ней вились шустрые бурунчики и водоворотики.

Крабы, вареные в морской воде, скоблянка из трепанга, чешское пиво "Окосим", гребешок тихоокеанский в горчичном соусе, морская капуста, обжаренные на сливочном масле, нарезанные кружочками щупальца осьминога, суп черепаховый и суп из акульих плавников, икра на прозрачной льдине — все это выстроилось передо мной, как на витрине столичного магазина "Океан" перед правительственной комиссией.

— А теперь питайся, жемчужинка моя, — приказала Анюта. — Одно умное дело ты за свою жизнь сделал — пришел ко мне. Остальное — моя забота. Ешь-ешь, ты мне нужен сытый и здоровый.

Я благодарно пробулькал и принялся за трапезу. Было уютно и неспешно, вода вокруг была теплой, а еда вкусной. Анюта предугадывала любое мое желание раньше, чем я успевал его осознать. Я чувствовал, как слой за слоем покрываюсь перламутром, но это было даже приятно.

— А теперь кальмарчиков, кальмарчиков. Очень способствуют. И капустки. Вот так. Проголодался, бедненький, набегался. Чего бегать, спрашивается? Ведьму ему захотелось. А того, глупенький ты мой, не понимаешь, что все мы — ведьмы. Как одна. И у каждой в роду есть и наяды, и дриады, и вещие женки, и валькирии, и ореады, шсеры, и парки, и харйты, и медузы, и…

Я хотел возразить, но не смог. С полным ртом это было бы неубедительно. А йотом мог, но уже не хотел. Я покрылся довольно толстым слоем перламутра и хотел спать.

— А вот нет, миленький. Спать я тебе не дам. Жемчуг только тогда хорош, когда в руках хороших.

Она вытерла меня бархоткой и нанизала на ниточку, где уже было с дюжину отборных жемчужин. Она примерила меня перед зеркалом и увидела, что это хорошо. Она скинула джинсовый халатик, надела что-то длинное, бархатное, вечернее, примерила меня, и это тоже было хорошо. Она примерила меня вовсе без платья, и это было еще лучше. Она хотела примерить меня еще с чем-то, но зазвонил телефон, и она приказала снять трубку.

Я снял.

— Я жду, — раздался тихий монохроматичний голос. — Ты знаешь, она почти разделилась. Ты скоро придешь. Я жду…

— Кто звонил?

— Ошиблись номером, — сказал я и выплыл на балкон.

В мире прошел дождь. Пахло мокрой пылью и грибами. Улица была полита расплавленным стеклом. По стеклу осторожно скользили расплющенные игрушечные машины, они осторожно ощупывали деревья и стены домов дрожащими пальцами света. Около игрушечного кафе толпились игрушечные люди, оттуда доносилась развеселая музыка, и в такт ей мигал игрушечный фонарь на углу, не зная, на что решиться, вспыхнуть или погаснуть окончательно.

— Ты скоро? Ты где?

— Не здесь, — сказал я и снял ласты.

Я осторожно перевалил через перила, и позади меня захлопнулись створки жемчужницы.

Я летел очень долго. И на каждом этаже отмечал свой день рождения.

…Маленький мальчик поймал жука. Привязал ему к лапке нитку и заставлял летать по кругу. Жук летал.

Когда мальчику надоедала игра, он засовывал жука в вагончик от детской железной дороги. А потом жук разучился летать. Наверное, ему было скучно жить в железном, с нарисованными окошками вагончике. Он шуршал там листьями и конфетными фантиками, скребся и — мальчик слышал это, прикладывая вагончик к уху, — тихонько вздыхал, И тогда мальчик решил построить ему из стеклышек и щепок дом под кустом смородины. В доме было крылечко, окошечки и пластилиновая кроватка, но жук все равно не хотел летать. Мальчик рассердился, но еще не понял на кого. Он думал — на жука. Он сломал ногой домик — глубокая борозда в жирной земле, а жука зажал в кулаке. Жук ворочался и кололся. Мальчик размахнулся и подбросил его высоко вверх. Жук взлетел маленьким черным камушком и так же, камушком, стал падать.

Мальчик испугался, что жук разобьется, но у самой земли он расправил крылья и, тяжело гудя, кругами, стал подниматься над кустами смородины и крыжовника, над разлапистой шелковицей, потом перелетел через забор и исчез.

Я улыбнулся мальчику и полетел дальше.

…Голенастый, нескладный, весь из вредности и комплексов подросток сует в щель автомата с газводой кусок проволоки вместо монеты и воровато озирается, готовый тяпнуть любую занесенную над ним руку. Вечером он будет подписывать открытку девочке из параллельного класса: "Что пожелать тебе, не знаю, ты только начинаешь жить. От всей души тебе желаю с хорошим юношей дружить." Потом будет долго давить прыщи перед зеркалом в ванной, а уже перед сном положит в портфель колоду порнографических карт, чтобы пустить их по классу, когда седая русачка, млея от избытка обожания, будет говорить о чистейших образах тургеневских девушек.

Я ухмыльнулся и полетел дальше.

…Юный щеголь, вчера абитуриент, а сегодня уже студент, одетый в теснейшие джинсы и батник на кнопках, сидит с первой своей девушкой на скамейке позади колхозного клуба ив руках у него первая в жизни бутылка вина, а в зубах — первая сигарета.

— Вино налито, оно должно быть выпито, — цедит он, изо всех сил сдерживая кашель.

— А штопор ты захватил? — деловито осведомляется девушка.

Он молча поворачивает бутылку, горлышком от себя и сильно бьет по донышку ладонью. Уверенно бьет. Пробка вылетает.

— Ого! — говорит девушка без удивления.

Они пьют вино по очереди из горлышка, а когда кончается вино и слова, он, чтобы заполнить паузу, судорожно привлекает девушку к себе и начинает целовать. Он потеет от желания и страха, непослушными пальцами возится с какими-то крючочками и застежками, а в голове вертится и зудит фраза из Сэлинджерам"…так я битый час возился, пока не стащил с нее этот проклятый лифчик. А когда наконец стащил, она мне готова была плюнуть в глаза".

— Помоги же!

Девушка в темноте улыбается и качает головой. Она старше щеголя.

Наконец он справился и впервые увидел ждущее его тело. Но времени прошло много, слишком много, он успел лишь коснуться его, и закричал от злости и стыда, и ударил кулаком о землю.

— Бедный мальчик, — сказала девушка.

Все прошло. Он услышал звущ музыки из клуба, где-то в стороне назревала крикливая драка между студентами и аборигенами, и ночной ветерок холодил кожу.

Я покраснел и полетел дальше.

…Трое сидят на кроватях в общежитии и ведут содержательную беседу под пиво в вяленую корюшку.

— При рождении каждый оказывается на вершине горы и начинает скатываться вниз, скользить. У кого больше коэффициент трения, тот и остановится ближе к вершине, а мимо него будут скользить другие и падать в пропасть.

— Человечество — это одноатомный газ в баллоне. Частицы сталкиваются друг с другом и со стенками, и каждая частица хочет найти в баллоне дырочку, чтобы вылететь и лететь с постоянной скоростью в бесконечность.

Они подолгу молчат, смакуя только что изреченную мудрость и придумывая следующую, а потом один задумчиво говорит:

— Ба.

— Бу, — говорит другой.

— Бы, — присоединяется третий.

Потом мне еще часто приходилось краснеть и отворачиваться.

А потом я смотрел во все глаза, но летел все быстрее и быстрее. Вэ равно вэ-нулевое плюс жэтэ. И хоть вэ-нулевое равно нулю, от жэтэ никуда не денешься.

Ему повезло. Ему отчаянно повезло. Она первая подошла к нему и сказала: "Я тебя люблю".

Он не понял везения, не поверил. А потом поверил, но чем больше она доказывала, тем больше ему хотелось, чтобы она доказывала.

В конце концов она устала, небо затянулось низкими серыми тучами, и пошел мелкий дождь.

Воздух свистел в ушах, и глаза слезились. Передо мной мелькнула стиральная машина "Эврика-полуавтомат", кухонный гарнитур, скандал из-за потерянного кошелька, талоны на колбасу и масло с ползающим по ним тараканом, радуга над осенним полем, пыльная дорога меж холмов, черные крутобокие корабли, крепостные стены…

Пролетел какой-то незнакомый старик, собачьими глазами глядящий на окна и констатирующий прохождение жизни, и я упал…

…на аккуратное дымное колечко. Я лежал на нем и покачивался, как на автомобильной камере посреди озера. Фиолетовый ноготь уцепился в край колечка и подтащил меня к себе.

— Ага-а-а, — сказали пухлые губки. — Ага-а-а.

Великолепно небрежным жестом она отослала великолепных попсовых мальчиков.

— Я уже приглашена.

— Кгхм, — сказали попсовые мальчики, отослались и быстренько разобрали девчонок в ажурных колготках и юбчонках по самое ой-боже-ж-ты-мой!

— Быдло, — процедили им вслед пухлые губки и коснулись моего уха. — Достаточно попробовать на вкус одного, чтобы понять, что все остальные тоже протухли.

Одна рука легла мне на затылок, другая на плечо. Скосив глаза, я видел фиолетовые кинжалы в опасной близости от своего горла.

— За одного битого двух небитых дают, но я предпочитаю не разменивать. Ты тоже? А сердечишко-то колотится! А если еще ближе?

Я был окружен ею с трех сторон и думал, что ближе уже некуда, но ошибался. Сердечишко в самом деле колотилось, но вовсе не из-за этого. Хотя из-за этого тоже.

Я не танцевал десять тысяч лет. Когда мы шли танцевать, мы надевали джинсы в обтяжку, швы на этих джинсах были тщательно потерты хлебной коркой. Наши рубашки были донельзя приталены, а подтяжечная сбруя образовывала на спине узор посложнее "лестницы святого Иакова" или "фигуры оймеджей".

Мы танцевали под "Кинг Кримсон", и "Тэн-си-си". Мы млели в темноте под лед-зепплинскую "Лестницу в небо" и арию Марии Магдалины из "Христа". Мы скакали под "перлов", "слайдов" и "пинков". Иногда мы снисходительно разминались под "АББА" и никогда под "демократов".

С тех пор мальчики изрядно поглупели, а девочки помолодели, постройнели и посимпатичнели. И все танцевали под Давида из "Аукциона". И пел Давид по-русски:

Рыбка плавает в томате,

Рыбке в банке хорошо.

Что же я, ядрена матерь,

В жизни места не нашел?

О-о-о-о-е-о-х-х!

Мы танцевали под музыку тогда, они танцуют под слова сейчас. Впрочем, этим разница и исчерпывалась, механика процесса и его физиологическая подоплека остались те же.

Попсовый мальчик говорит что-то на ухо колготочной девочке, а рука его будто невзначай соскальзывает с ее плеча на талию и еще ниже. Девочка запрокидывает голову, хохочет, эволюции руки решительно не замечая. Игра, правила которой известны всем.

— А вот этого не на… — проговорил я и осекся, подумав: "Собственно, почему бы и нет?"

За пухлыми губками оказались острые зубки и шустрый язычок. Не скажу, что было неприятно. Смущали лишь фиолетовые кинжалы у горла и на затылке. Сердечишко колотилось. Теперь не я танцевал, меня танцевали.

Вокруг одобрительно считали:

— Десять, пятнадцать, двадцать…

— Триста… Пятьсот… Даешь рекорд!

— Миллион!

Кто-то дохлопал меня по плечу.

— Слышь, мужик, остынь. Ажио взопрел весь. Слышь, че скажу! Твоя-то, кажись, тут где-то…

Я дернулся, и кинжалы вонзились в затылок. Я рванулся и взвыл от боли. Я вырвался, посмотрел по сторонам и увидел то, чего не видел раньше.

Вероника. Десять, двадцать, тысячу раз тиражированное лицо. Вероника в вареной юбчонке, вероника в бананах, вероника, к кому-то льнущая, вероника, от кого-то отбивающаяся, вероника, смеющаяся над кем-то, и вероника, над которой смеется кто-то.

Вика. Ника. Вера.

Вероника.

Я схватил за руку ближайшую веронику, и она с готовностью повернула ко мне улыбающееся лицо, знакомое до затерявшейся в левой брови родинки.

Я шагнул к ней, но пухлые губки сложились в трубочку и втянули воздух. Вихрь подхватил меня и понес туда, откуда я только что вырвался. Фиолетовые ногти зажали сигарету, услужливо загромыхало кресло, глубокая затяжка, задержка дыхания, а потом меня выдохнули через нос вместе с аккуратным сизым колечком.

— Вот теперь лети. Фу-у-у!

Я никуда не полетел. Мне некуда было лететь. Я стоял на месте, а моя голова делала семьсот семнадцать тысяч девятьсот шестьдесят четыре оборота в секунду. А вокруг стояли вероники.

Но я же знаю, что Вероника одна! Которая из этих?

— А ты в сердце загляни. В нем ищи корень, — посоветовали косоворотки.

Я машинально поблагодарил и двумя руками остановил вращение головы.

Дождь начинается с капли.

Лучше бы они вообще не имели лица.

На улице:

— Девушка, милая девушка, как вас зовут?

— Вероника.

— Вы позволите взглянуть на ваше сердце?

— Отвали.

На скамейке в парке:

— Девушка, вам не скучно?

— Теперь скучно. Проходи, не засти.

Первая дюжина меня отшила, и я понял, что все делаю не так. Слишком робею, и в глазах ясно читается, что именно мне нужно.

Первая удача стоила мне трех дней осады, двух коробок конфет, бутылки шампанского по ресторанной цене и пачки "Мальборо". Первая удача обернулась поражением. Я держал сердце на ладонях и чуть не выл от досады: не то. Еще три дня я пытался втолковать это веронике, с ужасом ожидая, что шоколад кончится — и опять слезы.

На третьей дюжине сформировался свод правил:

— не спешить.

— не медлить.

— не молчать.

— делать паузы.

— говорить обо всем, кроме главного.

— ничего не обещать словами.

— обещать все, но не словами.

— не просить.

— брать, но так, словно делаешь одолжение.

Я разработал проникновенно-внимательный взгляд.

Я раздобыл всепонимающе-усталую усмешку.

Я сочинил пять гладких и пять колючих историй, которые проговаривал бархатистым, обволакивающим голосом.

Я купил коробку иголок для проигрывателя и два ящика пластинок "Алан Парсонс проджект".

Началась работа. Скоро я очень удивлялся, если в середине последней песни на второй стороне ("Старый и мудрый") не видел протянутого мне сердца.

Совсем негодные я возвращал немедленно. Если же замечал хоть одну дорогую мне черточку, оставлял.

Я отчаялся найти море и хотел составить его из капель.

Это титанический труд, сродни старательскому: из горы пустой породы вымыть несколько драгоценных пылинок. Попутно выяснилось, что вероники совершенно лишены инстинкта самосохранения. Чем больше скапливалось у меня сердец, тем больше было желающих. Очередь выстраивалась на три квартала. Пришлось отказаться от музыки и историй. Соседи были очень недовольны шумом на лестничной площадке, но после трех минут общения со мной готовы были согласиться даже на установку парового копра у себя под дверьми. Зато очень довольны были таксисты: вероники не скупились и оплачивали дорогу в оба конца, частенько забывая сдачу.

Иногда у меня собирались друзья, и я отдыхал, уютно устроившись в глубоком мягком кресле. Мы курили, пили кофе, слушали музыку и говорили обо всем на свете, от экзистенциализма до прогрессирующего в некоторых странах амбидекстризма. Приятно пообщаться с людьми, читавшими "Я и Оно", "Гиту" и "Миф о Сизифе".

Но однажды ввалился какой-то тип в расстроенных чувствах, с дрожащими губами и дергающейся щекой, вырвал меня из любимого кресла и заорал, брызгая горькой слюной:

— Где она?

Я был спокоен. Я был само спокойствие, к подобным инцидентам я уже привык и спросил своим глубоким, бархатным голосом:

— Кто тебе нужен, друг мой?

— Вероника!

— Вероника или вероника?

— Вероника! Моя Вероника!

Глупец, он думал, что Вероника может ему принадлежать!

— Ее здесь нет.

Ее здесь в самом деле не было, но парня мне стало немного жаль, хоть он и забрызгал мне всю рубашку. Я отдал его на попечение случившимся здесь вероникам, сменил рубашку и подошел к зеркалу, чтобы повязать новый галстук. Я повязал галстук, проникновенно-внимательно посмотрел в зеркало и всепонимающе-устало усмехнулся. А из зеркала проникновенно-внимательно смотрел на меня и всепонимающе-устало усмехался Марк Клавдий Марцелл, я собственной персоной.

Итак, дело сделано.

Я видел занесенное копье, но не обернулся. Знал: не осмелится. Трус, размазня, тряпка. Не осмелится. И оказался прав. Светофор после зеленого мигнул желтым и опять зажег зеленый.

Таксист не пикнул, выслушав невыгодный адрес, развернулся на перекрестке и погнал по осевой. На чай я ему ничего не дал.

Маленькая ладошка в моей руке была холодной, почти бесплотной. Я едва сдерживался, чтобы не сжать ее до хруста, до крика, до подтверждения: я здесь, я живая, я рядом.

Я привел Веронику домой. Замок с подхалимской готовностью щелкнул за нашими спинами. Вероника вздрогнула и тихонько вздохнула. Или всхлипнула?

— Часы. Стоят, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Заведи. Пожалуйста.

Она подошла к часам, подтянула гирьку, толкнула маятник. От громового тиканья мне заложило уши. Маятник раскачивался, но стрелки были неподвижны. Без пяти пять.

— Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше?

Я не знал, что ответить часам, не знал, что дальше. Я шел, чтобы дойти, бежал, чтобы добежать, летел, чтобы долететь, покрылся неуязвимой броней, чтобы победить. Ясно видел цель и сам стал средством ее достижения. Стер в кровь ноги, но дошел, обломал крылья, но долетел. Порвал ленточку, и приз был в руках.

— Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше?

У нас был свой язык, и на вопрос "чапить бум?" было принято отвечать "бум-бум".

— Чапить бум?

— Что?

— Чай пить будем?

— Да.

— Индийский, грузинский, цейлонский, зеленый, английский на розовых лепестках, китайский, с мятой, душицей, чабрецом?

— Горячий.

Я метнулся на кухню, обхватил чайник ладонями, и он закипел. Достал из шкафчика наши праздничные чашки, а из холодильника двести сортов варенья, включая абрикосовое. Откупорил сто банок сгущенки и квадратно-метровую коробку московских конфет.

Все было готово, и я позвал Веронику. Пока она сто тысяч лет шла из комнаты на кухню, еще раз осмотрелся и остался доволен. Едва ли там ее поили чаем вкуснее.

Вот только тараканы. У нас их никогда не было. Я знал, что это означает, но не хотел верить. От соседей набежали, думал я. Потравим. Я дунул на них, они ретировались за холодильник и опасливо зашевелили усиками.

Вероника села на свое любимое место у окна.

— Варенья положить?

— Нет, спасибо.

— Сгущенку?

— Нет, спасибо.

— Конфеты, мед?

Я суетился, был назойлив и противен самому себе. Вероника смотрела в окно и пила чай мелкими глоточками. Без сахара.

— Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше? За окном достраивался второй этаж универмага, и тощие краны тягали поддоны с раствором. Очень интересно.

Чашка хрупнула под моими пальцами и рассыпалась в пыль. Я вскочил и грохнул кулаком в стенку. С потолка посыпалась штукатурка, соседи снизу постучали по батарее. Проползла вечность, прежде чем Вероника оторвалась от окна и посмотрела на меня.

— Извини, я не расслышала. Ты что-то сказал?

— Нет!

— Ну, извини.

Она опять повернулась к окну, а руки ее в это время собирали в мойку посуду, протирали стол, намыленным кусочком поролона до безнадежной чистоты отмывали чашку и блюдца.

Смотреть на это не было сил.

Я вернулся в комнату. Без пяти пять.

— Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше?

— Хочешь, посмотрим наши фотографии? Ну те, гагринские, и еще студенческие, и владивостокские, и где ты с яблоком под деревом, когда на шашлыки ходили с Сережей, и где ты в черной куртке на трапе теплохода, и в каскетке на пляже, и у своей установки на работе. Хочешь?

— Давай.

Я тащил из прошлого ниточки, но они были слишком тонкими, резали в кровь пальцы и рвались одна за одной.

— Кстати, как у тебя на работе?

— Нормально.

— Хочешь, купим машину? Белые "Жигули", девятую модель. Хочешь?

— Зачем?

— Ездить. Будем ездить, тебя запишем на курсы, получишь права. Хочешь? Или куда-нибудь за бугор по турпутевке. У меня знакомые в "Спутнике". Хочешь?

Я говорил и говорил, а стены и пртолок медленно сдвигались, давили на плечи, сжимали, с боков. Я едва держал потолок, и мне было тяжело.

— Пойдем погуляем! — закричал я.

— Куда?

— Куда-нибудь!

— Зачем?

— Просто так!

Я выскочил в дверь вслед за Вероникой, и потолок рухнул.

Что приятнее: знать, что ты лучше или что все остальные хуже?

Как-то раз я видел по телевизору олимпийского победителя в марафоне. Он только что финишировал и на верхней ступеньке все еще тяжело дышал. На него было жалко смотреть, столько недоумения, обиды и растерянности было в его глазах, когда он разглядывал маленький желтый кружочек. В конце концов он снял медаль и зажал в кулаке. Наивная уловка: так ему казалось, что ее нет.

Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше?

Пусть исполняются заветные желания лишь у наших злейших врагов.

Пусть в наказание будут услышаны молитвы лишь неисправимых грешников.

Пусть мы будем мучиться и искать, и пусть нам не доведется найти утерянное.

Зря я повел ее гулять.

Мы прошли мимо автозаправочной станции, и сто двадцать пять шоферов попали в больницу с вывихом шейных позвонков, а сто тонн девяносто шестого бензина вылилось из пистолетов на землю.

Мы шли мимо пожарной части, и пожарные машины, задрав к небу брандспойты, изображали из себя стадо веселых красных слонов на водопое.

Мы шли вверх по проспекту Науки, и автобусы сворачивали с маршрута, чтобы лотаращиться на Веронику стрекозиными глазищами.

Пальцы Вероники лежали у меня на сгибе локтя, на самом краешке, не лежали, а касались. Я хотел поправить ее руку, но боялся, что она уберет ее совсем.

Я боялся глазеющих на нас автобусов, ликующих пожарных машин и двух взводов курсантов, по разделениям сопящих на счет "раз-два-три".

Так мы и гуляли: автобусы, пожарные машины, сбежавшие из больницы шоферы с забинтованными шеями, два взвода курсантов и не поддающийся счету рой студентов, профессоров и попсовых мальчиков.

Всем им нужна была Вероника. Моя Вероника.

У кинотеатра "Академия" косоворотки втолковывали толпе неопохмелившихся алкоголиков корневые истины и разъясняли, кто кого спаивает и кому это нужно и зачем. Толпа колыхнулась и потекла к Веронике. Запахло сивухой и завтрашним дефицитом. Косоворотки взвыли и выхватили топорики из-за витых поясков, но сдвинуться с места не смогли, наконец-то обретя корни, пробив ими асфальт и прочно запутавшись в подземных коммуникационных сетях.

Я схватил Веронику за руку.

— Бежим к Сережке!

Я бежал так, как никогда еще ни от кого не бегал. Бетонные львы, похожие на Иннокентия Смоктуновского, разевали бетонные пасти от удивления и что-то кричали вслед. Слова можно было разобрать только остановившись.

Сережина комната была доверху набита рулонами каких-то переплетных материалов, запчастями к КамАЗу и коробками с картотекой. Холодильник был отключен. — Самого Сережи дома не оказалось, но мы все равно его увидели. Покрытый толстым слоем перламутра, он был приколот к вечернему платью Анюты. Она шла по Морскому проспекту, держала под мышкой что-то увесистое, обернутое в несколько слоев фотобумаги, а впереди двое небритых, в фуфайках, катили бочонок черной икры. Они бросили бочонок и присоединились к нашей процессии, а Анюта пошла дальше, толкая бочонок туфелькой из акульей кожи и водянисто ругаясь.

Больше идти было не к кому, и я свернул в лес.

Позади горестно взвыли, уткнувшись глазами в деревья, автобусы и пожарные машины. Потом отстали страдающие одышкой профессора и алкоголики. Дольше всех держались курсанты, но без азимута, компаса и карты потерялись в зарослях и они.

Мы остались одни.

Лес был тих и ароматно прозрачен. Прошлогодняя хвоя шуршала под ногами. Вероника высвободила свою руку из моей и пошла вперед. Тропинка извивалась от удовольствия при каждом ее шаге, ели отклоняли лапы, освобождая проход, чтобы за ее спиной с размаху хлестнуть меня по лицу.

Мы шли долго. Но вот между деревьями показался просвет и послышалось конское ржание.

Вдрызг исспотыкавшийся, исцарапанный и усталый, я вышел вслед за Вероникой "а поросший сочной травой пологий берет реки. Тонкий туман стелился над водой, и по колено в тумане стояла тощая лошаденка и пила, прядая ушами и кося на нас слезливым лиловым глазом. А со стороны не замеченной мной раньше полуразвалившейся конюшни спешил к нам, размахивая руками и трясябородой, кентавр Василий.

Он подскакал, весь сияя от счастья. Выдрал репьи из бороды и галантно поцеловал Веронике руку.

— Я нашел ее! — сообщил Василий. — Нашел!

Я кивнул в сторону лошаденки:

— Вот эту? Но ведь бескрыла.

— Бескрыла! — радостно подтвердил кентавр.

Почему-то он меня раздражал. Я ехидно осведомился:

— А как же пыль?

— Даже пыль из-под копыт может быть драгоценна, если лошаденка любима, — менторским тоном ответствовал Василий. — А крылья… Слушай, да пропади они пропадом!

Он оглянулся на лошаденку, пробормотал "не уходите, я сейчас" и поскакал к ней. Он зашел в воду, и пока лошаденка пила, заботливо отгонял от нее слепней, смешно размахивая руками и тряся бородой.

— Что-даль-ше? Что-даль-ше? Что-даль-ше?

Почему раньше этого не было?

Или я просто не замечал?

С Вероникой невозможно показаться на улице, ее осаждали толпы поклонников. Ее нельзя было оставить дома, они норовили залезть через балкон или выломать дверь. Каждый день, возвращаясь домой, я ожидал, что ее там не окажется. Я издергался и устал, хотел уверенности и безопасности.

Я понял, что делать дальше.

Я прочел десять тысяч книг по архитектуре. Корбюзье и Нимейер мне не подходили: слишком легковесно и ненадежно. Готика была хороша, но слишком трудоемка. Мне нужна была надежность, прочность и простота.

Я подкупил строителей, подъемные краны доставляли мне бетонные блоки прямо на балкон.

Днем я выкладывал стены и башни, копал ров, а ночью ходил вокруг дозором, подливая масла в светильники и распугивая тени по углам пламенем факелов.

Я выложил стены в сто локтей толщиной и пятьсот локтей высотой. Они были неприступны. Двойные Скейские ворота обшил листовой медью и снабдил прочными запорами. Вырубил всю растительность в долине Скамандра, и до самого моря открывался прекрасный обзор. Никто не мог подкрасться незамеченным.

Я закончил работу и впервые уснул спокойно. Я спал чутко, едва слышные всхлипывания разбудили меня. Вероника сидела на постели и плакала, вздрагивали прикрытые легкой тканью худенькие плечи. Она изо всех сил сдерживала слезы и изо всех сил дула в сложенные лодочкой ладошки. И тогда ее лицо освещалось исходившим из ладошек трепетным светом.

Почувствовав мое движение, она схлопнула ладошки и прижала к груди.

— Покажи, — приказал я.

Она не посмела ослушаться и протянула мне на ладони крохотный, едва мерцающий уголек.

— Что это?

— Звезда, — прошептала она.

Я скрипнул зубами: кто-то все-таки умудрился прокрасться!

— Откуда?

— Из зенита.

— Кто?

Она не ответила, по щекам заструились слезы. Я схватил звезду, и она сразу же погасла. Первым желанием было зашвырнуть эту безделицу куда подальше, но у меня оставалось еще немного цемента, и я замуровал звезду в стену.

А утром, обходя крепость дозором, я увидел на горизонте множество черных точек. Они быстро приближались. Тысяча двести черных крутобоких кораблей, вспарывая длинными веслами воду, неслись к моему берегу.

Что и следовало ожидать. Было бы странно, если бы они не явились.

Во мне было пятьсот локтей вышины и сто локтей толщины. Портландский цемент делал меня монолитным. Дрожь предвкушения пробежала по моим стенам, в которых не было изъяна. Подобрались и напружили мышцы готовые к осаде башни.

Я усмехнулся и стал ждать.

Самое вкусное в капусте — кочерыжка. Верхние листья обычно вялые, тонкие, почерневшие по краю, отделяются легко. За ними еще слой листьев и еще. Они пожестче и потолще, ломаются с сочным хрустом, скрипят. Растет на столе груда листьев. Из них можно приготовить множество вкусных вкусностей.

Можно сделать голубцы, а можно мелко пошинковать и потушить или пересыпать солью, придавить гнетом без жалости, а зимой… Да мало ли чего можно сделать!

Но кочерыжка!

Я обдирал себя как капустный кочан. Росла и росла на столе груда листьев. И каждый лист-я. Я-у-костра, я-в-темноте, я-на-каменных-плитах, я-бегущий-по-дороге и я-преграждающий-путь…

Был я, который написал "у меня жена ведьма", и был я, который спросил: "А почему, собственно, ведьма?" А другой спросил: "Слушай, а какая она — Вероника?" И тогда всеначали говорить наперебой, и каждый говорил о другой Веронике.

Я обдирал себя как капустный кочан и боялся: вдруг этот лист последний, а кочерыжки нет?

Я обдирал себя как капустный кочан и сомневался: вдруг Вероники, моей Вероники, вообще нет? Вдруг я ее выдумал?

Я обдирал себя как капустный кочан и ждал: сейчас, вот сейчас подойдет Вероника и скажет "хватит".

Но листья не кончаются. Вероника не прдходит, а часы остановились без пяти пять. Чтобы как-то узнавать время, я каждую минуту вручную передвигаю стрелки.

А если еще один листик содрать, а?

Николай Полунин. Коридор огней меж двух зеркал

Длиннохвостая птица, сидевшая на полусгнившем пеньке, насторожилась и завертела головкой, посверкивая черными бусинами глаз. Снизу, из-за густой поросли орешника, куда убегала, спускаясь, тропинка, слышались голоса поднимающихся в гору людей. Мужскому голосу вторил детский, звонкий, как ручеек в овраге за орешником. Птица перепорхнула на ветку повыше, качаясь на ней, увидела обоих — высокого мужчину в поношенной куртке и рабочих брюках и идущего рядом мальчика в яркой каскетке и комбинезончике. Сверху тоже послышались шаги, и на поляну они вышли одновременно — мужчина с мальчиком и дородный господин, весь облик которого говорил, что это богатый постоялец какого-либо из пансионатов по ту сторону перевала, забредший далеко в поисках местечка поживописнее. На груда у него болталась расчехленная туристская видеокамера. Он обрадовался встречным, спросил, не доведет ли его тропинка до деревни в долине, и как деревня называется, и можно ли там поесть. Мужчина в куртке охотно отвечал ему и все объяснил; мальчик не выпускал руки своего спутника. Господин раскланялся, приподнял шляпу с перышком, мужчина также улыбнулся, кивнул.

Лишь только турист, повернувшись к тропинке, сделал первые шаги, мужчина посмотрел, будто спрашивая, в глаза мальчику.

— Да, — ответил тот.

— Беги, — коротко приказал мужчина, и мальчик рванулся вверх, туда, где тропинка уходила в скалы. Мужчина распахнул свою куртку, сдернул с ременной петли короткорылый черный автомат — и дородный турист рухнул, крутанувшись на каблуках, и брызнули осколки камеры.

— Конечно, я не пессимист, хотя основания для пессимизма есть. В повседневной жизни андроид Балтерманца абсолютно неотличим от любого "настоящего", если так можно выразиться, человека. Они обладают памятью — и оперативной, и фундаментальной — и могут рассказать вам о своих якобы существовавших родителях и друзьях детства, способны решить сложную этическую задачу. Более того, зачастую им в индивидуальном порядке подбирались биографии с реальными деталями, а то и целые судьбы…

— Именно этим, должно быть, и объясним пресловутый "бум разведок"?

— Действительно, все, так сказать, тайные полиции мира были спешно переключены на проверки и перепроверки досье своих граждан и заведение новых. А также — на граждан чужих стран, как правило — стран-соперниц.

— То есть теперь можно с уверенностью утверждать, что практически каждый из пяти с половиной миллиардов землян где-нибудь да учтен как "подозреваемый на андроида"?

— Все не так просто. Есть большое число стран и регионов, где подобный учет населения попросту невозможен. Как правило, это слаборазвитые и развивающиеся страны, но не только. Балтерманц это, конечно, учел, хотя по некоторым данным можно полагать, что большинство андроидов осело в странах с европеоидным населением. Хотя проблема, безусловно, носит общечеловеческий характер.."

Из интервью д-ра Альберто Валентин, председателя Специальной комиссии ООН.

1

Питер Вандемир пил по утрам стакан теплого молока, и ни одна новость в этом сволочном мире не могла помешать его привычке. Элла приносила ему молоко в любимом синем стакане, на салфеточке, и он всякий раз радовался этому привычному действию. Покосился на вазочку со сдобными рогаликами. Вот же, ей-богу…

— Ты продолжаешь меня искушать, моя прелесть.

— Пити, они были такие свежие, я подумала…

— Когда-нибудь я помру от одышки, только и всего. Ладно. Что там происходит в нашей богоизлюбленной стране и вообще в мире? — он откинулся на спинку кресла.

— Вчера в вечернем выпуске сказали, что проект "Меркурий" откладывается еще на год. Сказали, что снова из-за андроидов — никто ведь не поручится, что они не проникнут в космос.

— Разумеется. — Он отпил глоток. — Мы будем охранять свой космос. Наш космос на замке. Как Первый Федеральный банк. — Он отпил еще глоток. Питер никогда не читал по утрам газеты и довольствовался пересказом Эллы. А если не бывал дома по утрам, то обходился и вовсе без этого. — Так, это — в мире. А где-нибудь поближе?

— Марта не собирается выходить замуж, так она мне сегодня заявила, представляешь? Мол, вдруг жених у нее окажется "невсамделишним", и как будет стыдно.

— Передумает. Восемь лет — не возраст, посмотрим, что она заявит лет через пяток. Но ребенок растет рассудительным, в уважении к нормам морали и общественному мнению…

— А еще…

Но он так и не узнал, что еще. Загорелся вызов, звонили наверняка из конторы.

— Пити, тебя.

— Сейчас, — он махом допил молоко, подумал, как обычно: ну вот, лишают последнего. Спросил Эллу:

— Папа?

— Лина.

Лина — Папина секретарша. Может, не стоило и спешить, зря скомкал удовольствие.

— Да, девочка. Доброе утро.

— Доброе утро, Питер. Вам — срочно прибыть. — И, пригнувшись, так что нос уплыл в угол экрана: — У Папы тип из полицейского управления, ва-аж-ный… — Отодвинулась. — За вами послан Ладислав.

Ишь ты, Папа не пожадничал собственным аппаратом, значит, и впрямь дело срочное. Поглядим. Не слишком-то я люблю срочные да спешные дела. Чертов Папа…

— Прелесть моя, я надолго, Питеру-младшему надери уши за его успехи в колледже. Если достанешь, конечно…

Ладислав всю дорогу молчал, но Питера это ничуть не занимало. Ладислав есть Ладислав, что с него взять. Они шли над шоссе, и Питер примостился считать машины в сторону города и обратно. Он никогда заранее не думал о предстоящей работе, это была привычка еще более давняя, чем стакан молока по утрам.

Ладислав посадил на крест в круге с точностью, кажется, миллиметровой. Направляясь к лестнице, ведущей с крыши внутрь офиса, Питер увидел на лужайке под грабами длиннющий лимузин с дурацкими буфами на задних крыльях — возрождались фордовские моды середины прошлого века.

"— Меня часто спрашивают, какой это был Балтерманц, на что я неизменно отвечаю: а которого вы имеете в виду? История знала трех Балтерманцев, двое из них приходились друг другу отдаленными родственниками, но ни к одному из тех родов нынешний Балтерманц не принадлежал…

Для нас, знавших его несколько ближе, чем другие, он всегда был просто выдающимся ученым, достаточно богатым, чтобы воплощать любые свои идеи. Никто и не подозревал об истинном масштабе его работ. Как никто из нас понятия не имел, что он является обладателем одного из самых значительных состояний Земли. Африканские копи и урановые рудники его отца и деда плюс сокровищница матери-брахманки, оставшейся последней в роду… Х-м, я сейчас подумал, у него и в самом деле было занятное смешение кровей… Во всяком случае, теперь совершенно ясно, что это был исполинский проект, единолично задуманный и осуществленный. Вернее, остановившийся на полдороге — по-моему, все телеэкраны мира обошла запись этого единственного репортажа, который успели отснять в каком-то из "родильных домов" до того, как все они взлетели на воздух.

— Обошла и была изъята.

— Вот как? Мне об этом ничего неизвестно.

— Какова, по вашему мнению, примерная численность андроидов Балтерманца, которые сейчас находятся среди людей?

— Я могу назвать только порядок. Десять тысяч. Но, по-видимому, их гораздо больше. Тридцать тысяч, может быть — пятьдесят… Не спрашивайте меня о предполагаемых целях, которые преследовал Балтерманц. Это был гений, не завершивший свою работу, а гений, если вы помните Шопенгауэра, попадает в цели, которых обычный человек не видит. Боюсь, что эту… цель мы не увидим уже никогда. Там могло быть что угодно, вплоть до облагодетельствования всех людей, сколько их есть. Правда, пока особых перемен к лучшему что-то не видно… Но, повторяю, работа не завершена, и очень может быть, что в силу этого, а то и — кто знает? — вопреки человечество, похоже, доигралось…"

Из интервью д-ра Эмиля Навотны, профессора Сорбоннского университета.

— А-а! — показно обрадовался Папа, — вот и он. Позвольте вам представить, один из наших лучших…

— И худших, — буркнул Питер, валясь в кресло напротив приезжего типа. Тип был что надо — плешивый череп яйцом, сам маленький, цепкие лапки и цепкие глазки, как у тролля, костюмчик серый в полоску, башмаки на толстой подошве, галстук — "привет с Уолл-стрита". Папа обескураженно заткнулся, тип смачно обсасывал Питера взглядом.

— Ну что же, — тип странным образом оказался на ногах и стоял почти у самой двери, держа свой огромный бювар под мышкой, — эта кандидатура меня устраивает. Думаю, Валоски, вы ему объясните сами. Мне позвольте откланяться. Я свяжусь с вами послезавтра, — и исчез за двойными ореховыми дверьми, гордостью Папиного кабинета.

— И это — из полицейского управления? — изумился Питер. На что Папа ответил своим коронным:

— А хоть с Луны. Шутки в сторону, Пит, это — Интерпол. Совершено убийство…

— Как это я сразу не догадался!

— …и они хотят, чтобы мы занялись им.

— А сами стесняются?

— Они платят, — веско сказал Папа.

— Лео, не делайте из меня идиота. Здрассте, говорит тип, я из Интерпола, мы решили поручить частной конторе расследование убийства, очень непростого убийства, ведь всем известно, что мы занимаемся непростыми делами, да еще отвалим круглую сумму, потому как денег у нас девать некуда, а по части всяких там расследований мы слабы в коленках…

— Ну, если не утрировать…

— Вы на самом деле считаете меня сумасшедшим?

— Питер, — Папа выразительно вздохнул, — но вы же не знаете суммы.

— Ха! Тридцать тысяч еврасов! пятьдесят!

— Двести пятьдесят. И это его цена, я и рта не раскрывал. Собственно, он объяснил, что выступает как частное лицо. Инкогнито.

— Инкогнито, — проворчал Питер. — Не нравится мне это. А зачем ему было объявлять, что он из Интерпола?

— Понятия не имею. Он начал с этого разговор. Быть может, дал понять, что в случае чего у нас будет какое-то прикрытие…

— Вот именно, какое-то… а в случае чего, собственно?

— Видите ли, Пит, тут тонкость. Убитый — тоже интерполовец, и они ведут там свое расследование, параллельно. Точнее, это вы должны будете пройти параллельно с ними, но, разумеется, скрытно. Он особенно подчеркивал эту позицию. Возможно, у них какие-то кулуарные дела, одни не доверяют другим, есть желание иметь независимые данные… И еще, он, мне кажется, имел в виду именно вас. Ну, то есть он сам назвал мне ваше имя. Вы не встречались ранее?

— Лео, вы и впрямь сошли с ума. Ни за какие деньги я не полезу в это дело. Ведь это все равно что сунуть руку в змеиный клубок, только хуже… Вы что, не понимаете?

— Убитого звали М. Перси Круэр, сотрудник отдела по выявлению андроидов.

— Как?!

"— Сколько за последний год выявлено андроидов?

— За последний — ни одного. В прошлом году их число измерялось сотнями, в два предыдущих — тысячами. Такая статистика объясняется просто: андроиды растерялись после смерти Балтерманца, некоторые вообще не делали попыток скрыться. Кроме того, повторяю, больший процент выявлений приходится на страны, где сумели организовать более или менее поголовное медицинское освидетельствование.

— Значит, андроида все-таки можно определить?

— Безусловно и безошибочно. Например, взять у подозреваемого каплю крови на анализ. Вернее — попытаться это сделать, гак как с андроидом вы потерпели бы неудачу. У них отсутствует метаболизм, — но не станешь же на сей счет следить за каждым. Пока не выработаны и не приняты окончательно действенные международные правовые акты, мы постоянно наталкиваемся на нежелание сотрудничать у федеральных властей, озабоченных более спокойствием и политической обстановкой в своих странах, нежели решением проблемы в целом.

— Надо признать, они имеют основания для своей озабоченности: достаточно вспомнить волны погромов и насилия, прокатившиеся по многим странам, когда тайны "родильных домов" выплыли наружу.

Избиение ученых, разгромы больниц и клиник, взрывной рост преступности среди самых, казалось бы, стабильных социальных слоев, — я уже не говорю о продолжающихся почти открытых бандитских выступлениях безработной части молодежи…

— А вот это уже дело полиций тех стран, где подобные факты имели и имеют место. Беспорядки — это всегда беспорядки, какова бы ни была причина, их вызвавшая.

— Какую же — реально — угрозу андроиды несут человечеству?

— Человечеству — не знаю, и, по-моему, на этот счет до сих пор не существует единого мнения, но одну конкретную угрозу я могу назвать. Ученые запустили красивый термин — "вероятная нестабильность". На деле это означает, что психика любого андроида находится в крайне неустойчивом состоянии, на грани кататонического обморока, и малейшего сбоя довольно, чтобы повергнуть его в состояние шизофрении. Тогда андроид может, например, убить человека и не будет помнить, что совершил. Вот вам самое реальное зло, с которым мы боремся, а всякие там способности завораживать взглядом, летать и тому подобное — ерунда… кстати, газетчиками же и выдуманная. Помимо того, наши усилия сейчас направлены на контроль всех мест, где кто-либо еще или сами андроиды могли бы устроить новые "родильные дома"". К счастью для нас, это должно быть хотя и не очень крупное, но чрезвычайно специализированное и дорогое производство, которое практически невозможно утаить. Попытка самого Балтерманца, надеюсь, останется единственной…

— Комиссар, и последнее. Почему все материалы по выявленным андроидам засекречены? Кроме самых первых месяцев, мы больше не видели андроида, подлинность которого была бы официально подтверждена, а кассеты и дискетки с черного рынка более чем сомнительны…

— На этот вопрос я не уполномочен отвечать".

Из интервью комиссара Д. П. Торнтона, начальника отдела по выявлению андроидов, Интерпол.

2

Питер сбросил скорость, стал перестраиваться в правый ряд. Сейчас должен показаться поворот… вот он. Еще два раза повернуть, перебраться на ту сторону хребта, и дорога приведет его к этому самому "Зеленому петуху". Тоже названьице. Кой черт понес Перси отдыхать туда. Старина Перси. Он не встретил или не захотел встретить такой добродушной тирольской коровы, как моя Элла, и ему всегда было некуда возвращаться. Страшно подумать, но жизнь, кажется, начинает кончаться. Не помню, откуда его родители, но жили они в Рио. До тех самых пор жили, пока не померли, а Перси, расплатившись с унаследованными долгами, едва наскреб на билет до Европы и встретился там с другим шалопаем, который тоже хотел заработать на хлеб и джин, не гоняя траки с мороженой бараниной или просиживая штаны в чужой конторе. Не знаю, как я, а Перси выглядел на редкость неподходящим для той развеселой работы, которой мы решили заняться, хотя к тому времени тоже уже многое повидал. У меня — Африка, у него — сельва, да еще технический колледж. А был ты, Перси, такой поросеночек с недобрыми глазками… м-да, глазки его всегда выдавали. Вот дьявол, старина Перси-то, а! Сколько мы не виделись — восемь лет, девять? Девять. Но я помнил о тебе.

Трудно забыть человека, дважды спасавшего тебе жизнь. Один раз — в Лиссабоне же, в идиотской пьяной стычке, в общем-то по-глупому, но благодаря этому мы и познакомились; а другой — уже всерьез, посреди Атлантики на фешенебельном "Галифаксе", в игорных салонах которого умели стрелять, оказывается, не хуже, чем в Чикаго. Потом был Мадрид, и мы распрощались, и я на четыре с лишним года загремел за океан, а вернувшись, потопал прямиком к Папе — все-таки захотелось хоть немного подкопить, да и поспокойнее, а ты, значит, вон куда… Да, плешивый гриб с бюваром был прав, никакая другая "кандидатура", будучи в здравом уме, не взялась бы за это дело.

Папа тоже хорош со своими театральными замашками — а то он понятия не имел, знаком ли мне Перси Круэр, что означает он для меня. А что означает? Молодость и все такое, только и всего. Только и всего. Занятно, Перси всегда любил порассуждать о вещах отдаленных — дальние планеты, дальние звезды. Черта с два он тут отдыхал, мне ли не знать, где отдыхал Перси, ему подавай суровые северные виды, свинцовое море, сосны на скалах. А цена-то тебе, Перси, четверть миллиона — если, конечно, я не попадусь твоим сослуживцам, которые интересуются не меньше моего, по какой-такой причине тебя могли убрать. А может, вовсе и не интересуются, может, совсем даже знают и сейчас тихо прибирают тебя в одну из этих хрустальных заводей, откуда все путеводители советуют попробовать воду — де, мол, впервые за полвека это не повредит вашему здоровью, драгоценные туристы. В последнем случае попадаться твоим друзьям тем более не рекомендуется. Ай-яй-яй, Перси, куда же ты вляпался, если даже ты не смог выскочить?..

Питер остановился на одной из площадок на повороте горной дороги, вышел из машины. День был солнечный, небо голубое, обступившие горы будто подпирают своими телами прозрачно-белые вершины. С высоты просматривался довольно обширный участок дороги, и пока ни одна машина не проследовала в том же направлении, что и он. Но это еще ничего не означало.

У портье, он же, по-видимому, швейцар, был вид, словно его долго и отчетливо били дней так с десять назад, и вот теперь, не вылежав как следует, он мужественно встал за свою конторку.

— Малярия, дружище? — участливо поинтересовался Питер, не глядя на него.

— Простите, сэр?

— Не надо переходить на английский, я, увы, ваш соотечественник, это просто акцент. — Принял грушу с ключом. — Ну разумеется, какая малярия. В этом прекрасном климате…

— Это несчастный случай. Знаете, развелось столько хулиганья… Ваш номер девятый, самая лучшая комната. Позвольте ваши вещи…

— Я привык располагаться сам.

— О, конечно, как вам будет угодно. Второй этаж, налево.

Пансионат ему нравился, выдержанный в стиле, но ничуть не чопорный, черное дерево и медь, тихо, уединенно, глухо. До перевала рукой подать, так что хватятся в случае чего не сразу. А хватятся — не найдут, если только не пустят собаку. А портье славный, надо с ним выпить, и вообще, что тут за публика… Стоп, подумал Питер, вставляя ключ в замок, какая собака? Кто "пустят"? Эге, старина, да ты боишься. Странно. Но примем к сведению. Вспомни, тебе как-то раз на работе стало страшно, а ты не обратил внимания, и Перси пришлось прыгать через зеленое сукно, на котором лежало в общей сложности тринадцать миллионов. Что же могло меня прямо вот сейчас напугать? Вроде бы ничего особенного. Так.

Шагая через порог, Питер коротко глянул в конец коридора, где в штофной стене темнела дверь номера десятого. Нет смысла туда ходить, сказал он себе По крайней мере пока. А может, и совсем.

Через четверть часа, посвежевший после душа и в новой рубашке, Питер спустился в буфетную, где позади крохотной стойки размещался живописный бар Живых никого видно не было, но как только Питер взгромоздился на табурет, полки бара разъехались и в образовавшемся проеме появился аккуратный как куколка, человечек в жилетке, в белой ослепи тельной сорочке, в шапочке седеющих волос над явно омоложенным личиком.

— Эффектно, — причмокнул Питер.

— Приветствую вас, гость, — провозгласил человечек. Стенки съезжались за ним. Продолжая фокусы, он единым движением воздвиг перед Питером серебряную кружку, пододвинул серебряный же поднос с крекерами в перце. — Пиво "Зеленый петух".

— Пиво, — повторил Питер, поднимая крышку и заглядывая внутрь. Понюхал и, найдя удовлетвори тельным, отпил. — А вы знаете, — сообщил он, — я на диете.

— А вы бросьте, — немедленно сказал бармен, он же, по-видимому, хозяин. Церемонии на этом были закончены, он вышел из-за стойки и взобрался на табурет рядом. — Чему быть, того не миновать.

— Вы полагаете? — Питер отхлебнул еще. Пиве было самодельным, очень вкусным. — А кстати, почему "Зеленый"?

— Ни малейшего представления, — миниатюрный хозяин достал кружку и для себя и сразу сделало очень домашним. — Когда я его купил, он уже был "Зеленым", да и "петухом" тоже. Иные были времена. Брюккский заповедник! Восстановленная природа! Они ехали сюда, чтобы провести отпуск с семьей или наоборот — безразлично. А теперь они едут отсюда. Им, видите ли, сделалось чересчур тесно. Но я вас спрашиваю, что делать нам? Знаете, сколько пансионатов в Брюккской долине? Семь — они росли как грибы… Я знаком со всеми владельцами, мы всю жизнь были добрыми друзьями, а теперь, я спрашиваю, что? Теперь я говорю вам, что прекрасно отношусь к Барнсу или Оттомайстеру, но не советовал бы ехать в "Затерянный" или "Свет", нет, не советовал. Вы увидите, какие у них ванные и какая кухня. Вот что я теперь говорю.

— Ага, — сказал Питер. Он с удовольствием пил пиво, ему было уютно и хорошо, а хозяин, по всей видимости, мог в разговоре обходиться и без него.

— Мог ли кто подумать… Или, например. Я отпускаю Вилли на полдня и ночь в Брюкк, и что же? На него совершает нападение банда молодчиков, а потом его же забирают в участок, предъявляя обвинение страшно сказать в чем, — а я же знаю его двенадцать лет… Вы говорите Марс, вы говорите — Луна, но когда же наконец полиция перестанет хватать честных граждан и сумеет оградить нас от бандитов?

— Так, — с удовлетворением сказал Питер, допив пиво. Шумно отставил кружку. — Я вижу, дорогой хозяин, вы — один из немногих, кто понимает, что мир катится к черту…

— …Жаль, нет моего приятеля, — говорил Питер через два часа, — но он нелюдим… да это и понятно. Вот мужчина, который… куда вы меня кладете, Вилли? Ах да, моя комната, вид на горы… а на что же еще здесь может быть вид, не на море же… Жаль, мы не успели выпить с вами, вы славный. Не огорчайтесь, Вилли, шрамы украшают мужчину, а дураков всюду навалом… да, да, спокойной ночи…

Следующие два дня Пигер провел в пансионате безвылазно, лишь во время своей единственной прогулки обойдя дом. Да и погода не располагала к гуляниям: оба дня небо было серым, и горы в тумане. Дом был окружен лужайками и каменными садиками, глядя на него со стороны модернового фасада, нипочем было не догадаться, как старинно и хорошо внутри. Наиболее удручающим обстоятельством являлось то, что пять комнат на первом этаже, не считая гостиной с камином и столовой с буфетом, а также четыре комнаты на втором, — все они пустовали. Питер, в девятом, был единственным постояльцем. Это, конечно, никуда не годилось, но входило в исходные данные плешивого гриба, и оставалось только принять все как есть.

Правда, сам он старался изо всех сил. С утра брал бутылку вермута и уносил к себе, где выпивал пол стакана, а остальное выливал в раковину, то же проделывал и в обед, что позволяло ему весь день спокойно и бессмысленно бродить повсюду, дыша на хозяина и мрачного Вилли винными парами. Не верьте, если вам станут говорить, что самый стойкий запах дает джин. Только вермут. Добрый старый Вила Роса. За ужином хозяин продолжал жаловаться на отсутствие клиентов и расспрашивать Питера о вещах самых разнообразных, на что тот обстоятельно отвечал. И оба вечера Вилли провожал его наверх. Готовила в "Петухе" приходящая женщина по имени Эдна, и от нее-то Питер, в улученный момент ввалившись за новой бутылкой, узнал, что пансионат, как, впрочем, и все остальные, существует чуть ли не себе в убыток и что, если уж ему так хочется знать, то зря он сюда приехал, потому что ей-то все равно, кому готовить, а на позапрошлой неделе постоялец, тоже вроде вас, и неизвестно, зачем его сюда занесло, она-то его и не видела, была в отпуске, — так вот он пропал. Исчез, как в воду канул, приезжала полиция, забрала его вещи, всех расспрашивала. Понятно, сказал Питер, свалился в пропасть. Или укокошили беднягу местные хулиганы. Стыдно. Бандитов — вот кого расплодили без счета. Стыдно. Сейчас он пойдет и прямо заявит, что не желает больше жить в месте, где не могут справиться со шпаной из долины… хозяин! Где хозяин!?

Ой, нет, сразу принялась упрашивать Эдна, это же она Питеру по секрету сказала, а хозяин ее за это не похвалит, его положение тоже понимать нужно, но, опять-таки по секрету, если он хочет знать, то никакие бандиты здесь ни при чем и пропасти ни при чем. Пропасти все в округе спасатели облазили, и шпану полицейские допросили, ей ли не знать, у нее зять в полиции, — и ничего. Так-то вот. А она вообще считает, что это был один из тех, господи, прости, отвратительных нелюдей, он растворился в воздухе, чтобы объявиться где-то за тридевять земель, они это умеют, и потому-то ни одного из них еще не поймали и не поймают, а только врут. И это — кара Господня, потому что люди погрязли в грехах, вот так она думает, и так говорил отец Симеон, а значит, так оно и есть.

Еще Питер, разок улучив момент, быстро спустился по винтовой лесенке в гараж взглянуть на свою машину, но подходить не стал: ясно все было издалека и видно было, что работа топорная. Впрочем, в машине-то Питер ничего не держал и теперь надеялся, что все, кому хотелось, в этом убедились лично. После разговора с Эдной он не стал выливать вермут в раковину, а выцедил всю бутылку сам, сидя на своей кровати и думая. Был уже вечер, и он пошел вниз ужинать, чтобы вновь обстоятельно отвечать на неуклюжие попытки хозяина заставить его проговориться. Самое занятное, думал Питер, что бедняга и сам не знает, в чем же таком я должен проговориться, но старается. И совсем не может пить, даже жалко накачивать его каждый вечер. Но должен же я иметь хотя бы моральную компенсацию. И пусть-ка Вилли сегодня опять стянет с меня башмаки, это будет полезно во всех отношениях.

— А-а, милый мой хозяин, — икая, начал Питер с самого верха лестницы, — вы уже тут. И уже меня под…жидаете. Хочу вам признаться, у вас тут райский… уголок! Рай…ский уголок, но… но жуткая дыра, вот что я вам скажу. — Плюхнулся с размаху на диван. — А поэтому что?

— Что? — испуганно чирикнул хозяин.

— Поэтому — баста. Никакой выпивки сегодня вечером. С утра я должен быть свеж. Я совершу оздоровительную прогулку, диетически пообедаю, а затем отправлюсь в Брюкк, где намерен испытать развлечения, полагающиеся мужчине, проводящему отпуск не с семьей, а наоборот… А где Вилли? Уехал? Неймется ему… ах, вышел на минуту, прогуляться… — Питер поискал на столике с напитками, налил себе и хозяину, протянул.

— У вас, наверное, нелегкая работа, — осмелился вставить хозяин из-под своего проборчика.

— Опять вы задаете вопросы. Вы негостеприимны, то есть… нетактичны. У вас нет такта. И чувства меры. Вот… молчите… вот я за трое суток ни о чем таком вас даже не спросил. Ни о чем. Молчите! Всевышний осчастливил вас гостем, извольте приноравливаться к его прихотям.

Они выпили еще, и Питер вновь сказал, что — баста, он утром должен быть свеж. Баста, баста. Баста — это значит хватит, а паста — это макароны с сыром. Спагетти. Эдна, несите сюда спагетти. И кьянти. А мы потом споем, и пусть все пропадет пропадом. Вилли нам споет "Джовинеццу". Ему подходит.

3

В Брюкк Питер ехал двадцать восемь минут, девятнадцать — по спидометру — километров. На самом деле километров было двадцать, потому что спидометр у него врал. Зато голова соображала ясно.

Значит, никто Перси мертвым не видел. Из местных, по крайней мере. Тогда одно из двух: или плешивый гриб неумно врал — но зачем, ведь я узнал, как обстоит дело, безо всякого усилия, — или уж он-то знает наверняка. Но если знает наверняка, то почему не предупредил? Э, нет, здесь одно из трех: он и сам не знает, но меня купил как милого. Или даже из четырех… из пяти. Ох, из пяти, толстый Питер Вандемир, как ты ни изворачивайся — из пяти. Но ведь это все лежит на поверхности, и ты это про думал уже давно. А что ты не продумал? Вилли "ездил ко врачу", как вам этот факт, Питер? А этот факт мы пока не станем принимать во внимание, поскольку он не может быть понимаем однозначно. Пока не может. Так. Лучше вспомним, что нас в первый день, ну, если не испугало, то как-то смутило. С хозяином? Раньше. Я взял ключ у Вилли, сказал, что отнесу чемодан сам, прошел к лестнице, поднялся… Прошел к лестнице. По левую руку там витраж, и я увидел… ну правильно! Темно-синий "оппель". На том кусочке дороги, где поворот к зданию. И дистанция подходящая, метров двести, на пределе чувствительности "блюдца". Тогда ладно, тогда все так и должно быть. И хорошо. Вот и приехал. Никогда не бывал в этом городишке. Сейчас поглядим, где тут местная Сорок вторая. Впрочем, не сразу.

По-настоящему жизнь шла действительно на одной только улице да в нескольких ответвляющихся от нее переулках, а остальной добропорядочный Брюкк спал. Да, спал, потому что сейчас было еще не "завтра", а продолжалось "сегодня", и кукольный хозяин спал за двадцать километров отсюда, и раздраженный Вилли, а вот Питеру, несмотря на усталость, после ужина пришлось попрыгать из окон и полазить через живые изгороди. Он проехал освещенные кварталы насквозь, свернул в один из переулков на окраине.

Голос Папы в трубке был сонным и недовольным.

— Пьянствуете. Питер, вместо того чтобы выполнять свои обязанности, — сипло сказал он.

— Так точно, разрушаю печень.

— Какого дьявола, я ждал вас вчера ночью… Вы из автомата, что ли, ничего не видно.

— Из автомата, — Папе надо было дать время проснуться, и Питер терпел.

— Надеюсь, не от бензоколонки и не из бара?

— И не из аптеки. Просыпайтесь, Лео, хватит.

— Да. Ну вот, я уже все. Я уже слушаю.

— Это я вас слушаю! — не выдержал Питер, — вы что там, за три дня и почесатся не соизволили?

— Не кричите. Мы соизволили. Слушайте: все чисто, этот тип на самом деле из Интерпола, Дастин Лэгг его фамилия, в свое время провернул несколько удачных операций по борьбе с терроризмом, в основном здесь, в Старом Свете. Сейчас осуществляет обмен информацией между Интерполом и некоторыми подкомиссиями Совета Безопасности.

— Какими?

— По космосу.

Питер присвистнул: — И как же это понимать?

— Как хотите. И еще. Слушайте. Предположительно может быть связан с какой-то из военных разведок…

— Только этого не хватало.

— Совершенно с вами согласен. Далее. Никакого убийства не было, трупа никто не видел…

— Это я уже и без вас знаю.

— Так может, ваш приятель жив-здоров, а?

— Насколько тут осведомлен Лэгг?

— А вот этого сказать не могу. Наверняка он ведет двойную игру, хотя в разговоре со мной был очень искренен — да я же прокручивал вам от начала до конца.

— Искренен… Что еще?

— От столба с числом двести восемнадцать пятый столбик, если считать от Брюкка, в кустах. Набор без "стекляшек".

— Пока и этого хватит,

— Душно вам там? Не унывайте, Пит.

— Когда мне унывать, я все больше разлагаюсь, вы же знаете… Ладно, все. — И закончил: — Как наш клиент?

— Еще теплый, — отозвался Папа. — Удачи, Питер, я жду вашего звонка.

Вторым, кому он позвонил, был Серж, разговор получился очень короткий, но все эти полминуты Питер радовался, что он не видит лица Сержа. Без особой необходимости он не любил этого делать. Повесил трубку, вышел из темной будки, где не зажигал света. Дастин Лэгг, Дастин Лэгг. Лэгг. Л'Эгг. Вот это уже смешно.

На обратном пути примерно через квартал Питер увидел крутящиеся неоновые круги на стене и остановил машину. Он чувствовал сильное недовольство собой, но ничего не мог поделать. Потакание собственным привычкам тебя погубит, Пити, сказал он себе. Я только на минутку. Бар был как бар, в углу помещения сверкали и зазывно ухали игральные автоматы, малолетние хорьки звенели возле них никелем.

— А что, дружище, — сказал Питер, усаживаясь у стойки, — вы заметили, что мир катится к черту?..

— Простите?

— Я спрашиваю, полночь уже была?

— Совершенно верно. Четверть первого, мистер,

— Так. — Питер не стал поправлять. Временами легче было махнуть рукой. — А тогда налейте-ка мне стакан молока.

— Молока?

— Теплого, если вас не затруднит. Пришел новый день, надо выпить в его честь стакан теплого молока. Вы не согласны?

— О… разумеется. Вы совершенно правы. Одну минутку, мистер.

— Глянь, я и не знал, что бывают молочные быки, — нарочито громко сказал ломающийся басок за спиной. — Или это корова? Может, проверим?

— Какой это бык. Это молочный пудинг, только в штанах и пиджаке.

Питеру очень не хотелось скандалов, но он все же обернулся. Двое подростков скалили зубы. Одежонка а-ля "звездный человек", стопы браслетов прозрачного металла у щиколоток и запястий. Двое — и еще морд десять в закутке у автоматов. Пока не вмешиваются, но уже навострили уши, показали зубы, одно слово — хорьки. С такими не спустишь дело на тормозах.

— Даром что без галстука, — сказал тот, что говорил про пудинг.

Да, ничего, видно, не поделаешь. Питер совсем развернулся на табурете, приготовился встать, но внезапно к хамящим подросткам шагнул высокий мужчина в черном свитере, что-то тихо проговорил. Питер разобрал"…не стыдно…". Подростки, еще глянув разок в его сторону, вернулись к остальным, заухали примолкшие было автоматы, инцидент рассосался. Человек в свитере положил на стойку монету и тоже ушел, неловко кивнув и пробормотав извинение. Он показался Питеру изможденным.

— Это кто?

— Это учитель. Ваше молоко, мистер. Питер повернулся и увидел, что стакан молока упал, а на стойке образовалась лужа.

— Ах ты, как это я… Сколько я вам должен?

— Пустяки, мистер, не обращайте внимания.

— Учитель. Вот этих он учит?

— Никого он не учит, да и не учитель никакой, это его просто так в городе зовут, для ясности. Хотя, вообще, ученый, говорят, человек. Содержит сиротский приют, это в горах, выше, раньше заброшенная ферма была.

— Часто он тут бывает?

— Спускается в неделю раз примерно. За продуктами в магазин Бодо приезжает — это чаще. Он, говорят, вообще здешний, из Брюкка, давным-давно уезжал, теперь вот вернулся. Уважают его — видели? — даже шпана эта. — И, посчитав, что стоит перевести разговор на более интересную тему, начал: — Вы знаете, мистер, я вот тут читал в одной газете…

— Я не читаю газет, дружище, — перебил его Питер, — вот возьмите, и за разбитый тоже… Как, говорите, его зовут? Ага. Эдгар. Ага, ага… Ну, я, может, еще забегу к вам. Может, прямо завтра, то есть, конечно, уже сегодня…

Так. Эдгар, вот как его здесь зовут. Вот, значит, что меня потянуло в этот захудалый бар, вот почему черт под локоть толкнул. Эдгар. В меморандуме Лэгга у него совсем другое имя.

Перед рассветом с гор пополз туман, стекал по склонам, застревал в густых орешниках, дикой сирени, кронах дубов и вязов. Туман принес с собой запахи трав, цветущих на альпийских лугах, сырость, неясный звук коровьего колокольца, ощущение влажной ваты во рту, ушах, ноздрях. Где-то рядом хлопнула дверца машины, зафырчал мотор, но звук не двигался — просто включили обогрев.

— Все в порядке? — спрашивающий голос — из-за тумана, должно быть, — казался странным, картонным.

— Дрыхнет. Судя по-вчерашнему, он проспится не раньше чем к полудню. Слушайте, это не он. Какой-то пьяница. Слушайте…

— Ваше дело — делать дело, — не совсем стройно сказал картонный, — а решать будем мы. А вы свое дело делаете скверно. Вы его совсем не делаете. Сегодня ночью вы его упустили. Прохлопали. Проморгали.

— Да как же?..

— Он ездил в город и звонил по телефону… Ну, вы перестанете наконец трястись? Я не намерен шуметь на всю округу. Вы размазня.

— Мне холодно. Я обычный человек.

— Вот именно. — Картонный помолчал. — Если сегодня не будет ничего нового, приступаем к активным действиям…

— Сегодня он собирался в Брюкк.

— Это хорошо. Ваша задача — быть рядом, вы можете понадобиться. Мы не намерены вступать с ним в прямой контакт, он, в отличие от вас, человек не обычный… Как себя ведет хозяин?

— Нормально. Нет, погодите. Послушайте, вы бы видели сами…

— Все. Идите, уже светает. Следующий контакт — в пятнадцать часов. В непредвиденной ситуации — вы знаете что.

Хлопнула дверце. В туманной мути прорисовалась на миг человеческая фигура — и канула в белесую стену. Звук шагов. Выкатился из-под подошвы камень. Стихло. Через минуту двигатель автомобиля вновь включился, прошуршали колеса, машина ушла.

Выждав для верности еще пять минут, Питер выбрался из купы вереска в полусотне шагов выше по склону. Свитер и брюки на нем были хоть выжми, липли к телу. Он содрал с себя наушники, отделил приклад от своего "блюдца", уложил все в чемоданчик и спрятал обратно в куст. Оставил себе только маленькую черную коробочку со скругленными углами, запихнул в карман брюк. Потом, переваливаясь на затекших ногах, заспешил в ту же сторону, куда скрылась фигура перед ним, только забирая вправо, чтобы подойти к дому с другой стороны.

К старой ферме, где теперь устроен был сиротский приют учителя Эдгара, вел проселок, по которому если и ездили, то редко. Сквозь гравий тут и там проросла трава. Дом был двухэтажный, красного кирпича, во дворе сарай и просевший хлев. Питер не стал заезжать внутрь ограды из посеревших от времени жердей, оставил машину у низких ворот. Покосился на клоки колючей проволоки — впрочем, слишком старые и ржавые, наверняка оставшиеся от прежних времен.

Пройдя по пустынному двору, поднялся на каменное крыльцо и тотчас же резко обернулся, заметив голову, убравшуюся за растворенную дверь сарая. Голова была наполовину острижена, наполовину патлата, и с остриженной стороны торчало ухо, — но это Питер рассмотрел как следует, лишь подойдя к сараю и заглянув за дощатую дверь. Полустриженый стоял в темной глубине сарая и напряженно смотрел, лет ему было не больше десяти. Потом приложил палец к губам, и Питер остался на месте, чтобы не спугнуть его и других. Они сидели спиной к входу, у дальней стены, а на столе, которым служил перевернутый ящик, перед ними горели две свечи. Девочка с косами взяла две прямоугольные пластинки, оказавшиеся зеркалами, поставила на ребро и расположила так, что свечи оказались внутри зеркал. Повернула — и Питер увидел через головы замерших детей, как в многократном отражении образовался нескончаемый ряд двойных огоньков, повторяющих себя, уходящих в бесконечность.

— Здравствуйте, дети.

Зеркала упали, ребятишки разом обернулись, ойкнули при виде незнакомца…

Зеркала упали… нет, не упали. И ребята не ойкнули и не кинулись врассыпную. Девочка спокойно положила одно зеркало на другое, задула свечи. Один за другим они чинно вышли наружу, встали перед Питером. Это были на редкость спокойные и воспитанные дети. И молчаливые на редкость. Каждый смотрел Питеру прямо в глаза, и это в конце концов сделалось не слишком приятно.

— Здравствуйте, дети, — повторил он.

— Здра-а-а…

— Как тебя зовут? — обратился Питер к нолустриженому.

— Его зовут Макс, — ответила за того девочка с косами. — А меня Полина.

— А где же ваш учитель, Полина?

— Учитель уехал вниз за продуктами. С Теодором и Робертом.

— Вот как? Они ему всегда помогают?

— Им просто нужно что-то для себя. А прошлый раз ездили мы с Ольгой. Так, подумал Питер, взрослых больше нет.

— Ай-яй-яй, — сказал он, — а я-то хотел его увидеть. Мы познакомились вчера, он мне оказал одну услугу… Ну, что ж поделаешь. Ребятки, передайте ему от меня вот это — моя визитная карточка. Питер Вандемир, коммерческий агент. И вот еще что: не дадите ли напиться, такая жара…

Полина молча повернулась и пошла в дом, Питер, которому ничего не оставалось, — за нею, следом все остальные тою же молчаливой гурьбой. Со стороны это, наверное, выглядело, как если бы они взяли пленного.

А вот в доме любопытного было много. Прямо от двери шел прямой коридор с выходящими в него дверьми комнат, а в конце — лестница на второй этаж. В коридоре Питера перестали конвоировать, разошлись по своим делам, и за одной из полуоткрытых дверей Питер увидел, например, класс. На рассохшихся столах новехонькие "Джей-Би-Эль" со стереоприставками и всевозможными причиндалами, но стояли они — заметно — где вкривь, где вкось. На кухне то же. С дровяной плитой соседствовал "Дин Электрик", комбайн на восемнадцать программ, выпирая боком, с кабелями и шлангами, путающимися под ногами. Интересно, какая у них тут запитка, подумал Питер.

— Ну спасибо, деточка, — сказал он, отдавая стакан. Рядом с ним осталась одна Полина. Не глядя, она швырнула стакан в гору посуды в корыте. — Так ты передай вашему учителю от меня привет и благодарность. Я сегодня вечером уезжаю и, наверное, уже не смогу сам…

У дверей — Полина провожала его, не отпуская ни на шаг, — им вновь повстречался полустриженый. У него в руках на этот раз была охапка цветущего вереска, он собирался прошмыгнуть с нею за угол дома.

— Куда это ты несешь цветы, дружок? — поймал его Питер за плечо.

— Брату.

— Вы тут вдвоем с братом?

— Его зовут Филипп, — сообщил Макс и серьезно посмотрел снизу вверх, — только его здесь нет. Он умер.

— Очень печально… Когда же это случилось?

— Давно. Недавно. Мы жили не здесь. — Он еще подумал. — Но уже не дома.

Питер не нашелся, что сказать. Погладил мальчишку по голове. Он с удовольствием потолковал бы с Максом, но сзади, как сфинкс, стояла Полина, и к тому же следовало поторапливаться. Он легонько щелкнул в курносый нос, помахал им обоим. Уже из машины, берясь за ключ зажигания, он увидел, как Полина повернулась к глядящему ему вслед полустриженому Максу и ударила того по рукам, так что вересковые веточки с желтыми метелками упали на камни щербатого крыльца.

Бармен обрадовался Питеру, как старому знакомому.

— Молоко, мистер?

— Молоко? Конечно. Вот именно. Нет, вы мне налейте граппы. Есть у вас настоящая граппа?

Так. Ну, с учителем-то, слава богу, разминулись, хотя на обратном пути, кажется, еле-еле. Насторожится он все-таки. А может, и нет. Дети. Не люблю молчаливых воспитанных детей, дети должны орать и все время что-нибудь поджигать — тогда их можно пороть со спокойным сердцем: ребенок здоров и жизнерадостен. Питер достал портмоне, из него — квадратный прозрачный листок, посмотрел на свет. Листок чуть-чуть подернулся дымчатой пленкой, почти незаметно для глаза. Ерунда, подумал Питер, если не всю жизнь, то неопасно даже для детей. Но факт остается фактом.

— Ваша граппа, мистер. Прямо из-под Базеля.

Бледный учитель Эдгар. Чем он мог заинтересовать такую акулу, как Дастин Лэгг? И какое это имеет отношение к исчезновению Перси? Перси, впрочем, тоже был акула порядочная. Как и я.

Питер вдруг застыл, так и не донеся рюмки до рта.

— Вас тут спрашивали. Мистер… вам нехорошо?

— Нет. Порядок. Просто вспомнил кое-что. Так что вы говорите?

— Вас спрашивали. Два молодых высоких господина. Один такой строгий. Говорили, вы их знаете, просили передавать привет.

Все посторонние мысли вылетели у Питера из головы.

— Меня?

— Ну да. Просили передавать привет.

Как же так? Уже? Ведь у него должен был быть еще сегодняшний день. И целая сегодняшняя ночь. Плохо.

— Они не оставили адреса?

— Сказали, вы знаете…

— Ага, ага. Ну конечно. Это мои друзья. Будьте добры, телефон… Вот же черт, как плохо. Лео? Да, я. Ну, все в порядке, ребята уже приехали. Да, еще не встречались, они куда-то укатили… я же с самого начала говорил, что сумма слишком велика… Ничего, ничего, на моем здоровье это не отразится, а они уже взрослые мальчики, должны понимать… Постараюсь. Теперь насчет моей берлоги… выяснили? Ну, я так и думал… Но это незначительно? Да, да, мелкая фигура. Тогда я прощаюсь, всего наилучшего… а кстати, как клиент? Ну-ну.

— Подождете своих знакомых здесь? — сказал бармен, принимая трубку. Вдавил клавишу — прутик антеннки убежал внутрь.

— Н-нет, пожалуй. Передайте им, когда появятся, что я живу в "Зеленом петухе". И приветы, конечно.

У выхода из бара под погасшими днем неоновыми кругами сидела и курила компания разношерстной молодежи. Питер понюхал дым, сморщился. Навстречу ему поднялись трое, одного он сразу узнал, двое за ним — повыше, покрепче, явно потупее, и у одного на руку намотан ремень.

— Н-ну? — Мальчишка наглел прямо на глазах. — Так кто ты есть?

— Молочный бык, — мирно сказал Питер. Ему вдруг все надоело. Теперь уже можно было не прикидываться, и не хватает только от сопляков получить. — Молочный пудинг в пиджаке. — Он шагнул чуть вправо и вперед, чтобы стало удобнее. Сколько их… пятеро. И шестой в сторонке. Ну это — потом.

— А? — подросток растерялся, он явно не верил своим ушам. — Понимает, гляди-ка… Ты, поганое чучело, нелюдь вонючий, ну-ка…

Потом Питеру стало жарко. На спине, кажется, треснул пиджак, кто-то из них рявкнул, кто-то взвизгнул совсем по-девчоночьи, а кто-то все-таки достал его в грудь, и дыхание перехватило. Потом четверо из них, скуля, отползали из-под ног, шестой удрал в самом начале, а пятый бежал зигзагами по белой пыли между белыми домиками под нещадным белым солнцем, и Питер передернул затвор и тщательно, как на инструктаже, целясь, повел дулом в дырчатом кожухе, а фонтанчики — кх! кх! кх! — догоняли розовые блестящие пятки…

Питер шумно, разом выдохнул из себя и наваждение, и азарт, и, сплюнув, поглядел на распывшуюся красную слюну. С брови капнуло. И по морде достали, ишь ты, прыткие. Пошевелил ногой ближайшего. Нет, все живы, ну а кому что повредил — не обессудьте, ребятушки. Вот этот, здоровый, точно еще поглядит с тоскою в унитаз. Однако умыться бы.

— Ох, мистер, — запричитал бармен, — сюда, сюда, вот здесь…

— И позвоните в полицию, пусть соберут, что осталось.

— Сию минуту…

Через какое-то время, дав все необходимые объяснения и позволив, с приносимыми извинениями и соболезнованиями, заклеить себе бровь, Питер садился в свою машину. Тут до него дошло. "Он сегодня едет в город". — "Это хорошо". Вот так, да? "Это хорошо", да? Просили передавать привет, Ладно, сволочи, я тоже знаю, с кого начать…

Он пролетел двадцать километров за семь минут, прямиком ворвался в кабинет, где хозяин, утопая в кресле не по росту, выглядывал из золотого халата, положа ладошки на пустейшее сукно перед собой. Питер ухватил его за отвороты, выдернул из-за стола и дважды, особо не целясь, вбил кулак в перекошенный немым воплем рот.

— На пол! Лечь! Руки вытянуть, головы не поднимать. — Позвал в дверь: — Плавский! Вильгельм! Где вы там?

Появился Вилли со своими дрожащими пальцами и испуганными глазами.

— Этот вас бил?

Вилли переводил взгляд с распростертого человечка на Питера, потом робко кивнул.

— Кто он, как зовут, конечно, не знаете?

Вилли помотал головой. Питер посмотрел на часы. Без двух два. До контрольной явки целый час, но темно-синий "оппель", кто бы в нем ни сидел, где-то рядом. Одна радость — кабинет без окон.

— Слушай, ты. — Лежащий тихонько завыл, из-под лица у него расплывалось по паласу темное пятно. — Уясни себе, меня интересуют твои приятели, а не ты. Кто, откуда, что им надо. Расскажешь — можешь убираться, мне не до возни с полицией. Ну?

— Не понимаю ваш, — глухо прошепелявил тот.

— Повтори еще раз, пожалуйста, — любезно попросил Питер, отводя ногу.

— Я не понимаю, о шем выф-ф!..

— Зачем вы его бьете? — неожиданно подал голос Вилли.

— Вас они гладили, что ли, а, хозяин? "Петух" ведь — ваша собственность, не так ли?

— Уже не моя.

— Закладная? — догадался Питер. — Шпану на меня натравили тоже твои приятели? — Он ткнул в халат. — Твои, твои…

— Они обещали устроить, чтобы банк подождал, — тихо проговорил Вилли, — а сегодня утром пришло извещение…

— Ну вот, а вы хотели, чтобы я поверил, что этому заведению по карману держать еще и портье. Они не предъявляли никаких карточек?

— Нет. Просто сказали, что они из контрразведки (А что, очень может быть, подумал Питер.), и что это нужно для одной секретной операции, и чтобы я предупредил Эдну. А когда я…

— А когда вы вспомнили о своих конституционных правах, они просто начали вас бить, да? Эх, вы. Кстати, расскажите о своем предыдущем постояльце.

— Служащий налогового управления. На отдыхе. Один. — Вилли помолчал. — Непьющий.

— Я тоже непьющий, — заверил его Питер. — Куда ходил, как исчез, говорил что-нибудь?

— Гулял… Мы почти не общались. Да, ездил обедать в Брюкк. Эдны-то не было, а платил как за полный пансион. А как исчез? Ушел, как обычно, в горы и не вернулся. Ничего не нашли.

— Он прожил около недели?

— Шесть дней. Любил уходить за перевал, однажды вернулся очень поздно, часу во втором, я даже беспокоиться стал…

— Так. — Схватил лежащего за плечо, перевернул лицом вверх. — Ну, ты будешь говорить или нет? Видишь, нет твоих приятелей, хотя небось ты уж весь эфир истерзал. Чем они тебя там снабдили… — Он встряхнул замершего человечка, из рукава у того выкатилась черная горошина. — Так. Дай сюда.

Питер покатал мягкую горошину, представляя, как она заливается сейчас на какой-то там частоте. Потом сжал сильнее и, рискуя проколоть пальцы, раздавил. Мягкая шкурка лопнула, зернышко раскрошилось. Он достал из кармана плоскую коробочку с закругленными углами, отжал клавишу.

— Вот, и глушить тебя больше не требуется. Будешь отвечать? А то ведь я сейчас рассержусь.

— Не жнаю нишего, — прошамкал маленький человечек.

— Ну вот, уже другой разговор. Так что за птицы? Человечек всхлипнул, сплюнул, сморщился.

— Што! што! Эти они… Балтерманцевы отродья. Тошно жнаю. Меня нашли череж Синдикат, шка-жали — ешть работа.

— Какая работа?

— Жа тобой шледить… гад, вше жубы мне поломал…

— И все?

— А до тебя они жа другим шледили, этим, налоговым иншпектором на отдыхе. Только беж меня. Я — шпечиально для твоей першоны.

Питер покусал губу, повернулся к Вилли:

— А вы что скажете, вы же их хоть раз-то должны были видеть?

— Один-единственный раз и видел, но… я особо не приглядывался. Когда тебя бьют, знаете… Люди как люди.

— Ну да, — маленький человечек сел на полу, утер рот. — Как же. Не пьют, не едят, не курят, о бабах не ражговаривают. Шидят в машине шутки напролет, я подбиралшя, видел. Не шпят.

— Тогда точно, — сказал Питер. — Когда так, то ясное дело. Ладно, сказочник, ты вот что скажи, это они его убрали?

— Што ты, они шами чуть не повешилишь, когда он пропал. Я как раж в тот день прибыл, жнаю…

Питер посмотрел на часы. Без двадцати три. Скоро начнутся игры с плясками. Ах ты, черт, как же он рассчитывал на этот день.

— Не страшно было — с ними-то?

— А што? Работа… Жалко, шлепнуть тебя не велели, у наш жа это тройной тариф, — маленький гангстер почувствовал, что убивать до смерти его не станут, и осмелел.

— Так. Все, пошел в подвал. Вильгельм, есть у вас подвал с хорошим замком?

5

…Еду здесь уже второй раз. Второй раз за один день. Возвращаюсь, значит. Назад вернешься — пути не будет. Плавский обещал забиться к кому-то из своих друзей и известить полицию только завтра. Так что сутки без вмешательства властей у меня есть. Маленького гангстера они не найдут, а и вопрос еще, станут ли искать. Кто же эти веселые ребята?.. Ай, Перси, сотрудник ты по выявлению, налоговый инспектор на отдыхе, кто же тут кого выявил, а выявив, что с выявленным сотворил?.. Волки в темно-синем "оппеле". В Палермо о таких сказали бы — "ножи". Но не Интерпол, точно, не стали бы они мараться с Синдикатом, в любом случае не стали бы. Плешивый Лэгг может не волноваться, перед его коллегами я не светанулся. Если они тут вообще присутствуют. Контрразведка. Тоже вероятно. Частная контора, вроде меня? Да нет, мы теперь — редкость. Да их государственных теперь столько развелось — кого-нибудь да купишь… Ладно, все пока по плану…

План поломался, как только Питер вырулил на свободнее место перед воротами. Учитель Эдгар стоял у правого столба.

— Я ждал вас, — просто сказал он, когда Питер вылез из машины. — Пойдемте.

Детей в этот раз не было видно, только на кухне, рядом с уютно гудящим "Дин Электриком", разбирала кучу коробок и пакетов тихая девочка с желтыми волосами. Учитель подвел Питера к двери, раньше им не замеченной, ступеньки вели вниз. Винный погреб. У такого дома должен быть винный погреб.

— Присаживайтесь, поговорим.

Нет, здесь не стояли ряды пыльных бутылок, не были вкопаны дубовые бочки. Скорее всего помещение можно было счесть то ли за лабораторию, то ли за мастерскую. Приборы в стойках, кабели, лазер на стенде, рентгеновская пушка в выгородке, прочее. Однако вид совершенно заброшенный, слишком много пыли и мусора на столах и верстаках, чтобы здесь работали хотя бы год назад.

— Я ждал вас, — повторил учитель, — Я еще в баре понял, что это будете вы. — И стал рассказывать.

Он, Эдгар, не всегда жил в Брюкке, хотя родом сам отсюда. Еще двенадцать лет назад он был крупным биохимиком, его работы по энергетике искусственной клетки до сих пор не превзойдены и считаются классикой. Приблизительно в то время его и пригласил к себе Балтерманц, якобы в один из финансируемых им исследовательских центров, работающих на медицину. И — он, Эдгар, может в том поклясться — до самых Гаагских разоблачений Торро ему ровно ничего не было известно о конечном применении результатов тех исследований, которые он вел.

— Секретность у него была колоссальная, ни до, ни после я с такой не сталкивался…

Потом, как и большинство его коллег, понявших, какую беду они, сами того не ведая, принесли в мир, он, пройдя все проверки и доказав невиновность, удалился от дел. А год или чуть меньше спустя произошла первая встреча. Он столкнулся с андроидом и сразу понял, кто перед ним. Точнее, заподозрил. Тот, видимо, тоже о чем-то догадался, сделал попытку скрыться, однако полиция его все же задержала.

— Не думайте, что это было легко — донести на того, кто, может быть, такой же человек, как ты. Я был почти уверен, и все же… Но тогда творилось что-то невообразимое. Люди были напуганы, одни бежали в больницы за медицинским подтверждением, другие заявили, что никуда не пойдут, и я их понимаю — с какой, собственно, стати? — третьи писали доносы. Начальство на работников, работники на начальство, жены на любовниц, дети на родителей. Телефоны полиции и магистратов обрывали "добровольные помощники". Дичь, средневековье, — но кое-где поначалу даже объявили денежную премию за выявленного…

Но самое страшное началось потом. Эдгару пришло в голову простое, но ранее не появлявшееся соображение: а что происходит с андроидами потом? С теми, о выявлении которых кричали газеты, радио, телевидение? Кричали, кричали — да вдруг как-то разом перестали. Пользуясь прежними знакомствами, Эдгар начал собирать сведения и пришел к выводам ужасающим.

— У андроидов Балтерманца есть свойство, о котором молчали изо всех сил и, кажется, преуспели — теперь в этом аспекте о них никто не думает. Это — гигантский потенциал инстинкта коллективного самосохранения. Именно коллективного и именно инстинкта. У них не бывает личностей, все, что мы можем принять за личность андроида, — лишь тщательно продуманная и сфабрикованная "легенда"… Они преследуемы, они скрываются. Когда играешь в жмурки, лучше всего пробраться за спину водящего и красться за ним, находясь в полной безопасности. Сейчас водят люди.

Выстраивалась идеальная мафия, в которой был не один за всех и не все за одного, а все за всех, каждый заинтересован в каждом, потому что они окружены врагами — людьми. И они — уже на коне. Почему умолкли радио, газеты и телевидение; почему правительства, еще недавно непрерывно заседавшие, и выносившие решения, и выдвигавшие программы, теперь перепоручили все каким-то комиссиям и комитетам, не имеющим реального веса? Почему даже те андроиды, которые объявляются официально выявленными, не предъявлены общественности, не… пусть не уничтожены, но строго изолированы? Почему они исчезают бесследно? Куда? Ответ ясен: пробравшиеся на ключевые посты андроиды спасают "своих", подкупом ли, обманом ли, но — даже арестованных заполучая на свободу — пристраивают рядом с собой. Возможно, так было задумано Балтерманцем с самого начала, и частично они были внедрены заранее, а теперь их влияние растет с каждым днем… И сейчас ему, Эдгару, ничего не остается, как все рассказать, надеясь, что, каковы бы ни были первоначальные намерения Питера, уж теперь-то, узнав эту страшную правду…

— Вы понимаете? — почти крикнул он. — Людьми станут управлять нелюди. Понимаете? Уже управляют!..

— Тише. Детей своих напугаете.

Питер перебил его за все время только раз: спросил, какой у них тут источник питания. Эдгар моргнул, сбился, еще моргнул и сказал, что протянут кабель от Брюкка.

— Все это очень занятно. — Питер снял ноги с табурета напротив. — Очень занятно. Хотя, признаться, если уж мною управляют, то, пожалуй, мне будет очень мало интересно — кто. Но меня сейчас интересуют несколько иные вопросы.

— Я вас слушаю. — Эдгар был видимо расстроен, что не произвел впечатления, но надежд своих не оставлял. Ничего, подумал Питер, сейчас я его…

— Меня интересуют дети, Ленц. Да-да, Мариус Ленц, и без глупостей, пожалуйста. В частности, Полина Михельсон, чья фотография уж точно обошла все газеты, Я — и то знаю. Похищенная дочь гамбургского ювелира. Преступник не потребовал никакого выкупа, только сообщил, что вернет девочку в целости и сохранности и что ей хорошо… Ну?! Что вы делаете с детьми, вы, чудовище?

— Вы не понимаете. Андроиды…

— С андроидами мы разберемся как-нибудь потом. Все, что вы тут наболтали, — бред, который я слышал уже не раз. Сейчас меня интересуют Полина Михельсон и остальные.

Эдгар ничего не успел ответить. Ударила дверь, стук подошв дробью отозвался в гулких стенах. Ссыпавшийся по лестнице мальчонка с совершенно круглыми глазами крикнул на весь подвал:

— Учитель! Чужие!

Побелев еще больше — хотя Питер готов был поклясться, что дальше некуда, — Эдгар выдохнул абсолютно, по мнению Питера, бессмысленный вопрос:

— Ты уверен?

На что мальчонка так же невпопад отвечал:

— Они далеко.

— Это вы, — учитель повернулся к Питеру, — это за вами. Это из-за вас. Они. — И Питер понял, кого он имел в виду.

— Не порите чепухи, — отрезал он, но в груди появилось нехорошее чувство. — Это полиция. Сейчас я вас сдам, как самого вульгарного киднэппера, понятно?

Втроем они поднялись наверх — мальчишка и Эдгар бегом, Питер спокойно, но в неотпускающей тревогой. Встал сбоку от входной двери, приоткрыл щель.

— Не вижу. — Открыл шире. — Где? Пешие?

Рядом шумно дышал бледный учитель. Внезапно он рухнул на колени, и Нигер в первый момент отшатнулся, а в следующий — подумал, что тому нехорошо. Но учитель цеплялся за Питеровы брюки, бормоча свистящим голосом:

— Не за себя, не за себя — за них. Дети… умоляю, умо…

— Прекратите валять дурака! — Нет, Эдгар, или как там его, явно не притворялся.

— Умоляю, дети… вы же не знаете… Питер совсем раскрыл дверь:

— Да где там кто?

— С другой стороны, — вдруг сказал мзпьчишка.

— Что же ты, паршивец…

Они перебежали в одну из комнат.

— В доме есть второй выход?

— Нет, — Эдгар дрожал рядом, как замерзший пес. — И задняя стена глухая.

— Где остальные? — Питер смотрел на темно-синий "оппель", нахально торчащий на поляне позади обвалившегося хлева, метрах в ста.

— Кто? А. Наверху. Тихий час.

Над головой что-то грохнуло и покатилось со звоном. Питер мельком взглянул на потолок — штукатурка почти всюду осыпалась, в углах паутина.

— Там спальни? Наверху? Устроили бы приборку, что ли, учитель тоже.

— Спальни, спальни… Умоляю…

— Ладно. — Глядя на него, Питер решился. Потянул за ручку на оконной раме, дернул, посыпались пыль и окаменевшая замазка. — Это действительно за мной. — Совсем отодрал раму, так что теперь можно было распахнуть окно одним движением.

— Не прощаюсь, — сказал он. — Постарайтесь придумать что-нибудь поинтереснее. А главное, ближе к правде. И упаси вас бог, Ленд, тихо смыться. Упаси вас бог.

— Куда же я… от них, — Эдгар прижал к себе все еще испуганного мальчишку. Не похоже было, чтобы тот, к кому мальчик сейчас так доверчиво прильнул, несколько месяцев или, скажем, год назад хватал его, скручивал руки или глушил наркотиком, пихал в багажник автомобиля… Черт, какое в конце концов мне дело!

— Отойдите, — велел Питер. — Уйдите за стену.

Двое уже вышли из "оппеля", фланирующей походкой направлялись к дому. Он полез через подоконник, и последнее, что видел в комнате, — как учитель Эдгар с неподдельным волнением и страхом глядит на своего мальчишку, а тот замер, стоит с закрытыми глазами, будто собрался грохнуться в обморок или прислушивается к чему-то, одному ему ведомому.

Питер вывалился из оконного проема, юркнул, надеясь все же, что его светлый костюм достаточно хорошо заметен на фоне темно-красной стены, за ближайший угол, оглянулся. Волки перешли на легкий галоп, значит, увидели. Так. Все о'кей, подпустим их поближе, а там пусть догоняют мои четыре колеса. А учитель — действительно, на черта он им сдался…

Машины во дворе не было.

Не осталось уже секунд, чтобы соображать и смотреть, близко ли погоня, Питер опрометью кинулся за угол сарая — единственного доступного ему убежища. От сарая до куста у изгороди было метров десять, от куста до зарослей — раза в три больше. У самой стены он споткнулся, полетел кубарем, и это спасло ему жизнь: две пули, почти одна в одну, впились в сухое серое дерево. Питер откатился, упал за угол и, добежав до куста, понял, что к зарослям ему не успеть.

Но гораздо хуже было другое. Из-за деревьев — и Питер решил, что у него двоится в глазах, — хлопая незакрытой дверцей, выскочил темно-синий "оппель". Уйма времени — секунд пять — понадобилось Питеру, чтобы осознать очевидный факт: "оппель" волков стоит за домом, а этот появился со стороны дороги. Тогда он что было сил побежал навстречу и прыгнул. Несколько раз по кузову будто ударили палкой, на Питера, скорчившегося на заднем сиденье, упали крошки пробитого стекла.

— Где ты машину такую взял? — выдохнул Питер.

— Взял, какая была, а что? Хороший "оппель".

— Хороший… Можно заикой остаться на всю жизнь. — Питер поднялся, оглядел дырки в заднем стекле.

— Ты о чем? — сказал Серж. Машину кидало на проселке. — Возьми, — протянул через плечо пистолет. — Мы сейчас куда? Домой?

— Сбрось-ка скорость, — велел Питер. Опять оглянулся, прихлопнул дверцу — ту самую, в которую он влетел.

— Ты не закончил, что ли? — Серж повернул к нему свое лицо, показав глянцевую, будто пластиковую кожу. Шедевр протезирующей техники. Собственно, она и была пластиком в широком смысле слова. Как и нос, веки, щеки и губы. Но когда под нею у тебя — один огромный рубец от буквально стесанной плоти, то и она должна казаться великолепной. Вот еще одно, мельком подумал Питер, чего ждали от дьявола Балтерманца, — переворот в пластической хирургии. Это-то я помню, столько было восторгов… Дождались. Что-то я не ко времени его вспомнил, неужто есть хотя бы минимум истины в россказнях спятившего биохимика?..

Долгожданная погоня наконец показалась из-за поворота.

— Не очень отрывайся, — сказал Питер. — Утащим их.

— Не люблю я этого. Работа есть работа. Ты ее делаешь, я тебя увожу. А так…

— Ну-ну, не ворчи. Лучше добавь к своим еще одну серебряную крону. Сколько их в твоей копилке?

— Эта двадцать четвертая. Скоро юбилей.

— Ну вот, сколько мы уже с тобою дел переделали, а ты все ворчишь…

А может, и вправду он был дьявол? — вдруг подумал Питер. Дьявол запустил в мир своих отродий — и ушел. А люди живут и не знают, что ад уже наступил. Для всех, не только для грешников… фу, черт, что в голову лезет, проклятый Ленц! Проклятый Ленц, проклятые волки, и весь мир — огромное сволочное место. Кто же угнал мою машину, кому выгодно, чтобы волки меня прихлопнули? А следом — этого полоумного и, может быть, — такие ни перед чем не остановятся, на то они и волки, — его молчаливых серьезных детей? Кому?

И понял, кому.

— Давай-ка в Брюкк, разворачивай.

— Разворачивай, — передразнил Серж, — они у нас уже на колесе, глаза протри!

Они неслись по трассе, и "оппель" с волками едва не тыкался радиатором им в крыло. Другие машины, редкие на этом отрезке, шарахались. Сквозь черные стекла ничего нельзя было разобрать — как и в их с Сержем машине, впрочем, — и волки не стреляли. Но могут в любой момент. Трасса, прямая, как стрела, через пять минут должна была стать серпантином.

— Мне нужно назад. Придумай что-нибудь…

— Придумай…

Питер понял, что Серж действительно дожимает последние крохи из двигателя. Так. Тогда приступим. Взялся за ручку дверцы.

— Пригнись пониже!

— Что?

— Пригнись, говорю, сейчас в нас будут сильно стрелять.

— Тихо. Не устраивай сквозняков, рано еще.

Питер опустил пистолет. В шум мотора влился посторонний звук, он приближался, нарастая, пока на бетон не пала стремительная тень.

— Вот теперь — давай.

Питер отжал левую дверь, сразу оглохнув от рева винта и свиста рассекаемого воздуха, вцепился в ныряющую у лица подножку, выбросился — и его рвануло вверх. Краем глаза уловил, как Серж в этот момент ударил своей машиной в борт волкам…

…А крепки еще руки у меня, подумал Питер, в то время как Ладислав помогал ему забраться в кабину и усесться во второе кресло. Ох, крепки… Спасибо тебе, Серж, я вот не сообразил бы.

— Правила нарушай из-за вас, — проорал вполоборота Ладислав, и Питер безудержно расхохотался, закидывая голову, не замечая щекочущей капли, побежавшей из-под отставшего пластыря на брови, и оборванных лоскутьев кожи у себя на пальцах.

Он хохотал еще, когда один из бегущих сцепившихся жучков внизу подпрыгнул, закувыркался по серому шоссе. Ладислав круто задрал, разворачиваясь, нос вертолета, они пошли обратно, развернулись вновь, и только тогда там взорвался баллон с газом, и не было нужды догадываться, который из "оппелей" перевернулся: от второго, вставшего поперек полотна, в два ствола вели огонь по юркой стрекозе, не желающей улетать.

А когда со встречной полосы сошел неуклюжий трак с прицепом нежно-серебристого цвета, Питер уже знал, что будет. Легко увильнув от кучи огня, в которую превратился Серж, трак с разгона врезался во вторую машину, и — было отчетливо видно — две фигурки разметало по сторонам.

— В пансионат, — думал, что сказал, Питер, однако ему пришлось еще дважды повторить, прежде чем Ладислав его понял и повел вертолет в набор.

— И уходи потом сразу, понял, Ладислав?

6

И все слова, что он твердил про себя, все страшные ругательства, и все клятвы вытрясти наконец из них правду, дайте ему только добраться до этих лгунов, — все это оказалось зряшной тратой сил. Потому что они лежали посреди гостиной рядышком, тихие и добрые, как все покойники. Маленький наемный гангстер свернулся калачиком внутри взгорбившегося халата, бывший домовладелец и банкрот Вильгельм Плавский, казалось, что-то удивительное рассматривает на потолке. На щеке, под глазом, у него чернело паленое пятно с аккуратной дырочкой в центре, ресницы и левая бровь были сожжены.

— Осторожнее, не выстрелите ненароком, — раздался голос в дверях, и Питеру, бросившему под локоть свой кольт, стоило труда удержать палец на спусковом крючке.

— Присаживайтесь, выпьем. — Плешивый гриб Дастин Лэгг перешагнул через откинутую руку Вилли, уселся в кресло.

— Я посмотрю, есть ли что-нибудь… — помедлив, угрюмо сказал Питер. В шкафчике наверняка было виски, но чтобы достать его, ему пришлось бы поворачиваться к Лэггу спиной, а он этого делать не хотел.

— Только джин, будете?

— А сами?.. благодарю. Вы хорошо поработали, Вандемир. — Гриб сделал вид, что отхлебнул. — Хорошо поработали, и я рад вам сообщить, что на этом наши совместные действия заканчиваются. Я выплачиваю тридцать процентов — по-моему, это справедливо, ведь дело не завершено.

— Не по моей вине.

— Совершенно верно. Поэтому премия лично вам, о которой Валоски, вашему шефу, я не сообщу, — тролльи глазки лучились улыбкой. Лэгг достал из внутреннего кармана конверт, осторожно положил его на столик между ними. Питер на всякий случай не стал к нему притрагиваться. Кивнул на мертвецов:

— Ваша работа?

— Фу. Побойтесь бога, Вандемир, я прибыл на пять минут позже вас.

— Учтите, когда появится полиция…

— Полиция не появится, — перебил Лэгг. ~- Вандемир, я вижу, у вас есть вопросы. Не надо их задавать, послушайтесь доброго совета. Свое дело вы сделали, чего вам еще.

— Пожалуй, я тоже выпью, — пистолет он сдуру засунул по привычке за пояс сзади под пиджаком и теперь потянулся к бутылке. Тяжелой квадратной бутылке из-под голландского джина.

— Сидите, как сидели, Вандемир. Вы профессионал и, повторяю, хорошо поработали, но не надо перебарщивать.

— Да, вы правы, — Питер откинулся в кресле и изо всех сил постарался успокоиться. В конце концов, выхода у него не было. — Вы правы, у меня есть вопросы. И я вам их задам, а вы, Дастин, ответите.

— Вот так даже.

— Да. Именно. Вопрос главный: что с Перси?

— Не знаю. — Лэгг, прищурившись, с каким-то новым интересом рассматривал Питера. — Думаю, погиб.

— Это вы приказали отогнать мою машину?

— Какую машину? (Питер коротко глянул на него.)

— Те, кто убил Плавского и… этого, они по какому ведомству?

— Понятия не имею.

— Это вы с ними расправились?

Лэгг поднял брови. Лэгг пожал плечами. Лэгг потряс головой. Сомневаться в его полнейшем неведении мог только человек, упрямый до глупости.

— Тоже… военная разведка? Какой, кстати, страны?

— С вашим шефом пора разобраться, — добродушно сказал Лэгг. — Частная контора, а какие возможности.

— Однако я не понимаю, — уже сдаваясь, произнес Питер, — зачем, если вам нужен был Ленц, примешивать сюда Перси?

И увидел, что попал в точку. Лэгг как-то сразу посерел лицом, сморщился, стал даже меньше ростом. Взял налитый стакан, посмотрел на свет.

— Это можно пить?

Питер молча показал палец с перстнем, нажал выступ, крышечка отскочила — в углублении оставалось еще немного порошку.

— "Леонард Валоски, частное бюро" никогда не позволяет себе грубо нарушать закон. Анастез. "Стоп-на-час", только и всего.

— Понятно. — Гриб поставил стакан на место.

М. Перси Круэр действительно был из отдела Торн-тона. Два месяца назад он напал на след скрывающегося андроида с одним из наиболее опасных типов специализации — андроида обучающего. Это последнее, высшее достижение Балтерманца. Старик понимал, что дни его сочтены, что сам он уже не сможет довершить начатое, и ему нужно было оставить после себя преемников. Обучающий андроид обладает самым совершенным мозгом, их было выращено всего несколько сот единиц. Выявлять таких чрезвычайно трудно, и, как правило, за каждым из них тянется длинная цепь: в процессе деятельности такие особи создают разветвленные сети "своих", это единственный тип с задатками координаторов и объединителей…

— Зачем ему… зачем им наши, человеческие дети? — сказал Питер. — Чему они их учат?

— Не знаю. Никто не знает. Оставшись без "наставников", дети молчат. Мы не смогли узнать ничего конкретного…

С самого начала Питер не верил ни одному его слову. Лэгг, волки, убитые Вилли и гангстер, Перси… Серж. Всего этого было слишком много для тех объяснений, которыми его пытались потчевать. Плешивый гриб ничего больше не успел сказать: Питер вцепился ему в горло, перехватывая руку, метнувшуюся к карману, потом вдруг получил страшный удар в живот, отлетел, разбрасывая мебель…

Стоя на четвереньках, он силился выпрямиться, но пока из этого ничего не получалось.

— Я вижу… я вижу, Дастин, вы понимаете, что мир… что мир катится к чертовой ма-а-уо… — Его вырвало, и только тогда он смог встать. Укатал его сегодняшний день, определенно укатал.

Лэгг все это время стоял в стороне, брезгливо наблюдая мучения Питера. Стычка, кажется, вообще на него не повлияла, даже галстук на месте.

— А вы оказались порядочным дерьмом, Вандемир, — проговорил он. — Мне вовсе не надо вас убирать, хотя, как видите, вполне мог бы… Забирайте деньги и уматывайте, в услугах вашей фирмы я больше не испытываю необходимости.

Утирая рот платком, Питер — а что было делать? — дотронулся кончиками пальцев до конверта на столе. Внутри него… нет, внутри только чек. Без пластикового "вкладыша", способного оторвать вам руки. Только чек. Показалось.

— Пошел вон! — Лэгг прочно стоял посреди разгромленной гостиной, и ботинок его касался бока лежащего Вилли.

В каменном садике за домом Питер встал на колени, опустил лицо в крохотный бассейн с проточной водой. Долго пил, потом просто гонял воду сквозь зубы и обратно. Вытерся, отбросил вонючий платок. Голова приобрела хрустальную ясность, только где-то за виском, как горлышко лягушки, вздрагивала боль. Так. Сейчас мы посмотрим, кто из нас щенок.

Лэгг пока не появлялся. Питер обежал его непомерный автомобиль и, упав за руль, рванул с места так, что покрышки затрещали. Длинная машина стелилась по шоссе, глотая километры. Питер проверил пистолет, положил рядом. В перчаточном отделении сыскался маленький "додсон" — помедлив, взял и его, сунул во внутренний карман. Смеркалось. Зажег фары, а потом потушил их, уже выруливая на проселок. При свете одних подфарников проехал половину пути, выключил мотор, вышел. Было уже совсем темно, на чуть синем небе рисовались изломы, гор без единого огонька. Заповедник. "Самый чистый воздух в Европе!" Где-то далеко завел свое козодой. Питер сдвинул предохранитель у кольта. Вряд ли он устроил засаду на дороге. Вряд ли. Но хотя бы и так, все равно — по кустам ломиться, это сколько шуму наделаешь. В доме не светилось ни одно окно, квадратной громадой чернел он на фоне неба, и Питер только теперь оценил, как грамотно устроены полностью простреливаемые подходы к нему. Вдруг буквально в шаге — большое, темное. Фу ты, моя машина. Ага, ага. Ну так и есть, не более чем в сотне шагов и справа от ворот — сюда уклон, легче справиться с баранкой. Особенно когда еле достаешь до нее…

Ударило и полыхнуло прямо из двери. Это было самое глупое, и Питер не ожидал. Стреляли, впрочем, отвратительно, он смог, нырнув, подбежать, ударить ногой сбоку вверх по плюющейся огнем точке, всем телом — в дверь, и все было кончено. В темноте коридора слышались всхлипывания.

— Свет зажгите, — сказал Питер, шаря в поисках автомата. Всего ничего, подумал он.

— Рядом с вами на стене, — ответил Эдгар.

Когда вспыхнул плафон, Питер увидел его. В какой-то драной куртке, он зажимал под мышками ушибленные кисти.

— Не вздумайте меня бить.

— Что, страшно?

— Мне уже ничего не страшно.

— Где дети, куда вы их запрятали?

— Дети в безопасности, в подвале, не троньте их. Со мной делайте что хотите, но их не троньте.

Питер подобрал короткий автомат, повесил на плечо.

— Отоприте детей и скажите им, что уезжаете.

— Они не заперты… (Вот как? — подумал Питер.) — Куда уезжаю?

— Со мной. Я сдам вас полиции.

— Как "выявленного"? — Эдгар, не вынимая ушибленных рук из-под мышек, сделал слабую попытку засмеяться, но тут же стал кашлять, долго и мучительно сгибаясь. Потом спросил: — А вдруг я — человек? Несмотря на то, что вам там на меня наговорили за это время. Наговорили, наговорили, я же вижу… Окажетесь в дураках. А?

— Мне плевать, кто вы есть. Вы ответите за похищение Полины Михельсон, и, я подозреваю, не ее одной. Ведь это вы украли ее? Зачем?

— Я. Я, я, я, — прислонившись к стене, человек — или кто он там был? — которого сейчас звали Эдгар, захихикал. — Ну конечно, я. Украл. Похитил. Растлил. Заточил… Полина Михельсон, и не она одна…

— Перестаньте паясничать! Вы робот, созданный на заводах этого психа Балтерманца. По вашему следу шел сотрудник Интерпола, и вы убили его. Вы покушались убить меня — сегодня, когда заставили кого-то из ваших пленников отогнать мою машину. Я не сомневаюсь, что вы вынудили ребенка так поступить. Угрозами и шантажом. Зачем вам нужно было, чтобы я оказался убит? С какой целью вы похищаете детей? Откуда на вашей богом забытой ферме почти трехкратный радиационный фон, где вы прячете бри-дер, и для каких экспериментов он вам понадобился? Отвечай, а не хихикай, мразь!

Блуждающий взгляд Эдгара вдруг остановился. Оп отлип от стены и, подойдя вплотную, уставился на Питера широко раскрытыми черными глазами, на дне которых плавал огонек безумия. Питер невольно повел автоматом.

— Ты…

— А ну-ка, — произнес Эдгар. — А ну-ка пойдемте. Пойдемте, пойдемте. Пойдемте, я покажу.

И, не заботясь, следуют ли за ним, шагнул к двери. Питер, после минутного колебания, — тоже. В конце концов, с доходягой он всегда справится. А вот голова начинает болеть все сильнее, в висок будто вставили гвоздь.

— Несите фонарь вы, я не могу.

Белый луч выхватывал из ночи тропинку под: ногами, камни, кусты. Питер остановился перед старой, в раковинах и натеках мха, низкой бетонной стеной.

— Где мы?

— Это бункер-убежище. Ему почти век. Ступеньки, осторожнее.

Отвалив дверь с маховиком и вторую такую же, они шагнули в темноту. Щелкнул выключатель, под потолком затлел матовый шар. На полу стояло в ряд несколько больших ящиков из тусклого серого металла. Свинец, подумал Питер, это же гробы…

— Возьмите, — Эдгар кивком указал на висящую в нише одежду. По тяжести Питер догадался, что фартук тоже просвинцован. В фартуке до горла, в прозрачном щитке перед лицом, в перчатках, Питер подошел к крайнему гробу. Саркофагу. Эдгар позади нажал где-то кнопку, крышка медленно отошла.

Перед Питером лежал мертвый Мелит Персиваль Круэр.

— Смотрите! — предупредил его восклицание Эдгар.

Питер нагнулся ближе. В несчастного Перси выпустили, должно быть, не меньше рожка, причем пули были с мягкой рубашкой или надпиленные. Попаданий виднелось очень много, выходные отверстия были ужасны. Но что-то смущало Питера… кровь. Ее не было. И не ощущалось никакого запаха, а ведь труп пролежал около полумесяца. Потом он заметил кое-что еще. Там, где на не закрытом одеждой теле пули вырвали куски кожи и мышц… это была не человеческая плоть!

— Его можно крошить, как хлеб, попробуйте, — Эдгар коснулся пальцами в неуклюжей перчатке лба Перси, — нет, лба того создания, что лежало там. Щека, надломившись, рассыпалась в прах, а под нею, дальше, виднелось плотное, отблескивающее, белое…

— У них абсолютно иной химизм тканей, они не разлагаются в обычном смысле слова, это скорее физический процесс…

Питер зажмурился.

— А в остальных?

— Пять из восьми. Приходится возить их за собой, это самое неудобное. Пойдемте, здесь нельзя долго…

Крышка задвинулась, погас тревожный сигнал над дверью. Они сбросили фартуки, вышли на воздух, и ночь показалась Питеру дурманяще-прекрасной.

7

Привалившись к теплому гладкому боку "Дин Электрика", он смотрел, как Эдгар пьет сок. Острый кадык ходил под кожей.

— У вас землистый цвет лица, — сказал он. Эдгар перестал пить. — Виски запали. Головокружения. Тошнота, слабость. Сухость во рту.

— Ну, видите, — Эдгар допил, смял пакетик, бросил в контейнер с другим бумажным мусором, — вы и в этом разбираетесь.

— А что за игра, со свечами, с зеркалами?

— Какая игра?

— Я видел сегодня утром… — Питер объяснил, мысленно ужаснувшись: неужели только сегодня утром?

— Это гадание. Ольга, она славянка, научила всех. У них гадают на святки, первый день Рождества. В этом коридоре должен появиться… кто-нибудь. Суженый-ряженый.

— Появиться… кто?

— Жених.

— А. Поэтично. Очень.

— Я сразу решил, — сказал Эдгар, — что любой официальный путь не годится. Андроид, сданный властям, рано или поздно попадает к своим же. На втором, на третьем уровне — смотря как далеко зашло проникновение их в структуру государственных чиновников в той или иной стране…

— …вольется в тайные ряды.

— Да, и вы напрасно иронизируете. Как вы сказали, — отдел по выявлению? А почему не — по вызволению? Почему? Я могу даже предсказать…

— Не надо, — у вас выпить здесь нет? — не надо ничего предсказывать. Скажите лучше, зачем вам понадобилось, чтобы меня тут ухлопали. Что, думали, мы, даст бог, перегрызем друг другу глотки, а с оставшимся вы уж как-нибудь сами управитесь?

— А вы не глядите на меня зверем. Вспомнили бы, сколько вам предлагали за меня. И главное, кто это мог быть…

Ну а что, подумал Питер, что если… ну предположим на миг… Он вдруг явственно увидел Лэгга — стоит как ни в чем не бывало, сухой, коричневый, жуткий. Галстучек — ни на сантиметр. Левой без замаха — и мои сто килограммов, как куль с мякиной. Четверть миллионов еврасов. А волки из "оппеля"? Тоже? Или… Мы не виделись с Перси девять лет…

Папа, дражайший шеф и друг Леонард Валоски, таинственно исчезает вдруг месяца на три, затем так же внезапно и таинственно появляется. Объясняет, что занимаются, лично неким сверхинтимным делом некоего старого приятеля, которое по неким причинам не мог перепоручить никому постороннему. Первое время по возвращении забывал здороваться, засиживался в кабинете допоздна, чего раньше никогда не бывало, приобрел привычку переспрашивать самые очевидные вещи. Лина, появляясь по утрам с красными глазами, твердила, что Лео ну просто как под-менили, как подменили.

Элла уезжала на воды, провела, говорит, там целое лето (он как раз работал в Азии; он вообще бывает дома три, много — четыре месяца в году), вернулась помолодевшей на десять лет, он даже один или два раза, изумляясь, ловил себя на ревнивых мыслях.

Питер-младший долго выклянчивал деньги для каникулярного путешествия на Луну на две недели. Через месяц поганца нашли в одном из борделей Гонконга — парень признается, что гулял напропалую, а уже через неделю бьет рекорд колледжа по один-надцатиборью.

Сосед, Гуго, чудной старикан, с которым он, когда бывает дома, регулярно по средам играет в шахматы. Нелюдим, никуда не ездит, никого, кроме Питера, у себя не принимает. Прислуги не держит, готовит себе сам. Говорит, что готовит, Питер его даже с чашкой кофе в руках не видел.

…Питер будто со стороны наблюдал тот неистовый маятник, что проносился у него в голове. От уха до уха. От уха до уха. От…

— Что, — оскалившись сквозь свой клекочущий смех, прохрипел Эдгар, — проняло наконец? Газет он не читает…

Марта…

Маятник остановился.

Марта.

— А я? — Питер тяжело смотрел на сгорбившегося учителя.

— Ч-что — вы?

— Я — кто, по-вашему? Что это вы так со мною трогательно откровенны? Какая у вас гарантия, что и я — не один из них? Так вами ненавидимых. Язык проглотили?

— Дети, — коротко сказал Эдгар.

— Что? — Питер совершенно отчетливо ощутил, как сердце остановилось, а потом вновь пошло.

— Они могут… отличить. — Эдгар выдохнул это и сник, будто из него вынули позвоночник. — Я не знаю, я не сумел выяснить… Помните сказочку про Мая — мальчика, который плакал, когда рядом оказывалось золото? Их мало, но они есть, такие дети, один ребенок из пятидесяти тысяч, из ста…

— Тоже плачут?

— Нет… просто как-то чувствуют. С возрастом это проходит. У меня был только один мальчик старше тринадцати. Я не знаю — как, я смог только научиться находить их. Два года исследований… это долго объяснять. Но чувствуют они всегда безошибочно.

— И вы стали красть их?

— О, самые разные способы, — Эдгар сказал главное, и ему сделалось легче. — Похищать — реже всего, не все же — дочери ювелиров. Я представлялся попечителем закрытого интерната для избранных… особо одаренных. Все — самое лучшее, самые лучшие условия, самые лучшие преподаватели. Все — за счет заинтересованных компаний. Контракт, год или два, многие родители были так рады… И у меня действительно были самые лучшие условия, на самом деле, вы понимаете? — перегнулся он через стол. — На самом деле!

— Сатонская школа, — вдруг прозрев, сказал Питер, — как же, национальная гордость. Колледж с начальной школой в Гринсвилле. Лаптоп на Изере.

— Они были отличным прикрытием. И не только они. Я же, можно сказать, богатый человек… был. Вот. А потом нас стали теснить. Окружать. Все туже и туже. Приходилось бросать одно место за другим, и наконец — Брюкк, родные места, я мальчишкой подрабатывал на этой ферме… Я рассчитывал, у нас будет хотя бы полгода передышки. Хотя бы три месяца. Что же касается тех детей, которых пришлось… они вскоре извещали своих родителей сами. Да вы же знаете. — Он открыл новую упаковку, потянул из трубочки, но его слишком мутило, чтобы пить приторный сок. — Несчастье случилось в последнем перед этим месте. Одна пуля разбила атомное сердце, батарею под правым плечом андроида. Стрелок я сами видели какой. Один мальчик умер, их было два брата-близнеца, а я — вот… Что?

— Ты, — Питер глотал комок, вставший поперек горла, — ты, ты, Ты. — Он не мог больше ничего выговорить.

— Спросите их! — взвизгнул Эдгар, силясь расцепить пальцы Питера. — Спросите! Я не обманывал! Я все им рассказал, я убедил их! И все согласились. Пока в наших силах, мы должны…

— Боже милосердный, — слова прорвались наконец. — Ведь это из-за тебя. Из-за таких, как ты, все и началось. Андроиды начали убивать, защищаясь от таких, как ты. Ужасно, что они, наверное, считают всех людей такими, как ты, но даже не это самое страшное. Дети. Чему ты научил их? Прежде всего — искать вокруг себя врагов, и только потом — друзей. Знают они вообще, что такое друг, друзья, или и это уже забыли? Ты научил их так. Если бы ты сам был нелюдем, ненормальным, черт-те-кем-с-тобою-попо-лам, а ведь ты же… — Питер встряхнул учителя, тот был почти невесом. — Ты хотя бы понимаешь, чему ты научил их? Я так и не узнал, что на самом деле случилось с Перси, когда и кто и где его подменил. Но, наверное, это не так уж важно. И ты этого тоже не знаешь, тебе ведь было главное — убить. Но дети…

— А чему можешь научить их ты?! — Эдгар прекратил вырываться и кричал Питеру в лицо. — Ты, наемник из джунглей, или с гор, или с островов, или где там стреляли тридцать лет назад, чтоб ты набил себе руку в своем грязном ремесле? Да это же я — я! — спасаю их от тебя! И от твоих дружков, которым только дай такой "дешевый" способ выявления, такой "высокоточный", которым только…

Это да, тоскливо подумал Питер, насчет чего другого, а тут он прав. Но все равно. Я больше не могу.

Он стукнул коротко и точно, голова Эдгара с противным звуком ударилась о стену, учитель обмяк и стал сползать. Я помню сказочку про Мая, господин учитель, запоздало подумал Питер. У меня как раз есть дочка, ей восемь лет, и ее зовут Марта.

Я не хочу, чтобы она попала вам в лапы.

Он с грохотом вывалился на крыльцо под яркие звезды, среди которых были ж те, что не всегда горели на небе, Долго искал по карманам сигареты, пока вспомнил, что не курит.

Сейчас. Они выйдут ко мне, поднимутся один за другим, серьезные и молчаливые. Встанут полукругом, будут смотреть и ждать. Они уже идут по коридору, я слышу. По бесконечному коридору, который так короток. Первой, наверное, Полина. И несчастный Макс. И Теодор, и Ольга. И та тихая девочка с желтыми волосами, которая, может быть, и есть Ольга. И еще за ними… Вот сейчас уже, вот сейчас.

И они вышли. Он хотел сказать: ну вот, дети, теперь вы свободны. Или сказать: забудьте поскорей все, что здесь с вами было. Или на худой конец: про стите меня, дети. —

Но он сказал:

— Дети, я убил вашего учителя.

Николай Полунин. Дождь

1

Я немного еще полежал, не открывая глаз, чтобы не видеть потолка над собой — со считанными-пересчитанными пятнышками, отвалившимися корочками побелки, волосками паутинок. Сколько времени, я не знал. Восемь? Девять? Я открыл глаза и в серой мгле комнаты за плотно задернутыми шторами понял, чего мне не хватает: не шли часы. Взял с тумбочки будильник, он показывал без минуты четыре и молчал. Все равно пора вставать. Не суетясь — потому что на работу я так и так опоздал.

…откину одеяло — на правую сторону, как обычно; потом сяду, и ноги сами собой попадут в тапочки, старые дырявые тапки с надорванной латкой на правом; потом я зевну; потом прошлепаю в ванную, но по пути включу на кухне плиту под чайником; все — не зажигая света, потому что я еще не проснулся; потом шипящая струя ударит в подставленные ладони, плеснет в лицо…

Я постучал по крану. Из него хрюкнуло, но воды не выползло ни капли. Вообще-то странно, чтобы ни горячей, ни холодной.

Не было равно и электричества. Я щелкал выключателем, размышляя о превратностях судьбы. Такое мне явилось меланхолическое определение: превратности судьбы. Прошел обратно в комнату, натянул трусы и штаны, набросил курточку на молнии. Я хотел идти смотреть пробки. В последний момент поднял телефонную трубку. Без всякой мысли — мне просто вдруг захотелось узнать точное время. Трубка молчала. Вообще-то у меня есть сосед, телефон у нас спарен, но он обыкновенно спит до полудня. Он мог бы спать и до двух, и до трех, но в полдень ему звонит его подружка, и они болтают час-полтора. Еще он всегда занимает телефон по ночам, каждую ночь чуть ли не до утра, но мне телефон ночью не нужен, я ночью сплю. Где мой сосед работает, я не знаю.

Трубка молчала. Я было решил, что сейчас ночь, но рассвет, серенький, осенний, мокрый, тихонько, но настойчиво лез в окно. Ничего не понимаю. Пошел на кухню, потрогал чайник. В холодильнике у меня был томатный сок, была ветчина. Почему-то расхотелось идти на лестницу. Я жевал холодное мясо, запивал холодным несоленым соком и все еще ничего не понимал. На миг подумалось: война, — в груди екнуло и сжалось, но тут же я вспомнил про тишину. Слава богу, нынешняя война не началась бы с тишины.

Когда я съел последний кусок и выпил остатки сока, мне сделалось совсем холодно. Какого черта! Я побежал в комнату. Что творится, может мне кто-нибудь объяснить? Раздернул шторы. Над крышей соседнего дома уже просветлело до золотизны, разорванные облака уползали рябью вверх и вниз — за ночью. Березка облетела совсем, тонкая, черная. Вода на мокром асфальте больше не текла, она собиралась в лужи, широкие лужи, обширные лужи, и небо отражалось в них с облаками и ветками деревьев, со всем.

Я увидел.

Черные окна, серые окна. Окна с бликами от занимающегося неба. В доме напротив, в доме слева, в доме справа.

Пустые окна.

Распахнул настежь балконную дверь. Чистое утро толкнуло меня в грудь, я свесился через перила и огляделся. Желтые листья в лужах. Высоко в небе проплыли крестики птиц. От дома к дому пробежала длинная кошка. Ах, вот как… Вот даже как. Значит, вы остались. Значит, все они остались… Каркнула ворона, ей ответила другая — теперь я это слышал. Я бросился обратно.

Удивительно, чему я испугался. Сразу как-то поняв и сообразив, нет, скорее почуяв, что могло произойти, я испугался не тому, а возможной ошибке, сейчас все кончится, паутинка видения лопнет, по улице за домами реактивно просвистит троллейбус, ударит дверь парадного, заиграет радио… Я кружил по комнате. Рубашка, плащ, пиджак (пиджак оставить), майка — не то, не то! Я переоделся в свитер, сверху кожаный пиджак. На мне были почти новые джинсы, носки я натянул шерстяные, а на ноги решил, что лучше всего подойдут кирзовые сапоги. Пошвырял в сумку еще носки, смену белья, мыло — господи, мыло-то зачем? — где ж он… полез на антресоли. Терпеть не могу быть таким суетливым. Жаль, сок весь вышел, сейчас бы его… С антресолей я достал единственное имевшееся у меня серьезное оружие — старый самодельный кортик. Почему-то сразу и бесповоротно я решил, что при себе надо иметь оружие. Обкладки истлели, но лезвие, тяжелое и мощное, я наточил как только мог острее. Кортик достался мне случайно, я отобрал его у малышни во дворе.

Стоп. Я остановился с кортиком в руке посреди развороченной квартиры. Что я? Куда собираюсь, кого искать? Я снова взял трубку, и она снова молчала. Нет, не может быть. А чем ты все это объяснишь? Не знаю. Я посмотрел в проем штор. День начинался. Надо идти. Надо идти, чтобы все увидеть своими глазами. Надо идти.

Внизу, прямо от двери, брызнули две кошки. Рядом сидела еще одна. Много их, оказывается, как. Вот кому раздолье теперь. Я оглянулся на свои окна и окна соседей. Строго говоря, мне сейчас следовало бы пройти, стучась, по дому, но это было бесполезно. Я и так видел, что никого нет. Одни кошки. Почему — я не знал. Я видел только, что никого нет.

Я прошел мимо трансформаторной будки с выцарапанными вечными словами, завернул за угол. Запах, слышный уже давно, усилился, и, выйдя к мостовой, я увидел его источник. Шагах в пятидесяти легковушка сцепилась с трейлером, у кого-то из них выплеснулся, вспыхнул бензин, и машины наполовину сгорели. Это, видно, случилось еще ночью, сейчас остовы дотлевали посреди неровного черного пятна, источая горькую отвратительную вонь. Дождь потушил их. Я представил, что может находиться внутри перекореженного железа, и не пошел смотреть. Ноги сами понесли меня в противоположную сторону.

В остальном улица была пустая и очень тихая, и я вспомнил, как любил ранние утра за их пустоту и тишину, когда та или иная причина выгоняла меня из дому в рань. Но всегда, даже над пустынной улицей, висел ровный шум, гул города, а сегодня его не было. Несколько машин, омытых ночным дождем, стояло по обочинам. Стеклянные стены магазинов темно сверкали. Внутри их все, кажется, пребывало без изменений. Некоторое время я брел по осевой, это было непривычно и ново, и опять дорогу мне перебегали кошки. Они направлялись в лесопарк, что располагался по левую руку. Я подумал о десятках и сотнях собак и кошек, запертых в обезлюдевших квартирах. В ближайшие три-четыре дня они умрут от голода и жажды. У моих соседей жил кот.

Я приостановился было, но решил, что сперва все-таки следует окончательно выяснить положение. Следует быть здравым. А пока бросить эту сумку, ну что мне в ней? Я вытащил и прицепил к поясу кортик, а сумку оставил посреди мостовой. Она будет очень понятным знаком кому-нибудь. Если он остался, этот кто-нибудь. В глубине души я, оказывается, еще очень верил в это. Ни о чем не буду больше думать, а пойду в центр. Добираться мне часа три, вот, значит, к вечеру и обернусь. А там посмотрим.

Миновав кинотеатр, я вышел на проспект с недействующими светофорами. Два голенастых крана застыли средь полувозведенных корпусов, которым уже никогда не быть достроенными. Неужели никогда? Солнце припекало не по-осеннему, я взмок от быстрой ходьбы. Стащил пиджак, повесил его на ограждение. Плохо, что часов нет, и теперь не будет, наверное. Если городская сеть не работает, то все электрочасы остановились. Придется ставить наобум, а это уже не то.

Зачарованный мир. Ты об этом так мечтал, правда?

Вчера, восьмого октября сего года, вечером я четыре минуты подряд, с 17.18. до 17.22., страстно желал, чтобы род людской в единый миг исчез с лица земли.

В тысячу восемьдесят седьмой раз я прослушал звонок, возвещающий об окончании рабочего дня в конторе, где я служил. Собрал свои карандаши и разложил их по секциям в пенале — буква к букве, цифра к цифре. Сказал «до свидания» тому сослуживцу, которому всегда говорю «до свидания», и сказал «привет» тому, которому всегда говорю «привет», и сказал «чао» — своей нынешней, и: «Всего доброго, Н. Н.» — шефу (у меня недавно сменился шеф, прежнему я говорил: «Всего доброго, М. М.»). Затем я закрыл глаза и, ярко, образно, всем существом своим возжаждав, представил, как я проснусь завтра, а никого, никого, никого из них нет, и вообще никого нет…

Потом я отнял руки от лица и пошел домой, и по пути заходил в магазин за продуктами и купил то, что было в магазине, и заходил в другой магазин за сорочкой и купил ту, что была в магазине, и смотрел то, что показывали по телевизору, и звонила та, которой я сказал «чао», и я отказался, и лег, и уже в темноте поправил на полу тапочки, чтобы сразу попасть в них ногами утром, и, три часа пролежав в одной позе, наконец заснул.

И настало утро.

2

Повертев в руках кортик, я подумал, что безлюдье безлюдьем, а не мешает обзавестись чем-нибудь посерьезнее. Не мешает. Хотя в общем оружия не люблю. Не нахожу как-то в себе никаких симпатий ни к сверкающим клинкам, ни к затейливости инкрустаций на прикладах. Ни тем более к танкам каким-нибудь. И ядерных бомб не люблю, хоть и не видел их никогда. Однако чем дальше, тем больше охватывало меня желание быть более защищенным в этой дикой ситуации. Хотя бы раздобыть пистолет.

Поразмыслив таким образом, я направился к зданию районной военно-спортивной школы, благо оно находилось неподалеку. Железные ворота были заперты, но я толкнул калитку, и она подалась. Двор, занятый несколькими машинами, подальше — микроавтобус. В клетках исходили хрипом две или три овчарки. Покамест я решил повременить с их освобождением. В рухляди между забором и глухой задней стеной я откопал лом и, войдя, принялся вскрывать все двери подряд,

Ни в комнатах, ни в столах я оружия не нашел, а сейфы были мне не по зубам. Я долго ломал дверь, обитую железом, но за ней оказалась решетка, которая тоже была мне не по зубам. Через час, грязный, злой, я вернулся на пост у входа, расколотил в сердцах стекло в двери, выдернул незапертый ящик стола, и на пол под ноги мне вывалилась тяжелая кобура с застегнутым хомутиком и запасной обоймой в кармашке. Вдоволь насмеявшись над собой, я проверил пистолет. Выдернул и вставил обойму, выбросил затвором все патроны, пощелкал курком, набил обойму вновь, вдвинул в рукоятку, поставил на предохранитель. Лихо у меня это получилось, хотя последний раз держал оружие… да, пять лет назад. В одной из комнат я нашел ремень с портупеей, перепоясался поверх свитера. Здесь же стоял графин с несвежей водой, она отдавала жеваной бумагой, но я слишком хотел пить. Остатками воды умыл лицо и руки.

Нужно было еще придумать, что делать с собаками. Я разломал замки (псы кидались, как бешеные), но двери заклинил щепочками и дал деру к калитке, едва успев прихватить ее тонкой проволокой. Вовремя: собаки уже были тут как тут. Привет, голубчики, дальше сами выбирайтесь, вы, надо думать, учены.

Я шагал по проспекту и все ждал, когда же посетит меня чувство уверенности и силы от обладания килограммом железа в виде смертоубийственной машинки. Искал и никак не мог найти я никакого логического объяснения происходящему. Как могло оказаться, что город пуст? Я поправил себя: район, ведь я видел пока только его, и то частью. Но все равно. И неработающий водопровод, и молчащие телефоны, и отключенное электричество? Это же факт. И факт, что люди не могли уйти так неслышно, не успели бы, да и пистолет в столе. Пистолетов не забывают.

Встретились три аварии. Перевернутый грузовик занимал половину полосы, кабиной лежа на газоне; вмявшееся в столб такси; жучок-малолитражка, беспомощно упертый в придорожное дерево, с тускло светящимися фарами и работающим мотором. Создавалось впечатление, что это произошло глубокой ночью, когда жизнь в основном замирает и движение ограничивается. Машины продолжали ехать, покуда не встречали препятствия — смертельного или несмертельного для них. Случись то же днем, и трудно вообразить кашу, которая была бы на улицах. Но, подумал я, существует масса мест, где жизнь ночью вовсе не замирает, и, следовательно, там сейчас как раз каша, ну да все равно. И все, подумал я, все — все равно!

И тогда принес мне осенний ветер вкус свободы — того одиночества и свободы, о каких только мечтать может умученный городом человек. Я глубоко-глубоко втянул в себя осенний хрусткий воздух, забрался на водительское место в пыхтящем жучке. Вообще это была удачная мысль — с машиной. Я осторожно стронул жучка с места, недоверчиво прислушиваясь к его пыхтению, но все, кажется, было в порядке, если не считать легонько горбящегося железа правой скулы. Фара — и то была цела.

Не видя смысла гнать, я ехал не спеша и глядел по сторонам. Пустота и тишина были вокруг и во мне, и самый звук движения распадался на составляющие. Отдельно я слышал стук — изрядный — клапанов и вращение вала, посвист ветра и шуршание шин на дорожном покрытии. Остался позади жилой массив, я проезжал промышленную зону. Масштабы здесь были иные, меж однотипных заборов оставалось немало голой земли, и трава на ней уже пожелтела и высохла. Земля выглядела совершенно обыкновенно, с мусором, слякотью, просверками битого стекла, словно ничего не изменилось, и снова я начал подпадать под эту картинку «просто раннего-раннего утра», но вид заводских корпусов вернул меня к действительности. Они молчали.

Молчали совсем не так, когда за внешним безмолвием, внутри, неслышно для стороннего уха, беспрестанно совершается работа. Сейчас молчали трубы, молчали рельсы подъездных путей и провода высоковольтной линии, туши градирен и торчащие несуразными грибами из почвы выходы каких-то труб, обычно клубившиеся, и стаи черных птиц кружили, как над полем вчерашней битвы. Циклопический цех автоконвейера горел с одного конца, испуская кучи дыма, но не было видно никакого движения там. Каша, подумал я, каша.

Она началась. Аварии на дороге, горящие дома, горящие машины, сгоревшие дома и машины; на реке, прижавшись бортом к быкам моста, полузатонула баржа с песком. Снова — машины, машины. Поначалу я высматривал следы, какие-либо признаки возможного человеческого присутствия, но вскоре мои собственные дела отвлекли меня. Вот почти и центр. Столь велик родной город, что и у центра есть окраины. Здесь, на площади, я притормозил. Серебристый молоковоз высадил витрину и завяз в ней. Это был продовольственный магазин, и возле него я остановился. Я давно чувствовал голод, воспоминания об утренней ветчине подернулись дымкой. Из разбитой витрины, где все было перевернуто, по тротуару раскатились кочаны капусты. Я положил щеку на руль и просидел так минут пять, прикидывая свои задачи на ближайшее будущее. Затем, чуть не порезавшись о кривые языки разбитого стекла, пробрался в магазин. Откупорил бутылку минеральной воды и с наслаждением напился. В машину — предварительно выбив остатки витрины — перетащил два круга сыру, хлеб, яблоки. Все это, перегибаясь через откинутое сиденье, уместил сзади. Там еле осталось место для ящика воды. Мне нужна другая машина, подумал я, отъезжая. И проблема бензина… Сколько будет проблем. Кроме одной — свободного времени. А значит, и все остальное решится.

Вдруг я увидел, что мне было нужно: возле булочной стоял фургон с открытыми дверцами. Ага. Водить грузовик мне раньше не приходилось, но справился удовлетворительно — после того, как очистил внутренность от лотков и перегрузил свои припасы. Слава богу, лотки были пустые, рука не поднялась бы вываливать хлеб на мостовую. А может, и поднялась бы. Наверное, поднялась бы. Привычные мерки надо пересматривать, ведь в самом деле, я теперь могу быть сколь угодно расточительным и не истрачу миллионной доли обрушившейся на меня собственности. Нет, даже не в этом. Качество. Качество стало другим. Ежели действительно общества нет боле, то и мораль его умерла вместе с ним, и вы знаете, меня это не огорчает. По крайней мере в данную минуту.

На очереди у меня был хозяйственный магазин — взять свечей, чтобы не сидеть первую ночь в моем новом мире впотьмах. Я не стал долго раздумывать. Развернулся и, медленно подавая назад, выдавил витрину. Керосинки, как хотел, не нашел, зато свечей набрал штук сто. Посомневался, и, взломав замки, проник в склад, но там из нужного мне сейчас тоже были одни свечи. Я взял их три коробки и с тем отправился домой. На своей улице подобрал сумку. Она лежала нетронутая, как я ее оставил. Уже был вечер, и я сентиментально пожалел бросать сумку мокнуть под вероятным ночным дождем. Осторожно объехав разбитые машины, подогнал фургон к подъезду. Разгружаться полностью не стал, захватил лишь сотню свечей в початой коробке и еды на ужин.

Я отомкнул дверь и вдруг понял, что порога не переступлю. Ни за что. Эти стены, эти вещи, что ждут меня там… Все — мое, и все — будто кошмарный сон. Будто напоминание, укор прошлого, такого еще близкого, но уже недостижимого, мертвого, по-настоящему мертвого. В городе, на улицах, занятый, я не чувствовал этого, а тут… Выронил все, выскочил на улицу. Нет, домой я больше не ходок. Потом, может быть… потом, да.

Я нашарил монтировку под сиденьем в фургоне и немного постоял, прикидывая. В конце концов, если выбирать, то выбирать лучшее. Во втором подъезде жила семья, глава которой свил роскошное трехкомнатное гнездо. Я заходил к ним однажды по какому-то соседскому делу. Дальше прихожей меня не пустили, но и прихожая мне понравилась. У них, кстати, жила сиамская кошка.

Едва я, намучившись, распахнул дверь, эта самая кошка метнулась мне под ноги и — хвост трубой — сбежала вниз по лестнице. Внутри меня ждала награда. Расставив и засветив в густых сумерках множество свечей, я смог по достоинству оценить содержимое квартиры-гнезда. Холодильник, уже, разумеется, потекший, предоставил мне гораздо более изысканный ужин, чем я обеспечивал себе сам. В баре нашлось, чем запить еду. Я вдавил клавишу импортного комбайна — шкала осветилась: он имел автономное питание. На всех диапазонах молчало, ни одна искусственная радиоволна не блуждала сейчас между планетой и тем слоем в атмосфере, который заставляет ее отражаться. Сперва я было принялся крутить ручки, слушать, замирать от внезапных писков и шорохов, но уже через четверть часа примерно бросил это, искренне изумляясь своему порыву. Ведь мне все стало ясно еще в городе. Я подумал. Нет, утром. Чуть ли не в самый первый момент, я только не мог тогда понять, откуда это чувство. А ясно уже было. Не знаю, чем объяснить. Ничем, наверное, и не объяснить. Как и вообще все. Все это.

Я выключил приемник, вогнал в щель кассету, одну из многих в подкассетнице. Мне было все равно какую, я только сделал совсем тихо.

Глоток за глотком в меня вливалось спокойствие. Ушедший мир перестал казаться укором, гораздо больше меня занимала (и изумляла) стремительность перестройки моих собственных взглядов. Хотя, если вдуматься, то ничего удивительного нет. Я никогда не желал зла людям — всем, сколько их есть, — но как-то случилось так, что у меня не было никого, кому персонально я мог бы желать добра. Родителей не помню, бабушку, у которой рос, давно похоронил и отгоревал свое. Жены не было. Друзей не нажил, а приятели не в счет.

Не отыскивалось во мне ни честолюбия, ни особой зависти, черной ли, белой, ни бушующих страстей; я часто злился на себя, обзывая амебой, но поделать ничего не мог и жил вроде бы как все, сначала учился, потом работал.

Но я был один.

И я остался один. И получается, что приобрел я больше, чем потерял, и поэтому не могу с искренностью сожалеть о прекратившейся истории человечества. Да и кто знает, она, быть может, продолжается где-нибудь, в таком же точно мире, но без меня. А я вот, оказывается, принимаю случившееся, не колеблясь. Не задумываясь ни на секунду о, возможно, кого-то другого будоражившей бы тайне его, о его, если хотите, механике, о его физической сущности. У него нет физической сущности. Чудо, устроенное мною самим или кем-то для меня, или чей-то эксперимент надо мной — не все ли равно? Просто некоторые мои мысли, — я ведь всегда имел много времени на размышления, — непостижимым образом получившие реальное воплощение…

Мои тайные страхи, подспудные радости и отчаяния. Мысли о невыполненных обещаниях — мне и мною самим. Мысль о тщете любви и о холоде одиночества среди людей. Мысль о том, во что превращается планета и во что превращаемся на ней мы. Мысль о несбыточности мечты человеческой и о лжи… Наверное, у меня были слишком грустные мысли, или жизнь моя сложилась как-то не так, но что делать? Она была, и надо было жить…

Не заметив как, я прикончил бутылку. Хотел по привычке поставить к ножке стола, но передумал и, — почему нет? — размахнулся… Когда бутылка попадает в экран телевизора, первым делом слышишь звон, треск, всхлип прорвавшегося вакуума, стук осколков, шипение, хрип и наконец видишь потрескавшийся экран с черным звездчатым отверстием, дальше там какая-то сеточка, она порвана и помята, и в ней торчит засевшая половинка горлышка. Но это еще не все. Второй бутылкой можно… я огляделся, — ага, в хельгу. Вот это вот хельга, или там горка — в нее. В хрусталь. У меня, знаете, никогда не было хрусталя. И хельги не было, или там горки. Не собрался как-то. Так-с, ну, здесь жить уже нельзя, того и гляди порежешься. Видите, я полностью отдаю себе отчет. Берем тр-ретью и… А что, собственно, я развоевался? Ты чего развоевался-то? Ты не знаешь, что должен делать сейчас? Не-ет, ты знаешь…

С горящей свечой в руке и фляжкой коньяку в кармане я вывалился на лестничную клетку. Попробовал соображать, но сейчас это было трудно. У порога лежала моя монтировка, я подобрал ее. Начал вскрывать все двери подряд, временами отхлебывая из фляжки. Сперва у меня хватало ума только растворять двери, потом в одну из них я зашел, бормоча «кис-кис-кис», поблуждал в потемках, потом — в следующую, и в следующую, и в следующую, натыкаясь всюду на мебель. В какой-то момент прямо перед собой я увидел обои в полоску, а на них — квадратную декоративную тарель. Тут я решил задержаться и немного пострелять (портупея все еще была на мне). Долго укреплял свечу и прицеливался. Дело оказалось увлекательным, хотя и несколько шумным.

Ищем, значит? Ба-бах! Надеемся, не веря. Ба-бах! В единый, значит… ба-бах! — миг. Ба-бах! Ба-бах! Соплеменники. Со-планетники, со-участники. Ба-бах! Дзинь! — гильза во что-то. М-да, шумно. Уши. Заложило. Это из-за ограниченного объема. Объема пространства. Надо же, как это я, все понимаю. Выпьем по этому случаю.

Следующая пуля сбила свечу, я шагнул куда-то, ноги у меня заплелись, и я рухнул.

3

Очнулся оттого, что совершенно затекла и онемела рука: я на ней лежал, как выяснилось. В комнате было уже светло, в сантиметре от лица ножка чего-то задирала край темно-желтого паласа. Я посмотрел вверх — кресло. Наверное, пора было вставать, но сперва я подтянул к себе чудом уцелевшую фляжку и выпил остатки. Мне сразу стало лучше. Поднялся, обозрел все вокруг. Почему-то пробито даже оконное стекло, хотя тарель висела на противоположной стене. Теперь, кстати, на ее месте болталась короткая веревочка и чернело множество аккуратных дырочек. Я поднял пистолет, он был пуст — пуст, и в стороне лежала вторая обойма, тоже выстреленная, и под ногами была россыпь гильз, показавшихся мне слишком маленькими. Мы гуляли.

Три двери на лестничной клетке были раскрыты, я вышел из четвертой. Сориентировался, пошел к оккупированной мною квартире перекусить. Там ликвидировал следы вчерашнего погрома, наскоро поел, сунул в карман бутерброд и отправился.

Это была нелегкая работа, особенно когда я, закончив со своим домом, перебрался в соседнюю четырнадцатиэтажную башню. Здесь я не знал хотя бы даже приблизительно, где могут оказаться животные, поэтому приходилось вскрывать все двери подряд.

…всадить жало ломика у замка, отжать дверь, ударить плечом, не подалась — еще отжать, еще ударить… пожалуйста, думайте что хотите, я действительно полагаю, что таким вот образом искупаю вину, часть вины… совсем маленькую часть… всадить, отжать, ударить… эй, милый, да кому и думать-то, ты един, ну, положим, могу оказаться и не один, хотя это мало что меняет, то есть наверняка… ударить! ударить! ударить!., наверняка не меняет, но что интересно, в сегодняшней моей яви я, продрав глаза, не сомневался ни на миг, нет, нет, нисколько, будто сто раз уже просыпался так… кошка… беги, беги, смотри-ка, все убегают от меня, свободу чуют, что ли?… отжать следующую дверь, ударить, ты становишься неплохим взломщиком… теперь, пожалуй, не грех признаться, что вчера я был попросту не в себе, пытался что-то такое рассуждать, а на самом деле внутри все визжало и тряслось от еле сдерживаемого ужаса, боялся верить, боялся не верить… я ведь очень обыкновенный человек, кто-кто, а очень обыкновенные люди больше всего на свете боятся ломки своей опостылевшей очень обыкновенной жизни, нет, я еще поразвлекаюсь, ого-го, как я поразвлекаюсь… вот же дьявол, позапираются на сто засовов, еще! еще ударить!.. а с часами-то все как решилось просто: в той же квартире-гнезде нашлись электронные, да четыре пары, а могли вообще найтись механические — не все же, как я, забыли завести… всадить ломик… сейчас 13.55, да, долго вожусь, надо что-то придумывать, и вообще, по квартирам — это непроизводительно… нерационально, а надо бы…

Из этой двери на меня кинулась огромная овчарка. В какой-то мере я был готов — такое случалось уже дважды, только те псы лаяли, покуда я ломал замок, а эта молча ждала. Я попал собаке монтировкой между ушей, она свалилась, судорожно передернув лапами. Некоторое время я зажимал прокушенную руку, потом прошел в квартиру искать бинт.

Было интересно разглядывать чужой дом. Но я подумал, что, наверное, это занятие все-таки слишком печальное, да и однообразное, чтобы считать его развлечением. Все тут еще слишком живо, не успело подернуться пылью, избавиться от воспоминаний о тех, которые жили здесь, сидели на этих стульях, ели за этим столом, спали на этой кровати и читали эти книги. Мебель была весьма стандартной, и набор книг встретишь почти в каждой квартире, но не в этом дело. Не в похожести, не в близости мне как современнику. Напротив, сколько помню себя, где-нибудь в музее мне было легче увидеть, почуять пропасть невообразимых столетий по двум-трем ржавым железкам, куску обработанного дерева, обрывку ожерелья или кольчуги.

Однако все это сложно и долго, я подумаю над этим на досуге. Закончив перевязываться — укус оказался глубокий — я вышел на лестницу, чтобы идти вниз. Эта квартира на четырнадцатом этаже была последней. Овчарка уже стояла, лапы у нее подгибались, но она зарычала и попробовала опять прыгнуть. Я повалил ее, пристегнул к ошейнику карабин, а брезентовым ремнем-поводком связал лапы; ремень с карабином я взял в передней.

Подхватил ее под мышку и стал спускаться, придерживая за загривок. Она рычала и норовила укусить, но была еще слаба. Сука, очень крупная и почти черная, по виду ей года полтора-два с половиной, может, чуть больше. Пройдет несколько месяцев, да что там — недель, и со всех них слетит прирученность, и одомашненность, и любовь к старшему брату и хозяину — человеку, которую, подумал я, он выдумал себе сам. А мне нужна собака. Умная, хорошо выдрессированная собака, привыкшая жить с людьми в одном доме. И нужны щенки от нее, ибо собачий век короток.

Дождь на улице моросил не переставая, мелкий, скучный. Одиноко мок мой фургон, голуби, нахохлившись, сидели под карнизами. Я устроил овчарку, расстелив для нее роскошную шубу, добытую из шкафа в моем новом жилище. Собака рычала, но кусаться больше не пробовала, видно, сообразила, что я ей не враг. Я привязал ремень к батарее, поставил в плошке кусок растаявшего мяса из холодильника, в другую налил воды. Будет она минеральную? Потом осторожно распутал ей лапы. Выходя, услышал, как она начала шумно лакать.

У парадного остановился, подставил лицо дождю. Псина была тяжелой, да и вообще я приустал. Начало болеть и дергать в руке, я даже засомневался, смогу ли продолжить начатое. Но других планов у меня не имелось. Собственно, все мои планы начинались со слов «через пять дней». Только не нужно сейчас думать о том, сколь ничтожны мои усилия. О том, что я не смогу, не сделаю, забуду и не додумаю, куда и к кому не успею. Я сделаю то, что сделаю. Я буду делать изо всех сил.

Я крепко вытерся рукавом. Свитер на плечах и на спине уже промок. Я вошел в следующий дом. Странно, рука совсем не мешала. Только первое время, а потом я про нее забыл. Всадить жало ломика, отжать дверь, ударить плечом… Было 15.09.

В 23.37 я притащился домой. Я больше не мог. К тому же у меня кончились свечи, и пришлось брести по улице в кромешной тьме пасмурной ночи, я спотыкался и шлепал по лужам и потерял ломик. Еле отличил свой собственный дом, но нужно было переодеться в сухое, и поэтому я сначала пошел в свою квартиру, в которой знал, где что искать. Из-за темноты все здесь было по-другому, не как вчера, а, наоборот, домашнее и родное. У порога так и валялись оброненные мною свечи, я подобрал несколько штук, переоделся при их раскачивающемся свете. Но мне было холодно, чертовски холодно!

Я бормотал, путаясь в штанинах, и позже, перебегая ко второму подъезду. Страшно испугался в первый момент, когда в темноте зажглись собачьи глаза — рубины, золотые на дне, — и послышалось приглушенное рычание.

— Ну, ну, милая, — я даже не обратил внимания, что рычала она скорее дружелюбно, чем угрожающе. Мне было очень, очень холодно.

У десятка слепленных вместе свечей оказалось достаточно сильное пламя, чтобы согреть мне вино в эмалированной кружке. Я пил, согревался и обжигался, но до конца согреться никак не мог. Впрочем, несколько лучше мне все-таки сделалось. Теперь я услышал равномерное постукивание из того угла, где была овчарка.

— Ах ты, милая моя, да ты хвостом виляешь. Это ты правильно. Давай признавай меня, нам с тобой, хочешь не хочешь, — дружиться.

Ну вот, подумал я, собака — друг человека. Привязанный друг человека. Ах ты…

— Встает вопрос, — я сделал большой глоток, — как мне тебя именовать? «Я назову тебя Пятницей», ха-ха, Пятница… А знаешь, это идея. Будешь ты Риф. Правда, по слухам, у Робинзона был кобель, но я не стану склонять твое имя, и получится, что оно женское. Есть ведь женское имя Персиваль? Или Эммануэль? Или нет? Но неважно. Все, ты Риф. Отныне и до конца дней твоих. Или моих… Кто — Риф, кого — Риф, кому — Риф, и так далее. Поняла? Э-эй, Риф, Риф! — позвал я. Она тихонько зарычала.

Кружка начала жечь пальцы, и я поднялся с пуфика перед импровизированным очагом. Объединенный факел из свечей взметнул пламя на полметра. Я его потушил, стало гораздо темнее.

— Надо делать камин, — сказал я овчарке.

Нет, похоже, все старания мои напрасны. Ни болтовня, ни вино не помогли мне. Иного и не следовало ожидать, подумал я.

Я прошел в ванную и снял там повязку с руки. Последние несколько часов руку прямо-таки сводило от боли. Я уже перевязывался раз в одной из квартир. Я открыл аптечку и проглотил несколько успокаивающих таблеток. Не много — потому что уже пил там, где перевязывался. Место укуса вспухло еще больше, и краснота поднялась до локтя. Некоторое время и смотрел на руку, борясь с желанием взять молоток и раскроить собаке череп, затем насыпал еще растолченного стрептоцида и стал раздирать обертку на новом бинте.

Спас я себя сам — больше было некому. В ту же промозглую ночь, так и не сумев уснуть, с гудящей от снотворного головой, я вооружился скальпелем и пинцетом и — откуда что взялось! — полоснул по яблоку опухоли точно в середине. Возможно, мне помогла кружка какой-то крепкой выпивки, которую я сглотал предварительно. Я плохо соображал тогда. Тою же целебной жидкостью плеснул на кровящее развороченное мясо — когда очухался от последствий собственной храбрости. Пинцетом вытянул из раны шерстяную нитку, затем еще одну. Куски моего свитера. И даже зашил себя сам обычной иголкой. Мокрая шелковая нить скрипела, проходя сквозь кожу, и роняла капельки то ли бренди, то ли рома — того, в чем я ее вымочил. Самое время для укола против столбняка, подумал я иронически. Под конец успел только допить, что еще оставалось на донышке пузатой бутылки.

…Последняя свеча светила мне. Я лежал и смотрел, как она оплывает, и так же оплывало во мне сознание, растворяясь в жару. Слезы капали. Слезы. Откуда это? Струйка звенела. У меня начался бред, я отчетливо ощутил его. Еще услышал, как за изголовьем завыла собака, которую я сегодня нарек Риф. Или это было до?..

Мой бред

…чего же гнусно выбираться из этой жижи. Так бы и сидел там. Но надо, надо, сколько можно торчать посреди болота, точно гнилой пень. Меня ждут на берегах, на кочках, на трибунах. Ой! я голый. Сейчас коричневая жижа стечет, и все увидят, что я… нет, есть рубашка. Белая ослепительная сорочка с черной в горохах бабочкой. И… и все. То есть совсем все. Ничего, я прикроюсь роялем. А пока что задумчиво смажу со щеки розочку из земляничного крема и засуну ладонь в рот целиком. М-м, замечательно. Прохладно и вкусно. Две поливальные машины подкатывают мне красный рояль. Полейте, пожалуйста. Жарко, полдень. Из болота торчат пучки кенгуриных хвостов — это пампасская трава. Я аккуратно вынимаю себе зубы по одному (боже, чем я буду есть, но не оставлять же — еще подавишься) и сажусь к роялю. ПЕРЕСТАНЬТЕ, ВАМ ГОВОРЯТ! Я ТАК…

…синие, синие, синие, синие сверкающие тюльпаны из отборного льда. Из синего сверкающего льда. Синий, синий луг тюльпанов из синего сверкающего льда. Мне — в баню. Ничего не видно. Сухой пар, я пересыпаю его из ладони в ладонь, и на руку мне падает крышка рояля. Ооооо! Как больно, меня в этом самом месте кусала собака. Или это было до?..

Пар.

Сухость.

Ненавижу ощущение сухости в ноздрях. Это ничего, что я голый? В бане не продохнуть из-за сухого белого пара. Молоко… Мне два стакана с тюльпанами.

…но я еду в тумане. Странная какая-то машина — одни кнопки. Но красивые. Как у той хитрой губной фисгармонии, которую мне не купили двадцать пять лет назад. Теплое пиво хорошо для горла, а от холодного бывает ангина. Стоп. Дубль два! Вы! Эй, вот вы там! Не наваливайтесь на дверь, вы же видите, у меня попала рука!

Нет, никто не обращает внимания, будто так и надо. Короткая рубашка. Нэн Катти Сарк. Голая ведьма. Горячая. Тугая. Тяжелая. И…и…и…и… МЫ ПРЕКРАЩАЕМ НАШИ ПЕРЕДАЧИ! МЫ ПРЕКРАЩАЕМ НАШИ ПЕРЕДАЧИ! МЫ ПРЕКРАЩАЕМ НА…

…конечно, зеленая. Иначе откуда у нее рога? Д-зззззззнь!.. «Нелепая смерть. Тут глубины — от силы метр. Если бы он смог чуточку приподняться…» — «Его придавливали ордена в рюкзаке». — «Н-да. Ну — на вскрытие. И прочие формальности, почетный караул там, то, се… да вы знаете».

…вит, давит, давит, давит, давит, давит, давит, давит (дайте мне крест!), давит, давит, давит, да (Дайте Мне Крест!) — вит, давит, давит (ДАЙТЕ МНЕ КРЕСТ!), давит (Не держ… Не держите мне руку! Дайте мне крест!)… дави… Отпустите РУ-КУ! ДАЙТЕ МНЕ КРЕЕЕЕЕЕЕ… ит.

Сморчок, звон, пустырь.

Перезвон.

4

Неделю я болел. Сутки валялся в бреду, еще сутки еле ползал от слабости. У меня, без сомнения, было заражение крови. Почему я выжил — не знаю. Видимо, успел-таки в последний момент со своей варварской хирургией. Риф, навывшись в углу, лаяла и рвалась, а на второй день только поскуливала. Вообще это было поучительно — болеть одному-одинешеньку. Умирать в одиночку. Когда на третье утро я почувствовал, что могу передвигаться относительно легко и вышел на улицу, миропонимание мое весьма отличалось от того, каким оно было пять дней назад.

Было очень ровное небо над головой. На лужи нельзя было смотреть. Их разлитое золото ослепляло, отражая лучи, проскользнувшие сквозь очистившийся воздух. Сколько старушке понадобится времени, чтобы зализать раны?

Два следующих дня я провел, набираясь сил, не предпринимая дальних вылазок. Появилось очень много птиц. Не только типично городских, но и откуда-то, неужели с реки, даль-то какая, — чайки, и кружили какие-то явно соколиной породы, высоко, не разберешь. Свистяще-щебечущая мелочь заполняла утро непривычным слуху ором.

Итак.

Всего я взломал двери в четырех домах, включая свой, пятый только начал. Скольких тварей выпустил, не считал. Вывод. Я мог бы вообще ничего не делать, что бы изменилось? Меня настолько поразила многомерность этой очевидной мысли, что я добрую минуту простоял как вкопанный, а Риф дергала и тянула поводок. Значит, я успокоился? Значит, не было никакого искупления, если цена ему — четыре с лишком дома, пятьсот квартир? А какая тогда должна быть цена? Сколько? И я не испытываю угрызений? Я внимательно, не спеша продумал все эти соображения и решил: да. Да, успокоился и не испытываю, и никакого искупления не было. А что было? Не знаю. Может, преодоление суеты? Нервозности? Въевшейся и всосанной потребности чувствовать на горбу груз? Службы, привязанностей, неприятий, потребности в одиночестве, жестокости, милосердия… Милосердия. Но что эгоцентризм, как не тот же груз, даже если он — единственный оставшийся способ существования?

Так или иначе, но ценность моей собственной жизни в моих собственных глазах чрезвычайно возросла за те сутки, когда я бредил синими тюльпанами. Нас осталось двое — я и планета, на которой я живу. Она у тебя есть, твердил я про себя, есть, есть! Никто не отнимет, никто не запретит, не заточит тебя и не зашорит тебе глаз!..

Я все никак не мог в это поверить. Странно, верно? Я и сам удивляюсь.

По прошествии недели, когда мы подъели практически все, что не успело испортиться, у меня были уже четкие соображения, как конкретные, так и перспективные. Я туго перебинтовал предплечье, усадил Риф в кабину и поехал по городу.

И еще: первую неделю-полторы я — не знаю с чем больше, с тревогой, с надеждой, — всматривался в небо, ожидая увидеть самолет или даже целую армаду. Мне почему-то казалось, что если они прибудут, то воздухом — впрочем, это было самое логичное. Спасатели, завоеватели, все равно. Люди. Но дни проходили за днями, ничего подобного не происходило, и эти волнения, большей частью подспудные, улеглись. И вот — город.

Как будто ничего не изменилось в нем. Не было новых пожаров, и дома стояли, будто поджидали знака, по которому вновь задвижется в них жизнь. Я сменил фургон на тяжелый трехосный армейский грузовик с крытым верхом. За ним пришлось ехать довольно далеко, на другой конец города, но больше я не знал наверняка, где добыть нужную машину. И это-то военное автохозяйство припомнил с трудом.

Затем мой путь лежал на всякие продовольственные базы и склады. С магазинами я решил больше не связываться. Одну такую базу я знал неподалеку от воинской части, рядом с вокзалом. Грузовик еще плохо слушался меня, и я снес угол кирпичной кладки, когда загонял его во внутренний дворик перед невзрачным строеньицем серого цвета, стиснутым забором и глухими задними стенами домов. Выключив мотор, я вышел и взобрался на эстакаду, которая приходилась как раз на уровне кузова. Риф я оставил в кабине, пока побаиваясь отпускать ее без присмотра.

Мне предстояло долгое занятие. Теперь как взломщик я был экипирован куда лучше и в два счета своротил оба здоровенных замка на железных раздвижных воротах. В складе было еще прохладнее, чем на улице. Я перетаскивал ящики и коробки. Мясных консервов отнес четырнадцать ящиков — сколько было. Сыры, твердые колбасы, очень хорошие рыбные консервы в масле, деликатесные консервы из мяса дичи, фруктовые соки и пасты, — здесь было такое, что я диву давался, и все вспоминал и вспоминал неказистый фасад этой базы-развалюшки с крепкими, впрочем, дверьми и какой-то (я видел) совершенно фантастической системой сигнализации. В соседнем помещении нашел на редкость отменные копченые окорока и забрал их все.

Я устал. Ныла рука. Последним, хмыкнув, погрузил ящик масла. Не люблю масло, но пусть будет. Часа два — я еще не отвык мерить время часами — понадобилось мне, чтобы заполнить кузов на одну треть. Я был нетороплив, часто присаживался и просто смотрел вокруг. Побегал с Риф по двору. Переносил пяток ящиков — и опять сидел. Тишь в мире была неописуемая.

…выключаете свет и начинаете рассматривать темноту; через некоторое время, когда глаза привыкают, видно, что темнота неоднородна; в ней можно высмотреть отдельные сгущения и разряжения, переходящие друг в друга формы и, что совсем невероятно, крохотные вспышки света, будто порожденные самою тьмой… да нет, просто сетчатка реагирует даже на отдельные кванты…

Иногда я тихонько смеялся, особенно когда представлял себя со стороны. Солнце грело мне кожу, а воздух был холоден, прозрачен и чист, чист.

Закончив с погрузкой, я зашел в контору этой базы. Так, любопытствуя. Посмотрел плакаты по стенам, открыл и закрыл ящики с бумагами. На бланке накладной надпись в рамочке: «За перепростой вагонов ответственность несет виновная сторона». Рассмеялся.

Мы немного покружили по городу, останавливаясь то здесь, то там. Не всегда по делу. Например, я долго-долго стоял у парапета моста над рекой, наблюдая ее замедленное движение от истока к той, другой реке, а той — к другой, а той — к морю, и смотрел на набережную и дома над ней. На лужайках возле Университета Риф с упоением гоняла за воробьями, а я собрал на клумбе букет георгинов, самых поздних, умирающе-ярких. Их я поставил в вазу на столе, когда мы вернулись. Спал без снов и проснулся очень рано. Это было внове — мои ранние пробуждения. Всю жизнь не знал большей неприятности, чем нужда подниматься по утрам.

Потом, будто специально для одного меня — да так, черт возьми, и было! — осень затормозила бег, замерев в золотой вершине своей дуги пред падением в неизбежную игольчатую зиму. Я смотрел в эти прекрасные дни, и чувства мои приходили во все большее равновесие. На улицах и проспектах, никем не убираемые, лежали листья, они почти закрыли весь асфальт. Стояли памятники — как-то особенно сиротливо без людей у подножий, но зато с налетом истинной вечности, — памятники, которым суждено забвение в Лете, а не в последующей суете новых кумиров. Утренние ветерки перегоняли листву с места на место, пошевеливали надорванными афишами и затихали. По ночам светили глаза кошек, звезды и луна, и звезд было огромное количество.

Невероятная вещь — я слышал журавлей над городом. Это было очень ранним утром, я только вышел, от земли поднималась мгла, и в этот момент небо заскрипело-заскрежетало над моей головой, Я ничего не понял, но крик повторился, и теперь я различил в нем тоску. Или прощание. Или обещание вернуться. Задрал голову — и на мгновение разорвало пелену, — и увидел их. Страшно высоко, на пределе зрения, плыла ровная галочка, и этот крик в третий раз донесся до меня, прежде чем пелена сомкнулась. Может быть, мне почудилось, не знаю. Но я видел это, и видел, что у них там уже было солнце.

Повторюсь, говоря, что болезнь меня многому научила. Возможно, просто напугала, это, в сущности, почти одно и то же. Во всяком случае, вторым по значимости в своем мысленном реестре я указал медикаменты и запасся ими как мог. В основном это были средства первой помощи и скудный ассортимент известных мне антибиотиков. Третьими шли книги. Не романы — что мне теперь романы! — но для начала нужна была хотя бы небольшая техническая библиотечка. Это пока все хорошо, а случись что серьезное с тою же машиной? Или со мною самим, или с Риф? Значит, еще справочники медицинские и ветеринарные.

Кстати, с Риф мы, кажется, ужились неплохо. Она слушалась меня, а я старался не докучать ей. Когда впервые на улице нам встретилась ватага разношерстных псов с рыжим большущим вожаком, у меня упало сердце, и я поспешно расстегнул хомутик на кобуре (к тому времени я вновь раздобыл патронов). Риф была без поводка, я отпустил ее на широких бульварах какого-то нового микрорайона. Но стычки не произошло. Собаки повели себя как и подобает стае: основная масса остановилась, а двое начали заходить сбоку. Я уж собрался пальнуть разок-другой в воздух, а не поможет, то и в землю перед мордами, но Риф оказалась на высоте. Она замерла, шерсть на хребте поднялась, хвост утолстился и вытянулся. Головой к вожаку, она покосилась на обходящих ее псов и зарычала, тихо, но с такой непередаваемой угрозой, что меня самого передернуло, а совершавшие маневр собаки смешались и не знали, что им делать. С полминуты все это представляло собой немую сцену, затем вожак коротко гавкнул, и стая, развернувшись, потрусила прочь. Они оставили Риф. Она была с человеком, и они не затеяли драку и не позвали ее с собой. Я отпустил шершавую рукоятку и вытер холодный лоб.

А Риф чувствовала себя как ни в чем не бывало. Даже слишком как ни в чем не бывало. Мигом улеглась ее вздыбленная шерсть, Риф вернулась ко мне и обежала вокруг. А когда она, глянув на меня, дернула бровями и вывалила огромный, как тряпка, язык, я уже не сомневался, что все ее угрожающие позы — сплошной обман. Она вообще была довольно добродушным существом. До определенного предела, разумеется, — я невольно погладил бинт на тогда еще не снятых швах.

И было одно, в чем мы оба проявили совершенное единодушие: мы не углубляли свои походы сверх необходимого минимума. На Риф, мне кажется, сильнейшее впечатление произвел случай, когда, вздумав было переселиться в центр, я вскрыл квартиру в большом красивом доме на одном из тех проспектов, что, становясь магистралями, связывают города. Риф сунулась первой и тотчас вылетела, спрятав хвост под брюхом: на пороге, уткнувшись в щель под дверью, лежала мертвая собака. Мне тоже стало не по себе. Кто знает… Но все сложилось как сложилось, и сожаления об утраченных возможностях — вряд ли лучшее, что я могу придумать для себя теперь.

В город из своего района я выбирался кружным путем, чтобы не приближаться к мясокомбинату, да и выбирался-то редко. Не заезжал и в район зоопарка. Все необходимое — за малым исключением — я мог находить, не отдаляясь от дома, и я не отдалялся. Мне хотелось как можно скорее покончить с городом, я чувствовал себя последней оставшейся в живых клеткой трупа, по необходимости все еще связанной с ним, и не скажу, чтобы это мне нравилось.

А зима подгоняла меня. Редкое утро обходилось без молочной пленки льда на подсыхающих от мороза лужицах, чувствовалось, что со дня на день следует ожидать перемены погоды, дождей, которые закончатся снегом. Я торопился. Оставаться в городе на зиму никак невозможно, рассудил себе я.

Энергия и тепло. Дать их мне мог отныне только живой огонь (если не считать бензиновых генераторов, в которых я ничего не понимал да и в глаза ни разу ни видел). Мне нужен был дом. В буквальном смысле. Избушка, зимняя дача, коттедж с автономной обогревательной системой или что-нибудь в этом роде. Я остановился на зимней даче. Просто потому, что знал одну такую. Конечно, можно было бы уехать за летом к югу, но мне не хотелось делать это так сразу и второпях. Что ни говори, а зима понадобится мне хотя бы для того, чтобы собраться с мыслями. И я готовился зимовать.

5

…кирпич, крутясь, соприкасается с девственностью витрины, поток стекла похож на обрушивающийся в океан ледник; шубы из норки, шубы из ламы, шубы из волка, шубы, шубы, манто, муфты, накидки, шапки — рыжие, черные, серые, желтые; да, конечно, переоценка ценностей, у вещей остался один смысл, изначальный — целесообразность, как просто, не правда ли, Риф; тебе захватить что-нибудь? — как же силен должен быть запах живого, если она рычит на волчий мех, прошедший все круги скорняжного ада… или вот это — батарейки, которые я таскаю пачками из следующего магазина, скопища заряженных ионов, — пройдет год или два или три года, и кислота проест тоненький алюминиевый лепесток и превратит твердую сейчас смолу в черное месиво, и искорки потухнут на радость мировой энтропии или вольются в океан мировой энергии, — так ли, иначе ли, но перестанут существовать индивидуальностями, ведь и капля в океане не капля, и искра в костре не искра…

Квартира все больше становилась похожей на склад, причем склад довольно неряшливый, а я убеждался, что всего за раз мне никак не вывезти. То и дело я начинал сетовать, но, подлавливая себя на этом, всегда смеялся, как и над мыслью, стоило ли, едва вырвавшись из одного ярма, тут же городить себе следующее. Но нет-нет, говорил я себе, теперь все не так, теперь все честно — я мастерю палицу, чтобы добыть мясо и выстлать пещеру шкурами. Делаю это как умею и средствами, имеющимися в наличии, но — это и только это. И торопят меня холода, как они торопили моего предка пятьдесят тысяч лет назад.

Может быть, прогресс — это благо. Почти наверняка прогресс благо, но не для меня, не для таких, как я. Он для нас — лишь лабиринт во тьме, и мы не видим даже части лабиринта. Мы зачастую не видим даже поворачивающей в очередном колене стены, а лишь затылок идущего перед нами, и нам все равно, куда и к какой правде идти, глядя друг другу в затылок.

Я больше так не мог.

И настал день прощания. Вчера я произвел окончательную инвентаризацию, прикинул, как я все это буду перевозить, и написал себе бумажку, запасы чего мне, наверное, придется пополнять. Затем загрузил первую партию. В город я думал наведаться не раньше второй половины зимы, когда день пойдет на прибавку. Это было хорошо — думать такими категориями. Не «в январе — феврале», а «день на прибавку».

Словно дождавшись наконец, небеса разразились ливнем. Он начался ночью. Я был разбужен его шумной силой, ударами капель но карнизу, в стекло. Ветер трепал в темноте деревья, и слышен был их скрип за окном. Под шубами, — дом порядком выстыл, и постель моя представляла собой ворох шуб и шкур, — было тепло, в ногах возилась Риф. В моем сне среди многих-многих людей было много-много женщин, прелестных и страстных, и теперь я забывал их одну за другой, по ступенькам поднимаясь в этот мир. Или, черт возьми, спускаясь?… Протянул руку, нашарил на столике рядом бутылку и стакан. Они стояли тут вот уже несколько ночей подряд.

Утром дождь не перестал, а лишь сделался мельче и противнее, и я поехал прощаться с мокрым городом. Я взял фургон — еще тот, хлебный, и объехал на нем все свои памятные места, и те, что были давними, и те, что появились за последнее время. Вот здесь Риф погналась за кошкой, а я что-то делал, не видел и потом долго искал, кричал и даже стрелял. Тут меня сдуру занесло в узенький проулок, а в нем столкнулись автобусы, и пришлось выруливать задним ходом, и я вдоволь понатыкался в стены и низкие окна домиков.

Я проник в районы, почти или вовсе не тронутые моими набегами. Они располагались очень далеко. Даже архитектура здесь несколько иная. Риф сегодня была оставлена дома. Через перекресток виднелся храм с новоотреставрированными главами и звонницей. Четыре колокола висели над крышами, и взобраться к ним было нелегко, но я вскоре все-таки стоял там, сжимая мокрые чугунные перила, ограждающие квадрат каменной площадки. Тучи шли над городом, сея водяную пыль, и крыши, бурые и серые, и ультрасовременные тела стеклянных башен одинаково терялись в ней. Я качнул длинную каплю языка самого большого колокола, подивившись легкости хода. Вам!.. Прощай, город. Бам-мм!.. Я никогда не покидал его больше чем на месяц, летний отпускной месяц. Бам-мм!.. А дождь будет падать на пустой город, размывать мостовые, сочиться сквозь крыши, сквозь гнилые крыши… Бамм-ммм!.. Нет, конечно, не так скоро, но будет, будет… Б-бам-ммм!! Потом смоет все, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать, падать… Зимой я погляжу, как это — улицы с неубранным снегом до окон. Б-бам-ммм!!! …с неубранным нетронутым снегом… Б-бам-мммм!!!

Внизу я еще и еще тряс головой и вертел в ушах пальцами. Если можно слышать, как через мутное стекло, то я слышал именно так. Потому, должно быть, и принял какой-то посторонний шум за часть своего возвращения в звуковой мир. Но шум усилился, и я уже различал, что это в соседнем переулке подъехала машина. Хлопнули дверцы. Невнятно перекликнулись голоса. Я весь застыл. «Принеси ведро», — я отчетливо услышал хриплый мужской голос. Загремело железо. Тогда я наконец дернулся, поскользнулся и, выровнявшись, опрометью кинулся туда…

…Вечером я не напился, и это был самый мужественный поступок в моей жизни. Мне требовалось ясное сознание, чтобы забыть, как, завернув, я вылетел за угол в тупичок, где едва разъехались бы две легковушки. Поперек тупичка лежали груда каких-то ящиков, бочки с краской, вдоль стены — леса. Без сомнения, все это не страгивалось с места уже давно. Ничего больше не было здесь. Людей не было, машины не было. Ничего.

Выезжали на рассвете. Вчерашний дождь продолжался, неизменный, терпеливый, и у меня появилось ощущение, что все — один долгий день и так будет всегда. Риф, привыкшая к кабине, восседала, зажав между передними лапами ящик с консервами, и делала вид, что охраняет его. На самом деле ее гораздо больше занимал качающийся дворник перед носом, она не одобряла его, фыркала и взрыкивала.

Машину я набил сверх всякой меры и теперь с ужасом представлял, как мы садимся где-нибудь по самые оси. Впрочем, такого быть вроде не должно — я хорошо помнил место, куда мы направлялись.

Мокрое шоссе было чисто и голо, и я недоумевал, почему не встречается аварий, покуда не сообразил, что машины здесь попросту слетали с полосы. Потом я увидел подтверждения этому и видел их еще не раз. Сбитые столбики на поворотах, рассыпанные леденцы стекол и в кюветах, либо в кустах, либо забившиеся в толпу ельника беспомощные круги колес и грязь днищ, искореженное, нередко вычерненное огнем железо с полопавшимся лаком — механические трупы, разлагающиеся много дольше трупов из плоти, ко все-таки разлагающиеся. На крупной магистрали нескольких километров не проходило, чтобы не стояли при ней домики, дачные поселки, был даже один или два малых города. Я часто бил по шайбе гудка — из-за животных. Они, всю жизнь, верно, проведя рядом с шоссе, за дни безмолвия соскучились по автомобильным звукам и выходили к нему и на него. Серый день вокруг делился на множество оттенков, и я наблюдал их, одновременно и радуясь, и беспокоясь. Это чувство — радости и беспокойства — жило во мне с утра. Из мокрых облетевших осин высунулась безрогая башка лосихи, я пролетел мимо, а ома, должно быть, все глядела вслед Лес отбежал в сторону языком кустарника, на огромной луговине рассыпались домики следующего поселка. Они были новые, желтые, цвета некрашеного дерева, копии один другого. Я ехал в дальние страны, я — более не боящийся не сдержать слово, не выполнить обещанного, не успеть к сроку, я — с легким сердцем не движимый ничем, кроме древнейшей из забот — заботы о пропитании и ночлеге, я — отдавший дань даже самому себе, своему смятению и страху, — я ехал в дальние страны.

Переваливаясь, грузовик вполз на обширный, за росший дикой травой двор. Дача — двухэтажный дом с горбатой крышей — мокла и хлопала открытой форточкой в плетеном застеклении веранды. Я принял решение считать хлопки приветствием и спрыгнул в мокрую траву с набившимися палыми листьями. Все казалось тем же здесь — по крайней мере, насколько я мог судить. Я приезжал сюда трижды, будучи едва знакомым с хозяевами, меня всегда брали за компанию. Я знал только, что хозяева на зиму уезжают, хотя дом — я убедился еще в первый раз — был вполне пригоден для наших зим. Очень он мне понравился тогда: я подумал, что хорошо бы иметь такой вот дом, только где-нибудь в глуши, чтобы жить там безвылазно, и вздохнул.

Теперь я надеялся, что дачники успели выехать еще в начале осени: они, кажется, были люди со странными привычками и предпочитали проводить в городской квартире лучшее время года; я, впрочем, не знаю их квартиры. Вполне возможно также, что их распорядок диктовался службой.

Все оказалось как я и предполагал, и мне не пришлось видеть и разбирать осколки мгновенно прервавшегося чужого быта. На мебели чехлы, занавеси подвязаны, дом окуклился до весны. На кухне на столе, нарушая общую картину, стояли два бокала, тарелки с засохшей снедью. Я подумал мимоходом, что те. кто ел и пил здесь, оставили и форточку открытой. Наверху в спальне была плохо застелена широкая софа, под краем сползшего покрывала свернулись прозрачные женские чулки. Я подержал их в руке, холодные, невесомые. Потом, скомкав, зашвырнул в угол. Нет, с этим покончено. Покончено с этим, слышишь?

Обойдя все, я занялся печкой. Отапливался дом замечательно: большой изразцовой печью, расположенной точно в центре и выходящей боками во все комнаты, безо всяких там котлов, радиаторов, труб и прочих уязвимых мест. Деревяшки в округе были сырые от дождя, поэтому я приволок из машины и расколотил два ящика и затопил пока ими, а выпавшие банки оставил веселой грудой на полу. Разгрузил остальное. Риф улепетнула осматривать участок, и я трудился один. Большинство припасов я поместил в сарайчик-пристройку, там же, кстати, нашлись и сухие дрова, и уголь — довольно много. К вечеру у меня все лежало по местам, и я мог отдохнуть перед маленьким камином в задней комнате. Последним делом я соорудил в камине очаг, в котелке сейчас булькал суп, и я предвкушал его, горячий, впервые за столько дней. И впервые за несколько дней я мог отдохнуть, и мне было тепло, и я спрашивал себя: а что дальше?

6

…дальше были новый овраг с новым ручьем, светлевшим внизу в лесном мусоре — гнилых стволах, гнилой листве; и кусты бересклета с умирающими оранжево-лиловыми глазами на ниточках, с зеленью тонких ломаных стволиков; и одеревенелые стебли, растущие прямо из воды; и зеленая вата водяного моха; и ряска на болотцах уже упала на дно, а коричневая жидкая стужа затягивается корочкой — где у бережков на ней торчит осока; на болотца, на их торфяные западни я не приду зимой, а там, на склонах оврагов, мы с Риф вдоволь наваляемся в снегу, когда он ляжет сине-светлой гладью, с неглубокими зализами у стволов… и он лег, искрящийся, сыпучий, и даже когда долго не выпадало нового, в стакане с натаянной влагой не роились привычные черные точечки; морозы принялись дружно, в одночасье, сильные, но не злые; шар — ноги-руки-лапы-хвост — скатывался, бороздя синий закатный склон, прямо из задней калитки, выходящей в овраг (как только не сделали внизу помойку, но вот не сделали же, и теперь не будет на планете помоек), а через ночь или несколько ночей целебный снегопад покрывал раны…

Действительно, читал я мало. Бродил с Риф по окрестностям — в болотных сапогах, а когда выпал снег — на коротких самодельных лыжах. Домики поселка превратились в сугробы с торчащими немногими трубами, заборы будто укоротились вдвое. Когда после первого затяжного бурана я отправился разведать дорогу в город и, в виде эксперимента, сошел с лыж, то провалился почти до пояс в снеговую равнину, где раньше была трасса. Это было обидно, хотя, конечно, я мог бы и сам сообразить, что в город зимой не проедешь. Да, обидно. Не увидеть мне заснеженных площадей с выпертыми сталагмитами пьедесталов.

Мой грузовик, укрытый брезентом, сделался снежной горой посреди двора. К счастью, в несколько дней переезда я руководствовался мудрым правилом о каше и масле. Сарайчик теперь был забит всевозможными продуктами: окороками, колбасами, несколькими коробками яиц — я отыскал их чудом, непротухшие, — и с наступлением холодов приходилось вырубать сметану из бидона тесаком. В доме одну комнату я превратил в кладовую, переведя мебель на топливо, а по стенам соорудив стеллажи, где сквозь прозрачность банок анемично улыбалось силой втиснутое туда лето. Одна сторона торчала горлышками бутылок. Запасов мне должно было хватить с избытком. Риф тоже пока не возражала против консервированного мяса. У меня была пара охотничьих ружей, одно с третьим, нарезным стволом, был карабин, но я не охотился и лелеял надежду, что по крайней мере в эту зиму мне не придется этою делать.

В том же сарайчике-пристройке отыскался ящик с инструментом (очень неплохим, кстати), и сперва в целях развлечения, а после войдя во вкус, я взялся за внутреннее благоустройство. Материалы добывал варварски — громя по мере надобности ближайшую дачу, протоптал к ней тропку. Такими тропками, постепенно углубляющимися, я разукрасил территорию окрест, вточь как мышь роет свои ходы под снегом. Посчитав лестницу на второй этаж громоздкой, сделал другую, оригинальной конструкции, винтовую, запомнившуюся из какого-то журнала. Стол показался неудобным — три дня подряд мастерил иной, изящный и универсальный. Сделал внутренние двери раздвижными, над кроватью устроил балдахин, а потом снял его. Мне очень нравилось обходить дом. Это был мой дом. Из некоей унаследованной недвижимости я сам, своими руками создал жилище. В той, прежней, жизни, я ни за что не смог бы сделать себе такой дом, наполнить его тем, что есть в нем сейчас, — не просто тем или иным набором предметов первой необходимости и даже роскоши, а видимой, овеществленной уверенностью. Уверенностью, что будущее — будет и я творю его собственными руками, оно выползает пахучей стружкой, накрепко сбивается гвоздями с широкими шляпками — вот так и вот так, и только так!..

С каждым днем мне хотелось заниматься этой ерундой все меньше и меньше.

Я остановился передохнуть у самого заборчика. Вытер лоб. Насколько я мог припомнить, заборчик доставал мне до плеча — осенью я имею в виду. Он был из металлической сетки с крупными ячеями и ржавый. Тело водяного танка, вознесенное фермами метров на двадцать над землей, было самой высокой точкой в округе. Оно уже сливалось с быстро темнеющим небом.

Я перешагнул через заборчик, побрел к вышке и стал подниматься, воткнув лыжи рядом с первой ступенькой. Лесенка была решетчатая, и я видел снег прямо под собой. Балки и крепления обступили меня, и я отчего-то почувствовал себя уютнее. На верхней узенькой площадке вцепился в дрожащий прут ограждения, привалился спиной к круглой туше танка и стал смотреть. Отсюда видны были неровные размытые пятна перелесков и низкая бахрома гонимых по небу туч. Я влез еще выше, туда, где ограждений не было, и ни один огонек не открылся мне. Гигантский бак отчетливо раскачивался, хотя — я знал — был еще не пуст: водопровод перестал действовать только с холодами. Весной лопнувшие трубы потихоньку вернут, что забрали из земли.

В мире были лишь две вещи — тьма и мгла. «Тьма и мгла», — сказал я вслух.

— Тьма и мгла-аа!..

Но голос мой потерялся в ветре.

Я спустился обратно на площадку, а потом опустился вообще и вернулся домой. Совершенно незачем было туда лазить, подумал я. Совершенно.

— Ну и что, Риф? Тебя спрашиваю: ну и что? Я побегу кого-то искать? Я буду вывешивать флаги и зажигать костры? Дудки вам. Я рад, слышите вы, рад быть один! Наконец-то! — вот все, что я могу сказать. Ты, Риф, видела, может быть, кого-нибудь еще? Вы, может быть, видели? И сколько? Сотня? Три сотни? Тысяча? А может быть, двое — со мной? А? Какая-нибудь Ева для меня, ха-ха… Нет, Риф, я никого не собираюсь искать. Я не буду искать их. Я не спрашиваю даже — откуда взялось то утро. Какая произошла всесветная дьявольщина. Ты, может быть, знаешь, а? Не кусайся, глупая собака, я тебе того-то раза не простил… Риф! Риф! милая моя, вот ты меня любишь, правда? Ты последнее существо, которое меня любит… да и почти первое. Вот — поняла? — вот кто если и остался — нелюбимые. Нас никого не любили, и были мы никому не нужны… И вот однажды кому-то это все надоело… а впрочем, не знаю. И знать не желаю, понимаешь ты?.. Что это?.Что? Вот это вот, слышишь? А? А, ветер. Ветер, Риф, и на равнине ни одного огонечка, ты мне поверь, я уж видел… Ну не пью я, не скули, не пью больше…

По ночам над лунным снегом тянулся чистый, заунывной тоски вой. Риф вздыбливала шерсть под моей рукой и отрывисто произносила: «Бух!» А временами древний страх поднимался в ней и пересиливал воспитанную на собачьей площадке храбрость, и тогда она тоненько плакала, и не находила себе места, и лизала мне лицо.

В одну из дальних вылазок я наткнулся на почти целого задранного лося и от великого ума вырубил ляжку и приволок ее домой. Восемь дней длилась осада. Никогда ранее не покушавшиеся ни на припасы мои, ни на самую жизнь волки, похожие на худых голенастых собак, теперь разгуливали под окнами, а по ночам собирались в круг. Разок я попробовал сунуться наружу, и тотчас здоровенный зверюга прыгнул на меня с крыши сарая; он промахнулся совсем чуть-чуть. Риф выматывала мне душу своим лаем. На седьмые сутки я вздохнул и вложил в ствол тяжеленький патрон с жаканом. Мне очень не хотелось этого делать, но холостые выстрелы их не пугали. Их не пугала даже дробь 4,5. Я еще раз посмотрел на колодец через дорогу и выстрелил в вожака.

Звери просидели над его телом до вечера, провыли ночь, а наутро маленькая злая волчица — быть может, подруга вожака — увела их, и цепочку их следов замело поземкой. Я радовался, конечно, такому исходу дела, хотя это мало согласовывалось с моими представлениями о волчьих нравах. На всякий случай просидел взаперти еще полдня, но стая, по-видимому, ушла окончательно, и я осмелел.

Меж тем зима понемногу прекращалась. Ветер сделался сырым, почти неизменно дул с юга. Удлинились дни и укоротились ночи. По утрам стали галдеть птицы. Планета скатывалась по орбите, которая, как мне приходилось слышать, имеет форму вытянутого эллипса. Когда от бескрайней снежной страны остались грязно-белые ноздреватые острова, я стащил с машины волглый брезент и, раскрыв засаленную книгу на слове «Введение», полез в кабину.

За двадцать или около того последующих дней в мире произошли значительные изменения. Почва окончательно впитала в себя зиму, проклюнулась новая яркая травка, а почки на деревьях приготовились выпустить те миллионы тонн листвы, которые наравне с притяжением небесных тел влияют на высоту океанских приливов. Домики поселка, просыхая, колебали над собой перспективу. Риф снова сидела рядом со мной, теперь — на удобном помосте, в меру мягком, в меру неровном, и, как казалось, с благодарностью поглядывала на меня. Впрочем, ее взгляды можно было расценить и как недоумение: зачем вновь куда-то ехать, если здесь так хорошо, если все ямки и канавы в окрестностях так тщательно изучены, если гонять за зайцами, теперь, когда нет снега, это так увлекательно, а полевки, которых видимо-невидимо, так вкусны. На взгляды Риф я мог бы ответить, что, конечно, тут хорошо; конечно, небо везде одно и похожее, а до непохожего ехать — ее полжизни; конечно, приятно играть в свой собственный дом, и приятно, когда сбываются мечты, пусть даже невеликие, и приятно, когда ты вдруг наследник всего и можно брать что хочешь и сколько хочешь, и приятно и, конечно, хорошо, когда есть теплый ночлег и вкусная еда… Но, мог бы ответить я Риф, но…

— Но мы едем в дальние страны, — сказал я в свое оправдание. — И теперь я в общем представляю себе, как заставить эту железку везти нас, если она вдруг заупрямится. Немаловажно, как по-твоему?

Основную часть груза составляли бензин и запасные части к грузовику. Я также пополнил и разнообразил свой арсенал и взял много боеприпасов — ни за чем, просто подвернулся случай. Кое-какое снаряжение, еда, — что нам еще было надо?

Еще на переломе зимы я решил, что хватит с меня суровых северных красот, а надо перебираться где теплее. Я хотел достигнуть ближайшего южного побережья материка, а там — либо вправо, либо влево — Пиренеи или путь в Африку. Я попытался представить себе, как это будет. Лет на пять, на семь такой программы хватит, а дальше я не загадывал, дальше нужно было еще выжить. На трансокеанское путешествие я вряд ли решусь, до конца дней так и буду прикован к своей половине треснувшей Пандеи, Но уж это-то меня не приводило в отчаяние.

…великолепная автострада, прорезающая полконтинента, и километровые пляжи, уставленные геометрическими громадами человечьих сот; величественные, маленькие, будто карманные, развалины; затопленный город со стенами и мостами ажурного камня, тронутого плесенью; город городов и другой город — город-мечта, который, по легенде, раз увидев, носишь в сердце всю жизнь; соблазны — о, какие соблазны той части мира; и земля выжженных плоскогорий, и белых домиков, и арен, из которых трудолюбивый дождь вымыл уже всякий след обильно лившейся некогда крови…

Риф спала, уткнувшись мордой в хвост. Я въехал в небольшой городок и решил выйти на разведку. Это потом я перестал их считать, насытившись их одинаковой новизной и примелькавшимися отличиями друг от друга, останавливался только для пополнения запасов. Но этот был первый. Рубеж на моем, как мне тогда виделось, бесконечном пути.

7

Стена была желтой, с обвалившимся пластом штукатурки. Трещины иссекли и асфальт, и в них, в весенней влаге, занялся изумрудный мох. Это был центр городка — площадь с модерновым казенным зданием, стандартным кинотеатром, киосками (один скособочился, в ночь тихого апокалипсиса задетый автомобильчиком, что ржавеет сейчас, обнимая соседствующий столб), стандартными названиями расходящихся улиц, набором магазинов и памятниками. Последние — в виде стандартных же стел и бетоно-абстракций.

Я немного пострелял в воздух, вызвав к жизни стаи ворон из-за крыш и слабенькое эхо с провинциально-спитым голосом. Риф привыкла уже и только дернула ушами. Ее заинтересовал какой-то след, и я пошел за нею, потому что, в общем, никуда специально не направлялся, а хотел размять тело после двухсот километров за рулем. Мы шли по трамвайным путям. Рельсы, еще блестящие, обметала паутина ржавчины, изредка дугами свисали провода. В скверах по сторонам встречались деревья с переломанными обильной зимой сучьями. Одна ветла, росшая в вырезанном квадрате на краю тротуара, уложила половину расщепленного ствола поперек мостовой, и эта половина наравне с уцелевшей частью дала первые острые листики. Я видел осевшие машины и выбитые стекла в домах, видел высыхающие под солнцем мелкие болота с черной слизью — это закупоренные осенними листьями стоки не выполняли более своего назначения; видел и другое, напоминавшее, что прошла все-таки целая зима. Процесс разложения начался, и какие-то органы и клетки отомрут первыми, а какие-то будут держаться дольше, очень долго, поддерживая сами в себе жизнь, питаясь сами собою…

…беззвучно тикать светящиеся часы подземных хранилищ — как сейчас; сверхъемкие аккумуляторы отдавать по грану свою энергию — как сейчас; механическая жизнь, разумный бег электронов и порций света, то, что пережило человека, на останки чего или на следы останков чего через тысячу или тысячу тысяч оборотов планеты вокруг слабой желтой звезды взглянут чужие глаза, и чужие умы сделают свои умозаключения… я, оставшаяся крупинка, могу лишь дожить наблюдателем, я видел созидание и увижу распад, обе стороны сущего открываются мне, могу ли я быть недовольным своей участью?..

Я вернулся к казенному зданию. Его толстенные стеклянные двери определенно претили мне, и я с удовольствием разнес их очередью. Внутри все было как подобает, чисто, голо, только покрыто ровным слоем тончайшего праха. Телефоны в кабинетах — от самого большого до самого маленького кабинета — больше не будут соединять и направлять жизнь этого городка. Все закончилось, и ничто в нынешнем мире не выглядит более нелепо, чем железный ящик, оберегающий лепесток окаменелой резины на деревяшке — реликт высшей власти над мертвым и живым.

Начинались сумерки, я озяб, выйдя на площадь. У меня имелась отличная палатка, прочие походные принадлежности, но возиться с ними не хотелось, и я поехал искать ночлег в какой-нибудь местной гостинице…

(Тогда это было случайной мыслью, поскольку входить в бывшие жилые квартиры я просто давно зарекся, а впоследствии это сделалось привычкой, и если я пользовался крышей над головой, то всегда это был какой-то ночлежный дом, и при жизни своей предназначенный для таких, как я, — постояльцев на несколько ночей. Впрочем, это случалось редко: стены подобных зданий отсыревали почему-то первыми, между липкими простынями я находил комки бурой плесени и многоножек.)

…что оказалось безнадежным делом в этом городишке. Зато я обзавелся дорожной картой в географическом магазине «Атлас» — таковой тут был. Все же мне пришлось разбивать лагерь, что я сделал — в пику негостеприимному городу — на обширной главной клумбе, неравномерно поросшей свежими дикими растениями.

Я варил себе суп из концентратов, среди десятка голубых елей поодаль шныряли белки, облюбовавшие себе этот кусочек леса. За зиму они разучились бояться человека, а возможно, с самого начала были, так сказать, городским достоянием. Мамаши показывали их пухлоногим младенцам с бессмысленными глазами, старики кормили дынными се течками, а вечерняя молодежь швыряла в них пустыми бутылками. Я попробовал подойти и оставить подношение. От меня попрятались, затем подношение сгрызли, но за следующим не пришли, из чего я заключил, что это все-таки не городские белки. У Риф с белками были свои отношения, она живо разогнала там всех, не слишком, впрочем, увлекаясь. Вечер мягко перешел в ночь, у костра казалось темнее, чем в стороне. Я завалился, раскрыв полог палатки. Комаров пока не народилось, и я блаженствовал. Мне было приятно думать про завтрашнюю дорогу, и с этой мыслью — что мне приятно думать — я заснул.

Мой сон.

Мне говорят: «Встаньте», — и я встаю.

У меня спрашивают имя, и я называюсь.

«Как вы представляете себе все, что случилось с вами? У вас есть мнение на этот счет? Вы не предполагаете, что на вас пал выбор?» Какой выбор?

«Выбор».

Я… нет, ничего такого я не думаю.

«Странно».

Ничего странного. Хотя может быть..

«Чем же вы живете?»

Ветрами, облаками, запахом чистой воды и чистой земли, невероятным счастьем, что все это не будет уничтожено…

«С чего вы взяли, что все это должно быть уничтожено?»

…я всегда мечтал жить именно так, но мешали обстоятельства. Г-м, собственно, вся моя жизнь. Прежняя жизнь. Жизнь мешала мне жить. Я путано говорю?

«Для чего, для кого теперь все это осталось, кто оценит?»

Кто это? Кто со мной говорит, чего вы хотите?

Молчание. Я тоже замолкаю. Стоять мне надоедает, и я присаживаюсь на скамеечку.

«Нельзя прятаться за выдуманную буколику. Птички-ромашки существуют, пока не разладится без присмотра какой-нибудь контактик в боевых комплексах, которые вы себе так хорошо навоображали. Только их гораздо больше, чем вы можете представить, и даже теперь (кстати, тем более теперь) их хватит, чтобы превратить милый вашему сердцу пейзаж в облако активной пыли. Тоненький контактнк, золотая проволочка…»

Что вам надо, кто вы?

«Чудо уже то, что взрывы заводов, где процессы пошли стихийно, — чудо, что они не заставили сработать спутниковую систему слежения…»

Какие заводы, где?

«Неважно. Далеко отсюда. Поймите, нельзя…»

Кто это? Что вам надо? Я не буду отвечать, пока мне не скажут!

«Ну, все ясно. Упрямец. Увести»,

…и я иду по длинной песчаной косе, а волны невиданно ровные и долгие, волны в милю длиной, и я догадываюсь, что этот накат — океан… и — как повторение волн — полоски рваных белых тучек в близкой ультрамариновой вышине. Я знаю этот сон. Это — вечный сон моего детства, неисполнимая мечта об островах. Вот теперь, думаю я, можно умереть. Сию секунду или через сто лет, все равно, Я уже видел самое прекрасное, что есть на свете.

…лопается скорлупа обшивки — и корабль навечно вмерзает в раскаленный песок, а по всей длине из черной щели сыплются на берег розовые тела женщин. Они встают, встряхиваются, как собаки, и груди их прыгают, а потом они бегут ко мне, а я выхожу на опушку джунглей, жаркий, жаждущий, могучий…

…— Ох, — сказал я Риф, отведя от лица ее мокрый нос, которым она меня будила, — так можно сойти с ума.

— Собственно, — сказал я Риф, опрастывая себе на голову термос ледяного чая, — решение есть, и не одно, на выбор, но что-то все-таки меня останавливает.

— Хотя, — сказал я Риф, скатывая спальник, — кого мне, прямо скажем, стесняться?

— Или, — сказал я Риф, — еще не подперло по-настоящему.

Кончилось время подснежников, первой мать-и-мачехи, безымянных синеньких цветочков и тех, желтеньких, что в детстве я называл «ключиками» и объедался ими, сладкими. Началось время белых садов и первой очереди одуванчиков. Все чаще они пятнали обочину и проступали желтой сыпью по лугам. Я наезжал на весну. Несколько дней было ясно. Я старался держаться сельской местности, сторонясь более или менее крупных городов. Останавливался в садах, много лежал под цветущими ветками. Я вообще не спешил. В поселках дорогу кое-где перелетали куры. Совершенно не представляю себе, как они сумели продержаться всю эту долгую зиму, но вот выжили же и вдобавок приобрели привычку летать. Наверное, им приходилось спасаться от одичавших кошек и собак и хищников из леса, решил я, вот и произошел естественный отбор.

Устав от консервов, я таки взялся за ружье. Стрелять полудомашнюю птицу не поднималась рука, но на водоемах, что попадались во пути, кишела дичь. Для Риф настали блаженные дни. Свою признательность она выразила тем, что враз обучилась охотничьему ремеслу, и однажды я поймал ее с поличным, когда она делала классическую — по моим понятиям — стойку на гусей. Я сказал:

— Риф, Риф, как же это? Стыдно, Риф. Отныне теряю всякую веру в чистоту ваших кровей. Да, мадам, теряю. — Она не обратила внимания.

Дни проходили в спокойной дороге. Я, несмотря на более чем частые кривули, уже далеко продвинулся на юг. Стали попадаться пирамидальные тополи; степи и редкие рощи сменили лес с пропиленной в нем трассой, на дороге стало чище. Мне почти не приходилось останавливаться, не то что раньше, когда то и дело я убирал с полотна слишком крупный сук или расчленял перегородивший ствол. Как-то острее я начал воспринимать безлюдье вокруг, а сегодня, едва отъехав от места ночлега, увидел упавший самолет.

Он лежал довольно далеко от шоссе, на одном из двух невысоких холмов. Одинаковые зализанные выпуклости их за расстоянием виднелись ровными, и я сперва не понял, что за конструкции мелькнули на фоне неба. Затормозил, вернулся. В бинокль четко различалось хвостовое оперение лайнера. Что это гражданская машина, у меня не возникло сомнений — я явственно видел раскраску. Луговина казалась сухой и безопасной, но я все же не рискнул съехать с бетона, пошел так, длинной дугой обходя заросли кустарника в центре поля. Кроме того, я хотел взглянуть на всю картину целиком.

Но напрасно я ждал увидеть белую летучую рыбу, выброшенную на землю. Вид, открывшийся мне, впервые заставил осознать, что такое авиакатастрофа в полном смысле слова. Уцелел только хвост, который я и заметил из-за холма. Сразу от киля флюзеляж махрился обрывками и обломками, торчало одно-два обугленных ребра, болтался лоскут ткани — все. Земля под ним была обожжена — видимо, он упал с полными баками, и горючее стекло в лощину. Посреди пятна я нашел полусгрызенное огнем колесо, стойку шасси, какие-то неопределимые обломки.

Я вертел в руках полоску дюраля. Уже сейчас осталось так мало, а не останется совсем. Катастрофа и распад, разложение… чего? Действительность вдруг повернулась ко мне иной стороной, возможно, более очевидной, но пришедшей как ощущение, как мое, только теперь. Я вдруг, забыл толпы и пустоту в глазах. Я забыл нелепые, несуразные правила и нарушающиеся законы, и собственные мысли я забыл…

Никогда.

…никогда не поднимется в воздух громадина, подобная этой, поражая несоразмерностью своего взлета…

Никогда.

…но она сгорела тут в безлюдье, и вместе с нею в озере вспыхнувшего топлива сгорело все: ненаписанные книги и картины, несовершенные подвиги и неисполнившееся предназначение человечества, — ведь было же у него какое-то предназначение; и гордость высоты, и смех, и звук поцелуя исчезли вместе с ней…

Это было так прекрасно!

А сейчас — стрелки проросшей травы. И если я всему виной, мое отчаяние всему виной, то, может быть, оно и вернет обратно людей, мир? Ведь я… как же теперь я?

Я опомнился. Стало неловко и смешно — спустя некоторое время. Это когти, подумал я. Прошлое запустило в меня когти, и я выдираюсь. Иначе откуда эти припадки? Или я все же чего-то не понимаю? Символы скачут, будто перед глазами со страшной скоростью прошелкивают ленту слайдов, — я не запоминаю и половины. Нет, следовало родиться толстокожим селянином, знать привычный и приятный круг вещей: свой дом, своя пашня, своя жена, жена соседа… Радоваться или огорчаться, что тогда бы я не стоял здесь один на холме и во всем мире? Но — один ли? Действительно один ли?..

Наверное, подсознание мое просто-напросто все еще отказывается верить. Что не удивительно, между прочим. Наверное, когда я и вправду совершенно, до донышка во все это поверю, тут-то мне и настанет конец. Это же свойство человека — не верить. Ни во что до конца и понемножку во все сразу. Ладно.

Я бросил обломок, он ткнулся в траву. С запада на юг заворачивал черед тучек — над Балканами циклон. Нет, этому небу не нужны железные птицы. Они слишком беспощадны для него. А я просто устал. От одиночества, от однообразия дороги. Да и что-то чересчур тихо я себя веду. В подкорке накапливается напряжение, и ему совершенно необходимо временами давать выход.

Ладно, подумал я, это — это пожалуйста.

Последнюю сотню метров я вообще ничего не видел, пыль и прах смешались с потом, залепляли глаза. Вершина. То, что снизу казалось острием конуса, на самом деле — рыхлая площадка метров пяти в поперечнике. Я протер глаза полою грязной рубахи. Остальные конусы возвышались вокруг, и строеньица между ними сделались горстью камешков. Грузовик я различал как точку.

Я был в краю терриконов. Позавчера с дороги увидел их, синие и далекие, и подумал: почему нет? Свернул, заметив указатель к шахтам. Впервые в жизни я подъезжал к ним вплотную, манящим великанам. Кто их насыпал, как? Лентой транспортера? Высота сто метров, двести? А потом взбирался на них кто-нибудь? И неужели все это из-под земли, ведь поверхность должна провалиться, сколько вынуто…

Ну вот. Я потоптался. Побыл там ближе к Богу, И что? Стал спускаться, проваливаясь, потом сообразил и поехал на заду, поднимая подошвами волну щебня, снова вставая и снова ехал.

— Риф!

Я даже не отдохнул внизу, до того хотелось смыть скорее с себя налипшие килограммы пыли. Мы вынеслись на шоссе. Километрах в пяти я запомнил озерцо. Известно, какие воды в промышленном районе, но выбирать не приходилось. Да и надеялся я, что за зиму озерцо сумело восстановить силы. Это переплюйка какая-нибудь бедная, навеки загаженная мазутом, все поднимает и поднимает течением полу-нефть-полуил, а озерца — они смышленее, они всю гадость дренируют.

Риф сильно болтало на ее помосте. Она не любила скорости, порыкивала на уходящую из-под лап опору.

— Уже скоро, — прохрипел я пересохшим горлом; в эту минуту мы увидели озерцо.

Вода действительно оказалась чистой, но исключительно холодной, а дно — плотный песочек. Вокруг рос бурьян, на той стороне толпились исковерканные жизнью деревца. Я как влетел в озеро, так и вылетел, а Риф бултыхалась. Заложила уши и плавала кругами и бегали у берега, хватая воду пастью.

Одежонку свою я выбросил, взял из машины чистое, У меня там был целый ящик. Для таких вот случаен В магазинах по дороге я убыль периодически пополнял. Но к кое-каким вещам я был сентиментально привязан, например, к той моей старой сумке. Не знаю, почему, не задумывался как-то. Надо же хоть к каким-то вещам быть привязанным душой. Любил еще одну безделку — чертика на присоске из какой-то случайной машины. Сперва я бездумно сунул его в карман (в самом начале, когда хватал все, что попадалось под руку), и он моментально потерялся. Уже забыв, я вновь увидел его на мостовой, где обронил, и уже специально остановился подобрать. И еще раз он пропадал и отыскивался. Занятная вещица.

8

Тронувшись в путь, я продолжал размышлять о судьбах вещей. Что с ними происходит после нашей смерти и все такое. Темнело быстро — что значит ниже широта. Я разглядел впереди деревушку и решил заночевать. Это дело у меня было хорошо отработано. Я нашарил фарами колодец в конце улицы, подогнал к нему. Включил мощную фару на крыше кабины — в свое время я порядком повозился с ее установкой. Вышел в световой круг, захватив ручной фонарь. Теперь следовало поставить палатку и развести огонь. Сегодня теплая ночь, можно обойтись и без палатки. Я выбросил из кузова тюк с постелью.

Что-то не давало мне покоя, неправильность какая-то… ага.

— Эй, — позвал я, — твое сиятельство! Вы выходите? (Я засмеялся, вспомнив, по скольку раз на дню мне приходилось повторять эти два слова. Но то было миллион лет назад.)

Обыкновенно Риф не надо было приглашать. Насидевшись в тесной кабине, она вылетала на волю еще до того, как я выключал мотор. Сейчас она замерла неподвижно, уши у нее окаменели, ноздри сжимались и разжимались, отблескивая мокрым.

— Эй, — повторил я совсем не так уверенно. — Эй, Риф! — Становилось не смешно. — Риф, сюда! Ко мне, Риф!

Она спрыгнула, подошла на прямых лапах, не переставая 'нюхать и слушать. И глядела в темноту за кузовом.

— Риф! Что случилось, Риф? Что ты? Где? Она коротко глянула на меня.

— Бух! Гав! Гав!

Я достал пистолет. Риф больше не лаяла, но на-прягшееся тело ее дрожало возле моей ноги. И тут я увидел их.

Сначала одна пара светящихся точек, потом другая. Еще, еще, еще, желтые, желто-зеленые, зелено-красные. Особенно много их собралось позади, дальше от фар. Так, подумал я, тщетно стараясь не пугаться, «у него зашевелились волосы на голове». Нет, дурь, конечно, никакие не волосы, чушь, но… Риф уже рычала своим жутким низким рокотом, но и ей было явно не по себе. Да кто же это?! Стрелять я пока не решался. Для волков или собак глаза слишком маленькие и близко посаженные. Лисы? У лис светятся глаза?

Теперь и я различал тихий гнусавый вой. О господи, да кто же это?!! Меня затошнило от страха.

Двое из них прыгнули, и я увидел, кто это. Кошки. Вернее, коты, потому что для самок они были слишком крупные. Но это я определил позднее. Я выстрелил навскидку и промазал. Один из них схватился с Риф, другой прыгнул на меня, я успел закрыться. Он драл мне локоть зубами и когтями, а я, ошалев, размахивал рукой, будто надеялся стряхнуть этот комок злых мускулов. Целая секунда понадобилась мне, чтобы вновь начать соображать. Я приставил дуло к широкому кошачьему лбу и снес тварь выстрелом. Капли теплого мозга попали мне на лицо.

Я едва успел заметить, что Риф крутится, лапами отдирая с морды воющего кота, — и за первыми кинулись другие. Им не хватало прыжка, и они какое-то расстояние бежали; появляясь из тьмы с задранными хвостами, потом взвивались с расчетом угодить мне на лицо и на грудь ближе к горлу. Через три секунды обоймы не стало. Я отбивался руками, увертывался. Риф рычала и визжала. Штук шесть их сидело на мне, когда я пробился к автомату. Тремя очередями опустошив и его магазин, я все-таки расчистил место вокруг себя. С размаху упал навзничь — в голове загудело. Воняло порохом, в ушах звенело от выстрелов, в голос кричала Риф, и я — о боже! — должен был быть съеден котами!

Второй рожок оказался трассирующим. Росчерки взрывали землю чуть не под самыми ногами, одному коту оторвало голову, другой отлетел, в боку у него плевался зеленый факел трассера. Возле комка котов, которым была Риф, я заработал прикладом. Вся в крови, Риф перекусывала зверей пополам и едва не рванула меня. Я запихал ее в кабину, вскочил сам. Последнего кота я прихлопнул дверцей.

Они тотчас же напрыгали на капот, зашипели, заплевали в лицо. Сейчас, пробормотал я, сейчас, сейчас… Я давно сделал кабину сообщающейся с кузовом. Пролез в квадратную дверцу, включил лампочку. Сразу стало видно, как они дерут брезентовую крышу и стенки. Рубашка промокла, липла к спине, с лица капало. Сейчас, сейчас… где ж она… сейчас… а, вот. Я откинул стопор и саму крышку, наклонил канистру над задним бортом, где сходились зашнурованные створки полотнища. Бензин забулькал. Я не думал, что произойдет, если из глушителя вылетит искра. Выбросил еще не опорожненную канистру на землю, проковылял обратно за руль.

— Сейчас, Риф…

Она выглядела неважно. Ухо висело клочьями, на морде кровь, поджимает лапу.

— Мы им, Риф…

Коробка хряснула, колеса провернулись, как по мокрому. Коты посыпались от стекла. Тряхнуло. Я выхватил из «бардачка» патрон ракетницы, тормознул, высунулся и, прицелившись, рванул шнурочек.

Пламя взрывом взметнулось выше кузова, сразу лопнула канистра с остатками бензина, и только тогда я смог разглядеть, сколько же их. Они были повсюду, тут и там мелькали на фоне огня их черные силуэты. Нас с Риф спасло только то, что они не напали все разом.

Меня так трясло, что я еле сумел запустить двигатель. Почему-то теперь горела только правая фара. Мы не успели как следует разогнаться, под колесами затрещало, мелькнули какие-то цветущие деревья, стена, и мы врезались. Риф, визжа, стукнулась в стекло, меня бросило на баранку. Кажется, я потерял сознание, потому что больше ничего не помню.

Едва я попробовал пошевелиться, как в тело воткнулось десятка три иголок и ножей. Тогда я открыл глаза. Различил в полумраке свои колени, резиновый коврик на полу, педали. Одно веко залипало, в нем тоже сидела игла.

Кое-как, ломая корку на спине, шипя и ругаясь, я распрямился. Руки сплошь покрывали черные и бурые полосы. Уже был рассвет, Риф рядом крупно вздрагивала, лежа головой на лапах. Когда я ее окликнул, подняла страдальческие глаза. Мы стояли в гуще яблоневых веток, зарывшись радиатором в окно с пожелтевшей занавесочкой. Пока давал задний ход и выворачивал из палисадника, игл и ножей добавилось, но я, кажется, уже начал потихоньку привыкать.

Медленно, как лунатик, сполз я с сиденья, заковылял к месту побоища. Котов больше не было видно, живых, я имею в виду. Зато мертвых валялось предостаточно. От них тянулись длинные тени по выгоревшей земле. Дымился забор у ближайшего дома.

Судя по тому, как быстро я привык к иглам, с каждым движением втыкающимся в спину и руки, раны мои не были слишком тяжелыми. Я перешагивал через трупики, жалкие и нестрашные сейчас, и думал о своем ожесточении, когда выливал бензин и поджигал его ракетницей. Бессмысленное убийство — мне-то они уже не угрожали. Отомстить за свой страх и боль. И — мне особенно неприятно это сознавать — в те секунды я со злобой вспоминал о десятке-другом кошек, что выпустил из запертых квартир. Вот-вот, этим и оборачивается наша искреннейшая самоотверженность. Рано или поздно.

Мне сделалось до того противно, что я остановился и некоторое время постоял зажмурившись. Ты хотел освобожденной природы? Природы, отринувшей человека? Получай. Она, оказывается, имеет зубы в когти, ты об этом подумал?

Риф в кабине, когда я к ней вернулся, вылизывала лапу и поскуливала. Доставая бутыль с йодом, я подумал, что хорошо бы дать ей полизать мою спину. Еще раз огляделся на всякий случай. Нет, решительно никакого движения вокруг. Лишь в небе парит кто-то широкий, большой, с прямыми крыльями — какой-нибудь стервятник, почуял уже. Рубашку я снимал в несколько приемов, отмачивал, охал и ахал и сразу прижигался йодом. Риф я помазал ухо.

Чтобы окончательно загнать вглубь неприятные мысли, я, возясь с машиной, попробовал догадаться, какая причина могла собрать здесь столько кошек. И чем я им помешал. То есть даже не столько чем помешал, это-то ясно — вломился в самую гущу, сколько чем вызвал ненависть столь небывалой силы. Когда-то я слыхал о случае с замерзавшим человеком, которого отогрели бродячие кошки. Они ложились на него и рядом и грели. Возможно, но верилось что-то с трудом.

Я захлопнул капот.

Для брачных игр поздно. Миграция, наподобие как у леммингов? Но тогда почему одни самцы? Нет, положительно, черт его знает, какие у них там могли пробудиться инстинкты.

Солнце взбиралось выше, палило дорогу. Появились миражи на бетоне. Это интересная штука — выезжая на очередной горб шоссе, я отчетливо видел метрах в пятидесяти перед собой как бы лужи, большие и черные. Стоило приблизиться чуть-чуть, и они пропадали, а впереди появлялись новые. Сперва меня это здорово отвлекало, потом я научился не обращать внимания. Начинались предместья какого-то города. Я прочитал монументальные буквы названия, тут же забыл. Я вообще не старался запоминать названия разных мест. Всегда, и раньше тоже. Какое это имеет значение по сравнению с тем, счастливы ли живущие здесь? Но теперь спрашивать было не у кого.

Притормозил у городского пруда в каменной облицовке. Вода была прозрачной и на вид чистой. В одном месте камень обвалился, подмытый весенним ручьем. Риф тоже вышла — полакать воды. Она все еще выглядела неважно. Было очень много крыс, они то и дело шмыгали от бордюров. Одну я раздавил. Крысы и кошки. Война за территорию. Победитель размножится, а затем, ослабленный нехваткой пищи, сам будет побежден кем-то третьим, новым и более активным, и все это очень естественно, и идет мимо меня, и так и пройдет мимо меня, лишь слегка оцарапав мне кожу…

…естественно — ползут, сжирая вырождающиеся от самосева хлеба, армады жиреющей, растящей крылышки саранчи; естественно — выплеснутся из болот, из знойных устьев рек холерные палочки, и возродятся — обязательно возродятся! — чумные и прочие, ныне покойные штаммы, то окутывая мир, то отступая удовлетворенно; естественно — крысы загрызают кошек, а кошки душат крыс, а взрывом, неведомо от чего расплодившиеся тараканы переливаются живыми лентами из подвала в подвал длинно трескающихся черных зданий; естественно — высвобожденный всеобщий жор, который, принимая все менее чудовищные формы, найдет наконец, словно маятник, свою нижнюю точку и вновь будет выбит из нее какой-нибудь, скажем, сверхновой или кометой, или с чем еще там сравнить краткий миг царствования вида, в самом лучшем случае продлившийся бы несколько галактических минут…

Как-то вдруг я невероятно устал. Заболели укусы. Риф опять спала и вздрагивала во сне. Тогда я плюнул на все, остановился, где ехал, и полез в кузов выбирать местечко помягче. Мне приснилось, что я — крыса и продолжаю воевать с кошками, а потом я — я — снова иду по берегу океана.

Трое суток я пробыл в городе, отдышался и пополнил запасы. С бензином было трудно. Выручали железнодорожные цистерны и заправщики на аэродромах.

Мысль попробовать подняться и вообще путешествовать по воздуху прельщала меня отчего-то мало. Как-то однажды я попытался пощелкать тумблерами в стрекозином глазе — прозрачной кабине маленького вертолетика, но у меня ничего не получилось. Со временем, надо думать, я все же займусь этим — если найду исправную еще машину, уцелевшую от стихий в каком-нибудь закрытом эллинге.

9

Из города я выезжал строго на юг, к морю, до которого, по моим расчетам, оставалось менее суток. Вскоре вокруг уже была солончаковая степь, а к вечеру я увидел первый лиман. Я еще не знал, что это лиман, и принял его за обмелевшее озеро или пересыхающую реку. Дорога местами оказывалась занесенной песком, он был везде ровным, со строчками птичьих следов, и временами довольно глубоким. Я ориентировался по верхушкам столбиков и всякий раз вздрагивал, когда колеса пробуксовывали. Ночь провел, оставив грузовик на чистом участке шоссе, а с рассветом был уже на побережье.

Море.

Что ж, море. Она всегда было таким и всегда знало, что когда-нибудь последний из людей придет к нему и посмотрит в него, как в себя. Наверное, море тихонько улыбалось сейчас.

Я простучал пятками по слежавшемуся песку, запрыгал на одной ноге, стаскивая штаны. Волны, когда я вошел, стали толкать меня, то поднимаясь до груди, то опускаясь до колен. Вдруг сзади зарокотала и оглушительно залаяла Риф. Я стремглав обернулся, но она, оказывается, лаяла на море. Она никогда не видела, чтобы вода вела себя так беспокойно.

— Риф! — позвал я. Она убегала от очередной волны, гналась за откатом и снова убегала.

Я поплыл. Море было теплым, уже успело нагреться. Я специально не оборачивался, пока не отплыл далеко от берега. Мой грузовик был такой маленький, один на всем берегу, на краю сползающего в море плоского щита. Риф снова залаяла, теперь она звала меня, не решаясь зайти в страшную ожившую воду.

…раствориться в тебе, море; стать простейшими соединениями, как станут ими окаменевший в твоем теле остов галеона и золотые слитки, консервные банки и оброненные якоря, куски сбитых спутников и опорожненные ракеты-ускорители, контейнеры без клейма страны-производителя, от которых светится твоя кровь на дне великих впадин; сорвавшиеся стальные шары, все хранящие спертый воздух, уже ненужный мертвецам в них; «вечные» полиэтилены, которые все-таки тоже растворятся, ибо вечно можешь быть только ты, но и ты не вечно; раствориться… зачем?

Зачем? — спрашивал я себя, ухватившись за проваливающийся подо мной берег.

Чтобы в болтанке адской кухни, в грозах и бурях взопрела новая закваска и поднялось новое тесто? Э, вздор, вздор, жизнь осталась, и когда на этот берег выползет, хрипя зачатками легких, возможный новый прообраз меня, место уже будет занято. У кого-нибудь да не хватит осторожности не научиться говорить и бросать предметы. Да и не выползет он, сожрут его раньше сильные и безмозглые, или хитрые и безмозглые, или слабые, но терпеливые, и безмозглые.

Я перевернулся на спину. Чайка подрагивала в одной точке надо мной, к ней подплыла вторая и остановилась рядом. Где-то начались затяжные ливни первой половины лета, и отросшие космы дерев моет холодная пресная влага, а на меня светит солнце, и на коже проступает изморозь соли.

Вечером того же дня мы въехали в большой приморский город. Мне не хотелось удаляться от моря, и я решил проехать город насквозь, его вытянутые пестрые окраины, центр со множеством зелени и пыли, безликие застройки последних лет, порт и — снова домики, домики, сады и перевернутые шаланды. Я видел обвалившиеся стены с сеточкой дранки, видел разметанную у остова пирса стоянку лодок и катеров, частью выброшенных на берег, а частью, видимо, затонувших.

Очередной проезжаемый сад показался каким-то особенно обильным, и я притормозил набрать черешни. Медовые шарики на длинных тонких стебельках торчали из корявых веток и из гладкой коричневой кожи самих стволов.

Я наелся от пуза и набрал два с половиной ведра с собой — на большее не хватило терпения, хотя ягода была просто невероятной. В сумерках развел костер на берегу. Утренний ветер стих, волнение улеглось. Море шевелилось едва-едва, я его еле слышал.

Я остался в этом городе еще на день. Бродил по его бульварам, прибежищу курортных толп и одиночества межсезонья; здесь сейчас царили зеленые тени от куп неподрезанных акаций. Гипс белых старомодных балюстрад все еще оставался белым, смерчик крутил желтоватую рваную бумагу. Я присмотрелся — когда-то это была газета, теперь выцветшая и высохшая. В киоске на площади я взял себе темные очки да пару про запас, нахлобучил широкополую шляпу из соломки. Попечалился перед белой будочкой с вывеской «Мороженое». Широкие пологие лестницы и спуски привели меня к порту. Пассажирский порт все еще держался франтом. Издали он казался стерильно-чистым, вид стеклянного здания вокзала не смог испортить даже вломившийся несуразный автобус, прямоугольный, как кирпич. Должен сказать, что повторяемость подобных картин начинала потихоньку действовать мне на нервы. Не знаю уж чего, но я ждал каких-то новых видов, каких-то перемен, может быть, быстрейшего разрушения, что ли, но мир продолжал и продолжал напоминать заколдованное спящее царство, лишенное всякого движения — и даже движения к смерти.

…Я сидел, обхватив колени, на самом краю последнего волнореза. Позади были берег и город. Позади было много естественного и искусственного камня, много ржавого железа, стекла, обработанного дерева, было много нефти и производных от нее. Впереди был только горизонт. Полоса зеленой воды, полоса синей и — далеко-далеко — полоса черной, будто там пролита тушь или собирается гроза. Но облаков не было — свод чистым краем падал к полоске черной воды. Я надеялся увидеть дельфинов, но и дельфинов не было. Море терпко пахло, разогретое дневным жаром, всплескивало в щелях, ерошило нежную бороду водорослей. В абсолютно прозрачной воде мелькали черные рыбки, извиваясь всем телом. Их домом была растрескавшаяся туша волнореза. А моим? Квартира в городе, в который я не вернусь? Чужая, слегка обжитая мною дача, мой фургон или палатка, которую я могу поставить, где мне вздумается, — хоть, переплыв море, на той, южной земле? …и встанут рощи, и падут горы, и камень превратится в песок, а трава прорастет травой; и пройдет так много времени, что на месте старого упавшего и сгнившего дерева-великана успеет проклюнуться, вырасти, упасть и сгнить следующее; в середине каждого года с ночного неба будут сыпаться пригоршни ярких угольков, а новая суша перегонит податливое море на место старой…

Поздним вечером я развел костер прямо на дороге, на асфальте, сухом и растрескавшемся, как змеиный выползок. Это был горб шоссе, я хорошенько осмотрел его, прежде чем разбить лагерь. Кроме какого-то пугливого зверька, юркнувшего за сарай у дороги, а от сарая в степь, когда я начал отдирать доски для костра, — кроме него, животных поблизости не наблюдалось. Риф тоже не выказывала беспокойства, но я все же положил рядом автомат, невесело усмехнувшись себе.

После ужина еще грыз что-то, орешки из пакетика, улегшись под звездами. С юга наползала пленка тонких высоких облаков. Риф некоторое время на меня за что-то дулась, но потом пришла и улеглась, как обычно, в ногах. Я уснул, недовольный собой и всем на свете, а потом провод обвился вокруг моей ноги и тянул, тянул вниз, где… вдали волны уже не катятся, а застыли беззвучной оцепенелой рябью, и я… лечу в оглушительный столб брызг и пламени, а вода…

Риф отпустила угол пледа и опять гавкнула над ухом. По лицу, по груди, по дороге и по кустам на обочине молотили тяжелые одиночные капли, грозящие вот-вот сделаться очередями. Спросонок я на четвереньках кинулся к машине, боднул протектор, прикусил язык. Наконец влез, впустил Риф, завел мотор и в полной черноте наощупь включил печку. Молний почему-то не было. Это был тихий дождь. В кузове я не стал переодеваться, только вытер полотенцем голову и, прихватив бутылку коньяку, опустился обратно в кабину. Вакса залила стекло. Изменчивые струи серебрились от лампочки — и только. Я не видел даже капота. Выключил свет и сидел, согреваясь печкой и коньяком. Риф тяжело вздохнула и завозилась. Я положил ей руку на голову, сказал что-то, она засопела. У меня не было никаких мыслей, абсолютно никаких. Я сидел, пил, слушал дождь. Когда в кабине стало душно, опустил свое стекло до половины, и дождь сделался слышнее. Я по-прежнему ничего не видел — не видел даже собственных пальцев, когда подносил их к глазам. Хмель не брал меня. Я выцедил бутылку всю, до капли, бросил в окно, она глухо разбилась. Прошло время, когда я трясся над каждой оставляемой кучкой мусора, закапывал и сжигал. Мне захотелось прилечь на руль и заплакать, и я сделал это.

10

Полосатый столб с гербом стоял незыблемо — и ветра его не свалили, и дожди не подмыли. Единственное — он был пыльным.

Я не стал ни идиотски топтаться вокруг него, ни обтирать рукавом пыль с герба, ни — боже упаси — прикручивать к его бело-черной ноге пиропатрон. Я даже не остановился, а лишь слегка притормозил перед полосатым же шлагбаумом, чтобы переломить его, не попортив машины. Выходить поднимать шлагбаум мне было лень, да и наплевать.

Это было вчера. А сегодня мы с Риф ужинали перед костерком в рощице, тополя которой горели точно так же, как и тополя покинутого отечества. Они и росли так же — протянутые к небу пальцы, — ни в малейшей степени не заботясь, что рождены соками чужой, хоть и во времена оны дружественной сопредельной земли. Для Риф я подстрелил кролика, а сам ел какие-то консервы из магазинчика в деревушке поодаль.

Непонятная апатия владела мною последние дни. Я почти не продвинулся по намеченному маршруту Подолгу лежал по утрам, перестал играть с Риф, и главное — будучи в чужой, никогда не виданной стороне, не находил в себе ни малейшего интереса к ней. Я проехал несколько деревушек и маленький городок, при дороге стояли непривычно яркие щиты с непривычными буквами, на прилавках непривычных магазинчиков съежились непривычные товары, но что-то, видимо, случилось со мной. Я тщетно пытался обрести себя прежнего — жадно глядящего в мир. Я хотел, я правда очень хотел вернуть это, но у меня не получалось, и вскоре — о, как быстро — я перестал хотеть даже размышлять, отчего не получается. Я сам стал неинтересен себе, и мне стали неинтересны дни, в которых я живу, и места, которые миную. В главном все было одинаковое — брошенное, готовое вот-вот разрушиться, но никак не разрушающееся, и мне казалось теперь, что даже в тех изменениях, что происходят, — с каждым осевшим домом, упавшей опорой, проржавевшим днищем перевернутого автомобиля, — умирает часть меня. Где, где дни, когда я встречал радостно эти картины? Нет, я и сейчас не желал возвращения былого, но пришедший на смену мир не принимал меня, и это вдруг сделалось очень тяжело. Я выскреб ложкой банку до дна и безучастно подумал, не открыть ли еще. Хотя в общем-то был сыт.

— Ну что, Риф?

Риф чувствовала во мне неладное. Она часто подходила и клала голову мне на колени и смотрела в глаза.

— Ты умная собака, Риф. Ты даже умнее, чем я.

Она никак не реагировала на эту грубую лесть.

Ноги тонули в траве и промокали. Может, дело в погоде? Дожди — все, надо сказать, теплые — не прекращались с того дня, или, вернее, ночи. Небо было сизым, серым, вязким, тяжелым. Здесь, в гористой местности, утра не проходило без плотного тумана, который рассеивался только к обеду.

Попалась ржавая банка, я отфутболил ее, она слабо звякнула о другой металл. Только тогда я увидел проволоку. Осторожно взялся, чтоб не пораниться колючкой, посмотрел на деревья и кустарник за проволокой. Они убегали вверх по склону.

…лишь пересеку невидимый луч слабого излучателя, лишь тепло мое будет уловлено, лишь нога вступит на квадрат дерна, охраняемый пьезоэлектриком, — и коротко бухнет под почвой, и дрогнет земля, крякнут, разрываясь, корни, струя порохового двигателя разметет вспыхивающие стволы, как спички, раскинутся круглые створки, уедет вбок плита под ними, и из шахты в подземном гуле и грохоте и в облаках пара полезет тупой нос межконтинентальной акулы в пестром обтекателе, — ох, да когда же наконец я забуду о них, о насованных в землю и подвешенных над землей акулах!..

Нет. Это ты уже откровенно выдумываешь. Я зажмурил глаза. Сколько их было, таких проволок. И лазил я через них, и находил разное (ракетных шахт не находил), и через эту бы полез, всего десять дней назад полез бы, точно бык на мелькающую тряпку, а сейчас… Нет. Что-то случилось со мною, и я не знал — что.

Я заночевал в той же рощице, а наутро обнаружилось, что пропала Риф.

К середине вторых суток я понял, что если не посплю немедленно, хоть пару часов, то обязательно сорвусь на следующем повороте. Я упал лицом на скрещенные руки, но сон не шел.

За эти полтора дня и одну ночь я исколесил и излазил всю округу. Три горы, две речки, глубокая и мелкая, впадающие одна в другую, долина с деревушкой. Я знал теперь, что гора с двойной конической вершиной поросла молодым дубровником и с той стороны шоссе на ней проходят один длинный туннель и несколько коротких. В деревушке было двадцать пять домов, одна лавка, одна столовая с баром и одна церковь — типовой домик с простым крестиком на коньке и маленьким колоколом. Я не знал одного — куда подевалась Риф. У машины отпечатался десяток следов, а дальше они терялись в траве. Да и не были ли они старыми, вчерашними? Или вообще другой собаки?

Я подумал: ну конечно, вот она где! — когда наткнулся на собачьи норы в откосе над рекой. На вытоптанной площадке во множестве валялись мелкие и крупные кости, время от времени из норы высовывалась собачья голова и тявкала. С некоторой опаской я приблизился и позвал. Собаки — обитатели нор дружно лаяли на меня, но от выстрелов попрятались в испуге и лишь рычали, когда я подходил близко. Запомнилась одна — у нее на шее болтался кусок некогда оборванной цепи.

Но ни Риф живой, ни Риф мертвой, ни даже клочка ее шкуры я не нашел. Значит, здесь ее нет, подумал я. Я не верил, что она не отозвалась бы на мой голос. И снова ездил, отдалялся, и возвращался, и выходил, и искал, и кричал.

Я расстрелял все патроны и ракеты — это было, конечно, глупо. Я сорвал голос и больше не мог кричать. Глаза резало, я плохо соображал и уже плохо видел дорогу перед собой. Тогда я остановился.

Бесполезно и бессмысленно. Если я не нашел ее вчера и сегодня, то и не найду, то, значит, она далеко. Я вообще не могу понять, куда она пропала, Я никогда не запирал ее на ночь в кабине.

Она бросила меня, подумал я, да и что ей во мне. Просто взяла и убежала в лес. Повинуясь, видите ли, зову инстинкта. Или она что-то почуяла? Но я же прежний, я — такой, каким был всегда. Я — не изменился, слышите?… Но почему так вдруг? А вот потому. Потому — и все. Подумалось: а не… да нет. Это невозможно. Перестань. Лучше спи. Лезь в кузов и спи, как будто ничего не случилось.

Но я не мог спать. Риф! Риф! Я и не представлял себе, что она когда-нибудь уйдет. Теперь я умру в одиночестве, твердил я, рядом не будет даже бессловесной твари, — и мне дела не было, что я так и так пережил бы Риф. Риф! Риф! Что же? Как же?

У меня уже ни на что не осталось сил.

Прошел вечер, и прошла ночь. Я и не вспомнил о еде, о сне, жег огромный костер, но среди ночи его потушил дождь, к утру, впрочем, прекратившийся. Сквозь облепивший все туман просвечивало солнце, и туман таял, обливая землю и впитываясь ею.

Не имеет смысла говорить, что творилось у меня на душе. Но я не умер, а продолжал жить, хотя мне не особенно и хотелось. Однако я знал, что это пройдет, и старался терпеть.

Что ж, все время к югу и — к Срединному морю, которое, наверное, все-таки стало чуточку голубее, чем еще в прошлое лето… Но нужно ли оно мне, это море кочевье? Стоило ли, если твой путь, вечный романтический клич. «В дорогу! В дорогу!» — сделался всего только включением зажигания, переводом скоростей и прочим над лезущей под обрез капота бетонной рекой, и редки, часты ли остановки твои — это не отдых даже, а перерыв в действии дьявольского тренажера, заведенного неизвестно кем, неизвестно зачем… И все большие и большие силы употребляешь ты, чтобы стряхнуть наваждение, чтобы помнить, что это неправда, заскок в заболевающем сознании; чтобы не кинуться ощупывать вон те камни, или деревья, или дорожный указатель — убедиться в их существовании как тел, а не просто плоских изображений на стекле кабины… Я могу останавливаться и жить где угодно, доберусь в конце концов до самых дальних уголков, но — стоило ли? Зачем я приду туда, что принесу и что получу? Я растерял все — все свои надежды и желания, и последнего друга в этом мире я потерял. Я вновь на злосчастном пути людей, я стреляю и убиваю, я оставляю после себя черные выгоревшие поляны. Зачем? Я-то — зачем? Ведь я сам так хотел этой пустоты и одиночества…

…и сантиметр за сантиметром отдаляется крыша кабины, уплывает ниже и влево, и виден верх фургона, когда-то зеленый, а теперь в лохмотьях и с дырками, а вокруг разбросано несколько уже малоразличимых вещей, и сам грузовик — нелепая вещь, торчащая на другой вещи — шоссе; и столбики вдоль дороги — одинаковые вещи; деревня у подножия горы — кучка разновеликих вещей; вещи-заводы, промышленные зоны и обогатительные комбинаты, захламившие почву на десятки километров вширь и вдаль; и те вещи, которые в земле, и те, которые на ней и над ней, вещи, вещи, вещи, терпеливо дожидающиеся своей очереди, чтобы раствориться в дожде, размывающем все, чтобы раствориться в земле, быть разнесенными струйками и ручейками, чтобы никогда уже не быть тем, чем были, чтобы нечто превратилось в ни что…

Я первый, кто так сбежал от людей, но все равно не смог убежать от себя самого. Я верил, что, зная об этой ловушке заранее, я-то смогу, что я — исключение, нет — что сумею, заставлю себя стать этим исключением, и не смог…

1

(Личная часть писем опускается. — Прим. автора).

Content

Владимир Щербаков, Игорь Ткаченко, Николай Полунин
Меч короля Артура. Разрушить Илион. Коридор огней меж двух зеркал

Владимир Щербаков. Меч короля Артура

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Год 1939-й. Из письма профессора Берендта секретарю Германского посольства в Лондоне Шлиттеру

Год 1939-й. Шлиттер — Берендту

Год 477-й. Замок Тинтагиль

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Год 1939-й. Запись беседы германского посла в Лондоне Дирксена с лордом Кемсли. Из дневника Дирксена

Год 1939-й. Из дневника германского поверенного в делах в Лондоне Кордта

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Шлиттер — Берендту

Год 493-й. Король бриттов

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Год 494-й. Меч Экскалибур

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Годы 494-507-й

Год 1939-й. Шлиттер — Берендту

Год 533-й. Артур и Гвиневера

Годы 1200-1401-й

Год 1939-й. Берендт — Шлиттеру

Год 1940-й. Указания о подготовке вторжения в Англию. Ставка фюрера

Год 1940-й. Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Год 1940-й. Из записной книжки Берендта

Год 1940-й. Директива № 16 о подготовке операции по высадке войск в Англии. Совершенно секретно. Только для командования

Адольф Гитлер. Год 1940-й. Из записной книжки Берендта

Год 1940-й. Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Год 1940-й. Директива № 17 о введении воздушной и морской войны против Англии. Совершенно секретно. Только для командования

Адольф Гитлер. Год 1940-й. Из военного дневника Гальдера

Год 1941-й. Май. Из записной книжки Берендта

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Год 1983-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Год 1984-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Год 1984-й. Эрика Хаганберг — Петеру Госсе

Эрика Хагенберг — Петеру Госсе

Год 1984-й. Анна Берендт — Валентину Никитину

Год 1984-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Год 1984-й. Валентин Никитин — Петеру Госсе

Год 1985-й. Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Петер Госсе — Валентину Никитину

Валентин Никитин — Петеру Госсе

Игорь Ткаченко. Путники

Игорь Ткаченко. Вторая петля

Игорь Ткаченко. Разрушить Илион

Николай Полунин. Коридор огней меж двух зеркал

Николай Полунин. Дождь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1