Оливия Штерн

Страж её сердца

Пролог

В ночи особняк напоминал скалящийся череп. Таращился провалами окон-глазниц, скрипел редкими досками-зубами на заколоченных окнах. Вокруг, запутавшись в ломаных тенях, шуршал и шелестел непомерно разросшийся сад. Старые яблони протягивали искореженные временем и ветрами ветви к холодной луне, а земля была усыпана гниющими яблоками, которые никому не были нужны. Откуда-то издалека, из Роутона, доносился надрывный собачий вой.

Сидя на толстом суку прямо над острыми пиками ограды, Алька ежилась от ветра. Если бы не знала, что особняк обитаем, не полезла бы ни за какие пряники. Слишком жутко, кровь стынет в жилах, кажется, что бродят по коридорам бледные призраки и выглядывают в окна, что на втором этаже и не заколочены.

И тем не менее Алька точно знала, что особняк не пустовал. Несколько дней она только тем и занималась, что сидела в придорожных кустах, наблюдая и делая определенные выводы. В особняке, что мрачно возвышался над старым садом в паре миль от Роутона, жил пожилой ниат и такая же пожилая ниата. Они не были богаты, если судить по протертому на локтях сюртуку мужчины и шляпе, вышедшей из моды, наверное, еще до рождения Альки. Старушка еще старалась прихорашиваться, но свежие воротнички, которые она пришивала к платью, тоже были безнадежно стары – собственно, как и их хозяйка. За особняком они почти не ухаживали, почему-то держали окна внизу заколоченными. Ниата в саду, где позволяло место, разбила небольшую грядку и растила там капусту и морковь. Собственно, уже и урожай собрала. Осень ведь.

Алька и сама не знала, на кой ей сдался особняк. Да и совесть неприятно царапала, цепляя тонким когтем чувствительную струну.

Впрочем, Алька не собирается пускать стариков по миру. Возьмет совсем немного, может быть, несколько серебряных ложек. На вырученные деньги они с Тибом спокойно перезимуют – ну, если будут очень скромно жить. А еще Тиб часто просил пряник, вон тот, какой мама часто покупала. Алька же не могла купить Тибу пряник в виде скачущего конька, отчего чувствовала себя последней дрянью. Обещала ведь, что будет заботиться о малыше. А получалось плохо.

Вот так и оказалась она ночью рядом с особняком. Сидя на толстом суку над острыми пиками чугунной ограды, Алька слушала ночь. Наверное, старики легли спать. А собак они не держали. Поразительная беспечность. И у нее все получится, как и в прошлый раз, как и в других домах. Алька была тощей и легкой, так что могла без особых усилий и пролезть в приоткрытое окно, и забраться по заросшей плющом стене. Последнее, как она подозревала, было наследием двуликости. Даже печать Надзора не вытравила из нее сущность проклятых крагхов. Да-да, тех самых, что жили за Пеленой и время от времени нападали, похищая и мужчин и женщин. Альке не повезло родиться двуликой. Да ей вообще мало в чем повезло.

Впрочем, можно сколько угодно сидеть на ветке и размышлять о несправедливости судьбы. Денег от этого не прибавлялось. И Алька решилась: аккуратно перебралась за ограду, повисла на руках и неслышно спрыгнула на землю. Под башмаком сочно хрустнуло раздавленное яблоко.

Она замерла, прислушиваясь. Пахло сыростью, землей, яблоками.

Не верилось, что все будет так просто.

Старики не держали собак, но это вовсе не значило, что они не пользуются иными охранными средствами. Гильдия артефакторов торговала недорогими артефактами на все случаи жизни, и Алька даже купила один такой, от грудной лихорадки, повесила на шею Тибу. Обещала вырастить мальчика, значит, вырастит.

Она крадучись двинулась к дому, обходя его, выискивая черный ход. Сбоку одно окно тускло светилось, наверняка там и была спальня стариков. Алька вздохнула. Несколько серебряных ложек – и она уйдет. Если бы не Тиб, все было бы куда проще. И ей легче. Хотя не факт. Тогда она все равно стояла бы перед выбором: воровать или продавать себя. А на работу тех, кто с печатями Надзора, не брали. Двуликих в Роутоне терпели, но при этом тихо ненавидели, шипели вслед «крагхово отродье». Хотя, если разобраться, двуликие не были полукровками. Это просыпалось само. Внезапно. У людей, которые не имели никакого отношения к тварям из-за Пелены.

Дверь черного хода оказалась заперта, но Альку это не смутило. Она увидела, что на втором этаже оконная рама чуть приподнята. Образовалась щель, в которую Алька могла протиснуться, а там, главное, не заплутать в чужом большом доме. Она похрустела пальцами, разминая их, подошла к стене и привычно ловко, цепляясь, как муха, за малейшие неровности в старой стене, забралась к окну. Снова прислушалась. На ветру поскрипывало, шелестело, шуршало. Альке почудились голоса где-то в доме, она осторожно заглянула в окно, но там была кромешная темень. Ни души, ни огонечка. Девушка выдохнула, подтянулась на руках и неслышно вползла в окно. Внутри уперлась ладонями в пыльный пол, затем спустила ноги и тут же собралась в комок, готовая к немедленному бегству.

Ничего.

Пахнет пылью, сыростью, заброшенным домом.

Сидя на корточках, Алька с интересом рассматривала обстановку комнаты, в которой оказалась. Ну а что, комната как комната. Мебель в тканевых чехлах. Люстра на потолке тоже обмотана тюлем, с нее в лунном свете свисают космы пыльной паутины.

Алька поднялась, распрямила спину. Угадав под чехлом шкаф, она подошла, сдернула ткань и не сдержала разочарованного вздоха. Книги. Всего лишь книги. К сожалению, их продать куда сложнее, чем серебро. Но взяла на заметку. Если ничего не найдет, вернется и заберет пару томов. В другом шкафу оказался фарфоровый сервиз, он светился молочной белизной в потемках, но все равно был вещью бесполезной. Понятное дело, что есть все шансы до Роутона донести черепки.

В этот миг что-то звонко щелкнуло за стеной, Алька скользнула к окну, застыла, обливаясь холодным потом… Но нет. Снова дом окутала сонная тишина.

И тогда она решилась. Неслышно подобралась к двери, повернула ручку – оказалось не заперто. И Алька, забыв, как дышать, приоткрыла дверь, ведущую из комнаты в коридор.

Там было темно. И тихо. И пусто.

И старая, истертая до дыр ковровая дорожка под ногами. Лунный свет, падающий сквозь окно, выхватывал блеклое пятно на полу, а дальше – снова чернильный мрак.

Алька, облизывая пересохшие от волнения губы, сделала шаг. Еще один. Наверное, нужно было вернуться, взять две или три книги и попытаться их перепродать букинисту с площади Победы Порядка. Но как будто что-то тянуло вперед. Глупость, не иначе.

Девушка подошла к соседней двери, осторожно толкнула ее, мягко выкручивая ручку. Дверь поддалась с тихим скрипом, в лицо дохнуло гарью.

«Странно», – подумала Алька, проскальзывая в щель и пытаясь оглядеться.

Печать Святого Надзора внезапно зачесалась так, как чесалась много лет назад, заживая. Девушка не выдержала и поскребла ногтями рубец, что сразу под левым глазом, на полщеки. Святой Надзор он такой, не забалуешь. И в это время взгляд зацепился за темный силуэт на фоне окна. Высокий, плечистый.

Все внутри резко сжалось в комок и ухнуло в ледяную бездну.

Воздух внезапно застрял в горле, словно песок.

Алька подалась назад, к спасительной двери. Как, как она могла не заметить, что в комнате кто-то был? И запах этот, гарь… откуда? Портал, всего лишь портал. Этого человека не было в комнате, когда она лезла в дом. Он пришел только что.

Тело перестало слушаться. От печати внутрь черепа ввинтилась едкая боль, лишающая сил, выбивающая слезы из глаз. Боль нарастала, уши заложило. Алька неуклюже грохнулась всем телом об пол и поняла, что ее сейчас… будут бить.

Или даже просто убивать.

Но Тиб? Как же он?

Извиваясь червяком и ничего перед собой не видя, кроме мельтешащего кровавого марева, она на локтях ползла к двери.

Сипло вскрикнула, когда на шею опустилась жесткая подошва, безжалостно придавив к полу. Тот, кто это делал, получал явное удовольствие от мучений неудавшейся воровки.

«Тиб. Как же он?» – колотилось в висках.

И Алька не выдержала, жалобно захныкала, царапая ногтями пол.

Как же больно. И проклятая печать не отпускает, корешками разрывает мозг, натягивает пламенеющую сетку…

– Какая прелесть, – послышалось сверху, – двуликая в моем доме! Главное – знать, когда вернуться.

Слепая, беспощадная сила смяла Альку, словно лист бумаги. Ее ломало, скручивало так, что казалось, кости выскакивают из суставов. Наверное, она кричала. А потом все резко закончилось, кто-то взял ее и с размаху макнул в непроглядное ничто.

Глава 1

Приор Роутона

Лучи восходящего солнца падали косыми снопами сквозь чистое, явно вымытое накануне окно и золотили лысую макушку судьи. Он был немолод и не привык просыпаться рано, а потому был крайне раздражен и недоволен, когда его разбудил очень настойчивый посетитель. При виде приказа с печатью самого Магистра Надзора, однако, попыхтел и засунул свое недовольство куда подальше. А теперь просто сидел за столом, вяло всматриваясь в вязь золотых букв, время от времени поглядывая на того, кто, собственно, сдернул с мягкой кровати и заставил тащиться в городскую тюрьму.

Кто способен на такое?

Только приор Святого Надзора, ночью прибывший в Роутон. На место своей службы.

– Так чего вы хотите, ниат Эльдор? – наконец буркнул судья. – Конечно же я поздравляю вас со столь высоким назначением. Мы, олицетворение правосудия, всегда жили мирно со Святым Надзором, но я не совсем понимаю… э-э-э… в чем, собственно, вопрос.

Мариус откинулся на жесткую спинку стула, прищурился, глядя на судью. В груди клокотала злость, и не будь судья столь уважаемым и убеленным сединами, уже выплюнул бы пару зубов. Нет, прав, бесконечно прав был Магистр: Роутон погряз в ереси, потворствует преступлениям, творимым двуликими. Разберись, Мариус, в чем там дело. Твари из-за Пелены и двуликие отродья не должны вызывать ни жалости, ни сочувствия. Но Пастырь с крагхами, не должно быть снисхождения к тем, кого коснулось проклятие двуликости. От этого все беды: мы не видим в человеке чудовища.

– Что тут может быть непонятного? – хмурясь, поинтересовался Мариус. – Я поймал в собственном доме воровку, которая оказалась двуликой. Я мог бы казнить ее на месте, но, поскольку светские власти Роутона – как мне сказали – всегда сотрудничали с Надзором, решил отдать ее вам. В соответствии с уложением пятисотого года от Великого Раздела, ворам положено рубить руку. В соответствии с поправкой Надзора, всякое наказание удваивается для двуликих. Соответственно, эта дрянь должна лишиться обеих рук.

Судья посмотрел на него исподлобья так, как смотрят на душевнобольных.

– Послушайте, ниат Эльдор. Здесь ключевой момент – воровка. Эта девушка что-то украла? Нет. Вы просто застали ее в своем доме. При ней вы не нашли ничего, что могло бы принадлежать вам.

– То есть вы не желаете сотрудничать со Святым Надзором, – все еще щурясь, уточнил Мариус. – Весьма прискорбно. Мне придется сообщить об инциденте Магистру.

Судья заметно вздрогнул и поежился, как будто стал меньше. Магистр… С Магистром Надзора никто не хотел связываться. Никто. Даже его королевское величество.

– И не жаль вам ее? – неожиданно спросил он, не глядя в глаза. – Отрубить обе руки значит обречь на смерть, мучительную и голодную. Не проще ли сразу голову?

Мариус пожал плечами.

– Все в рамках законодательства, судья Брисс. Голову рубят за другое, и вам это известно. И не жалко. Само существование двуликих ставит под угрозу существование земель Порядка, вы ведь знаете об этом. Там, где двуликих много, обязательно рано или поздно появится прорыв Пелены. А там, где прорыв, там взбесившиеся крагхи и рой. Вам доводилось видеть хоть раз, что такое нападение крагхов? Настоящее нападение? Не то, когда они утаскивают к себе девок, а когда просто хотят крови?

Он сделал паузу, выжидая, когда же судья поднимет глаза. Но мужчина сидел, съежившись, и с нарочитым интересом рассматривал столешницу. А утреннее солнце плясало, искрилось на гладкой лысине. Мариус скрипнул зубами. В груди стало горячо, еще немного, и с рук сорвутся огненные плети, переполосуют этого жалкого мужичонку, который только и умеет, что отсиживаться за спинами стражей, да еще жалеет двуликих.

– Я сомневаюсь в том, что вы видели что-либо подобное, – наконец просипел Мариус. – Если бы вы видели хотя бы десятую долю того, что довелось повидать мне, то не задавали бы сейчас глупых вопросов, а позвали бы палача и выполнили свой долг. Магистр предупреждал меня, что ересь овладела Роутоном. И я здесь для того, чтобы вернуть заблудших на верный путь.

Судья наконец поднял взгляд, и Мариус понял, что победил. Сломал этого жалкого старика. Заставил бояться.

– Хорошо. – Голос Брисса дрогнул. – Хорошо, воля ваша, приор.

И потянулся к шнуру, уходящему вверх, в отверстие в стене. Дернул несколько раз, прежде чем в дверь ввалился небритый детина в мундире нараспашку.

– Вильс, приведи двуликую. – И, тяжело глянув на Мариуса, добавил: – Я оглашу приговор в вашем присутствии, чтобы у Святого Надзора не возникло вопросов.

Он что, посмел иронизировать?

Мариус холодно улыбнулся в ответ. Ничего, пусть. Раз уж его определили в эту дыру приором, он сделает все, чтобы в головах роутонцев возникали только правильные мысли. Надо будет запросить с десяток стражей, чтобы воспитательная работа шла веселее.

Девку притащили быстро. Мариус только мельком глянул – маленькая, тощая. Даже истощенная. Лицо под спутанными волосами белое как мел, исчеркано кровавыми дорожками. Ну, Мариус знал, как магия печати действует на двуликих. Хорошо еще, что собственной кровью не захлебнулась. Губы синие, дрожат. И запястья в наручниках, а пальцы худые, грязные. Птичьи лапы, а не руки. Вообще, он бы никогда не подумал, что это особь женского пола. На вид забитый пацан лет пятнадцати. Только вот чутье стража, привитое в Надзоре, сразу дало понять – девка. В латаных штанах, грязной рубахе и порванной жилетке. Но девка.

Судья Брисс поднялся, окинул взглядом присутствующих.

– Назовите себя, фье[1].

Воцарилось короткое молчание. А Мариус внезапно почувствовал на себе взгляд двуликой. Ему не хотелось оборачиваться, не хотелось марать себя, глядя на тварь, но все же обернулся. У нее были большие блестящие глаза, темно-серые, как графит. И чернильная печать Надзора во всю левую щеку, вязь священных символов, дающих власть над тварями двуликими.

Мариусу очень не понравился ее взгляд. Так смотрят на тараканов. Или на крыс.

– Фье! – подал голос судья.

– Алайна Ритц, – прошептала девка.

– Фье Ритц, ниат Эльдор обвиняет вас в том, что вы забрались в его дом с намерением совершить кражу. Это… так?

Она, наверное, понимала, что отпираться бесполезно, и уронила голову на грудь. Мариус поморщился. Ему уже хотелось поскорее покончить со всем этим, вернуться в особняк и наконец заняться делами хозяйственными. За долгое время его отсутствия дом запустили, но сердиться на двух стариков он просто не мог. Все придется делать самому.

– Так, – наконец ответила двуликая.

Брисс пожал плечами и медленно поднялся.

– Тогда в соответствии с ныне действующим законодательством и поправками Святого Надзора вы приговариваетесь к отсечению обеих рук до локтя. Приговор будет приведен в исполнение вечером на закате.

Мариус дернул бровью. Совершенно непонятно, к чему время тянуть? Но промолчал. Пастырь с ним, с судьей. А порядок в Роутоне он наведет. Магистр не будет разочарован.

– Обеих рук? – повторила девица, словно во сне. – Но это же…

«Это смерть, – удовлетворенно произнес про себя Мариус. – Одним двуликим меньше».

Он снова, сам того не желая, поймал ее взгляд – взгляд зверька, которого загнали в угол и которому совершенно нечего терять. Наверное, если бы не печать, то перекинулась бы сейчас, исполосовала всех когтями, искрошила, измолола… Но печать Надзора – великая вещь. Тянет силу из двуликих, напитывает Око Порядка, и только благодаря этому еще не прорвалась Пелена. Так говорил Магистр, и у Мариуса не было повода усомниться.

Девка вдруг рванула вперед, Вильс не успел ее схватить.

Рванула и бухнулась на колени перед Мариусом, вцепилась своими птичьими пальцами ему в штанину. Залопотала, заглядывая в лицо:

– Благородный ниат! Прошу… Я знаю, вы хороший человек… Заберите моего брата, отдайте в приют… Я его заперла, он погибнет! Горчичный проулок, три!

От прикосновения двуликой Магистра передернуло. Он невольно подался назад, резко поднимаясь на ноги. Стул с грохотом опрокинулся.

– Уведите, – прикрикнул на судью, – иначе…

– Да ей-то уже все равно, – холодно ответил Брисс. – В самом деле, уведите, Вильс.

Мариус не без труда отодрал от себя костлявые руки, отшвырнул девку – ее поймал все тот же Вильс.

– Благородный ниат! – Она уже вопила во все горло. – Спасите, умоляю! Он просто человек, вы не можете отвернуться от человека, Пастырь покарает!

И уже из-за двери донеслось хриплое:

– Горчичный проулок, три! Его зовут Тибери́к!

Лязгнул дверной замок, с притолоки посыпалась белая труха. Мариус вздохнул, поборол желание отряхнуть штаны после того, как за них цеплялась двуликая тварь, затем поднял стул. Судья Брисс с любопытством смотрел на него, положив двойной подбородок на сцепленные пальцы рук.

– Вы довольны, ниат Эльдор?

– Вполне.

– Можно вопрос?

– Извольте.

Он снова уселся на стул, положил ногу на ногу, рассматривая носок начищенного сапога.

– Почему вы так ненавидите двуликих? Они ведь и пользу приносят. Вроде как напитывают это ваше Око Порядка.

– Я уже объяснил. Слишком много двуликих – прорыв Пелены. С той стороны. Рой и крагхи. Рой, судья. Когда катится рой, позади остаются куски мяса. Недоеденные куски, понимаете? К тому же двуликость – это еще хуже, чем крагх. Потому что мы видим в чудовище человека…

– И не видим в человеке чудовище, – вздохнул судья. – Я понял вас, приор. А теперь прошу прощения, если у вас нет больше ко мне дел, я бы…

– Разумеется.

Мариус знал, когда лучше всего уйти.

И потом, его ждал заброшенный дом. Робин и Марго, которые знали его еще мальчиком. И Ровена. Наверняка ей донесут, что муженек-неудачник вернулся. И хорошо бы это случилось как можно позже.

Выйдя из тюрьмы, Мариус несколько минут постоял на площади, дыша полной грудью. Осенний Роутон был хорош. Вот дворник неторопливо шорхает метлой по мостовой, вот парень катит тачку с овощами. Клены, высаженные вокруг площади, начали желтеть, за ними белеет высокий шпиль городского управления. А если посмотреть за ломаную кромку городских крыш, виден редкий белый дымок хлопковых мануфактур, а чуть дальше – тяжелые клубы черного дыма литейной мануфактуры. Но сюда, к центру Роутона, дым не несло. Роза ветров была такова, что все уносило прочь, и потому в городе царил по-осеннему бодрящий, прозрачный воздух.

Нет, Роутон, конечно, не столица.

Но и не совсем дыра, видали и похуже.

А помимо прочего, Роутон был его родным городом. Здесь родился Мариус Эльдор, здесь он потерял родителей, здесь его нашел Магистр… И здесь же его угораздило жениться.

Потоптавшись на площади, Мариус неторопливо пошел в сторону роутонского отдела Надзора. Все же не зря Магистр озаботился тем, чтобы у этих земель появился приор. Пелена подступала здесь слишком близко, первый пузырь вздулся всего в десяти милях от города. Пока что держалась радужная мембрана. Но ежели и дальше будут прибывать двуликие, очень даже возможен прорыв, и тогда… Не совсем, правда, понятно, что придется делать с двуликими. Иногда они просто такими рождались, ведь способность оборачиваться крагхами была проклятием последней магической войны. Убивать их? Вроде бы не совсем правильно. Пытаться рассредоточить по землям, чтоб не образовалось центра притяжения Пелены? Хлопотно, но вдруг это единственный способ?

Хотя он бы их истребил, этих двуликих. Потому что чудовища. Крагхи, прячущиеся под человеческой личиной.

Мысли вернулись к последнему сражению с роем. Неведомо как, но крагхи растили таких тварей, что человеческий рассудок был просто не в состоянии справиться с кошмаром. Бронированные богомолы размером с дом, щупальца с крючьями, которые так же легко вспарывают стальную броню, как нож размякшее на солнце масло. Или вот многоножки тоже хороши. И ничем не пробить костяные пластины, кроме магии. А сами крагхи – смех, да и только. Почти что птички, когтистые птички в самых настоящих перьях. С крыльями.

«Ну ничего, мы еще поборемся», – раздраженно думал приор Роутона.

Он сделает все возможное и невозможное, чтобы оградить город от прорыва. И пусть для этого придется истребить всех двуликих, что здесь поселились. Горожане просто не представляют себе, что такое прорыв и что такое рой, и вот отсюда все эти стенания о милосердии и жалости. Они просто не видели.

Мариус шагал по утреннему Роутону, и с каждым шагом настроение улучшалось. Он понимал, что вправить мозги местным будет нелегко, но он тоже не абы кто. Приор Святого Надзора. Он побеседует с местными жрецами Пастыря, вот откуда надо начинать плясать. Содержание голов горожан почти полностью зависит от содержания проповедей.

Остановился перед открывшейся булочной, там как раз хозяин водружал на прилавок корзину свежих рогаликов, присыпанных сахарной пудрой. Можно было порадовать своих стариков. Мариус толкнул дверь, с удовольствием вслушиваясь в звон колокольчика, потянул носом божественный аромат. Хозяин профессионально улыбнулся.

– Доброго утра, ниат. Отведаете моих рогаликов с яблочным повидлом?

– Заверните десяток. – И Мариус полез в кошелек за деньгами.

Став приором, он мог вообще не задумываться о тратах. Наверное, теперь бы Ровена его оценила, но… не нужно уже. Прошло и перегорело.

Из пекарни он выходил, прижимая к себе теплый пухлый пакет из хрустящей бумаги. Теперь можно было заглянуть на службу, в местный Надзор, а потом все же взять повозку и поехать домой. Но тогда рогалики остынут, а холодный и зачерствевший рогалик – совсем уж не то. Так что Надзор никуда не денется. А Марго и Робин дождутся свежей выпечки.

Приняв решение, Мариус заторопился на угол площади, где собирались извозчики. Проходя мимо узкого переулка, откуда повеяло сыростью и помоями, увидел надпись на табличке: «Горчичный проулок». И остановился.

Что там вопила эта дрянь двуликая?

Горчичный проулок, три. Пастырь не простит. Он человек.

Разве может быть у двуликой брат человеком?

Мариус хмыкнул и уже было двинулся дальше. А перед глазами совершенно некстати всплыло перекошенное бледное лицо девки, которой к вечеру отрубят руки. Она не лгала. Так нельзя лгать. И даже не за себя просила, не умоляла оставить ей ее тощие грязные руки.

Как его там зовут, этого брата? Тиб… Тиберий? Нет, Тибери́к.

Он вздохнул и свернул-таки в проулок.

Дома здесь напоминали узкие полки в архивах Надзора. Некрашеные, старые, кое-где подгнившие. Окна завешены пыльными тряпками. Мариус много раз хаживал мимо этого проулка, но никогда не обращал внимания, что почти в центре города существует такая вот червоточина. Поискал глазами цифру «три» на облупившейся и утратившей цвет двери. Крошечное оконце со старательно вымытым – о чудо! – стеклом и веселенькой синей занавеской.

Ну что ж, поглядим.

Мариус решительно постучал. С той стороны была тишина.

Он даже улыбнулся. Зачем врала? Плела какую-то чушь про брата, запертого в доме. Надеялась выторговать помилование?

– Кто там? – раздался едва слышный голос.

Улыбка так и застыла на губах. Все же правда…

– Это ты, Тиберик? – громко спросил Мариус.

– Я, – донеслось из-за двери. – А вы кто?

– Откроешь мне?

– Нет. – Голосок был тоненький, ломкий. – Алечка меня вечером заперла и ушла. И до сих пор не вернулась.

И вряд ли уже вернется.

Никто не будет с ней возиться, отрубив руки. Тут либо родня должна лекаря привести, либо сам вор найти в себе силы перевязать раны. Двуликая же, скорее всего, быстро умрет от боли и кровопотери.

– Кто это – Алечка? – все же спросил Мариус.

– Сестричка.

– Открой, – вздохнул устало, – она вряд ли вернется.

– Я же сказал, не могу. Дверь заперта, – и всхлипнул.

– Тогда отойди подальше. – Этот детский всхлип отчего-то резанул по нервам.

Мариус выждал секунду, а потом высадил хлипкую дверь ударом ноги. И застыл на пороге.

Нет, он, конечно, многое повидал за тридцать лет своей жизни. Но, пожалуй, впервые столкнулся с такой чистой и опрятной нищетой.

Комнатка была крошечной. Мебель отсутствовала. В углу лежал соломенный тюфяк, аккуратно застеленный старым одеялом. В другом углу стопочкой стояли несколько тарелок и одна большая кружка. А на узком подоконнике, крагхов хвост, красовалась маленькая вазочка с белой розой.

И посреди этого нищенского великолепия стоял мальчик лет пяти, одетый тепло и аккуратно, в потрепанных, но целых башмачках, в чистой рубашке и курточке. Одежда мальчика выглядела куда лучше, чем лохмотья той двуликой.

Но самое главное было то, что малыша не коснулось проклятие двуликости. Девка не соврала.

Тиберик поднял на Мариуса голубые, огромные, как плошки, глаза и спросил:

– Дядя, а вы кто? Алечкин друг?

Мариуса передернуло. Глядя в чистые детские глаза, он не смог соврать – а видел самого себя, маленького, беззащитного, как сидел, съежившись, под столом и смотрел, как одна за другой на пол плюхаются тяжелые темно-вишневые капли.

– Н-нет, не друг… А где твои мама и папа?

Малыш пожал плечами:

– У Небесного Пастыря.

– А почему они ушли?

– Я не знаю. Не видел.

– Так вы здесь вдвоем жили?

– Да-а… – Малыш задумчиво посмотрел на выбитую дверь, затем снова на Мариуса. – Алечка вернется – рассердится. Хозяйка будет ругаться. Вредная. А Алечка говорит, что у нас слишком мало денег.

– Идем со мной! – Слова вылетели быстрее, чем приор Роутона успел их как следует обдумать.

А перед глазами одна за другой падают на пол крупные густые капли. Падают и разбиваются с противным шлепающим звуком. И где-то там мама и папа, и почему-то жуткая тишина вокруг. Тяжелая скатерть шевелится, приподнимается, на Мариуса смотрит черноглазый и черноволосый мужчина. Пойдем со мной, малыш.

– Я не пойду без Алечки, – замотал головой Тиберик, – она не разрешает.

– Идем, – повторил Мариус уже вполне осознанно. – Я отведу тебя к себе. У меня большой дом, куда лучше, чем этот.

– А как же…

– Идем. Хочешь вот рогалик?

Нырнув рукой в пакет, Мариус достал присыпанное сахарной пудрой чудо и протянул малышу. Трудно побороть такой соблазн, когда громко урчит в животе.

– Половинку, – серьезно сказал малыш, – а половинку Алечке.

– Ты всегда с сестрой делишься? А она с тобой?

– Она не делится, – грустно сказал Тиберик, – она просто свое мне отдает. Даже когда очень голодная.

– Идем! – Мариус решительно взял малыша за руку.

Ощутив, какими слабыми и худенькими были пальчики, почувствовал почему-то укол совести.

Значит, они жили здесь, маленький человечек и двуликая, которая жертвовала всем ради него. Почему? Вот вопрос.

– А как же Алечка? – сердито буркнул малыш.

Мариус стиснул челюсти. Он мог бы рявкнуть, сказать, что свою Алечку Тиберик никогда уже не увидит, но почему-то не стал.

Перед глазами все еще плясали кровавые капли, тяжелые, крупные, словно ягоды спелой малины. Мариус понятия не имел, что скажет Марго, что скажет Робин… Впрочем, он был хозяином особняка и мог делать все, что вздумается. Хоть крагха в клетке притащить.

– Пойдем, пожалуйста. Ешь свой рогалик, Тиб… Можно тебя так называть?

– Можно, – важно ответил мальчик и откусил кусок рогалика. – А где твой дом?

…Дом. Только крышу и видно из-за старых яблонь, чуть тронутых дыханием осени. Солнце в зените, играет на деревянной черепице, словно на чешуе мифического дракона. Мариус не был дома лет семь, а то и больше. Теперь надо все приводить в порядок, нанять, в конце концов, мастеров и молодых служанок в помощь Марго. Когда слух о том, что в Роутон прибыл новый приор Надзора, покатится по городу, наверняка потянутся с визитами. И наверняка Ровена узнает. Придет ли? Возможно – да, а возможно, и нет. С чего бы ей, если даже ребенка вытравила. В самом деле, зачем ей ребенок от неудачника, от стража. Но ребенок от приора – совсем другое дело.

Мариус поймал себя на том, что мысли поворачивают в самом нежеланном направлении. Ровена… Небось вышла второй раз замуж за кого-нибудь из удачливых торговцев. Небось вокруг нее уже орава ребятни и обязательная нянька, Ровена не из тех, кто будет марать руки о пеленки. Да и вообще, не надо было им тогда жениться, ошибкой это было.

Он посмотрел на малыша, сидящего напротив. Когда открытый экипаж подкидывало на ухабах, Тиберик тоже подпрыгивал на скамье, таким легким был. Зачем ему этот мальчик? Вместо неслучившегося своего? Или подачка собственной совести, чтоб проглотила и головы не поднимала?

Мариус и сам не знал. Но почему-то тащил к себе в неухоженный дом ребенка. Можно было бы еще понять, если бы хотел подготовить его для службы Надзору… Но нет, Мариус совершенно не желал мальчишке своей судьбы и никогда бы не поступил так подло, как нынешний Магистр. Не спросив согласия, начав накачивать ребенка вытяжкой из Пелены, тем самым превращая человека в Стража Надзора.

Он поймал на себе задумчивый взгляд мальчика, поманил к себе. Взял тонкую руку, развернул малыша к себе спиной и указал на тускло блестящую крышу:

– Вон мой дом, Тиб. Почти приехали.

Малыш восхищенно выдохнул:

– А вы один там живете? А мы Алечку к себе возьмем?

Мариус промолчал. Потом сказал:

– Там, кроме меня, живут еще Марго и Робин. Марго тебе понравится, обязательно.

Последние полчаса они ехали уже через деревенское поле. Пахло нагретой на солнце землей, высоко в небе кружил ястреб.

– Ты помнишь своих родителей? – спросил Мариус. – Давно они ушли к Пастырю?

Тиберик нахмурился:

– Аля говорила, что мы с ней год уже как одни.

– Кто были твои родители, можешь сказать? Фамилию знаешь свою?

– Ритц. Мама Виллара, папа Фредерик.

– А чем они занимались?

– Я не знаю, – вздохнул малыш, – но у нас в доме всегда было много книг. Очень много. И большие, и маленькие, и тонкие, и во-от такие…

– Как так получилось, что вы оказались на улице? – пробормотал Мариус.

Но уже скорее самому себе.

Святой Надзор мог присвоить имущество двуликого, но только в том случае, если двуликий намеренно избегал запечатывания проклятия. Здесь же выходило, что мать и отец Тиберика погибли, а имущество непонятно куда делось. И ребенок за компанию с двуликой оказался выброшен на улицу.

Мариус вздохнул, все еще придерживая за плечо малыша рядом с собой. Придется заглянуть в архивы местного отделения Надзора и поинтересоваться, что там случилось с семейством Ритц, откуда в нем опечатанная двуликая и почему Тиберика выбросили на улицу.

Повозка остановилась.

– Приехали, ниат! – прокаркал возница.

– Жди здесь. Я вернусь в Роутон.

Спрыгнул на землю, потом взял под мышки Тиберика и аккуратно поставил его рядом с собой. Вот так, крепко держа за руку, довел до калитки. Петли скрипели просто невыносимо, чугунные завитки давно следовало покрасить, но Робин ничего толком не делал. Возможно, уже и не ждал, что хозяин когда-либо вернется.

– А можно мне яблоко? – тихо спросил малыш. – Вон их сколько валяется.

– Марго даст тебе яблоко. Не с земли, не гнилое, а большое и красивое.

Тиберик вздохнул и умолк, о чем-то размышляя.

Так они по заросшей дорожке дошли до крыльца, поднялись по ступеням, и Мариус решительно дернул на себя ручку высокой и совершенно рассохшейся двери. Ночью, когда выволакивал из дома двуликую, как-то не было времени рассматривать собственное жилище, зато теперь – вот тебе, пожалуйста, последствия столь долгого отсутствия. Если в доме нет хозяина, дом начинает ветшать. В холле солнечный свет путался в лохмотьях паутины, свисающей с потолка. Можно, конечно, ткнуть в эту паутину Марго, но нянька слишком стара, ночью вот снова за сердце хваталась, все лепетала – куда вы, куда вы, ниат, эту девушку тащите, сжальтесь. Крагха он должен жалеть кого-либо! Двуликие тогда не пожалели ни мать, ни отца.

И ступени, ведущие наверх, пылью заросли. Правда, было видно, что Робин периодически прохаживается по ним метлой. Прямо дорожку посередине вымел.

– Как тут грязно, – озадаченно прокомментировал Тиберик. – Если вы здесь живете, почему никогда не прибирались? Вот Аля…

– Помолчи, – хмуро оборвал его Мариус. – Я тебя сейчас оставлю своей няньке, Марго, а сам вернусь в город. Надеюсь, у тебя хватит ума никуда не убегать? Сгинешь сам. Не выживешь.

– Хорошо, – Тиберик поднял лицо и забавно сморщился, – я не буду убегать.

Они добрались до комнаты, где раньше всегда по вечерам собиралась прислуга. Там у камина сидела в кресле-качалке Марго и что-то вязала. Пушистый котенок трогал лапкой клубок.

– Марго, – позвал Мариус, все еще крепко сжимая в руке детскую ладонь.

Женщина всполошилась, отложила в сторону рукоделие и вскочила с кресла, наверное, слишком резко, потому что тут же охнула и невольно схватилась за поясницу. Вот она, старость. Всегда что-нибудь болит, не сердце, так спина, не спина, так ноги.

– Ниат Эльдор! Ох, слава Пастырю… А я уж заждалась вас, пирожков напекла, таких, как вы любили, с яблоками…

И осеклась, уставившись на Тиберика. А Мариус молча смотрел на нее и с тоской думал, что жизнь его нянюшки стремительно катится к завершению. Как быстро. И как мало отпущено простому человеку. Ему очень не нравился восковой цвет морщинистого лица Марго, это было хорошо видно, когда она убрала волосы под белоснежный чепец. По-хорошему надо позвать лекаря, но… Еще никто и никого не исцелил от такой напасти, как старость.

– Вот, – сказал он, отпуская наконец детскую руку. – Это Тиберик Ритц. Теперь будет жить с нами. Накорми его и обустрой как-нибудь для него комнату. Там, где помещения прислуги.

Марго всплеснула руками.

– Ох, ниат Эльдор! Да где ж вы… – И, словно вспомнив что-то, посмотрела особенно пристально. – А что с девушкой?

Мариус коротко пожал плечами:

– В тюрьме. Получит, что ей причитается.

Доброе лицо Марго вытянулось, а взгляд вдруг потух. И, не глядя больше на Мариуса, она засеменила к Тиберику, протянула ему руку.

– Ну, малыш, пойдем? Меня зовут тетя Марго. Пойдем на кухню, там есть бульон и пирожки. Ты же, наверное, голодный?

Мариус вспомнил про пакет с рогаликами, хотел вручить его няньке, но та почему-то демонстративно отвернулась и повела мальчика прочь. Мариус огляделся, сгрузил рогалики на стол. Вот и пойми этих женщин. А ведь хотел как лучше. Что она себе надумала? Нет, ну в самом деле, не могла же она решить, что он отпустит мало того что воровку, так еще и двуликую?

– И все им не так, – буркнул себе под нос, – я еще и виноват выхожу. Наверное, надо было ей все деньги отдать и фамильные драгоценности в придачу? Нет-нет, так дело не пойдет…

Почему-то снова он подумал о том, что маленький мальчик и двуликая каким-то образом оказались на улице. Если у родителей Тиберика было в доме много книг, они не бедствовали, это точно. А так-то… Пятилетний малыш и двуликая, которую с ее-то печатью никто не возьмет на работу. Что ей оставалось? Только в дешевый бордель. Но она предпочла другой способ заработка.

Постоял-постоял и пошел из дома. Его ждал экипаж, чтобы вернуться в Роутон. Настала пора нанести визит в отделение Святого Надзора.

На место своей службы он прибыл аккурат после обеда, когда дежурный зевал, похрустывая челюстью, а в коридорах Надзора было так тихо, что казалось, муху будет слышно. При виде нежданного посетителя дежурный недовольно нахмурился, а Мариус в свою очередь принялся с интересом его разглядывать. Совсем еще мальчишка, тощий словно жердь, черный мундир с серым кантом болтается на нем, как на вешалке. Дежурный тоже его рассматривал, и – надо же! – он не понимал, кто это явился в Надзор в черном же мундире, только с тройным золотым шнуром на груди.

– Чего желаете? – наконец соизволил спросить дежурный.

Мариус улыбнулся ему так, как до этого не улыбался Тиберику. Сладко и многообещающе.

– Мы желаем, – сказал он медленно, – чтобы нас проводили в кабинет приора Роутона и чтобы через десять минут там же был заведующий архивом.

Белобрысые брови дежурного поползли на лоб.

– А вы кто вообще, фьер? Не ошиблись, часом, дверью? Может, вам в дом умалишенных…

Но не договорил. Через мгновение его лицо встретилось со столешницей, еще раз и еще. Услышав хруст носа, Мариус отпустил недотепу и рявкнул:

– Встать! Как смеешь сидеть в присутствии приора? Почему не при оружии? Как вы тут, мать вашу, собираетесь Роутон защищать? Тарелками с кашей, а?

Хлюпая кровью, дежурный как-то очень быстро вывернулся из-за стола и метнулся в темень коридора. Мариус прислушался к суматошным звукам шагов, пожал плечами. Вероятно, прежний приор был человеком ленивым. Или очень слабым, распустил тут всех. Ну ничего. Теперь у Роутона есть новый приор, и уж он-то организует все правильно.

Через полчаса он уже сидел за письменным столом в собственном кабинете. И не беда, что по углам сидели откормленные пауки, а солнечный свет едва пробивался сквозь пыльные окна. Важно, что лампа на столе ярко горела, а перед дверьми навытяжку стояли пятеро, включая того самого парнишку со сломанным теперь носом.

– Так… – Мариус довольно потянулся, похрустел пальцами. – Это все? Все, кто служит здесь Надзору?

– Ну да, приор, – вздохнул обладатель пивного брюха и багровой физиономии.

Мариус представил себе, как он будет отбиваться от тварей роя, и ему даже смеяться не захотелось. Скорее плакать.

– Представьтесь, – бросил он, глядя в заплывшее лицо.

– Рейсон Кресс, ниат.

– Хорошо, – обвел прочих тяжелым взглядом. – Надеюсь, уже никому не нужно объяснять, кто я такой, а?

– Нет, – дружно прошелестело в кабинете.

– Мне не нравится, что я тут вижу, – продолжал Мариус. – Когда Магистр предложил мне это место, я принял его, потому что Роутон – моя родина, и моя задача защитить его от крагхов. Но что я здесь вижу? Зажравшихся, заплывших жиром, немощных, никуда не годных… У кого-нибудь из вас есть ступень стража?

Молчание.

Следовательно, стражей здесь не было.

– Приор Эймс был стражем, – кое-как прохлюпал парнишка.

– Я так понимаю, был единственный здесь страж, – холодно заключил Мариус. – И это тогда, когда Пелена так близко к Роутону…

Он помолчал. Почему-то ожидал иного, когда ступал в портал до Роутона. Ожидал увидеть бравых защитников, посвящающих все свободное время тренировкам. И что застал? Кучку жалких, никуда не годных… Стало горько и обидно. Почему Магистр не думает о городах на периферии земель Порядка? На кой столько стражей в столице, когда Пелена по окраинам?

– Стражи-то все в столице, – прокряхтел Рейсон Кресс, словно читая его мысли. – А нам-то что, мы люди маленькие.

– Никто не будет смотреть, какие вы люди, если произойдет прорыв, – мрачно ответил Мариус. – Впрочем, я буду думать, что с этим всем делать. А сейчас… Я хочу, чтобы мне принесли из архива дело семьи Ритц. Кто из вас заведует архивом?

– Так я ж и заведую, ниат, – пробурчал Кресс. – Сейчас, сейчас все будет. Извольте подождать минутку.

– Я подожду три минуты. Через три минуты с вашим носом будет то же самое, что и с этим, – кивнул он, указывая на бедолагу-дежурного. – А теперь все вон! Приведите себя в порядок. И приведите в порядок здание Святого Надзора.

Наверное, он произвел нужное впечатление на сотрудников, потому что тоненькая картонная папка лежала на столе ровно через три минуты.

– Так быстро? – Мариус только бровь приподнял.

– Так, приор, дел мало в Роутоне. Это последнее, сверху лежало, – слегка заикаясь от страха, пробулькал Кресс и попятился к двери.

– Идите, идите. – Мариус откинулся в кресле. – И даю вам совет. Прекращайте заправляться пивом, Кресс. Твари роя любят потрошить таких вот пузатых. Внутренности жирненькие, они их любят.

Кресс поперхнулся и ретировался так быстро, как мог. А Мариус остался один на один с папкой из желтого картона.

Он несколько запоздало пожалел о том, что не перекусил дома (но дома Марго почему-то разобиделась и обедать не позвала) и что не потребовал кофе в кабинет. Ерунда. Поужинает, как вернется. Сейчас его интересовало дело семьи Ритц, и Мариус углубился в чтение.

Дело состояло из пары тонких листков, испещренных каллиграфически выведенными буквами. Пробежавшись глазами по сухим официальным предложениям, Мариус понял две вещи: во-первых, Алайна Ритц была приемной в этой семье. Во-вторых, семья была далеко не бедной, отец занимался переплетом книг, но все имущество волшебным образом испарилось, когда супруги Ритц отправились с детьми на пикник куда-то ближе к Пелене и там погибли. Их растерзанные тела были найдены на лужайке, рядом была раскидана снедь, скатерть, салфетки. И труп крагха. В тот самый миг, когда Тиберик отошел к ручью, на людей напал крагх, и тогда же в приемной Алайне всколыхнулось проклятие двуликости. Она не успела спасти приемных родителей, но чудом умудрилась выпотрошить крагха. Вернулась в Роутон с Тибериком, сама пришла в Надзор, «где ей была поставлена печать второго уровня, выполненная приором Роутона лично». А потом дело неожиданно закрыли. И ни слова о том, почему Тиберик, законный наследник, остался без имущества.

Мариус нервно кусал губу.

Происходило в Роутоне что-то неприятное, грязное.

Он встал из-за стола, выглянул в коридор и рявкнул во всю силу легких:

– Кресс! Кресс, а ну, ко мне!

Дальше было еще интереснее.

Мариус постучал ногтями по картонной папке, глядя в узкие темные глаза заведующего архивом.

– Скажите-ка мне, Кресс, куда делось имущество приемных родителей Алайны Ритц?

– Она оказалась двуликой, – пропыхтел мужчина, – по закону она наследовала имущество родителей, и в то же время имущество двуликих отходит Святому Надзору.

– Да вы что? Не знал, не знал.

Знал на самом деле, только вот здесь иной случай.

– Это приор Эймс так говорил.

– Алайна Ритц не была единственной наследницей, ее младший брат мог наследовать родительский дом. Куда они делись потом, эти дети?

Кресс пожал плечами:

– Я не знаю, приор. Возможно, девка пошла работать в бордель. Помнится, ей печать влепили на полрожи. Куда ей в таком виде? Только туда, где на лицо никто и смотреть не будет.

– А мальчик?

– А мальчик, возможно, умер. Дети, знаете ли, мрут как мухи.

Мариус скрипнул зубами и глянул на Кресса так злобно, что тот съежился и качнулся всем телом назад.

– Имущество семьи Ритц действительно перешло Надзору? Отвечайте, Кресс. Только правду. И все, что знаете!

– Приор все загреб. А потом дом перепродал кому-то, я не знаю кому.

– Служитель Святого Надзора нагрел руки на этом деле?

Кресс пожал плечами:

– Да бросьте, приор! Можно подумать, столичные так не делают. Девка могла унаследовать все имущество, но она оказалась двуликой. Мальчишку списали со счетов. Ну а имущество двуликих, всем известно…

– Пошел вон, – прошипел Мариус. – Пошел вон, иначе я тебя сейчас по стене размажу.

Кресс дернулся, посмотрел обиженно:

– Да за что, приор? Можно подумать, это я руки нагрел.

– Это Святой Надзор, придурок! – Мариус рявкнул во всю силу легких. – И если я хоть раз еще услышу нечто подобное, все отправитесь на виселицу! Все до единого!

Когда хлопнула дверь, Мариус уронил лицо в ладони. Роутон, его Роутон оказался на диво грязным местом. И покойный ныне приор вытворял здесь то, что совершенно не подобает служителю Надзора. Встреча с действительностью оказалась куда менее приятной, чем ожидал. Хорошо еще, что мальчишку привел домой, н-да…

Глава 2

Алайна Ритц

Ее, не церемонясь, снова швырнули на каменный пол. Алька не успела сгруппироваться, ударилась коленями и локтями, слезы так и брызнули.

– Посиди тут до вечера, – прозвучал сиплый голос, – да не нагадь! Мыть потом за тобой.

– Иди к крагхам, – огрызнулась устало. – Помоешь.

Хорошо, что тюремщик уже запирал снаружи дверь, иначе наверняка бы захотел вернуться и объяснить неудачливой воровке, что стоит, а чего не стоит говорить.

Всхлипывая, Алька отползла в угол, привалилась спиной к стене и застыла, стиснув руками голову. Лоб и щеки пылали, треклятая печать Надзора по-прежнему ввинчивалась обжигающе-горячими корешками под череп, но уже не так, как в том доме. Там ей вообще казалось, что умирает и нет спасения ни ей, ни брату. Впрочем, его и так не было.

«Чтоб тебя крагхи сожрали», – подумала с внезапной ненавистью Алька о том мужике, который так ловко ее стреножил и отволок к судье Бриссу.

Конечно же, при ее везучести, она попала в дом к стражу Надзора. То-то ее так и проняло. То-то он ее чуть не пришиб. Алька почти кожей ощущала исходящую от него ненависть, яркую, пламенеющую. А как он ей на шею наступил? Чуть не сломал, козлина. Ну и теперь… А что теперь? Ей отрубят руки. Алька была готова поклясться, что именно этот страж позаботился о наказании. Обычно пойманным с поличным ворам всыпали розог. Если ловили повторно – да, рубили руку. Но не две.

– Чтоб тебя крагхи сожрали, – повторила она шепотом и облизнула растрескавшиеся губы.

Это же надо быть такой сволочью!

Тем более что на момент поимки у Альки при себе не было ни одной краденой вещи.

Голова по-прежнему болела. Дергало горячо и надоедливо со стороны печати и дальше за глазом, до затылка. Алька прислонилась больной стороной к холодным камням в надежде, что полегчает. Надо было думать – причем быстро, – как спасти Тиба. Она ведь обещала маме и папе, что будет заботиться, ежели что случится. И вот случилось.

Наверное, сам Небесный Пастырь вмешался, отправив Тиберика и Альку к ручью в тот солнечный осенний денек. И верно, тот же Пастырь позаботился о том, чтобы Тиберик увлеченно играл с пойманным лягушонком, пока Алька решила сходить за хлебом и ветчиной.

Увиденное зрелище отпечаталось в памяти, словно полотно безумного художника. Мама и папа лежали на траве, изломанные, страшные, бледные и вымазанные в земле и крови. Кровь была повсюду – на одежде, на траве, на смятой скатерти. Алька успела глянуть в неподвижные глаза мамы и, казалось, медленно каменела и умирала сама. А потом откуда-то сверху, из древесной кроны, вывалилось нечто. Он был похож на человека, очень похож. Только за спиной огромные крылья и вместо волос перья, и эти перья обрамляют перекошенное от ярости лицо. Глаза кровью налитые и совершенно безумные. В тот миг она даже не поняла, что существо было в одежде, видела только коричневые перья на руках, слипшиеся от пролитой крови.

Существо смотрело на Альку, крылья подрагивали за спиной, ветер шевелил перышки на голове. А потом тварь указала на Альку страшным когтистым пальцем и прохрипела:

– Ты. Идешь за мной. Пора возвращаться.

Она так и не поняла, что с ней случилось. Мир словно подернулся серой хмарью, тело странно изогнулось, хрустнуло внутри. Звук был такой, как будто кухарка тяжелым ножом рубила куриную тушку. Алька посмотрела на свои руки – сквозь бледную кожу просвечивал ряд ярко-синих перышек, по всему предплечью. А вместо аккуратно подстриженных ногтей – жуткие черные когти, загнутые, острые, как у ястреба.

И тогда, заверещав, она вдруг прыгнула на убийцу родителей.

Он то ли не успел, то ли не смог защититься. Это было странно, он ведь был большим и сильным. А она его выпотрошила без особых усилий. Тогда хотелось убивать. Не важно как – за маму и папу.

…Она сипло рассмеялась и посмотрела на свои руки. Бледные и худые, с обломанными ногтями. И кожа вот содрана на запястьях, браслеты наручников как будто специально с заусенцами.

Скоро, очень скоро у нее и таких рук не будет. И тогда останется просто умереть, потому что никому не нужна безрукая.

«Ты-то умрешь, да. Но как же Тиберик?»

Щеки вспыхнули снова, стоило вспомнить, как она умоляла стража спасти мальчика. Да, надо признаться себе самой: в те мгновения она была готова вылизать гаду сапоги, да и вообще сделать все что угодно, только бы он забрал Тиба и сдал в приют. В приюте хотя бы не дадут умереть с голоду. А так-то… Даже если маленький послушный Тиберик сможет выбраться из окна, куда он пойдет? Кому нужен будет?

Алька поняла, что по щекам снова текут слезы. Подняв лицо к единственному окошку, она мысленно молила Пастыря, чтобы спас хотя бы малыша. С тем, что сама скоро умрет, уже смирилась.

«Он ни за что не пойдет разыскивать Тиба, – мысль отдавала полынной горечью, – это страж. Сколько ни умоляй, хоть в лепешку расшибись – все без толку».

Перед мысленным взором невольно возникло холодно-отрешенное, очень злое лицо мужчины. Сжатые в тонкую линию губы, нос с горбинкой, высокие скулы и взгляд черных глаз – странный, как будто направленный внутрь себя, как будто и не было Альки. Он не на нее смотрел, а на сполохи давних своих воспоминаний. Что там такое было? Она не знала, да и не очень хотела знать. Самое главное, что от такого пощады не дождешься.

И это означало, что сделать первые шаги по спасению Тиба должна она сама. Но как?

Никак. Она была совершенно беспомощна. Даже наручники так и не сняли.

Ее одолевала странная усталость, и холод, что шел от стены, почти не чувствовался. Алька еще раз потрогала лоб – горячий. Или руки совершенно ледяные. Вздохнув, она прикрыла глаза. Пить хотелось. И есть. Но к голоду она привыкла, а вот жажда мучила. Во рту как будто песку насыпали, и губы болят, потрескались, когда она вопила, в то время как страж применил магию Надзора.

«Мне нужно, чтобы кто-то забрал Тиба и отвел его в приют».

Кряхтя, Алька поднялась с трудом на ноги, доковыляла к двери, тяжелой, темной от времени, и что есть силы ударила в нее кулаками.

– Эй! Откройте! Кто-нибудь!

Ответом была звенящая тишина. Звуки вообще умирали в тюрьме еще до того, как их кто-нибудь слышал. Все правильно, тюрьме не нужны свидетели.

Алька еще несколько минут побарабанила в безликую и равнодушную дверь, даже попыталась попинать ее ногами – все тщетно. Она снова заползла в свой угол, прижалась левой щекой, в которой все еще пульсировала боль, к холодному камню.

«У приговоренных бывает последнее желание, – вяло вспомнила она, – остается только это».

Закрыла глаза. И незаметно сползла в тяжелую, не приносящую никакого отдыха, дрему.

Но там было хорошо. Можно положить голову на колени маме, вдыхать запах ландышевых духов и слушать, слушать. Ты растешь такой красавицей, Алечка. Знаешь, мы с папой ни разу не пожалели, что оставили тебя у себя. Когда я нашла на пороге сверток, я перепугалась жутко. Думала, что двуликие подбросили ребенка. А ты оказалась самой обычной, здоровой девочкой.

«Как же ты ошибалась, мама».

Алька вскинулась, когда загрохотал отпираемый замок. Тело как будто макнули в прорубь, от ужаса забыла, как дышать. Неужели вот оно? Так рано? Ведь день в разгаре!

Она даже подняться не успела, как дверь лязгнула о стену, и в камеру ввалился тот самый охранник, который и волок ее сюда. По перекошенной роже было видно, что недоволен он происходящим, ой недоволен. Но почему? Что такого она сделала?

– Поднимайся, ты! – рявкнул злобно.

И, не дожидаясь ответа, в два шага пересек разделявшее их пространство, схватил Альку за шиворот и дернул вверх так, что внутри все екнуло.

– Давай шевелись, шевелись! – И тут же, подлив в голос яда, добавил: – Светлейший приор Надзора желает тебя видеть. Крагхи бы его побрали с его поучениями…

И тут в голове Альки наконец начала оформляться хоть какая-то мысль. Наверное, охранник так зол, потому что сейчас ему досталось от упомянутого приора. Но приор Эймс ведь умер, так говорили.

Чувствуя себя тряпочкой в крепкой руке, Алька кое-как успевала перебирать ногами. Мимо мелькали небеленые стены; потом сообразила, что ее снова притащили к кабинету судьи Роутона. Дверь была красивой, новой, с золоченой табличкой и контрастировала с серыми, затертыми до сального блеска стенами. Тут охранник остановился, метнул на Альку раздраженный взгляд и очень деликатно постучал.

– Позволите?

– Да, введите приговоренную, – глухо прозвучало в ответ.

Светлое полотнище двери мелькнуло перед глазами, и Алька растерянно уставилась на судью Брисса. Затем перевела взгляд на еще одного присутствующего и невольно съежилась. Хотелось стать маленькой-маленькой, с муравья, чтобы незаметно убраться куда подальше.

Страж, тот самый. Он спокойно стоял у окна, повернувшись спиной к присутствующим и тем самым красноречиво давая понять о своем отношении ко всему происходящему.

Алька уставилась на его широкую спину, затянутую в черную ткань формы Надзора, и тут ее словно тряхнуло. Ей сказали, что приор желает ее видеть. Так что ж, выходит, она со своей везучестью умудрилась залезть именно в дом нового приора Надзора? Взгляд невольно пополз чуть выше – к коротко остриженному затылку. Под линией роста волос начинался толстый рваный шрам и уродливой многоножкой прятался куда-то под воротник.

В животе сделалось противно щекотно, все как будто замерло, сжалось в тугой комок, и Алька невольно попятилась, чтобы упереться спиной в охранника. Брисс окинул Альку долгим сочувственным взглядом.

– Вы уверены, что не измените решения, приор Эльдор? Несколько часов назад вы требовали, чтобы девушке отрубили обе руки вместо одной, теперь требуете права выкупа.

– Обстоятельства изменились.

Алька съежилась еще сильнее. Точно, он ведь хотел лишить ее обеих рук. Да что ж за чудовище такое…

– По уложению эти пять лет она должна оставаться жива, – нерешительно напомнил Брисс.

– Хотите сказать, что будут проверки?

Альке в спокойном голосе почудилась усмешка.

Судья смутился и умолк.

– Не тяните время, Брисс, тем более что надлежащую сумму я уже внес. Ошейник.

Алька затравленно уставилась на судью. Ноги подгибались от ужаса. Что они там еще придумают?! Какой, к крагху, ошейник?

Судья вздохнул и внезапно улыбнулся. Едва заметно, уголком рта – но улыбнулся, и именно ей, Альке.

– По желанию приора Святого Надзора, фье Алайна Ритц, вы приговорены к рабству сроком на пять лет. Подойдите ближе, я должен надеть на вас Знак Повиновения.

Ее подтолкнули в спину, и Алька механически сделала несколько шагов вперед. Судья Брисс поднялся, обошел стол, и она увидела в его руке тонкий ремешок из грубой кожи.

– Волосы приподними, – сухо сказал он.

Алька кое-как собрала волосы и перекинула их вперед, в наручниках по-другому не получалось.

– Ты его снять не сможешь, – спокойно объяснил судья, – но пять лет – не велик срок. Благодарите Пастыря, фье Ритц. И ниата приора тоже.

– Я не понимаю, – сипло шепнула она, – что дальше будет?

Судья не успел ничего сказать, за него ответил приор:

– Отсечение кистей рук заменяется рабством сроком на пять лет.

Холодея от ужаса, Алька взглянула на приора, случайно поймала его взгляд и поторопилась опустить голову. Смотрел на нее приор так, как будто, не будь здесь судьи, уже давно свернул бы шею.

– У кого… рабство? – Язык едва ворочался, а кровь словно ледяной водицей заменили.

– У меня, – коротко бросил приор и снова отвернулся.

Алька растерянно посмотрела на судью, но тот лишь пожал плечами. Мол, что я тут поделаю. Это же приор Святого Надзора.

Она и сама не знала, как хватило сил прошагать вслед за приором до выхода из здания тюрьмы. Перед глазами маячила широкая спина, взгляд Альки против воли останавливался на белом шраме, похожем на жуткую многоножку, и ей все время казалось, что приор сейчас обернется и ударит ее – так, что полетит через весь коридор. Но он не обернулся и не ударил. Не говоря ни слова, растворил дверь и вышел наружу. Алька, ежась и ощупывая кожаный ремешок на шее, засеменила следом и невольно замерла на высоком крыльце, увидев черный закрытый экипаж Святого Надзора.

Приор дернул плечом, сбежал по ступеням и нырнул в его темное нутро. Уже оттуда прозвучал едкий оклик:

– Тебе специальное приглашение нужно? Садись, и поехали.

Злить его явно не стоило, и Алька, потирая свободные наконец запястья, юркнула внутрь и уселась в углу кожаного дивана. Приор постучал по стенке экипажа, и они поехали.

В карете царило тяжелое молчание. Алька сжалась в комок, с тоской глядя на плотно задернутые занавески. Все еще не верилось, что все так изменилось, что ее руки останутся при ней, но… теперь ближайшие пять лет она будет принадлежать приору. Зачем она ему? Почему изменил решение?

И вдруг словно болезненная судорога пошла по телу.

– Тиберик! – вскрикнула она. – Ох, Тиберик… Пожалуйста, умоляю вас, давайте заедем… Он же совсем маленький, он пропадет один!

Молчание. Лицо приора окаменело, и он как будто ничего не слышал, смотрел куда-то сквозь нее.

– Ниат, вы благородный человек, пожалуйста, не отказывайте!

И понимая, что еще немного, и они окажутся слишком далеко от Горчичного проулка, чтобы возвращаться, Алька скатилась с дивана на пол и бухнулась перед застывшим словно изваяние приором на колени.

Он, будто проснувшись, смерил ее тяжелым взглядом. В потемках глаза казались совершенно черными и злыми.

– Перестань. Не раздражай меня. И без того тошно.

– Вам же ничего не стоит заехать… – пробормотала Алька, окончательно теряясь.

С головокружительной скоростью она погружалась в вертящуюся воронку беспросветного отчаяния. Нет, он ни за что не согласится. Не послушает… Но что тогда остается?

– Ниат Эльдор, – прошептала она, ловя его взгляд, – умоляю…

Он молча пожал плечами и вздохнул, как будто Алька была не более чем надоедливой зверушкой. А она, вконец уверившись, что от этого бесчувственного бревна не дождешься и капли сострадания, юркой змейкой извернулась, дернула ручку двери экипажа и на полном ходу вывалилась на дорогу. Подняться и рвануть в нужном направлении было сущей ерундой. Алька вскочила, озираясь, увидела проем между соседними домами и припустила туда.

– Стой, дура! – неслось из-за спины, но она не слушала.

Она доберется до Тиберика, чего бы это ни стоило. Она обещала маме заботиться о нем, обещала…

Улица, ряд каменных домов внезапно крутнулись перед глазами, рассыпаясь осколками, затылок окатила жаркая волна боли. И каким-то образом Алька поняла, что лежит на мостовой, опрокинувшись навзничь, и совершенно не может пошевелиться. Не ощущалось власти над телом, ее желания жили отдельно, а руки-ноги были как кучка мягких тряпочек. Высоко над головой в осенней синеве медленно плыло пышное облако, словно ком хлопковой ваты. Потом рядом появилась черная фигура.

– Ошейник, – невозмутимо сказал приор. – Ты не убежишь. А в следующий раз я тебя просто задушу, и плевать я хотел на судью Брисса и на дурацкие правила этого городишки. Вставай. Брата твоего я уже забрал.

– Так почему же… сразу не сказали, – мяукнула Алька. Прозвучало жалко, как у голодного котенка.

– Я не обязан отчитываться, – нахмурился приор, – тем более перед собственной, хм, рабыней.

Алька несмело шевельнулась. Чувствительность возвращалась. А вокруг уже собиралась толпа зевак, трепетали шепотки на ветру: двуликая, двуликая. Если бы могла, срезала бы кожу на щеке к крагхам, только бы не светить этой чернильной гадостью.

Она села, сжала руками голову, затем снова посмотрела на приора и просипела:

– Тогда позвольте мне зайти туда. Там осталась очень ценная для меня вещь.

Он приподнял бровь, гладкую, перечеркнутую старым шрамом. Когда-то кожу там рассекли, и было видно, что рану зашивали кое-как.

– Пожалуйста, – шепнула Алька, уже ни на что не надеясь.

– Хорошо, пойдем, – внезапно буркнул приор Эльдор. – Только быстро. Здесь совсем недалеко.

И, не говоря больше ни слова, пошел вперед. Экипаж остался ждать. Алька торопливо поднялась и потрусила следом.

Выглядело все это, наверное, отвратительно. Все равно как собачонка за хозяином.

«Ну а что, и ошейник имеется». – Она потрогала кожаный обруч.

Ее пошатывало, улица то и дело угрожающе кренилась то в одну сторону, то в другую, но Алька мужественно дошла до Горчичного проулка. Сердце екнуло, когда увидела разбитую дверь.

– Это правда? Правда, что вы забрали Тиберика? – оглянулась на замершего приора.

Он сложил руки на груди и уставился на нее так, словно хотел раздавить. Брови нахмурил, и оттого лицо обрело совершенно зловещее выражение.

– К чему мне лгать?

– О, Пастырь обязательно отблагодарит вас, – быстро прошептала она, делая шаг внутрь.

Схватила вазочку с подоконника, прижала ее к себе и уже смело повернулась к приору.

– И это все? – Опять приподнятая бровь. – Что такого в этой посудинке?

– Это мамина. – Алька еще крепче сжала пальцы на керамическом горлышке. – Все, что у меня осталось.

Приор резко отвернулся, но Альке показалось, что он пробормотал ругательство. Что-то вроде «проклятый сукин сын».

Снова оказавшись в полумраке экипажа, Алька прижала к себе вазочку и закрыла глаза. Усталость давила, глаза слипались против воли. А по коже – едкий, словно кислота, взгляд приора. И это тяжкое молчание. Что ему, крагх побери, нужно? Почему выкупил? Почему забрал брата? В доброту приора Алька не верила, а значит, все это он проделывал с тайным умыслом. Знать бы еще с каким. За себя Алька не боялась. Даже если он потащит ее в койку – ну и что, это всего лишь один мужчина. Не десятки и не сотни, как в борделе. Один. Но вот что подтолкнуло его забрать к себе Тиба?

Не выдержав, Алька подняла голову, храбро встретила обжигающий взгляд и спросила:

– Зачем мы вам, ниат Эльдор?

Он долго и молча смотрел на нее – и куда-то сквозь, снова окунаясь в собственные воспоминания. Потом вздрогнул, словно опомнившись, и сухо проговорил:

– Вы с братом незаконно лишились имущества. Прежний приор Надзора счел возможным нарушение всех правил, и поэтому это несколько умаляет твою вину. У тебя, в твоем положении, был выбор – либо в бордель, либо воровать. Ты выбрала второе, не слишком хороший выбор в отсутствие такового. Я терпеть не могу двуликих, но и совесть у меня есть, так что поживешь в моем доме. Будешь помогать Марго по хозяйству, будешь делать все, что она скажет. Брат твой пока поживет с нами, потом я устрою его в хорошую школу для мальчиков. А ты… Впереди пять лет спокойной жизни. Только на глаза мне не показывайся, прибью.

– Спасибо, – прошептала она, – вы действительно благородный человек, ниат, и я…

Она хотела сказать, что будет стараться, но он перебил:

– Не надо. Не надоедай мне. Нам с тобой говорить не о чем, вообще не о чем. И я рассчитываю на твое благоразумие. Помни, что я имею полное право тебя наказывать. И если, упаси Пастырь, ты что-нибудь стащишь в моем доме, то, клянусь, я сам отрублю тебе руки. Поняла?

В сумраке экипажа его лицо виднелось бледным пятном, и черты словно набросаны штрихами. Весь из ломаных, острых линий. Едкий. Совершенно безжалостный.

Алька вздохнула, сжимая в пальцах вазочку, и опустила голову. В самом деле, к чему злить чудовище.

– Поняла, – выдохнула чуть слышно, – поняла, приор Эльдор.

Остаток пути они проделали в полном молчании. Когда экипаж остановился, приор выбрался наружу первым, Алька осторожно высунулась следом. Перед ними возвышались кованые ворота. Ограда сжимала кольцом старый яблоневый сад, и казалось, даже сюда доносится запах яблок. Из-за желтеющих крон была видна серебристая крыша особняка.

Она вдохнула полной грудью и поспешила за приором, который безмолвно шагал куда-то по боковой дорожке. Ловко поддел и отшвырнул носком сапога гнилое яблоко, остановился у небольшой калитки и там все же обернулся. Алька вдруг поняла, что глаза у него вовсе не черные, как показалось поначалу, а карие, темные, с оттенком переспелой вишни. А еще она поняла, что на свету он вовсе не кажется старым и уродливым. Шрамы, да. Но не старый.

– Помни, что будет, если посмеешь воровать, – строго повторил он, глядя на Альку сверху вниз, и резко дернул калитку.

Потом они шли сквозь старый сад, и Алька – совершенно неуместно – думала о том, что все здесь дышит красотой в свете дня. Красотой и одиночеством. Из зеленой травы выглядывали румяные бока спелых яблок, которые здесь не были никому нужны. Изредка пожелтевший листок срывался с ветки и, кружась, медленно летел вниз.

«Я все здесь приведу в порядок», – решила она про себя.

И отчего-то стало легче на душе, как будто принятое решение могло скрасить предстоящие пять лет рабства с непонятными перспективами.

Но когда раздался звонкий голосок – «Алечка!» – силы внезапно ее покинули.

Тиб бежал к ней вприпрыжку и, добежав, обхватил за пояс, прижался щекой к животу.

– Алечка-а-а-а!

Ноги подогнулись, и она рухнула на колени, прижимая к себе брата. Слезы брызнули из глаз, Алька судорожно перебирала его русые волосы, ощупывала всего, не веря, что вот он – живой и здоровый и что теперь у них все будет хорошо. Наверное, хорошо…

– Тиб, – прошептала она, целуя его в макушку, – слава Пастырю, ты здесь. А я уж думала…

– Пойдем к Марго, – сказал Тиберик. – Ну пойдем, Алечка, пойдем!

– Да-да, конечно, – всхлипнула она.

И внезапно поняла, что – все. Она больше не может подняться на ноги. Перед глазами все поплыло, закружилось – яблони, дом, небо. И Алька, цепляясь за курточку Тиба, медленно сползла на траву. Тошнотворная муть накатила резко, вымывая все краски мира, и на несколько мгновений Алька вывалилась в вязкое ничто.

Казалось, темнота длилась мгновение, но уже в следующий миг, когда Алька приоткрыла глаза и удивилась слабости, холодным киселем разлившейся по телу, стало ясно, что она уже не в саду. Она пошевелила пальцами, ощутила трение кожи о новый колючий лен. Потом зрение прояснилось, и Алька поняла, что высоко над ней давно не беленый потолок с темными балками, где-то сбоку светятся лайтеры, а сама она лежит, утонув в мягкой перине.

Взгляд уперся в темный прямоугольник окна. Оно было чуть приоткрыто, оттуда доносился шелест старых яблонь. А еще пахло свежей выпечкой и корицей. Тихо лежа, Алька обежала взглядом комнату. Она была совершенно одна, на маленьком столике действительно стояла пузатая стеклянная банка с лайтерами – дорогая игрушка, доступная лишь самым состоятельным горожанам. Дверь, ведущая из комнаты, была плотно закрыта. И, возможно, заперта.

Алька вздохнула, попробовала сесть – и ей это удалось, правда с третьей попытки. Тело казалось ватным и непослушным. Поднесла руки к глазам и ужаснулась – казалось, она похудела еще больше, сквозь тонкую белую кожу просвечивали синие вены.

Чуть позже она заметила, что ее старая одежда – вернее, нищенские лохмотья – куда-то делась, что теперь на ней мягкая сорочка, старая, истертая почти до сеточки, но чистая, приятно пахнувшая мылом. И надетая на голое тело. Алька осторожно потрогала волосы и уже ничуть не удивилась, когда поняла, что их попросту остригли. Не налысо, но довольно коротко, прядки вились, падали на лоб острыми птичьими перышками. Сколько же, провались все к крагхам, она здесь провалялась? И кто переодевал ее, кто остриг, кто мыл все это время?

Пока раздумывала, о себе напомнил мочевой пузырь, и Алька, кряхтя, постанывая и хватаясь за изголовье кровати, поднялась. Комната тут же угрожающе качнулась, но Алька ожидала этого коварства, поэтому привалилась всем телом к деревянному изголовью. Потом, отдышавшись, заглянула под кровать и обнаружила там ночной горшок.

Как мало нужно для счастья, усмехалась она, по стеночке продвигаясь к двери.

Всего-то сохранить руки и вовремя найти горшок.

И еще найти кого-нибудь… Тиберика, например. Или… Тут она вспомнила, что приор Эльдор упоминал Марго. Наверное, это была та самая старая ниата. Самого приора видеть сейчас не хотелось. У Альки он вызывал приступ иррационального страха. Кожей чувствовала, насколько сильна его ненависть к таким, как она. Казалось, одно неверное движение, и голову открутит. Она слишком хорошо помнила, как он наступил ей на шею.

Дверь оказалась не заперта, и Алька выбралась в коридор, темный и сырой. Как будто прибрались только в ее комнате, а на коридор то ли сил, то ли желания уже не было. Запах свежих сдобных булок стал густым, нагло щекотал обоняние, заставляя совершенно пустой желудок сжиматься в спазмах. Издалека доносились голоса: мужской, низкий и хриплый, и женский – звонкий. Там никто не ждал ее, двуликую, но Алька понимала, что все равно не сможет до бесконечности лежать в постели, а потому шла и шла вперед. Пока не оказалась на пороге большой кухни.

Там было хорошо, неописуемо хорошо. Алька уже и забыла за этот год, как хорошо может быть, когда есть дом и есть семья. Нет, она пыталась сотворить подобие дома для Тиба, но нищета – плохая мать для радости и уюта.

По углам кухни были расставлены чугунные подставки с большими стеклянными колбами, где было от души насыпано дорогущих лайтеров – так, что все помещение заливал мягкий золотистый свет. Старушка возилась у печки, мазала взбитым яйцом румяные пирожки на огромной сковороде. А за столом у окна сидели старый ниат и Тиберик. Тиб кусал огромную завитушку, присыпанную сахаром, и сам, разрумянившийся, напоминал сдобную булочку. Алька только и успела поразиться, как быстро Тиб снова наел щеки. Или это она так долго провалялась в забытьи?

Как-то одновременно все уставились на нее. Затем старик, буркнув что-то, стыдливо опустил глаза. Тиб с радостным воплем бросился к ней, старушка отставила сковородку и двинулась вперед, вытирая блестящие от жира руки передником.

Тиб с разбегу ткнулся лбом в живот и сбил ее с ног.

Алька натолкнулась спиной на дверной косяк и поняла, что сейчас плавно съедет на пол.

– Тиберик! – строго прикрикнула ниата. – Ты что, не видишь, сестре плохо? Отойди же, ну! – И, подойдя, осторожно придержала Альку под локоть. – Милочка, что это вы вскочили? Вам еще полежать бы. Ну-ну, не плачьте. Раз уж поднялись, идите за стол. Сейчас я вас покормлю, а то ветром сдует.

Альку душили рыдания. Как стыдно-то! И она хотела обокрасть эту милую старушку и этого старика! А они… Они, похоже, даже не держали на нее зла за это.

Она вцепилась слабыми пальцами в сухое, обтянутое морщинистой кожей запястье.

– Простите меня, ниата… простите.

– Да за что, милая? Давайте-ка… Шажок. Еще шажок. Робин, помоги, что ли, я одна ее не удержу. И не называйте меня ниата, милочка. Я фье Лансон, для вас Марго, нянька ниата Эльдора. А это фьер Робин Лансон, мой муж.

Так Алька доковыляла до стола, где ее аккуратно усадили на крепкий стул, и Марго поставила перед ней небольшую кружку с молоком. Тиберик вцепился в локоть, прижался щекой к плечу.

– Алечка…

– Да, милый, – пробормотала она, смаргивая слезы.

– Пейте, милочка, пейте. Вам есть много нельзя, так сказал ниат Эльдор. Желудок отвык от пищи.

– А сколько я…

– Да вот скоро неделя, – ответила Марго. – Как хозяин вас в дом занес, так в себя и не приходили. Все метались в бреду, матушку звали.

Рука сама метнулась к горлу, нащупала ошейник.

– Занес? – растерянно спросила Алька.

– Ну, мы-то старенькие, – проворчал Робин, – уж не тот я, чтоб девиц на руках таскать. Тут бы самого ноги носили.

– И вазочку вашу не потеряли, – добавила Марго, – я ее пока в гостиной на стол поставила.

Алька посмотрела на молоко. На брата, который взирал на нее с блаженной улыбкой. На добродушного старика, у которого седые бакенбарды воинственно торчали в стороны. На круглолицую старушку в накрахмаленном белом чепце. В груди сделалось колко и больно, а потом слезы снова покатились по щекам.

– Не плачьте, милая, все будет хорошо. – Марго подошла и погладила ее по плечу. – Я вам волосы остригла, не обижайтесь. Новые отрастут, еще лучше будут. А те ваши было уже не расчесать и не промыть.

В душе неожиданно проклюнулся страх. Алька вдруг представила себе, что сейчас на кухню зайдет приор Надзора и будет кричать и ругаться оттого, что его слуги так хорошо отнеслись к двуликой, которую и человеком-то нельзя назвать.

– А где ниат Эльдор? – тихо спросила она, опустив глаза в чашку.

– Так ушел в столицу вчера, порталом, – проворчал Робин. – Сам ушел, а нам сказал, мол, наймите еще слуг и приводите дом в порядок. Обещал вернуться и гостей позвать. Он же теперь приор Роутона, к нему всякие полезные люди будут хаживать.

«Ушел, – повторила про себя Алька. – Слава Пастырю, его здесь нет».

– Когда он вернется? – подняла взгляд на Марго, но старушка лишь плечами пожала.

– Не знаем, милая. У него всякие дела могут быть в столице, мы не спрашиваем.

– Я буду приводить дом в порядок, – решительно сказала Алька, – мне уже гораздо лучше, правда.

Ей очень хотелось хоть чем-то отблагодарить этих добрых стариков, а заодно и попытаться загладить собственный неблаговидный поступок, когда влезла в дом.

– Я тоже буду помогать, – пискнул Тиб, – я вон сколько яблок уже собрал в саду! Во-от такую гору!

– Конечно, будешь, – прошептала Алька.

А сама подумала о том, что Эльдор брал ее на руки. В это было невозможно поверить – она бы скорее не удивилась, если бы он катил ее бесчувственное тело к порогу, подталкивая носками сапог. Надо же, в дом принес на руках. Ну кто бы мог подумать.

Глава 3

Эрифрейский архивариус

Конечно, было огромной, просто непомерно огромной глупостью приводить в свой дом двуликую. Какая это ошибка, Мариус очень хорошо прочувствовал уже в тот момент, когда девка грохнулась в обморок прямо посреди дорожки, не дойдя до дома каких-нибудь пару десятков шагов. Закралась мысль, что она специально это сделала, чтобы его позлить. Показалось даже, что притворяется. Но оборванка лежала неподвижно и совершенно безжизненно, Тиберик как-то осуждающе смотрел своими голубыми глазами-озерами, в которых таяли слезы, а Марго, которая вышла из дома, раскудахталась хуже несушки. Потом подошел Робин, и Мариус кивнул на девку:

– Надо бы в дом занести.

Лицо Робина вытянулось, а бакенбарды встопорщились, как шерсть на загривке у перепуганного кота.

– Ниат Эльдор, да как же… я не донесу, старый уж. Не донесу.

Мариус поморщился, под совершенно ледяным взглядом Марго пошевелил простертое тело носком сапога. Девка по-прежнему была без чувств. Подумал еще некоторое время. Можно было ее тут и оставить, как-нибудь придет в себя, доползет до дома. А у него дела, местное отделение Надзора, оболтусы, которые возомнили себя стражами. Но Тиберик совсем уж жалко захлюпал носом, а Марго кидала такие взгляды, от которых кто-нибудь другой уже провалился бы со стыда сквозь землю. Поэтому Мариус, скрипнув зубами, подхватил под мышки двуликую, перебросил через плечо и понес в дом. Она оказалась совсем легкой, почти невесомой, а вот запашок от нее шел… Ну, какой запашок от нищенствующей особы. Ему не хотелось ее касаться, казалось, что проклятие двуликости липнет к пальцам, растекается вязкой жижей по венам. Хотя знал ведь, что проклятие не передается вот так. Просто не объяснить словами, что вообще можно чувствовать, неся на плече одну из тех, кого убивал всю жизнь.

Потом, когда девку уложили на кровать и Марго осталась кудахтать над ней, Мариус долго мыл руки с мылом, а на пальцах все равно осталось неприятное, липкое и какое-то стыдное ощущение от прикосновения к легкому птичьему телу чудовища.

– Помой ее, что ли, – сказал он потом Марго, – чтоб в моем доме не воняло. Что-нибудь из белья ей дай, потом еще купим.

Старушка окинула его взглядом, в котором сквозило непонятное вопрошающее выражение. Но вопрос так и не прозвучал, и Мариус так и не понял, что же хотела спросить старая нянька.

А потом началось. Вернее, у девки началась нервная горячка. Она металась в бреду и жару, вопила во всю силу легких, умоляла вернуть ей руки и звала мать. Мариус был готов бежать из дома куда угодно, лишь бы все это не слышать. И он бежал – то в роутонское отделение Надзора, пропесочивать подчиненных, то вечером – в сад, собирать упавшие яблоки в большие корзины, что были так похожи на растрепанные вороньи гнезда. Потом ему стал помогать Тиберик, при этом постоянно заглядывал в глаза и спрашивал: ведь Алечку не заберет Пастырь, нет?

Мариус уже и не знал, что отвечать. Иногда ему казалось, что, если тот самый Пастырь ее все же приберет, оно и лучше будет. Для всех лучше.

Всего один раз он заглянул в комнату, где лежала двуликая. Как выяснилось, Марго ее остригла под мальчика, умудрилась переодеть в старую сорочку и, наверное, даже помыла. По крайней мере, в комнате не воняло старым тряпьем, а пахло уксусом, шалфеем и ромашкой. Мариус посмотрел на печать Надзора на щеке двуликой, побагровевшую, как будто набрякшую кровью. Вторая суть, суть крагха, рвалась наружу, и это было видно – под бледной кожей что-то ходило синими волнами, как будто ряды блестящих ультрамариновых перышек. А он снова вспомнил, как сидел, маленький, под столом, а совсем близко, где-то над головой, что-то хрустело и страшно чавкало, и крупные бордовые капли плюхались на пол… Вспомнил – и непроизвольно вытер руки о штаны, потому что память о прикосновениях все еще жила в пальцах.

Наконец все опротивело настолько, что Мариус, раздав указания подчиненным, провернул рычажок портального артефакта и через несколько мгновений вывалился на центральной площади Эрифреи, благословенной Пастырем и Надзором столицы земель Порядка.

Вздохнул с облегчением. Наконец-то никто не орал, не требовал обратно отрубленные руки. И никаких осуждающих взглядов старой няньки. Свобода, побери ее крагх.

Вечерняя Эрифрея была прекрасной и манящей, как первая ночь с желанной женщиной. В нежных сиреневых сумерках белизной сверкали пики храмов, золотилась в свете фонарей Королевская опера, деловито сновали роскошные экипажи, и из них на парадный подъезд сходили роскошные женщины в светлых платьях, похожие на воздушные пирожные, и строгие мужчины в дорогих костюмах. За высокой ажурной оградой зеленели малахитовой отделкой стены королевского дворца. А на бульваре, уходящем от главной площади Эрифреи, влажно шелестела опадающая с платанов листва, прогуливались горожане, и вдоль мостовой выстроились богатые каменные дома с роскошной лепниной, в окружении тщательно возделанных клумб.

Эрифрея – отличное место, чтобы забыться.

Пелена далеко, на периферии. Здесь Око Порядка сильнее всего, а значит, вероятность появления роя почти нулевая. Прекрасные выдержанные вина, хорошенькие, еще не утратившие свежести, доступные женщины. Именно за этим приехал сюда страж Мариус Эльдор. Забыться и забыть Ровену.

– Забвение – не лучший выход, – сказал тогда Магистр, – но если хочешь, можешь несколько лет пожить в столице. Хотя пользы от тебя на границе куда больше. Редко когда удается получить настолько одаренного стража.

Мариус тогда промолчал. Да и ни за что не признался бы магистру, что именно измены Ровены так его подкосили. Пока он разъезжал в дозоре – как и полагалось стражу Святого Надзора, – его жена предавалась преступной страсти с сыном роутонского мануфактурщика. А когда Мариус, вернувшись пораньше, застукал парочку, выкрикнула в лицо – мол, этот мужчина хотя бы смог меня обеспечить. А ты – нет. Да и вообще, надоело жить в этом сарае.

…А еще Мариус не сказал Магистру о том, что никогда не просил делать его стражем, не просил уродовать саму его сущность ради того, чтобы влить в кровь магию. Поскольку магические войны унесли то, что порождает энергетические потоки, оставался только один способ сделать из человека мага: накачать его вытяжкой из Пелены. Так себе удовольствие.

Неторопливо шагая по бульвару и отдаваясь приятной горечи воспоминаний, Мариус добрался до угла, образованного улицами Святого Петерсона и Первого Пояса. Кивнул хорошо знакомой старой липе, что печально роняла крупные, с ладонь, листья, и так же неторопливо двинулся дальше. До хорошо знакомого дома оставалось совсем немного; взгляду уже открывалась в густых сумерках облицованная красным гранитом колонна, влажный блик на ней от лайтеров в ажурной корзинке.

Потом Мариус поднялся по ступеням и решительно подергал шнур звонка. Некоторое время ничего не происходило, затем высокие, украшенные деревянными завитками двери распахнулись.

– Ниат Эльдор… – Дворецкий здесь был отлично вышколен, а потому ничем не выдал удивления. – Ниат Фредерик у себя. Сейчас доложу. Проходите.

Мариус шагнул через порог и оказался в привычной и приятной обстановке. Коричневый паркет под ногами, на стенах шелковые обои с золотым тиснением, портреты многочисленной родни Фредерика. Он прошелся туда-сюда, с удовольствием слушая легкий скрип дерева под ногами. В этом доме всегда было чисто, уютно и приятно. Сюда вообще приятно было заходить в гости.

– А, Мариус! Дружище! – раздался с лестницы вопль хозяина дома. – Крагхи тебя дери, а я-то думал, что ты уже и не появишься в Эрифрее! Засел в роутонском болоте – и все, с концами.

Фредерик Артемис Лайр спускался вниз, его пальцы скользили по полированным перилам, а долгополый халат, небрежно наброшенный, волочился по ступеням, словно королевский шлейф. Светлые волосы рассыпались по плечам, глаза блестят, на тонких губах искренняя улыбка. И тут Мариус поймал себя на том, что не знает, что сказать другу. Мол, пусти меня пожить? Не могу у себя, потому что там двуликая, которую я купил? Глупо как-то звучит, несолидно.

– Я тут подумал… – нерешительно начал он. – Приютишь меня на несколько дней?

– Хоть на месяц! – Аристократическое лицо Фредерика словно осветилось изнутри. – Хоть на год! Будет кому книги на стол таскать из архива. – А потом, уже спустившись, тихо спросил: – Случилось что?

Мариус только рукой махнул:

– Потом расскажу.

– Фьер Гассет, прикажите ужин подавать. – Фредерик поискал глазами дворецкого. – Давайте, давайте, пусть там пошевеливаются на кухне. Я еще не ужинал, да и мой друг… Ты ведь не ужинал, да?

– Не ужинал, – сказал Мариус.

И позволил тащить себя в гостиную, туда, где нежно-голубые обои в мелкий цветочек, ореховая мебель и образцы старинных гобеленов, в ткань которых еще была вплетена магия. До последней войны, до того, как мир разделила Пелена.

После третьего бокала арвейгерского десятилетней выдержки он рассказал. Фредерик, с удовольствием глядя сквозь полный бокал на сосуд с лайтерами, лишь улыбнулся:

– И это все?

Мариус даже почувствовал легкую зависть. Ему-то хорошо. Сидит себе, заведует эрифрейским архивом, никаких двуликих девок, никаких чужих детей, состояние такое, что вообще непонятно, как оказался в Надзоре. Вернее, понятно. Отец пристроил. Место архивариуса – теплое, хлебное и совершенно безопасное.

– А что, мало? – осторожно спросил он.

– Друг мой, – Фредерик со стуком опустил на стол недопитый бокал, – я не вижу во всем этом ровным счетом ни одной проблемы. Ну подумаешь, мальчик. Пусть тебе толком от родителей ничего не досталось, но с жалованьем приора ты можешь устроить его в лучшую частную школу, человеком оттуда выйдет. Ну подумаешь, девица…

– Двуликая.

– Да хоть трехликая. С руками это ты, конечно, перестарался. А так-то что? Печать Надзора на ней. Пусть живет, помогает твоей Марго по хозяйству. А там, по истечении пяти лет, быть может, выдашь ее замуж – и забудешь все это, как забавное приключение. Проблемы, говоришь… Это у меня, Мариус, проблемы начинают появляться, да еще какие.

Мариус неспешно прихлебывал вино. Какие у Фредерика могут быть проблемы? Беременность какой-нибудь певички? Или промотал папенькино состояние?

Внезапно Фредерик поднялся, пересел ближе, грохоча стулом по паркету, и хриплым шепотом спросил:

– Мариус, вот скажи, насколько ты близок с Магистром?

Мариус прищурился. Нет, друг не выглядел слишком пьяным. И сумасшедшим тоже не выглядел.

– Я вообще с мужчинами не близок, если ты об этом, – процедил Мариус.

– В смысле, духовно близок. Насколько Магистр тебе доверяет? Насколько пускает в свои мысли?

– Да вообще не пускает. – Мариус позволил себе расслабленно выдохнуть. – Кого он когда пускал?

– А Око Порядка ты видел?

– Око? Хм, нет. – Мариус покачал головой. – Ты же знаешь, что оно настолько ценно, что Магистр никого к нему не пускает.

– То-то и оно. – Фредерик нахмурился. – Вот послушай. Ты мой друг, Мариус, я тебе доверяю. Ты же не пойдешь на меня доносить, а?

– Зачем мне это?

Фредерик сжал тонкие губы, откинулся на спинку стула и задумался. Потом окинул Мариуса внимательным взглядом, казалось, в его чистых голубых глазах на миг сталью блеснуло сомнение. Блеснуло и пропало, как рыба в глубине пруда.

– Нам всегда говорили, что последняя магическая война, которая, собственно, положила конец магии в нашем мире, всколыхнула нижние слои астрала и как результат оттуда пришли крагхи. Ну и волной этого нижнего слоя зацепило нас, отсюда проклятие двуликости. Так?

– Все так, – кивнул Мариус.

– Ну да. И Око Порядка защитило нас, поставив перед крагхами Пелену, сквозь которую они время от времени проходят, но не слишком часто, потому что для этого нужен большой объем той самой астральной энергии, верно?

Мариус молча кивнул. Он никогда не думал о подобных вещах, они казались просто данностью. К чему думать о том, чего не можешь изменить?

– Вроде как Око Порядка подпитывается энергией опечатанных двуликих, – пробормотал Фредерик. – И вместе с тем их большое скопление может вызвать разрыв Пелены и то самое явление, которое мы называем роем. Так?

– И это верно.

– У меня как у архивариуса много времени, – глухо сказал Фредерик. – Я тут провел небольшое исследование. Нам говорят, что проклятие двуликости может коснуться любого, но это не так. Не совсем любого. Помнишь, с чего начались Магические войны? Ну да, да, те самые. Максимус и Риверрон поругались на Совете. И у одного, и у другого были сторонники. Потом нам говорили, что вроде как после того, как всколыхнулся астрал, эти двое примирились в борьбе с общим злом и Риверрон погиб, создавая Око Порядка, да? А я вот нашел некоторые источники, где говорится иное. Они не примирились. Они дрались так, что мир содрогался. Ну и, в общем, потом откуда-то появилось Око Порядка, внезапно так. И Пелена. Остался Максимус, Риверрон исчез в неизвестном направлении, но – прошу заметить – вместе со своей армией. Никого в пределах земель Порядка не осталось. Никого, Мариус! Ну и вот, подытоживая свое сумбурное выступление, повторю: я провел исследование. По регистрации двуликих проклятие коснулось только потомков тех, кто ушел вместе с Риверроном. Тех, кто не остался в землях Порядка.

Мариус почувствовал неприятное щекотание под ложечкой. Нехорошее ощущение. Оно время от времени посещало его – как раз перед тем, как происходило что-то плохое.

– То есть ты нашел противоречия в выкладках, – осторожно заметил он. – Кому-нибудь говорил об этом?

– Только тебе. – Фредерик жалко улыбнулся. – Сам понимаешь, Магистр будет не в восторге.

– А еще что есть? – Если идти, так до конца.

– Мы ничего не знаем ни о двуликих, ни о мире за Пеленой. Такое ощущение, что Магистр прикладывает все усилия, чтобы никто никогда и не узнал.

– Погоди, о двуликих мы все знаем, – решительно начал Мариус. И осекся.

Что – все?

Да ни крагха никто не знает. И вот это, что только что рассказал Фредерик, – двуликие – потомки тех, кто, возможно, остался за Пеленой? Тех, кто ушел с Риверроном?

– Скопление двуликих провоцирует прорыв, – прошептал архивариус. – А ты никогда не думал, что кровь притягивает кровь? Что крагхи тоже потомки тех, что ушли с Риверроном? И что все, что мы имеем, не более чем продолжение той войны? И что обе стороны просто готовятся к решающему сражению? Тогда ведь мало кто уцелеет.

– Лучше бы ты романы читал, – процедил Мариус, – приключения там, чувства…

Фредерик пожал плечами:

– Слишком большие расхождения во всем, Мариус. Магистр либо чего-то не знает, либо что-то намеренно скрывает. И, знаешь, я уже и сам не рад, что раскопал все эти архивы. Лучше бы и нос туда не совал. Оно же видно, с какими книгами я работаю… И потом, Око Порядка. Никто никогда его не видел, Мариус. Вроде как оно хранится у Магистра, но… Нет ни одного, даже самого крошечного описания артефакта. Как будто его никогда и не существовало вовсе.

Мариус отставил вино. Беседа перестала быть расслабляющей и приятной.

– Так, а что я могу сделать? Ты хочешь, чтобы я попробовал посмотреть на Око Порядка?

– Почему бы и нет? Все знают, Магистр благоволит к тебе. Ты ему как сын…

– Ну да, именно поэтому он и отправил меня в эту дыру, в Роутон.

– Там Пелена близко, а Магистр тебе доверяет. Что он тебе велел, Мариус? Проредить поголовье двуликих? Но ни слова не сказал о том, кого именно касается проклятие. Клянусь, я перепроверил больше двухсот человек. Все, вот все, чьи предки ушли с Риверроном, – все опечатанные. А ты уверен, что Око Порядка – если оно существует – черпает силу в опечатанных? Да и вообще, сколько лет Магистру?

– Все! Довольно! – Мариус поднялся из-за стола. – Фредерик, ты умный человек, я знаю. Но то, что ты мне сейчас говоришь, это…

– Это ересь, – хмыкнул Фредерик. – Если на меня донесут, то все. Но мне нужно было, понимаешь? Нужно было тебе об этом сказать. И завтра мы тоже об этом поговорим. Я нашел в архиве, в самом пыльном закутке, копию дневника Максимуса. Сегодня ночью буду разбираться, что к чему. И, знаешь, может статься так, что вся наша с тобой картина мира пойдет трещинами и осыплется, как раз в те самые нижние слои астрала.

– Все. На сегодня – все, – уверенно повторил Мариус. – Если бы я тебя не знал так хорошо, то решил бы, что ты либо пьян, либо сошел с ума.

– Я могу показать…

– Не надо. Завтра еще обсудим. Где мне спать ложиться?

Фредерик посмотрел на него беспомощно и даже обиженно.

– Гассет тебя проводит. Доброй ночи, Мариус. Да, завтра поговорим еще.

Крагхи его дернули копаться в архивах, думал Мариус, вертясь на шелковых простынях. Мягкая магия арвейгерского десятилетней выдержки закончилась, и теперь, окончательно протрезвев, Мариус с тоской думал о том, куда и зачем лезет Фредерик. Зачем – понятно, интересно. А вот куда… В Надзоре на подобные вещи смотрят строго и просто: шаг в сторону от утвержденного догмата – ересь, подлежащая немедленному уничтожению. И все годы, пока из него готовили стража, наставники день за днем твердили: война всколыхнула нижние слои астрала, проклятие двуликости именно оттуда, как и Пелена, как и крагхи вместе с их ужасающим роем. А Фредерик вон откопал, что все двуликие – потомки тех, кто, возможно, остался за Пеленой. Попроси, Мариус, показать Око Порядка, хм…

Понимая, что заснуть так и не удастся, Мариус сел на постели, потер виски. Фредерик говорил, что будет всю ночь работать, читать копию дневника. Надо бы его навестить, а заодно и посмотреть, что он там нашел.

В спальне было темно, лишь в углу, на подставке, мягко золотились лайтеры в стеклянной колбе. Окно выходило во двор, и о раму легонько царапались ветви деревьев. Если не присматриваться, то кажется, будто кто-то прячется в плетении теней… Мариус выдохнул. Какой вздор. В Эрифрее – Око Порядка, а число двуликих практически сведено к нулю.

Он нащупал на спинке кресла халат, ногами нашел мягкие домашние туфли и поднялся. Сна ни в одном глазу. И легкое разочарование, досада в душе: думал, что в компании Фредерика забудет о своих домашних сложностях, а друг подбросил ему такое, что даже думать об этом опасно.

Он дернул на себя дверь и вышел в коридор.

Дом был немаленьким, и это красноречиво говорило о богатстве предков Фредерика, сколько золота нужно отсыпать за такой большой участок почти в центре Эрифреи. Спальня и кабинет архивариуса располагались в другом крыле, и Мариус пошел туда. Он ступал неслышно, ноги утопали в мягких ковровых дорожках, вдоль стен тускло светились фигурные колбы с лайтерами. И именитые предки таращились с портретов, провожая гостя недовольными взглядами.

В доме царила ватная тишина, и Мариус досадливо поморщился: спать бы да спать. Но нет, мысли крутятся в голове, вспоминаешь то о двуликой, оставшейся в доме, то о мальчике, которого предыдущий приор Роутона оставил без средств к существованию, но больше всего думаешь о странных открытиях Фредерика. Крагхи его дернули все это читать. И ведь что самое противное, понимаешь, что это может оказаться правдой, а то, что внушали наставники, – ширмой, прикрывающей нечто очень важное, то, о чем не хочет говорить Магистр. От этой мысли под ложечкой противно скребся страх сродни тому, что бывает у человека, стоящего на самом краю обрыва. Одно неверное движение – и ты летишь в бездну.

До кабинета Фредерика оставалось совсем чуть-чуть, когда Мариус услышал звук разбивающегося стекла. И следом крик, тут же оборвавшийся.

– Фредерик! – воскликнул Мариус.

Ну знал же, знал, что добром все это не кончится. Чувствовал…

Один удар сердца на то, чтобы сбросить на пол халат.

Еще один – на то, чтобы одним прыжком достичь двери, ведущей в кабинет.

Он не боялся. Даже без оружия страж Надзора способен в одиночку размолоть в фарш с десяток особей роя, а крагхов и того больше. Умения, вколачиваемые годами, брали свое, и тело работало быстрее мыслей.

Дернул на себя дверь, нырнул в кувырок, но уже вскакивая на ноги, разрезая пространство комнаты зеленоватыми лезвиями собственной магии, понял, что опоздал. Только крылатая тень мелькнула в распахнутом настежь окне. Мелькнула – и пропала в ночи. Остался цветастый ковер на полу, на котором стремительно ширилось темное пятно. И в нос ударил тошнотворный запах крови и внутренностей.

– Фредерик!

Он и сам не понял, как оказался на коленях рядом с другом. Фредерик лежал навзничь, глаза закатились, зажимал руками живот. Мариус с трудом развел сведенные судорогой, окровавленные пальцы – и понял, что все. Никто не успеет помочь. Да и не смог бы никто.

Тварь, забравшаяся в дом архивариуса, выпотрошила его, как свинью в мясницкой лавке. Ошметки плоти мешались с ошметками шелковой пижамы. Фредерик еще дышал, хрипло, быстро, как будто ему не хватало воздуха, голова запрокинута, и лицо даже не белое, серое, губы посинели.

– Фредерик, – выдохнул Мариус, – как же так…

В самом деле, как же так? И откуда взяться твари в самом сердце земель Порядка? Двуликий? Но почему его понесло именно сюда? Случайность или нет?

Он стоял на четвереньках над умирающим другом, горло сжималось в спазме. От беспомощности хотелось выть и биться головой о стену, а потом выйти и убить кого-нибудь, разнести к крагхам квартал, выковыривая из всех щелей двуликих, полосуя их на ремни. Мариус подсунул руку под затылок Фредерику, приподнял его голову, хотя все зря, ничем уже не помочь. И не с его слабенькой целительской магией. Пульс просто зашкаливал, дыхание застревало в груди.

– Фредерик.

Бледные веки дрогнули, и внезапно друг открыл глаза, уставился на Мариуса мутным от боли взглядом.

– Мариус… – Тяжелый, судорожный вздох. – Око… нет… его…

И дыхание оборвалось. Все.

По телу Фредерика пробежала быстрая судорога, и он обмяк.

Мариус осторожно опустил голову друга на ковер и поднялся на ноги. С трудом осознал, что штаны на коленях пропитались кровью и теперь липнут к ногам. Нужно было вызывать стражей Порядка, а заодно и стражей Надзора. Ведь очевидно, что Фредерика убила двуликая тварь. Но почему? Мысли скакали, словно сыплющиеся из мешка горошины. Почему именно Фредерик?

Он быстро осмотрелся. Никаких признаков борьбы, только хлопает оконная рама и стекла разбиты. Фредерик ничего не успел сделать, он просто сидел за столом и читал, делая заметки. Тварь попросту смела его со стула, исполосовала когтями живот, выдирая внутренности… И все, улетела птичка.

Мариус подошел к письменному столу, на котором остался кровавый след. Фредерик говорил, что будет читать дневник Максимуса. Но дневника не было. На полу валялся скомканный лист бумаги, Мариус машинально поднял его, разгладил. Там четким, бисерным почерком Фредерика были сделаны какие-то заметки, набросок карты…

«Точка притяжения», – прочел Мариус.

Кусок карты на удивление напоминал предместья Роутона. Там, где вздулся пузырь Пелены.

И что все это значит?

Мариус аккуратно сложил лист, сунул его в нагрудный карман пижамы и еще раз внимательно оглядел стол. Возможно, Фредерик и правда читал дневник. В таком случае выходило, что дневник забрала тварь. Интересно, почему. И последние слова Фредерика о том, что Ока нет. Но пусть даже и нет, что тогда держит Пелену?

В коридоре наконец раздался топот, и в распахнутые двери ввалились слуги, возглавляемые дворецким. Ввалились – и застыли, лица бледные, перекошенные.

– Пошлите за стражами Надзора. – Мариус устало посмотрел на них. – Фредерик мертв. Его убили.

Ничто не менялось в кабинете Магистра Святого Надзора. Все тот же полумрак, только зимой бывает светло, потому что за единственным окном разросся старый бук. Причудливые колбы из рубинового стекла с лайтерами вставлены в старинную люстру вместо свечей, и оттого по кабинету разлит красноватый свет. Темные дубовые балки через потолок, серый камень, всюду, где можно, закрытый роскошными южными коврами. Ковры тоже выдержаны в багровых тонах, где-то темнее, словно спелая вишня, где-то светлее, как маков цвет. Огромный письменный стол, заваленный кипами бумаг, старинными свитками, новомодными артефактами, заряженными от Пелены. Сам Магистр тоже как будто не меняется, время бежит, струится сквозь него, почти не затрагивая строгое малоподвижное лицо. Лишь высокий лоб исчерчен глубокими морщинами и резкая складка меж черных бровей. Почти не тронутые сединой волосы, что вороново крыло, гладко зачесаны, забраны в хвост.

Сколько лет Магистру?

Хороший вопрос, друг мой, очень хороший.

Мариус, сидя в кресле напротив письменного стола, молчал. Вид Магистра будил воспоминания. О том, как срываются со скатерти крупные капли крови и звучно падают на пол, о том, как маленький мальчик протягивает руку черноволосому мужчине, о том, как тот же мальчик бьется в агонии, а в вены вставлены трубки, по которым бежит, пузырится ядовитая зелень. Мальчик пережил трансформацию и стал Стражем Надзора. Только вот кажется до сих пор, что та зелень, жгучая словно кислота, опалила, выела что-то внутри, что-то очень важное…

– Я тебя зачем отправил в Роутон, – наконец прошелестел Магистр, – напомни, будь добр.

Мариус прочистил горло.

– Заняться искоренением ереси, наставлением горожан на пусть истинный. Переписать всех двуликих, проверить надежность печатей, если необходимо, произвести расселение двуликих так, чтобы не спровоцировать прорыв и исход роя.

– Так что ты делаешь в Эрифрее? – Темные глаза угрожающе блеснули.

– В уставе не сказано, что приор не может покидать вверенные ему территории, – сказал Мариус.

– И то верно, – буркнул Магистр.

Он положил гладкий, старательно выбритый подбородок на переплетенные пальцы рук и смерил Мариуса долгим взглядом.

– Что ты видел в доме погибшего ниата Лайра? – Все тот же шелестящий голос, от которого начинает клонить в сон.

– Ничего. – Мариус выдержал тяжелый взгляд Магистра. – Я успел увидеть, что это был либо крагх, либо двуликий. Мне совершенно неясно, почему здесь, в Эрифрее…

– Двуликие коварны. Они еще хуже крагхов, ибо зверь их невидим. Тебе ли не знать об этом.

– Почему именно Фредерик? Возможно, тварь что-то у него украла?

Магистр прищурился, и это не укрылось от внимания Мариуса.

– Как думаешь, что?

– Не знаю, – пробормотал он, продолжая смотреть Магистру прямо в глаза, – даже предположений нет.

– О чем вы говорили с Лайром накануне? Говори как есть, Мариус. Я должен понимать, что происходит.

Мариусу очень хотелось рассказать Магистру все, как было. Но что-то мешало, засело глубоко внутри шипом. Он помолчал несколько минут; взгляд скользил по столу и зацепился за истрепанный корешок очень старой книги. Она лежала, прикрытая сверху пергаментами, но со своего места Мариус мог видеть ее край. Желто-коричневый срез листов и как будто вымазанный чем-то темным.

Мариус вздохнул. Ощущение было такое, словно провалился в топь по пояс, а дна под ногами нет. Темная, вязкая бездна. Перевел взгляд на застывшее лицо Магистра.

– Мы выпили, – каждое слово застревало в горле, – потом Фредерик жаловался, что какая-то певичка, похоже, беременна от него. Жениться на ней, как вы понимаете, ему не хотелось.

– Когда я слышу подобное, то скорблю о Надзоре, – сухо произнес Магистр, – братья позорят Святой орден.

Взгляд снова упал на книгу под листом пергамента.

И Мариусу изрядных усилий стоило продолжать спокойно сидеть в кресле и преданно смотреть на Магистра. Разум отказывался принимать происходящее. Это невозможно, чтобы Магистр приказал убить Фредерика…

Но чем еще может быть измазана книга, если не кровью?

Обычно ведь старые книги хранятся очень бережно.

А тот крагх, или двуликий, он наверняка что-то взял из кабинета Фредерика. А бедный Фредерик говорил, что будет читать всю ночь копию дневника Максимуса…

– Я узнал, что прежний приор Надзора нагрел руки на одном деле, лишив наследника имущества, – невпопад сказал Мариус, только потому что было необходимо что-то сказать. В груди все трепетало, и он уже заставлял себя не смотреть на книгу, а смотреть на Магистра. Как же так? Он привык безоговорочно доверять тому, кто был ему как отец. Выходит, не все так гладко? Выходит, Фредерик и правда сунулся туда, куда не должен был?

– Сейчас ты приор, – тяжело сказал Магистр, – твоя задача – восстановить репутацию Надзора. Я специально послал тебя, потому что ты мне как сын и твоя честность вне подозрений.

– Спасибо, Магистр. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

– Иди. Возвращайся в Роутон.

Мариус поднялся и с удивлением понял, что пальцы дрожат. Он стиснул кулаки и двинулся к выходу, но уже на пороге, вспомнив, обернулся:

– Магистр… Я так долго служу Святому Надзору. Я ни разу не позволил себе усомниться в преданности делу. Но еще ни разу не видел Ока Порядка. Могу ли я увидеть то, что свято для всех нас? То, что удерживает от живых земель порождения нижнего астрала?

Магистр растянул губы в добродушной улыбке.

– Мариус, но я не могу тебе показать Око. При всем желании. Ты же знаешь, насколько тонка настройка этого мощного артефакта. Неловкое вмешательство, влияние твоей собственной магии – и Пелена рухнет. Чудовища хлынут на наши земли.

Лучше бы ударил. Или убил.

– Понимаю, – с трудом проговорил Мариус. – Простите, Магистр. Верно, я хочу слишком многого, когда моя задача – хранить людей от порождений хаоса.

Ничего не видя перед собой, Мариус вышел из кабинета Магистра и, только плотно прикрыв за собой дверь, рванул ворот сорочки. Пуговицы звонко застучали по полу. Появилось желание пойти и напиться, надраться до состояния бревна. А еще ощущение, что весь мир затрещал по швам и готов обрушиться в пропасть, в тот самый нижний астрал.

Нет, по-прежнему слова Фредерика казались бредом и ересью. По-прежнему Магистр вроде как был прав и его слова не выходили за пределы принятого Надзором догмата. Но…

Око Порядка Магистр не хотел показывать. Если бы хотел, придумал бы способ, например просто заглянуть с порога, не подходя близко. Или перед этим выпить нейтрализующий состав, его бы хватило на час, чтобы никакая магия не повлияла на артефакт.

И Фредерик убит.

И эта странная книга на столе у Магистра.

Стало тошно, теперь уже действительно тошно.

Мариус оттолкнулся от стены, о которую опирался рукой, и заспешил вперед по коридору. Изредка ему встречались молодые стражи, подобострастно кланялись. По Надзору упорно ходили слухи, что именно Мариус будет следующим Магистром. А сколько лет этому? Неизвестно. Но старым он точно не выглядит.

Наверное, наилучшим решением будет сейчас вернуться домой, в Роутон. Там сонная тишина, яблони, Марго и Робин – и никаких странных и страшных мыслей, что, быть может, все не так, как об этом говорят.

Он поморщился. Ну да, Марго и Робин. А еще Тиберик. И эта девка. Интересно, не умерла ли она? И ведь скоро придется устраивать торжественный прием, приглашать нужных и важных людей Роутона. А в доме раздрай, пыль, паутина…

А еще нужно бы остаться на похороны Фредерика, но не хочется. Хочется, чтобы друг остался в памяти этаким легкомысленным весельчаком, романтиком и любителем поволочиться за каждой сколь-нибудь симпатичной мордашкой.

И что делать со всем этим, Мариус не знал.

Он вышел во внутренний двор Надзора, вдохнул полной грудью. Возможно, он побудет в Роутоне, успокоится и примет какое-то решение. Над головой шелестели листья, уже тронутые желтизной, и на сердце сделалось так тоскливо, что хоть волком вой. Думать о том, что все, чему учили в Надзоре, – ложь, не хотелось. Хотелось отмотать назад время и никогда не приезжать к Фредерику, не слушать его звонкий голос, эти рассказы о несоответствии догмата и содержимого пыльных архивов. Просто. Ничего. Не знать.

Мариус прошелся по пустынной аллее, уселся на скамье и выудил из кармана портальный артефакт. Долго крутил его в пальцах, а мысли плыли, плыли… Думалось о том, что артефакт похож на детский волчок с двумя шкалами и стрелками управления, и о том, что меньше знаешь, крепче спишь. Хотя вот Фредерик узнал много и теперь уснул уже навсегда. И о том, что вся эта истина ему лично сто лет не нужна, и что Фредерик сам виноват, сунув нос, куда не следует, а Магистр никогда и никому не показывает Око Порядка, быть может, потому что его и в самом деле нет? И карта, наскоро набросанная карандашом, местность вокруг Роутона. Крагхи знают, что это все значит. А ему, Мариусу, все это не нужно. Он просто хочет служить Надзору и предан Магистру, как и раньше…

А если и правда все двуликие – потомки тех, кто сгинул за Пеленой?

Да и сгинул ли?

Нет, он просто будет служить Надзору. Никаких мыслей.

Мариус стиснул зубы. Лицо Фредерика так и стояло перед глазами. Почему напали именно на него? Случайность? Да, нужно думать, что просто не повезло.

День медленно катился к вечеру. Мариус поднялся, сжал волчок портала, ногтем перевел стрелку на нужную метку и с силой вдавил активирующую кнопку. Перед глазами пыхнуло, невыносимо завоняло гарью, и он ступил на траву уже рядом со своим домом.

Огляделся, щурясь на яркое, висящее низко осеннее солнце. За время его отсутствия почти ничего не изменилось, только яблоки собрали. Ну и с окон Робин отодрал доски. Тишина, лишь шелест листвы на ветру.

Сейчас как никогда хотелось побыть одному. Наверное, потому что решение так и не принято, а сомнения так и жрут душу, хуже червей.

Мариус еще раз окинул взглядом старый дом и пошел по тропинке в обход, чтобы вернуться никем не замеченным через черный ход. Уже нырнув в прохладу дома, прошелся по коридору, мимоходом заглянул на кухню – там на печке что-то булькало в чугуне, аппетитно пахло мясом, но Марго не было. Возможно, она куда-то отошла с Тибериком. Мариус прислушался – воплей двуликой тоже не было слышно. Померла? Возможно, так будет лучше… И, стараясь не скрипеть половицами, поднялся на второй этаж, в свою спальню. Хотелось верить, что Марго подготовила чистое белье.

Заходя в комнату, он уже видел сорочку и бриджи, аккуратно разложенные поверх покрывала. Покрывало было шелковым, с вышитыми цаплями, его еще Ровена покупала когда-то. И Мариус решил, что надо все отсюда выбросить, чтоб и не вспоминать. Купить новое. Он устало сбросил форменный сюртук, начал расстегивать рубашку – то, что осталось от пуговиц…

И внезапно заметил быстрое движение в углу у окна. Как только сразу не увидел?

Он медленно обошел кровать и остановился над двуликой. Выжила, значит. И теперь почти распласталась на полу, изо всех сил пытаясь стать незаметной. В руках – щетка. Рядом – бадейка с водой.

Она тяжело и часто дышала, с присвистом, на переносице выступили мелкие капельки пота. И темные волосы на висках мокрые.

«Боится, – подумал Мариус. – Ну и хорошо. Пусть боится».

– Ты что здесь делаешь? – поинтересовался он, опираясь рукой на столбик в углу кровати. – Какого крагха сюда пришла?

Девка посмотрела на него своими огромными темно-серыми глазищами. Прижала к груди щетку, как будто та могла ее спасти.

– Я… я полы мою.

И губы задрожали, будто сейчас расплачется.

Мариус посмотрел на печать. Болезнь миновала, и теперь печать Надзора выглядела просто как чернильный рисунок, большой такой, на всю левую щеку. Другая половина лица чистая и кожа просвечивает, как фарфоровое блюдце, если смотреть сквозь него на солнце.

Ему показалось, что ошейник слишком туго охватывает тонкую шею и уже натер розовую полоску. А сама девка, в старых штанах Робина и в старой его же рубашке, выглядит совсем как недокормленный мальчишка-беспризорник.

Полы она моет, видите ли.

– Убирайся, – устало буркнул он. – Я предупреждал, не попадайся мне на глаза. Прибью.

Двуликая опустила голову, затем, чуть помедлив, подхватила бадейку, зажала щетку под мышкой и бочком-бочком, обходя его как можно дальше, шмыгнула к двери.

– Передай Марго, чтобы обед накрывала! – крикнул он вдогонку.

Последний-то раз ужинал вместе с Фредериком, а потом уже не получилось поесть.

Глава 4

Затишье

После этого случая Алька изо всех сил старалась не попадаться на глаза своему выходит что хозяину. Это оказалось неожиданно просто: его почти никогда не было дома. Как говорила Марго, все время пропадал в местном отделении Надзора. Являлся только на ужин (тогда Алька пряталась на кухне и старалась носа не высовывать), а потом почти сразу уходил к себе, оставаясь в спальне до утра. На следующий день приор спускался в столовую, перекусывал наскоро, а в это время у ворот уже ждал ведомственный экипаж. Альке только и оставалось, что помыть кружку из-под кофе, большую, керамическую, в красивых разводах синей и фиолетовой глазури, и смахнуть крошки от гренок со стола.

Иногда, очень редко, прятаться не удавалось. Однажды Алька забралась по выщербленной кладке на второй этаж и метелкой собирала паутину с окон. Она вообще очень хорошо лазила по стенам – и потому, что была легкой, и потому, что в ней говорила кровь двуликой. Так вот, Алька увлеченно собирала паутину и гоняла жирных пауков, когда меж лопаток неприятно закололо. Она обернулась – и едва не свалилась вниз, потому что у ближайшей яблони стоял приор и смотрел на нее. Алька похолодела, слишком свежо было воспоминание о том, как он застал ее в спальне с ведром и щеткой. Пальцы мгновенно сделались скользкими, слабыми, ей пришлось цепляться изо всех сил, чтобы в самом деле не свалиться дохлой мухой под ноги ниату Эльдору. Она оглянулась еще раз – его больше не было.

Или вот еще, когда она убирала в столовой рано утром, он появился внезапно – впрочем, как и всегда, а она заметила его только тогда, когда, пятясь с тряпкой в руках, ткнулась спиной во что-то твердое и теплое. Вот тогда стоило немалых усилий не взвизгнуть от ужаса, и деваться из столовой было некуда, разве что в окно выпрыгнуть. Но тогда случилось чудо: ниат Эльдор снизошел до разговора.

– Почему ты вечно в этих обносках? – спросил он и поджал губы, как будто сам факт беседы с двуликой выглядел оскорбительно.

Алька растерялась. В груди разливался вязкий, холодный страх. Нет, она не боялась того, что мог бы с ней сотворить ниат Эльдор как мужчина, она до дрожи в коленках боялась приора Эльдора, бывшего стража Надзора. Потому что он привык убивать таких, как она. И ни о каких других отношениях речи быть просто не могло.

– Я… – просипела она, – у меня больше ничего нет.

Он посмотрел-посмотрел на нее отрешенным взглядом, кивнул каким-то своим мыслям и ушел. А Алька сползла на пол по стеночке и поняла, что старая рубашка Робина насквозь промокла от пота.

Тиберик был единственной ее отрадой. Забираясь вечером в кровать, Алька прижимала к себе спящего малыша и шептала, что теперь у них все будет хорошо. Да, спали они в одной кровати, потому что Тиб так привык и с Алькой не боялся темноты. Ей тоже не было страшно, потому что приор Эльдор вряд ли стал бы убивать ее в присутствии малыша, к которому весьма благоволил и даже несколько раз играл с ним в мяч.

Мамину вазочку Алька перенесла в отведенную им с Тибом комнату. И порой ей начинало казаться, что жизнь налаживается: кров, пища – все есть. Только ошейник вызывал тянущую, острую тоску. Алька не была здесь человеком, и приор Эльдор очень ясно дал это понять.

А дом потихоньку менялся.

Приор нанял кухарку, молодую и ладную, светловолосую. И конюха. А потом Алька видела, как приор привел великолепного вороного коня, огромного, с пышной длинной гривой. Ну как привел – приехал на нем. Альке жуть как хотелось пробраться в конюшню и посмотреть на коня поближе, но она сперва не решилась, а потом уже некогда было. Приор нанял еще двух поденщиц, чтобы окончательно привести в порядок большую гостиную, холл, несколько залов. Алька тоже целыми днями что-то чистила, драила, стирала тяжелые шторы. Она боялась, что нанятая прислуга будет относиться к ней как к зверю – опасному, но стреноженному печатью Надзора, но ничего подобного не произошло. Кухарка Эжени смотрела на Альку с жалостью и постоянно пыталась сунуть то булку, то пирожок, ссылаясь на то, что девушка не должна выглядеть как скелет, обтянутый кожей.

– У меня печать на пол-лица, – сказала ей Алька, – кому интересно мое сложение?

Но Эжени только рассмеялась и внезапно обняла, мягко прижимая к себе.

– Глупая. Для себя надо стараться. Не будешь себя любить, кто тебя полюбит?

– Да никто. Кому я нужна?

– Сколько тебе лет?

Алька сглотнула. В самом деле, сколько? Вот-вот стукнет двадцать.

– Ну вот, а выглядишь ты на пятнадцать. Я бы тебе одно из своих платьев дала, но ты из него вывалишься.

И правда, Алька бы из него вывалилась, потому что Эжени обожала сдобу и сама напоминала прекрасную сдобную булочку, причем с какой стороны ни глянь. Это очень быстро оценил конюх Эндрю, и порой Алька видела, как по вечерам парочка уединяется на конюшне.

Впрочем, ей-то что?

Ее дело выполнять поручения Марго и по возможности следить за братом.

Поденщицы, Марта и Роза, тоже относились к ней вполне терпимо. Когда работали вместе, болтали, и Алька едва ли не впервые с момента гибели родителей почувствовала себя почти счастливой.

Если бы не ошейник. И не леденящий кровь взгляд приора, когда ненароком все же с ним сталкивалась.

В очередной раз она столкнулась с приором Эльдором на лестнице, ведущей на второй этаж. Алька несла стопку выстиранного и выглаженного белья, чтобы перестелить его постель, и была уверена, что в такое-то время ниат укатил в ведомство. Но нет, ошиблась. Рот наполнился вязкой слюной, стоило наверху появиться плечистому силуэту. Алька замерла на миг, потом торопливо попятилась, опустив голову и мысленно молясь Пастырю, чтоб убраться поскорее.

Конечно, до сих пор приор ее не убил, не открутил голову, не отрубил руки-ноги, но все равно было страшно. Кожей ненависть чувствовала. Лицо его, и без того непроницаемое, при виде Альки каменело. Казалось, еще чуть-чуть – и услышит скрежет зубов.

– А ну, стоять! – рыкнул сверху приор. – Куда шла?

Сбежать не получилось. Алька замерла на предпоследней ступеньке, ладони вспотели, но она даже вытереть их не могла, потому что прижимала к себе стопку простыней.

– В вашу спальню, ниат.

Главное, не поднимать головы. Не смотреть в глаза, не злить – и все обойдется.

– Ну так иди, – прозвучал приказ. – Почему обратно поворачиваешь?

Это было нелегко – заставить себя прошагать мимо приора. Лестница была узкая, Альке пришлось прижаться спиной к перилам, чтобы, упаси Пастырь, не коснуться ткани синего стеганого халата приора. Но, проскользнув мимо, все же успела уловить слабый запах – и сама удивилась тому, что пахло от ниата Эльдора домом и уютом. Не кровью, не железом и уж, конечно, не спиртным. Дерево, старые книги, теплый воск и капелька горького шоколада. И Алька – всего лишь на мгновение – вдруг увидела себя в старом родительском кресле, укутанной в шерстяной плед с чашкой какао. Потом взгляд упал на уголок гладкой светлой кожи в вороте халата, на старый белый шрам в яремной ямке, как будто там делали надрез, а потом зашивали. Она вскинула взгляд. В сумраке приор Роутона казался совершенно бледным, глаза темнели двумя провалами в ночь и губы сурово сжаты, но…

Внезапно Алька поняла, что ненависти не было.

От удивления едва не выронила ношу и, быстро восстановив дистанцию, засеменила с бельем дальше по коридору. А перед глазами – старая комната, стеллажи с книгами и сама она кутается в мягкий плед. Недавно все это было, и нет больше. Закончилось. Теперь только ошейник, который натирает кожу, но она не решается попросить его ослабить, и работа по дому. Хорошо, что Тиберик есть. И Марго, и Робин, и другие…

Влетев в спальню приора, она, не видя ничего вокруг себя, сгрузила простыни на стул и принялась сдергивать несвежее белье с кровати. Внутри все похолодело, когда услышала тяжелые шаги, скрипнула приоткрываемая дверь. Приор Эльдор остановился на пороге и молча смотрел, как она заправляет в наволочки подушки и откладывает их в сторону.

Алька едва не расплакалась от страха и неопределенности.

Что ему нужно?

Но не оборачивалась, молча делала свое дело.

И вот уже белье застлано, ни морщинки, и надо просто собрать старое и выйти. А приор продолжает стоять в дверях и молчать.

«Да чтоб тебя…» – в отчаянии подумала Алька.

– У тебя есть крылья? – вдруг спросил Эльдор.

– Ч-что? – Она обернулась и замерла, уронив руки.

Очень хотелось убежать, но приор перегородил проход, да и пожелай он применить магию, никуда не денешься.

– Что тут непонятного? – Он пожал плечами. – Когда ты перекинулась в крагха, у тебя были крылья?

Вот так, из ощущения покоя и уюта с размаху головой в мертвенный холод воспоминаний. Алька невольно обхватила себя руками.

– Да, были, – с трудом выталкивая слова, сказала она.

– Хорошо. – Приор задумался на несколько мгновений, затем, глядя сквозь Альку, кивнул собственным мыслям. – Собирайся, поедешь со мной в Роутон.

Нет-нет-нет! Зачем? Что он там надумал?

Вернуть в тюрьму? Возможно.

– Я делала все, что велела фье Марго, – пробормотала она, – я ничего не украла.

А когда подняла голову, встретила внимательный взгляд приора. Он разглядывал ее, склонив голову к плечу, и в этот миг выглядел непривычно молодым и беззаботным. Почти самым обычным мужчиной, образованным и богатым, каких Алька навидалась в родительском доме. Единственное, пожалуй, что отличало Эльдора от них, – коротко стриженные волосы на военный манер, сейчас взъерошенные.

– Мы съездим в Роутон, чтобы купить тебе одежду, – прошелестел в ушах Альки его голос. – Тиберику тоже что-то к зиме нужно, так ведь?

Перед глазами резко потемнело, и Алька подумала, что после таких нервных потрясений самое время картинно лишиться чувств. Но вместо этого она кивнула и принялась собирать с пола простыни.

– Где вы покупали одежду, когда жили с родителями? – поинтересовался приор.

Ну надо же. Захотелось поговорить?

Алька прижала к груди ком белья и двинулась к дверям.

– Мы ходили к портнихе, – ответила тихо, – потому что на меня сложно подобрать готовую одежду по размеру.

– К портнихе – долго. Мы купим тебе готовое платье и подгоним по фигуре в магазине. – Он посторонился, пропуская ее. И уже вдогонку, когда Алька с замирающим сердцем неслась вниз по лестнице, сказал: – Собирай и Тиберика. Его тоже нужно приодеть.

Собрать Тиба. Собраться самой. Хотя что ей собираться, штаны и рубашка, старые башмаки Марго, и все. Глазенки Тиба засияли от восторга, стоило сказать, что приор Эльдор берет их в Роутон. А у нее от одной только мысли, что придется ехать в одном экипаже с приором, руки холодеют и во рту пересыхает. Но ничего не поделаешь, отказаться не получится. Вернее, она могла бы отказаться, если бы оставалась фье Ритц, приемной дочерью переплетчиков, а приор Эльдор был всего лишь надоедливым ухажером. Но увы. Он был ее хозяином на ближайшие пять лет, а она, как выяснилось, совсем не была человеком.

…Через полчаса они сидели в новенькой двухколесной коляске с откидным верхом, в которую Эндрю запряг вороного коня. Приор забрался последним, взялся за вожжи – и коляска плавно тронулась с места.

Алька забилась в угол и старалась лишний раз не смотреть в сторону Эльдора, даже отвернулась, с преувеличенным вниманием рассматривая пожелтевшую траву и поредевшие макушки деревьев. Зато Тиб чувствовал себя как рыба в воде, болтал ногами и донимал приора всякими глупыми вопросами – «а почему вон то облако длинное, а это круглое?» или «а если разрезать яблоко, червяк испугается и убежит?». С каждым следующим вопросом у Альки сердце замирало, ей все казалось, что сейчас приор разозлится и как следует встряхнет чересчур разговорчивого мальчишку за шиворот, но Эльдор совершенно спокойно на все вопросы отвечал. Так, как будто вся эта болтовня не была ему в тягость.

Алька немного успокоилась и принялась с удовольствием смотреть на пригород Роутона. Осень окончательно вступила в свои права, листва опадала, и это было очень красиво, когда меж ярко-желтых листьев просвечивали темно-коричневые ветви. Воздух казался хрустальным, ночью прошел небольшой дождик, вся пыль осела. В синем небе к югу тянулся клин гусей. А вдалеке из-за желтых шапок старых кленов уже виднелись окраины Роутона с бордовыми черепичными крышами, с высокими печными трубами… Алька поежилась. Да, осень окончательно обосновалась в этих землях, и ветер дышал прохладой, от которой уже не спасали обноски.

– Алечка! – Тиб наконец оставил в покое приора и повис на ее руке, прижавшись всем телом. – Ну что ты не улыбаешься? Так здорово, что мы едем в город, да? Ниат Эльдор обещал купить мне пряник-лошадку, ну, помнишь, какую мне мама всегда покупала?

Алька торопливо заморгала, чтобы никто не увидел стремительно набежавших слез. Она тоже честно пыталась покупать таких лошадок. Но пряники с цветной глазурью стоили недешево, а откуда у нищенствующей двуликой деньги? То ли дело приор Святого Надзора… И, сглотнув, она кое-как выдавила:

– Это… хорошо. Я рада, Тиб. Я очень рада, что тебе хорошо.

Тиберик обхватил ее за шею, приблизил губы к уху и прошептал:

– И тебе тоже будет лошадка! Ты только не печалься!

«Не надо мне ваших пряников», – подумала она, но промолчала.

Да и что скажешь пятилетнему малышу? Он не знает, что такое рабство в обмен на сохраненные руки, он понятия не имеет, что такое растертая ошейником кожа, и он, хвала Пастырю, даже не подозревает, как больно ставить печать Надзора.

Алька покосилась на Эльдора. Тот невозмутимо правил конем, думая о чем-то своем и глядя на дорогу, а она, глядя на его профиль, почему-то задумалась о том, что Эльдора называют ниат, это значило, что в его роду есть капелька королевской крови, и было странно, как это он стал стражем Надзора. Обычно стражами делали мальчиков, оказавшихся никому не нужными. Сирот, беспризорников. Как ниат попал в их число?

В этот миг Тиб отпустил ее руку, повернулся к Эльдору и пропищал:

– Вот бы и мне стать стражем!

Алька была готова поклясться, что в этот миг лицо ниата дрогнуло, исказилось судорогой страха, отвращения, ненависти. Но в следующее мгновение вновь окаменело.

– Тебе не стоит быть стражем, Тиберик, – глухо сказал Эльдор, – в этом нет ничего хорошего. Куда лучше окончить хорошую школу для мальчиков и поступить в Королевскую академию естественных наук.

– Ску-учно, – протянул Тиб.

– Не скучно. Если бы у меня была возможность выбирать, я бы выбрал академию.

Альке очень хотелось спросить, что же такого могло случиться, что ребенок из хорошей семьи попал в Надзор, но она не посмела. Во-первых, кто она такая, чтобы спрашивать, во-вторых, приор наверняка разозлится, гаркнет на нее, мол, не обязан я тебе отвечать. Но любопытно, конечно, было, потому что ходили слухи, что́ именно делали с детьми, которых готовили в стражи. Магии больше не осталось в этом мире, вся она ушла в Пелену, и чтобы сделать человека магом, проделывали с ним жуткие и весьма болезненные процедуры, коверкали саму человеческую сущность, насильно прививали способность творить волшбу.

Разговор сам собой утих, они ехали уже по улицам Роутона, все ближе и ближе к центру, и Алька забеспокоилась. Приор говорил о магазине готового платья, но ведь чем ближе к главной площади, тем дороже. Ей совсем не хотелось, чтобы на нее смотрели с жалостью и брезгливостью расфуфыренные куклы, что обычно обслуживают богатых покупательниц. И только этот страх стать посмешищем подвиг ее на вопрос:

– Ниат Эльдор, простите, а куда мы едем?

И невольно съежилась, ожидая то ли удара, то ли окрика.

– В «Золотой ирис», – совершенно невозмутимо, даже не поворачивая головы, ответил Эльдор.

– «Золотой ирис»! – Алька не сдержала возгласа. – Но зачем? Зачем вы меня туда везете? Чем я так провинилась, что вы хотите меня мучить еще и там?

– А ну тихо! – Он недовольно нахмурился, и Алька сжалась в комок. – Что за глупости? Никто тебя мучить не собирается.

Но ее уже было не остановить. Пусть лучше убьет ее, чем вот так…

– Посмотрите на меня, – твердо сказала Алька, – я тощая оборванка с фиолетовым пятном в полрожи. И вы хотите, чтобы мне подбирали платья вот там? Чуть ли не в самом дорогом магазине Роутона? Да мы даже в лучшие времена обходили его стороной, туда же зайти страшно, такие цены…

На сей раз Эльдор удостоил ее взгляда, холодного, равнодушного.

– Снова будешь прыгать и убегать?

– Не буду, – буркнула Алька, – я помню про ошейник.

– Вот и не надо. – Он помолчал, а затем откровенно сказал: – Моя жена всегда одевалась в этом магазине. Именно поэтому я и знаю только этот магазин женской одежды в Роутоне. Да и меня там помнят.

«Жена. У него была жена!»

Отчего-то известие о том, что у совершенно непрошибаемого, безжалостного, бесчувственного приора когда-то была жена, подействовало как ведро ледяной воды. Алька затихла и снова сжалась в комок в углу дивана.

«Была жена. Была… А может, и дети были?»

– Мне жаль, – вздохнула она, – всегда тяжело терять близкого человека. Простите меня, я веду себя совершенно неподобающим образом. Конечно же, я ваша рабыня и выполню все, что скажете…

– Терять? – Он приподнял бровь. – В каком-то смысле да, я ее потерял. Но она жива, здорова и даже повторно вышла замуж, если сплетни не врут. А вот мы и приехали…

Про магазин «Золотой ирис» Алька знала понаслышке. О том, что там зеркала во всю стену, что туда привозят коллекции от Пьера Монтена и Алисы Шейп, что там одеваются жены и любовницы важных людей Роутона. И вот теперь она испуганно жалась за спиной Эльдора, в то время как он невозмутимо дожидался, когда лакей услужливо распахнет дверь. Тиб крутил головой и крепко цеплялся за руку приора, со стороны их вполне могли принять за отца и сына. Но это было не так. Алька не удержалась и вздохнула. Горько стало оттого, что Тиберик так быстро забывал родителей, так легко купился на доброе отношение к себе совершенно чужого человека. Как будто ее любви не хватало.

– Идем, – бросил через плечо приор, они с Тибом уверенно зашли в магазин.

Алька понуро брела следом, но когда вошла, все-таки не сдержала восхищенного вздоха. Да и какая девушка не мечтала бы делать покупки в подобном месте? Сверкающий полированный пол, ряды манекенов и безбрежный океан стеллажей, полок, стеклянных витрин. Обежав взглядом пространство магазина, Алька пришла к выводу, что здесь можно приобрести все, начиная от панталон и заканчивая верхней одеждой. Она встрепенулась при виде теплого платья в крупную серую клетку – когда-то подобное видела в каталоге Пьера Монтена, и здесь, в «Золотом ирисе», это было именно платье от Монтена, с идеальными строчками, из великолепной, дорогой тонкой шерсти. Встрепенулась – и сникла. Какое это имеет значение сейчас? Когда для всех она не человек, а так, опасная зверушка, которая и контролировать себя не может.

Между тем из сверкающих недр магазина к Мариусу выплыли две красотки в совершенно одинаковых форменных платьях – тоже в клетку, только синюю.

– Добрый день! – От волнения Алька слышала голос Мариуса как сквозь вату. – Я Эльдор, новый приор Роутона, фье. И мне нужно, чтобы вы одели по сезону вот эту девушку.

И шагнул в сторону, открывая замершую Альку взглядам продавщиц.

Алька оцепенела. Сейчас… Да, сейчас они скривятся и скажут, что двуликих здесь не обслуживают. А на нее будут смотреть с презрением и страхом. Как обычно в Роутоне смотрят на таких, как она.

– Мы будем счастливы вам помочь, – прощебетали красотки.

– Два простых домашних платья, – неторопливо продолжал приор, – и одно выходное. И все, что она захочет. Белье, шали, шарфы, перчатки… Что там еще может понадобиться.

Алька не видела его лица – а хотелось бы. Крикнуть: зачем все это, зачем? Перед кем ей красоваться?

Зато она внезапно увидела лица продавщиц и поняла, что они вовсе не смотрят на нее с презрением. Во взглядах, которые они бросали на Альку, была самая обыкновенная зависть. А на приора Святого Надзора девицы взирали с жадностью, как будто он был большой и невероятно вкусной конфетой.

– Просим вас, ниата, пройти с нами.

Алька хотела поправить, что она фье и что в ее жилах нет и следа королевской крови, но Эльдор молча ей кивнул – и она промолчала.

– Мы с Тибом пойдем в кофейню, – сказал он, – там, напротив, делают отличные пирожные. Ну или делали раньше, когда я жил в Роутоне.

Тиберик обернулся, его мордаха сияла.

«Пусть идет, должно же хоть кому-то быть радостно».

И они ушли, и снова Тиберик держал за руку приора. Может быть, так будет правильно? В самом деле, пусть хоть Тиб обретет счастье…

– Идемте, ниата, – снова напомнили о себе продавщицы.

И она подчинилась.

Через час Алька была готова взвыть и очень жалела о том, что у нее печать – иначе бы уже давно выпустила своего крагха, напугала бы девиц, но вырвалась на свободу.

Гора покупок росла. Помимо двух скромных, но очень дорогих платьев с белыми воротничками под горло, продавщицы отложили все необходимое белье – очень тонкое, с кружевной отстрочкой, теплую шаль от Мерлиссы Маль, чулки – теплые, тонкие и даже вульгарные, в сеточку. Алька пыталась воспротивиться, но ей было сказано, что мужчинам нравятся такие чулочки, особенно если это единственный предмет одежды, да и вообще, любая мыслящая здраво девушка мечтала бы оказаться на месте ниаты, так что нечего носом крутить.

Платья, как ни странно, пришлись почти впору, так что даже не требовали подгонки. А уж ботинки и туфли вообще сели идеально.

Алька устала. Она так не уставала, даже когда драила полы в доме. Перед глазами порхали яркие цветные лоскуты, и все многообразие нарядов смешалось в развеселую карусель. А ведь они еще не выбрали выходное платье. А может, и не нужно оно ей? Приор и без того кучу денег оставит в магазине. Зачем ей все это? Полы мыть? Или по окнам пауков гонять?

Ей принесли бархатное платье нежного фиалкового цвета. С очень смелым вырезом и пышными рукавами, расшитыми жемчугом. Было страшно даже подумать, сколько оно стоит, и Алька, обреченно вздыхая, нырнула в этот мягчайший бархат. Потом, когда расправили подол, ее подтащили к огромному зеркалу.

– Вам очень идет, – сказала продавщица, – посмотрите только, как дивно оттеняет цвет глаз.

«Угу, и печать Надзора», – подумала Алька.

Но в зеркало все же глянула – и обмерла.

Оно было идеальным, это платье. И Алька была в нем почти идеальной. Цвет фиалок, белый жемчуг – и серые глаза внезапно обрели небывалый фиолетовый оттенок, и кожа в вырезе словно светится. Ну а то, что волосы коротко острижены, только подчеркивает длинную хрупкую шею, и высокие скулы, и полукружья тонких бровей.

«Ты такая красавица, Алечка, – так говорила мама, – только выходи замуж по любви, за хорошего человека, чтобы быть счастливой».

Алька почувствовала, как по щекам потекли слезы. Она не хотела плакать, но почему-то все равно плакала. Еще год назад она мечтала о том, что выйдет замуж, что будет семья, любящий муж, дети… А потом стало ясно, что ничего этого не будет. Никогда.

– Очень красиво, – хрипло проговорила она. – Очень…

И закрыла глаза, чтобы не видеть печати, уродливым чернильным пятном залившей пол-лица.

– Что снова не так? – От сердитого голоса приора Алька подскочила на месте.

Один взгляд в зеркало – ну разумеется, стоит за спиной, заложил руки в карманы и смотрит недовольно. Правда, уже без прежней ненависти, она куда-то исчезла, растворилась. Но и не тепло. Смотрит, как на вещь.

– Все так… – прошептала, поспешно опуская глаза. – Но я не понимаю, зачем мне все это, ниат Эльдор. Правда не понимаю. Мне вполне хватило бы теплой рубашки и штанов. Зачем вам так тратиться?

– Я сам решу, на что мне тратиться, – жестко ответил он. – Вся эта одежда для того, чтобы ты достойно выглядела в моем доме. У меня в скором времени начнутся торжественные приемы, как приор Роутона я не могу пренебречь этой обязанностью. А Марго слишком стара и слаба, чтобы накрывать на стол и приносить блюда. Поденщиц я для этого приглашать не хочу, а Эжени на кухне должна управляться. Понятно? Не молчи, посмотри на меня.

– Понятно, – выдавила Алька и глянула на него в зеркало.

– Прекращай лить слезы. Слезами делу не поможешь.

И он отвернулся, отошел в сторону, напряженно о чем-то размышляя.

– А чем? Чем поможешь? – все-таки спросила она. – Иногда я думаю, что для меня лучший выход – шагнуть в Пелену.

Молчание.

Внезапно приор стремительно шагнул к ней, так что Алька сжалась, думала, ударит. Но нет.

– Шею.

– Что?

– Шею мне свою дай, я неясно выражаюсь?

Она покорно подставила шею и закрыла глаза. Судорожно втянула воздух, не понимая, что сейчас последует, и снова ощутила знакомую гамму запахов – горький шоколад, дерево, книги… И добавилась легкая кофейная нотка. Они с Тибом были в кофейне, как могла забыть?

– Иногда, – глухо сказал приор, возясь с замочком ошейника, – иногда жизнь поворачивается совершенно неожиданной стороной, и то, что тебе сейчас кажется непоправимым, через год будет вспоминаться с улыбкой и легким сожалением. Поверь, печать Надзора не самое страшное, что может произойти.

Он ослабил ошейник, просунул между ремешком и шеей палец.

– Так лучше?

– Да, – она сглотнула, – да, лучше…

– Надо было сразу сказать, что жмет. Возьмешь у Марго мазь, помажешь… Тебе подобрали всю одежду?

– Да, ниат Эльдор, – прошептала Алька, не зная, куда деваться.

По коже, особенно там, где шеи касались руки приора, бегали мурашки. Альке было страшно так, что дух захватывало, но вместе с тем ей нравился запах кофе, шоколада, старых бумажных страниц, и она путалась в своих чувствах, не понимала, что правильно: бояться или все-таки немного поверить и открыть глаза?

– Тогда мы можем ехать домой, – пробормотал приор, все еще не убирая руки с ошейника.

Тогда Алька все-таки открыла глаза – и встретила его задумчивый взгляд. Похоже было, что все это время Эльдор внимательно изучал ее лицо.

А потом, как будто опомнившись, резко отодвинулся и сказал:

– Надень купленное теплое платье. И иди в коляску, а я пока расплачусь.

– А где Тиберик? – пискнула Алька, уже не зная, куда деваться от тяжелого, давящего взгляда.

– Он на диване сидит, у входа. Пока ты была здесь, мы уже ему все купили. И пирожных он поел.

Алька промолчала, хотя в груди плененной птицей бился всего один вопрос: зачем вам все это, ниат Эльдор? Зачем?

Зачем возитесь с сиротой? Совесть не спокойна? Зачем одеваете рабыню? Тоже совесть? Или обостренное желание какой-то справедливости?

Ответа на этот вопрос не было. И Алька, глядя в спину удаляющегося приора, внезапно подумала о том, почему он расстался с женой. Впрочем, что тут удивляться? Как вообще с таким жить? А ведь выходя замуж, женщина должна во всем слушаться мужа и угождать ему. В том числе в спальне…

Передернув плечами, Алька вернулась к тем платьям, которые были названы повседневными и простыми.

– Позвольте, я вам помогу переодеться, – словно по волшебству, рядом появилась девушка-продавщица. – Вы будете брать это платье?

– Как пожелает приор Эльдор, – растерянно выдавила Алька, – я не знаю, какую сумму он здесь собирался потратить.

– По слухам, приор Эльдор никогда не скупился, когда его супруга здесь делала покупки, – внезапно сказала девушка и весело подмигнула. – Только теперь фье Мертци не часто тут бывает. Говорят, у мужа ее дела совсем плохи. По слухам, дело попахивает очередным разводом…

– Простите, но мне совершенно не интересно, как дела у фье Мертци. – Алька смотрела на себя в зеркало. Платье в коричневую и кремовую клетку было чудо как хорошо. Только вот печать никуда не денешь.

– А зря, – вкрадчиво ответила продавщица. – Потому что фье Мертци, бывшая ниата Эльдор, уже наводила справки о том, как и с кем живет ее бывший супруг. Наверное, жалованье приора Надзора кажется ей куда более привлекательным, чем жалованье стража.

– А мне-то что с того?

– Так вы же, моя милая, заняли ее место.

– Разве?

Алька вздохнула и подумала, что не обязана объяснять этой ушлой девице, что именно связывает ее с приором.

Когда она наконец вышла к ожидавшим ее Эльдору и Тибу, брат сорвался с дивана, бросился к ней и обнял за ноги, путаясь в длинном клетчатом подоле.

– Алечка! Какая ты красивая! Как и раньше…

– Не нужно, Тиб! – Алька поняла, что краснеет. Посмотрела на Эльдора – тот сидел на диване, вытянув ноги, и с прищуром ее рассматривал.

– Недурственно, – наконец сказал он, – очень даже. Куда лучше, чем было.

«Он просто смеется надо мной. Просто смеется».

– Тогда прошу в экипаж, фье Ритц.

Когда уселись – Алька с краю, Тиб между ней и приором и когда в коляску погрузили все короба и пакеты, Тиб извлек из кармана курточки пряник в виде лошадки.

– Смотри, как мама покупала, – похвастался он Альке, – и грива розовая, и копытца белые-белые.

– Хорошо, – она потрепала его по макушке, – я рада. Надеюсь, ты сказал спасибо ниату Эльдору?

– Сказал-сказал, – насмешливо ответил за Тиба приор. – А от тебя, как я погляжу, спасибо не дождешься?

– Мне не нужно все это. – Алька нахмурилась. – Конечно, я очень, очень благодарна, но…

Ничего не говоря, Эльдор залез в карман, вынул оттуда нечто, завернутое в коричневую бумагу, и положил на колени Альке. Тиб хихикнул.

– Что это?

– Тебе.

Алька недоверчиво покосилась на Эльдора, но тот уже принял привычное каменное выражение лица и взялся за вожжи. Она непослушными пальцами развернула хрустящую бумагу – там оказался точно такой же пряник, как у Тиберика. Такой, как мама покупала.

– Зачем вам все это? – прошептала она. – Зачем?

Но приор уже не слышал. Он сосредоточенно правил экипажем, и вскоре они уже ехали прочь из Роутона, в тихий осенний пригород.

Глава 5

Незваные гости

– Вот увидишь, все наладится. А ошейник… Ну а что – ошейник? Он не выглядит так, будто его с собаки сняли. Тонкий черный ремешок. На украшение похоже.

Они с Эжени возились на кухне, наполняя песочные тарталетки паштетом. Марго тоже принимала участие в приготовлениях, жарила блинчики, и Альке даже досталось несколько – тонких, кружевных, как следует намазанных маслом.

– Я в рабстве на пять лет, – напомнила Алька, переходя к украшению паштета ягодками клюквы. – Что тут может наладиться?

– Деточка, – подала голос Марго, – но разве тебе здесь плохо? Разве ниат Мариус тебя хоть чем-то обижает? Двуликих он, конечно, люто ненавидит, но на то есть причины.

Червячок любопытства давно беспокоил Альку, и тут она решилась:

– А вы не знаете почему? Откуда такая ненависть?

Марго вылила тесто на сковородку и ответила назидательным тоном:

– А как можно относиться к тварям, которые убили всю его семью? Даже детей не пощадили. И теперь вот ниат Эльдор единственный остался. Погибнет он – и род угаснет. И дом этот превратится в развалины. А ведь я помню, как здесь детвора бегала, у ниата были сестра и братья.

– Понятно, – вздохнула Алька. По крайней мере, теперь все стало на свои места. Возненавидишь тут… Хорошо, если рассудок сохранить удастся.

– Он поэтому стал стражем Надзора? – тихо спросила она. – Мне говорили, что в стражей набирают сирот…

Марго ловко сняла готовый блинчик со сковородки, налила еще теста.

– Нет, деточка. Ниат Эльдор стал стражем потому, что так захотел Магистр. Сам Магистр тогда по счастью проезжал мимо и остановил резню. Но напали на них не здесь, нет. В доме кровь не пролилась… Все, можно подавать на стол. Гости, поди, уже пришли.

Алька вздохнула и принялась устанавливать приготовленные деликатесы на поднос.

Еще утром ниат Эльдор сообщил всем, что к вечеру в гостях будут полицмейстер Роутона с сыном, и распорядился, чтоб Алька подавала закуску. Ей не хотелось, потому что все будут пялиться на печать, но против воли хозяина не пойдешь. Да и не очень хотелось скандалить и сопротивляться, особенно после той памятной поездки в Роутон, когда приор едва ли не в первый раз вел себя с ней не как с животным или вещью, а как с человеком. Пряник, кстати, Алька так и не съела. Аккуратно завернула в бумагу и оставила рядом с маминой вазочкой.

– Ну, я пошла. – Она взяла поднос.

– Иди, – улыбнулась Эжени, – и не смотри на всех букой. Не то гости разбегутся, а ниат Эльдор будет недоволен.

Алька усмехнулась и молча вышла из кухни.

Подходя к гостиной, услышала обрывки разговора, рокочущие, низкие мужские голоса. Не стала прислушиваться, вдохнула поглубже и вошла, отыскивая взглядом приора.

Эльдор расположился в кресле с пузатым бокалом, где на донышке перекатывалось что-то темно-коричневое. Его лицо казалось расслабленным и не лишенным того доброжелательного внимания, с каким слушают не очень интересных, но важных собеседников. На миг Альке даже показалось, что он ей улыбнулся, бегло, уголком губ, но потом она подумала, что это просто невозможно. После того как двуликие растерзали всю семью.

Полицмейстер Роутона уже сидел за столом, вертел в толстых пальцах серебряную вилку. Он был полноватым, еще не старым, с красным лицом и шапкой пегих волос – так седеют рыжие. Сын полицмейстера тоже присутствовал, ровесник Альки, и вот он-то и был огненно-рыжим, веснушчатым и очень неприятным на вид. Почему неприятным, Алька и сама не поняла. Ну вот бывает же, что посмотришь на человека и он не нравится. И дело не во вздернутом носе и не в маленьких, глубоко посаженных глазках. Может быть, в надменном выражении лица? Или в дурной привычке постоянно щипать себя за ухо, даже сидя за столом?

Алька молча подошла к накрытому столу и принялась составлять с подноса блюдо с паштетом и хрустальные розетки с фруктовым салатом. Ну и конечно же ее печать не осталась без внимания.

– Двуликая? – удивленно спросил полицмейстер. – Вы наняли в прислугу двуликую?

– Почему нет? – сухо ответил Эльдор, и Алька, не оборачиваясь, почувствовала на себе его тяжелый взгляд.

– Забавно! Двуликая в доме приора Надзора.

– И ближайшие пять лет в нем останется, – заметил Эльдор.

– Не боитесь, ниат? – подал голос сын полицмейстера. – Никто не знает, насколько надежны печати прежнего приора, Эймса.

– Держи врага ближе к себе, – насмешливо процитировал Эльдор устав Надзора. – Не сомневайтесь, я справлялся со многими птичками. И с этой справлюсь.

На этих словах Алька взяла пустой поднос и, коротко поклонившись, вышла. Собственно, давно уже привыкла, что обсуждают ее печать, этот проклятый синяк во всю щеку, но все равно было неприятно. Она вернулась на кухню, поставила на поднос стопку блинчиков, щучью икру в хрустальных вазочках и снова отправилась к гостям.

На сей раз приор уже сидел за столом, лицо полицмейстера из просто красного стало багровым, а в комнате стоял стойкий запах вина. Сын полицмейстера что-то жевал, запивая из тонкостенного бокала.

– Какая разница, лишь бы ноги раздвигала. Согласны, ниат Эльдор?

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – обсуждение двуликой в доме приора продолжается. Альке стало горько и обидно.

– Совершенно верно, – кивнул Эльдор и холодно добавил: – Но не стоит забывать, что первая обязанность приора – наставлять жителей округа на путь истинный. Надзор не просто так именуется Святым.

– Да ладно вам, приор! Прям все у вас святые праведники, и никто ни разу под юбку не лазил, – хрюкнул от смеха полицмейстер.

Алька подошла к столу со стороны его сына и, чуть склонившись, занялась расстановкой вазочек. Поймала на себе темный взгляд приора. Колючий и тревожный. Тема, куда свернул разговор, явно ему не нравилась, но он играл роль радушного хозяина и потому просто сидел и поддерживал беседу.

– Так, может, одолжите вашу птичку?

Алька похолодела, когда взгляд полицмейстера прошелся по ней, по-хозяйски ощупывая. По шее, по груди и ниже.

– Насколько мне известно, вы уважаемый женатый человек. – Эльдор усмехнулся и взял столовые приборы. – Зачем вам это?

Полицмейстер хмыкнул:

– Затем же, зачем и вам, уважаемый приор Святого Надзора. Должность, знаете ли, волнительная. Иногда хочется расслабиться.

Эльдор приподнял бровь, и в его темных глазах появилось нечто новое, непонятное, но обжигающее, словно вулканическая лава.

– Я не привык делиться собственностью, – тяжело сказал он, – и не повторяю былых ошибок.

В это мгновение Алька, которая собирала со стола грязные тарелки, ощутила чужую, липкую и холодную ладонь под коленкой. Она даже не поверила собственным ощущениям – ну невозможно же, чтобы вот так, в присутствии хозяина дома, к ней запросто лезли под юбку.

Но именно так все и было. И судя по тому, что толстые руки полицмейстера лежали на столе, путешествие вверх по бедру совершала рука его отпрыска. Алька дернулась было, но тут же заслужила неодобрительный взгляд хозяина. Да, нужно было собрать тарелки, смятые салфетки… А мужские пальцы неспешно продолжали путь вверх, дошли до середины бедра и…

В глазах Альки потемнело.

Вот были бы живы родители, никогда ничего подобного не произошло бы.

И даже когда они жили с Тибериком, она приняла все меры, чтобы тоже… ничего такого. Потому что грязно, мерзко и противно. Ощущать себя даже не животным, просто вещью, которой хотят попользоваться, а потом выбросить, как вот эти мятые салфетки.

Когда жесткие пальцы сжали ее ягодицу, Альке вдруг стало совершенно все равно, что будет с ней дальше. Она резко повернулась и, глядя в усыпанную веснушками отвратительную рожу, обрушила на голову гостю все, что собрала на подносе.

Звон бьющейся посуды. Перекошенное лицо рыжего подонка. Время остановилось.

Ее окутала тишина, такая пронзительная, что было слышно, как звенела, прыгая на полу, серебряная ложечка. Алька зажмурилась в ожидании боли. Вот сейчас Эльдор активирует ошейник, сейчас…

Прогрохотал отодвигаемый стул.

А в следующее мгновение Альку словно подхватило темным вихрем, потащило куда-то вон из гостиной. Этот вихрь пах немножко спиртным, немножко кофе, деревом и старинными книгами. Она покорно повисла в железных руках приора. Пусть делает, что хочет. Все равно, давно уже все равно. Мимо смазанным пятном мелькнули стены коридора, с грохотом отворилась дверь, и Альку, словно тряпичную куклу, швырнули на пол. Она лишь успела сжаться в комок и закрыть руками голову, потому что понимала – сейчас ее будут бить. Сильно и безжалостно. Но страха не было, ни капельки. Может, если прибьет, так будет даже лучше? Тиберик поплачет и забудет ее. А приор мальчика не бросит.

– Сиди тут, – прорычал Эльдор.

Следом прогрохотала дверь и несколько раз провернулся ключ в замке. Ушел. И даже бить не стал. Алька медленно отняла руки от головы и осмотрелась. Выходит, он ее запер в собственном кабинете.

За окном стемнело. Потом где-то внизу часы пробили десять. Алька сидела на полу, облокотившись спиной о стену и подтянув к груди колени. В голове бестолково крутились мысли – о том, что наверняка после этого приор накажет и снова станет относиться к ней плохо. О том, что наверняка приору потребуется все его влияние, чтобы успокоить полицмейстера. Наконец, о том, что она могла бы и потерпеть. Кто она такая? Не человек. Выкупленная в рабство на пять лет двуликая. Двуликих много в городских борделях, им попросту больше некуда идти. Имущество отобрали, на работу, даже на мануфактуры, не берут. Если берут, то только мужчин. А тут подумаешь, всего-то за задницу ухватили, а она и рада посуду бить. Сервиз, между прочим, недешевый был.

Альку передернуло. Нет, все это неправильные мысли. Она выросла в хорошей семье и не позволит вот так с собой обходиться. Словно она какая-нибудь шлюха. Воспитание, благородство – оно ведь не зависит от того, есть печать Надзора или нет. Все это внутри и никому не отнять.

Но когда в замке снова провернулся ключ, она невольно сжалась. Чувствуя, как по шее стекает капля холодного пота, сидела и смотрела, как в кабинет нетвердой походкой заходит приор Эльдор. Был он мрачнее тучи.

Остановившись в двух шагах от сидящей на полу Альки, перекатываясь с носка на пятку, он спросил негромко:

– Ну и что это было, фье Ритц? Что, Алайна? Чем тебе не угодил сынок нашего полицмейстера?

Ей стало стыдно. Хотя по-хорошему стыдиться должна была вовсе не она.

– Он мне под юбку лез, – выдавила Алька и опустила глаза. Щеки стремительно налились жаром.

– Под юбку лез, – эхом повторил Эльдор. Говорил он негромко, но лучше бы кричал. От тихого, хриплого голоса становилось жутко.

– Ниат полицмейстер долго меня убеждал, чтобы я тебя им отдал… на недельку. Чтобы внушить, как следует вести себя двуликой.

Алька задохнулась. Ну вот и все. Воображение живо нарисовало картину того, что ее могло ждать в доме полицмейстера. Сама Алька опыта с мужчинами не имела, но примерно знала, чего ожидать. Руки похолодели и сильно затошнило.

– Вы согласились? – с трудом выговорила она.

Эльдор провел рукой по волосам.

– Разумеется, нет. Отчего я должен делиться своей собственностью? Но ты-то… ты хоть понимаешь, что все это могло для тебя печально закончиться? А если бы я согласился? Папаша и сынок те еще отморозки. Когда-нибудь была с двумя мужиками сразу, а? С теми, кто намеренно хочет причинять только боль?

Алька в ответ закрыла лицо ладонями и замотала головой. Она и с одним-то никогда не была…

– Наказывать будете? – спросила тихо.

– Молодая, глупая, горячая, – пробормотал приор. – Мне еще и оберегать тебя все эти пять лет… от твоей же дурости.

– Я никому не позволю так себя вести со мной, – прошептала она. – Никому!

– Да что ты говоришь?

Он шагнул к ней и легонько, как перышко, вздернул вверх. И, не чувствуя под ногами пола, Алька вдруг поняла, что приор изрядно пьян, что просто стоит и держит ее на весу под мышки и что совершенно внезапно ее лицо оказалось так близко к его лицу, что видно каждый шрамик, каждую морщинку. И боль во взгляде. И неожиданно длинные черные ресницы.

– Я хочу, чтоб ты понимала, – произнес он, а Алька тонула в черных омутах его сумасшедших глаз, – твоя жизнь ничего не значит, Алайна Ритц. И единственный способ не умереть – быть незаметной, быть тихой. Не чудить, опрокидывая на моих гостей посуду.

И так же резко поставил на ноги. Алька пошатнулась, он придержал ее за плечи, но потом резко отдернул руки и рефлекторно вытер их о вышитую жилетку. А ей захотелось пойти и удавиться сию же секунду. Память о том, когда она была красивой девушкой из хорошей семьи, все еще жила. Интересно, как бы вел себя ниат Эльдор, если бы они встретились до того, как ее лицо обезобразила печать Надзора? Небось руку бы ей подавал, чтобы помочь выйти из экипажа.

– Иди к себе, – процедил Эльдор, испепеляя ее взглядом. – И лучше бы тебе не показываться ближайшие дни мне на глаза. Поняла?

– Поняла.

Он кивнул на дверь, и Алька бегом бросилась в коридор, путаясь в длинном подоле платья и захлебываясь слезами.

Хорошо, что Тиберик спал. Алька быстро разделась и, оставшись в сорочке, нырнула под одеяло. Сердце колотилось как сумасшедшее, в горле комком стояли слезы. Наверное, она глупая. Уже следует привыкнуть ко всему, а вот не получается. Мнит себя чуть ли не принцессой. Давно бы пора понять, что она хуже, чем корова. К скотине лучше относятся, скотина – это не двуликие. Ее бил озноб, пальцы ледяные, во рту пересохло. А приор… А что приор? Выходит, сегодня он ее спас. Ненавидя за то, что двуликая, все равно не отдал тем двоим. Захочет ли спасать завтра, вот в чем вопрос.

Пытаясь успокоиться, Алька крепко зажмурила глаза. Рядом мерно дышал Тиб, от него пахло чистотой, цветочным мылом и беззаботным детством. Она вдохнула. Выдохнула. А перед глазами все равно стояла картина того, как Эльдор вытирает руки. Как будто таракана раздавил или другую мерзость…

Сон не шел. Сперва Алька просто смотрела в потолок, смаргивая слезы. Потом, окончательно поняв, что не уснет, решила сходить на кухню и выпить воды. Выбралась из-под одеяла и как была, в сорочке и босиком, на цыпочках вышла из спальни.

Кухня располагалась в другом крыле дома, и чтобы туда попасть, нужно было либо выйти во внутренний двор и зайти в дом с другой стороны, либо пройти сквозь анфиладу комнат, оставив за спиной лестницу на второй этаж. Во дворе было прохладно, и Алька предпочла идти сквозь дом – темный, молчаливый. Она прокралась по коридору, убедилась, что никто не поджидает на лестнице, высунула нос в ближайшую гостиную… И замерла. Потому что где-то впереди едва слышно поскрипывали половицы. Кто-то бродил по комнатам, и этим кто-то явно был не Эльдор, потому что приору незачем было красться в собственном доме.

«Чужой! – пронеслось кометой в голове. – Воры!»

Алька прижалась спиной к стене, так, чтобы ее было не видно из комнаты, потом очень медленно, затаив дыхание, выглянула – и тут же, с силой зажав рот рукой, метнулась обратно. В окна гостиной светила луна, и в косом пятне хрустально-белого света Алька разглядела тень. Крылатую тень.

Крагх!

Но во имя Пастыря, что крагху делать в доме приора Надзора?

«Уж точно не поговорить пришел», – мрачно подумала она, медленно, неслышно пятясь.

Затем нащупала рукой деревянные перила и легко, на цыпочках, поспешила наверх. Живот свело от страха, под ребрами как будто катались крупные ледяные градины, скреблись друг о дружку и болезненно сжимали сердце.

«Куда он потом пойдет? Зачем здесь? Что – или кого – ищет?!»

Наверное, она успела. Успела добраться до второго этажа до того, как крылатая тварь из-за Пелены миновала гостиную и вышла в коридор. Судорожно стискивая дрожащие руки, Алька припустила по коридору прямо к спальне Эльдора.

Плевать, что он сказал не показываться на глаза! В доме крагх, самый настоящий, а это куда важнее, чем нежелание одного приора видеть одну двуликую.

Алька даже стучать в дверь не стала, просто открыла ее и проскользнула в комнату, где замерла, озираясь. Эльдор преспокойно спал в кровати, и его обнаженная грудь казалась темной на фоне белоснежных простыней. Алька вдохнула поглубже и, стараясь ни о чем не думать, а заодно поменьше смотреть на полуголого мужчину, шагнула вперед.

– Ниат Эльдор, – позвала шепотом.

Он засопел чуть громче, пошевелился и не проснулся. Во сне его лицо казалось куда моложе, чем во время бодрствования, морщины разгладились, и казалось, на губах мелькает призрак улыбки.

– Ниат, – позвала Алька, протянула руку и легонько коснулась горячего плеча.

В тот же самый миг ее резко и больно дернули вперед, и она, задыхаясь от ужаса, уткнулась лицом в шершавую простыню. Сверху ее придавило совершенно каменное тело стража.

– Та-ак, – процедил сквозь зубы Эльдор, от его дыхания на затылке шевелились волосы, – какого крагха тебе здесь нужно, Алайна? Я приказал тебе держаться от меня подальше…

– Чу… жой… – прохрипела она, чувствуя, как сжимают шею стальные пальцы. Того и гляди переломит.

– Что ты там щебечешь, птичка?

Одним резким движением он перевернул ее на спину и замер, угрожающе нависая, положив пальцы на горло.

– Чужой в доме, – просипела Алька. Ее внезапно прошиб пот, потому что Эльдор как-то особенно пристально рассматривал ее, взгляд гулял по лицу, по шее, по вырезу ночной сорочки. А потом он словно очнулся.

– Откуда ему здесь быть, – прошептал сердито. – Какого крагха тебе надо?

Еще немного, и она расплачется. Да почему же, почему он не верит?!

– Пожалуйста, ниат Эльдор! – Голос дрожал, перед глазами все плыло. – Внизу, в гостиной, чужак. И, кажется, крагх…

– Чушь, – пробормотал мужчина, – откуда ему…

Но потом вдруг молниеносно отпустил Альку, прислушался к чему-то. Разом потеряв к ней интерес, нырнул рукой под кровать и достал оттуда кривой клинок.

– Сиди здесь, – короткий, хлесткий приказ.

Алька судорожно замотала головой. Нет, здесь еще страшнее!

Но приор уже не обращал на нее внимания. Босиком, ступая мягко и совершенно неслышно, подошел к двери, приоткрыл ее. Постоял, слушая тишину… И нырнул в темноту коридора.

Алька нашла в себе силы слезть с кровати и пошла следом. Это глупо, страшно глупо, но она не может сидеть и ждать в полной неизвестности. Медленно двигаясь следом за приором и не теряя из виду его худую, перевитую мускулами спину, Алька неслышно спустилась по лестнице. Эльдор свернул в коридор, который вел в их с Тибом комнату. И в этот миг что-то огромное, мохнатое бросилось на приора. Алька только и сообразила, что это крылья, огромные, растрепанные.

Все было как в кошмарном сне. Ни возгласа, ни вскрика. Звон столкнувшихся клинков. Пятно лунного света ложится на мускулистое тело крагха, который легко отшвыривает приора с дороги, устремляясь вперед, к ней.

Алька судорожно сглотнула.

Всего мгновение… До того, как ее не станет. Почему? Почему именно она?

Сверкнул клинок, что-то просвистело в воздухе – и тело крагха, покрытое перьями, судорожно дернулось, из распахнутого рта плеснула кровь.

– Ты… Ты-ы… – прохрипел страшно, уже закатывая глаза и протягивая корявые пальцы к Альке.

И все. Крылья распластались по полу, чудовище дернулось в последний раз и замерло. Алька уперлась руками в стену, чтобы не упасть. Голова закружилась, колени подогнулись. Приор Эльдор задумчиво постоял над крагхом, затем выдернул из его спины нож и невозмутимо принялся вытирать с него кровь. Прямо о крылья мертвеца.

А потом Алька услышала:

– Он к твоей комнате шел, Алайна Ритц. Он шел на твой запах, ведь твоя постель пахнет тобой. Ты понимаешь? Он пришел за тобой. И мне это совсем не нравится.

– Но я…

– Я понимаю, что ты ничего об этом не знаешь. Но все происходящее – это ли не повод пожалеть о том, что я привел тебя в свой дом?

– Вернете в тюрьму? – прошептала Алька, опускаясь на пол. – Отрубите руки?

Эльдор оторвался от созерцания тела поверженного врага и уставился на нее с такой злостью, что Алька не выдержала и опустила взгляд. Его прямо перекосило от ярости, это было видно даже в потемках.

– Не городи чепухи! Я уже не мальчик, чтобы менять свое решение. Но… – Тут Эльдор задумался на минуту, и эта минута показалась Альке вечностью. – Но Тиба следует отдать в хорошую школу. И озаботиться защитными артефактами, расставить их вокруг дома…

Глава 6

Запланированное путешествие

Злость и ощущение собственной беспомощности – очень плохая комбинация эмоций. Примерно то же в последний раз Мариус чувствовал, когда ему-таки донесли, что Ровена ходила к знахарке и избавилась от ребенка. Мариус даже не был уверен в том, что это был его ребенок, но какая-то светлая, не измазанная грязью частица его души билась в агонии и вопила, что именно его.

Этот же тошнотворный коктейль злости и беспомощности он сполна ощутил снова, стоя над убитым крагхом и глядя на худенькую, стриженную под мальчика девушку в тонкой рубашонке.

Он злился на нее – потому что она теперь жила в его доме и он был вынужден каждый день лицезреть двуликую. На себя – потому что нечто странное произошло с ним самим, как будто провернулось с щелчком внутри, и оттого он больше просто не мог ее ненавидеть. На весь мир – потому что с приездом в Роутон все пошло наперекосяк, казалось, небесный купол дал трещину и она, змеясь, с треском бросает вниз все, что составляло его веру.

Он не мог больше ненавидеть девчонку только потому, что она была двуликой. Не мог – и все. Как будто видел самого себя со стороны, барахтающегося в луже с отбросами. А она медленно подходила, протягивала худую руку, отчего теплело на сердце, и все гадкое, мерзкое, что накопилось в памяти, отваливалось грязными хлопьями, оставаясь далеко позади. Сам же он судорожно хватался за ее слабые тонкие пальчики, все яснее сознавая: если она уйдет, ему будет еще хуже.

И оттого Мариус ощущал себя беспомощнее слепого котенка – потому что не понимал, что же происходит вокруг него, зато начинал понимать, что происходит с ним лично.

Единственное, что стало ясно, – то, что Магистр Святого Надзора что-то скрывает, и то, что крагх приходил за мелкой. Он, Мариус, совершенно был неинтересен ночному гостю. Чудовище пришло, считай, за соплеменницей. То, что он не подумал и убил крагха, не допросив, вызывало колкое, едкое раздражение. Убил, да. Потому что сердце вдруг екнуло – а ну как достанет девку! Это уже потом рассудок протестовал, мол, а что такого? Что случилось бы, дотянись крагх до двуликой? Но в те мгновения что-то дернулось глубоко внутри и не позволило чудовищу, получается, убить такое же чудовище.

Он собственноручно отвез мертвого крагха в отделение Надзора и злорадно наблюдал, как блевали в углу двора подчиненные, которых он заставил рубить тело твари на части, а потом зарыть в углу двора. Почему рубить? Таков порядок, так учили стражей, и Мариус не считал нужным отступать от традиций. Потом он уединился в кабинете и нарочито долго писал рапорт. А мыслями все равно пребывал дома, и перед глазами в призрачном лунном свете все стояла двуликая в этой своей прозрачной рубашечке, которая не столько скрывает, сколько подчеркивает маленькую грудь и почти беспрепятственно позволяет разглядеть темный треугольник внизу живота.

Крагх знает что творилось.

Мариус был точно уверен, что люто ненавидит всех двуликих, которые когда-либо ему встречались.

А потом оказалось, что – нет, ошибся, и как глупо ошибся… Просто слов нет, как глупо.

Он посадил отвратительную кляксу на бумагу, выругался, хотел переписать отчет, но затем оборвал себя. Незачем. И без того дел по горло.

До конца дня он планировал отвезти Тиберика в частную школу для мальчиков, где готовили будущих студентов Королевской академии естественных наук. Если к тебе в дом является крагх, который при этом желает зарубить твою рабыню, от маленьких детей всяко лучше избавиться. В школу сдать то есть. А еще он собирался там же, в Эрифрее, посетить лавку лучшего артефактора столицы и набрать у него сигнальных и охранных артефактов для дома. В конце концов, там оставался он сам, Марго, Робин и… В общем, главный источник беспокойства.

Он отложил перо и устало потер глаза.

Ночное нападение, двуликая рабыня, которую он заполучил себе на беду, убитый Фредерик, Око Порядка – все выстраивалось в бестолковую мешанину цветных кусков мозаики и не желало складываться ни во что понятное. Но одно стоило признать: он, Мариус Эльдор, уже стал на скользкую дорожку ереси. И случилось это даже не тогда, когда не сказал всю правду Магистру. Тогда, когда спросил: у тебя есть крылья?..

Он уже заканчивал работу и собирался домой, чтобы забрать Тиба и с помощью артефакта телепортироваться в Эрифрею, как в дверь тихонько и очень нерешительно постучали.

– Входите, – стальным тоном приказал Мариус.

Но вместо ожидаемого недотепы, местного архивариуса отдела увидел ту, кого менее всего желал видеть, – и при этом отдавал себе отчет, что увидеть не отказался бы.

Ровена за прошедшие годы совершенно не изменилась. Все та же роскошная грива светлых волос, вьющихся, оттенка спелой пшеницы, все те же зеленоватые кошачьи глаза. Маленький, легкомысленно вздернутый носик, красиво очерченные скулы и щеки с ямочками. Все те же тонкие, породистые запястья, украшенные браслетами, все та же осиная талия и нескромный вырез, позволяющий заглянуть несколько глубже, чем положено.

Она была как лучик света посреди мрачного кабинета. Заблудившийся солнечный зайчик.

И внезапно Мариус растерялся так, что даже привстал, опираясь ладонями о полированную столешницу. Он не знал, что сказать бывшей жене – жене, которая его предала, которая убила их ребенка, но которую он любил когда-то. И память о том, как страж Надзора впервые поцеловал прекрасную девушку, еще не умерла, не покрылась слоем пыли и праха.

Потом он взял себя в руки. Давно ведь оставил прошлое прошлому, так к чему все это? Зачем она пришла? Просто повидаться? Но Ровена была не из тех женщин, которые что-то делают «просто». Так какого крагха…

– Ты! – буркнул он, садясь обратно за стол.

– Привет, – тихо сказала Ровена, и ее голос отдался в голове звоном маленьких хрустальных колокольчиков. – Привет, Мариус. Я слышала, что ты вернулся, но все никак не находилась свободная минутка, чтобы зайти.

Она неторопливо вошла, прикрыла за собой дверь и огляделась в поисках свободного стула. Таковой стоял прямо напротив стола, и Ровена, едва заметно улыбнувшись своим мыслям, села.

Мариус пожал плечами. Он не знал, что ему говорить и как себя вести. И было это невероятно больно, неприятно и тошно – оттого, что по-хорошему надо предательнице засветить в глаз, но не может. И потому, что не привык бить жену, и потому, что Ровена была так же красива, как и в день их свадьбы, в день, когда Мариус Эльдор совершил одну из самых поганых ошибок в своей жизни – женился на женщине столь же эффектной и пустой, как перезвон золотых монет.

– Что тебе надо? – наконец спросил он, нарушив тяжелое молчание.

Ровена только бровью повела и снова улыбнулась – но уже не уверенно, а как-то жалко.

– Да вот пришла посмотреть на нового приора Роутона. Рада за тебя, очень рада. Всегда знала, что ты добьешься хорошей должности.

– А что ж не дождалась? – не удержался, съязвил Мариус.

И вспомнил, как вернулся домой раньше времени и застал ее в супружеской постели, стонущей и извивающейся от страсти под желторотым юнцом. Тогда он чуть шею не свернул сынку местного богатея, но опять-таки Ровена не дала. Орала так, что стекла тряслись. И именно тогда на него наконец снизошло озарение, что Ровена попросту пустышка, причем пустышка красивая, но совершенно не уважающая своего мужа.

А теперь вот сидит перед ним, вытянулась в струнку, руки сложила на подоле дорогого платья.

– Все ошибаются, Мариус. И я тоже ошиблась. Я всего лишь женщина и могу…

– Ну конечно, – от злости кровь в голову бросилась, – ребенка ты нашего тоже по ошибке убила, да?

Ровена тяжело вздохнула, промолчала и опустила глаза.

– Я… – прошептала она, и ее тихий голос коснулся натянутых нервов, как крыло мотылька. – Я так сожалею, Мариус, обо всем, что сделала тогда. Если бы ты знал!

Мариус нарочито громко захлопнул крышку чернильницы и принялся складывать бумаги в стопку.

– Ты пришла, потому что у твоего нынешнего мужа не все гладко с деньгами, так ведь?

– Нет!

– Ну надо же, вид оскорбленной невинности…

– Я пришла, потому что так и не смогла тебя забыть, неужели непонятно? – Ровена стремительно поднялась со стула, ее волосы рассыпались по плечам золотым манто. – Я пришла, потому что хотела тебя увидеть. Правда хотела, Мариус. И я… я скучала, хочешь верь, хочешь не верь.

– Не верю. – Он поднялся из-за стола. – Прости, но у меня дела.

– Ты взял в дом двуликую, – хмуро сказала Ровена, – об этом весь Роутон судачит. Зачем, Мариус? Тебе нужна любовница без претензий? Чтобы постоянно рядом, под боком? В соседней комнате?

– А если и так? – усмехнулся он. Внезапно стало любопытно, как себя дальше поведет Ровена. И Мариус даже ощутил нечто вроде удовлетворения, когда красивое, правильное лицо разочарованно вытянулось. Но Ровена тоже могла держать себя в руках и быстро сделала вид, что ей все равно.

– Не противно с опечатанной? – Презрительная усмешка на красивых губах, чуть тронутых блестящей помадой.

– Тебе что за дело? – Вот теперь он уже в самом деле начинал злиться.

– Мне? Я бы предпочла занять ее место, Мариус.

Она сказала это как будто случайно. Картинно зажала ладонью рот, словно сама испугалась тех слов, что вылетели. А потом прошептала:

– Прости, я…

И, всхлипнув, выскочила из кабинета, подхватив пышный подол платья, стуча каблучками по деревянному полу.

Мариус успел только увидеть, что хорошенькие ушки Ровены сделались ярко-рубиновыми. Похоже, она и впрямь сболтнула лишнего. Вот что это было только что? Она хлопнула дверью, а в кабинете остался легкий, чуть терпкий запах ее духов. О-о, Мариус хорошо помнил этот аромат цветущего жасмина со свежей ноткой лимонной цедры. Ему тогда казалось, что он готов сцеловывать этот аромат с ее белой тонкой шеи, а потом с ключиц, прихватывая губами кожу в яремной ямке. Воспоминание мелькнуло перед мысленным взором – и рассыпалось уродливыми серыми хлопьями действительности. Ну не дурак ли?

Он подавил в себе внезапный и совершенно неуместный порыв броситься за бывшей женой. Незачем. Все кончено, покрылось корой пепла и предано забвению. А ему нужно торопиться домой, чтобы забрать Тиба и передать его из рук в руки Энгеру Фирсу, старинному приятелю и директору школы.

Пока ехал домой, нахлестывая Графа, Мариус все думал, и голова лопалась от попыток осмыслить все происходящее. В самом деле, ему более чем достаточно Ока Порядка, Магистра, Фредерика, крагха, двуликой, чтобы еще думать о Ровене.

Но все равно думалось.

И конечно же не в том ключе, как бы этого хотелось Ровене.

Вспоминались по большей части ее ежедневные стенания по поводу того, что опять нечего надеть, и что жалованье стража слишком мало для человека, который каждый день рискует жизнью ради спокойствия земель Порядка. Покрасневшие от слез кошачьи глаза Ровены, прозрачные, зеленые. Она ведь искренне полагала, что отсутствие в гардеробе последней новинки сезона – трагедия. И по контрасту сразу же другие глаза – графитово-серые, но при этом очень чистые и какие-то светлые, что ли. Да, в глазах фье Ритц жили отблески того внутреннего огня, который заставлял ее, сдыхая от голода, от боли в изувеченном лице, от безысходности, растить сводного брата. Тиберик был обузой, да еще какой. Но за год он не умер, не заболел, и хотя и был худеньким, но отнюдь не выглядел изможденным, в отличие от сестры.

Впрочем, на пирожках Марго фье Ритц тоже слегка поправилась, даже грудь вернулась на то место, где ей полагается быть.

Тут Мариус рассердился. Мысли снова поворачивали не в ту сторону, куда было нужно. Нужно думать о том, что он планировал предать Магистра. А получалось про грудь под тонкой тканью сорочки.

Когда он подъехал к дому и бросил вожжи подбежавшему Эндрю, солнце скрылось за тяжелой дождевой тучей. Порыв ветра поднял полы форменного сюртука Надзора, похлопал по лицу холодными ладонями. Осень окончательно вступила в свои права, но, глядя на особняк, на седую черепицу, Мариус внезапно решил, что осень к лицу его старому дому, темнеющему этаким древним изваянием в объятиях раззолоченных яблонь.

Он поднялся по ступеням парадного крыльца и вошел в холл. А там его уже ждали – маленький Тиберик, приодетый по сезону, с добротным кожаным чемоданом, Марго с пакетом пирожков и двуликая в теплом платье в коричневую клетку.

– Ну, я вижу, Тиберик готов, – сказал Мариус, осмотрев собравшихся.

– Готов, – пискнул малыш. – Марго мне с собой пирожков собрала.

Мариус подошел к нему, взъерошил коротко остриженные русые волосики и в очередной раз подумал, как хорошо, что взял Тиба, что может о нем заботиться.

– Целуй Марго, и отправляемся.

Тиберика не нужно было просить дважды.

Пока нянечка и малыш расцеловывались, Мариус нащупал в кармане волчок артефакта, мельком подумал о том, что в Эрифрее будет теплее, потому что она на юге, а Роутон – почти самый север земель Порядка.

– Ниат Эльдор! – Сиплый голосок Алайны Ритц заставил вздрогнуть. – Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Хмуро глянул в ее сторону. Девушка стояла, судорожно сжав на груди руки, и смотрела себе под ноги. Как всегда. Она почти никогда не смотрела в глаза, но внезапно сейчас это разозлило. Какого крагха? Разве он плохо с ней обращается? Разве хоть единожды наказал? Даже после того, как Алайна разукрасила физиономию сына полицмейстера синяками и ссадинами? Тогда, правда, он сам едва не добавил мерзавцу, но вовремя вспомнил, что не стоит сразу же ссориться со всеми важными людьми Роутона.

– Не возьмем, – резко бросил он.

И только тогда удостоился взгляда Алайны, рассерженного и в то же время опечаленного.

– Пожалуйста, ниат. – Теперь в ее голосе были слышны непролитые слезы. – Мне так важно знать, где и как будет жить Тиберик. Я буду держаться от вас подальше, чтобы…

– Не возьмем, если не наденешь шляпку с вуалью, – повторил Мариус, почему-то чувствуя себя последней сволочью.

Алайна недоверчиво посмотрела на него, пытаясь понять, шутит или нет.

– Что? – буркнул он. – Сходи за шляпкой, я подожду. У меня еще будут дела в Эрифрее, придется прогуляться по городу. Я же тебя одну не брошу, нет?

Личико Алайны подозрительно дрогнуло, а потом она бегом умчалась к себе.

– Алечка боится, что все будут на нее смотреть, – прокомментировал Тиб.

Марго же добавила сварливо:

– А вам, ниат, лишь бы над бедной девушкой поизмываться. Ей и без того досталось, бедняжке. И теперь ни семьи, ни мужа, ни детей.

– Причем тут муж и дети? – Мариус развел руками. – Марго, милая, ты вообще о чем?

– А притом, что кто ее возьмет, с этим уродливым синим пятном на полщеки?

– Ты смотришь на меня так, как будто я его ей сделал, – проворчал он. – На старого приора так надо было смотреть. Ну да, двуликих опечатывают так, чтоб это было сразу видно и чтобы ни у кого из жителей земель Порядка не возникало сомнений насчет того, с кем они имеют дело.

И снова – очень не вовремя – мысли о том, что Магистр наотрез отказался показать Око Порядка. А еще о том, что, возможно, это именно дневник Максимуса, замаранный в крови, лежал на его столе, и о том, что у самого Мариуса в бюро припрятан тот лист бумаги, который он подобрал в комнате Фредерика.

Он посмотрел на лестницу, по которой торопливо спускалась Алайна Ритц. Шляпка оказалась очень уместна: густая вуаль надежно скрывала верхнюю половину лица вместе с печатью. Только губы и узкий подбородок было видно.

Алайна молча подошла и стала рядом, а Мариус с удивлением отметил, что она выше, чем ему казалось. Макушкой до уха достает. И при этом такая тонкая и хрупкая, что, кажется, пальцем тронешь – зазвенит. А он ей на шею наступал…

– Так, – он прочистил горло, – ну все, Марго. Мы отправляемся и вернемся к ночи. Будьте осторожны, если что, уходите из дома. Хотя, думается, никто вас не навестит.

Он взял за руку Тиба, поднял его чемоданчик и оглянулся на двуликую.

– Подойди ближе. Портальный артефакт захватывает тех, кто находится в радиусе не более шага.

Девушка молча подошла и стала рядом, задев его тяжелой юбкой. А потом подобрала рукой подол так, как будто боялась запачкать ее о сапог приора.

– А мы что, полетим? – подал голос Тиберик.

– Полетим, да, – пришлось поставить чемоданчик на пол, чтобы достать артефакт.

Прикинув мысленно расположение школы, Мариус покрутил настройки, кивнул всем:

– Закройте глаза, чтобы не тошнило. Тиб, тебя это особенно касается. Марго, мы отправляемся.

И привычным уже движением вдавил кнопку, активируя портал.

…Он не предусмотрел только одно: ни Тиберик, ни Алайна раньше не путешествовали таким образом, и поэтому, когда эрифрейская мостовая резко ткнулась под ноги, Тиб попросту сел на попу, а девушка пошатнулась, так что пришлось ее придержать за локоть, чтоб не упала.

– Простите, – прошептала она, высвобождая руку, – простите меня…

– Прекрати постоянно извиняться, – рыкнул Мариус.

И когда его начало раздражать, что она его боится до дрожи в коленках? Глаза прячет, постоянно просит прощения, даже за то, в чем не виновата.

– П-простите, ниат…

Он отвернулся, поднял Тиба с земли и указал на начало широкой липовой аллеи:

– Нам туда, парень.

Закрытая школа Энгера Фирса располагалась в одном из тихих центральных кварталов Эрифреи. Это был трехэтажный особняк с яркой бордовой крышей, облицованный красным и серым гранитом. На территории располагался небольшой сад, где могли гулять воспитанники, и лужайка, где эти же воспитанники играли в мяч.

Сейчас вокруг было тихо и безлюдно, только дворник сметал мокрые листья с крыльца. Сад был наполнен влажным шелестом, пахло прелой листвой и грибами. В окна первого этажа были видны классные комнаты, и как раз мальчик в форме отвечал урок.

Уверенно шагая вперед, Мариус покосился на Тиба: глазенки малыша зажглись интересом, но он все равно крепко держался за руку сестры. Лицо Алайны было скрыто темной вуалью, но она шагала тоже довольно бодро. Понимала, что мальчику нужно получать образование. Да и к чему лишний риск, если еще какой крагх наведается?

– Тиберик, я хочу, чтобы ты старался, – сказал Мариус, – это важно, понимаешь? А если у тебя что-то не будет получаться, ты всегда сможешь спросить у старших товарищей. Ну или у меня, когда я буду тебя проведывать.

– А Алечка тоже будет?

– Тоже будет, – эхом откликнулся он, – куда ж мы ее денем.

Он оставил брата и сестру на площадке перед входом, а сам отправился в кабинет директора. Постучался и, услышав голос Энгера, вошел.

Фирс, всегда довольный жизнью весельчак, стоял у окна с миниатюрной чашечкой кофе. Он с ходу заявил:

– А я вас сразу заметил! Твои родственники, а?

– Нет.

Мариус всегда поражался тому, как некоторые люди могут настолько не меняться с годами. Фирс не менялся последние лет десять: совершенно лысый, в очках в толстой роговой оправе, с аккуратной темной бородкой. Сам кругленький, как шарик, но одетый настолько дорого и элегантно, что эта излишняя полнота кажется этакой эксцентричной деталью его облика. Энгер словно застыл во времени. Про себя Мариус точно знал, что жизнь его побила изрядно, оставив отметины в виде шрамов, ранней седины и чрезмерной язвительности.

– Тогда кто? – Фирс прищурился сквозь очки. – А впрочем, не важно. Ты малыша хочешь ко мне определить? Ну что же ты, дружище, не стой, присаживайся.

Мариус послушно опустился в огромное кожаное кресло.

Ему все нравилось в кабинете Энгера. Нравилось, что всегда тепло – Фирс не скупился на обогревающие кристаллы, нравилось, что в воздухе витают запахи кофе и ванили. Старинная мебель с резьбой, тяжелые бархатные портьеры цвета мха тоже нравились. В кабинете Энгера Фирса на Мариуса нисходили спокойствие и совершенно детская безмятежность – те чувства, которые должен ощущать человек в храме Пастыря. Но в храме Мариус постоянно задавался вопросами, на которые не имел ответов, и оттого чувствовал себя несчастным, а в кабинете Фирса просто радовался тому, что сам он – есть, и старый приятель Фирс тоже жив и здоров, и потому его неизменно охватывало легкое, искрящееся, такое мимолетное чувство счастья.

– Значит, ты привел мне ученика, – начал Энгер.

– Он сирота, его родителей убил крагх, – сказал Мариус, – ему пять с небольшим. Я знаю, что маловат еще, но он кажется мне смышленым. И… Энгер, не обижай его. Парню и без того досталось.

– А кто это с ним? Эта изящная ниата с вуалью?

– Сестра его.

Энгер еще раз посмотрел в окно, затем сказал:

– Хорошо, что ты начал забывать Ровену.

– Странные выводы, – Мариус усмехнулся, – это всего лишь сестра мальчика. Кстати, его зовут Тиберик Ритц.

– Никаких выводов, – Энгер энергично махнул рукой, – ты меня знаешь. Я просто радуюсь, что ты перестал себя казнить, что в твоей жизни появились новые люди.

– Я теперь приор Роутона.

– Ну, тем лучше, тем лучше… Э, погоди, так ты уехал из столицы?

– Уехал, – вздохнул Мариус, – теперь охраняю северные окраины.

– Ну вот, и выпить не с кем будет. – Энгер шутливо схватился за сердце. – Впрочем, с тобой толком и не выпьешь. Ты же у нас олицетворение всей святости Надзора. Идеальный просто собутыльник, все оставишь другу.

Мариус пожал плечами:

– Ну, что есть, то есть.

– А знаешь, хорошо, что ты мальчонку привел. У меня как раз есть четверо таких вот малышей, я под них даже отдельную группу организовал. Пока только грамота и начала арифметики. Думаю, он вполне потянет.

– Если будут сложности…

– Ай, не беспокойся. Я приставлю к нему кого-нибудь постарше. У меня есть очень смышленые парни, некоторые даже изобретательством занимаются.

Они поболтали еще некоторое время, вспоминая былые времена, потом Энгер засуетился, сказал, что нехорошо заставлять ниату так долго ждать. Спустились во двор, где застали Алайну на коленях перед братом. Она его обнимала, крепко прижимая к себе, что-то шептала на ухо и гладила по голове. Тиб раскраснелся и шмыгал носом, но не плакал. Посмотрел ясными глазами на Энгера, и Мариус вдруг уверился, что все будет хорошо – по крайней мере, с этим маленьким наследником семьи Ритц.

Насчет себя самого такой уверенности уже не было.

– Алайна, Тиб, – сказал он, – это директор школы, ниат Энгер Фирс. Тиберик, ниат Фирс берет тебя в школу.

– И даже будет отпускать на каникулы, если ниат Эльдор за тобой будет приезжать, – довольно сказал Энгер. – Ну что, юный Ритц, ты готов радовать нас своим прилежанием в учебе?

Тиб сжал руку сестры и кивнул:

– Да, ниат Фирс.

– Спасибо, – подала голос Алайна, – спасибо, ниат Фирс. Тиберик будет очень стараться. Он ведь понимает, что это нужно, очень нужно ему самому. Так ведь, Тиберик?

Малыш важно кивнул. Окинул всех собравшихся внимательным взглядом. А потом спросил:

– Ниат Эльдор, вы правда будете меня навещать? А я буду вас ждать. И тебя, Алечка, тоже буду ждать.

Осень в столице куда мягче, чем в Роутоне. Мариус не без удовольствия смотрел по сторонам; в послеобеденное время центральные улицы Эрифреи были полны людей, звуков и разнообразных цветов. Все двигалось и перемешивалось – темные сюртуки служащих, белые воротнички, шляпы, пышные юбки. Крытые экипажи, лошади всех мастей – рыжие, гнедые, в яблоках. И витрины кафе и магазинов, броские, декорированные кленовыми листьями из желтой и коричневой бумаги, пузатыми оранжевыми тыквами, плетеными косичками из тонких прутьев и соломы.

В одной руке Мариус нес тяжелый сверток с охранными артефактами, другую согнул в локте – на ней, подрагивая, лежала узкая ладонь Алайны Ритц. Девушку пришлось изрядно уговаривать, чтоб взяла его под руку и чтобы все это выглядело естественно. Не было видно ее выражения лица из-под вуали, но она сжимала губы так, что казалось, решается на нечто невероятное.

– Я… я не могу, – шептала она, – простите.

Не могу или не хочу?

И только когда Мариус рыкнул на нее, обреченно подошла и положила ладонь на жесткий рукав сюртука. Ну подумать только, как будто обесчестил!

Теперь она шла рядом и молчала, но даже в ее молчании Мариус чувствовал обвинение во всех возможных грехах. Зачем только с собой взял?

– Тебе чего-нибудь хочется? – спросил он, желая нарушить тяжкое молчание.

– Нет, ниат Эльдор. Спасибо. Ничего не нужно. Вы и без того так много сделали для Тиберика… и для меня.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я просто избавился от него, потому что он мне мешал.

– Нет, что вы, ниат Эльдор. Я понимаю, что Тиберику все равно нужно было в школу. И потом, это нападение…

Она умолкла и покачала головой.

– Да, ночной визит интересен, с какой стороны ни глянь, – согласился Мариус, рассеянно поглядывая по сторонам.

Они находились в квартале Эрифреи, следующем за Королевской площадью. Здесь было полным-полно фешенебельных ресторанов с открытыми террасами. Мариус заприметил свободный столик и потянул Алайну туда. Она, словно почувствовав неладное, начала упираться. Пришлось шикнуть – сразу обмякла, покорно засеменила следом.

– Не надо, – пискнула едва слышно.

– Почему? Я проголодался. Или ты хочешь рядом постоять? Шляпку свою можешь не снимать, я не заставляю.

В итоге он, как и подобает ниату с должным воспитанием и образованием, отодвинул стул и помог Алайне Ритц на нем расположиться. Сам же уселся напротив и взял меню.

– Выбери, что будешь.

Она вздрогнула, кивнула и вяло взялась за свою папку.

– Ты ведь читать умеешь? – на всякий случай спросил Мариус и получил в ответ еще один горестный кивок.

Откинувшись на спинку добротного стула, он выбрал себе свиную отбивную, овощи с дымком, салат. К этому времени рядом со столиком уже стоял официант, и Мариус продиктовал заказ.

– Ты выбрала? – спросил он Алайну, замершую с меню в руках.

– Да, – она вздрогнула чуть заметно, – мне, пожалуйста, кофе.

У Мариуса появилось стойкое желание ее придушить. А еще лучше – даже не придушить, нет. Отшлепать. По упругой маленькой заднице.

– Ниате то же, что и мне, – жестко сказал он. – И еще песочное пирожное со взбитыми сливками, к кофе. – И с треском захлопнул меню. А когда официант отошел, процедил: – Ты решила меня взбесить?

– Нет, что вы, – кажется, она вздохнула, – здесь все так дорого.

– Но если я сюда зашел, то, наверное, понимаю, сколько все будет стоить.

Алайна помолчала. А потом вдруг спросила:

– Зачем мы здесь, ниат Эльдор? Зачем все это?

– Я не могу поесть?

– Меня… меня вы зачем сюда привели? Неужели вы не понимаете, как это все больно – сознавать, что больше никогда всего этого не будет? Это все равно что дразнить голодного щенка. Вам это нравится?

– Хорошо, – он пожал плечами, – в следующий раз я буду обедать, а ты постоишь у входа. А так-то… Я хотел с тобой поговорить.

– О чем? Вам же не о чем со мной разговаривать.

«Еще и язвит!» – Он невольно усмехнулся.

– Расскажи о себе. Я хочу знать, кто живет в моем доме и почему среди ночи ко мне приходит крагх.

– Я не знаю, – тихо ответила она и передернула плечами. – Мне не верится, что он приходил именно за мной. Мне кажется, здесь какая-то ошибка.

В это время принесли заказ, Мариус молча дожидался, пока официант уберется восвояси. Алайна сидела на стуле прямо, положив руки на край стола, и Мариус с удивлением подумал, что у нее красивые руки. Тонкие длинные пальцы, узкие ладони. На таких пальцах недурственно смотрелось бы колечко, допустим, с раухтопазом.

– Ты знала, что приемный ребенок? – спросил Мариус, когда они остались одни. – Бери, ешь и рассказывай.

Он поймал себя на том, что завороженно наблюдает за движениями ее рук, за тем, как аккуратно взяла нож и вилку, как отрезала кусочек отбивной и положила в рот. Изящно, словно ниата из самых верхов.

– Да, приор Эльдор. Конечно, знала. Мне об этом сказали, когда мне было лет шестнадцать. Я тогда все спрашивала, почему не похожа ни на маму, ни на отца. Отец был светловолосым, мама тоже. Ну, как Тиб. И голубоглазые. А я совсем другая.

– Хорошо. – Он кивнул и отдал должное прекрасной сочной отбивной. Мясо так и таяло на языке. – Тебе что-нибудь известно о том, кем были твои настоящие родители?

– Нет, – голос звучал удрученно, – но я не уверена, что хотела бы о них знать. Почему я должна желать что-либо знать о женщине, которая меня бросила? Крошечного младенца просто оставила на пороге у чужих людей.

– Тебе неизвестно, что ее побудило к этому, – возразил Мариус, – хотя я бы тоже такого не одобрил. Ну и ты, судя по всему, из другого теста. Тиба не бросила, хотя он был обузой для тебя.

– Как я могла его бросить? Я его люблю. Я помню, когда он родился, был таким крошечным, сморщенным, даже не мог разжать кулачки. И глазки сизые были, и на голове пушок.

– Детей любишь? – невольно спросил Мариус. И укололо больно под сердцем. У него тоже мог бы быть ребенок, если бы Ровена дала ему родиться.

– Люблю, – ответила Алайна, – но не всех, ниат Эльдор. Тиберика люблю. И своих, наверное, любила бы. Очень. Никогда бы не бросила.

– Почему – любила бы? Разве ты не можешь иметь детей?

– Потому что я двуликая, а двуликим такое счастье, как семья, не положено.

– Но, в общем, печать на лице не мешает тебе родить ребенка?

Мариус пожалел, что за вуалью не видит выражения ее лица. А хотелось бы.

– Не мешает, – медленно проговорила Алайна, – но вы не понимаете. Мне всегда хотелось семью, настоящую, любящую. И у детей должен быть отец. А теперь всего этого у меня никогда не будет.

– Не делай преждевременных выводов, – буркнул Мариус.

– Разве они преждевременные? – спросила Алайна с такой болью, что ему вдруг захотелось рассказать ей все – и про Фредерика, и про собственные сомнения. Про то, как ноги проваливаются в трясину и вера в непогрешимость Магистра потеряна…

Но рассказать значило, прежде всего, подвергнуть опасности. Которой, как ни крути, и без того хватает.

– Никто не знает, что будет завтра, – отстраненно ответил он, – может случиться все что угодно… и с кем угодно. И то, что сейчас ты двуликая и находишься за пределами нашего общества, вовсе не говорит о том, что так будет всегда.

– Я знаю, что за Пеленой печати не будет, – вдруг сказала Алайна. – Иногда я думаю, что могла бы уйти туда. Теперь, когда Тиберик не один.

– Снова пытаешься удрать? – Мариус вздернул бровь. – Трусишь?

– Нет, – она выпрямилась, – я не боюсь. Но понимаю, что мне здесь не место, ниат Эльдор. И никогда места не будет.

– Ну хорошо… – Отбивная была съедена, Мариус отставил тарелку. – Расскажи еще о себе.

– Что я могу вам рассказать, ниат Эльдор? Вам это не будет интересно, – сказала девушка после некоторого молчания.

– Возможно, ты не права. Расскажи, чем ты занималась, когда жила у родителей. Может быть, у тебя был жених? Ведь был же? Что любила, что нет? Как уже говорил, я должен понимать, кто живет в моем доме.

Сложно разговаривать с человеком, у которого на виду только губы и подбородок. Не понять, что в глазах – боль, ненависть, презрение? Ему бы очень хотелось знать, что чувствует двуликая, сидящая напротив. Но не сдергивать же шляпку с вуалью.

– Я помогала им, – глухо сказала Алайна, и ее губы задрожали. – Я помогала переплетать книги, украшала переплеты для дорогих изданий. Я рисовала иллюстрации. Я вышивала. Я реставрировала пострадавшие старые книги, копировала страницы. Я… я думала, что когда-нибудь у меня будет семья, такая же дружная, как наша. И вот.

– Слишком себя жалеешь. – Мариус смял салфетку. – Посмотри на меня. Я тоже потерял все. У меня были отец, мать, два брата и сестра. До сих пор помню ее розовые шелковые платьица и атласные ленты в косичках. А потом мы отправились на пикник, но шел дождь, и поэтому свернули в придорожную таверну. Там, в обеденном зале, никого толком не было. Так, молодой парнишка в углу сидел. Мы пили чай, когда в зал, вынося дверь, ввалились два мужика, вроде как пьяные. Их искорежило вмиг, они перестали быть людьми. И я успел тогда спрятаться. Сидел под столом и слышал… все это. Видел, как сверху на пол падают капли крови. Мне повезло в каком-то смысле, Надзор засек активность Пелены. Но я видел, что осталось от моих братьев. И от сестры.

– Но ведь это была не я, – прошептала Алайна, внезапно сгорбившись, – это не я их убила.

– Да, но такие, как ты. Впрочем, не это важно. Хочу, чтоб ты знала, что я понимаю: ты несешь тяжкую ношу. Но повторяю, никто и никогда не знает, что может случиться завтра.

– Я перестану быть двуликой? – усмехнулась она.

– Нет. Ты – не перестанешь. Но мир вокруг может внезапно измениться.

– Хотелось бы знать, как именно.

Он пожал плечами, покосился на официанта, который нес кофе и пышное пирожное.

– Я и сам не знаю, Алайна. И должен признать, что мне это нравится все меньше и меньше. Скажи, ты пробовала летать?

Двуликая кивнула:

– Да, ниат Эльдор. В тот раз, когда не стало мамы и папы.

– И когда ты убила крагха. И как тебе удалось с ним разделаться? Он же был огромный, сильный. И ты – маленькая двуликая.

– Сама не знаю, ниат Эльдор. Но я смогла взлететь. У меня получилось. А он… он как будто опасался мне навредить. Я иногда думала – как же так? Убил моих родителей, а меня боялся тронуть? И я не знаю, что на меня тогда нашло. Мне ведь никогда не хотелось кого-то убивать, никогда…

Она запнулась и опустила голову. А подошедший официант принялся составлять на скатерть фарфоровые чашечки с густым ароматным кофе, пирожное, песочную корзиночку, наполненную взбитыми сливками.

– Как думаешь, насколько высоко ты можешь взлететь? – тихо поинтересовался Мариус.

Мысль, зародившаяся у него совсем недавно, не давала покоя. Это было рискованно, очень. Но могло случиться так, что игра стоит свеч и что все, что будет сделано, на самом деле будет сделано во благо.

Алайна пожала плечами:

– Думаю, достаточно высоко, ниат Эльдор. У меня не слишком много опыта в подобных вещах, как вы понимаете, поэтому точно сказать не могу.

Глава 7

Бал осеннего равноденствия

Этого события Алька ждала с замиранием сердцем. Как объявила Марго, прекрасной традицией Роутона был бал в честь осеннего равноденствия, который обыкновенно проводился в доме ниата Эльдора. И его должность при Святом Надзоре вовсе ни при чем, просто так повелось – семья Эльдоров всегда устраивала балы, и даже страж Мариус Эльдор устраивал балы, несмотря на довольно скромное содержание и наследство, которое в основном выражалось в долгах.

– Ах, как блистала ниата Ровена, – Марго смешно закатывала глаза, – какие у нее были дивные туалеты! Вырез, правда, всегда был низковат, на мой взгляд, но… Как сверкали голубые топазы в колье на ее молочной коже!

– А что, красивая была жена у ниата Эльдора? – любопытствовала Эжени. – Интересно, он будет еще раз жениться?

– Больно угрюмый стал, – старушка качала головой, – раньше и то был светлее, что ли. А сейчас совсем бука. Впрочем, он и маленьким был букой, помню, как же.

– Но угрюмость не должна помешать ему жениться вторично, – не унималась Эжени. – К тому же, я думаю, в Роутоне найдется достаточно девушек, которые с радостью согласятся стать его женой. Так ведь, Алечка?

И бал неотвратимо приближался.

По указанию Эльдора были наняты помощницы на кухню, но, к сожалению, это не избавило Альку от необходимости подносить кушанья. Она хотела попросить, чтобы приор позволил ей не появляться на людях, но не посмела. Да и подозревала, что откажет. Ему-то что? Не на него ведь будут глазеть. И потом, она все чаще ловила себя на странном ощущении, что Эльдор пользуется любой возможностью, чтобы она была у него перед глазами. То требовал, чтобы приносила вечером чай в кабинет, то капризничал по поводу слишком жестких льняных простыней, и тогда Альке приходилось бегом бежать в кладовую, искать чистые простыни и перестилать их. А по утрам вообще взял за моду просыпаться вместе с прислугой и наведываться на кухню, где хозяйничала Эжени, а Алька ей помогала.

Вот и этот бал. Альке было неприятно о нем думать. А еще более неприятно было думать о том, что там будет и полицмейстер с сынком, и еще много таких же, а она вовсе не собирается терпеть мужские руки у себя под юбкой.

Одна была отрада: каждый день она писала Тибу. На удивление, приор сам позвал ее в кабинет, выдал артефакт-почтовик и показал, как им пользоваться. Он оказался настроен на кабинет директора, и Эльдор заверил, что договорился со своим старым приятелем о том, что тот будет читать письма Тиберику. Почтовик оказался простым ящичком с множеством латунных накладок, которые следовало провернуть определенным образом, чтобы отправить письмо. Когда шестерни сцеплялись в нужной комбинации, почтовик окутывало зеленоватое свечение и письмо оказывалось в почтовике директора.

Альке очень хотелось верить, что ниат директор сдержит обещание и будет читать Тибу ее коротенькие записки.

Ниат Эльдор не сомневался в приятеле. Алька даже спросила, откуда такая уверенность, ведь директор занятой человек. Эльдор лишь хмыкнул и сказал, что для него у Фирса время всегда найдется.

Но, как бы там ни было, наступил вечер, когда в особняк Эльдоров стали съезжаться гости. К этому времени в больших гостиных все блестело чистотой, столы были расставлены, закуски источали приятнейшие ароматы, а пирамиды бутылок с выдержанными винами должны были привести в восторг даже самого взыскательного гурмана.

– Послушай, милая, – сказала Марго, – если тебе неприятно там находиться, ты, конечно, пару раз принеси закуску, ну тарелки там замени, а потом, когда гости изрядно наберутся и начнут танцевать, возвращайся на кухню и посиди тут, в уголке.

Алька благодарно кивнула и решила, что именно так и сделает.

Пусть там… пляшут.

Когда-то она тоже любила танцевать, но все закончилось в одночасье, вместе с гибелью родителей.

Гостей было много. Мужчины в великолепных сюртуках, сшитых по последней моде. Женщины, все как одна, в светлых платьях с пышными юбками и глубоким декольте. Бриллианты переливались в свете лайтеров, было шумно, и Альке, которая носила туда-сюда подносы, казалось, что она плывет сквозь невероятно густой рой ярких бабочек, теряясь в тяжелых ароматах дамских духов.

Впрочем, все было вовсе не так страшно, как ей казалось.

На нее почти не смотрели, разве что иногда за спиной раздавались тревожные шепотки. Двуликая, как можно. Да вы посмотрите, на ней же ошейник подчинения, ничего она не сделает. Ну и печать. Подумаешь, двуликая. Приор Святого Надзора может и крагха домой притащить и в клетке его держать.

Один раз, правда, на Альку раздраженно прикрикнула очень красивая блондинка в нежно-сиреневом платье:

– Куда прешь, дура, со своим подносом?

Алька смутилась. Не то чтобы испугалась, но слышать такое было неприятно. Тем более что она этой ниате ничего плохого не сделала. Просто женщине захотелось поскандалить и побольнее задеть ее, безответную служанку.

– Извините, – сказала Алька и развернулась, чтобы поскорее уйти, держа в руках тяжелый поднос с грязными тарелками.

– Ходит тут, синяком своим светит, – фыркнули за спиной.

Но в этот момент к женщине подошел кто-то, и Алька успела услышать:

– Ровена, зачем ты к ней цепляешься? Мы сюда не за этим пришли.

Неужели жена? Вернее, бывшая жена? И ведь хватило наглости явиться.

– А за чем же? Зачем мы здесь вообще? – Голос блондинки обиженно звенел.

– Ну, приор пригласил. Развлечься, наконец. Дорогая, мы с тобой полгода уже никуда не выезжали…

Алька невольно поискала глазами Эльдора. Он стоял в отдалении и беседовал с судьей Роутона. В белоснежной сорочке, в замшевом сюртуке шоколадного цвета. И Алька отчего-то почти почувствовала его запах – старые книги, дерево, кофе и горький шоколад. Она встряхнулась и поспешила дальше. Конечно же он с легкостью найдет себе и вторую жену и третью. Видный мужчина. Ну а то, что характер тяжеловат, так это не редкость.

Она сделала еще один круг по сбору тарелок и салфеток.

И еще один.

Разговоры в залах становились все громче, винный запах забивал ароматы духов. А потом заиграл квартет скрипачей, специально для этого приглашенных. Начинались танцы, и Алька поняла, что настал тот момент, когда имеет смысл тихонько убраться в кухню и дожидаться там окончания приема.

Она оглядела столы, убедилась, что все в порядке, и торопливо двинулась к выходу, когда чья-то крепкая рука очень по-собственнически обхватила ее за талию.

– А-а, моя птичка, – нетрезвым голосом произнес приор Эльдор. – Куда это ты собралась?

– На кухню… Что вы делаете, ниат Эльдор? – Последнее она пискнула, не сдержавшись, потому что приор недвусмысленно прижал ее спиной к себе.

Алька исподлобья глянула на гостей. Те, кто видел этот странный маневр Эльдора, лишь понимающе заулыбались и тут же отвернулись, сделав вид, что ничего такого не происходит.

– Что я делаю? – Он рассмеялся, потом икнул. – Что я дела-а-а-аю? Я хочу… да, я хочу приятной компании, птичка.

– У вас и так приятная компания, – буркнула Алька. – Да отпустите же, как вам не совестно! Я же двуликая, забыли?

Ей просто не верилось в происходящее. Это не Эльдор, нет. Он никогда так себя не вел. С ней уж точно никогда. И в то же время это был он, никуда от этого не денешься.

– Мне хочется твоей компании, птичка. – Он говорил это громко, ничуть не таясь, и кое-кто начал оборачиваться. – Хочется прямо сейчас. Я же твой хозяин, ты забыла? А что должна делать рабыня для хозяина, птичка? Все, что он захочет.

– Зачем вы… так! – Алька поняла, что стремительно краснеет.

Он словно ковырнул в зарастающей ране ножом, напомнив о ее статусе.

Собственно, все к этому и шло. Ну а что? Взрослый мужчина. А двуликие в борделях работают, и там никто не смотрит на их печати.

– Птичка, моя птичка, – обжигающий шепот заставил ее съежиться, – хочу тебя прямо сейчас.

И не успела она возразить или хотя бы упереться каблуками в пол, потащил к выходу из гостиной. В коридор, откуда лестница вела на второй этаж.

– Перестаньте, – пропыхтела Алька, упираясь и хватаясь руками за поручни. – Отпустите! – Это уже крикнула.

Но Эльдор, несмотря на то что шагал нетвердо, тащил ее вверх без особых усилий. Кто-то внизу видел их возню и рассмеялся.

– Набрался наш приор, – услышала Алька. – Надо ему бабу нормальную, а не это…

– Что вы делаете? – в отчаянии пропищала она. – Зачем? Не надо, пожалуйста, оставьте меня!

– Тихо, – рыкнул он на ухо.

И прижал к себе спиной так, что у Альки в глазах потемнело.

– За что вы так со мной, – выдохнула она, – за что?

Бороться не получалось или получалось очень плохо. Алька и сама не заметила, как в потемках Эльдор дотащил ее до двери своей спальни, весело посмеиваясь и бессвязно бормоча что-то про маленькую юркую птичку. А потом он легко втолкнул ее внутрь – да так, что она летела почти через всю комнату и упала рядом с кроватью. Эльдор зашел следом и закрыл дверь. Звоном траурного колокола громыхнула задвигаемая щеколда.

Все, что пришло в голову, – это сжаться в клубок, подтянуть ноги к груди и закрыть руками голову. В темноте послышался прерывистый вздох, затем раздались тяжелые звуки шагов. Жесткие горячие пальцы сомкнулись на запястьях, медленно потянули вверх. Алька всхлипнула. Все еще не верилось, совсем. Неужели вот так все и будет?

– Алайна, – тихо сказал Эльдор, опускаясь рядом на колени, – не надо меня бояться. И приношу свои извинения. Ну же, не надо плакать. Давай, садись на кровать.

Сквозь бушующие вихри паники, страха, отторжения Алька ощутила, что от приора совершенно не пахнет спиртным. Он был здесь, рядом в потемках, даже очень близко, но при этом дыхание его пахло только кофе. Ни капли вина.

– Зачем вы все это сделали? – растерянно прошептала она и всхлипнула. Слезы сами собой потекли по щекам.

– Плохой спектакль, согласен.

Она не могла различить выражение лица приора, которое плавало во тьме блеклым пятном. Он взял ее под мышки, без усилий поднял и усадил на край кровати. Алька обхватила себя руками за плечи и опустила голову. Теперь она окончательно запуталась. Что он там задумал?

Приор присел рядом, кровать заскрипела под его весом.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, – негромко сказал он. – А все это представление только для того, чтобы все были уверены, что мы ближайшие два часа будем находиться в особняке.

Алька пробормотала:

– Это было очень некрасиво с вашей стороны. Теперь я не только двуликая, но еще и шлюха в глазах всех ваших гостей.

Эльдор невесело рассмеялся.

– Ты считаешь это постыдным, а многие среди присутствующих с удовольствием поменялись бы с тобой местами. Впрочем, я не это собирался с тобой обсуждать. Ты говорила, что можешь летать. Мне нужно, чтобы ты заглянула в окно одной башни.

Алька невольно улыбнулась. Вот ведь, все просчитал. И пока все будут думать, что приор Надзора, как следует надравшись, предается разврату с собственной служанкой, они успеют воспользоваться порталом и сделать все, что он запланировал.

А потом сникла. Повернулась к нему и тронула пальцем изуродованную щеку.

– У меня печать, ниат Эльдор. Даже если бы я хотела вам помочь, все равно бы ничего не получилось. Печать не даст мне обратиться. Она ведь давит мою вторую сущность.

– А ты, – голос Эльдора упал до шепота, – ты хочешь мне помочь?

– Я не знаю, – честно ответила Алька. – С одной стороны, если я сделаю что-то для вас, ничего не изменится для меня лично. С другой стороны, я не вижу причин, чтобы отказывать. Все же вы устроили Тиба в хорошую школу, а это дорогого стоит.

Они замерли друг против друга, словно набедокурившие школяры в ожидании учителя. Алька сама не понимала, чего ждет. Ей было одновременно и страшно, и как-то необыкновенно щекотно в груди, как будто она стоит на пороге потайной комнаты, а внутри ее ждет нечто совершенно новое. То, чего она никогда не знала раньше. В темноте глаза Эльдора казались совершенно черными и безумными, а сам он почему-то злым и печальным, так что Альке внезапно захотелось его просто погладить по волосам и успокоить. Так, как она успокаивала Тиберика.

Внезапно он разорвал зрительный контакт и резко поднялся.

– Я не ставил эту печать, – быстро произнес приор, – но если ты согласишься мне помочь, в моих силах ее снять.

– Что?.. Вы это серьезно?

– Мне нужно, чтоб ты летала, – уже совершенно спокойно, размеренно произнес Эльдор. – Ради этого я сниму печать.

Алька ощутила, как холодеют руки.

Снять печать… Пастырь! Она даже не думала, что это возможно. Хотя бы на несколько часов почувствовать себя человеком. Вспомнить, что значит быть просто девушкой, а не тварью с уродливым штампом на полфизиономии. Заманчиво, да. И как же больно будет потом. Ведь печать придется ставить обратно.

– Это очень больно, ставить ее обратно, – произнесла она, стараясь не смотреть на Эльдора, – не уверена, что хочу все испытать снова.

– Мне очень нужно, чтобы ты летала. – В голосе Эльдора звякнула сталь. – Я готов… я готов отложить повторное опечатывание.

– Отложить?

Он развел руками, темный силуэт в густом мраке.

– Всегда можно найти предлог. Главное, уметь его правильно сформулировать в терминах догмата Святого Надзора.

Алька моргнула. Да что ж такое-то? Ради каких-то своих целей, вот в эту самую минуту, ниат Эльдор идет на преступление. Страшный риск для них обоих. Но пожить еще немного без отвратительной печати – разве оно того не стоило?

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, я согласна. Я помогу вам, приор Эльдор.

– Раздевайся, – последовал равнодушный приказ.

– Ч-что?

– Я дам тебе длинный плащ, – принялся разъяснять он, – ну подумай сама, как ты будешь перекидываться в платье. Завернешься в плащ, сделаешь, что нужно, а потом вернемся сюда, и снова оденешься.

«И в самом деле», – согласилась Алька.

Это был весьма разумный довод.

В подтверждение своих слов Эльдор прошел куда-то в угол комнаты, а вернулся уже с тяжелым плащом в руках. Положил его на кровать рядом с Алькой.

– Отвернитесь, пожалуйста, – попросила она.

Ощущение было такое, словно она на бешеной скорости падает в пропасть. Зачем она лезет во все это? Приор-то выйдет сухим из воды, а вот она, да ежели поймают… Что тогда с ней будет? Если попадется Надзору – будут пытать. Убьют и замучают.

Но руки уже тянулись к застежкам платья, и очень скоро Алька осталась в чем мать родила. Подхватила плащ – он оказался с капюшоном, закуталась в него до самых пяток. И дрожащим голосом позвала:

– Ниат Эльдор! Я готова.

– Отлично. Теперь моя очередь.

Он подошел ближе, взял сперва ее лицо в ладони и долго смотрел. Потом легко прикоснулся подушечкой большого пальца к рельефу печати.

– Потерпи немного. И лучше зажмурься.

Алька так и сделала. Приор начал читать словоформу заклинания, его низкий голос рокочущим барабаном отзывался в ушах. Сквозь плотно закрытые веки заскользили зеленые блики. Потом щеку легонько закололо – как раз там, где была печать, – обдало приятным холодком, и все пропало. Остались только руки приора, которые он так и не убрал с ее щек. Алька поморгала.

– В-все? Все, ниат Эльдор?

– Все. – Он кивнул, так ее и не выпустив. Стоял и смотрел, смотрел, отчаянно пытаясь высмотреть в ее чертах что-то понятное ему одному.

– Ниат, – Алька завертела головой, – время! У нас ведь не так много времени.

– Да, время… – Он, все еще впиваясь в нее взглядом, шагнул назад.

Рука Альки как будто сама взметнулась ощупать печать – и наткнулась на совершенно ровную кожу. Это было так непривычно, так необыкновенно приятно, что она едва не запрыгала от радости. А потом вспомнила, что под плащом ничего нет. И что впереди ее ждет, возможно, не самое приятное дело.

Эльдор крутил в пальцах знакомый уже артефакт-волчок, тускло блестящий, оплетенный латунными узорами.

– Иди сюда, – позвал он, – открываю портал.

На этот раз голова кружилась меньше. Понятное дело, путешествовать таким образом дело привычки. Алька ступила на мостовую и огляделась: пространственный тоннель выплюнул их в темной аллее, которая через десять шагов упиралась в каменную стену. Было по-осеннему свежо, тревожно шелестела листва, сквозь прорехи в кронах виднелись колкие кристаллики звезд. Алька снова почувствовала себя летящей в бездонную пропасть, но это было захватывающе, страха не осталось.

Она посмотрела на Эльдора и поняла, что все это время он терпеливо стоял рядом и смотрел на нее. Алька прочистила горло и спросила:

– Что я должна сделать?

В ответ Эльдор аккуратно приобнял ее за плечи и подвел ближе к стене. Над их головами как раз оказалось свободное пространство, и он указал куда-то вверх и вбок:

– Видишь башню?

Приглядевшись, Алька и в самом деле ее увидела – высоченную, отсюда кажущуюся тонкой иглой, впившейся в бархатное небо. И на самом верху ее что-то светилось.

– Я хочу, чтоб ты полетела туда, Алайна. – Голос приора внезапно дрогнул. – На самом верху башни, под крышей, есть окна. Нам говорили, что без этих окон не будет происходить взаимодействия между Оком Порядка и Пеленой. Тебе надо будет осторожно заглянуть в эти окна, внутрь не лезь… И потом рассказать о том, что именно ты там увидела.

– Высоко, – растерянно пробормотала Алька.

– Высоко, – согласился Эльдор, – но иного выхода я не вижу. Башня хорошо охраняется внизу, портальная материя иссечена. То есть туда можно попасть либо на крыльях, либо по лестнице – но лестница исключается.

– А что я должна там увидеть? Что мне искать? – Она не отводила взгляда от башни. Свет наверху завораживал и как будто притягивал, так что Алька напрочь забыла о том, что стоит босиком на холодных камнях.

Приор задумался на минуту, потом пояснил:

– Там, в той комнате, должно быть что-то вроде устройства, большого устройства. Знаешь, сложный такой артефакт, похожий на яйцо. Его трудно будет не узнать – но только в том случае, если он там действительно есть.

– Хорошо. – Алька кивнула. Потом отошла чуть в сторону. – Отвернитесь, пожалуйста. Мне нужно перекинуться. А я, честно говоря, не очень умею это делать.

Эльдор молча развернулся к ней спиной, сложил руки на груди. Алька еще раз огляделась, было темно, тихо, они совершенно одни в этой аллее. Дернула завязки на плаще.

Страшно.

Но чем скорее она сделает то, что нужно приору, тем скорее они вернутся домой, тем меньше шансов, что их заметят.

Единственной проблемой было то, что Алька еще ни разу не перекидывалась по собственной воле. Тот, первый раз, не в счет.

Порыв ветра хлестнул по обнаженному телу, кожа вмиг покрылась мурашками. И зубы застучали. Так… как же ей перекинуться?

Она попыталась сосредоточиться, заглянуть вглубь себя. Что, во имя Пастыря, она должна там увидеть? Свою вторую сущность? Но как? И она ведь молчит сейчас, затаилась…

Накрыла паника – а что, если не получится?

Алька даже головой замотала. Нет-нет, все должно получиться. Она ведь обещала помочь – и поможет.

Попыталась вспомнить, что чувствовала, когда это произошло с ней впервые. Ощущения. Даже не мысли, их тогда не было. То, что происходило с телом. Легкую ломоту в пальцах, когда когти пошли в рост, приятное тянущее чувство во всем теле. Обращаться в крагха было не больно, а вот обратно в человека – то еще удовольствие…

Казалось, ничего не происходит. Алька разочарованно вздохнула, посмотрела в широкую спину Эльдора, потом на свои руки и едва не взвизгнула. Предплечья сделались темными от мелких мягких перышек, а пальцы оставались все теми же, человеческими.

«Еще. Надо еще пытаться».

Она напряглась, снова пытаясь вернуться в то состояние, зажмурилась, стиснула зубы. Позвоночник прострелила боль, что-то хрустнуло меж лопаток, неприятно, но вполне терпимо. Алька чувствовала себя так, словно ее человеческая оболочка рвалась подобно бумаге, выпуская на свет… что именно? Тяжелые крылья, которые уже в следующее мгновение начали тянуть ее назад, перевешивая. Она инстинктивно сложила их, перья защекотали лодыжки, плечи словно диковинный плащ укрыл. Потом искривились ноги, ступни распухли, треснули, и совершенно бескровно покрылись кудрявыми перьями, а из каждого пальца вытянулось по кривому когтю. До рук преображение дошло в последнюю очередь. Алька с тоской наблюдала, как вместо розовых ноготков вылезли черные изогнутые когти. Она посмотрела на свое тело и поняла, что можно даже не прикрываться: грудь была надежно спрятана за пышным перьевым воротником. Ну и то, что ниже пояса, тоже все заросло пушистыми перьями.

Внезапно ей захотелось разреветься. Ну почему, почему все это с ней? Она ведь искренне хотела замуж, хотела семью. А теперь вот…

«Курица недоделанная».

– Крагх, почти что боевая трансформация, – прокомментировал Эльдор.

Оказывается, он уже повернулся. Алька со страхом посмотрела ему в лицо – пожалуй, более всего боялась, что он будет смотреть на нее с ужасом и отвращением, как и подобает смотреть на чудовище. Но лицо Эльдора казалось высеченным из мрамора. Если ему и было противно, виду он не подал.

– Ну вот… – Алька вздохнула и развела руками. Крылья распахнулись, раскрылись за спиной, и, покосившись на них, она вдруг поняла: они очень, ну просто о-очень большие.

Эльдор шагнул к ней, усмехнулся.

– Синяя птичка. Должно быть, при свете дня это красиво, если не брать в расчет абсолютно чуждую природу и враждебность крагхов.

– Простите. – Она просто не знала, что сказать.

– Прекрати постоянно извиняться.

Эльдор указал на башню:

– Взлететь сможешь?

– Д-да.

Алька почти забыла, как это – летать. Да и опыта было всего ничего, так, один раз. Но она решительно стиснула зубы, распахнула крылья, сделала несколько взмахов, разминая их. Она даже не понимала, как это у нее получается управлять этими громоздкими крыльями. Тело идеально слушалось. Только подумала о том, что надо полностью раскрыть крыло… Даже не подумала, скорее почувствовала – и вот оно, во всей красе.

– Ну… Я, пожалуй, попробую. – Голос звучал хрипло и жалко.

– Пробуй. – Ей казалось, что Эльдор посмеивается, на нее глядя. Хотя что здесь смешного?

Взмах, еще взмах.

А потом, подчиняясь совершенно необъяснимому чувству, Алька изо всех сил оттолкнулась от мостовой и при этом подпрыгнула так высоко, как никогда не прыгают люди. И уже там, зависнув на миг в воздухе, что есть сил замолотила крыльями.

И поняла, что поднимается, что уже достигла середины крон деревьев, что наверху – небо, а приор Эльдор остался стоять на земле.

Может быть, вот так долететь до Пелены – и туда? Там ведь такие, как она. Они не причинят зла…

И тут же вспомнила про ошейник. Эльдор не даст ей сбежать, никогда.

А печать снял.

И уже только за это можно было остаться и делать все, что он прикажет.

Деревья остались внизу, и больше Алька старалась туда не смотреть, потому что начинала кружиться голова, а рот наполнялся кислой слюной. Летелось очень легко. И даже промелькнула мысль, что люди так ненавидят крагхов, потому что сами не умеют летать, как птицы. Потом Алька решила поменьше думать, а просто делать то, о чем попросили. Она просто летела вверх, и вверх, и вверх и совершенно не чувствовала холода. А огни в окнах башни медленно приближались, и где-то внутри царапнул страх. Что, если ее заметят? А что, если артефакт в той башне окажется каким-нибудь агрессивным?

Но обратного пути не было.

Алька уже могла видеть даже то, что светилось в окнах: туда как будто отовсюду тянулись золотистые паутинки, тонкие, совершенно невесомые. А у окон они сливались в жгуты, переплетались, превращались в сеть и исчезали внутри. Наверняка это была магия, и Алька изо всех сил старалась облетать их, не задевать крыльями. А потом она осторожно, очень осторожно, затаив дыхание, заглянула в одно из стрельчатых окон.

Приор Эльдор говорил о сложном артефакте, который похож на яйцо.

Наверное, именно к нему должны были тянуться все эти энергетические нити.

Внезапно Алька почувствовала подступающую дурноту. Внутри башни была круглая небольшая комната с чем-то вроде каменного алтаря посередине. Золотистое сияние сливалось туда, спеленывая то, что лежало поверх камня. И светилось так ярко, что невозможно было толком рассмотреть, что же там такое.

Алька сглотнула, пытаясь унять дрожь во всем теле. Ее начинало изрядно трясти по совершенно необъяснимой причине, но она все же решила подлететь с другой стороны, заглянуть в другое окно, куда тянулось меньше нитей.

«Может быть, там рассмотрю».

Облетев башню, она заглянула и в другое окно – и тут словно раскаленным прутом пронзили тело. Алька невольно вскрикнула, в глазах потемнело. И с каким-то отстраненным спокойствием поняла, что падает и что сейчас все закончится.

«Нет, нет!»

Затрепыхалась, пытаясь работать крыльями.

Но в позвоночнике по-прежнему ворочался раскаленный прут, и каждое движение причиняло такую боль, что даже кричать было невозможно. Только сдавленно хрипеть, едва удерживаясь на зыбкой границе бытия.

Еще несколько секунд падения.

Потом она кое-как замедлилась, а еще спустя мгновение с треском врезалась в дерево. Перед глазами запрыгали искры, острая боль пронзила руку, и все погасло.

Падая, она закричала. Но рот оказался плотно зажат мозолистой ладонью. Вокруг была темнота – но уже не холодная, осенняя, а уютная темнота, едва подсвеченная лайтером откуда-то сбоку.

Алька с трудом сообразила, что уже не падает, а потом…

– Ш-ш-ш-ш, тихо, гостей перепугаешь.

Она кивнула, давая понять, что все сознает, и Эльдор тут же ее отпустил, отстранился.

Алька поморгала, борясь с головокружением, приподнялась на локте – и тут же, ойкнув, рухнула обратно. Она, оказывается, совершенно голая лежала на кровати приора, а сверху он старательно, по самое горло, укрыл ее тонким шерстяным одеялом.

«Стыд-то какой», – отчаянно думала она, не зная, куда девать глаза, и понимая, что уши сделались не то что красными, а наверное, уподобились раскаленному железу.

Последнее, что помнилось, – это падение, хруст сломанных веток, боль в правом предплечье. Алька прислушалась к себе. Ничего не болело.

– Ты руку сломала, – разрешил ее сомнения Эльдор.

Он сидел рядом, на краю кровати, и внимательно на нее смотрел.

– Я… – И вот уже и щеки заполыхали.

Он. Нес. Ее. Голой.

Видел голой.

Что можно после всего этого говорить и делать, Алька не знала.

Но приор продолжал вести себя так, словно ничего не произошло.

– Я ее залечил, – негромко сказал он. – Я умею… немного. Как ты себя чувствуешь?

Алька даже нашла в себе силы улыбнуться. Надо же, приор Роутона вдруг заинтересовался состоянием здоровья собственной рабыни.

– Голова кружится, – честно призналась она, глядя снизу вверх на Эльдора.

– Ничего больше не тревожит?

– Нет.

И зарылась поглубже под одеяло, только нос наружу торчал.

Ситуация складывалась весьма пикантная. Голая двуликая в кровати и приор, одни в темной комнате. И он вовсе не торопился уходить, все сидел и смотрел. А потом вдруг протянул руку и что-то вынул из ее волос. Оказалось – длинное синее перо, волнистое, мягкое. Эльдор повертел его перед глазами и внезапно улыбнулся, и Алька вдруг поняла, что это первый раз, когда она видит его таким – живым, настоящим.

– Синее, – сказал он и отложил перо на тумбочку. – Заберешь потом к себе в комнату.

– С-спасибо, – растерянно прошептала Алька.

Это непривычное, теплое выражение лица приора, непонятный интерес в глазах сбивали с толку, заставляли ползти мурашки по пояснице и мерзнуть пятки. Она уставилась на него, как кролик на удава, с ужасом ловя себя на крамольной мысли, что ей не нравится, что вокруг поговаривают о повторной женитьбе приора Роутона.

– Что ты видела в башне? – спросил Эльдор. – Что там произошло, Алайна? Я понял, что тебе там стало дурно.

И все очарование момента пропало, осыпалось хрупкими иголочками инея в грязь. Алька закрыла глаза и поежилась под одеялом. Увиденное в башне… Об этом хотелось забыть. Просто никогда не видеть. Потому что все это теперь словно прилипло, пачкая, заставляя стискивать зубы и дышать глубже, чтобы не стошнило.

– Я пыталась высмотреть артефакт, о котором вы говорили, – запинаясь, начала она, – искала что-то механическое, быть может. Знаете, ведь свет, которым светится башня, не идет из нее…

Приор поднял брови.

– Он идет в нее. Как будто тянется отовсюду. Такими паутинками, знаете, неровными, они изгибаются волнами, сплетаются в жгуты. И все это сходится к алтарю, приор Эльдор, но на алтаре нет никакого артефакта.

Она увидела, что густые брови Эльдора сошлись на переносице, а ноздри хищно подергиваются, как у собаки, почуявшей дичь.

– Там лежал человек, ниат, – прошептала Алька, – совершенно голый. Плети света обволакивали его и как будто впитывались внутрь. Он лежал как будто мертвый и не шевелился. И еще… у него была брюшина вскрыта, и свет лился и туда, внутренности светились оранжевым.

– Любопытно, – пробормотал Эльдор и глубоко о чем-то задумался. Потом спросил: – Тебе там стало плохо, да?

– Как будто что-то ударило в спину и прошло сквозь позвоночник.

Алька подумала, что ее голос прозвучал слишком жалобно, поэтому высунулась из-под одеяла по подбородок и выдавила слабое подобие улыбки.

– Но это ничего. Правда, я едва не разбилась. – И, вспомнив внезапно, тихо спросила: – Ниат Эльдор, а как же я теперь без печати? Донесут ведь. У вас столько гостей, и если я сейчас выйду, то…

– Не выйдешь. – Эльдор рассеянно провел рукой по коротко стриженным волосам. – Оставайся здесь до утра. Это не просьба, это приказ.

Он помолчал еще немного, затем резко поднялся и пошел к двери. Уже взявшись за щеколду, обернулся.

– Отдыхай, птичка. Ты это вполне заслужила, спасибо тебе.

И вышел.

– Подождите! – пискнула Алька.

Она едва не сорвалась следом, но вовремя вспомнила, что кроме одеяла на ней ничего нет. А дверь уже тяжело захлопнулась, и Алька осталась совершенно одна, в хозяйской постели и без малейшей идеи о том, что будет дальше.

Она в отчаянии откинулась на подушку, потом свернулась клубочком, подтянув колени к груди. После превращения, видать, обострилось обоняние, белье пропахло Эльдором, знакомая уже вязь ароматов – кофе, дерево, еще что-то, вызывающее ассоциацию со старыми книгами в потрепанных переплетах. И этот запах отчего-то не казался противным, каким мог бы казаться запах жестокого хозяина. Наоборот, Алька как-то быстро успокоилась, веки налились тяжестью. Она зевнула, уткнулась носом в подушку. Мысли текли лениво. Отчего-то вспомнилась старая спальня в родительском доме. Там тоже пахло книгами. И вокруг было очень много книг. И кожей пахло, и клеем, но это в мастерской. А в спальне Алайны Ритц царил сладковатый, пудровый аромат пожелтевших страниц и немножко ванили.

Алька протянула руку и взяла с тумбочки перо. Оно было мягким, почти шелковым, завивалось на кончике. Алька решила, что поставит его в мамину вазочку, когда вернется к себе в комнату. Хотелось верить, что ей не придется теперь жить, не выходя из спальни приора.

Потом она отложила перышко, положила ладонь под щеку и закрыла глаза. Сон пришел на удивление быстро, и ей все казалось, что она парит высоко в небе, покачиваясь в потоках ветра, а далеко вверху блестит бледно-золотая монета полной луны…

– Вставай, лежебока!

Голос Эжени просочился сквозь дымку утренней дремы. Алька открыла глаза, увидела над собой тяжелый бархатный балдахин, удивленно заморгала, заметив незнакомое окно, слишком широкое для ее комнатки… А потом вспомнила. И щекам стало жарко.

Она осторожно повернулась на голос Эжени. Девушка, уперев руки в боки, стояла рядом с кроватью и задумчиво осматривалась. Золотые пылинки парили в солнечном свете вокруг ее светло-русых волос, уложенных в бублики вокруг ушей, и само лицо, казалось, светится радостью.

– Вставай, – повторила она, – приор уже работает в кабинете и ждет тебя вместе с утренним кофе.

– Ох, – только и сказала Алька.

– Но, замечу, ты была звездой бала. – Эжени вдруг широко улыбнулась. – Только ленивый не обсуждал приора, который настоящий мужик, коль не боится держать в доме двуликую, и не только держать, но еще и пользовать ее в постели. А его бывшая жена, говорят, набралась так, что под конец запуталась в платье, упала и лила слезы в три ручья, сидя здесь, у запертой двери спальни. Видать, ей жалованье приора покою не дает.

Эжени почесала затылок, потом ее взгляд потемнел, она смерила Альку пристальным взглядом.

– Он не слишком тебе навредил? А то знаю я этих ниатов, им все вынь да положь, чтоб все готовое.

– Э-э-э, – уныло протянула Алька, совершенно не зная, что и сказать.

Но ведь Эжени нельзя говорить, чем они на самом деле занимались за закрытой дверью. Выходит, придется лгать. Или просто пропустить вопрос мимо ушей.

– Ну, не хочешь говорить, не надо, твое дело. – Девушка усмехнулась. – Я дам тебе настойку, чтоб не понесла, уж что-что, а ребенок тебе сейчас точно не нужен. Однако… Приор снял с тебя печать?

Алька села на кровати, прижимая к груди одеяло, и виновато опустила голову.

– Ну-ка, дай посмотрю.

Через мгновение теплые, испачканные мукой руки Эжени легли на ее щеки, поднимая лицо вверх, к свету.

– У приора губа не дура, – заключила девушка, – надо тебя откормить.

«Не надо, – мысленно возопила Алька, – я же летать не смогу!»

– Ты хорошенькая, очень милая, – добавила Эжени. – Понимаю, отчего он на тебя так запал.

– Да ну, глупости какие! – Алька отмахнулась. – Я двуликая, он двуликих ненавидит.

– Ну да, ну да. И как он, сильно тебя ночью ненавидел? Послушай, подруга, ты-то слепая, но я-то нет. Последние дни ниат приор смотрит на тебя ну просто нитковыдиральным взглядом.

Девушка выпрямилась, потом взяла со стула Алькино платье и белье, переложила на кровать.

– Нитковыдирательным?

– Это так, знаешь ли, когда смотрит и взглядом выдирает все нитки из швов. Что при этом случается с одеждой?

– Она должна развалиться на части…

– И упасть на пол. – Эжени весело рассмеялась, хлопнула ладонями по переднику. – Ну все, все. Давай поднимайся, ниат Эльдор ждет.

И Алька почему-то тоже рассмеялась. Особенно ей понравилось словечко «нитковыдирательный». Правда, что ли, Эльдор так на нее смотрит? В это невозможно поверить. А что, если и правда так?

И ничего хорошего.

Смотрит, как на девку, которую можно уложить в постель, а потом вышвырнуть, как ненужную, использованную вещь. Алька не хотела себе такой судьбы. Ну и потом, Эльдор – приор Роутона, а она – двуликая. Им все равно невозможно быть вместе. Нельзя и неправильно.

Но прежде чем нести кофе хозяину, Алька оделась, отнесла перо к себе, умылась и причесалась. Обрезанные Марго волосы отрастали, темными волнами обрамляли скулы, щекотали шею. Когда-то Алайна Ритц делала себе красивые прически, украшала их шпильками с цветами или лентами. Но все ушло.

Когда сварила кофе и принесла в кабинет, приор уже сидел за столом и что-то сосредоточенно писал. В мятой с ночи рубашке, которую умудрился забрызгать чернилами. Даже не взглянул на Альку, лишь коротко кивнул. Она аккуратно поставила белую чашечку на стол, рядом блюдце с песочным печеньем, которое к балу испекла Эжени, и бесшумно шагнула к двери.

– Подожди.

Алька быстро обернулась. Эльдор строго и хмуро смотрел на нее. Ну вот что, это и есть тот самый «нитковыдирательный» взгляд? Глупости. Эжени просто показалось, просто потому что сама она счастлива с Эндрю и поэтому хочет счастья и другим. Хотя какое тут счастье с приором Надзора.

Эльдор указал на кресло:

– Сядь.

И снова углубился в написание бумаги. Алька сидела и слушала, как шуршит перо. Пахло чернилами и кофе. Смотрела на склоненную голову Эльдора, на его руки с длинными крепкими пальцами. Ей хотелось убежать из кабинета, потому что… ловила себя на том, что приор Эльдор кажется красивым.

«В любом случае тебе, как здравомыслящей девице, стоит держаться от всего этого подальше. Не забывай, что ты рабыня на пять лет. А еще помни, что он хотел отрубить тебе руки».

Наконец приор отложил бумагу и уставился на Алайну.

– Как ты себя чувствуешь? Я не стал тебя будить.

– Спасибо, все хорошо. – Она выдержала его взгляд.

– Ты, пожалуйста, помалкивай о том, что было ночью.

– Конечно, ниат Эльдор.

А сама подумала: вы меня за дурочку держите?

– Я только что написал в Надзор длинное обоснование, почему ты без печати.

Алька пожала плечами:

– Мне кажется, печать не так уж и обязательна. Я все равно в ошейнике, ничего не успею плохого сделать.

– Да, да… – Он взял чашку с кофе, потом снова поставил ее. – Без печати ты мне куда больше нравишься.

– Спасибо, ниат Эльдор.

Он вдруг улыбнулся – точь-в-точь как тогда, когда выловил из ее волос перо.

– Думаю, когда мы вдвоем, ты можешь называть меня по имени. Меня зовут Мариус. Это вполне нормально, после того что было между нами этой ночью.

Его темные глаза смеялись, а Алька снова начала краснеть.

И разозлилась.

Ему-то весело, да, вот так играть с ней. А ей что? Тоже веселиться? А ведь хочется плакать.

– Зачем вам все это, ниат Эльдор, – устало посмотрела на него девушка. – Вы начинаете вести себя со мной так, как будто я… как будто я – что-то важное. Но ведь это не так, я ничто и никто. Почему вам так нравится меня дразнить тем, чего никогда уже не будет? Вам доставляет удовольствие раз за разом возвращать меня к прежней жизни? А когда последует щелчок по носу? Когда снова напомните о том, что я рабыня? Что я двуликая? Что мне вообще не место среди людей?!

Она вскочила с кресла и заходила туда-сюда по кабинету. Теперь, после ночи в мягкой постели с запахом кофе и книг, Альке стало плохо. Она заставила себя снова повернуться – и посмотреть на свою жизнь, настоящую жизнь. И было понятно, что ничего хорошего уже не будет. Так к чему все это?!

Не заметила, как повторила все это вслух.

Эльдор медленно выбрался из-за стола.

– Ты ведешь себя так, как будто я тебя обижаю чем-то.

– Обижаете, да! – Алька развела руками. – Обижаете тем, что не даете забыть, кем я была. Пастырь, да лучше б я по-прежнему жила с Тибом! Так было бы честнее, ниат Эльдор. И не было бы так больно.

– Но для этого нужно, чтобы ты никогда не лазила в мой особняк, чтобы стащить пару серебряных ложек.

Алька внезапно поняла, что он смотрит на нее, посмеиваясь. Вспыхнув, она резко развернулась, чтобы выбежать из кабинета, но не тут-то было.

Ее поймали, крепко обхватили за талию, прижали к себе.

Алька окаменела. Это еще что такое? Еще один спектакль? Так зрителей нет.

Страх сковал по рукам и ногам, лишая способности сопротивляться.

– И где у тебя болит? – Шепот Эльдора затерялся в ее волосах. – Здесь? – Мягкое поглаживание под грудью, от которого у Альки потемнело в глазах. – Или здесь? – Рука переместилась выше, палец обрисовал яремную ямку.

– Отпустите, – простонала она, – я двуликая, помните? Такие, как я, убили вашу семью.

– Но, как ты уже однажды заметила, это была не ты.

Она не могла видеть его лица, но чувствовала, что Эльдор улыбается.

– Вы меня ненавидите, – задыхаясь, прошипела она.

– Увы, нет. Больше нет.

Он так и не убрал руки от ее шеи, мягко поглаживая, вычерчивая на коже пламенеющие узоры. И так крепко прижимал к себе, что у Альки уже не осталось сомнений в его намерениях.

«А может, и пусть? Пусть это будет Эльдор? Мне ведь никогда не обрести семью, я никогда не выйду замуж. А так хоть узнаю, как это…»

– Алайна, – прошептал он, – теперь ты ответь. Зачем тебе все это? Зачем ты заставила меня забыть о ненависти? Зачем заставила думать о тебе, а?

– Я… я не хотела, не хотела ничего такого. – Щеки пылали, и более всего Альке хотелось убежать и спрятаться.

Но приор держал крепко.

– Не хотела, но так получилось. – Шепот Эльдора сделался едва слышным. – И я тоже не знаю, как быть со всем этим, потому что я приор Святого Надзора, а ты все же двуликая.

– Ну так сделайте, что вам хочется, – хрипло выдохнула Алька, замерев в его руках, – я ведь ваша рабыня, вы имеете на меня все права.

– И за кого ты меня держишь?

Он резко развернул ее к себе, замер, вглядываясь в лицо. Дыхание приора было рваным, как будто он только что долго бежал. И он был совершенно серьезен.

– А тебе хочется того, что ты только что предложила?

Алька едва не расхохоталась. Вот же умеет перевернуть все с ног на голову! Теперь утверждает, что это она ему себя предлагает.

– Я не знаю, – шепнула она, – у меня, к сожалению, совершенно нет опыта в подобных делах.

– Ну и отлично. Правда, я все равно пока не понимаю, что с тобой делать, Алайна Ритц. Боюсь, общество Роутона не оценит, если приор женится на двуликой.

– Вам необязательно жениться, и вы это знаете.

– Да, именно так.

Она тонула в его глазах, темно-карих, почти черных. Кофе с вишневым ликером, вот что они напоминали своим цветом. Эльдор продолжал придерживать ее, обнимая за талию, а другой рукой неспешно зарылся в волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, поглаживая ямку под затылком. Потом эти вкрадчивые, мягкие прикосновения переместились на шею. Он медленно, словно любуясь, обвел пальцами ее подбородок – и уже совсем медленно, до странной внутренней боли, коснулся губ, провел подушечкой большого пальца по нижней губе. Алька забыла, как дышать. Внезапно мир вокруг исчез, растворился, стал совершенно неважным. Она замерла, напряженная, словно натянутая стрела – тронь и зазвенит.

– Странная ситуация, не находишь? – тихо спросил Эльдор. – И Пастырь ведает, почему все происходит именно так, как происходит. Ты очень красивая, Алайна Ритц. Но дело даже не в этом…

И умолк. А потом, быстро приблизив свое лицо, поцеловал.

Алька никогда и ни с кем до этого не целовалась. Она вздрогнула всем телом, когда ощутила нежное, невероятно мягкое прикосновение чужих и, что самое главное, мужских губ. Алька и не подозревала, что они у приора такие мягкие и пахнут кофейной горечью. Да и то, что он вообще может быть нежным, казалось совершенно небывалым, но… Алька, словно почувствовав, чего именно он добивается, послушно разомкнула губы. Их дыхание смешалось. Эльдор по-прежнему крепко держал ее, прижимая к себе, словно хотел вдавить в себя. Он неторопливо ласкал ее губы, так трепетно и осторожно, что Альке внезапно стало этого мало, а внизу живота появилось странное тянущее чувство. С каким-то отстраненным любопытством она ощутила, что пуговки на ее платье расстегнуты, а пальцы Эльдора ловко нырнули под нижнюю сорочку, нашли грудь и легонько помассировали.

Неужели вот этот стон – ее?

И она, уже плохо соображая, что делает, закинула руки ему на шею, выгибаясь, подставляя всю себя горячим губам. Потом он просто подхватил ее на руки и отнес на кушетку, не переставая целовать. Сдернул вниз сорочку, прокладывая губами полыхающую дорожку от ключицы к груди, которая вдруг стала невероятно чувствительной. Алька зажмурилась и ахнула, когда губы Эльдора нашли ее сосок, превратившийся в твердую горошину. Это было неописуемо. Хорошо. И в то же время мало, всего мало. Запахи кофе, дерева, старых книг. И обжигающие прикосновения, от которых непослушное тело выгибается навстречу, прося ласки.

Внезапно Эльдор резко отстранился, несколько секунд смотрел на Альку совершенно безумным, темным взглядом, а потом торопливо натянул сорочку обратно и принялся застегивать пуговки на вороте платья.

– Так, – хрипло сказал он, – в эти игры мы с тобой играть не будем.

– Почему? – с трудом выдохнула она. Тело как будто плавало в жарком мареве и почему-то все происходящее уже не казалось неправильным.

– Потому что ты не девка из борделя. – Он ловко застегнул последнюю пуговку. – А я все-таки приор Надзора, а не растлитель девиц.

Алька опустила голову. Пастырь, стыдно-то как! И выбежала бы из комнаты, но ноги стали ватными, голова кружилась. Единственное, что пришло в голову, так это:

– Простите, ниат Эльдор.

Он стал на колени рядом с кушеткой, поправляя ее платье, оглаживая по растрепанным волосам. А потом легко завел руку ей под спину, приподнял и прижал к себе.

– Маленькая птичка, – услышала Алька, – ты даже не представляешь, во что мы с тобой ввязываемся. Но не надо бояться. Может статься, в финале мы – ты и я – окажемся в выигрыше. Сегодня утром меня вызвал Магистр, потому что этой ночью, по его словам, злоумышленники и еретики пытались проникнуть в башню и выкрасть Око Порядка.

Алька не поверила своим ушам. Так что, выходит, она летала заглянуть в башню Надзора? И приор Эльдор, выходит, усомнился в истинности самой главной догмы земель Порядка?!

Она уперлась локтями в твердую грудь Эльдора и отстранилась. Заглянула тревожно в кофейные глаза. А ведь теперь, после всех этих неразумных поцелуев, она не сможет равнодушно смотреть на него как на хозяина. Будет видеть только мужчину, с которым ей не суждено быть вместе, с которым никогда не получится стать настоящей семьей, и каждый раз будет глубоко внутри биться в агонии, глотать горькие слезы.

– Не пугайся, – шепнул он, тронув ее за кончик носа, – иногда, чтобы получить то, что хочешь, надо перевернуть мир.

– А чего вы хотите? – спросила Алька и снова смутилась. Не о том надо было спрашивать, совсем не о том.

– Я хочу быть рядом с тобой, – твердо ответил Эльдор. – Понимаю, что это звучит странно. И слишком быстро все происходит. Но я не привык прятаться от собственных желаний. А ты, что ты об этом думаешь, маленькая синяя птичка?

– Я не знаю, – честно ответила Алька. И добавила: – Мне страшно.

Он горько усмехнулся, поднялся и отошел к столу. Порылся в ящике и вернулся к ней с плоской картонной коробкой.

– Ты говорила, что рисовала, когда жила с родителями. Здесь бумага, уголь. Попытайся нарисовать того человека, которого ты видела в башне. Сможешь?

– Смогу. – Алька взяла коробку.

И, пожалуй, это было лучшим завершением их утренней с Эльдором «беседы». Потому что Алька совершенно перестала понимать, как быть дальше. Особенно ее пугало, что она позволила мужчине себя ласкать и что это ей понравилось.

Глава 8

Фамильное кольцо

Утро, как искренне полагал Мариус, выдалось просто великолепное. Он придумал обоснование для снятия печати с Алайны, написал длинную официальную бумагу специально для Надзора о том, что анализ энергетических полей вокруг Алайны Ритц явил ошибочную постановку печати предыдущим приором, в результате чего не происходило оттока энергии Пелены в пользу Ока Порядка, а скорее наоборот. Поэтому приор Эльдор снял печать, чтобы разобраться как следует в причине происходящего. Ну а для того чтобы разобраться, нужно время, много времени.

Потом почтовик получил записку от Магистра с требованием явиться в кабинет после обеда. Магистр был обеспокоен тем, что неизвестные злоумышленники пытались навредить Оку. У Мариуса еще было время до обеда, чтобы заменить в своем портальном волчке несколько деталей, они давно лежали у него в ящике стола на тот случай, если след портала все же будет обнаружен. Точку выхода – это Мариус знал точно – определить было невозможно. Зато можно было найти артефакт, который этот портал открывал.

Ну и, наконец, Мариус дорвался до сладкого, если все это безобразие можно так назвать. Отвратительно, просто отвратительно так вести себя с беззащитной сиротой. Но он оправдывал себя тем, что, во-первых, ничего дурного он этой сироте не сделал, во-вторых, похоже, сироте все происходящее тоже пришлось по нраву, а в-третьих – это было сложно признать, да, но выходило так, что он имел в отношении Алайны Ритц самые серьезные намерения, какие только может иметь мужчина его статуса.

Он и сам толком не мог понять, когда именно эти серьезные намерения зародились. То ли когда маленькая птичка обрушила на рыжего мерзавца поднос с посудой, а Мариусу захотелось расколотить скоту физиономию так, чтобы зубами плевался. То ли когда бежал по аллее к дереву, в котором она застряла, упав с головокружительной высоты, надеясь поймать, не дать разбиться. То ли когда прижимал ее к себе, совершенно голенькую, без чувств, с неестественно вывернутым предплечьем. В общем, поздно уже было пытаться понять, когда двуликая воровка перестала быть таковой. Оставалось только признать, что как-то незаметно Алайна Ритц стала очень важной для приора Роутона и что он на самом деле был готов перевернуть мир вверх ногами, лишь бы ничто и никогда больше не угрожало этой хрупкой девушке с чистыми глазами.

Была ли это любовь? Мариус не знал, да и не хотел ломать над этим голову.

Но он был достаточно честен с собой, чтобы верно трактовать собственные желания. И то, что хотелось, чтоб Алайна была рядом, только не в качестве прислуги, и то, что хотелось видеть ее обнаженное тело среди атласных простыней, и не только видеть. Казалось бы, бред какой – желать двуликую. А вот нет, все на самом деле происходит именно с ним. Горько и смешно. Ненависть, взращенная годами, отлетела ненужной шелухой, и, казалось, он сам остался обнаженным и беспомощным перед собственными же чувствами.

К исполнению собственных желаний Мариус видел только два препятствия: Святой Надзор и саму Алайну. И если – в чем он убедился этим утром – Алайна хотя бы не испытывала к нему отвращения, то со Святым Надзором все обстояло гораздо, гораздо сложнее.

Это было безумием – повернуть против оплота Порядка ради девчонки, которая еще и взаимностью не ответила.

Но у Мариуса уже накопилось достаточное количество вопросов к этому самому Надзору, столько, что уже и ломать себя не приходилось, уже и вопрос не возникал – ну неужели все время ему врали? Похоже, что врали. Но если с намерениями Надзора все чисто, зачем врать?

И, словно вишенка на торте, попытка нападения на Алайну Ритц. Мариус многое бы дал, чтобы узнать, кому она помешала с той стороны. Но для этого пришлось бы шагнуть за Пелену, а это было бы событие, которое бы точно завершило карьеру приора, равно как и его жизнь. Крагхи по ту сторону обрадуются, попадись им в руки страж.

И вот теперь, шагая по дорожке рядом с Энгером Фирсом, Мариус даже немного тому завидовал. Спокойная, размеренная жизнь, ничего нечеловеческого в крови, никаких крамольных мыслей в голове – вообще, считай, никаких, кроме как сменить поставщика крупы и найти кухарку, которая бы не воровала. Ну еще, быть может, задумки о том, как совершенствовать учебный процесс. Может быть, именно поэтому Энгер Фирс и был таким довольным и круглым и нес перед собой объемное брюшко с воистину неповторимым и неторопливым достоинством.

– Так что ты, собственно, хотел мне сказать, когда отправлял записку?

– Две вещи, Энгер. – Мариус остановился.

Они, прогуливаясь у школы, как раз дошли до конца аллеи, засаженной яблонями, дальше начиналось поле для игр. Листва почти вся опала, желто-коричневым ворохом лежала в зеленой еще траве, и удивительно красивое, синее небо просвечивало сквозь переплетение искореженных временем и ветрами ветвей.

На поле с визгом и криком бегали мальчишки, они усиленно пинали набитый тряпками мяч. Мариус невольно засмотрелся, ему показалось, что Тиберик тоже там, но потом подумал, что играют мальчики постарше, а Тиб еще маленький.

– Во-первых, хотел узнать, как дела у маленького фьера Ритца.

– Хорошо у него дела, – ответил Энгер, пожимая плечами. – Грамоту учит, начали сложение разбирать. Ты был прав, смышленый мальчишка. Знаешь, цепкий такой. С первого раза все запоминает, не нужно повторять часами. И я исправно получаю письма от его сестры, читаю ему вслух. Знаешь, я очень редко вижу такую любовь. Частенько братья и сестры вообще не общаются, ну вот как я со своими… А тут столько тепла в каждой строчке. Как там, кстати, поживает эта юная фьера?

– Тоже неплохо, – нейтрально ответил Мариус, а сам едва не спросил: а тебе-то что? Но промолчал, улыбнулся. – Во-вторых, – сказал он, – я бы хотел внести плату за обучение Тиберика вперед, за все десять лет.

Фирс вздернул бровь:

– С чего бы? Я никогда не требую платы вперед.

Мариус усмехнулся:

– Не забывай, у меня должность сопряжена с некоторыми опасностями, Энгер. Сегодня все в порядке, а завтра прорыв Пелены, рой – и все. Я хочу быть уверен, что если со мной что случится… Вернее, если меня убьют, Энгер, я хочу, чтобы Тиб нормально доучился и вышел в люди.

– Как интересно, – Энгер нахмурился, – раньше ты как-то не особо над этим голову ломал. Что происходит, Мариус?

– Ничего. Ровным счетом ничего. Просто я задумался намедни о том, что Тиберик пока что совершенно беспомощен.

– А сестра его?

– И сестра тоже, – согласился Мариус.

– Так усынови их обоих. Тиберика и юную фьеру. – И посмотрел внимательно поверх очков. – Тогда, если что случится с тобой, все твое имущество и приличное содержание перейдет к ним.

– Я бы предпочел не заходить так далеко. – Мариус снова поглядел на играющих мальчишек.

И словно раскаленной иглой пронзило сожаление о том, что его так и не родившийся мальчик тоже мог вот так бегать и гонять по полю мяч.

– Я тебя слишком давно и хорошо знаю, – размеренно, словно читая лекцию, произнес Энгер, – и именно поэтому еще раз спрашиваю: что происходит?

– Пойдем в школу, я хочу увидеть Тиберика.

– Угу. Понятно. Вот что я тебе скажу, Мариус Эльдор. Ты можешь ни монетки не платить за Тиба. Он и так доучится в моей школе. Хотя бы в благодарность за то, что ты не дал тварям меня выпотрошить.

– Тогда пусть эти деньги достанутся ему после того, как он выйдет из школы. Чтобы было, на что жизнь начать.

Мариус запустил руку в карман, достал тщательно упакованный тяжелый сверок и с силой вложил его в мягкую руку Энгера.

– Вот. Пятнадцать золотых дублонов, этого хватит?

Фирс хмуро покачал головой, спрятал сверток и ничего не ответил. Но Мариус знал, что этой суммы более чем достаточно.

– Нехорошие времена настают, – вздохнул он, – мне хотелось бы, чтоб у этого мальчика была возможность начать нормальную жизнь.

– А у девочки?

Мариус неопределенно передернул плечами. Он понятия не имеет, что случится завтра… нет, даже сегодня, через пару часов. Вполне возможно, что он даже не выйдет живым от Магистра, хотя предпринял все возможное, чтобы этого не произошло.

– Я оставил дома сведения, как тебя найти, – хмуро пробормотал он. – Наймешь ее на работу, и делов. Но у нее на самом деле не осталось никого, к кому могла бы обратиться.

– Идем, проведаешь Тиберика. – Энгер спрятал в карман деньги. – И не беспокойся, я тебя понял, друг.

Тиберика они обнаружили в коридоре школы, сидящим на подоконнике с букварем. Мальчишка с аппетитом хрустел большим желтым яблоком и неспешно перелистывал страницы. Впрочем, едва завидев Мариуса, он быстро закрыл букварь, соскользнул на пол и побежал навстречу. Крепко, с налету, обнял руками и уткнулся лицом в бедро. Мариус машинально положил ладонь на светлую макушку, хотя хотелось подхватить Тиба на руки. Кто бы мог подумать, что он так привяжется к совершенно чужому малышу? Сердце радостно подпрыгнуло в груди, а горло почему-то сжал спазм. В мыслях – все то же. А ведь это мог бы быть и его сын, если бы сука Ровена его не убила.

– Ниат Эльдор! – Малыш задрал сияющую мордаху. – Я так соскучился! А где Алечка? Она тоже здесь?

– Она дома, – стараясь говорить ровно и сдержанно, ответил Мариус, – да и я не планировал сегодня приезжать, Тиб. Просто позвали в столицу по делам, и я решил, что будет неплохо, если загляну к тебе.

– У-у-у, – только и сказал Тиберик, явно неохотно отлипая и восстанавливая дистанцию. Потом поглядел на Фирса, коротко поклонился. – Ниат директор…

Энгер потер пухлые ладони, нерешительно глянул на Мариуса.

– Ну, я пойду? Вы можете выйти в сад, но не задерживайтесь. Скоро обед.

– Пойдем? – спросил Мариус.

– Да, идем! – Тиб сразу же вцепился ему в руку. – Спасибо, ниат директор!

Они вышли через главный вход, спустились по ступеням. Мальчишки, что до этого гоняли мяч, прервали свое занятие, и Мариус понял, что его появление в школе произвело на учеников некоторое впечатление.

– Тебя здесь не обижают? – осторожно спросил он у Тиба, который шел рядом вприпрыжку.

– Нет, ниат Эльдор. Я же всем сказал, что вы из Святого Надзора и того, кто меня обидит, посадите в подземелье.

– Ах ты шельмец, – беззлобно сказал Мариус и невольно улыбнулся. – Так поэтому они сейчас меня так разглядывают?

– Ну и пусть смотрят, – проворчал малыш, – будут знать, что я не вру.

– Это верно, да. – Мариус поправил лацкан форменного сюртука, черного, с золотыми шнурами приора. – Тебе здесь хорошо, Тиб? Я выбрал самую лучшую школу из тех, куда мог тебя определить. Есть, конечно, и другие школы, но туда берут не всех. Только детей из благородных семей, понимаешь?

– Мне здесь нравится. – Тиберик догрыз яблоко, вырвал руку и побежал, выбросил огрызок в урну. – Ниат директор добрый. Мне нравится, что я буду уметь читать. Алечка пыталась мне буквы показывать, но у нее не получалось так хорошо, как у фьера Риззо… Скажите, ниат Эльдор, а мне можно будет на зимние каникулы к вам домой приехать?

– А тебе уже и про каникулы рассказали?

– Конечно, как же без этого. Так можно? – И с такой мольбой заглянул в глаза, что Мариусу стало больно и горько. Пообещать? Но кто знает, чем закончится все, во что он ввязывается?

А потом мысленно махнул рукой.

Если он проиграет… Если его убьют… К чему об этом думать маленькому Тиберику? Пусть верит в то, что все будет хорошо. Пусть живет мыслями о том, как снова встретит Марго и будет сидеть на стуле, болтать ногами, а старая нянька поставит на стол тарелку с румяными пирожками.

– Ну разумеется, можно, – сказал Мариус, – я буду тебя ждать. И Алечка будет тебя ждать. Мы все… будем.

– Я нарисую вам рисунки, – серьезно объявил Тиберик, – и подарю, как приеду на каникулы. А еще нас научили делать коробочки из картона. Ниат Эльдор, я вам сделаю таких двадцать коробочек, и вы туда будете складывать грифели и перья.

– Это было бы здорово.

А сам снова подумал, какой сукой оказалась его бывшая женушка. И то, что, выходя ночью из спальни, он застал ее на пороге пьяной и растирающей по покрасневшему лицу слезы, не трогало ни капли. Он ее тогда взял под руку и отволок вниз, к гостям, чтобы передать новому мужу. Надо сказать, благоверный был не в восторге и постарался поскорее удалиться с бала.

Мариус полез в карман, достал два больших круглых леденца и протянул их Тиберику:

– Держи.

– Спасибо.

Смотреть в сияющие глазенки было просто невозможно, Мариус понял, что у самого в глазах все подозрительно расплывается.

– Старайся здесь, Тиб, – сказал он торопливо. – И знаешь, если со мной что-то случится, держись поближе к ниату директору. Он поможет.

– А что может случиться?

Мариус скрипнул зубами. Вдаваться в объяснения не хотелось, но, но…

– Все, что угодно. Понимаешь ли, человеческое тело очень хрупкое. Ты, кстати, тоже постарайся об этом помнить.

– Ничего с вами не случится, – уверенно объявил Тиберик, – я точно знаю. Я буду по вас скучать, ниат Эльдор, приезжайте ко мне. И Алечку берите. Я вас всех очень люблю.

– Я тебя тоже люблю, маленький.

Он все-таки подхватил Тиба на руки, прижал к себе, уткнулся носом в шею, вдыхая совершенно детский и чистый запах и глубоко в душе недоумевая, как он сам настолько глубоко привязался к малышу.

– И мы поедем в Роутон, на каникулах. Пойдем в кофейню, купим тебе пряник-лошадку.

– И Алечку с собой возьмем?

– Конечно, возьмем. И ей лошадку купим.

– А она еще прошлую не съела… Я видел, что она ее завернула и хранит у себя.

– Ну, раз она не ест лошадок, купим ей просто пирожных. Корзиночек с кремом.

– Если вы ей скажете, она съест и лошадку. – Тиб довольно улыбался, шагая рядом. Он крепко держал Мариуса за руку. – Она вас послушает. Вас нельзя не слушать.

А Мариусу было тепло и хорошо, как будто внутри все ярче разгоралось крошечное солнце. Его личное солнце, не зависящее ни от кого.

– Я не хочу ее заставлять, Тиб. Я хочу, чтобы она сама решила.

– Алечка никогда не решится.

– А вдруг?..

Он покинул школу, чувствуя себя совершенно несобранным, растрепанным и почти счастливым. До визита к Магистру оставалось два часа, и Мариус решил провести их с пользой. Ему совершенно не хотелось думать о том, что скоро, очень скоро придется сидеть в кабинете Магистра и выслушивать – что? Очередную ложь? Мариус даже предположить не мог, что будет говорить тот, кого он всю сознательную жизнь почитал как родного отца. И ему не хотелось об этом думать, он отогнал мрачные мысли. Хотелось думать про синюю птичку, запертую дома. Про то, что вечером они обязательно увидятся, и она снова будет отчаянно краснеть и опускать глаза, а он будет изо всех сил пытаться сдержаться, чтобы не спугнуть ее. Она ведь боится, до сих пор боится – и в этом нет ровным счетом ничего странного, учитывая обстоятельства их знакомства.

Но дело шло к обеду, а там и до встречи с Магистром оставалось недолго. Мариус брел пешком от школы Фирса к главной резиденции Святого Надзора, мимоходом отмечая, как полысели макушки золотых кленов, а солнце отражается в витражах храма Прибежища Пастыря. Под ногами шелестели опавшие листья, в отдалении цокали подковы по каменной мостовой, скрипели повозки, покрикивали возницы. Как-то получилось, что он свернул в довольно тихий переулок и пошел вдоль ряда лавок с широкими окнами, где был выставлен товар.

Товар по большей части мог привлечь женскую половину человечества, и Мариус вдруг решил, что он мог бы что-нибудь купить Алайне. Что-нибудь такое, особенное, что могло бы ее заинтересовать. И хватило одного воспоминания о графитово-серых глазах, в глубине которых отблески внутреннего света, чтобы ноги сами понесли в ближайший магазин.

Это оказалась лавка сладостей. Пропахшая шоколадом, ванилью, корицей, с конфетами в вазочках под стеклом, с разноцветными леденцами в больших банках, с нежно-кремовыми бархатными портьерами и молоденькой продавщицей в темно-коричневом, цвета крепкого кофе, платье.

Мариус даже остановился в растерянности. Он уже и забыл, когда в последний раз что-либо покупал в подобных местах. По большей части, пока жил при резиденции Надзора, ему и так все приносили, но это были отнюдь не сладости. А так-то Марго и Робин ездили за покупками.

Потом он все же шагнул ближе к прилавку и принялся рассматривать конфеты, выставленные на стеллажах. Продавщица заулыбалась, смешно выкатывая рыбьи глаза, и подплыла ближе.

– Чем могу помочь, благородный ниат?

– Можете, да, – пробормотал Мариус, теряясь в бесконечных коробочках, украшенных золотой и серебряной фольгой, сушеными кружками лимонов, веточками шиповника и лаванды.

– Мне нужен подарок для юной ниаты, самый изысканный, самый вкусный.

– Какие сорта шоколада предпочитает ниата?

Вопрос поставил Мариуса в тупик. Он понятия не имел, что любит или не любит Алайна, а выяснить как-то не случилось.

– Элитный горький, – осторожно подсказала продавщица.

– Нет, точно не горький.

«Ей и без того бывало горько», – подумал про себя.

– Что-нибудь послаще, но чтоб изысканно.

Девушка поднялась по маленькой лесенке и сняла с полки несколько небольших, размером с ладонь, коробочек. Быстро расставила их на прилавке, аккуратно открыла, и Мариус понял, что безнадежно отстал от жизни – по крайней мере, от этой ее стороны.

Перед ним как будто открыли сундучки с сокровищами. В аккуратных гнездышках из золоченой бумаги лежали шоколадные конфеты такой мудреной формы, что у него самого никогда не хватило бы фантазии сделать что-либо подобное. Спирали, рюшечки, шарики, звездочки из шоколада разных оттенков украшали каждую конфету. Кое-где шоколад блестел, как будто покрытый позолотой, а кое-где словно был только что вылит из меди.

– Красиво, – невольно сказал он.

– Внутри дробленый орех, пралине, вишня, вымоченная в ликере.

– А просто с ликером нет? – Мариус вдруг подумал, что не прочь напоить синюю птичку и посмотреть, что будет.

– Нет. – Девушка удрученно покачала головой. – И потом, ниат, кто же берет чистый ликер для юной ниаты?

– Хорошо. Беру вот это, – Мариус ткнул пальцем в наиболее приглянувшийся сундучок, – упакуйте получше. Я могу их нести в кармане?

– Разумеется, ниат. Хоть за пазухой. Настоящий, качественный шоколад почти не тает от температуры тела.

Он расплатился и пошел дальше, к резиденции Надзора. Башня, в которой якобы хранилось Око Порядка, уже была видна над крышами. Аллея, откуда к самой вершине летала Алайна, была по другую сторону.

Мариус вздохнул. И в который раз, пытаясь осмыслить происходящее, задавался одним и тем же вопросом: зачем Магистру все это, чего он добивается? В том, что он слегка привирал насчет самого дорогого артефакта в истории земель Порядка, Мариус уже убедился. Конечно, так и не было ясно, что же за мужчина лежал на алтаре вместо артефакта, но самое главное – Мариус уже знал, что Магистр лжет. Тут и смерть Фредерика перестала быть случайной – если кто-то видел, какие именно книги читал архивариус и потом передал Магистру, а тот, в свою очередь, понял, что Фредерик слишком близко подобрался к некоторым секретам Надзора, ничто не мешало заставить одного из пленных крагхов убить чересчур любопытного.

Пленные крагхи у Магистра были, и немало.

Мариус знал, что их держат в клетках в подземельях под фундаментом резиденции.

Некоторых крагхов использовали в учебных целях. Вскрывали заживо, когда надо было учить стражей. Или выгоняли на арену со связанными крыльями. Или даже не со связанными, но на цепи. В конце концов, стражей нужно было готовить, а для этого были необходимы тренировки. Сам Мариус убил не одного крагха и далеко не одного двуликого, потому что так было нужно. И потому что сам он считал, что так правильно. То, что осталось от его семьи, намертво въелось в память, не вытравить ничем. А теперь вот вся картина мира пошла мелкими трещинами, начала осыпаться под ноги. И Пастырь ведает, чем все закончится.

Перед высокими воротами резиденции Мариус помедлил, собираясь с мыслями. Он шел беседовать с самим Магистром. Нет, он не собирался ни задавать глупых вопросов, ни спорить, ни что-либо доказывать. Он планировал слушать и запоминать, чтобы потом обдумать на досуге.

Толкнул тяжелую створку из потемневшего от времени дуба.

Над головой сомкнулись высокие звездчатые своды. Отдали честь стражи, стоящие на часах. И Мариус решительно пошел дальше, вслушиваясь в звуки собственных шагов.

Здесь было тихо, очень тихо. Сумрачно. Просторно. Многочисленные колонны, на которые опирались своды, были лишены каких-либо украшений, словно повторяя один из девизов Надзора: «Отринув роскошь, укрепляю веру». В том, что далеко не все были согласны с этим высказыванием, Мариус уже убедился на собственном опыте.

Он миновал холл, прошел по узкому и темному коридору, поднялся на третий этаж и наконец остановился перед дверью в кабинет Магистра. Глубоко вдохнул и постучался.

– Входи, – раздалось изнутри.

Мариус подчинился, но, уже переступая порог, все же сбился с шага: у письменного стола Магистра, на полу, сидел крагх.

Это было нечто новое. Появилось дурное предчувствие, которое Мариус усилием воли задавил, выбросил прочь из головы. Что бы там ни замыслил Магистр, спасение в спокойствии и уверенности.

Он коротко поклонился наставнику, пренебрежительно скользнул взглядом по скорчившемуся крагху. Чудовище было довольно молодым, оперение – пестрым, черные перья мешались с ярко-синими. И глаза серые. И когти черные, загнутые. А лицо изможденное, но самых правильных очертаний. Почти как у Алайны. На шее крагха был застегнут ошейник повиновения, и от него тонкая цепочка тянулась к рукам Магистра.

– Проходи, – с усмешкой сказал Магистр. – Как тебе моя птичка?

Мариус посмотрел прямо в глаза учителю, мысленно повторяя, что его спасение в спокойствии.

Сказал невозмутимо:

– Не понимаю, зачем вам эта тварь здесь, в кабинете.

Красивое, но такое неподвижное лицо Магистра исказилось в недоброй ухмылке, и Мариусу показалось, что вовсе не кожа у Магистра, а белая резиновая маска. Сдерешь ее, а там кость, старая, давно лишившаяся плоти.

– Сейчас поймешь, – ответил Магистр, и крагх поежился, опустил взгляд, чтобы не смотреть на Мариуса. – Садись, поговорим.

Мариус пожал плечами, сел в кресло. Его ноги оказались очень близко к крагху, и Мариус уже прикидывал, что делать, если тварь все же попытается укусить или схватить когтистой лапой. Но крагх потянул носом воздух, принюхиваясь, а потом сжался в комок, словно желая держаться от Мариуса подальше.

– Сегодня ночью кто-то пытался проникнуть в башню, где хранится Око Порядка, – тяжело роняя слова, сказал Магистр. – Что думаешь об этом?

– Злоумышленники. Еретики. – Мариус пожал плечами. – Они были и будут, Магистр. Их следует найти и подвергнуть соответствующему наказанию. Но, право же, башня хорошо охраняется. Должна охраняться.

Магистр махнул рукой:

– Это была не просто попытка, Мариус. Я провел расследование, и стало понятно, что еретик, посягнувший на святыню, был не один. Они прибыли порталом, их, скорее всего, было двое. Один человек, второй – двуликий. И двуликий, перекинувшись, пытался забраться в башню сверху. Остались отпечатки на энергетическом профиле башни.

– Воистину нет предела коварству и наглости еретиков, – согласился Мариус.

– Воистину, – эхом повторил Магистр, сверля его темным взглядом. – Беда в том, Мариус, что это был кто-то из наших. Представляешь? Среди доблестных хранителей Порядка – предатель. Тяжко мне видеть все это.

– Почему вы так думаете? – Мариус иронично приподнял бровь. Хотя уже и сам знал ответ почему.

– Да потому что простому люду неизвестно, что Око Порядка хранится именно в башне.

Магистр помолчал, затем соединил кончики пальцев шалашиком, оперся на них подбородком.

– Я докопаюсь до истины, – негромко сказал он, – тем более что есть свидетель совершенного преступления. Представляешь, что могло бы случиться, если бы пострадало Око Порядка? Пелена обрушилась бы, твари роя хлынули бы сюда, раздирая и пожирая все живое…

– Свидетель?

Мариус невольно сжал пальцы на подлокотниках.

«Сиди смирно. Сиди, твою мать. Еще ничего неясно, еще рано паниковать».

– Свидетель, да, – ответил Магистр, – вот он, перед тобой сидит. Моя личная птичка. Иногда бывает полезен. Я отпускаю его полетать по ночам вокруг резиденции, и в ту ночь он как раз там был. Там, откуда ушли в портал еретики.

Мариус, придав лицу самое равнодушное выражение, посмотрел на скорчившегося крагха и встретил его настороженный взгляд.

– Он видел кого-то?

– Не видел. Но ты ведь знаешь, у крагхов изумительное обоняние. Запах остался, Мариус. Так что я могу узнать еретиков по запаху.

– Хорошая проверка, но как по мне, результат сомнителен, – уверенно сказал Мариус.

Магистр медленно поднялся и обошел стол. Остановился над крагхом, а потом, схватив его за ошейник, резко вздернул вверх, заставляя подняться на ноги. Несомненно, это была мужская особь – отличная, породистая особь крагха. Широкая грудь, узкие бедра, обернутые тряпкой. Он ростом не уступал самому Магистру, но в руке величайшего мага Порядка повис как тряпка.

– Так что теперь, Мариус, эта тварь обнюхивает всех моих посетителей. Перенюхал тех стражей, что сегодня в резиденции, теперь вот и до тебя очередь дошла.

Мариус безразлично пожал плечами, хотя спокойствие ему ох как дорого давалось. Крагх не просто так принюхивался. Неужели запомнил?!

– И вы доверяете тому, что скажет вот это? – Мариус говорил невозмутимо и чуточку брезгливо.

Магистр хмыкнул:

– Он послушная птичка. Он знает, что я ему крылья выломаю, если не будет слушаться. Ну так что, Мариус, ты готов пройти эту символическую проверку? Тебе ведь нечего опасаться.

– Разве что ваш нюхач меня обслюнявит.

Мариус тоже поднялся на ноги, прикидывая, что делать дальше. Сцепиться с Магистром? Пока бесполезно. От Магистра так и разило магией, он как будто насосался ею под завязку и был готов разнести в клочья любого, кто посмеет перейти дорогу. Спасаться бегством? Но так он поставит под удар Марго, Робина… И свою птичку, которая оказалась так дорога.

Магистр легонько подтолкнул к нему крагха:

– Давай нюхай.

– Вы меня тоже подозреваете? – подпустив в голос капельку трагизма, поинтересовался Мариус. – А ведь я всегда верно служил Надзору.

– Как бы тебе объяснить, Мариус… Я всех подозреваю. Поэтому переверну Надзор вверх дном, но предателя найду.

Крагх мелкими шажками приблизился, и внезапно его лицо оказалось напротив лица Мариуса. Ноздри тонкого, хищного, не раз ломаного носа затрепетали. Зрачки расширились – и Мариус увидел в черных глазах крагха такое злобное торжество, что едва не отшатнулся. Но сдержался.

Он скажет, что тварь солгала.

Магистр должен, должен поверить своему лучшему ученику – иначе все без толку. И смерть Фредерика тоже.

Магистр отвернулся, отошел к окну.

– Давай работай, тварь. Иначе я тебе крылья буду наживую выдирать.

Крагх дрогнул. И, не разрывая зрительного контакта с Мариусом, шумно засопел.

«Если только прекрасное обоняние крагхов не выдумка, то… то все».

Или напасть на Магистра и умереть, или подставить под удар всех тех, кого любил. Хорошо еще, что Тиберик в школе остался…

Мариус с трудом осознал, что крагх едва слышно шепнул:

– Береги ее.

И медленно шагнул назад.

Повернулся к Магистру и, топорща перья, пробормотал:

– Нет, хозяин. Это не он. Не его запах.

– Уверен? – Магистр вновь повернулся к ним, окинул Мариуса пристальным взглядом.

– Уверен, хозяин.

И крагх снова опустился на пол на корточки, обнял себя крыльями и закрыл руками лицо.

Магистр, подходя к Мариусу, беззлобно пнул крагха в бок носком сапога.

– Ну вот видишь. Неприятно, да. Но я всех проверяю. Ну-ну, Мариус, неужели ты теперь будешь обижаться? Брось, ты мне как сын.

– Мне печально, что вы проверяете своего «как сына» при помощи твари, – холодно ответил Мариус. – Простите, Магистр, но сейчас мне лучше уйти.

Не скажешь же ему, что колени дрожат, а спина взмокла под сюртуком.

– Понимаю. – Магистр выглядел удрученным. – Я буду ждать тебя послезавтра. Я поручаю тебе вести расследование этого инцидента. Я ведь никому так не доверяю, как тебе.

– Но все же проверяете. – Мариус кивком обозначил поклон. – Впрочем, вы правы, Магистр. Никому нельзя доверять полностью. Но мне на самом деле жаль, что вы подозреваете даже меня. Меня, который всегда так верно вам служил.

А сам, глядя на Магистра, думал: сколько же тебе лет, а? И почему за все эти годы ты не меняешься?

– Иди! – Магистр махнул рукой. – Помни: послезавтра. Начинаем формальное расследование. Я не могу этого так оставить, Мариус. Не могу позволить всем желающим лазить в башню. Единственного сбоя настройки Ока Порядка хватит, чтобы рой пожрал всех – и женщин, и детей, и стариков. Они не пощадят никого.

Мариус скользнул взглядом по крагху – на губах чудовища мелькнула как будто улыбка.

Грустная такая, вполне человеческая улыбка.

«Береги ее», – вот что он сказал.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о ком шла речь. А на нем запросто мог остаться запах Алайны Ритц, и крагх мог этот запах почуять.

Мариус еще раз поклонился и вышел из кабинета, уже нащупывая в кармане портальный волчок.

Портал выплюнул его в яблоневом саду, в самую середину смородинового куста. Пришлось выбираться, а потом отряхивать форменный сюртук от налипших листьев и былинок. Руки тряслись. Напряжение от встречи с Магистром схлынуло, оставив после себя усталость и голодную, злую пустоту на сердце. Куда ты лезешь, Мариус? Он сожрет тебя с потрохами, и не только тебя, а всех, кто тебе дорог. И даже если священная миссия Надзора не более чем красивая выдумка, прикрывающая неблаговидные помыслы того же Магистра, – и что дальше? Что можно с ним сделать, с Магистром? И не падет ли Пелена, если с Магистром что-то случится?

Мариус опять чувствовал себя слепым и беспомощным котенком, который пробирается меж горящих углей. Один неверный шаг – и все.

А потом, бредя по саду, увидел Алайну Ритц.

Она была снова одета в старую одежду Робина и собирала граблями опавшие листья, делая это с грацией балерины. Со своего места Мариус видел только ее спину, и было заметно, что куртка и штаны Робина безнадежно ей велики. Ему вдруг захотелось, чтобы она обернулась, почувствовала его взгляд – и вместе с тем какое-то щемяще-нежное чувство наполнило его, заставляя ускорить шаг. Было в Алайне нечто такое, что притягивало, заставляло желать прикосновений, даже самых невинных, ее тихого, чуть хриплого шепота. И Мариус с отстраненной решимостью человека, делающего шаг в пропасть, шел навстречу и совершенно не хотел сопротивляться этому зову. Да что там, ему было достаточно одного взгляда этих серых глаз, чтобы ощутить крылья за спиной.

Он усмехнулся про себя – мало тебе человеческих женщин? Любая из них готова хоть завтра под венец. Но нет, тебе подавай двуликую. Ты готов поступиться и без того шатким равновесием этого мира, чтобы сделать ее жизнь такой же, как жизнь обычных людей. Большой оригинал ты, Мариус Эльдор, вот кто. Ну и наплевать.

В конце концов, почему он должен отказывать себе в маленьком счастье?

А в том, что Алайна в состоянии подарить ему это маленькое счастье, Мариус отчего-то не сомневался.

…Она все-таки обернулась. Но не на взгляд, на шелест травы и листьев под ногами. Испуганно вытянулась в струнку, схватилась за грабли так, словно они были ее единственной защитой от страшного приора Надзора.

– Ниат! Простите, я…

Мариус, не замедляя шага, подхватил ее за талию, прижал к себе и закружил. Грабли с глухим стуком упали. После кабинета Магистра, после того как подвергся проверке, Алайна была как глоток чистого воздуха. Она словно тянула его из смрадной болотной жижи наверх, туда, где синее, умытое небо и яркое солнце. Это было странно, непривычно. С Ровеной он и близко ничего подобного не испытывал.

– Что вы делаете? – пискнула двуликая, неловко упираясь локотками в грудь и предпринимая слабую попытку вырваться. – Увидят же…

– Ну и что?

Мариус поймал себя на мысли, что вот сейчас, сию минуту, ему не хочется ее отпускать. Наоборот, хочется прижать к себе, ощутить под руками тонкое, но сильное тело, зарыться пальцами в шелковистые волосы, уткнуться носом в шею. Если бы он мог дышать Алайной, точно не мог бы надышаться.

И вдруг его накрыло волной страха. Какой же он идиот. Поди, Алайна его ненавидит – за то, что причинил боль, ослепший в собственной ненависти, за то, что хотел отрубить руки. Ну, а то, что покорно терпит все его прикосновения, – так рабыня же, куда денешься.

Он отстранился, тревожно вглядываясь в раскрасневшееся лицо девушки, ловя ее взгляд. Алайна Ритц смотрела смущенно, немного сердито, но хотя бы без ненависти. И это обнадеживало, что когда-нибудь… когда-нибудь ей будет с ним хорошо. По-настоящему.

Если оба они доживут.

– Что вы творите? – едва слышно сказала она. – Что Марго подумает, Эжени?

Мариус фыркнул:

– Твоя Эжени могла бы что-либо думать по этому поводу, если бы не таскалась каждый вечер к Эндрю. А Марго плохо видит. Будет думать, что я тут обнимаюсь с мальчиками.

Щеки Алайны из розовых сделались пунцовыми, и она опустила взгляд в траву. Как будто туча набежала на солнце.

– Нет! Смотри на меня! – Мариус поднял ее лицо за подбородок, продолжая прижимать к себе. – Я тебе противен?

– Нет, что вы.

– Тогда просто смотри на меня. – Это он прошептал уже ей в губы. – Я хочу, чтобы ты меня не отпускала. Хочу тобой дышать, понимаешь?

Алайна растерянно замотала головой.

– Но вы… это же… Почему, ниат?

– Мариус.

У нее были пушистые черные ресницы, похожие на крылья птицы, и когда Алайна смущалась, это выглядело так завораживающе, что Мариус был готов наблюдать за ее лицом целыми днями напролет.

– Мариус, – дрожащим голосом повторила она, – вы все это серьезно?

– А что, похоже на шутку?

– Но я не могу вот так, вдруг, ответить вам взаимностью, – твердо сказала Алайна.

– Но я могу на нее рассчитывать? – в тон ей спросил Мариус, хотя внутри все дрожало. Пастырь! Да он в кабинете Магистра так не трясся, как перед этой двуликой девчонкой.

Алайна снова опустила глаза. Теперь даже кончики ушей покраснели.

– Да, можете.

Внутри вспыхнул, расцветая, огненный цветок. Не обжигая, нет. Согревая, заставляя мир вокруг выглядеть светлее, ярче.

– Пойдем со мной, – хрипло сказал Мариус и потащил свою птичку в старую беседку.

Она даже не спросила – куда. Просто пошла с ним.

Беседку строил отец Мариуса. Нанял двух каменщиков и архитектора, в результате между грушей и старой кривой сливой появилось воздушное строение, облицованное мрамором. Мариус хорошо помнил, как бегал смотреть на стройку и как уронил на ногу кусок мрамора, отбил ноготь и потом два месяца ходил с черным синяком на пальце. Потом беседка пустовала, потому что семьи Эльдор не стало, а единственный оставшийся в живых мальчик уехал в столицу, в резиденцию Надзора, чтобы стать одним из стражей. А когда Мариус вернулся домой, все как-то завертелось, не до беседки было. Но скамья оказалась целой, а мраморное кружево пропускало солнечный свет. В общем, вполне приличное место для разговора с глазу на глаз.

Мариус уселся на скамью, притянул к себе свою птичку. Алайна предприняла попытку разместиться рядышком, но он силой усадил ее себе на колени.

– Там холодно, хвостик свой застудишь.

И теперь, когда она сжалась комочком у него на руках, их лица оказались друг против друга. Было видно, что Алайна жутко стесняется, что совершенно не привыкла к подобному вниманию со стороны мужчины, но это заводило куда сильнее, чем голая красотка, танцующая на столе. Мариус даже облизнулся невольно, вспомнив вкус ее кожи, как он добрался до небольшой, аккуратной девичьей груди…

Захотелось повторить прямо сейчас.

Зря он ее на руки взял, пусть бы рядом сидела. А еще лучше – постояла на расстоянии двух шагов.

– Посмотри на меня, – попросил он, – я же не делаю с тобой ничего плохого. Боишься? До сих пор?

На сей раз Алайна подняла взгляд, посмотрела прямо и строго.

– Я не знаю, чего от вас ждать.

– От тебя.

– Хорошо. Вы… – сглотнула судорожно. – Ты меня ненавидел. А теперь вот мне не верится, что так бывает.

– Еще не так бывает. Что тебя еще смущает?

– Все смущает, – буркнула она. – Так не бывает. И чем больше я об этом думаю, тем больше кажется, что все это происходит не со мной.

– А в башню тоже не ты летала? – посмеиваясь, Мариус полез в карман за конфетами. Почему-то рядом с Алайной ему было легко и спокойно. Совершенно недопустимо спокойно, учитывая все нюансы происходящего.

– Я, – тихо сказала она. И уже тревожно: – Вы были у Магистра?

Мариус положил ей на колени коробочку с конфетами, с удовольствием наблюдая за тем, как на лице Алайны расцветает недоверчиво-радостная улыбка.

– Это мне?

– Ну я же был в столице. Мне хотелось что-нибудь тебе привезти. Ты ведь любишь конфеты? Все девушки любят сладкое.

– Люблю. – Тонкие пальчики осторожно потянули за кончик кофейно-коричневой ленточки. – Спасибо. Но таких я никогда не ела.

Алайна осторожно, затаив дыхание, открыла картонный сундучок и восхищенно вздохнула. Потом покосилась на Мариуса:

– А вы будете?

– Буду, если ты меня покормишь, – усмехнулся он. – А потом мы пойдем домой, и там я заем конфеты приличным куском ветчины.

Алайна осторожно взяла двумя пальцами шоколадное чудо, повернулась к Мариусу:

– Вот, возьмите.

– Э, нет… Что значит – возьмите? Во-первых, возьми. Во-вторых, я хочу, чтобы ты сама меня угостила. И не надо говорить, насколько это неприлично. Нас все равно никто не видит. – И, видя, что она колеблется, закусив губу, добавил: – А если ты меня покормишь, я тебе еще кое-что расскажу.

– Это нечестно. – И она вдруг улыбнулась.

Потом поднесла конфету к губам Мариуса, а он послушно взял ее зубами, не забыв при этом совершенно провокационно прихватить губами ее пальчик.

– Ай, что вы делаете! – Алайна заправляла отросшие волосы за уши, и было видно, как эти уши краснеют.

– Я бы еще и не то сделал, – честно сказал он, – но, поскольку мы с тобой прилично общаемся, рассказываю. Я заглянул к Тиберику в школу. У него все хорошо, он учится. Я обещал, что заберу его на зимние каникулы. Довольна?

– Спасибо. – Алайна снова улыбнулась, а Мариуса кольнуло мимолетное воспоминание, что когда-то он вел себя с ней, как скотина. На шею наступил. В тюрьму отволок и истерично требовал удвоенной порции наказания.

– Ну, раз довольна, с тебя еще конфета.

– Точно так же?

И в серых глазах девушки впервые появились лукавые искорки.

– Абсолютно так же, если хочешь услышать продолжение истории.

Еще одна конфета. Мариус не любил сладкое, но таким образом был готов поглощать его ящиками. Он взял руку Алайны в свою и мягко поцеловал в центр ладони. Почувствовал, как она напряглась всем телом – а потом расслабилась. Возможно, так она перестанет бояться?

– Я был у Магистра, – сказал он, – и там меня ждал неприятный сюрприз. Оказалось, что глава Надзора время от времени отпускает полетать своих пленных крагхов и один из них был свидетелем нашей с тобой романтической прогулки. Может быть, не видел, но запах запомнил. Теперь Магистр заставляет крагха всех обнюхивать, чтобы найти предателя.

Тонкие руки Алайны задрожали, да она вся затряслась, словно листок на ветру.

– И что же теперь?

Мариус пожал плечами:

– Не знаю. Но дело в том, что проверку я прошел. Тот крагх меня обнюхал тщательно, судя по всему, узнал и… соврал магистру.

– Отчего бы?

Он вздохнул, положил голову на плечо девушке.

– Не знаю, птичка. Но, похоже, он почуял твой запах на мне, потому что попросил тебя беречь. Очень тихо, знаешь ли, но вполне членораздельно. Отсюда напрашивается вопрос: кто ты, Алайна Ритц? Как оказалась в Роутоне? Судя по всему, в твоей сохранности заинтересованы…

– Значит, в дом проник крагх Магистра? – тихо спросила она. – Если кто-то хочет меня защитить, то кто тогда хотел убить? Да и меня ли?

Мариус с наслаждением вдыхал ее запах, свежий, с нотками яблок и жимолости. Хотелось закрыть глаза и сидеть вот так, не шевелиться, не думать ни о чем.

– В дом залез крагх из-за Пелены, – уверенно ответил он, – все, что у Магистра, с ошейниками.

– Как и я, – грустно отозвалась Алайна.

– Если я его сниму, это будет совсем… вызывающе. Я не могу его снять, милая. Если тебя увидят без него, возникнут уже серьезные вопросы у того же судьи.

– Я понимаю, – прошептала она и поникла.

– Ну, не печалься. Что-нибудь да будет. Правда, надо всем этим заниматься осторожно, чтобы самим уцелеть.

– Магистр не тот, за кого себя выдает? – И в серых глазах блеснула сталь.

– Еще рано делать выводы. Я слишком мало знаю о том, что происходит.

– Я начала рисовать того мужчину, что был на алтаре в башне, – сказала Алайна. – Не уверена, что получится идеально, но сходство точно будет. У меня хорошая память.

– Ну вот и умница. Возможно, кое-что прояснится из твоего рисунка. Возможно, я где-то встречал этого человека.

Ему внезапно захотелось прижать ее к себе покрепче, эту птичку. Но взял себя в руки.

– Что ж ты не ешь конфеты? Ну-ка, давай.

Сам взял одну, всю в золотистой пудре, поднес ее к губам девушки. Она послушно приоткрыла их, цапнула конфету зубами и зажмурилась.

– Вишня в ликере.

– Люблю и то, и другое, – сказал Мариус. Мелькнула мысль, что ему бы сейчас точно не помешала бы рюмка-другая чего покрепче, особенно после встречи с Магистром. А потом он выбросил из головы все мысли, подался вперед и легонько поцеловал Алайну.

Восхитительный, просто восхитительный вкус вишни и сладкого ликера на ее губах.

Не спугнуть бы…

Но, похоже, птичка немного освоилась и даже положила руку ему на плечи, приобнимая за шею. Мариус застыл, прижимаясь лбом к ее лбу. Она его обняла!

– Позволь мне тебя поцеловать, – прошептал быстро, – по-настоящему поцеловать. Хочу сделать тебе хорошо.

В ее взгляде мелькнула тревога. Мелькнула – и утонула в бесконечной графитовой глубине. Алайна медленно кивнула.

Рядом с ней он делался сам на себя не похож. Мозги выключались, как будто кто-то накрывал колпаком плошку с лайтерами. И воцарялась тьма – приятная, бархатная, пряная, с привкусом сладких яблок. Во тьме этой… Ох, что там творилось, в этой тьме! Это не имело ничего общего ни со здравым смыслом, ни с полученным воспитанием, ни с привычной сдержанностью. Даже с Ровеной, которую, как считал, искренне любил, такого никогда не было. С Ровеной, выходит, вообще все было чисто механическим, не затрагивающим ничего в глубине. Ну да, красивая женщина с красивым телом. Восторг, восхищение, вполне естественное желание обладать. И все. А рядом с этой птичкой Мариус окончательно терял себя самого, растворяясь в сладкой тьме, уподобляясь несомому ветром листку. Что она с ним сделала, Алайна Ритц? Когда успела? Что такого было в ее мягких, совершенно непорочных, но при этом таких развратных губах? В ее легких руках? В ее запахе?

Он не знал и не хотел знать.

Только удивлялся тому, как быстро и незаметно все это произошло с ним. Со стражем Надзора, который ненавидел всех двуликих этого мира.

Мариус честно старался не распускать руки. Просто целовал Алайну, глубоко, нежно, насколько получалось. Но каким-то образом рубашка девушки расстегнулась, и вдруг Мариус понял, что его синяя птичка уже просто распластана спиной на скамье, стискивает побелевшими от напряжения пальцами полированные доски. Глаза Алайны были закрыты, ресницы трепетали, с полуоткрытых губ срывалось рваное дыхание, перемежаемое тихими стонами наслаждения. А сам он, срываясь в кромешный мрак, ласкал ее грудь губами, языком, шалея от запаха девичьего тела, от ощущения бархатной кожи под подушечками пальцев. И хотелось большего, раздеть ее до конца, раздвинуть стройные бедра и наконец сделать ее своей, навсегда. Но так было бы неправильно. По крайней мере, не здесь, не в этой беседке и не на скамейке.

Или все же?..

Когда он добрался до застежек ее штанов, Алайна дернулась всем телом, посмотрела на него затуманенным взглядом.

– Пожалуйста…

И было неясно, что – пожалуйста. То ли остановиться, то ли продолжать.

Она что-то еще пискнула, но Мариус просто закрыл ей рот поцелуем, а сам, скользнув рукой под жесткую ткань старых штанов, нащупал тонкие батистовые панталончики.

– Не надо, – пробормотала Алайна, дыша тяжело, кое-как упираясь руками ему в грудь.

– Я тебе ничего дурного не сделаю, – шепнул он, стараясь не сорваться, – не бойся. Но если ты скажешь, я остановлюсь. Да, нет – выбор всегда за тобой.

Она замерла и напряглась, словно струна.

– Да, – сорвался полувздох-полустон, – да!

И обмякла, когда его пальцы нашли то самое сокровенное, которое было совершенно готово принять его.

– Ш-ш-ш, моя птичка. Ты такая сладкая. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Разве я так много хочу?

Несколько мучительно-медленных движений пальцами – и тело Алайны резко выгнулось дугой, ее глаза широко распахнулись, с губ слетел вскрик.

А потом она внезапно расплакалась так горько, что Мариус вмиг спустился с небес на землю, совершенно забыв о том, что у самого в паху болезненно ныло.

– Что? Что такое? Ну, Алечка, что случилось? Тебе разве было больно?

Сгреб ее в охапку, прижал к себе и принялся укачивать, как укачивал свою маленькую сестричку.

– Я свинья, – заключил он, – прости меня, маленькая. Но когда я рядом с тобой, мне трудно сдерживаться. Мне постоянно тебя хочется трогать, во всех местах. Да, вот такая я скотина.

Алайна всхлипнула и мотнула головой.

– Ну скажи. Скажи, что думаешь обо мне, – выдохнул он ей в макушку. – Не надо было, да?

– Нет, – прошептала она горестно. – Нет, я сама хотела, но не думала, что это будет так… сладко.

– Ты не будешь меня бояться. – Он прижал ее к себе еще крепче. – Тебе будет со мной хорошо, маленькая птичка. Если ты захочешь. Обещаю. А остальное мы одолеем.

И он был совершенно уверен в том, что говорил.

Алайна вздохнула, обхватила его руками за шею и зашептала на ухо:

– Я верю тебе. Верю. И мне правда хорошо с тобой. Просто все так странно… Я не думала, что так будет.

В особняк они вернулись, когда солнце уже село. А до этого просто разговаривали, как могли бы разговаривать очень близкие люди. У Алайны все еще краснели уши, но она хотя бы не боялась смотреть в глаза Мариусу, а он тонул в бесконечной, хрустально-чистой глубине ее глаз и чувствовал себя таким же счастливым, каким был в далеком детстве.

Но пришлось вернуться.

По возвращении Мариуса ждал неприятный сюрприз: в гостиной, откинувшись на спинку кресла, его ждала Ровена. Заплаканная, растрепанная и злая. Она вскочила на ноги, едва завидев его, обожгла ненавидящим взглядом Алайну.

– Мариус! – картинно заломила руки. – О Пастырь, где ты был? У моей кареты сломалась ось в двух шагах отсюда, а до Роутона далеко… Я могу переночевать у тебя?

– Я пойду, ниат Эльдор, – упавшим голосом проговорила Алайна и удалилась.

Мариус с досадой уставился на Ровену. Какого крагха ей надо? Испортить такой прекрасный вечер!

– Я не принимаю гостей, – ответил сухо, – а тебя дома ждет муж.

– Муж… – Ровена зло сверкнула глазами. – Попрекаешь меня мужем? А между прочим, я до сих пор храню твое кольцо!

Она подошла ближе и гордо продемонстрировала перстень с раухтопазом.

– Конечно, хранишь, – согласился Мариус, – еще б ты золото с камнями выбрасывала!

– Дело не в золоте, – Ровена высокомерно вскинула подбородок, – дело в уважении и памяти.

– Вот прямо в уважении! – хмыкнул Мариус.

Ему совершенно не хотелось препираться с женщиной, которую – хвала Пастырю – наконец начал забывать.

Но выгонять ее в ночь тоже казалось нехорошим решением.

Поэтому он прошел мимо нее к лестнице. Обронил на ходу:

– Оставайся. Пойди к Марго, она выделит тебе гостевую спальню. А мне не надоедай, не забывай, что я нынче приор Роутона. Можешь и схлопотать за назойливость.

– Мариус! – возмущенно взвизгнула Ровена за спиной. – Это, наконец, некрасиво!

– Некрасиво было найти твоего любовника в моей постели, – отрезал он. – Я тебя предупредил. Не нравится – иди ночуй в саду. Ночи нынче ясные, хоть и прохладные.

На удивление, в сон провалился, как младенец. И снов не было. Только в определенный момент Мариус буквально подскочил на кровати, хватаясь за нож. Разбудило странное ощущение, что кто-то присутствовал в комнате.

И почему-то совсем не удивился, когда в полосу лунного света, льющегося из окна, из тени шагнула Ровена. В тончайшей сорочке, очень короткой, едва скрывающей бедра. Пышные волосы были распущены, стекали по плечам мягкой бледно-золотой пелериной, глаза блестели. Удушливой волной поплыл по спальне аромат ее духов, как будто она в них выкупалась.

Он отложил нож, в раздражении потер переносицу, наблюдая, как Ровена на цыпочках приблизилась к кровати.

– Какого крагха тебе от меня надо? – спросил хмуро. – Не спится? Пройдись по двору, подыши свежим воздухом.

Ровена захлопала ресницами.

– Почему ты меня все время гонишь? Я и без того…

– Ну да, ну да… Пытаешься изменять своему мужу так же, как изменяла мне.

Кукольное личико Ровены жалко и плаксиво сморщилось. Но на кровать она все же залезла. Тут Мариус подумал, что неплохо бы ее выставить вон, но не хотелось ее даже касаться. По отношению к ней появилась легкая брезгливость, как если бы Ровена была толстым тараканом, отъевшимся на хозяйских харчах.

– Мариус, – прошептала она. Повела плечом, позволяя сорочке сползти вниз. – Я все еще помню тебя, Мариус Эльдор. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. А тебе?

– Ну конечно же было. – Мариус усмехнулся и отодвинулся, в то время как Ровена мягким, текучим движением подползла ближе.

– И с кем же? – Она замерла, озадаченно уставилась на него.

– Ну как с кем – с проститутками, – с чувством сказал Мариус. – Прекрасные фье, нетребовательные, выполняют любой каприз.

– Врешь! – Ровена натянуто улыбнулась. – Я тебя хорошо знаю, ниат Эльдор, ты не из тех, кто будет таскаться по публичным домам. И постоянной любовницы у тебя наверняка не было.

– Чтобы в Эрифрее и не было любовницы? Душа моя, ты просто не знаешь столичной жизни.

Он все ждал, когда ей надоест препираться и она оскорбится и уйдет, но Ровена не торопилась покидать спальню бывшего мужа.

Наоборот, двигаясь словно кошка, начала медленно избавляться от сорочки. Мариус прищурился на пышную грудь и с тоской подумал, что все же имел несчастье когда-то влюбиться в эту дрянь. Даже женщиной ее язык не поворачивался назвать.

– Чего ты хочешь? – устало поинтересовался он.

– Неужели непонятно? – проворковала она, выгибаясь спиной и принимая позу загулявшей кошки.

– Непонятно.

– Тебя. Я все еще помню тебя, Мариус. Ты не оставляешь меня в покое в моих снах. И там… там мы вместе.

Он едва не расхохотался ей в лицо. Самомнение у его прекрасной бывшей жены было просто непомерно огромным, чего нельзя было сказать о ее чувстве юмора.

– Ну прости, – протянул он задумчиво. – Ничем не могу помочь.

Ровена даже забыла о той роли, что так усердно разыгрывала. Так и застыла голой на кровати, забыв о том, что нужно красиво прогнуться в пояснице, а заодно продемонстрировать внушительных размеров соблазнительную грудь.

Мариус развел руками – мол, ничего не поделаешь.

– Не могу. Во время последней битвы крагхи откусили… ну, в общем, все откусили.

На лице Ровены отразилась усиленная работа мысли.

– Не может быть, – пробормотала она, – а как же… Двуликая? Все видели, что ты запирался с ней в спальне. Мариус! Сукин сын, ты лжешь! Да ты просто смеешься надо мной!

Не выдержав, он громко расхохотался. Ровену перекосило. Да, это было знатное оскорбление – когда ей дали понять, что ее не хотели.

– Мерзавец! – выдохнула она, подхватила сорочку и принялась, путаясь в воздушных рукавах, натягивать ее на себя. – Чтоб тебе крагхи и правда все отгрызли!

– Иди к себе, – махнул он рукой, – иди, Пастыря ради. Не смеши меня своими жалкими потугами на игру. Ты плохая актриса, Ровена. У тебя ничего не получится. А если нужны деньги, так изволь идти работать.

– Работать?! – Она вдруг сорвалась на вульгарный вопль. – Ты меня работать отправляешь? Мерзавец! Ненавижу тебя! Мало я тебе рога наставляла в свое время!

Мариус оборвал смех. И тонким, безжалостным колокольчиком прозвенело напоминание о том ребенке, которому эта белобрысая тварь не дала родиться.

– Достаточно, чтоб я тобой брезговал, – тяжело произнес он. – Ты для меня теперь как помойка. Иди к себе, дорогая, утром я лично запрягу для тебя экипаж, чтоб ноги твоей здесь больше не было.

– Чтоб ты сдох! – прошипела «дорогая».

И, демонстративно виляя бедрами, направилась к двери. Мариус вздрогнул, когда она жахнула дверью о косяк.

– Ну и сука.

Подумал запоздало о том, что надо было запираться. Но ведь и в мыслях не было, что будут ночные гости.

– Лучше б Алайна пришла, – буркнул он и снова улегся.

…А утром его разбудили вопли. Понятное дело, вопила Ровена, орала так, что стекла дребезжали. Бормоча ругательства, Мариус выбрался из кровати, набросил халат и вышел из спальни. Уже спускаясь вниз, понял, что дело плохо. И сердце нехорошо екнуло, как будто предчувствуя беду.

Действие разворачивалось в гостиной. В углу жалась Алайна, и именно на нее кричала разъяренная Ровена. Увидев Мариуса, бывшая жена торопливо отерла слезы, бросилась к нему, картинно заламывая руки:

– Мариус! Мое кольцо! Твое кольцо! Эта девка его украла! Вот видишь? Я его оставила вечером на тумбочке, а утром его уже не было!

Он посмотрел на Алайну. Девушка безмолвно затрясла головой, молитвенно сложив руки. И было видно, что она только что плакала, а на бледной щеке алела отметина от пощечины.

– Видишь, что бывает, когда приводишь в дом безродную девку! Может, она еще и воровка? Ты-то деньги пересчитываешь? По карманам не шарит?

Мариус бросил еще один взгляд на Алайну.

Казалось, она стремительно уменьшилась в размерах. И такая горечь в серых глазах. И губу кусает, вон уже до крови сгрызла.

– Я ничего не брала, – едва слышно, одними губами проговорила она.

– Врешь! Врет она, Мариус! Посмотри, глаза бегают!

И тут его накрыло. Комната дрогнула, подернулась грязно-багровой дымкой.

– Алайна, пошла к себе, живо.

Птичка посмотрела на него с укором.

– Но я…

– Живо! К себе! – Он все-таки сорвался на крик. – Потом с тобой поговорим!

Алайна вздрогнула всем телом и, прижав руку ко рту, выскочила вон.

Но Мариус только входил во вкус. Он развернулся к довольной Ровене. Один шаг – и пальцы сомкнулись на мягком и нежном предплечье бывшей жены.

– А с тобой, моя дорогая, мы пойдем искать кольцо. Да, то самое фамильное кольцо, которое у тебя якобы украли.

– Что ты несешь? – Ровена зашипела дикой кошкой. – И правда украли! Это она его украла! Она!

– Ну конечно, – улыбнулся он.

Видать, улыбка вышла особенно зловещей, потому что Ровена вдруг осеклась и примолкла.

Мариус, не прилагая особых усилий, поволок ее за собой, в гостевую спальню. Жахнул дверью так, что побелка посыпалась с потолка, затолкал внутрь Ровену, зашел сам. И старательно закрыл дверь.

– Ищи.

– Где? Украли его! Ты не в себе, Мариус? Ты меня не слышишь?

– Очень хорошо слышу.

– Ты мне сделал больно!

– И будет еще больнее. В твоих интересах кольцо разыскать, Ровена.

– Ты меня что, ударишь? – Она всхлипнула.

– Нет, зачем, мне это даже не нужно. Я ведь страж, ты забыла?

Она не поверила. Разразилась рыданиями, насквозь фальшивыми, как и вся сама.

– У меня его укра-а-али, твоя девка украла…

И тогда Мариус поднял руку. Всего лишь поднял руку, вокруг которой взвилось призрачное зеленое пламя.

– Я тебе сожгу лицо, – сказал очень спокойно, – а твоему дурачку-мужу скажу, что ты сама упала на кухне в кипящее масло. Могу начать прямо сейчас, чтобы у тебя не было причины сомневаться.

Ровена взвизгнула и, опустившись на колени, принялась шарить под кроватью. А ему хотелось ее убить. Очень хотелось, чтобы дала повод сорваться окончательно.

Наконец она поднялась на ноги.

– Ну вот, нашлось. – И глаза бегают, в лицо не смотрит. – Надо же, просто закатилось под кровать. А я-то думала…

– Тебе лучше вообще не думать, это тебе не к лицу, – процедил Мариус. – А теперь…

Выхватил у Ровены кольцо. Схватил за руку, поволок ее, уже в голос подвывающую, к двери.

– А теперь вон из моего дома! Если еще раз сломается ось – ночуй в поле. Поняла?

– Но как же я…

– Мне плевать. Иди на конюшню, ищи Эндрю, что хочешь делай. Появишься еще раз на пороге – изуродую.

И с чувством подтолкнув Ровену со ступеней, захлопнул двери.

Сжал в кулаке отвоеванное кольцо, которое принадлежало еще бабке. Вдохнул – выдохнул. И пошел к Алайне.

Дойдя до ее комнаты, прислушался. Внутри было тихо, очень тихо. Подозрительно тихо. И снова екнуло сердце, нехорошо так, прямо болью потянуло. Мариус постучался.

Тишина.

– Алайна! Это я. Можно войти?

Снова тишина.

– Алечка, открой. Пожалуйста. Неужели ты думаешь, что я ей поверил?

Нет ответа.

Мариус легко вынес дверь плечом и, задохнувшись от ужаса, замер посреди пустой комнаты. Окно было распахнуто настежь, в воздухе кружилось несколько ярко-синих перышек.

– Нет. Нет-нет… Алайна, только не так…

Взгляд зацепился за сваленную в угол одежду. То самое клетчатое платье, в котором она была с утра. И нижнее белье тоже было там.

Ему не верилось, не хотелось верить в то, что она все-таки отважилась.

Да что вообще случилось?

А то, что Альку обвинили в воровстве. И она хорошо помнила, что он ей сказал тогда, в самом начале. Украдешь – сам руки отрублю.

И поэтому решила сбежать.

Мариус закрыл глаза, прислушался к себе. Ошейник, знак повиновения, на Алайне больше не ощущался, а это значило, что она успела улететь далеко. Идиот. Почему не сделал привязку ошейника к собственной магической сути? Не верил. Не верил всерьез, что у нее хватит духу убежать. А теперь что?

– Что же ты наделала, – пробормотал он.

Совершенно не понимая, как быть дальше, шагнул к столу. Там лежал лист бумаги, вырванный из альбома, придавленный сверху той самой маленькой вазочкой, которая досталась Але от матери, а на листе был рисунок, мастерски выполненный углем. Лицо мужчины, которого Алайна видела в башне.

С бумажного листа на Мариуса смотрел Магистр. Но Мариус уже не удивлялся ничему, вообще ничему.

Он перевернул лист и понял, что на обратной стороне Алайна оставила ему записку.

«Ты говорил, что я для тебя что-то значу, но я видела, как твоя бывшая жена пошла к тебе ночью. И когда она лгала, ты ей поверил. А я поверила тебе. Прощай. Я улетаю туда, где для меня будет место».

Он выругался. Ну конечно! Карты легли так, что Алайна видела, как Ровена зашла, но не стала дожидаться, когда выйдет. И утром… Утром он просто приказал ей идти к себе, а она поняла все по-своему. Мариус все смотрел на портрет Магистра, а видел перед собой лицо своей птички. Но не печальное, не испуганное, как утром, а счастливое, с розовыми щечками, с лукавой улыбкой… Как вчера.

– Крагховы бабы, – вырвалось у него, – куда ее понесло?

Мариус со злостью смял рисунок и швырнул его на пол. Ясное дело куда. За Пелену. Туда, к своим.

Совершенно не понимая, что теперь делать, Мариус медленно подошел к окну и закрыл его. Огляделся, как будто что-то могло оказаться полезным в этой комнате. Но что здесь искать? И без того ясно, куда подалась Алайна Ритц, если даже панталоны оставила. Мол, подавись ими, коль принимаешь у себя по ночам фье Ровену.

Взгляд цеплялся за разбросанные по полу яркие перья, красивые, переливчатые, играющие на свету всеми оттенками ультрамарина. Алайна, Алайна, что же ты натворила? Почему у тебя не хватило храбрости чуть-чуть подождать? Или гордость свое взяла?

Мариус устало потер переносицу и подумал, что ему просто необходимо немного побыть в тишине и одиночестве, чтобы принять решение, причем принять его не сердцем – сердце-то приказывало тотчас все бросить и отправляться искать девчонку, – но рассудком, постаравшись учесть все за и против. И обязательно – возможные исходы ситуации.

Он никогда не принимал решений сгоряча. Он всегда старался все обдумать, взвесить и предсказать результат. Даже когда отправлялся с Алайной подглядывать в самое верхнее помещение башни, перво-наперво все обмыслил и решил, что именно так и следует поступить – ну, чтоб убедиться, что слова Фредерика не были пустыми. И что его смерть далеко не случайна, и что все совсем не так, как это преподносилось на протяжении нескольких столетий. Убедился. Вместо Ока Порядка в башне оказался Магистр собственной персоной, который занимался тем, что, похоже, жрал стекающую со всех сторон магию Пелены, которая была ему доступна.

Но это дивное знание только добавляло вопросы.

А еще породило мысль, что, возможно, не так страшно падение Пелены, каким его представляет Магистр.

И если на минутку допустить, что Риверрон, его войска и другие люди оказались за Пеленой и не погибли, а постепенно переродились в крагхов… То была велика вероятность того, что они тоже проводили некоторые исследования той аномалии, в которую угодили и могли оставить после себя результаты этих исследований.

Если допустить нечто подобное, то ответы на все вопросы можно было найти за Пеленой. Там, куда умчалась Алайна Ритц.

Мариус подошел к кровати Алайны, уселся на нее, а потом и вовсе лег, подоткнув удобнее маленькую подушку.

Он прекрасно сознавал, что именно сейчас, пожалуй, и подошел к тому рубежу, перейдя который уже не сможет повернуть назад.

Либо оставить все как есть – Пелену, крагхов, двуликих, Магистра, который присосался к магии как пиявка, либо отправиться вслед за своей птичкой, умудриться выжить самому, разыскать ее, а заодно попытаться получить ответы на все вопросы.

А что, если ответы эти будут такими, что после этого Магистр из почти что отца превратится с опасную и могущественную тварь, само существование которой противно воле Пастыря?

Мариус закрыл глаза.

События, цепляясь друг за друга, начинали катиться, как снежный ком с горы.

И подумать только, все началось с того, что он поймал в своем доме воровку. Если бы не она, и не знал бы, кто убил Фредерика. И не пришла бы в голову шальная мысль проверить, а на самом ли деле существует то самое Око Порядка, которое якобы удерживает Пелену.

И всего прочего тоже не было бы, не было бы того ощущения тихого счастья, когда чистые серые глаза, кажется, смотрят прямо в душу и тянут из болота наверх, к свету, туда, где хорошо и тепло.

И он никогда бы не увидел полета странного, но величественно-красивого существа с синим оперением.

Да и вообще, жил бы и дальше деревянной бесчувственной марионеткой с нарисованными на лице слезами.

Мариус вновь посмотрел в потолок. Похоже, решение все-таки было принято. Да и, положа руку на сердце, уже сейчас он с трудом удерживал себя на месте. Как же так, он здесь, в доме, а его синяя птичка – неведомо где, и ей может угрожать нешуточная опасность. А он разлегся, думает, видите ли!

– Но ты ведь понимаешь, что тебя там пришибут, раздавят, как таракана, – пробормотал он себе под нос.

И сам себе ответил:

– Но, возможно, повезет. И не пришибут.

Вздохнув, Мариус сел на кровати, с силой провел руками по лицу, пытаясь привести в порядок скачущие мысли.

Ну хорошо. Отлично. Если он отправится за Алайной, то что тогда сказать Магистру? Мол, я пойду посмотрю, что там о вас крагхи написали? Проверю, не врете ли вы нам, уважаемый… А ведь Магистр будет ждать его завтра, чтобы вести речь о расследовании этого досаднейшего инцидента. Хочется верить, что он все же не видел Алечку и не играет, как кошка с мышью.

Подождать до завтра?

Но за это время кто знает, что случится с Алайной?

Нет, в дальнейшем промедлении просто не было смысла.

Мариус поднялся с кровати, еще раз оглядел комнату, поднял с пола одно перышко и вышел вон. Невзирая на совершенно растрепанное состояние души, он понял две очень важные вещи. Во-первых, нужно было написать очередной рапорт Магистру, во-вторых – попытаться построить самый простой магический конструкт, который бы указал приблизительное местонахождение Алайны.

Сосредоточиться было чрезвычайно трудно. Перо подрагивало в пальцах, когда выводил срочное донесение главе Надзора.

«Не дожидаясь Вашего прямого распоряжения, я начал расследование по горячим следам. Действительно, злоумышленники пришли и ушли через портал, используя при этом портальный артефакт, но мне путем уточняющих расчетов удалось засечь направление, в котором они отправились, а именно – на северо-восток, куда считаю необходимым отправиться немедленно».

А в мыслях – как она там? Не случилось ли чего дурного? Жива ли, наконец? Ох, как же поторопилась… Как в воду глядел, когда говорил, что молодая, глупая, горячая. Чересчур скорая на решения. Но все равно без нее никак, без этой девушки с серыми глазами.

Мариус подписал донесение, поставил секретную магическую печать, исключающую подлог документа, а затем, свернув в трубочку, положил свиток в почтовик. Такой же он дал Алайне, только соединенный с почтовиком Фирса. А его личный почтовик был связан с самим Магистром.

Вот и все.

Еще несколько дней можно списать на безуспешные поиски еретиков, а потом как получится. Все зависит от того, что он узнает – или не узнает – за Пеленой.

Дальше нужно было что-то предпринимать.

Собрать оружие, собраться самому. Да и нужно ли оружие, ему все равно не убить всех крагхов! Да и вообще, не убивать он туда отправляется, а разговаривать.

Мариус повертел в руке мягкое синее перо. Не маленькое, как будто из крыла голубя. И самый кончик забавно вьется, словно завиток на шкуре барашка. Аккуратно расправил его перед собой на столе, потянул из своего резерва первую ниточку той самой магии, которой его накачивали под завязку, и начал выплетать поисковую структуру заклинания. Пусть она и отнимет час времени, но зато позволит сберечь, возможно, дни.

Магическая нить послушно вилась под пальцами, подчиняясь привычным мыслеформам. Вот «привязка», вот «лазутчик», которому предстоит разыскать Алайну и прицепиться к ней невидимым хвостиком, вот взведенные пружины – и все это завязано на синее перо.

Потом, закончив с построением поисковика, Мариус отпустил полученную структуру и невольно охнул, когда мудреные узлы «лазутчика» распрямились резко и устремились сквозь астрал к предмету поиска. Нить, тянущаяся из его личного резерва, начала раскручиваться с устрашающей скоростью, а потом он почти услышал щелчок – его заклинание намертво приклеилось к Алайне. Теперь, по крайней мере, Мариус мог чувствовать нужное направление.

Он обмяк в кресле и вытер холодный пот.

Резерв должен был восполниться, но чуть позже. А сейчас его недостаток попросту аукнется взвинченным состоянием и неуместной раздражительностью.

В этот миг в дверь постучали.

– Ниат Эльдор! Ниат Эльдор, это Эжени! Вы там?

Мариус быстро смахнул перышко в ящик стола.

– Да, я здесь.

Получилось хрипло и очень злобно. Но Эжени, судя по всему, было не так-то просто напугать. Она сперва заглянула в кабинет, затем вошла.

– Ниат Эльдор, там ваша, хм, бывшая жена скандалить изволит. Все же требует, чтобы Эндрю отвез ее в город.

– Ч-что? – Из горла выполз хриплый шепот.

Вот они, последствия траты резерва. Мариус почувствовал, что его начинает трясти от неописуемой ярости. А перед глазами стоит картина, как он собственными руками сворачивает Ровене шею. Может быть, и надо так поступить? Пойти сейчас за ней, взять ладонями лицо – а потом резким и верным движением прекратить существование этой твари?

– Ниат Эльдор, – осторожно сказала Эжени, – что это с вами?

– Г-гнать ее отсюда, – внезапно заикаясь, прошипел Мариус.

– Ниат… Что у вас с глазами-то! – Эжени, внезапно вскрикнув, зажала рот рукой. – Глаза красные делаются!

Мариус стиснул челюсти до хруста. Руки лежали на столешнице, ладонями вниз, и внезапно он понял, что стол под руками мелко вибрирует и что постепенно эта странная дрожь расползается вокруг, переходит на пол, катится к стенам.

– Ниат Эльдор! – взвизгнула Эжени.

И внезапно он пришел в себя. Давненько с ним такого не было. Крагховы бабы!

Он уронил лицо, спрятал его в ладонях.

– Эжени… Я ничего не желаю больше слышать о бывшей жене, даже если она будет сдыхать у меня на пороге. И еще… Мне нужно уехать. Когда вернусь – не знаю.

Кажется, повариха медленно приходила в чувство. Видя, что ничего больше не трясется, по-деловому поинтересовалась:

– Какие будут распоряжения на время вашего отсутствия, ниат Эльдор?

Он усмехнулся. Хорошей женщиной была эта Эжени, и как хорошо, что он нанял именно ее.

– Береги Марго и Робина, – сказал он, – кроме тебя здесь некому о них заботиться.

А сам подумал, что отправляется, считай, на верную гибель.

«Вы большой оригинал, приор Эльдор, – устраивать переворот ради одной-единственной девчонки, которая, возможно, никогда не почувствует к вам того же, что вы чувствуете к ней. В самом деле, земли Порядка прекрасно существовали со всем этим и точно так же просуществуют еще много сотен лет. А гибель Фредерика можно было списать на случайность. Но нет, неймется. Счастья захотелось, ишь ты».

Он вздохнул, выбрался из-за стола и начал собираться в путь.

Глава 9

По ту сторону

Алька летела против ветра, который, как оказалось, был очень даже на руку, потому что высушил ее слезы. Но все равно болело внутри, и она раз за разом задавалась вопросом – отчего ей так больно? И не могла придумать ответ.

Сказать, что она любила приора Эльдора, а он растоптал ее сердце? Так вроде не успела полюбить… наверное, не успела.

Не стерпела унижения, потому что он овладел ею, а потом вернулся к жене? Так не овладел. Не успели, можно сказать, – и хорошо, что не успели… Но еще одного подобного «сеанса общения», мучительно-сладкой пытки она бы не выдержала и сама бы предложила по-настоящему. Так, как это бывает у всех людей. Присутствие рядом Мариуса Эльдора будило в ней совершенно неправильные для девицы желания, темные, сладкие. А сопротивляться самой себе не было ни сил, ни особого желания.

Так в чем же дело?

Наверное, дело было в обмане.

Он говорил, что хочет быть с ней, а сам ночью принимал у себя бывшую жену. Та ведь, когда шла, столкнулась с Алькой и одарила ее таким взглядом, что сразу стало ясно: ниата Ровена – победительница. А не какая-то там двуликая.

Он обнимал и целовал ее, Альку, а потом то же самое делал с Ровеной.

И заставил уйти в свою комнату, когда эта белобрысая гадина обвинила ее в воровстве. Не дал и слова сказать. Возможно, еще и поверил ей, потому что Ровена хоть и была стервой, но все же не промышляла воровством. А Альке приходилось.

Вот и вся любовь.

И от мысли, что все закончилось, так и не начавшись, ныло и болело в груди. Мысли, которые Алька изо всех сил пыталась упорядочить, скакали в голове прыткими белками. Она цеплялась за надежду, что Эльдор не бросит Тиберика. Он как будто привязался к мальчику. Очень хотелось верить, что не бросит. А в ушах, как будто сквозь шум ветра, его слова: «Тебе будет со мной хорошо, маленькая птичка. Если ты захочешь. Обещаю. А остальное мы одолеем».

От этого голоса, от воспоминаний о поцелуях, которые оказались ложью, становилось так горько, что казалось, в груди скребут стальные когти и она медленно истекает кровью.

Ну ничего. Ей не привыкать к боли. Потерпит. Но оставаться там было невыносимо, еще больнее. А если Мариус поверил Ровене, что Алька украла кольцо? Неужели и правда отрубил бы руки? Нет, нет… Он не стал бы. Или наоборот? Она ведь почти не знала этого человека, понятия не имела, на что он способен…

Алька летела высоко над землей, утопая в прохладном синем небе. Пару раз она даже ныряла в облака, но ей совершенно не понравилось. Это снизу они похожи на сладкую вату, а на самом деле – мокро, холодно, бррр… Она летела к границе земель Порядка, туда, где вспучилась Пелена. Алька старалась не думать о том, что может умереть, проходя сквозь эту невесомую границу между здоровыми и пораженными магией землями. В конце концов, раз крагхи могут проходить, и она как-нибудь сможет. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что за Пеленой ей будет хорошо, что те, кто живет там, отнесутся хотя бы с пониманием, а может быть, и с состраданием.

Пелена была видна издалека, чудовищных размеров надувшийся пузырь с непроницаемыми стенками, по которым змеились радужные переливы.

Хоть бы успеть.

Чтобы не задержали, не попытались стрелять из арбалетов или вообще пленить магией.

А потом вдруг случилось странное: Алька поняла, что Пелена зовет ее. Это невозможно было объяснить словами, зов касался только ощущений – но к Пелене тянуло, Альке казалось, что там, по другую сторону, тепло, хорошо и уютно.

«Иди к нам…» – Сотни шепчущих голосов, сливающихся в нестройный хор.

«Иди к нам, сестра».

До Пелены оставалось совсем немного.

Было чуть-чуть страшно – но так, как будто понимаешь, что ничего плохого все равно не случится.

Колкие мурашки по коже, щекотное чувство в груди – и все.

«А вдруг она твердая?» – успела подумать Алька.

Еще успела подумать, не сглупила ли она, сбежав из дома приора.

Но Пелена властно тянула к себе, крылья уже взмахивали раз за разом помимо воли Альки. Как будто невидимые щупальца дотянулись до нее, оплели тело и теперь не давали свернуть. И тут уж стало страшно по-настоящему. Алька забилась, затрепетала в незримой паутине – но что может сделать маленькая синяя птичка против чудовищного паука?

Это же Зло, внезапно подумала Алька. Пелена – Зло этого мира.

А в следующий миг ее ударило о радужную поверхность. Громкий чавкающий звук – и она провалилась в мягкий красноватый сумрак. Из солнечного осеннего дня – в сумерки.

И поняла, что падает.

Наверное, она какое-то время была без сознания. Последнее, что задержалось в памяти, – стремительно надвинувшиеся камни, острые, словно наконечники копий. Сама земля в этом неправильном мире ощетинилась навстречу ей, и последнее, что успела Алька, это смягчить падение, судорожно трепыхаясь, взмахивая крыльями, пытаясь выровнять полет. А потом удар, резкая боль во всем теле – и больше ничего.

Но глаза все-таки открыла, а это значило, что жива, по-прежнему жива. Высоко над головой было затянутое дымкой небо и солнце, что светило сквозь дымку, напоминало красный воспаленный глаз. Потом Алька поняла, что ее тело спеленуто чем-то мягким и слегка покачивается, будто на волнах. Тихо поскуливая от боли, она кое-как повернула голову и едва не взвыла от вмиг охватившего ее ужаса: наверху, чуть в стороне, летели самые настоящие крагхи и тащили ее в подобии гамака.

То есть кто-то нашел ее в тех камнях, и теперь ее несли… куда?

Она расплакалась от отчаяния и невозможности что-то изменить и даже не смогла поднять руку, чтобы вытереть слезы, – рука была надежно примотана к телу. Альку затрясло от ужаса. Она ведь явственно почуяла Зло, скопившееся в Пелене. А тут, за Пеленой, жили крагхи… Выходит, и они были Злом, и сама она несла в себе его частицу. Может быть, прав был Мариус, ненавидя все, что тронуло проклятие двуликости, дыхание Пелены?

Куда ее несут? Она не знала. Но страх, сковавший ее, нашептывал, что больше ничего хорошего ждать не приходится и что самое лучшее, что она могла сделать, – это набраться смелости, дождаться приора Эльдора и хотя бы объясниться с ним. Может быть, он и не поверил Ровене. Может быть, и руки не стал бы рубить. Потому что все, что он говорил Альке, ну просто не могло быть бесстыдной ложью и попыткой затащить в койку. Да ему при его силе и пытаться не надо было бы, просто взял бы свое – и все.

А теперь вот… Она сама влипла в чудовищную паутину Зла, и как из нее выбраться – неизвестно. Скорее всего, уже никак.

И Алька снова расплакалась, уже от горечи и обиды на саму себя. Дура ты, Алька. Курица, как есть курица. Так что если тебя ощиплют и пустят на подушки, винить некого, кроме себя.

Между тем крагхи набирали высоту, и Альке казалось, что они летят куда-то в горы, потому что вокруг ощутимо похолодало. Красный глаз солнца окончательно утонул в багрово-сером мареве и стал почти не виден. Да что ж это за мир такой?

И ответила сама себе: мир, искалеченный магией.

Внезапно гамак дернулся. Алька покосилась на крагха, которого было видно: это был молодой крылатый воин, если судить по легкой кожаной броне, и настолько заросший темно-коричневыми перьями, что почти не было видно человеческого тела. На голове росли длинные, вьющиеся перья, переходящие в некое подобие гребня на спине. И крагх этот явно снижался.

А потом на Альку резко надвинулись высоченные колонны, подпирающие тяжелый свод. Гамак осторожно положили на пол, и она осталась совершенно беззащитной и обездвиженной перед надвигающимся неведомым.

Ее начал бить озноб, в глазах потемнело – как будто тень надвинулась, заслоняя и без того тонущие в сумраке своды.

Алька вдруг услышала тяжелую поступь, цокот жестких когтей по камням.

– Где она? – прошелестело по стенам. – Где?

Смотреть было страшно, но Алька все же изо всех сил запрокинула голову, чтобы увидеть, как из сумрака прямо к ней идет крагх. Он был огромным и черным, лицо выглядело странным бледным пятном среди вороньих перьев. Мощные крылья плащом волочились за спиной. И этот крагх был одет, в отличие от тех, кого до сих пор встречала Алька. В шелковые шаровары и некое подобие шелковой же туники, все темно-красное, с золотым шитьем.

– Мой повелитель, мы нашли ее на камнях Крови, – как сквозь одеяло услышала Алька. – На всякий случай перевязали…

– Она жива?

Шелестящий голос проникал в мозг, заставляя трястись еще сильнее. Алька слышала и гнев, и усталость, и тяжкое бремя власти в этом голосе. Мерзкая, сладковатая жуть постепенно овладевала ей. Зачем ее сюда притащили? Что с ней теперь сделают? Самым сильным желанием внезапно стало, чтобы Мариус обнял, прижал к себе, погладил по голове…

Но его здесь не было. Только она одна.

И крагхи.

– Жива. Как мне кажется, даже не слишком повредилась, когда упала. Но мы на всякий случай…

– Вы все сделали правильно. – Черный крагх остановился прямо над Алькой, и она встретила его взгляд.

Тяжелый, давящий. Глаза черны как угли, и горькие морщины в углах жесткого рта.

Крагх внезапно опустился рядом с Алькой на колени, навис над ней, уперся руками по обе стороны от ее головы и склонился к самому лицу. Алька зажмурилась. Ей хотелось еще раз лишиться чувств, потому что куда лучше плавать во тьме, чем терпеть весь этот страх. Она почувствовала, как горячий лоб крагха коснулся ее собственного…

Чудовище глубоко вдохнуло воздух.

И отстранилось.

– Да, все так и есть, – прошелестело по нервам, – я узнал ее. Запах не обманет. Ну, здравствуй, дочь.

Это было уже слишком. И тут хотя бы одно Алькино желание сбылось – мир качнулся, съезжая куда-то вбок, в темноту, и наступило ничто.

Снова вывалившись в сумрак, подсвеченный колбами с лайтерами, Алька вдруг подумала: как, однако, полезно уметь вовремя упасть в обморок. Провалилась в темноту – и уже не так страшно. Она лежала на чем-то мягком, плавая в золотистом сумраке, и на миг – всего на миг – ей показалось, что рядом с ней приор Эльдор и что его жесткие пальцы гладят по щеке так нежно, что Альке захотелось плакать. Она встрепенулась невольно – а вдруг он и правда здесь, вдруг он пришел, чтобы спасти ее?

И вспомнила.

Все вспомнила.

Как Пелена втянула ее с жадным чавканьем, как падала на острые пики красных скал, а крылья почему-то не хотели работать, как над ней склонился страшный крагх, назвавший ее дочерью.

Алька снова закрыла глаза. Выходит, ее опять перенесли куда-то. Зачем? Что за цели преследует чудовище, назвавшееся ее отцом?

Ответов по-прежнему не было. Но рядом почудилось какое-то движение. Алька вздрогнула и уставилась на молодую девушку, которая подошла к кровати.

Незнакомка была молода и хороша собой – медно-рыжие волосы заплетены в толстую длинную косу, глаза в пол-лица, светлые, с прозеленью. И одежда на ней была красивой, дорогой, но непонятной – словно девушка обернулась длинным отрезом алого шелка, закрутив его вокруг себя, перекинув длинный конец через плечо.

Взгляд Альки скользнул вниз, и она сообразила, что незнакомка беременна.

– Светлейшая ниата, вы очнулись! – Голос ее был тихим и мягким. – Нет-нет, не пугайтесь, вам никто не причинит зла. Сейчас я принесу вам выпить отвара корня эрнэ, чтоб вы быстрее набирались сил.

Она было повернулась, чтобы уйти, но Алька успела схватить девушку за руку:

– Подождите! А вы… вы кто?

В зеленых глазах промелькнула тень.

– Я Арианна, наложница вашего отца.

«Отец, снова отец!» – Алька растерялась окончательно.

– А кто мой отец? – спросила сипло.

– Ваш отец – Сантор, повелитель Алых земель, владыка тех, кого за Пеленой называют крагхами. – Арианна покачала головой. – Впрочем, они себя тоже так называют, потому что от людей в них мало что осталось.

Повелитель, значит…

Алька, все еще хватаясь за руку Арианны, приподнялась и осмотрелась. Оказывается, лежала она на огромной овальной кровати, лежала на спине, раскинув крылья. Ну и перья никуда не делись, ярко-синие, мягкие, мерцающие в свете лайтеров. Алька была укрыта по пояс тонким покрывалом, и на фоне этого покрывала черные когти на руках выглядели совершенно чужеродно. Впрочем, как и вся она.

– А как ты здесь оказалась? – спросила она.

Арианна передернула плечами:

– Ну как… Как все люди. Меня украли. Позвольте, светлейшая, принести вам отвар.

Алька отпустила руку наложницы и снова откинулась на подушки. Тело болело, как может болеть после падения, еще чувствовалась слабость, но это все мелочи. Главное, что ничего не сломала.

Она шевельнула крыльями, решила, что так лежать очень неудобно. Закрыла глаза, пытаясь вернуть себе ощущения человеческого тела – и не получилось. Как будто стерли из памяти, как будто она всегда была только крагхом.

Выходит, здесь, за Пеленой, она заперта в этом странном пернатом теле?

Вернулась Арианна, принесла большую керамическую кружку, над которой поднимался пар.

– Вот, светлейшая. Давайте я помогу.

Положила ладонь Альке под затылок, потянула вверх. Алька села – и тут же крылья непроизвольно растопырились в стороны, задевая стены.

– Ох! – Она поспешно сложила их, но сидеть на кровати с крыльями было неудобно, пришлось распластать их на постели.

– Ничего, привыкнете, – спокойно заметила Арианна.

– Вы знаете, что я была двуликой, по ту сторону…

– Да, конечно. Все об этом знают, светлейшая. Равно как и то, что после исчезновения принца Авельрона ваш отец объявил вас наследницей. Поэтому… опасайтесь Велейры, светлейшая.

Алька взяла в руки теплую кружку, осторожно сделала несколько глотков. Питье на вкус было кисло-сладким и немножко терпким. Непривычно, но довольно приятно.

– А кто такая Велейра?

– Супруга повелителя Сантора, – последовал незамедлительный ответ. – Вы ее сразу узнаете, у нее дивное изумрудное оперение. Ни у кого больше такого нет. Да и синих перышек тоже нет ни у кого. Говорят, у Авельрона были и черные, и синие перья…

Алька послушно допила отвар, посмотрела на Арианну. И решилась задать вопрос:

– Э-э-э… а как эта Велейра смотрит на то, что у повелителя дети от человеческих женщин?

Арианна слабо улыбнулась и присела на краешек постели. Погладила край синего крыла Альки.

– Вы, светлейшая, наверняка будете удивлены, но крагхи рождаются только от союза крагха и человека. Попытки воспроизвести потомство от крагхов закончились тем, что появился рой.

– Не может быть! – ахнула Алька.

– Еще как может, светлейшая. Именно поэтому крагхи крадут людей, чтобы продолжить род, дать этим землям разумных существ. А рой… это были ошибки первых крагхов, как говорят. И теперь рой размножается отдельно. А крагхи получаются, только рождаясь от людей. Поэтому Сантор и Велейра правят, а ребенка Сантору вынашиваю я. И ваша матушка была человеком, светлейшая. В этом нет никаких сомнений. И вам тоже придется выйти замуж за крагха, но детей зачинать от человека.

– Как здесь все… неправильно, – только и смогла пробормотать Алька.

Слова Арианны казались бредом. То есть выйти замуж за крагха, жить с крагхом, но детей рожать только от человека. Прекрасные перспективы!

– Неправильно, – эхом вздохнула Арианна, – здесь все неправильно. Неправильный мир, искаженный остатками боевой магии.

Она хотела еще что-то сказать, но скрипнула дверь и Арианна мгновенно умолкла. Вскочила с постели и низко поклонилась. Альке не нужно было гадать, кому именно она кланяется. И без того небольшая комната сделалась тесной и маленькой, впуская повелителя Алых земель.

Несколько долгих минут они просто смотрели друг на друга. Большой черный крагх и Алька, такая маленькая и хилая по сравнению с ним. Чего от него ждать? Алька не знала. И поэтому просто застыла на кровати, инстинктивно прикрыв руками грудь, хотя там и был пышный воротник из перьев. Она во все глаза смотрела на чудовище, назвавшееся ее отцом. Он был высок, очень высок и широкоплеч. Перья отливали синим, как у ворона. Взгляд Альки, против ее воли, так и прилип к лицу Сантора – резкому, словно состоящему из ломаных линий, с тяжелым упрямым подбородком. И внезапно для себя она пришла к выводу, что это лицо не внушает отвращения. Пугает, да. Но не более. Не будь на Санторе перьев, выглядел бы как совершенно обычный мужчина, жгучий черноглазый брюнет.

Он первым нарушил молчание:

– Ты на нее похожа.

Алька вздрогнула и, неожиданно для себя, сипло спросила:

– На кого?

– На Альбертину, на свою мать. – В голосе Сантора тлел подспудный гнев. – Разве она тебе никогда обо мне не рассказывала? Впрочем, чему я удивляюсь. Она была одержима идеей побега. Наверное, слишком меня ненавидела… так же, как я ее боготворил.

Алька медленно покачала головой:

– Нет. Нет, ваше величество. Я не помню своей мамы, меня вырастили приемные родители. И до определенного возраста я не знала, что во мне течет кровь крагха.

– Моя кровь, – с угрозой поправил Сантор.

Он молча прошелся по комнате, от стенки до стенки, что-то обдумывая, затем снова посмотрел на Альку.

– Значит, она так сильно меня ненавидела, что решила бросить тебя, – заключил он. – Что ж, весьма прискорбно. И от этого еще более радостно, что у тебя хватило ума самой перейти Пелену. Ты от кого-то скрывалась? Я знаю, что таким, как ты, нелегко в землях Порядка.

Алька обхватила себя руками за плечи. Отчего-то ей было зябко и как-то не по себе.

– Да, это так, ваше величество. Люди ненавидят и боятся крагхов. Но разве не обоснованно? Вы похищаете людей, убиваете людей…

Сантор нахмурился, отчего его резкое лицо и вовсе стало похоже на каменное.

– Ты ничего не знаешь о нас… Как тебя, кстати, зовут? Как тебя назвала Альбертина?

– Алайна. Но так меня назвали мои приемные родители. Говорят, меня нашли на пороге дома.

– Так меня ненавидела, что выбросила моего ребенка, – пробормотал крагх. – Ну что ж, так тому и быть. Так вот, Алайна, ты ничего о нас не знаешь. Мы всего лишь не хотим кануть в вечность. Мы просто хотим жить и продолжать свой род. В нашем положении есть только один доступный способ – союз с человеком. В противном случае все, что получится, – всего лишь еще одна тварь роя. Но их и без того достаточно, они плодятся как кролики, временами прорывая Пелену и уходя в людские земли, и ничего с этим не сделаешь. А мы крадем людей, мужчин и женщин, и заводим детей от них. И никто не может пенять нам, упрекая в том, что мы не хотим исчезнуть.

Они помолчали, затем Сантор сказал:

– После того как мой любимый сын выбрался за Пелену и исчез, я поклялся, что сделаю тебя наследницей. Если разыщу. Я чувствовал, что где-то живет капелька моей крови, но не мог знать, где именно. Посылал своих воинов, чтобы тебя нашли – все безуспешно. А в итоге ты сама пришла ко мне…

– А я думала, что вы посылали воинов, чтобы меня убить, – не сдержалась Алька. – На меня нападали, я чудом уцелела.

– Чушь! – Сантор махнул когтистой рукой. – Крагх никогда не посмел бы причинить вред наследнице. Все они чуют мою кровь и никогда бы не посмели поднять на тебя руку.

– Ну конечно! Мне просто повезло, что рядом оказался страж Надзора, который меня защитил.

– Страж? – Брови Сантора приподнялись в удивлении. – И конечно же это он надел на тебя ошейник повиновения?

Тут Алька поняла, что краснеет, и опустила голову. Да, это благодаря Мариусу на ее шее красовался тонкий кожаный ободок. Но ничего не поделаешь.

– Если он попадется мне в руки, я вырву ему глаза, потом язык и только потом сердце, – прошипел Сантор.

Он внезапно шагнул к Альке и резко дернул ошейник. Она вскрикнула, ожидая, что сейчас же с ней что-нибудь случится, но… ничего не произошло.

– Я могу его снять, – подтвердил крагх. – Ты наследная принцесса, а не рабыня.

Только вот не принесло радости освобождение от ошейника. Вообще никакой. Словно ее лишили чего-то важного и дорогого.

– Что мне теперь делать? – спросила она растерянно.

Крагх, который был ее отцом, пожал широкими плечами:

– Отдыхай. С тобой будет Арианна. Завтра состоится торжественный прием в честь твоего возвращения, и завтра я представлю тебя как наследницу моим подданным. Ну а дальше…

И неопределенно махнул рукой.

Повторил глухо:

– Отдыхай.

И вышел прочь.

Алька подтянула колени к груди и уткнулась в них носом. Странный разговор, от которого на душе остался горький осадок. Оказывается, Сантор украл ее маму, сделал ей ребенка… А она сбежала. И так ненавидела крагха, что ненависть ядовитыми каплями перетекла и на нее, Алайну. Потому-то и бросила на пороге дома побогаче… а сама куда-то ушла, и неведомо, жива ли.

Выходит, Алька всегда была полукровкой, ребенком крагха.

И это же порождало некое противоречие: ну не могли же все двуликие быть полукровками? Вряд ли сбежать из-за Пелены было так просто. Или все-таки просто?

Было еще кое-что, смутившее Альку. Сантор был уверен, что никому из крагхов никогда не пришло бы в голову пытаться Альку убить. А как же тот крагх, что пробрался в дом Эльдора? Случайность? Или нет?

Ночью Алька ворочалась и не могла уснуть. Все мешало: тревожные мысли, неудобные крылья, жаркие перья вокруг шеи да и вообще по всему телу. В голове раз за разом возникали мысли об этой особенности крагхов: жизнеспособный разумный ребенок мог родиться только от человека. Это значило, что рано или поздно Сантор заставит ее принять совершенно незнакомого мужчину, чтобы род не прервался. Ну и выйти замуж за такого же пернатого крагха, как и она сама. Такое будущее внушало ледяную, темную тоску, Алька терялась в ней и терялась в собственных чувствах и мыслях. Ей не хотелось никаких мужчин, за исключением, быть может, одного. Но он был теперь далеко, и он обманул ее. Вообще, его стоило ненавидеть и смириться с мыслью, что они больше никогда не встретятся. И наконец принять то, что теперь она принцесса крагхов и что до конца дней своих будет видеть над собой затянутое дымкой небо и далекий красноватый глаз солнца.

Под утро она все же забылась беспокойным сном. И хотя не желала, но увидела в нем Мариуса Эльдора. Приор Надзора почему-то улыбался, на нее глядя, а потом с такой нежностью погладил по щеке, что Алька расплакалась.

– Снова убежала, – сказал он, тихо посмеиваясь, – что мне с тобой делать, маленькая птичка? Возвращайся.

– Я не вернусь, – глотая слезы, ответила Алька, – мое место здесь.

– И ты думаешь, здесь тебе все рады?

Она проснулась с криком и несколько секунд дико озиралась по сторонам, таким живым был сон. Но Мариус исчез. Она снова оказалась в небольшой спальне с кривыми стенами. Они мягкими волнами переходили в потолок, небольшое окно тоже было почти овальным. Здесь вообще почти не было прямых линий, все скругленное, искривленное и… чужое.

Как ей привыкнуть?

Алька всхлипнула и села на кровати.

Начинался новый день, еще один день без Мариуса Эльдора. Надо же, оказывается, она к нему тоже привязалась. И чем это он ее купил? Парой лживых поцелуев?

…Потом пришла Арианна, принесла одежду: широкие шелковые шаровары из нежно-бирюзового шелка, а вместо сорочки – длинную полосу расшитой блестками ткани, тоже бирюзовой. Девушка помогла Альке облачиться в столь необычный наряд, расправила свисающий край полотна. Затем привела в порядок мягкие перья, что были на голове вместо волос, украсила их маленькими зажимами с блестящими, словно слезы, камнями.

– Вы просто красавица, светлейшая госпожа, – сказала она наконец, довольная своей работой. Сложила тонкие руки на выпирающем округлом животе и мягко улыбнулась.

Алька прикусила губу.

Ей так много хотелось спросить у Арианны, но она не решалась. Потом все же не утерпела:

– Скажите, а ребеночек у вас в перьях сразу будет?

– Нет, нет же, – девушка погладила живот, – они все рождаются как обычные люди. Только потом что-то происходит, и вмиг обращаются.

– Как двуликие?

Арианна задумалась на миг.

– Наверное, нет. После обращения крагх уже никогда не может стать человеком. А двуликие, насколько мне известно, могут обращаться по желанию.

– Но по ту сторону Пелены, – уточнила Алька. – Там я была двуликой, я могла обращаться, а здесь уже не могу.

Арианна пожала плечами:

– Знаете, светлейшая, толком никто и ничего здесь не знает. Все живут так, как получается, – и все. Точно известно, что от союза крагхов рождается тварь роя, и точно известно, что Пелену держит неведомая сила с другой стороны. Все, что остается здешним, – это просто жить и надеяться, что когда-нибудь все изменится.

– Ты бы хотела вернуться? – пробормотала Алька и отчего-то почувствовала себя виноватой. Наверное, потому что это ее отец похитил Арианну и сделал ее своей наложницей против воли.

– Не знаю, – честно сказала та, – мне здесь не на что жаловаться, светлейшая. Ваш отец хорошо обращается со своими женщинами, и, право же, я была очень удивлена, когда узнала, что ваша матушка сбежала. Учитывая, что отсюда крайне сложно сбежать, сдается мне, ей кто-то помог. Но кто?

– Если бы она не хотела сбежать, никто бы ее не уговорил, – прозвучало резкое заявление.

Алька едва не подскочила на месте от звука этого голоса. И покраснела. Она понятия не имела, как долго Сантор их слушал. Арианна же, нимало не смутившись, поклонилась своему повелителю, обменялась с ним многозначительным взглядом и выскользнула прочь.

Сантор снова заполнил собой всю комнату. Сегодня он сменил красное одеяние на темно-синее, с золотым шитьем, которое почти сливалось с его оперением, и после ночи выглядел как будто постаревшим и осунувшимся.

– Д-доброе утро, ваше величество, – промямлила Алька и поспешила поклониться, как это делала Арианна.

Крагха она боялась и с этим ничего не могла сделать. Но в то же время десятки вопросов вертелись на языке, и как же хотелось их задать.

– Ты такая же красивая, как твоя мать, – горько проговорил крагх. – Идем, покажу тебе дворец. Тебе нужно с чего-то начинать.

И согнул в локте руку, предлагая на нее опереться.

Алька, хоть внутри все тряслось, сделала шаг навстречу и осторожно положила ладонь на руку, заросшую перьями. Перья оказались жесткими и гладкими, под ними ощущались крепкие мускулы. Оказавшись так близко к крагху, она, повинуясь неведомо откуда взявшемуся инстинкту, потянула носом воздух и вдруг решила, что Сантор пахнет чем-то родным, близким. А чем именно, не разобрать. То ли осенним лесом и грибами, то ли зеленью. Но запах подкупал, выметая страх прочь.

– Боишься меня? – Крагх посмотрел на нее с высоты своего роста, обжег взглядом.

Алька неопределенно качнула головой.

– Не надо бояться. – Сантор неожиданно усмехнулся. – На твою мать я, конечно, изрядно обижен, но тебе ничего дурного не сделаю. Я ведь объявил тебя своей наследницей, помнишь?

Алька кивнула. Но не удержалась и упрямо пробормотала:

– Крагхи пытались меня убить, крагх убил моих приемных родителей. За что убил? Они ничего дурного никому не делали.

– Идем поговорим, – сказал Сантор и потянул ее к выходу, – заодно посмотришь на дворец.

Выйдя из спальни, они миновали длинные, темные и чрезвычайно запутанные, на взгляд Альки, коридоры. А потом внезапно вышли на широкую галерею, из окон которой открывался дивный вид на горы. На красноватые, чуждые человеческому взгляду горы. Стоявшие на страже крагхи поклонились повелителю и снова замерли, упираясь древками копий в мраморный пол.

Отсюда можно было видеть весь дворец. Алька никогда в жизни не встречала ничего подобного – здание наползало на отвесную скалу и походило на гигантскую грибницу или на пласт мха. Кривые башни, лестницы и коридоры были перевиты меж собой самым невероятным образом, и все это оставляло впечатление вязаного кружева цвета выбеленной солнцем кости.

– Нравится? – прошелестел над самым ухом Сантор.

– Не знаю, – прошептала она растерянно, – все это выглядит очень непривычно.

Кое-как собравшись с мыслями, Алька повернулась и посмотрела в непроницаемые глаза того, кто был ее отцом.

– Почему крагхи убивают людей? Почему убили моих приемных родителей? Они ведь вырастили меня. Нашли на пороге дома и не отнесли в приют, а забрали к себе. Почему их убил крагх?

Сантор нахмурился, но смотрел не отрываясь, как будто хотел объять ее всю взглядом, почувствовать, проникнуть в самые потаенные мысли.

– А что потом случилось с этим крагхом?

Алька сглотнула вязкую слюну.

– Я… я убила его. Обратилась в первый раз. Не знаю, как это у меня получилось. А он не сопротивлялся.

– Потому что почуял мою кровь в тебе, хоть и был не в себе, – спокойно подытожил Сантор. – Послушай меня, малышка. Во-первых, клянусь этим солнцем, я не отдавал приказа убить твоих приемных родителей, потому что не знал об их существовании. Я и тебя-то найти не мог – так, чувствовал только, что ты есть. Во-вторых, мы живем за Пеленой, на землях, искореженных последней магической войной, и все мы время от времени подвержены влиянию Пелены. Имя ему – кровавое безумие. Иногда, попав в его сети, крагхи уходят за Пелену и попадают в земли Порядка, или как вы их еще называете. И тогда… Ничего хорошего тогда не происходит.

Алька покачала головой. Оказывается, все так просто. Случайность. Так бывает. А до горя девушки, которую сочли двуликой, и ее маленького братика никому нет дела.

– А откуда тогда двуликие? Я, выходит, крагх. Но кто тогда двуликие?

– Я не знаю, – Сантор вдруг ухмыльнулся, – я понятия не имею, кто такие двуликие в людских землях. Но ни я, ни мои подданные не имеют к этому ни малейшего отношения. Это проблема людей и тех, кто клялся их охранять.

Алька отвернулась и стала вновь разглядывать дворец. Грандиозное сооружение. Прекрасное в своей сложности и отталкивающее в неестественности. В самом деле, не должны ведь башни сплетаться друг с дружкой, словно корни гигантского дерева.

– Значит, вы тоже ничего не знаете ни о Пелене, ни о проклятии двуликости, – вздохнула она.

– Говорят, первые крагхи были сильными магами и могли изменять сущее, – сказал Сантор, – говорят, это они построили дворец. И я склонен этому верить, потому что кое-какие книги остались после них. Записи о том, что происходило здесь столетия назад, в последнюю магическую войну. Там, возможно, есть ответы на твои вопросы, маленькая птичка.

– И что, неужели за все эти годы никто не удосужился разобраться во всем этом?

Сантор выдавил кислую улыбку.

– Книги опечатаны магией, Алайна. А магов среди нас не осталось. Совсем. Как будто Пелена вытянула всю магию. Только неужели вся магия мира способна удержаться в этой странной пленке?

Они помолчали. Потом Сантор проговорил тихо:

– Мы вряд ли когда-нибудь узнаем об этом. Остается жить, как получается.

Они медленно пошли дальше по галерее. Воздух в горах был свеж, напоен холодом близких ледников, и Алька невольно ежилась, а потом и вовсе поймала себя на том, что нахохлилась, как воробей на ветке.

– Я все равно не понимаю, – нерешительно сказала она, – меня пытался убить крагх.

– Возможно, это был двуликий…

– Нет, – она упрямо качнула головой, – настоящий крагх. Когда Мариус убил его, он не обратился.

– Мариус, – повторил Сантор, – это тот, кто заставил тебя ходить в ошейнике?

Алька заставила себя беззаботно улыбнуться.

– Не важно, совсем не важно. Вы не слушаете меня, ваше величество. Меня пытался убить крагх. За что? Кому я могла перейти дорогу?

– Да никому, Алайна. Ты единственная из моих выживших детей. Твой брат, которого Альбертина родила за два года до тебя, пропал, мы его так и не нашли. Ходили слухи, что он в припадке кровавого безумия ушел за Пелену и там его убили.

– А как же ребенок, которого сейчас носит Арианна? – не утерпела Алька. – Это же ваш ребенок?

– Да, этот ребенок будет считаться моим и Велейры, моей нынешней спутницы. Но корону унаследуешь ты, по праву старшинства.

– Простите, значит, Велейра не может иметь своих детей?

Сантор неопределенно пожал плечами:

– Когда речь идет о наследовании трона, ребенок должен быть от владыки. Должна быть моя кровь. У Велейры есть дети от раба, но они тоже не будут наследниками.

Алька ничего не ответила, но в глубине души снова пожалела, что рядом нет Мариуса. Уж он-то наверняка разобрался бы во всех хитросплетениях жизни крагхов. Вот уж воистину искореженный магией мир. И зря, очень зря Сантор не принимает всерьез эту самую Велейру. Наверняка та еще штучка. Но откуда ей знать, где Алька, если даже Сантор не мог этого знать наверняка?

– А если я заведу ребенка, он тоже будет наследником? – Она все же задала вопрос, который вертелся на языке.

– Разумеется, Алайна. – Владыка крагхов сделал паузу. – Я очень рассчитываю, что в скором времени ты подаришь мне внука. Жизнь полна неожиданностей, а королевский род не должен прерываться.

– Я очень надеюсь, что вы позволите мне хотя бы выбрать самой отца ваших будущих внуков, – обмирая от собственной храбрости, тихо сказала Алька.

– Позволю, конечно. – Сантор усмехнулся. – Через несколько дней я отвезу тебя на рынок, выберешь себе раба, который приглянется, и от него понесешь.

– А если не получится?

– Тогда выберешь следующего, – невозмутимо ответил родитель. – У нас богатый выбор как мужчин, так и женщин.

К вечеру Алька совсем приуныла. Почему-то, спеша к Пелене, она думала, что будет свободна хотя бы там. Но нет. И здесь она осталась птицей в клетке. И неизвестно еще, что хуже – пять лет рабства у приора Эльдора в доме, где можно поболтать с Эжени, обменяться словечком-другим со старенькой Марго да и с самим приором, или во дворце, где из людей она встретила пока только Арианну, а впереди ждет странный брак с двумя мужчинами.

Она едва притронулась к обеду, который ей принесли в комнату две пернатые девушки. Каша выглядела странно и была как будто сварена из чрезмерно крупных, с ноготь большого пальца, гречневых зернышек, а мясо тоже не внушало доверия – у Альки возникло впечатление, что для нее ободрали и зажарили крупную жабу. Не то чтобы Алька была переборчива в еде, но тут, глядя на торчащие лапы в хрустящей корочке из панировочных сухарей, не решилась отведать. Уж больно зверек и правда жабу напоминал, а жаб Алька с детства не любила.

Впрочем, к вечеру снова пришла Арианна, принесла новую одежду, кипенно-белую, расшитую крошечными пластинками горного хрусталя и серебряными цветами. Девушка помогла Альке переодеться, снова уложила тканевую полосу, завернув в нее Альку и оставив свешиваться длинный край. Потом переделала прическу, заменила блестящие камешки на серебристые цветы, такие же, как и на одежде, только объемные, каждый лепесток был вышит отдельно и прикреплен бусинами на конце металлического зажима.

– Вам, светлейшая, предстоит сегодня познакомиться с Велейрой, – как бы между прочим заметила Арианна. – Постарайтесь быть обходительной и вежливой, но не давайте ей никаких своих вещей.

– А что может случиться? – Алька удивленно посмотрела на Арианну. И, подумав, добавила: – Ведь магов больше нет.

Та пожала плечами:

– Магов-то нет, но, знаете, слухи всякие ходят. Недобрые слухи.

– И что, эти слухи до моего отца не доходят?

Арианна грустно улыбнулась, поправила цветок в Алькиных перьях.

– Это же только слухи, светлейшая. Повелитель Сантор не верит слухам без доказательств… Ну что, вы готовы? Нам пора.

Алька поежилась, кивнула.

Они вышли из ее спальни, и снова Арианна вела ее какими-то мудреными коридорами. Впрочем, если вспомнить, как выглядела часть дворца, которую Алька видела с галереи, в этой путанице не было ничего странного. Самым странным было то, что кто-то умудрился все это построить.

По пути им изредка встречались крагхи, некоторые в роскошных одеждах, мужчины в шароварах и туниках, женщины тоже в шароварах, завернутые в такие же отрезы ткани, как и у Альки. Некоторые крагхи, правда, и вовсе ограничились набедренными повязками, но Арианна тихо сказала, что это подчиненные Сантору воины и что Альке совершенно ни к чему так на них глазеть.

Наконец Арианна ввела ее за руку в темную комнату, вход в которую охраняли все те же крылатые воины, подтащила к тяжелым портьерам… и Алька вынырнула уже на свет.

Она зажмурилась от неожиданно яркого сияния тысяч крупных кристаллов лайтеров. И едва не бросилась назад, испуганная ревом многоголосой толпы, но ее крепко схватили за руку, и это уже была не Арианна. Алька уставилась на Сантора, который был облачен в такую же белую одежду, как и она. Сантор подтолкнул ее вперед, к каменным перилам широкого балкона и, перекрывая гул тысяч голосов, проревел:

– Моя дочь Алайна, наследница этих земель!

И поднял ее руку, зажатую в своей лапище, вверх. Алька вмиг покрылась ледяным потом. Толпа торжествующе взревела.

Алька перевела дыхание и только сейчас смогла осмотреться.

Она действительно находилась на широком балконе, и в одном ряду с ним тоже были балконы, а ниже – просто скамьи, размещенные по кругу, спускающиеся к подобию арены. И все пространство было занято крагхами, словно стая диковинных разноцветных птиц собралась. Ее приветствовали, распахивая крылья, кто-то даже взлетал и тут же садился обратно. Алька видела радость, написанную на сотнях лиц, и на миг ей стало радостно и легко – но только на миг. Девочка Алька всегда боялась шумной толпы и старалась обходить стороной все развеселые празднества в Роутоне.

– Королевский род не угаснет! – рявкнул Сантор во всю силу легких. – Да начнется представление во славу моей дочери!

– Представление? – Алька растерянно посмотрела на отца.

Он улыбнулся уголком рта, кивнул:

– Все, теперь можно сесть. Я представил тебя.

Алька моргнула. В ситуациях вроде этой она всегда соображала медленно, и поэтому, оглядываясь по сторонам, только сейчас заметила, что вокруг тоже толпятся нарядно одетые крагхи, что смотрят они на нее с любопытством и обожанием и что ближе всех к ней стоит женщина в изумрудных перьях – самая красивая, самая нарядная. Королева.

Поймав взгляд Альки, Велейра тепло улыбнулась и сделала шаг вперед. А потом, не успела Алька отшатнуться, заключила в крепкие объятия.

– Милая, – сказала королева, – какое счастье, что ты вернулась домой!

– С-спасибо, – мучительно выдавила Алька. Ей стало стыдно оттого, что раньше она плохо думала о королеве. Наверное, и Арианна специально наговорила гадостей, потому что сама всего лишь наложница.

– Тебе здесь нравится? – Велейра отстранилась, рассматривая Альку чудесными изумрудными глазами. – У тебя есть все необходимое? Я просила супруга, чтобы он меня к тебе пустил, но он почему-то заупрямился. Сантор просто не понимает, что у девочек свои нужды и свои маленькие секреты.

– Спасибо, все очень хорошо, – выдохнула Алька, отчего-то не в силах выносить взгляд королевы. – Спасибо, просто все так необычно для меня…

– Ничего, скоро привыкнешь, – пророкотал рядом Сантор. – Хорош обниматься, садитесь. Сейчас начнется.

Алька краем глаза заметила, что Арианна стоит за спиной повелителя в толпе то ли фрейлин, то ли служанок, среди которых были и человеческие девушки.

«Точно, ревнует и завидует», – с грустью подумала она.

А королева наверняка чуткая и добрая женщина.

Алька уселась на предложенный стул, изукрашенный причудливой резьбой, и снова осмотрелась. Да, внизу была арена. И там совершенно точно начиналось действие.

– Как тебе к лицу белый, – проворковала Велейра, сидевшая по правую руку, – ты такое милое дитя.

– Спасибо, – теперь уже нашлись силы и на улыбку, – вы тоже, ваше величество.

– Не называй меня величеством. Просто Велейра.

– Ниата Велейра.

– Ой, да брось! Я такая же, как и ты. Просто Велейра.

Тем временем внизу, скрипя, открылись тяжелые створки ворот и на арену стремительно вылетели крагхи, черные и белые. Не касаясь ногами песка, они закружились в стремительном танце под аккомпанемент барабанов. Еще никогда Алька не видела ничего подобного, быстро меняющиеся фигуры выстраивались не только на плоскости арены, но и в пространстве. Черные и белые лепестки неведомого цветка распускались в воздухе, и наконец из сердцевины вылетел крагх с позолоченными перьями. Тут же откуда-то сверху слетели такие же золотистые, замелькали, образуя круг, а потом вдруг выдохнули вверх струи пламени.

– Сантор сказал, что тебе пора выбрать отца ребенка, – заговорщицки шепнула Велейра. – Хочешь, вместе пойдем на рынок?

Алька невольно содрогнулась. Она вдруг представила, как ходит по базару, а там вместо овощей и мяса выставлены люди. И почему-то эта картина показалась ей настолько отвратительной, что к горлу подкатил тошнотворный комок.

– Я не уверена, что хочу, – пробормотала она.

– Но, милая, от крагха ты можешь родить только тварь роя, а их и без того немало расплодилось. Даже приходится на них охотиться, чтобы нас не сожрали. А мой супруг хочет внуков. Ты же не будешь его разочаровывать?

Алька кивнула. Разочаровывать она никого не хотела. Все равно идти дальше было некуда. Правда, желание купить себе мужчину от этого тоже не появлялось.

– Может, ты боишься? – В голосе Велейры послышалось сомнение. – Так их как следует готовят. Они смирные и ласковые. Будут делать все, что захочешь. Скажи, у тебя кто-нибудь был?

Алька покраснела и опустила голову. Врать не хотелось, но разве такие вопросы задают в столь людных местах?

Внезапно на помощь пришел Сантор:

– Велейра, оставь ее. Подобные вопросы не обсуждаются публично.

Королева замолчала и примирительно погладила Альку по руке. Наверное, это означало «потом посекретничаем».

Алька стала смотреть представление.

И чего тут только не было! Изысканные и совершенно немыслимые танцы, акробатические номера, жонглирование факелами, метание остро отточенных кинжалов… В какой-то момент Алька начала уставать. Тело заныло от долгого неподвижного сидения, но все вокруг продолжали смотреть, как будто ожидая чего-то еще.

– Самое интересное осталось, – доверительно шепнула Велейра, – потерпи немного.

– А что там будет? – Альке вовсе не хотелось показаться недружелюбной букой.

В изумрудных глазах королевы отразились пляшущие огоньки лайтеров.

– Обычно во время таких больших праздников в конце всегда приносится жертва этой несчастной, исковерканной земле.

– И что же приносят в жертву?

Велейра улыбнулась так сладко, как будто вспомнила самые лучшие мгновения своей жизни.

– Не что, а кого. Как правило, это кто-нибудь из-за Пелены. Человек. И все так красиво, символично. Вот увидишь.

– Его что, убивают? – едва слышно ахнула Алька, хотя и так было понятно, что да, убивают.

– Как правило, его сжирают твари роя, – довольным тоном сказала Велейра.

– Но это неправильно!

Алька повернулась к отцу, умоляюще заглядывая в глаза:

– Ваше величество… отец… зачем вы это делаете?

Сантор передернул плечами, давая понять, что тема разговора ему неприятна.

– А ты подумай, Алайна, мало ли крагхов погибло за Пеленой? Твой брат, наконец… Так отчего мы должны их жалеть?

– Ой, вот и финал! – восторженно взвизгнула королева, указывая пальцем на арену.

Алька, холодея, посмотрела туда.

Ворота снова медленно открывались, выпуская на арену человека. Из всей одежды на нем были одни штаны. Правда, он был вооружен мечом. Но разве спасет один-единственный меч против тварей роя, когда их много?

До арены было далековато, и хотя она была прекрасно освещена, Алька изо всех сил напрягала зрение, чтобы разглядеть подготовленную жертву. Почему-то ей нужно было увидеть того, кого через несколько минут разорвут на части, хотя самым правильным было бы вскочить и убежать, чтобы не видеть всего этого.

Между тем человек, чуть припадая на одну ногу, медленно прошелся по арене, поднял голову, как будто высматривая кого-то… И у Альки сердце с размаху бухнулось в колотый лед и забилось, разбрызгивая тяжелые кровавые капли. Она узнала человека, стоящего там, внизу. Узнала эти коротко остриженные темные волосы, узнала худощавое, перевитое мышцами тело.

Как он сюда попал? Неужели дал себя схватить? Зачем?!

Все, все забылось. Что накричал, что поверил Ровене, что провел с этой же Ровеной ночь. Наплевать. Единственное, что осталось важным, – то, что Мариус Эльдор не должен был умереть сегодня.

Алька повернулась к Сантору:

– Отец, остановите это! Пожалуйста. Я не могу… не хочу, чтобы вот так убили человека.

Крагх внимательно посмотрел на нее, хмыкнул:

– Тебе придется привыкать. Это старая традиция, Алайна.

Леденея всем телом, Алька снова уставилась на арену. Она судорожно соображала, что бы такого сделать, чтобы остановить это убийство, но мысли путались в бестолковый клубок, катились во все стороны прыгучими цветными шариками.

Ворота внизу снова заскрипели, и оттуда, из темного зева, начало вываливаться тело гигантской многоножки.

Тварь была огромной. Одна голова показалась Альке размером с хорошую корову. И дальше появилось безразмерное тело, коричневое, бронированное, и каждая конечность усажена шипами, на которых желтыми каплями блестит яд.

Тварь была огромной, но при этом быстрой. Едва оказавшись на арене, она тут же заметила добычу и бросилась на человека так быстро, что Алька только и успела, что ахнуть в ужасе. Бросилась – и вдруг словно натолкнулась на невидимую стену.

– Страж! – в гневе воскликнул Сантор. – Откуда его взяли?

Тем временем невидимая преграда, которую не могла преодолеть многоножка, стремительно налилась яркой зеленью, завибрировала и как будто стекла кусками желе на голову твари. Раздался жуткий скрежет, послышался высокий визг, от которого заложило уши. Хрясь! Череп многоножки с треском сплющился, треснул, забрызгивая белой жижей песок арены. Крагхи взвыли, вскочили со своих мест.

Алька и вовсе перестала дышать.

Она во все глаза смотрела на Мариуса, который медленно обошел поверженного врага, зачем-то ткнул лезвие меча в яд, стынущий каплями… Снова обвел взглядом трибуны, как будто выискивая кого-то. Альке захотелось тихо заскулить и залезть под стул. Или проснуться, чтобы больше никогда, никогда не видеть ничего подобного.

Сантор поднялся, махнул кому-то рукой и скомандовал:

– Выпускай всех!

– Нет, пожалуйста! – Алька что есть силы вцепилась в заросшую перьями руку отца.

– Ты привыкнешь, – холодно сказал он. – Раз уж ты здесь, надо принимать нашу жизнь.

Смаргивая набегавшие слезы, Алька все смотрела… и не могла заставить себя отвернуться. Потому что там, внизу, вновь распахнулись ворота, и на арену начал вываливаться бесформенный ком переплетенных гигантских тел. Ком развалился на части, выпуская на песок невиданных тварей – гигантских скорпионов, бронированных жуков, дикую помесь кота-переростка и осы, когда на черно-желтом туловище когтистые лапы, а на загнутом наверх хвосте блестит ядовитое жало.

Мариуса, правда, это не смутило. Осторожно отступая, он сделал движение, как будто черпал что-то снизу. Песок пошел высокой волной, превращаясь в тускло светящуюся слизь. Она накрыла ближайших тварей, впитываясь с шипением в панцири, прожигая их, добираясь до плоти. Над ареной поплыл тошнотворный запах горелых внутренностей. И в этот миг Мариус ловко снес голову еще одной твари, что подбиралась сбоку.

«Но он устал, – вдруг догадалась Алька, – его силы не бесконечны, и все это понимают».

Ей хватило быстрого взгляда, чтобы понять: Мариус продержится еще чуть-чуть, пока в состоянии формировать магическое воздействие, а потом… все.

В груди заболело. От слез перед глазами все плыло – пестрая толпа на трибунах, бойня на арене. Кажется, Мариус разделался еще с одной тварью. Но сколько их осталось? Увы, слишком много.

Она невольно вскрикнула, когда человек на арене упал на одно колено, и в тот же миг шипастая конечность прошлась по обнаженному телу. Песок окрасился кровью.

– Ну, пожалуй, и все, – удовлетворенно заметила королева, – в этот раз даже слишком долго продержался.

Алька сжала кулаки.

Зажмурилась на миг.

Нет, не все. Далеко не все.

И, улучив мгновение, когда Сантор отвернулся, вскочила со своего места, подпрыгнула, разворачивая крылья, – и камнем бросилась вниз, прямо на арену.

В лицо хлестнуло ветром, песком и кровью, когда она упала на Мариуса, закрывая его собой от хитиновых жвал. И зажмурилась, чтобы не видеть, как будут разрывать ее тело.

Сердце замерло в груди. Откуда-то издалека доносились крики, слышалось шипение и рычание. Алька открыла глаза, увидела, как воины шестами отгоняют тварей, заставляя их возвращаться в ворота. Она все еще лежала на горячем теле Эльдора, прижимаясь к нему всем телом, раскрыв крылья, – а сверху величественно планировал огромный иссиня-черный крагх.

Когда его ноги коснулись песка, Алька увидела, что Сантор в ярости.

Он широким шагом подошел, остановился, сложив руки на груди и глядя сверху вниз.

– Ты что творишь?

– Отец, – прохрипела она, уже зная, что именно скажет, – ты, кажется, внуков хотел. Так вот, я обещаю, что подарю тебе внуков, но только от этого человека. И ни от кого больше. Я руки на себя наложу, если ты его у меня отнимешь, и ты останешься ни с чем.

Лицо Сантора сделалось белым как мел. Он несколько мгновений просто сверлил ее бешеным взглядом, а потом вдруг усмехнулся, качнул головой:

– Моя кровь, моя девочка… Ну что ж, забирай. И помни, что обещала.

Развернулся и медленно пошел прочь, загребая когтями песок, перемешанный с останками убитых тварей. В воцарившейся тишине Алька повернулась, чтобы взглянуть в лицо Эльдору, увидеть наконец, что с ним все в порядке, что он жив. И встретила затуманенный болью взгляд.

– Я нашел тебя, – едва слышный шепот, – моя маленькая птичка…

Его глаза закатились, и он обмяк под Алькой.

– Что мне теперь делать?

Алька в полной растерянности смотрела на Арианну. Два воина, видимо повинуясь приказу Сантора, отволокли бесчувственного приора в просторную, светлую комнату. Альке не слишком эта комната понравилась. Да, она была с большим, забранным слюдой окном, посередине стояла широкая кровать, в углу – изящное трюмо на гнутых ножках. И вместе с тем у стены была постелена циновка, а в камни ввинчена довольно толстая цепь с ошейником. Вот это-то Альке и не понравилось. Она вдруг совершенно ясно поняла, для чего, вернее, для кого все это. Сделала глубокий вздох и велела крагхам:

– На кровать его!

Мужчины покосились на нее с недоумением, но ослушаться не решились. Уложили безвольное, измазанное кровью тело Эльдора поверх покрывала и безмолвно удалились.

Вскоре прибежала Арианна, быстро окинула взглядом комнату. Поджала губы.

– Это был на редкость смелый и глупый поступок. Он все равно не выживет, в рану наверняка вместе с грязью попал яд, теперь она загноится. А вы могли погибнуть. Хорошо, что повелитель быстро сообразил, что делать.

Алька обессиленно опустилась на краешек кровати, распластала крылья, позволяя им лечь на пол, и спросила:

– Что мне теперь делать? Я не хочу, чтобы он умер.

Арианна, по привычке поглаживая выступающий под шелковой накидкой живот, тихонько подошла ближе, скользнула внимательным взглядом по распростертому на кровати Эльдору, затем критически оглядела Альку.

– Да… Раз уж все так получается, мы постараемся сделать все правильно. Сейчас я принесу вам смену одежды, ниата, потому что вы измазались, а заодно позову на помощь Эрвиха. Вашему мужчине надо раны промыть и наложить повязку.

– А кто такой Эрвих?

– Лекарь, – коротко ответила Арианна и быстро вышла.

Алька осталась одна с ниатом Эльдором, как она до сих пор его про себя называла. Вскочив на ноги и мысленно проклиная столь неудобные крылья, Алька наконец смогла рассмотреть полученную им в бою рану, и ей стало нехорошо. Рана оказалась неглубоким, но длинным, через всю грудь, порезом, а поскольку хитиновая конечность, нанесшая удар, была шипастой, то получились рваные края и мышцы под кожей были изодраны, кое-где обнажая ребра. Как будто поработал безумный мясник. Кровь почти не текла, запеклась, рваные края раны потемнели. Алька с замиранием сердца наклонилась к самому лицу Мариуса, пытаясь услышать его дыхание, и ощутила его – легкое, чуть заметное. Страж Надзора едва дышал, был очень бледен, губы приобрели синюшный оттенок. Алька осторожно коснулась его шеи, там, где должен биться пульс – он едва прослушивался, быстрый, очень быстрый, как будто сердце Мариуса уже не справлялось, пытаясь гнать отравленную кровь.

Алька наклонилась еще ниже, прикоснулась своим лбом ко лбу мужчины. Его кожа была слишком горячей, прямо огненной. Видимо, дело было в яде этой твари.

– Не умирай, пожалуйста, – прошептала Алька, – прошу тебя, не надо…

Она чуть не сказала: как я буду без тебя? И прикусила губу. С тобой ли, без тебя – какая разница? Приор Эльдор в любом случае должен выжить, а потом вернуться домой. Она же останется здесь, где ее место. С самого начала было понятно, что у них с Мариусом ничего толкового не получится, потому что она – крагх, а он – приор Надзора, бывший страж. Глупо было травить себя несбыточными мечтами. Они просто принадлежат двум разным мирам, разделенным Пеленой.

Но в одном Алька не смогла себе отказать: погладила по колючей от щетины щеке, а потом, понимая, что творит совершенную и неуместную глупость, быстро наклонилась и поцеловала его в потрескавшиеся губы.

И отскочила в сторону, словно школьница, которую застукали с курительной трубкой, потому что в этот момент дверь с громким стуком распахнулась.

Внутрь впорхнула Арианна, за ней, покряхтывая, плелся старый крагх, весь морщинистый и заросший серыми перьями. Одной рукой он опирался на толстую палку, в другой тащил пухлый мешок, где с каждым его движением что-то бряцало.

– Светлейшая, я привела Эрвиха, – сказала Арианна, чинно отступая в сторону.

Алька вскочила на ноги, Арианна вручила ей свернутую чистую одежду, которую пришлось отложить в сторону. Сперва – важное.

– Ниат Эрвих! Помогите мне, пожалуйста!

Крагх пожал сухими плечами, подслеповато посмотрел на Альку.

– Светлейшая, мне уже описали ситуацию. Я сделаю все, что в моих силах. Остальное же в руках Пастыря, в которого, хе-хе, здесь давно никто не верит.

Он улыбнулся, и старое лицо расцвело добрыми морщинками. Почесал за ухом, шурша редкими перьями.

– Ну что ж, э-э-э, приступим.

Эрвих подошел к кровати, со звоном стекляшек водрузил на покрывало свой мешок и склонился над приором. Алька за его спиной приподнялась на цыпочки, заглядывая через плечо. Эрвих молчал некоторое время, затем обернулся:

– Милые девушки, вы бы принесли таз с чистой водой и полотенца. Его бы помыть.

– Сейчас! – Арианна метнулась к двери.

Как только она вышла, Эрвих обернулся к Альке:

– Ну что, светлейшая. Вам не нужно бояться, он выживет, я думаю. Ниата Арианна уже сказала мне, что это страж Надзора, которого вы решили забрать себе. У обычного человека не было бы шансов, а у стража шансы есть, поскольку их специально готовят убивать тварей роя… и крагхов в том числе. В них вытяжку Пелены закачивают. Может, слышали?

Алька рассеянно кивнула. Что-то такое она слышала, без подробностей, но слухи ходили.

– Сейчас мы его помоем, потом я наложу повязку. Сшить рану не получится, края никуда не годятся. Ну и оставлю вам снадобье укрепляющее, будете поить его каждый час понемногу. Сможете?

– Смогу, – не раздумывая, ответила Алька.

Да она горы свернет, лишь бы Мариус остался жив и вернулся домой.

Потом прибежала Арианна с большой медной миской теплой воды и полотенцами. Эрвих достал откуда-то нож, на испуганный взгляд Альки ответил:

– Эх, светлейшая, грязные штаны ему точно сейчас ни к чему.

И принялся за работу, время от времени прося Арианну помочь. Алька было возмутилась, хотела сказать, что только она будет касаться этого мужчины, но потом передумала и промолчала. Сейчас ведь речь не о том, кто кого касается, а о том, чтобы вытащить из смертельной бездны.

Старый Эрвих быстро обтер Мариуса полотенцами, аккуратно очистил рану от налипшего песка, время от времени поглядывая на замершее лицо приора и что-то бормоча под нос.

– Плохая рана, долго зарастать будет.

Алька пожала плечами. У нее вообще в голове не укладывалось, как это может зарасти.

Крагх полез в свой мешок, добыл оттуда керамический горшочек, завязанный кожаным лоскутом. По комнате поплыл остро-кислый запах. Зачерпывая комковатую мазь устрашающего черного цвета, Эрвих обильно наложил ее прямо на открытую рану и накрыл сверху чистыми кусками полотна.

– Ну вот и все, светлейшая.

– Все? Это – все?

– Снадобье, – напомнил старик. – Каждый час по глотку.

Нырнул еще раз в мешок, достал бутылочку зеленого стекла и протянул Альке. Затем огляделся и, уже обращаясь к Арианне, попросил:

– Деточка, подай мне палку и проводи меня.

Алька опомнилась:

– Спасибо, спасибо вам!

Лекарь пожал плешивыми, с выпавшими перьями, плечами:

– Спасибо скажете, светлейшая, когда ваш раб на ноги поднимется. Сейчас рано благодарить. Ничего еще не решено.

И, почтительно поддерживаемый под локоть Арианной, вышел.

Алька же, плотнее притворив дверь, вернулась к кровати, где, укрытый легким покрывалом, часто и быстро дышал страж. Вспомнила о чистой одежде. Механически, бездумно стянула грязное, вновь надела шаровары, кое-как обмоталась тканевой полосой. И все это не отрывая взгляда от бледного лица Эльдора.

Она осторожно примостилась рядом на кровати, обняла стража одним крылом, а второе расправила по полу.

Бутылочку оставила рядом с подушкой, положила голову сбоку – так, чтобы видеть строгий профиль. Накатила такая тоска, что хоть вой. Не поймешь этих мужчин – то проводит ночь с Ровеной, то лезет за Пелену, прекрасно зная, что ничего хорошего там не ждет. И как теперь к нему относиться, когда жизнь относит их все дальше и дальше друг от друга?

Где-то в глубине души – как и всякая молодая девушка – Алька мечтала и о приличном мужчине, принимать ухаживания которого было бы приятно, и о красивом свадебном платье, и о карете, украшенной цветами, и чтоб запряжены были белые лошади. Наверное, она бы и влюбилась в Эльдора со всей своей нерастраченной страстью и отдала бы ему себя с радостью, но… Жизнь все расставила по местам – тут Алька невольно усмехнулась, – от нее ждут маленьких крагхов и брака с двумя мужчинами. Дивный повод спуститься с небес на землю.

Она кончиками пальцев обрисовала жесткую линию скул Эльдора.

Только не умирай, пожалуйста. Будь счастлив где-нибудь… пусть и с другой, но не умирай.

А в ушах медным гонгом отдаются слова – я нашел тебя. И слова эти греют душу и почему-то дают надежду на то, что очень скоро все сложится. Хотя и непонятно, как тут вообще что-то может получиться.

Алька осторожно приподняла голову Мариуса и влила порцию снадобья из бутылочки ему в рот. Вытерла темно-зеленую каплю на губах, потом подумала, что наверняка у Мариуса жар, и оттого озноб. Еще крепче обняла крылом, прижимаясь и согревая. И сама не заметила, как провалилась в дрему. Потом проснулась словно от толчка, с внутренней дрожью прислушалась к дыханию раненого. Ей показалось, что он задышал спокойнее и глубже.

– Ну-с, ниат Эльдор, еще глоточек, – прошептала Алька.

И едва не выронила бутылочку, когда черные ресницы затрепетали. Мариус глубоко вздохнул, дернулся всем телом и открыл глаза. Алька отпрянула. Еще вообразит себе невесть что…

– Алайна, – прошептал он едва слышно.

– Да, я здесь. – Отстранившись, она уже чувствовала себя менее уязвимой.

– Ты снова убежала… глупенькая синяя птичка. Зачем… убежала?

И столько чувства было в его словах, что Алька закусила губу. Чтоб не разреветься. Внезапно ее бегство показалось ей мелочным и совершенно глупым поступком.

– Вы поверили своей жене, – сердитым шепотом сказала она, вглядываясь в темные глаза Эльдора и с ужасом понимая, что тонет, вязнет в их кофейной тьме.

– Как ты могла подумать так? Я поверил только тебе, птичка. Видишь, даже пришел за тобой, потому что не хочу больше… без тебя.

– Я здесь принцесса, – брякнула Алька невпопад, – видите, здесь мое место.

Он закрыл глаза, помолчал, словно собираясь с силами.

– И ты думаешь, что тебе здесь все рады?

Те же слова, что и в том сне…

– Может, и рады, – буркнула Алька, уже начиная сердиться – на себя и на него. На себя за то, что, выходит, сглупила. А на него за то, что мягко указал на это.

– Я хочу, чтобы мы вернулись, – тихо, но твердо сказал Мариус, – ты приняла слишком поспешное решение.

– Кем мы будем там, если вернемся? Вы – приор Надзора, а я – двуликая… Нет, даже не двуликая, самый настоящий крагх.

– Ответ на этот вопрос, возможно, здесь. За Пеленой.

Алька передернула плечами. Наверное, она еще не была готова обсуждать такие важные вопросы.

– Вам нужно выпить снадобье, ниат Эльдор. Рана…

– Не беспокойся, – он слабо улыбнулся, – все заживет. Я же страж, помнишь? Магистр сделал из меня совершенного воина с очень быстрым восстановлением.

Мариус, скрипнув зубами, вдруг приподнял руки, снял с мизинца кольцо.

– Дай свою ручку, Алайна.

У Альки в животе словно все сжалось в тугой ледяной комок. Безумец, он просто безумец. Не ведает, что творит. Приор и двуликая… ничего смешнее и трагичнее не придумаешь.

Но на ее безымянный палец, удачно миновав черный загнутый коготь, идеально сел тяжелый перстень с крупным раухтопазом, ограненным в форме кабошона. Камень будто был зажат в тонких завитках-веточках, на которых брызгами сверкали крошечные бриллианты.

– Алайна Ритц, я хочу, чтоб ты стала моей женой.

«Какое безумие, – мелькнула мысль, – какое красивое и сладкое безумие!»

Но вместо ответа Алька тихо спросила:

– Это что, то самое кольцо?

– Да, – кажется, Мариус начал уставать, – оно передавалось в моем роду из поколения в поколение. Теперь оно твое, независимо от ответа.

Алька зажмурилась. Это было похоже на то, как входишь в быструю и холодную речку. Внутри все трепещет и замирает, но вместе с тем так заманчиво, что хочется махнуть рукой и воскликнуть «что-нибудь да будет».

– Приор Эльдор, вы сумасшедший. Я даже не представляю, что творится в вашей голове, если вы делаете предложение мне, да еще в такой обстановке.

Он неотрывно смотрел на нее.

– Я всего лишь отдаю себе отчет в том, что происходит со мной и вокруг меня. И что тебя смущает? Я могу жениться, на ком хочу. Ты, конечно, хм… весьма перната, да. А обстановка… Ну что обстановка? Располагает. Вполне.

Глаза Эльдора смеялись, и Алька вдруг подумала, что он точно выживет. Когда умирают, нет такого огня во взгляде.

Она напустила на себя важный вид.

– Вы знаете, как я выторговала вашу жизнь?

– Не страдаю отсутствием памяти, птичка.

– Получается, у вас, ниат Эльдор, нет выбора. Ваша жизнь обменяна на жизнь будущих внуков повелителя Сантора.

– Так оно к лучшему. – Он усмехнулся. – Что ты ответишь мне, Алайна?

– Да, – твердо сказала Алька, – я отвечу вам – да. Хоть это и граничит с безумием.

Глава 10

Тебе здесь тоже не рады

Риск, побои, цепи. Перстень, спрятанный в поясе, и страх, что он так и не найдет свою птичку.

Это того стоило. Если бы Алайне было на него наплевать, не бросилась бы даже не просто спасать, а закрывать собой от твари.

А так-то… Жаркое, вскипающее легкой пеной торжество гуляло в крови. Он не был ей безразличен, не был!

Со всем остальным они справятся. Вдвоем.

Потому что должна быть разгадка всего происходящего. И если ее сложно найти в землях Порядка, то нужно искать в искореженных магией землях крагхов.

Недолгая беседа с Алайной его утомила. Измененный организм запускал тонко настроенные механизмы регенерации, ту особую магию, которая, единожды овладев телом стража, делала его практически неуязвимым. Мариус помимо воли проваливался в сон, к сожалению, беспокойный, неприятный. Ведь то, что дано Пеленой, не может быть хорошим.

Ему снова и снова снилось, как он, подойдя к колышущейся Пелене, стоит и смотрит, как ползут по ней радужные сполохи, а потом просто делает шаг вперед. По коже скользит нечто, напоминающее кусок тающего на тарелке заливного, тело на мгновение скручивает судорога, но тут же отпускает – Пелена признает свою магию. Следующая картинка: он стоит среди красных скал, острых, будто зубы неведомого зверя. Кажется, что скалы шевелятся, медленно движутся вокруг него и сейчас сотрут в порошок. А откуда-то сверху уже сыплются крагхи, здоровенные и при этом до смешного пернатые. Хотя какой тут смех.

Мариус не стал сопротивляться, дал себя схватить, дал себя бить. Потому что догадайся они, кого взяли, до арены точно бы не дожил. А так только сломанными пальцами отделался, да и те быстро срослись – как и положено пальцам стража. Они его куда-то тащили, и он знал, что выбранное направление полностью соответствует тому, что задавало заклинание-поисковик.

Рискованно, да. Очень. Но любовь не выбирает. А доверие к Магистру пошатнулось настолько, что принятое решение казалось почти рациональным. Все равно что убить одним выстрелом двух куропаток. В разделенном Пеленой мире им с Алайной действительно не было места, а он хотел – и на самом деле мог – изменить существующий порядок.

Мариус время от времени просыпался, и тогда в плывущем, зыбком поле зрения появлялась Алайна Ритц, такая трогательная в этих синих перьях, что очень хотелось ее прижать к себе и немного потискать, а потом еще поискать среди пушистых красивых перьев, где там у крагхов всякие интересные округлости. Но тело было совершенно обессилено, он лежал бревном, только немного приподнимал голову, когда Алайна подносила к губам бутылочку с приторно-сладкой дрянью. И тогда он просто смотрел в ее чистые серые глаза и совершенно искренне недоумевал, как вообще жил раньше, до нее. Как-то жил. Прошлым в основном, в собственном кошмаре, под стук падающих на пол вязких красных капель.

Когда Мариус в очередной раз выплыл из целебного сна, Алайны рядом не обнаружил. Он повернул голову. Рядом с кроватью на стуле сидел незнакомый крагх, черный как ворон, и только лицо было светлым, человеческим. И на этом лице полыхали со сдержанной яростью глаза-угли.

«Неужто родственник Алайны нашелся?» – вяло подумал Мариус, а сам чувствовал, что это так. Кто же ты, ворон?

– Проснулся, – удовлетворенно заметил крагх. – Я и не сомневался, что проснешься. Таких, как ты, сложно убить. Разве что голову оторвать. Зачем ты сюда пришел, страж? Тебе здесь точно не рады. Я не понимаю, зачем моя дочь спасла твою никчемную жизнь, но это ее решение и я не буду его оспаривать. Зачем ты здесь?

Мариус даже нашел в себе силы, чтоб улыбнуться. Не просто родственник, сам повелитель племени крагхов. Алечкин отец нашелся.

– Молчишь? – Крагх нахмурился. – Не заставляй меня приказывать тебя пытать. Это тебя не убьет, но боли будет достаточно.

– Я пришел за Алайной, – просто сказал Мариус, – я хочу, чтоб она стала моей женой и была счастлива.

Крагх презрительно фыркнул:

– Хороша парочка – принцесса крагхов и страж! Это ты ей ошейник нацепил, а?

Мариус не стал юлить:

– Я. Потому что там, в землях Порядка, она была воровкой. И я… Я был неправ, очень. Но выкупил ее из тюрьмы, когда понял, что с ней обошлись несправедливо и нечестно.

– И ты хочешь, чтоб она вернулась с тобой туда, где ей приходилось промышлять воровством, – насмешливо проговорил крагх. – Ты в своем уме? Я говорил Алайне, что убью того, кто сделал ее рабыней. Но, судя по тому, как она кинулась тебя защищать, твоя смерть принесет ей боль. Только поэтому ты до сих пор дышишь, страж Надзора.

Мариус вздохнул:

– Я не уверен, что здесь она тоже в полной безопасности, ваше величество. На нее было совершено покушение, хорошо, что это произошло уже тогда, когда она была в моем доме.

– Чушь, – в голосе короля прорезался гнев, – даже если она и помешала кому-то, как ее могли обнаружить в ваших землях? Я ее не мог найти.

– Магия.

– Среди нас больше не рождается магов, страж.

– А вы в этом уверены, ваше величество? Откуда вам знать, что среди ваших подданных не родился случайно маг, а вы об этом ничего не знали? И теперь он скрывает свою магическую суть, потому что это его самое сильное оружие.

Крагх помолчал, хмуро глядя на Мариуса. И тот, чтобы уж окончательно озадачить владыку крагхов, добавил:

– Я пришел не только за своей женой. Я хочу понять, что связывает Пелену и Надзор, и если найду связь, то попытаюсь вновь объединить два мира.

Крагх вскинул черную бровь.

– Да ты точно не в себе, страж! Надо еще подумать, нужны ли мне внуки, рожденные от сумасшедшего. Впрочем, вот что я тебе скажу. Пока вы будете жить здесь, раз уж так все получилось. Тебе и карты в руки, страж. Я не буду сажать тебя на цепь. Если не уверен в безопасности Алайны, охраняй. Я не должен потерять и второго наследника.

– А что, был первый?

Лицо короля окаменело, и он сухо сказал:

– Да, у меня был сын, который исчез за Пеленой. Прекрасный крагх. Похож на меня оперением, только с синими перышками. Впрочем, Алайна вон вся синяя получилась.

Мариус устало прикрыл глаза. Все же разговоры вытягивали все силы. А перед мысленным взором – кабинет магистра, крагх на цепи, чем-то похожий на Алайну.

– Мне кажется, я видел вашего сына, – проговорил тихо, – и на тот момент, когда я его видел, он был жив.

И с трудом сообразил, что крагх сгреб его за плечи и, совершенно не заботясь о только-только начавшей затягиваться ране, как следует тряхнул.

– Где?! Где ты его видел?

– Пустите, – стало больно, уже не на шутку, – сдохну, никогда не узнаете.

Его швырнули обратно. Король наклонился близко-близко, к самому лицу.

– Где ты его видел?

– Он жив был, но в плену. У Магистра Надзора. – Мариус уже с трудом ворочал языком. Снова накатывала сонливость. – Если у меня получится убрать Пелену, думаю, с вашим наследником тоже все будет в порядке. Если, конечно, он до сих пор жив.

Крагх отступил на шаг, и Мариус из-под опущенных век заметил, что его буквально трясет.

– С чего ты взял, что это был Авельрон?

– Он подходит под ваше описание. У Магистра на цепи сидел крагх, у него были черные и синие перья. И он чем-то походил на Алайну. Другого обоснования у меня нет.

Король зарычал, его лицо сделалось похожим на оскаленную морду хищной кошки.

– Ваш Магистр будет умирать мучительно! Я буду обдирать его заживо и поливать соленой водой! Я сегодня же соберу отряд, и мы выдвинемся.

– Не надо, ваше величество. – Мариус вздохнул. – Если вы соберете отряд, что дальше? Все эти годы я был рядом с Магистром. В нем столько магии, что он ваш отряд размажет одним щелчком пальцев. Тут надо действовать как-то по-иному… Искать надо. И думать.

Крагх тяжело прошагал из угла в угол, затем остановился, внимательно посмотрел на Мариуса.

– Ты же страж. Значит, в тебе есть магия… Да что там, я ее видел на арене! Когда поднимешься на ноги, я покажу тебе книги в хранилище. Никто из наших так и не смог их распечатать. Возможно, получится у тебя и ты сможешь извлечь из них что-нибудь полезное…

Книги?

У них здесь остались книги, да еще и опечатанные магией?

От такой новости Мариус даже зажмурился от восторга. А что, если именно там и будут ответы на все его вопросы? И самое главное, он сможет найти уязвимое место Магистра, а заодно и Пелены?

– Мне все еще не верится, что ты хочешь провернуть это ради Алайны, – вдруг пробурчал король.

И Мариус едва не рассмеялся. А потом вовремя вспомнил про рану, про повязку, которая съехала от могучих объятий владыки крагхов, и ограничился усмешкой.

– Послушайте, ваше величество. Я не буду лукавить. Как-то так получилось, что я, всю жизнь ненавидевший крагхов, теперь хочу жить только с синей птичкой. Громкие слова о том, что без нее умру, опустим, потому что подобные слова в большинстве своем лживы. Но помимо этого, есть еще и здравый смысл, и мой друг, которого убили оттого, что он полез рыться не в тех архивах, в которых надобно, и Надзор, который кормил меня сказками всю мою сознательную жизнь. А еще есть Пелена, вобравшая в себя всю магию мира, есть земли крагхов, есть крагхи, которые почему-то не могут размножаться без людей. Слишком много всего, не находите? И мне кажется, будет логичным попытаться что-то изменить.

Договорив, Мариус прикрыл глаза. Столь длинная речь выпила последние силы. Организму срочно требовался сон – опять-таки для ускоренной регенерации. И, кажется, король это понял.

Он потоптался на месте, а потом молча вышел, аккуратно прикрыв дверь.

…Следующее пробуждение оказалось очень неприятным.

Мариус открыл глаза и увидел двух склонившихся над ним птичек. Одна из них была Алайной, а вот вторая совершенно не знакома. Треугольное белокожее личико, огромные глаза с кукольными ресницами и яркие изумрудные перышки, на голове украшенные золотыми заколками с блестящими камнями.

И эта изумрудная птица говорила Алайне:

– Если оклемается, сажай на цепь. Это он сейчас смирный, кто знает, что у него на уме. Сбежит еще.

– Здесь некуда бежать, – робко возразила Алайна и покраснела.

– Да ты посмотри на него, это же страж. Как бы тебе не навредил, моя девочка.

Изумрудная красавица поймала взгляд Мариуса и улыбнулась – нехорошо так, многообещающе.

– Он уже вставал? – спросила она у Алайны, ничуть не смущаясь, что предмет обсуждения находился тут же и пребывает в сознании.

– Нет, – тихо шепнула Алечка и опустила глаза, – он очень плох.

– Еще бы, – с непонятным удовлетворением прошелестела изумрудная птица. – Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем он тебе понадобился. Пошли бы на рынок, выбрали бы… Несколько дней назад я там была, видела отличного, породистого блондина.

– Мне не нравятся блондины, – едва слышно прошептала Алайна.

Изумрудная еще раз окинула Мариуса пронизывающим холодным взглядом, не забывая при этом улыбаться Алайне.

– Ну и ладно. Может, и этот не плох. Если выживет.

А потом, как бы невзначай, походя, провела по обнаженной груди Мариуса костяшками пальцев. Он только зубами скрипнул, едва не заорав от неожиданной режущей боли под повязкой. Ему показалось, что эта яркая красавица запустила прямо ему в мышцы свои черные загнутые когти и отрывает пласт мышц. Он дернулся, вцепился в простыни, балансируя на грани обморока.

– Ну вот, рана открылась… – опечаленно произнесла изумрудная дрянь. – Боюсь, он не жилец.

На этом действительность схлопнулась, унося Мариуса в никуда.

Он приходил в себя долго и как-то тяжело, выдираясь из забытья, словно собирая самого себя по кусочкам, медленно выныривая из отвратительной холодной жижи. Вверх, к блеклому свету. А потом услышал, как рядом кто-то тихо плачет. И почувствовал, что в его руку вцепились тонкие горячие пальцы.

Мариус втянул воздух, облизал пересохшие, растрескавшиеся губы и хрипло позвал:

– Аля…

– Да, я здесь, – всхлипнуло где-то сбоку.

Взгляд фокусировался неохотно, но потом Мариус все же увидел ее – бледную, совершенно изможденную, с заплаканными глазами.

– Не плачь, – с трудом дотянувшись до нее, погладил по щеке, – все будет хорошо.

– Но ты… ты чуть не…

Мариус поморщился. Зеленая гадина в перьях приложила его знатно. Оставалось только гадать, как так получилось, что магия этих земель досталась только ей и почему об этом никто не догадался раньше.

– Ничего, – прошептал он, – все равно я жив и больше не позволю с собой играть.

Он запустил пальцы в мягкие перья на голове Алайны, притянул ее к себе и прижал щекой к груди. Она дрожала, сдерживая рыдания.

– Почему ты плачешь?

Мариус принялся неспешно гладить ее по шее, по плечам – куда дотягивался. Перышки под пальцами были мягкими, шелковистыми.

– Но ты…

– Испугалась из-за того, что я потерял сознание?

Алайна затрясла головой, что должно было означать согласие.

– Дай мне, пожалуйста, воды, – тихо попросил он. На большее просто не было сил.

Она резво подскочила, бросилась куда-то и вернулась уже с полной кружкой. Затем осторожно помогла приподнять голову. Мариус дотянулся до посудины и долго пил, наслаждаясь. Потом снова откинулся на подушку, посмотрел на Алайну.

Его птичка была расстроена. Нет, его синяя птичка была в панике, в отчаянии. Так ведь не трясутся над человеком, к которому ничего не чувствуют? Хотелось бы верить.

Алайна шмыгнула носом, потом промокнула глаза краем своего одеяния.

– У тебя снова рана открылась, – пробормотала она.

– Еще бы. – Он вздохнул. Там, где плоть срослась, регенерировала, снова нешуточно пекло. – Вот сука!

– Что? – Серые глаза Алайны непонимающе уставились на Мариуса.

– Кто была эта зеленая, что с тобой сюда приходила?

Перья на голове девушки смешно встопорщились, да и вся она нахохлилась. Даже на почти голеньких предплечьях крошечные перышки стали дыбом.

– Это Велейра, королева. Нынешняя жена моего отца.

– И искать долго не пришлось, – прокомментировал Мариус. – Как она к тебе отнеслась, Алайна?

Девушка пожала плечами:

– Очень радушно приняла, а что? Арианна, правда, предупреждала, что про Велейру странные ходят слухи. И чтоб я ей ничего из своих вещей не давала.

– Правильно предупреждала. – Мариус выдавил улыбку, нащупал руку Алайны и сжал ее. – Это королева хотела тебя убить, маленькая. Похоже, она здесь единственный маг. Или не единственный. Но меня убить явно хотела.

– Так это она? – Глаза Алайны округлились. – Но как же так, Мариус? Надо отцу сказать!

– Не надо никому ничего говорить. – Он легонько притянул к себе птичку. Почему-то хотелось, чтобы она лежала на его груди. И плевать на рану, она, невзирая на старания королевы, скоро затянется.

Когда голова Алайны примостилась на его плече, Мариус подсунул руку под крылья, обнял девушку за талию и прижал к себе.

– Так бы и лежал вечно.

– Не надо вечно… не надо так говорить.

– Брось, куколка. Со мной ничего не случилось.

Несмотря на свое совершенно плачевное состояние, Мариус не мог не чувствовать все горячие округлости девичьего тела – и грудь, спрятанную под перьями, и твердый подтянутый живот, и стройные бедра.

– Мы никому ничего не скажем, – прошептал он, зарываясь носом в шелковистые перышки за ее ухом, – но сделаем так, чтобы у дряни больше не возникало соблазна себя так вести. А заодно выясним, нападение на тебя – это ее рук дело или нет.

– Что ты задумал? – Алайна приподнялась на локте, заглянула в глаза.

– Мы ее обыграем, – сказал Мариус. – Видишь ли, в чем дело, птичка… Королева, конечно, сильна. Но ее некому было здесь учить, как правильно обращаться с магией Пелены. А меня, искусственно созданного мага, учили. Учили, как правильно работать с энергетическими полями и потоками, как ставить заклинательные структуры и как распечатывать структуры, которые были оставлены другими. Магистру было нужно сильное войско, и он его создал… Не подумав, правда, что будет, если войско повернет против него. Я сделаю для тебя одно заклинание, маленькая, которое решит все наши возможные проблемы.

И снова прижал ее к себе. Потом не удержался от соблазна, провел ладонью по крепкой ягодице. Алайна возмущенно пискнула:

– Ниат Эльдор!

– Что такое?

– Что вы себе позволяете?

Смех рвался даже сквозь совершенное бессилие и боль.

– Но позволь, милая, не ты ли обещала своему отцу внуков? Даже не одного, а много?

– Я…

Любоваться смущенной Алайной тоже было приятно.

– Ну а как ты полагаешь, откуда могут эти внуки взяться?

– Вот уж нет! – Она вывернулась из его объятий, встала посреди комнаты, возмущенно пыхтя. – Вы едва живы, ниат Эльдор, а о чем думаете?

– Иди сюда, Алайна, – он поманил к себе, – да не бойся ты, не съем. Иди, ляг рядом. Просто ляг. Я поработаю над твоей защитой и сделаю Петлю Смертника. Иди. Ты мне доверяешь?

– А что это будет? – В серых глазах зажегся огонек любопытства.

Но все же подошла и послушно легла, вновь позволяя себя обнять. Мариус не удержался, похлопал ее по попе и даже слегка дернул за перья, обозначавшие маленький птичий хвостик.

– Мариус, – сердито зашипела девушка, – что ты делаешь?!

– Ш-ш-ш-ш…

Он закрыл глаза. Прижал Алайну к себе, наслаждаясь запахом ее тела, и открыл восприятие мага. Оно пришло легко и почти мгновенно. Мариус сквозь веки видел обжигающе-яркие зеленые нити, опутавшие его самого наподобие кокона. Все, что осталось, – построить грамотную защиту для его птички, а заодно и смертоносную ловушку для гнусной твари, притаившейся в тени трона.

– Расскажи мне, как здесь наследуется правление, – прошептал он, – а я пока поработаю, тебя слушая.

Алайна тихонько рассказывала все, что ей довелось узнать, а он легкими движениями сплетал на ней сетку структуры, вытягивал нити собственной магии, – своего резерва много, очень много, Магистр был щедр, наделяя мальчишку даром. Вскоре Алайна вся оказалась опутана энергетическими потоками, которые не были видны взгляду обычных людей или крагхов. Зато любой маг теперь сто раз подумал бы, стоит ли касаться этой милой синей птички. Потому что враждебное прикосновение означало бы смерть исполнителя, а инициатору действия нанесло бы весьма чувствительный удар. Несложное, но очень сильное, действенное средство.

– Вот и все, – закончила Алайна свой рассказ.

– У меня тоже все, – тихо ответил Мариус, – я устал, милая. Вымотался.

– Может, принести поесть? Ох, ну как я не догадалась! Сейчас разыщу Арианну, попрошу у нее бульон или что-нибудь вроде того.

И она собралась уже сорваться с места, но Мариус ее задержал.

– Я не хочу есть, Алайна. Регенерация скоро закончится, вот тогда и поем. А сейчас… Скажи, сейчас день? Ночь?

– Вечер, – прошептала она.

– Во-от, – протянул он. – Я хочу, милая, немного привести себя в порядок. А потом мы ляжем спать.

– На одной кровати? – спросила девушка, смешно наморщив носик.

– Ну а как еще внуков папеньке подарить!

– Не шути так, – Алайна горестно покачала головой, – я же вижу, что ты едва говоришь со мной. Ну и потом, я же в перьях.

Мариус, посмеиваясь про себя, приподнял брови. Мол, а что такого?

– В перьях! – с отчаянием в голосе повторила Алайна и для наглядности растопырила крылья от стены до стены.

Она просто боялась – боялась первой близости с мужчиной. Растеряла всю свою решимость.

– Я буду думать, что это такой маскарадный костюм, – заверил ее Мариус. – Знаешь, весьма пикантно выглядит.

Алайна даже не нашлась, что ответить. Только всплеснула руками. И уши покраснели.

Потом Мариус, опираясь на хрупкие девичьи плечи и свободной рукой придерживая прикрывающую бедра простыню, кое-как добрел до уборной. Оказывается, все необходимое было тут же, рядом, за потайной дверью. Морщась от тянущей боли в груди, он все же умылся, пригладил волосы. Возвращаясь в спальню, чувствовал себя почти человеком. Еще бы получить штаны, и все стало бы совсем хорошо. Алайна, потупившись, сидела на краю кровати и теребила край расшитого покрывала, в которое была мастерски закутана выше пояса.

Мариус вздохнул. Вот оно, его пернатое счастье. Сидит и боится. А он ведь уже постарался объяснить, что с мужчиной может быть очень даже неплохо… Впрочем, всему свое время.

Постанывая и шипя сквозь зубы, Мариус забрался на кровать, лег.

– Ну, иди ко мне, Алайна. – Поймал совершенно затравленный взгляд. – Иди-иди, мы будем просто спать. Шутить я могу сколько угодно, но сейчас не в том состоянии, чтобы ублажать свою госпожу.

Выражение лица сменилось на недоверчиво-радостное.

– Я… Мариус, не сердись. Мне нужно привыкнуть.

– Конечно, нужно, – согласился он, – а еще тебе нужно меня полюбить. Зачем мне твое тельце, а? Я хочу тебя целиком.

Алайна опустила голову, а потом проворно забралась на кровать, подхватила вышитое покрывало и укрыла им Мариуса. Сама легла рядом, на живот, прижав руки к груди.

– Обними меня, – попросил он. – Знаешь, я боялся, что не смогу тебя найти. – Нащупал когтистую руку с перстнем на пальце и поднес ее к губам. – Мы будем просто спать, малышка. И посмотрим, что будет дальше.

Она молча кивнула и накрыла вазочку с лайтерами колпачком из плотной ткани.

Вскоре Алайна засопела. Измучилась, бедняжка. А он все лежал, и лежал, и смотрел в овальный потолок, и пытался понять, правильно ли рассчитал магическую структуру, наложенную на Алайну. А еще думал о том, что скоро будет открывать древние книги, хранящие, возможно, самую большую тайну этого мира. И потом они вернутся, чтобы поставить все на место – так, как было до магической войны. И вот тогда, если все получится, король крагхов будет радоваться внукам… если, конечно, к этому времени останется крагхом.

Мариус не пошевелился, когда легонько скрипнула дверь, пропуская внутрь расплывчатый в темноте силуэт.

Он даже улыбнулся, когда услышал шелест стального клинка, извлекаемого из ножен.

Все-таки королева оказалась не слишком умной женщиной. Курица, одним словом.

Хорошо, что Алайна спала и не проснулась. А то перепугалась бы, начала кричать и испортила столь тщательно подготовленную ловушку. Из-под ресниц Мариус спокойно наблюдал, как косматый силуэт крагха медленно приблизился, как блеснула сталь. А в голове никак не укладывалось: ну как можно быть такой дурой? Впрочем, нет, не дурой. Она подумала, что вывела из строя стража и что Алайна совершенно беззащитна. А устранять ее все равно нужно, коль владыка крагхов ждет продолжения рода. Ну а там ведь убийство и на стража можно свалить. Рабы, они ведь такие – никогда не знаешь, что у них на уме.

Убийца резко занес кривой кинжал, затем стремительно опустил его на тонкую шею Алайны. Заскрежетало знатно, как будто сталь прошлась по камню. Полыхнуло яркой зеленью, энергетический заряд отскочил вместе с кинжалом от тонкой девичьей шейки и ударил куда-то в лицо несостоявшемуся убийце. Мощное тело выгнулось дугой, и крагх, страшно хрипя, осел на пол. Алечка глухо вскрикнула, всполошилась, неосознанно распахнула крылья.

– Что это? – И вцепилась ему в руку. – Мариус, что?

– Мне бы штаны, – попросил он. – Вот увидишь, скоро начнется веселье во дворце.

Сложив крылья, Алайна медленно села на кровати и, вытягивая шею, посмотрела на пол, где уже затих ночной гость.

– Это… – прошептала она.

– Убийца. Хотел тебе голову отрезать, видимо.

Мариус тоже кое-как сел, хотя перед глазами все плыло и кружилось. Но по ощущениям рана все-таки затянулась, осталась лишь слабость во всем теле.

Птичку вдруг затрясло, и она бросилась к нему, обхватила за шею и прижалась щекой к груди.

– Что же это такое, – растерянно бормотала Алайна, – почему?

Он молча приобнял ее, поглаживая по плечам.

– Потому что королеве мешают дети нынешнего короля, птичка моя. Только и всего.

Она умолкла и прижалась еще сильнее, слегка подрагивая.

– Алечка, мне бы штаны, – напомнил Мариус. – Клянусь Пастырем, если бы не обстоятельства, я бы сидел вот так с тобой до утра. Но, боюсь, скоро наше уединение будет нарушено.

Девушка всхлипнула, кивнула и, бормоча что-то под нос, слезла на пол, обошла по широкой дуге неподвижное тело и выглянула в коридор.

– Ну что там?

– Никого. – Алайна оглянулась. – Мне надо сходить к Арианне. Она знает, где брать одежду. А я нет.

– Не надо никуда ходить, сиди тогда здесь.

И Мариус, шипя от напряжения в непослушном еще теле, принялся снова сооружать надежную набедренную повязку. Интуиция подсказывала, что очень скоро сюда прибудет сам король, а может, и королева. Если будет в состоянии подняться на ноги после Петли Смертника.

Он не ошибся в своих предположениях. Не прошло и получаса, как за дверью раздался топот, клацанье когтей по камню. Дверь с громким стуком распахнулась – на пороге взъерошенной громадой застыл Сантор. В скудном свете лайтеров его черные глаза метали молнии. А за Сантором ожидали приказа два здоровенных крагха-воина.

– Ты! – Палец короля указал на Мариуса. – Ты – хитрая тварь! Я тебе поверил, а ты…

И осекся, увидев на полу мертвого крагха. Взгляд метнулся к Алайне, обежал ее, словно его величество хотел удостовериться, что дочь его цела и невредима.

– Что здесь произошло? – наконец хмуро спросил он.

– А у вас что произошло? – спокойно поинтересовался Мариус. – Что такого случилось, что сон королевского величества был нарушен?

Сантор шагнул к мертвому крагху, с усилием перевернул его на спину и выругался:

– Этот из личной охраны Велейры. Что он тут делает?

– Пришел к нам ночью с оружием. – Мариус старался говорить спокойно, но его самого уже начинало потряхивать. – Полагаю, хотел зарезать Алайну. И все же, что стряслось с королевой?

Король покачал головой, все еще разглядывая мертвеца:

– Не знаю. У нее начались судороги, чего отродясь не было. Изо рта пена пошла. Она стала кричать, что это ты на нее напал. Ты же маг.

– Да, я маг, – Мариус кивнул, – поэтому, чтобы защитить Алайну, я установил на ней ловушку. Любой, желающий причинить вред моей птичке, должен был умереть. А заодно задело бы того, кто подослал убийцу. Судя по всему, заказчик найден? И также могу предположить, что именно королева пыталась убить Алайну, когда та жила в моем доме.

– Откуда ей знать, где жила моя девочка? – Король мрачнел на глазах.

– Королева владеет магией. Даже не так… В королеве есть частица магии Пелены. Наверное, не очень много, но достаточно для того, чтобы создать простейшее поисковое заклятие на основе вашей крови. Самое элементарное, почти интуитивное.

– Магией? Велейра? – Крагх пожал плечами. – Ты так уверенно говоришь об этом, страж. А как докажешь?

– Я докажу это легко, – сказал Мариус, – учитывая, что вся магия мира сейчас сосредоточена в Пелене, любая частица Пелены признает мага.

Плечи короля поникли. Он еще раз окинул взглядом Мариуса, застывшую в страхе Алайну и приказал:

– Следуйте за мной.

Мариус вздохнул:

– Мне бы одеться, ваше величество. Я понимаю, что как раб не смею рассчитывать на одежду. Но вряд ли вашей дочери понравится, что ее собственность разгуливает по дворцу голышом.

Сантор только передернул плечами и повернулся к двери. Уже на пороге бросил:

– Тебе дадут одежду. А я буду вас ждать в королевской опочивальне. Рядом с Велейрой.

Чуть позже он уже шагал по коридору вслед за воином, крепко сжимая в руке узкую кисть Алайны. Коридоры странного дворца вились, изгибались, словно корни гигантского дерева, и порой у Мариуса появлялось ощущение, что они бредут по кишечнику жуткого порождения тех самых нижних слоев астрала, о которых столько было говорено в Надзоре. Ему выдали одежду, шаровары и что-то вроде свободной туники, а вот сапог пока не нашлось, поэтому Мариус шел босиком.

Алайна семенила рядом мелкими шажками. Она молчала, но то и дело Мариус ловил ее встревоженный взгляд. Ему хотелось обнять ее, пригладить топорщащиеся перышки и пообещать, что все будет хорошо. Но в последнем Мариус и сам не был уверен до конца: ведь они только в начале пути. А впереди – Надзор, Магистр… Неизвестность.

Наконец они остановились перед резными дверями, которые были открыты. Мариус, повинуясь жесту сопровождающего, осторожно заглянул внутрь и не сдержал победной улыбки. В комнате на огромной кровати возлежала королева – но возлежала так, что сразу было понятно: Петля Смертника приложила ее не слабо.

Велейра лежала на спине, обессиленно распластав крылья и разбросав в стороны руки и ноги. Ее грудь тяжело поднималась, с губ слетали клокочущие звуки, как будто ее легкие оказались заполнены жидкостью.

Сантор сидел рядом в широком кресле и, упершись подбородком в сцепленные пальцы рук, неотрывно смотрел на свою королеву. Потом его взгляд медленно переполз на Мариуса.

– Что скажешь, страж?

– Я уже все сказал, ваше величество.

Он поклонился и вошел, не отпуская руки Алайны. Хотя, может, ей и не нужно было все это видеть.

– Петля Смертника – весьма мощное заклинание, – пояснил он, приближаясь к королевской постели.

Мариус взглянул в лицо Велейры и холодно улыбнулся. Тварь, которая пыталась убить его синюю птичку, жестоко страдала. Прекрасное лицо перекошено и оскалено, по щеке пролегла струйка слюны вперемешку с кровью из прокушенного языка. Руки и ноги словно выкручены в суставах, трясутся непрестанно. То еще зрелище. Можно и пожалеть бы, но Мариус вспомнил, с каким удовольствием королева распарывала своей магией его рану, и вымел жалость прочь, как чувство совершенно неуместное.

Между тем при виде Мариуса королева заклекотала, забулькала. Ее трясущаяся рука медленно поднялась вверх, скрюченный палец указал на Мариуса. Она что-то силилась сказать, но добилась лишь того, что еще раз прикусила язык.

– Она умрет? – глухо спросил король. – Это твое заклятие – оно смертельно?

– Если вы этого захотите, ваше величество.

Крагх помолчал. А потом глянул исподлобья и сказал:

– Я не знаю. Я не знаю, что мне делать с женщиной, которая столько лет была рядом, но пыталась убить мою дочь. Да и почему я должен верить тебе, страж Надзора? Тому, кто убивал крагхов?

Мариус пожал плечами:

– Вы хотите доказательств? Пусть принесут фрагмент Пелены, и мы все увидим, что королева много лет скрывает от вас свой магический потенциал.

– И в самом деле, – задумчиво пробормотал Сантор, а затем крикнул: – Принесите частицу Пелены!

Мариус оглянулся на Алайну. Она молчала, изредка бросая неприязненный взгляд на королеву. Мариус огляделся, увидел свободный стул и подвинул его Алайне.

– Садись. Ты и без того устала.

Она улыбнулась уголками губ и послушалась. Легонько пожала его руку и принялась терпеливо ждать, вздрагивая при каждом шумном хрипе со стороны кровати.

Наконец в коридоре затопали, клацая жесткими когтями по камню, и в спальню вошел крагх. Он нес в вытянутых руках сосуд из совершенно прозрачного стекла, огромных размеров колбу, в самом центре которой драгоценной каплей сверкала частица Пелены. Мариус оглянулся на короля – тот едва заметно кивнул. Тогда крагх передал сосуд в руки Мариусу, и, стоило взяться за стенки, Пелена внутри ожила. Мгновенно растянулась нитью, соединив вместе обе ладони Мариуса.

– Вот видите, ваше величество, – поднял он сосуд повыше, чтобы видели все присутствующие – король, воины, Алайна. – Пелена притягивается к носителю магии, то есть к частице ее самой. Что будет, если сосуд возьмет в руки не-маг? Кто хочет попробовать? Ничего страшного не произойдет, тем более что отважный воин принес нам его.

– Я хочу, – вдруг подала голос Алечка.

Мариус обернулся к ней, протянул пузатую посудину:

– Возьми.

Алайна с любопытством уставилась на Пелену, снова собравшуюся в центре и как будто стремящуюся занять положение как можно дальше от стенок сосуда.

– То есть в Алайне магии нет, – пояснил Мариус. – А теперь давайте отдадим Пелену в руки королеве…

– Я сам, – хмуро вмешался король, – не трогай ее. Она пока что моя. Пока что…

Он взял колбу из рук Мариуса, присел на край кровати. Велейра что-то забормотала, попыталась сопротивляться, но ее руки оказались прижаты к колбе по обе стороны. Капля внутри дернулась и медленно, словно демонстрируя всем свои радужные переливы, растеклась к ладоням Велейры.

Сантор безмолвно высвободил колбу и передал ее обратно воину. Мол, унеси. А потом, склонившись к королеве, отвесил ей звонкую оплеуху.

– Что еще ты от меня скрывала? Что еще? Что ты успела натворить?!

Изумрудные крылья мелко затряслись, и Мариус подумал, что Петля Смертника была бы куда милосерднее, если бы просто убивала всех связанных друг с другом участников покушения. То, что испытывала сейчас Велейра, походило на паралич. Упаси Пастырь испытать подобное – оказаться запертым в собственном теле без возможности бегства!

Но королева хотела убить его птичку, напомнил он себе.

К тому же может скрывать еще много интересных секретов.

Понятное дело, что Сантор, скорее всего, теперь ее казнит. Но неплохо бы для начала узнать, чем еще развлекала себя эта знойная зеленокрылая красотка.

Мариус вытер холодный пот, выступивший на лбу. Все же он устал, очень. Колени дрожали, спина болела, руки тряслись. Прекрасный, просто великолепный образец стража.

– Послушайте, ваше величество, – сказал он, – если хотите, я облегчу состояние королевы. И вместе с этим я могу построить конструкт Правды. Тогда ее величество будет правдиво отвечать на любые ваши вопросы.

Сантор медленно, словно сомневаясь, сделал шаг в сторону, и Велейра завыла – тонко и тоскливо, так что присутствующих пробрало до самых костей.

– Делай, – только и сказал король.

Мариус кивнул:

– Когда будет готово, я бы хотел оставить вас одних и вернуться с Алайной в ее покои. Мне не нужны королевские тайны. Да и рана дает о себе знать.

Не дожидаясь ответа, он подошел к кровати, наклонился к Велейре и, не обращая внимания на ее полные ненависти взгляды, принялся выплетать сложный конструкт заклинания, выдергивая из себя призрачные зеленые нити, одну за другой.

Глава 11

Тайные комнаты

Алька шла за Мариусом и видела, что каждый следующий шаг дается ему все труднее. Наконец он остановился, оперся рукой о стену и пробормотал ругательство.

– Что? – подскочила она, заглядывая стражу в лицо.

По лбу Мариуса стекали крупные капли пота, виски были мокрыми. Но он слабо улыбнулся:

– Его величество приступил к допросу. Из меня конструкт тоже изрядно тянет.

– Мы почти пришли. – Алька кивнула, указывая на коридор.

До двери в спальню и правда оставалось идти немного, пару десятков шагов. Мариус тоже посмотрел туда и покачал головой.

– Ты еще не набрался сил, а сотворил такое заклинание, – сердито добавила Алька. У нее складывалось ощущение, что мужчины как дети малые. Сам едва на ногах держится, а все туда же, рвется отвоевывать справедливость и геройствовать.

Он поднял руку, приобнял ее за плечи и притянул к себе. Алька чувствовала, как бешено колотится сердце, как все тело содрогается в болезненных спазмах.

– Я страж, маленькая, – прошептал Мариус. – Сантор должен верить в мою неуязвимость. А откат от конструкта Правды… Это неприятно, но пройдет.

Алька вздохнула. И, чувствуя себя мудрой и опытной женщиной, подставила под руку Мариуса свое плечо.

– Идем.

– Идем, – согласился он и ощутимо оперся на нее.

Алька вдруг открыла для себя, что Эльдор изрядно тяжел. Ну кто бы мог подумать? А на вид вовсе не толстый, худощавый, живот вон вообще к позвоночнику прилип.

Кое-как они доковыляли до спальни, и там он рухнул на постель, обливаясь потом. У Альки самой руки тряслись, но она села рядом.

– Чем я могу помочь?

Мариус приоткрыл глаза.

– Надо рану посмотреть, маленькая. Помоги мне раздеться. Главное, чтобы то, что сейчас делает король со своей королевой, не потянуло мой резерв настолько, что все разойдется снова.

Потом они вместе снимали с Мариуса тунику, снимали тяжело и долго, потому что застежка в этой одежде не была предусмотрена. С повязкой тоже пришлось повозиться, но когда Алька подняла куски полотна, то ахнула. Рваная рана полностью затянулась, на месте кровавой борозды теперь багровел неровный рубец.

– Что там?

Алька осторожно, кончиками пальцев коснулась нежной кожицы.

– Все в порядке, я думаю. Ничего не открылось. Наоборот, все заросло.

– Вот и отлично. – Мариус зевнул. – Алайна, мне надо поспать. А ты ложись рядом. Просто будь рядом, хорошо?

– А вдруг у королевы есть еще сообщники? – Она с тревогой поглядела на блестящее от пота лицо стража. – Я как-то сразу не подумала.

– Но моя сеточка все еще на тебе, не переживай. – Мариус улыбнулся и закрыл глаза. – Иди ко мне, маленькая. Хочу тебя чувствовать. Тогда мне легче.

Его дыхание постепенно выравнивалось, взгляд затуманился. Алька мгновение колебалась – все еще непривычно было спать в одной кровати с тем, кого недавно считала врагом. Потом подумала, что с этим мужчиной ей уже стесняться совершенно нечего. Во-первых, голой он ее видел, во-вторых, ухитрился пощупать даже в тех местах, которые можно щупать только мужу, и в-третьих, наконец сделал предложение, на которое она ответила – да. Ну а перья… А что перья? Ничего она с этим поделать не может, и если Мариуса этот вопрос не смущает, то ее и подавно не должен. Алька быстро разделась, сложила крылья плотнее, чтобы не мешали, и легла рядом. Положив голову на согнутую в локте руку.

Мариус спал, и в тусклом свете лайтеров Алька могла беспрепятственно рассматривать его профиль. Надо сказать, профиль у приора Эльдора полностью соответствовал обращению «ниат», то есть был самый что ни на есть аристократический. Довольно высокий лоб, густые черные брови с коварным изломом, нос с небольшой горбинкой, отчего все лицо приобретало несколько хищное, зловещее выражение. Взгляд Альки остановился на губах Мариуса. От одного их вида ее в жар бросило. Вспомнила, как он ее целовал, требовательно, напористо. Подчиняя и заставляя самой тянуться за этой изысканной лаской. И, сознательно отметая все опасности, которые их ждали, Алька впервые задалась вопросом – а что, собственно, у нее с этим мужчиной? А у него с ней?

– Мамочка, – беззвучно прошептала она, глядя в золотистый сумрак спальни, – как жаль, что тебя нет рядом!

И слезы навернулись на глаза. Вспомнила, как мама – та, что вырастила, – заплетала ей косички. А Алька – маленькая, по пояс маме, – тянется на цыпочках, смотрит в зеркало.

«Вырастешь такой красоткой, Алечка. Женихов придется палками отгонять, чтоб остался только самый лучший».

Судорожно вздохнула.

Если бы мама была рядом… С ней хотя бы можно было посоветоваться. Спросить, наконец, любовь – это как? Когда она бросилась спасать Эльдора, закрыла собой от чудовищной твари – это любовь? Или просто не хотелось, чтобы он погиб так глупо и безрассудно? Или тех, кто не нужен, не спасают? А если спасают, то для чего?

Алька нащупала в темноте перстень, который приняла от Мариуса. Может быть, не стоило так торопиться? Она так и не разобралась в себе, что чувствует к Эльдору. Да, он был хорош, с какой стороны ни глянь: статный, не старый, такой, который защитит. К Тибу отнесся так хорошо, как не всегда к родным детям относятся. Да и в том, что он был не прочь уложить ее в постель, сомнений не возникало. А что до сих пор этого не сделал, намекало на серьезность намерений. И все же, все же… Алька пыталась найти, нащупать в неизвестности то, чем можно измерить любовь и определить, она ли это или просто привязанность, симпатия, – и не могла.

Она закрыла глаза, но сон не шел. Вспоминались их самые первые встречи. Когда поймал ее, двуликую. Боль во всем теле, грубая подошва сапога на шее. Когда забирал из тюрьмы. И как она ловила его взгляды, когда работала, когда мыла окна, помогала Эжени стряпать на кухне, собирала яблоки в саду. Он ведь частенько смотрел на нее, а ее бросало то в жар, то в холод от тяжелого взгляда приора. И в мыслях не было, что когда-нибудь между ними будет что-то… Непонятно, любовь ли, но явно что-то особенное, очень личное. То, что действительно их связало.

Алька приподнялась на локте, посмотрела на грубый шрам через грудь. Он начинался сразу под ключицей, сворачивал вниз и вбок, шел по ребрам. Наверное, это было очень больно – не просто так Мариус потерял сознание прямо на арене. И, наверное, для него было непростым решением вот так взять и явиться за Пелену. Он знал, что его там ждет. И не отступил, не побоялся рискнуть ради них двоих. Алька подалась вперед, наклонилась над шрамом и, сама не зная зачем, легонько коснулась его губами. Как будто это могло помочь тканям скорее восстановиться. Отпрянула, чего-то испугавшись, нервно облизнула губы. На них остался солоноватый вкус пота, и Альку вдруг ощутимо тряхнуло. Внезапно проснулось необузданное, почти животное желание запустить пальцы в его коротко стриженные волосы, ощутить его горячие губы… везде. И прикосновения его рук. А еще прижать его голову к своей груди так, чтоб и ему было хорошо и спокойно. Так же, как ей в его объятиях.

Алька покосилась на лицо спящего – оно казалось спокойным, ресницы чуть заметно подрагивали. А она тонула, барахталась в волнах такого странного и сладкого желания еще раз прикоснуться губами к его груди, пройтись по шраму, отмечая каждый дюйм поцелуем, забирая боль и принося удовольствие. Алька сглотнула. И поцеловала еще раз, с закрытыми глазами, пытаясь ощутить на губах его вкус, смешать все воедино – запахи кофе, старых книг, память об обжигающих прикосновениях – как тогда, когда ей было непозволительно хорошо в его руках. Странная тяга целовать мужское тело. Верх неприличия. Но почему тогда настолько нравится?

– Еще немного, и твои перья меня не остановят, – едва слышно произнес Мариус.

Алька отшатнулась, едва не слетела на пол с кровати, но была удержана неожиданно крепкой рукой.

– Ты мне мешаешь регенерировать, Алайна Ритц.

Она ойкнула, когда Мариус подгреб ее к себе и попросту положил поверх себя. Лицом к лицу, глаза в глаза.

– И просто напрашиваешься на наказание, – выдохнул ей в губы.

– Я же… – Она несмело попыталась сползти, да и вообще отползти подальше.

Щеки полыхали. Видано ли, она сама целовала его, а он, оказывается, проснулся, но притворялся. Ждал, что дальше будет. Хитрый, хитрый…

– И твои перья мне не помешают, – шептал он, а руки уже гуляли по Алькиной спине, опускаясь на поясницу, выписывая замысловатые узоры поверх мягких перышек.

«Я же голая! – в отчаянии подумала она. – Мамочки, голая!»

– Что ты делаешь? – выдохнула Алька, все еще пытаясь отстраниться.

– А ты что делаешь? Я, между прочим, всего лишь спал. А тут такое…

Рука Мариуса по-хозяйски поползла ниже талии, погладила ягодицу. Перьев там было совсем мало, кожа почти голая.

– Мм, какое приятное открытие… – Мариус улыбнулся в полутьме. – Оказывается, там, где нужно, перьев-то и нет.

А у Альки это поглаживание отозвалось дрожью во всем теле, и она невольно заерзала на Мариусе. Дыхание сбилось. И почему-то хотелось попросить, чтобы он не останавливался, продолжал, потому что каждое прикосновение будило что-то новое, но вместе с тем знакомое. Алька уже испытала это странное чувство, когда кажется, что тело взорвалось искрами и даже перед глазами цветные пятна.

– Так, – пробормотал он, – знаешь что, слезай-ка ты с меня. Мне надо как можно быстрее регенерировать. Со всем прочим придется подождать, самую малость.

Тут Алька сообразила, что ей как раз во внутреннюю часть бедра упирается что-то весьма твердое и горячее. Охнув, торопливо скатилась с Мариуса в простыни и даже отодвинулась подальше. Нет, все это было вполне ожидаемо, но не привычно, совершенно не привычно.

– Раз ты мне не даешь спать, давай просто поговорим. – Он смотрел строго в потолок.

– Давай, – хрипло согласилась Алька, ловя себя на том, что ей чего-то не хватает.

Да что там – рук его не хватает. И губ. Так, чтоб везде, чтоб прикусывал кожу на шее.

Но там пока что перья, не выйдет.

– Если все у нас получится, давай зимой возьмем Тиберика на каникулы, – совершенно спокойно сказал Мариус.

– Он будет очень рад, – ляпнула Алька. Здраво мыслить как-то не получалось.

– Ты никогда не спрашивала, почему я стараюсь для Тиба что-то сделать.

– Это твое решение, – прошептала она, понимая, что вот сейчас-то он и скажет.

– Ровена убила нашего с ней малыша до того, как он родился, – медленно произнес Мариус, – мне думается, это был именно мой ребенок. А когда я смотрю на Тиберика, мне хочется, чтобы это был мой мальчишка. Понимаешь?

Алька молча уткнулась носом ему в плечо. Наверное, понимала.

– Я позаботился, чтобы Тиб доучился даже в том случае, если со мной что-нибудь случится, – услышала она тихое, – и ты знай, что всегда можешь обратиться к директору школы. Он мой должник. Когда-то давно я не дал твари роя его выпотрошить.

– …Светлейшая, проснитесь! Вас зовет повелитель.

Голос Арианны проникал в сон и доносился как будто сквозь мягкое пуховое одеяло. А открывать глаза не хотелось, ей было тепло и хорошо. Рядом размеренно дышал Мариус, его тяжелая рука лежала поверх Алькиного живота, как будто даже во сне страж не хотел отпускать свою птичку.

– Светлейшая, пожалуйста. Повелитель не любит ждать.

Алька разлепила веки, и Арианна добродушно улыбнулась:

– Ну вот, так лучше. Идемте, он велел вас позвать. Кое-что случилось этой ночью.

«Да уж, случилось», – подумала Алька.

Ее пытались убить. И королева попалась в сети стража.

– Вставайте, вставайте, я помогу вам одеться.

Алька еще раз посмотрела на Арианну и вдруг поняла, что зеленые глаза девушки светятся непонятным Альке торжеством. Но она не стала задавать лишних вопросов, переложила руку Мариуса на простыню, сама выбралась из кровати. Арианна уже держала наготове чистую одежду.

– Повелитель в печали, – заметила вскользь, – будьте осторожны, светлейшая.

– Почему ты обо мне печешься? – тихонько спросила Алька.

Арианна пожала плечами:

– А что в этом плохого? Вы мне понравились с самого начала. Сама когда-то такой же была, только без перьев.

Похоже, девушка говорила искренне, но Алька уже и не знала, кому верить. Королева тоже приняла ее хорошо, а в результате?

Арианна решительно потянула ее за руку:

– Идемте, идемте. Повелитель с утра не в духе, не злите его.

Алька все же не удержалась, бросила взгляд на спящего стража. Когда Мариус спал, его жесткое лицо разглаживалось и молодело лет на пять.

«Мой. Мой мужчина», – мелькнула серебристой рыбкой мысль.

Без всяких рассуждений о любви. Теперь она точно знала, что они связаны.

Взгляд снова опустился к шраму, и щеки тут же обдало жаром. Алька решительно направилась вон из комнаты.

Арианна вела ее знакомым уже путем, длинным извилистым коридором. Они немного задержались перед закрытыми дверями в королевскую спальню. Арианна деликатно постучалась.

– Входите, – раздалось приглушенное.

Быстрый, торжествующий взгляд – Алька так и не поняла, что ж такого случилось у самой Арианны. Но допытываться было уже некогда, двери распахнулись, и Алька шагнула вперед. Первым делом окинула взглядом королевское ложе, Велейры там уже не было. А Сантор сидел все на том же стуле и так смотрел на Альку, что у той мелкие перышки встопорщились сами собой. Было во взгляде повелителя нечто темное, тяжелое. И рвущая сердце тоска, от которой кровь леденеет, густеет и все внутри мгновенно замерзает в тяжелый тошнотворный ком.

– Садись, – приказал он, кивнув на свободный стул.

И умолк, по-прежнему сверля Альку взглядом. А она вдруг заметила, что перышки на висках короля посветлели, сделались светлыми, серебряными.

– Ваше величество, – прошептала она, – что произошло?

– Твой страж появился здесь как нельзя вовремя.

Сантор медленно поднялся и принялся мерить шагами комнату, клацая когтями по полу. Черные крылья, сложенные за спиной, подметали каменные плиты.

– Она во всем созналась, – глухо произнес крагх. – И в том, что совершенно случайно в ней инициировалась искра магии, слабенькая, но все же. И в том, что хотела выжить твою мать и заставила ее совершить побег, а сама послала по ее следу убийц. Но каким-то чудом Альбертина смогла успешно бежать, успела произвести на свет тебя и спрятать, а только потом досталась охотнику. А еще созналась, что специально подливала в пищу Авельрону настойку корня садхи, вызывающую приступы безумия. Она знала, что, если слишком часто бывать за Пеленой, рано или поздно тебя схватят и убьют. И потом, при помощи магии и моей крови, она пыталась найти тебя, и это почти удалось. Если бы не этот страж, в доме которого ты жила…

Сантор выпалил все это на одном дыхании, а потом умолк, пристально глядя на Альку, как будто ожидая от нее чего-то.

Она встрепенулась. Да, верно. Он ждал.

– Я… я сочувствую вам, ваше величество, – пробормотала она.

– Сочувствуешь? – Брови повелителя изумленно приподнялись.

– Да, очень. – Алька кивнула. – Это ведь ужасно, когда узнаешь, что тот, кого ты любил, предавал все эти годы.

– По-хорошему, ты должна бы обвинить меня в том, что это я недосмотрел. – В голосе короля слышалось замешательство.

– Но вы не обязаны знать все. Это невозможно.

Сантор шагнул к ней, легонько прикоснулся к плечу.

– Моя маленькая, добрая девочка…

– А где сейчас Велейра? – зачем-то спросила Алька.

Она вспомнила, как лежала королева, распластанная на кровати, как ее скручивали жестокие судороги. Наверное, в эту ночь Велейра расплатилась за все зло, что совершила.

– Ее больше нет с нами, – совершенно спокойно ответил Сантор, – она приняла яд.

– Она руками не владела, – пробормотала Алька зачем-то. И без того было ясно, как именно умерла изумрудная птица.

– Я помог ей, – прозвучало в ответ. – Это мой долг, помочь моей королеве хотя бы уйти с честью.

Алька вскинула голову, вглядываясь в лицо отца. Белое как мел, губы сомкнуты в жесткую линию, желваки гуляют под натянутой кожей. И все та же тоска во взгляде, от которой выворачивает наизнанку и кровавые борозды остаются под сердцем.

«Он любил ее, действительно любил. И сам вливал ей яд и сидел рядом, держа за руку, пока она умирала».

И тут же молнией пронзила мысль: вот она – причина торжества Арианны! Она уже знала, что королева приняла казнь.

Сантор все еще ждал чего-то от нее, стоял неподвижно и смотрел, смотрел…

Чего он ждет?

Алька не понимала. Здесь любые слова сочувствия были лишними. К тому же, почему она должна их произносить. Ее матушку убили. Ее саму хотели убить.

Еще один взгляд на Сантора, и Алька поняла, что больше так не может. Она поднялась со стула и, сделав последний, разделяющий их шаг, обняла крагха, прижалась щекой к его груди, обхватила руками.

– Мне жаль, – сказала Алька, – мне вправду очень жаль, что все так вышло.

Мощное тело Сантора дрогнуло. Раз, другой. И когда Алька подняла голову, она увидела, что по щекам короля текут слезы.

Крытая галерея уходила вдаль, прилепившись к отвесной скале. Она была точно корень мертвого дерева, сухая и светлая, в червоточинах окошек, вся в плавных изгибах. То вниз, то вверх, и постоянно вправо, обходя гору. Сквозь окна – круглые, овальные, совершенно неправильной формы и лишенные стекол, задувал холодный ветер и гонял по полу клубы пыли и какой-то мусор. Заброшенное это было место.

Алька шагала рядом с Мариусом, крепко держась за его большую, жесткую руку. Впереди вышагивал Сантор. Он нес кованую корзинку с лайтерами, они позвякивали при каждом его движении, и на потолке возникал лимонно-желтый отсвет. Сантор молчал. Он вообще почти не говорил с утра, когда влил яд в рот своей королевы, а потом сжимал в объятиях Альку так, словно она могла унять его боль. Только и сказал Мариусу, что книги ждут.

Вот и пошли.

Алька искоса поглядывала на Эльдора. Тот хмурился и тоже молчал, выглядел очень собранным, строгим и замкнутым. Даже не верилось, что ночью они просто лежали и разговаривали – и о будущем Тиба, и о прошлом самого Мариуса, и о том, какая у них будет свадьба, когда все закончится, когда мир станет прежним. А в том, что это возможно, Мариус почему-то не сомневался. Ночью они все-таки целовались, наплевав на регенерацию, и Алька млела и таяла от нежных и настойчивых прикосновений. А еще Мариус выдавил из нее обещание родить ему девочку. И Алька пообещала, хотя все это казалось таким далеким и почти несбыточным.

Коридор вильнул в очередной раз, видимо забирая внутрь горы, и сразу потемнело. Пригодилась корзинка с лайтерами, широкое пятно погнало густую темень.

– Скоро будем на месте, – подал голос крагх. И не оборачиваясь: – Комнаты эти только недавно были открыты, мои подданные не слишком-то сюда наведывались. Но, как оказалось, здесь были те, кто соорудил дворец. Оставили после себя кое-что.

Еще некоторое время они брели наверх, все дальше и дальше уходя от освещенной галереи внутрь горы, а потом уперлись в неприметную, выбеленную временем дверцу, как будто вырезанную из кости. Поверхность покрывала сложная вязь символов, и Алька почувствовала, как напрягся Мариус.

– Мы ее уже открывали, – предупредил Сантор, – там просто пустые помещения. И книги на столе. Ровным счетом ничего примечательного, вот только прочесть книги мы не смогли.

Мариус медленно выпустил руку Альки, приблизился к дверце и осмотрел резьбу, провел ладонями по письменам.

– Признайтесь, ваше величество, вы ведь не сразу сюда смогли попасть?

Сантор коротко вздохнул:

– Да, были жертвы. Уже потом поняли, что за ядовитое жало у этой дверцы.

– Тут ведь магия была вшита прямо в слова заклинания, – пояснил Мариус, – магия Пелены. Эту дверцу делали те, кто построил дворец. Мне еще слабо в это верится, если честно. Так как же вы справились? Сейчас я ничего не чувствую, дверь пуста.

– Как-как, – буркнул крагх, – никакая магия не устоит против хорошего топорика.

И указал пальцем на несколько зарубок, искрошивших надпись в самом низу.

Мариус покачал головой:

– В самом деле, нет ничего лучше самых простых средств. А отчего книги так не открывали?

– Там по-другому, – с некоторым смущением сказал король, – мы одну-таки разрубили, но страницы оказались пусты.

– Понятно. – Мариус вздохнул. И легонько толкнул дверь.

Заскрипели петли, в лицо дохнуло затхлой сыростью давно заброшенного помещения. Алька с трудом поборола в себе желание снова вцепиться в руку своего стража, но одернула себя: в конце концов, ему предстоит сейчас раскрывать тайны, так что нечего виснуть.

Вслед за Сантором и Мариусом она шагнула через высокий порог и осмотрелась. За дверцей оказалась просторная комната с тяжелым куполом потолка. Из нее расходились три арочных проема, за которыми ничего не было видно из-за густой темноты. Альке даже показалось, что темень здесь особая – липкая, жирная точно сажа, льнет к стенам, к полу, ко всему… У стены стоял тяжелый, грубо срубленный деревянный стол, рядом валялись поломанные стулья, которые как будто кто-то расшвырял. И на столе аккуратной стопкой лежали книги, которые было сложно не заметить – переплеты словно затянуты мерцающей алой паутиной.

– Стулья ваши люди раскидали? – спросил Мариус.

– Нет, все так и было. – Сантор поставил корзинку с лайтерами на стол рядом с книгами, осмотрелся. – Ну вот. Буду рад, если ты здесь найдешь что-нибудь полезное для себя.

– Я тоже буду этому рад.

Мариус потер руки и решительно шагнул к столу. Альке очень хотелось спросить, знает ли он, как открыть эти книги, но снова удержалась. Напомнила себе, что серьезные мужчины быстро устают от болтливых женщин и что ей лучше помалкивать и не мешать. Правда, было страшно из-за того, что сейчас Мариус прикоснется к совершенно неизвестной магии, к совершенно неизвестному заклинанию.

Но она ошиблась. Мариус и не думал хватать эти мерцающие тома. Простер над ними руки, принялся шевелить пальцами, словно выплетая узор из невидимых нитей. Алька моргнула. Внезапно поняла, что алые паутинки уже потянулись к пальцам стража, прилипли и, кажется, забираются под кожу, пульсируя при этом, словно невероятно тонкие кровеносные сосуды.

Мариус, будто чувствуя ее взгляд, тихо сказал:

– Сейчас развяжу. Готов поспорить, что много было желающих прочитать эти книги, да только никто здесь не учил основы построения структур…

Внезапно полыхнуло, ярко и беззвучно. У Альки перед глазами пятнышки запрыгали, а когда проморгалась, то поняла, что книги больше не светятся.

– Я бы предложил забрать их отсюда и вернуться в обжитую часть дворца, – прозвучал голос короля.

– И я не вижу причины с вами не соглашаться. – Мариус бодро сгреб три пухлых фолианта в охапку.

…Он обосновался с книгами прямо в их спальне. Правда, попросил принести письменный стол и бумагу, чтобы делать пометки, но крагхи бумагу не изготавливали, зато пергамент имелся отличнейший. Мариус засел за изучение записей, и Алька поняла, что он выпал из этого мира на ближайшие несколько часов, а то и дней.

Просидел до вечера не отрываясь, что-то периодически бормоча под нос, хмуря брови, покусывая перо и время от времени попивая какой-то травяной отвар, что приносили служанки. Алька даже заглянула в книги, но хотя и была обучена грамоте, так и не поняла ничего – вместо текста были сплошные каракули, незнакомые контуры букв, завитки и точки. Так она и оставила Мариуса за столом, а сама отправилась с Арианной на прогулку.

Как выяснилось, если спуститься на нижние галереи замка, можно попасть в довольно большой грот. Стены и потолок его выглядели так, словно были выжжены магическим пламенем, камень плавился и стекал вниз, а потом застыл наплывами, словно воск на подсвечнике. А внизу кипела жизнь, все было уставлено крытыми прилавками, балаганами. Сновали по рядам и крагхи, и люди. Алька, вспомнив про рынок рабов, дернулась, чтобы уйти.

– Я не хочу!

– Почему? – Арианна приподняла тонкие брови. – Мне кажется, что после всего, что произошло, тебе можно немного развлечься.

– Мне не нужны рабы, – твердо сказала Алька.

– Конечно, не нужны, вы себе уже завели весьма недурственного, хм, мужчину. Но неужели, светлейшая, откажетесь посмотреть на украшения?

Алька растерялась, окинула взглядом ближайшие ряды и сообразила, что торгуют тут чем угодно, но только не людьми. Арианна оказалась права.

– У меня нет денег.

Девушка деликатно взяла ее под локоть и потянула к прилавкам.

– Поверьте, вам охотно отдадут все даром, как только поймут, кто перед ними.

– Это неправильно.

– В любом случае ваш отец очень щедр к тем, кого считает семьей. Он с удовольствием оплатит любую вещицу, которую вы себе захотите.

Алька почувствовала, как ее руку что-то царапает. Оказывается, это был браслет на запястье Арианны – массивный и чрезвычайно вычурной формы. Алька никогда таких прежде и не видела. Но все равно было в нем что-то знакомое. То ли тонкие бронзовые накладки сплетались в странный узор, который Алька где-то встречала, то ли материал – бронза поверх дерева – показался знакомым. Что-то похожее она уже видела, только не вспомнить, у кого и где.

– Ты его тоже здесь купила? – кивнула на браслет.

– Что? – Арианна улыбнулась, но улыбка показалась фальшивой.

– Браслет, вот этот. – Алька потянулась пальцем к украшению, но Арианна внезапно дернулась, убрала руку.

– Извините. Я не люблю, когда его трогают.

Алька промолчала, не понимая, что такого было бы, если бы она прикоснулась к браслету.

– Это ты взяла с собой из наших земель? – спросила тихонько. – Он дорог тебе, да?

– Дорог, да.

Но Альке показалось, что девушка лжет.

Тут Арианна заулыбалась и потащила ее к ближайшему прилавку, заваленному красивыми чеканными украшениями. Продавал их крагх с огненно-рыжими перьями, и он, наверное, знал Арианну и догадался, кого она с собой привела.

– Светлейшая, – расплылся в улыбке, – сегодня солнце осветило мой день! Я счастлив встретить здесь наследницу повелителя. Выбирайте, выбирайте же все, что приглянулось. Пусть это будет моим подарком вернувшейся принцессе!

– Вот видите, я же говорила, – шепнула на ухо Арианна, – порадуйте себя, выберите что-нибудь интересное.

Алька в растерянности уставилась на украшения. На самом деле у нее почти не было опыта в выборе безделушек. Когда жила у матушки и отца, они не слишком много внимания уделяли украшениям. Ну, было у нее скромное колечко с ярким спектролитом. И еще брошка с жемчугом. А потом и вовсе стало не до того. Мариус вот кольцо подарил – она невольно погладила выпуклый раухтопаз, ей на миг даже показалось, что он потеплел под пальцами. Здесь же были груды медных, бронзовых и даже серебряных украшений, массивных, кованых, и они казались Альке слишком громоздкими, слишком яркими. Не привыкла она к таким, совсем не привыкла.

– Светлейшая, позвольте мне помочь вам сделать выбор, – сказал крагх.

Он раскопал свою гору сокровищ до самого низа и внезапно вынул из нее медальон на цепочке. Он был выполнен из черненого серебра, овальный, испещренный орнаментами.

– Смотрите, светлейшая, – торговец ловко нажал на скрытую пружинку, и медальон открылся, – видите, здесь есть место, чтобы хранить подарок возлюбленного.

– И что же я туда положу? – Алька невольно улыбнулась и взяла в руки украшение.

Медальон ей понравился. Осталось только придумать, что в нем хранить. Раньше она слышала, что в таких вещицах прячут записочки. Или тайно срезанный локон. Или высохшие лепестки подаренной когда-то розы. Или еще какую-нибудь романтическую чепуху.

– Раньше, – торжественно сказал крагх, – в таких медальонах было принято хранить яд. Если крагх-воин погибал, его жена зачастую предпочитала уйти вместе с ним.

– Ты пугаешь светлейшую, – оборвала его Арианна. – А вы меньше его слушайте, он любит рассказать что-нибудь этакое, от чего кровь в жилах стынет. Только совершенно глупая курица распрощается с жизнью, если умрет ее возлюбленный. Умная женщина сделает все, чтобы отомстить врагам.

Тут Алька подумала, что все равно возьмет медальон. Не для яда, конечно. Она посоветуется с Мариусом – а вдруг можно на него наложить заклятье? И тогда медальон наверняка принесет пользу.

– Я возьму его, – пробормотала она, – спасибо вам, спасибо. Отец обязательно пришлет вам деньги.

– Вы меня обижаете, светлейшая, – крагх поклонился, – какие деньги? Я счастлив, я буду рассказывать детям, как в счастливый день ко мне приходила принцесса. Я этот день навсегда запомню.

Алька, наверное, еще долго бы препиралась с продавцом, но Арианна потащила ее прочь, шепнув, что светлейшая просто не знает местных обычаев.

Они погуляли еще немного. Альке было тяжело оттого, что совсем не было солнца. Красный глаз в багровой дымке не в счет. От света лайтеров начала болеть голова, и она честно сказала Арианне, что хочет вернуться в свои покои.

Та пожала плечами, и они пошли, непринужденно болтая о том о сем.

А когда Алька вернулась к себе, она нашла Мариуса разлегшимся поперек кровати. Он выглядел уставшим, но довольным, и стоило Альке закрыть за собой дверь, как он неуловимым, текучим движением оказался рядом, сгреб ее в охапку и зарылся носом в перья на голове.

– Моя птичка. Моя.

– Ты что-то нашел?

Он развернул ее к себе, вглядывался в лицо, словно видел впервые.

– Да, нашел. Фредерик был прав, а я слепой идиот, который даже не пытался задавать вопросы. Мы все сможем изменить, Алайна. Мир может стать таким, каким был до Пелены.

Он прижал ее к себе, засунув руки под крылья и поглаживая по спине. Алька невольно запрокинула голову, всматриваясь в лицо стража, ставшее таким родным за столь короткий срок.

– Ты расскажешь?

Не говоря ни слова, он подтолкнул ее, заставляя пятиться. Алька споткнулась, и они оба упали на толстую перину, на кровать. В кофейных глазах Мариуса заплясали лукавые огоньки.

– Вот скажи, Алайна Ритц, что в тебе такого, что мне постоянно хочется тебя тискать? Даже в перьях, а?

И не дал ни подумать, ни ответить – впился в губы жадным поцелуем, словно хотел выпить ее дыхание. Придавил своим весом, вминая в простыни. И точно так же внезапно отстранился, уткнулся лицом в подушку. Почему остановился? Алька даже загрустила. Ведь она не против, давно уже…

– Мариус, – прошептала она, зарываясь пальцами в его коротко стриженные жесткие волосы.

И не знала, что сказать дальше. Он повернулся к ней, перекатился набок.

– Книги, что мы нашли, не что иное, как личные журналы Риверрона, – заговорил Мариус, и его лицо вновь обрело строгое, почти жесткое выражение. – Результаты исследования, которое он проводил уже после того, как появилась Пелена. Как ты понимаешь, Риверрон потратил не один год, выясняя, как такое могло случиться и что делать дальше, особенно учитывая, что сам он внезапно оброс перьями и отрастил крылья.

– Стал крагхом?

– Угу. Он и вся его армия. Вот так разом, все, стоило подняться Пелене. Дело было так, Алайна. Максимус и Риверрон на самом деле воевали, и Риверрон побеждал. Максимус тогда получил смертельную рану, и все бы закончилось благополучно, но Максимус оказался хитрым и очень умным сукиным сыном. Он совершенно не хотел умирать, а потому, понимая, что во время войны всякое может случиться, заранее припас для себя очень интересный артефакт, причем артефакт этот был таких размеров, каких себе никто и вообразить не мог. Видишь ли, милая, чтобы повернуть судьбу вспять, требуется невообразимое количество энергии. Максимус раскидал части артефакта по территориям, которые мы сейчас называем землями Порядка. Кстати, кое-что оказалось зарыто и в предместьях Роутона, о чем мне пытались сказать раньше. Ну и вот, у последней черты Максимус активировал свое тайное оружие. Артефакт сработал, вышвырнув Риверрона и его последователей куда подальше, стянул из земель вокруг всю магию, что там была, и сформировал Пелену. Образовался замкнутый мир, наши земли Порядка, и вся магическая энергия, что раньше циркулировала повсюду, стеклась в Пелену. Ну а поскольку артефакт был настроен на Максимуса, он стал центром, связывающим Пелену и земли Порядка, и так и застыл на перекрестье магических струн. Как муха в янтаре.

– А он знал, что так получится? – спросила Алька.

Мариус с сомнением качнул головой:

– Не думаю. Знаешь, Алайна, магия – это такая штука, когда не всегда возможно предугадать результат. Особенно если это результат сложного воздействия, которое не описывается простыми уравнениями.

– Он должен был убить себя, этот Максимус, – вырвалось у нее, – тогда все стало бы на свои места, правда?

Мариус улыбнулся и погладил ее по голове, приглаживая встопорщенные перышки.

– Он все это затевал, чтобы остаться в живых. Впрочем, это было только начало. Судя по записям Риверрона и тех, кто продолжал вести дневники после его смерти, начало происходить нечто странное. Вроде бы как мелкие протечки магии в земли теперь уже крагхов. Те немногие маги, что еще оставались в живых, начали искать причины и как-то выяснили, что их превращение в пернатых монстров не прошло просто так для этого мира. По ту сторону Пелены, в землях, где Максимус обрел почти безграничное могущество, остались родственники, да и потомки тех, кого вышвырнуло за Пелену. И вот они, во-первых, начали временами обращаться в крагхов…

– Двуликие?

– Да, именно. И именно через них начался отток магии за Пелену. Но, видать, Максимус тоже почуял неладное и начал опечатывание этих самых двуликих, таким образом устраняя утечки. Как ты понимаешь, это и стало основой дальнейших целей Надзора. Извести двуликих! А если не извести, то перекрыть эти каналы, по которым крупицы магии утекали за Пелену, а еще лучше – организовать обратный приток. Вид печатей со временем менялся, если вспомнить. Потом обнаружилось еще одно интересное свойство двуликих. Их большие скопления провоцировали прорыв Пелены. Я это иначе чем зовом крови не могу назвать. А из-за Пелены приходил рой…

– А при чем здесь Надзор? – Алька потерла виски. Положа руку на сердце, уже начала путаться во всех хитросплетениях магической войны.

– Алечка, – серьезно сказал Мариус, – ты же своими глазами видела Магистра на алтаре, на пересечении энергетических потоков своего же чудовищного артефакта. Его же ты мне и нарисовала.

– Я же не знала, что это Магистр. Выходит, это и есть Максимус? Бесконечно живущий?

– Выходит, да.

Она помолчала. Все это плохо укладывалось в голове, но, похоже, так все и было.

– Ему нужно было умереть, – наконец сказала Алька, – это было так эгоистично, перевернуть весь мир ради себя. – Потом, подумав, спросила: – А как же Велейра? Если здесь не осталось магии, как же…

– Вся магия – в Пелене. И совсем немного просачивается через неопечатанных двуликих. Видно, при рождении королева как-то подхватила крупицу свободно циркулирующей энергии и таким образом обрела способность работать с энергией Пелены. Собственно, я ведь тоже с потоками работаю только через Пелену, обращаюсь именно к ней. Другой свободной магии в мире нет. М-да, только Пелена и Магистр как средоточие потоков. Ну надо же…

Он помолчал, размышляя, затем глянул на Альку.

– Все это, милая моя, имеет очень интересное следствие. По меньшей мере, именно Магистр решает, кому разрешить пользоваться магией Пелены, а кому нет. Мы у него как мухи в паутине, Алайна. Он может в любой момент пресечь канал любого нынешнего стража или, скажем, артефактора, который тоже работает с частицами Пелены.

– Я не представляю, как его можно одолеть, – пробормотала она. – Как одолеть то, что есть магия?

Мариус вдруг рассмеялся, обнял Альку и подгреб поближе к себе. Прошептал на ухо:

– И вот тут-то, птичка моя, начинается самая приятная часть моего повествования. Ну подумай сама: Магистр завязан на Пелену через свой артефакт. Что это значит?

– Не знаю, – она обхватила руками голову, – все слишком запутанно.

– Да нет же! Как раз сейчас все стало просто. Не будет артефакта – не будет потоков энергии, текущих сквозь Магистра. Всего-то и надо, что сломать его артефакт. А для этого достаточно извлечь из-под земли ту часть, что под Роутоном, и ее разрушить.

– Так просто, – с сомнением заметила Алька.

– Нет, ни крагха не просто. Никто не знает, что надо искать и где. Все припрятано у Магистра в кабинете. А может быть, он и уничтожил свои записи, чтоб уже наверняка никто и никогда ему не помешал.

– И не надоедает же ему править!

– Привык, наверное.

– Ну, хорошо, – Алька в сомнении прикусила губу, – хорошо. Допустим, ты сможешь разрушить Пелену. А что дальше?

– Дальше магия рассеется по мировой сфере. Полагаю, что крагхи лишатся своих перьев, потому что исчезнет причина подобного изменения. Тем более что детей они все равно заводят от людей. И двуликих больше не будет. Останутся просто люди. – Внезапно Мариус потянулся к Альке и тронул серебряную цепочку на ее шее. – Что это, маленькая?

– Это… – Она достала из-под туники медальон. – Это мне подарили.

– Симпатичная вещица. – Мариус одобрительно хмыкнул. – И что ты в ней хранить думала?

– Продавец меня уверял, что туда кладут яд. – Алька не смогла сдержать улыбки.

– Яд тебе не понадобится, милая. – Он задумчиво посмотрел на нее. – Знаешь, давай-ка я зачарую эту вещицу так, чтобы ты знала, жив я или нет.

– Не хочу об этом думать!

Алька потянулась к нему, уткнулась лицом в грудь и вдохнула запах его тела.

– Погоди, Алайна, – он отстранился, – мы с тобой стоим над пропастью. И Пастырь ведает, пройдем по узкой тропе или сорвемся. Защита на тебе стоит. Мало ли что случится, я хочу, чтобы ты наверняка знала.

Весь следующий день заняли сборы и совещания. Мариусу вернули его одежду, то немногое оружие и всю ту мелочь, что была в карманах сюртука. Сантор очень не хотел, чтобы Алька тоже шла за Пелену, но тут она собрала в кулак все свое упрямство и объявила, что так или иначе, но все равно пойдет с Мариусом и повелитель крагхов ее не запрет и к стулу не привяжет. Примерно в это время пришла Арианна, принесла на подносе кружки с горячим травяным отваром, а сама присела в уголке и тоже стала слушать. Сантор пил медленными, мелкими глотками, задумчиво смотрел на Альку сквозь белесые завитки пара, потом сухо проговорил:

– Если с тобой что-нибудь случится, наши земли останутся без наследников.

– Это не так. – Алька кивнула на Арианну. – Это тоже ваш ребенок, отец. И даже если у нас ничего не получится…

– У нас должно получиться, – с нажимом произнес Мариус, – теперь знания на нашей стороне.

– У вас будут еще дети, – закончила Алька. – К тому же мне никогда не хотелось править.

Сантор молча кивнул и допил отвар.

– Так тому и быть, Алайна. Глупо против воли держать птицу в клетке. А ты вольная птица – как и я, как и твоя мать.

Самое главное соглашение, к которому они пришли, – надо бы пересечь Пелену где-нибудь подальше, на севере. Там, где вряд ли их будут ждать.

Для этого Мариус настроил свой портальный волчок. Он долго возился с артефактом, старательно рассчитывая дальность портала и энергопотребление перемещения. Затем объявил, что это перемещение будет последним, потому что артефакт почти полностью разрядился, что надо ставить новый фрагмент Пелены, а для этого нужно идти к артефактору, которого здесь нет. Потом он попросил Алькин медальон и что-то проделывал и с ним, водя пальцами над поверхностью, выплетая невидимые никому узоры магической структуры.

Так прошел день.

А когда за окном стемнело и Алька с Мариусом вернулись в комнату, ее словно молнией пронзило. Осознание того, что завтра – именно завтра – с ними может случиться все, что угодно, и что запросто может оказаться, что эта ночь последняя, было таким болезненным, острым, что девушку затрясло. Глотая слезы, она подошла к Мариусу и обняла его, прижимаясь всем телом.

– Что, маленькая? – Он нежно погладил ее по голове.

– Мне страшно. А вдруг что-нибудь пойдет не так, как мы задумали?

Мариус тяжело вздохнул, осторожно пригладил перышки на плечах.

– Знаешь, я не буду лукавить. Может произойти все, что угодно. Начиная от того, что за нами начнется охота, и заканчивая тем, что моя теория насчет разрушения артефакта внезапно не сработает.

Алька вдохнула полной грудью его запах – старинные книги, кофе, дерево.

– Я боюсь за тебя.

И произнести это оказалось так просто, как будто и не было странной и сложной истории их знакомства. Как будто все началось совсем не так и Мариус был всего лишь приятным мужчиной, который обратил внимание на Альку, а она на него. И по всем правилами он сделал предложение руки и сердца. В присутствии родителей. За торжественным чаепитием.

– Тут же, милая, такое дело, – глухо пробормотал он, гладя ее по плечам, по спине, прижимая к себе, – нам двоим не будет места в этом мире, если оставить все, как есть. Земли крагхов тоже со временем прекратят свое существование, сами крагхи постепенно вымрут. Так что оставлять все, как есть, нет никакого смысла.

Помолчав, он добавил:

– Знаешь что, Алайна, давай ложиться спать. Завтра тяжелый день.

И, осторожно разняв ее руки, высвободился из объятий и принялся расстегивать сюртук. Повесил его на спинку стула. Затем сел на кровать, расстегнул ботинки.

А она стояла, смотрела на него и не могла понять, что же не так.

– Ты больше не хочешь меня? – сорвалось с губ.

Мариус застыл на мгновение, потом медленно глянул на Альку исподлобья. Хмуро, почти угрожающе.

– Откуда такие выводы, маленькая?

А голос обманчиво мягкий. Так с детьми разговаривают. Но она же не ребенок. Только вот перья синие по всему телу, и крылья, и на голове вместо волос…

– Ну… – Алька замялась. Она и сама уже не понимала, зачем спросила. – Ты не пытаешься… Тебе не нравится, что я такая, да?

Мариус только плечами передернул.

– Мне все нравится, Алайна. Но мне кажется, правильнее будет, если мы с тобой поженимся. Разве не этого хотят все девушки?

Ее внезапно начал бить озноб.

– Поженимся? Ох, Мариус, мы можем не дожить до свадьбы. Все, что угодно… И мне страшно, очень страшно, что я потеряю тебя или ты меня и у нас ничего не останется, чтобы вспомнить.

– Но, может, это и правильно? – Он прищурился. – Может, пусть лучше будет так, чтобы потом не было больно?

– Нет! – Алька упрямо тряхнула головой и шагнула к нему, медленно разматывая свое одеяние. – Нет, это неправильно. Все неправильно. Пусть лучше будет больно, но мы хотя бы запомним друг друга.

Она потянула веревочку, шаровары шелковой тряпочкой упали к ногам.

– Тебе противно, что я в перьях?

– Нет. – Взгляд Мариуса сделался пронзительным, даже злым.

– Тогда я хочу, чтобы мы этой ночью… по-настоящему. Как муж и жена.

Алька сказала это и замерла в ожидании. Если он откажется, наверное, она и этой-то ночи не переживет. Она не отрываясь смотрела в его лицо, отчего-то хмурое и сосредоточенное. А потом Мариус выдохнул хрипло:

– Иди сюда.

Шаг. Тело деревенеет от страха. Еще шаг.

Она едва сообразила, что Мариус вскочил с кровати и подхватил ее на руки. И совсем растерялась, когда бросил ее на перину, на спину, заставляя распластать крылья.

– Маленькая пугливая птичка, – хриплый шепот на ухо, – раз решила, то решила. Бояться здесь нечего.

– Больно будет? – Алька почувствовала, как сильные пальцы нашли под перьевым воротником ее грудь и уже ласкают, медленно, завораживающе медленно, очень приятно.

– Я постараюсь, чтобы не было. Расслабься. Можешь даже глаза закрыть.

Она подчинилась. Теперь, когда перед глазами было темно, остались одни ощущения – горячие, приятные, от которых просыпалось странное чувство, будто чего-то не хватает. Вжатая в перину тяжелым мужским телом, Алька доверчиво позволяла ему себя целовать. Ласкать губы, скулы, шею – там, где была кожа. Голый животик. И даже ниже… В какой-то момент ей стало стыдно, она было сжала колени, но Мариус не дал. Альке уже казалось, что его руки, его губы везде. И так хорошо стало от этого, что она сама раздвинула бедра, чуть приподнимая их.

Боли не было. Просто ощущение дискомфорта, как будто ее растягивают изнутри. А потом и это чувство ушло, уступив место горячим волнам. Они проникали в ее тело, обжигающе приятные, опутывали золотыми пламенеющими нитями, постепенно стягиваясь в полыхающий узел где-то в низу живота – чтобы потом в один миг разбиться мириадами сверкающих брызг, заставляя выгибаться дугой, задыхаться, захлебываться собственными вскриками.

– Алечка, – шепот едва достигал сознания, – я тебя люблю. Спасибо, что подарила мне это счастье.

– Я тоже… люблю тебя, – обессиленно пробормотала Алька. – Просто вот так. Да.

А про себя подумала – ну вот и все. Теперь они вместе, что бы ни случилось. Они просто принадлежат друг другу, и это хорошо и правильно. И навсегда.

Мариус прижал ее к себе, целуя в затылок, обнимая за талию, и Алька медленно уплывала в дрему.

Но чувство тревоги никуда не делось. Оно как будто задремало, а потом снова среди ночи подняло голову. Как будто что-то было – или могло пойти не так. Алька прижалась к крепкому телу Мариуса, уткнулась лицом ему в грудь и постаралась снова уснуть. И у нее получилось.

Пелена замерла, натянулась зеркалом. Даже радужные сполохи застыли, расплывшись цветными пятнами. Кровь пульсировала в висках, перья сами собой топорщились. Алька покосилась на стоящего рядом Мариуса. Он молчал и просто держал ее за руку. До Пелены оставались считаные шаги. За спиной остался Сантор, грозное черное изваяние.

«Ты всегда можешь найти здесь убежище».

«Я сделаю все, чтобы помочь».

«Ты очень похожа на свою мать. Такая же упрямая и свободолюбивая. Не смог ее удержать, и тебя не могу, да и не нужно, наверное».

Судорожно вздохнув, Алька обернулась и вымученно улыбнулась крагху. Тот понял руку, прощаясь. Так и стоял у границы гранитного плато, вплотную примкнувшего к Пелене.

«Надеюсь, у нас получится», – подумала Алька, шагнув вперед, еще ближе к неизвестности.

– Готова? – прошептал Мариус и еще крепче сжал ее руку.

– Да.

Шаг, другой, третий.

Алька ощутила легкое сопротивление. Как будто входила в холодное, липкое желе, оно противилось, пружинило, откидывало назад.

«А когда летела с той стороны, наоборот, притягивало», – подумала она, цепляясь за Мариуса. Тот шел вперед легко, и, верно, это было потому, что Мариус не крагх, не двуликий.

На миг Альке показалось, что воздух раскалился. Обжег горло, мелкими иглами впился в легкие – и в это мгновение она полностью погрузилась в Пелену.

Ее накрыл ужас. Как будто она тонет, но не может шевельнуться, чтобы всплыть на поверхность. И тут же последовал сильный рывок, руку едва из сустава не выдернуло. В глаза брызнул яркий свет, то липкое, что тянуло назад, отпустило. Задыхаясь, она упала на одно колено, глаза слезились, вокруг вертелись разноцветные пятна. Синие, коричневые, белые…

«Здесь уже снег идет», – пришла совершенно неуместная мысль.

– Давай поднимайся. – Мариус бережно помог ей встать на ноги. – Давай, маленькая. Нужно отсюда уходить.

– Да, да…

Алька проморгалась кое-как, несколько мгновений постояла, вцепившись в Мариуса. Так надежно, так спокойно.

– Алайна, – голос Мариуса внезапно обрел твердость стали, – Алайна, посмотри на меня, ну?!

«Злится». – Она растерялась и огорчилась.

Ну конечно, с такой-то беспомощной девицей.

– Алечка! – И быстро, торопливо прижался к ее губам. Затем сунул что-то в руки. – Нас предали. Помни меня.

– Что?!

Она посмотрела вверх… И увидела.

Над ними простерлась сеть, свитая из белоснежного сияния. И они оказались заключены под этим куполом.

– Я ничего не могу сделать, – выдохнул Мариус ей в губы, – я не чувствую своей магии.

Взгляд у него был совершенно безумный. И столько страсти, столько невысказанной любви, отчаяния в нем было, что Альку словно на кусочки искрошило. Значит, все? У них ничего не вышло? Вскрикнув, она прильнула к нему. Мыслей не осталось, только ощущение жесткой ткани сюртука под щекой, его пальцы, переплетенные с ее пальцами, и улыбка – совершенно детская, растерянная. Сколько им осталось? Мгновение? Чуть больше?

– Я тебя люблю, – прошептала Алька, – люблю.

Мариус погладил ее по щеке.

– Нас предали, – повторил хрипло, – портал выдержит только одного, он почти пуст.

И буквально оттолкнул от себя Альку. Она, давясь рыданиями, попятилась, и вдруг осознала, что в ее руке – артефакт портала. Небольшая деревянная вещица, со всех сторон зажатая резными бронзовыми пластинами. А потом будто вспышка в памяти – браслет на руке Арианны! Ничем не отличимый от волчка, только выполненный в виде браслета.

– Мариус! – Горло сжалось. – Мариус!

В этот миг сверкающая, обманчиво тонкая сеть рухнула вниз.

Алька заорала от совершенно неконтролируемого, животного ужаса – ей показалось, что шнуры, из которых была свита сеть, режут ее на куски.

Ощущение падения, полет.

И ее выбросило на гранит, смяло, швырнуло вперед так, что она перекувырнулась через голову. Дышать стало больно, слезы брызнули из глаз.

– Мариус…

Еще не соображая, где очутилась, Алька задергалась, когда сильные руки обхватили ее, дернули вверх, встряхнули.

– Алайна! Алайна, что случилось?!

Голос Сантора.

Пальцы разжались сами собой, волчок-артефакт звякнул о камень и покатился.

Алька молча затрясла головой, а слезы катились по щекам и вместо слов с губ срывались только хриплые всхлипы.

Внезапно щеку обожгла боль.

– Говори! – От рыка Сантора все внутри сжималось, и последние силы утекали, как вода сквозь сито. – Говори! Что случилось, Алайна?

– Нас… предали, – наконец выдавила она. – Предали! Нас ждали там!

Сантор до боли стиснул ее плечи, вглядываясь в лицо. Потом, не говоря ни слова, подхватил Альку на руки, перебросил через плечо и понес.

– Волчок! – выкрикнула она, болтаясь на плече крагха. – Я должна…

«Это все, что осталось от Мариуса».

Окружающий мир стремительно темнел, перед глазами мельтешили серые мошки, предвестники обморока. Но она удержалась на кромке сознания. Увидела, как один из воинов ее отца наклонился, поднял артефакт и положил в поясную сумку.

– Нас предали, – шептала она. – Откуда-то Магистр узнал, где мы пересечем Пелену. Кто-то сказал ему.

Глава 12

Башня Магистра

Все вокруг замерло. И вечно багровое солнце, что почти не проглядывает сквозь дымку, и воины-крагхи, вытянувшиеся рядом с дверями тронного зала. Ноги не держали. Алька сидела, съежившись, в кресле, крылья неуклюже растопырены в стороны, а в руках стиснут волчок, портальный артефакт. Все, что у нее осталось.

Хотя нет. Осталась еще надежда, слабая, едва теплящаяся – как и зачарованный медальон, привязанный невидимыми нитями к сердцу Мариуса. Медальон слабо пульсировал теплом, и только поэтому Алька знала, что приор Надзора все еще дышит.

Она сидела по правую руку от отца, на возвышении. А там, подле широких белых ступеней, замерла на коленях женская фигурка. Алый шелк платья растекся по каменным плитам, и все это походило на растоптанный мак. Просто пятно.

Арианна молчала, только тихо всхлипывала и заламывала руки. А Алька смотрела сквозь нее и не могла понять – почему? Почему так получается, что, казалось бы, хорошие люди выпускают столько яда, что можно перетравить всю округу? Сама она… нет, не умирала. Но все внутри болело так, словно там поселилась зубастая и когтистая неведомая тварь, и теперь вертится, вгрызается, раздирает внутренности. Не останавливаясь. Час за часом.

Громко хлопнула дверь. В зал, чеканя шаг, клацая когтями по камню, вошел высокий крагх. Он только мельком глянул на Арианну, обогнул ее и быстро поднялся по ступеням.

– Повелитель…

– Говори, – велел Сантор.

Алька вяло удивилась тому, каким мертвым был голос отца.

– Мы нашли в ее комнате это. – И крагх с поклоном протянул повелителю тот самый браслет, который был на Арианне.

Сантор повернулся к Альке и продемонстрировал ей браслет.

– Это он?

– Д-да, – прошептала она. Потом протянула отцу артефакт-волчок. – Это ведь не просто сходство. Я думаю, все артефакты изготавливаются по схожим правилам. И если здесь нет артефакторов… Возможно, именно через него Магистр и узнал о наших планах.

Сантор отвернулся, уставился на Арианну:

– Откуда это у тебя?

Девушка всхлипнула, закрыла лицо руками.

– К-купила… Клянусь, я не знала, не знала! Не знала…

И тут Альку словно пружиной выбросило из кресла. Тело оказалось быстрее мыслей, она подскочила к Арианне и отвесила той пощечину. Пастырь! Никогда, никогда в жизни она не думала, что поднимет руку на кого-нибудь. Тем более на беременную.

– Врешь! – Из горла выползло змеиное шипение. – Врешь ты все! Тогда, когда мы обсуждали, я помню, на тебе его не было. А это значит, что ты осознанно передала все сведения. Уже потом, когда вернулась к себе!

Голова Арианны мотнулась от удара, и отцовская наложница глянула на нее с такой ненавистью, что Алька невольно отшатнулась.

Нет, она никогда не была злой.

Никогда бы не посмела кого-нибудь ударить.

Но сейчас… Вместо сердца – истекающая кровью дыра, а на губах вкус пепла. Вкус праха.

Она запустила когти в роскошные волосы Арианны, повернула ее лицо к себе. В это мгновение она ненавидела Арианну куда больше, чем кого-либо в своей недолгой жизни.

– Говори, тварь. Говори! Иначе я прикажу отрывать от тебя куски мяса до тех пор, пока не останутся кости.

– Сантор! – всхлипнула девушка, – Сантор, наш ребенок… Ты не должен…

– Найдутся те, кто родит мне еще детей, – прошелестел голос крагха. – Принесите жаровню и щипцы.

Алька отпустила волосы Арианны и попятилась. Ненависть в зеленых глазах обжигала, заставляла корчиться глубоко внутри, как лист бумаги в огне. И Алька вдруг поняла, что ей совершенно, ни капельки не жаль предательницу. Пусть ее убьют. Пусть. Потому что страшно даже представить, что сейчас Магистр делает с непокорным приором Надзора.

Снова грохнула дверь, крагхи втащили жаровню на подставке, полную раскаленных углей.

– Трус! – выплюнула Арианна, глядя на Сантора. – Хочешь пытать беременную?

– И буду, – невозмутимо отозвался тот, – пока не скажешь правду.

– Правду?!

Арианна дико озиралась по сторонам, ее взгляд блуждал по залу, то и дело останавливаясь на черной жаровне. А потом она вдруг рассмеялась.

«Лишилась рассудка?» – Алька сжалась.

Так ведь тогда она ничего не скажет. Ничегошеньки.

Впрочем, даже если они ничего не добьются от Арианны, уже ничего не исправить. Все сломалось, все.

– Будет тебе правда! – Арианна сверкнула гневно глазищами. – Да, это я. Да, мне передали браслет на рынке.

– Но почему? – Сантор развел руками. – Чего тебе не хватало, женщина? Разве я тебя обижал? Возможно, я и отпустил бы тебя, если бы попросила. Но ты не просила. Ты была всем довольна.

Алька молча наблюдала, как голова Арианны упала на грудь, рыжие волосы рассыпались по плечам. Она оперлась руками о пол, как будто ей было невыносимо тяжело держать вес собственного тела.

– Потому что… потому что вместе с браслетом мне сказали, что от моих сведений зависит, сохранят ли жизнь Авельрону. Потому что я любила его, твоего сына, Сантор, но ты пожелал сделать меня своей постельной игрушкой. А я его любила. И люблю. И предала бы еще сто раз, только бы его оставили в живых. Вот она, правда. Нравится?!

– Ты знала, что он жив, но промолчала.

– Если бы ты попытался его вызволить, его сразу бы убили! – Арианна всхлипнула.

– Глупая баба, – заметил повелитель, – ну и что ты выгадала? Моего сына все равно могут убить в любой миг, если еще не убили. Ты поверила на слово нашим врагам. И в итоге все стало стократ хуже.

– Я его люблю, – повторила Арианна, – вот так, Сантор. Я ношу твоего ребенка, но люблю твоего сына. И была чрезвычайно рада, когда ты влил яд в глотку Велейре, потому что до этого она своими руками травила Авельрона. А теперь можете делать со мной, что хотите.

Алька усмехнулась. Такая вот правда, горько-сладкая. Чтобы сохранить жизнь одному, Арианна отправила другого прямиком в глотку чудовищу.

«А как бы я поступила на ее месте? Чем бы пожертвовала?»

– Так, – тяжело сказал Сантор. Он сидел, положив большие руки на подлокотники трона.

Алька, стоя внизу, видела, как в черных глазах полыхает ярость. И ей почему-то сделалось не по себе. Ей показалось, что сейчас крагх поднимется и, подойдя к Арианне, попросту свернет ей шею. Или выпотрошит своими страшными черными когтями.

– Повесить, – глухо прозвучало под сводами.

Алька вздрогнула.

Арианна с ужасом уставилась на Сантора. Потом тряхнула головой. Прошептала хрипло, и Алька хорошо расслышала этот шепот:

– Что ж… Так тому и быть, повелитель.

На Арианну, которая казалась теперь совсем маленькой и хрупкой, надвинулись крагхи, подхватили ее под руки и неторопливо поволокли прочь. А Алька, сама не зная зачем, бросилась к отцу:

– Подожди! Отец, подожди, не надо!

Повелитель сидел неподвижно, лишь вскинул бровь.

– Почему? Как еще можно покарать предательницу, которая даже созналась?

– Она же носит твоего ребенка, – растерянно сказала Алька. – Как ты можешь убить свое дитя?

Сантор пожал плечами:

– Все мы гибнем, рано или поздно. А предательство должно быть наказано, чтоб другим было неповадно.

– Она же пыталась спасти твоего другого сына! Да, глупо пыталась. Но пыталась. Ты ведь знаешь, каково это – кого-то любить.

Алька смотрела вслед крагхам, которые без усилий тащили по полу Арианну. Она повисла на их руках, и алый край шелковой накидки волочился по белому камню, как кровавый след.

– А кто теперь спасет нас? – Сантор недобро прищурился. – Все рухнуло, Алайна. Авельрона все равно, наверное, убили. И мы лишились того шанса, что у нас был.

– Нет, нет! – Алька судорожно вцепилась в отцовскую руку. – Нет! Мариус еще жив, я точно знаю. И теперь, когда уже никто не расскажет о наших планах… еще можно…

– Я не думаю, что смогу что-то сделать. Я крагх, я никогда не обращался человеком. И за Пеленой я тоже буду иметь облик крагха.

– Я обращалась. Я пойду за Пелену и сделаю то, что нужно, – твердо сказала Алька.

– Ты? Пастырь с тобой, доченька, ты всего лишь маленькая юркая птичка!

– Неужели ты думал, что я оставлю Мариуса в лапах Магистра? – прошептала Алька, наклоняясь к лицу Сантора. – Неужели ты думал, что я вот так брошу мужчину, которого люблю?

– Я прикажу тебя привязать, – тихо ответил крагх, глядя ей в глаза так, словно пытался добраться до самого сокровенного.

– Я перегрызу веревки, – так же проникновенно ответила Алька. – Пощади Арианну. Помни, что она хотела спасти твоего сына.

Сантор резко поднялся, взмахом крыла почти отшвырнул Альку в сторону.

– Стойте! – Его голос набирал силу, вибрировал под сводами зала. – Арианна, я оставлю тебе жизнь. Ты родишь моего ребенка, а потом… отправляйся, куда хочешь. Я больше не желаю видеть тебя. Никогда.

Поблекшее, осунувшееся лицо Арианны так и стояло перед глазами, и Алька ничего не могла с собой поделать. Ей даже казалось, что не столько казнь пугала Арианну, сколько приговор, вынесенный Сантором. Мол, родишь – и катись на все четыре стороны. Арианну выгоняли, лишали ребеночка, лишали возможности когда-нибудь встретить Авельрона. Всего лишали. И Алька все думала: велика ли вина предательницы, как бы сама она поступила на ее месте? И хотела бы выбросить все это из головы, но не получалось. На одной чаше весов – жизнь Мариуса Эльдора, на другой – жизнь принца Авельрона. Выходит, ее, Альки, родного брата.

Она думала обо всем этом, снова приближаясь к Пелене. Теперь Алька летела, взмахивая крыльями изо всех сил, чтобы двигаться быстрее, еще быстрее. Пробить гадкую завесу словно стрела, выпущенная из лука. Далеко внизу и позади остался Сантор и его воины, а мерзкая, вязкая оболочка приближалась с устрашающей скоростью. Снова делался густым воздух, сердце заходилось в груди, и крылья словно вязли в клею, но Алька только стискивала зубы и сжимала кулаки. Она прорвется, обязательно. Теперь несдобровать Магистру! Потому что Алайна Ритц не отступится ровно до тех пор, пока пульсирует тихим теплом медальон под туникой.

Она разогналась так хорошо, что врезалась в Пелену с громким чмокающим звуком, с каким втягивают в рот длинную макаронину. Вмиг погрузилась в клейкое желе – и тут же вылетела по другую сторону, в студеную лунную ночь.

Первое мгновение, совершенно утратив способность ориентироваться, Алька падала. А потом, глядя на бледно-желтый круг луны, сочный, напившийся жидкого золота, взмахнула крыльями раз, другой… И радостно засмеялась. Первую преграду она одолела. Оставалось разделаться с Магистром, причем сделать это до того, как перестанет пульсировать медальон.

Высоко в небе гулял холодный ветер. В недосягаемой вышине светила луна, моргали звезды. А там, внизу, светился огоньками Роутон, и на черной земле уже белели пятна чистого первого снега.

Алька сделала круг, убедилась, что слежки нет, и начала неторопливо планировать вниз. Туда, где находился старый яблоневый сад и особняк, крытый деревянной черепицей.

Она не торопилась, решив следовать правилу «спеши медленно». Именно сейчас она уже не имела права на ошибку, и потому надо действовать продуманно, аккуратно. Алька бесшумно опустилась на заднем дворе, сложила крылья, а потом, пригнувшись, подобралась к окну кухни. Оно было плотно закрыто, но сквозь стекло можно было видеть корзинку с лайтерами, подвешенную над столом, и Эжени, энергично месящую тесто. Эжени всегда ставила тесто на ночь, чтобы к завтраку испечь булочки с яблоками и корицей, и приходилось подниматься пару раз, чтобы тесто не вылезло из деревянной кадки и не расползлось пухлыми лохмотьями по печи.

Все было тихо и спокойно.

Если бы Магистр тут побывал, не выглядела бы кухня так мирно.

Выждав еще минутку, Алька наконец решила, что можно бы и обратиться в человека. Она очень надеялась, что получится, потому что крагхи обычно не обращались.

Закрыв глаза, Алька попыталась вспомнить, каким ощущается человеческое тело. Представила себе гладкую кожу, нормальные руки и ноги, ну и все остальное. Испугалась на миг, что память подводит и что она почти не помнит, как чувствовала собственные ступни… А потом поймала ускользающее ощущение, сознание как будто раздвоилось – одна половина цеплялась за ощущение перьев, когтей, крыльев, другая несмело потянулась к человеческому облику. Ощущение было такое, словно натянули и резко отпустили резинку – и Альку будто вбросило в ее прежнее тело, которое она уже начала забывать.

– Ух, – только и прошептала она.

Что тут скажешь? Еще немного, и летать ей птичкой до конца дней своих… или до конца дней Магистра.

Потом она осторожно постучала в окно. Было видно, как замерла Эжени, как, озираясь по сторонам, подошла к окну и тихо приоткрыла его.

– Ты!

Смотрела на Альку так, словно увидела призрак.

– В доме чужих нет? – только и спросила Алька.

Эжени мотнула головой, еще раз окинула ее изучающим взглядом.

– Иди к черному ходу, сейчас открою.

Через несколько минут Алька уже сидела на кухне, по привычке слегка раскачиваясь на табурете, и жевала бутерброд с ветчиной. Поставив босые ступни на плетеный коврик, чувствовала себя почти божественно.

Эжени сидела за столом напротив, машинально наматывая локон на палец.

– Значит, ты была за Пеленой, – задумчиво сказала она.

Алька кивнула.

– Чего тебя туда понесло? Ниат Эльдор, когда понял, что ты сбежала, чуть дом по кирпичикам не разнес. Сам не свой был.

Алька поморщилась.

– Я думала, он поверил своей жене… бывшей жене.

– Вот дурочка ты, Алька! Да он эту грымзу белобрысую спустил с лестницы. Она потом еще через лужу перебиралась, а мы с Марго смотрели в окошко и смеялись. Затем, правда, стало не до смеха, хозяин бесился знатно. Потом собрался и куда-то уехал. Мы его с тех пор не видели.

– Я его видела, – Алька дожевала бутерброд, – он меня нашел… там. Представляешь? Он рискнул всем ради меня.

– Ну вот видишь, а ты переживала. Думала, никому не нужна, – добродушно усмехнулась Эжени. – На вот, еще сыра поешь. А то рассыплешься, одни кости. Так… а где он, ниат Эльдор?

Алька горестно покачала головой:

– Его схватил Магистр Надзора. Теперь мне надо его спасти.

– Ох ты ж…

Эжени заморгала. Наверное, у нее просто не было слов, чтобы выразить свое отношение к происходящему. Но потом все же сформулировала основную свою мысль:

– Что ты сделаешь, Алька? Кто ты – и кто магистр Надзора?

– Я не знаю. Не знаю… Но должна, должна, понимаешь?! Неужели ты думаешь, что я брошу его?

В глазах Эжени мягко светилось искреннее сочувствие. Она погладила Альку по руке.

– Ты его полюбила, да? – И, не дожидаясь ответа, спросила: – Чем мы можем тебе помочь?

Алька пожала плечами:

– Да в общем-то, ничем. Я сюда завернула, только чтобы убедиться, что все в порядке и что Магистр вам не навредил. Ну и одежду взять.

– То-то я смотрю, мудреные на тебе тряпки.

– Мне еще надо выяснить, как добраться до школы, куда ниат Эльдор устроил Тиберика. Мне туда нужно. Думаю, директор, ниат Фирс, мне поможет.

– До Эрифреи далековато, если без портала. – Эжени поморщилась, механически разминая пальцами шарик теста. – Дня три, если лошадьми.

– У меня столько нет времени. Я полечу.

– Ты даже не знаешь, в какую сторону.

Эжени вздохнула. Посмотрела на Альку с хитрым прищуром, затем сказала:

– Знаешь что, дорогая, сейчас ты все равно ничего не сделаешь. Давай-ка иди в свою спальню и отдохни до рассвета. А утром мы съездим в Роутон, купим тебе портал до Эрифреи. Ну а там, уж не обессудь, дальше сама.

– Я не могу ждать. – Алька потерла глаза. Теперь, после бутерброда и сыра, да еще в тепле, глаза начали слипаться.

– А ты все равно не доберешься до Эрифреи раньше, чем сделаешь это при помощи артефакта. Ну подумай сама. И потом, утром можно спокойно осмотреться в кабинете ниата Эльдора, может, он где адрес школы оставлял… И отправиться порталом, одевшись в нормальное человеческое платье. Вот ты что, в таком виде собиралась в закрытую школу? Ну в самом деле, Алайна…

Алька всхлипнула и уронила лицо в ладони.

– Ну что ты, что ты, лапонька! – Эжени запричитала над ней, обошла стол и обняла за плечи. – Это самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать для вас обоих.

– А если Магистр его убьет… и я не успею…

– Перестань! – Эжени шептала на ухо, гладя по растрепанным волосам. – Этот старый сыч, Магистр, ничего не сделает с нашим хозяином.

– Он вроде жив еще, медальон бьется, словно сердце, – выдохнула Алька.

– Ну вот видишь, милая, жив еще. Если бы Магистр хотел его убить, то уже бы убил. А если ниат Эльдор еще не предстал перед Пастырем, значит, ты успеешь. Ну подумай сама, быстрее все равно не получится. Идем, дорогая, идем.

И Алька дала отвести себя в свою комнату.

Там все было по-прежнему, как будто и не улетала она за Пелену. Гладко застеленная кровать. Мамина вазочка на столе. Бронзовая плетенка с лайтерами, накрытая войлочным колпаком, отчего свет падал только кругом на пол, а спальня пряталась в полумраке.

– Я твои перья потом собрала, – тихо призналась Эжени. – Они же тебе не нужны? Я из них брошку сделала на платье.

– Красиво получилось? – Алька невольно улыбнулась.

– Все просто обзавидовались.

– Если получится, я тебе еще натрясу, – пообещала она.

– А как это, с крыльями?

Алька пожала плечами, села на кровать. Напряжение схлынуло, уступило место усталости. И веки будто свинцом налиты. Она зевнула.

– Я не знаю, как объяснить. Не обижайся. Но это надо почувствовать, только так поймешь.

– Ну хорошо, хорошо. Давай раздевайся и ложись. Я поднимаюсь рано, если что, разбужу.

Эжени решительно направилась к выходу и Алька едва успела ее окликнуть:

– Эжени… Спасибо тебе. Спасибо!

Девушка уперла руки в боки и нарочито сварливо ответила:

– Я очень рассчитываю, что буду приглашена на свадьбу, Алайна Ритц. Иначе я больше тебе не подружка, ясно?

Она проснулась, когда за окном только начало светать. И так странно было просто лежать на простыне, и так здорово не путаться больше в собственных крыльях, что Алька вздохнула, улыбнулась и решила, что все обязательно сложится хорошо. Она несколько минут полежала в постели, накрыв ладонью медальон. Он продолжал пульсировать, как будто вторя биению сердца Мариуса. Алька смахнула невольно набежавшие слезы. Вот размазня. Тут надо действовать, а она раскисла…

Быстро поднялась, на цыпочках побежала к шкафу. Вся ее одежда была по-прежнему там, все платья, что купил ей Мариус, и даже то, из фиалкового бархата, которое так ни разу и не надела – а придется ли? Алька подхватила нижнюю сорочку, панталоны, темно-коричневое клетчатое платье, быстро оделась, в одних чулках пробежалась до уборной, привела себя в порядок и только потом, все так же, на цыпочках, двинулась в комнату Эжени. Будить Марго или встретиться нос к носу с Робином не хотелось. Они ведь начнут расспрашивать, врать старикам было стыдно, а сказать правду и того хуже.

Когда Алька приоткрыла дверь в комнату Эжени, девушка уже завязывала передник.

– А, заходи, заходи. Вишь ты, ранняя какая. – Пальцы Эжени замелькали, она спешно закалывала шпильками косы. – Сейчас, – побурчала, – сейчас на кухню Эндрю придет, и мы его пошлем за артефактом в Роутон. Верхом, чтобы быстрее.

– Портал надо настраивать. – Алька нахмурилась. – Надо, прежде чем в Роутон ехать, добыть адрес школы. А я даже не знаю, где его искать. Эх, надо было просто лететь всю ночь…

– Куда? Алечка, куда ты собиралась лететь всю ночь? Ты понятия не имеешь, где столица, не знаешь, где школа. Что и как ты собиралась искать?

Эжени всплеснула руками. Потом решительно подхватила Альку под локоть и потащила куда-то вон из комнаты.

– Идем, посмотрим в кабинете ниата. А вдруг там найдется адрес школы. Тогда Эндрю поедет в Роутон уже с ним, чтобы сразу портал настроили. Мы же не умеем…

Алька входила в кабинет Мариуса затаив дыхание. Отчего-то казалось, что вот-вот откроется дверь, а ниат сидит себе за столом, читает или пишет. И так сердце горько защемило, когда взгляд упал на пустое кресло! Алька стиснула под одеждой медальон и, ловя эхо биения сердца приора, решительно шагнула через порог.

В кабинете было сумрачно, плавал запах чернил, в него вплетались отголоски кофейных ароматов. Эжени взяла с тумбы колбу с лайтерами, сняла колпак, поднесла к столу.

– Давай здесь посмотрим, а вдруг… Ты смотри, я ведь читать не умею.

Алька склонилась к груде бумаг и поддела самый верхний лист, который для верности был придавлен вазочкой в форме тыквы.

«Он как следует подготовился, отправляясь за Пелену, и какое счастье, что здесь не побывали люди Магистра! – подумала она. – Вероятно, Магистр просто занят. Ведь ему есть чем… или кем заняться».

– Есть! – Она победно помахала листом бумаги. – Адрес школы есть.

– Это точно адрес школы? – Эжени с сомнением заглянула через ее плечо.

– Даже имя директора записано. Энгер Фирс.

– Прекрасно, – решительно сказала Эжени, – значит, сейчас отправим Эндрю. У меня есть деньги, на портал вполне хватит. Правда, на один раз.

– А большего и не нужно, – прошептала Алька.

И все завертелось. Эндрю, не задавая лишних вопросов, верхом уехал в Роутон. Пока он отсутствовал, Алька сидела у себя как мышка, чтобы не встретиться в коридорах со старенькой Марго или Робином. Пока сидела, все размышляла, правильно ли она поступает, желая просить помощи у Энгера Фирса. Что он может сделать? Разрушить резиденцию Надзора? Пробраться в подземелья и вызволить Мариуса? А потом отбросила сомнения.

Энгер Фирс, конечно, не мог сделать ни первого, ни второго, но он мог помочь советом, и это было важно. А еще увидеться с ним все равно было необходимо, потому что, если с ней что-нибудь случится, Тиберик останется совсем один.

Но не идти к Мариусу Алька не могла. Наверное, пошла бы, даже будучи привязанной. Как будто та тонкая невидимая ниточка, протянувшаяся между ней и приором Эльдором, натягивалась все сильнее и сильнее, нашептывая: поторопись, время истекает…

Потом в комнату неслышно проскользнула Эжени и с победной улыбкой вручила Альке портальный артефакт.

Она покрутила в руках тонкую деревянную пластинку, заключенную в бронзовые завитки.

– А почему он такой? – вырвалось невольно. – У Мариуса был круглый, как волчок.

– Так у ниата Эльдора был многоразовый портал. А этот срабатывает только в одну сторону. И все, можно выбросить.

– Хорошо. Мне и правда только в одну сторону.

Внезапно Эжени порывисто обняла ее, прижала к себе. От Эжени по-прежнему уютно пахло сдобой и вареньем, и Алька все бы отдала, чтобы происходящее оказалось дурным сном и чтобы проснуться и снова идти на кухню, варить Мариусу кофе, а потом нести в кабинет…

– Постарайся уцелеть, – пробормотала Эжени, – я буду молиться Пастырю. За тебя… за вас обоих.

Через час Алька уже стояла перед кабинетом директора школы. Пальцы дрожали, и, сколько ни проговаривай про себя нужные слова, все равно они вылетают из головы. Она постучалась и, когда по ту сторону двери раздался голос ниата Фирса, вошла.

Аккуратный пожилой человек, одетый по самой последней моде, медленно поднялся, окинул Альку заинтересованным взглядом.

– Ниат Фирс, – пролепетала она, стушевавшись, – здравствуйте. Вы, возможно, помните меня. Я сестра Тиберика Ритца.

– Как же я могу вас помнить, если в прошлый раз вы были под вуалью. – Взгляд Фирса скользнул по ней вверх-вниз, как будто оценивая, и Альке это не понравилось.

Только Мариус может смотреть на нее так, и никто другой.

– Вы проходите, присаживайтесь, – мягко сказал Фирс. – Наверное, вам позвать Тиберика?

– Нет! – почти выкрикнула Алька. – Нет, пожалуйста.

– Тогда… – Фирс поднялся из-за стола. – Тогда я не совсем понимаю…

Алька вдохнула поглубже и произнесла:

– Мне нужна ваша помощь, ниат Фирс. С ниатом Эльдором приключилась беда.

Она вздрогнула, когда пухлый кулак директора с грохотом обрушился на столешницу.

– Так я и знал! Вот сукин сын! Простите, ниата. Он же приходил ко мне, и уже тогда стало ясно, что он сует свой нос куда не следует. Подождите-ка…

Фирс выбрался из-за стола, двигаясь при этом на удивление быстро для такого полного человека, подошел к двери, выглянул наружу, затем закрыл ее изнутри на щеколду.

– Так. Теперь я вас слушаю, ниата…

И Алька рассказала. Все, ничего не утаивая.

– Мариус говорил, что вы его друг, – закончив рассказ, пробормотала она, смешавшись от пристального взгляда директора. Впрочем, взгляд перестал быть оценивающим, а стал резким, мрачным.

– Подавился бы он своими дублонами, – задумчиво проговорил Фирс, – как глупо-то получилось… Совсем на Мариуса не похоже.

– Так это не его вина. Я же говорила, что Арианна шпионила.

– Я понял. – Фирс кивнул. Он снял очки и принялся протирать стекла платком. – Так что же вы, милая моя, собираетесь делать?

Алька пожала плечами:

– Мне нужно попасть в Надзор.

– И вы полагаете, что одна одолеете Магистра?

– У меня нет иного выхода, ниат Фирс. Я не брошу там его.

– Да, может, его уже и в живых нет? – усомнился Фирс, глядя на Альку так мрачно, что у той слезы на глаза навернулись.

– Есть, я точно знаю! – Голос срывался, и Алька поняла, что еще чуть-чуть, и разрыдается. – Мариус оставил мне медальон, и пока я могу слышать, что его сердце бьется.

Фирс принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину и что-то бормоча себе под нос.

– Ну хорошо, допустим… Но чем я могу вам помочь, ниата? От меня в башне Магистра толку не много будет. Да и бросить моих мальчиков я не могу. Кому они будут нужны? Тут больше половины – сироты.

– Я думала, вы что-нибудь подскажете. – Алька умоляюще сложила руки на груди. – Подскажете, как мне попасть в Надзор.

– Надзор, милочка, набит стражами, и каждый из них за милю учует в вас двуликую. И что, думаете, со всеми управитесь? Да вас там просто убьют. А Тиберик? Вы о нем подумали? Он вас любит безумно, вы ему заменили мать… – Фирс покачал головой и с укоризной посмотрел на Альку. – Подумайте хорошенько, ниата.

Тут Алька вдруг сообразила, что этот человек ей ничем, совершенно ничем не поможет. И его можно было понять: кто будет рисковать всем ради опального приора? Осознать это было больно. Только зря сюда шла. Эжени вон сколько денег на портал истратила… Вздохнув, Алька медленно поднялась, разгладила подол платья. Руки дрожали. Посмотрела на директора.

– Знаете, ниат Фирс, вы говорите очень здравые и правильные вещи. Пожалуй, я пойду. Зря я вас побеспокоила.

Фирс вздохнул, водрузил на нос очки и посмотрел с осуждением.

– Вы так ничего и не поняли, ниата Ритц. То, что я не хочу тащиться в Надзор, еще не говорит о том, что я вам не помогу. Мне совершенно не хочется, чтобы Мариуса убили. Ну а если ему ребра пересчитают, так это ничего, стражи живучие… И не хочется, чтоб вас убили. Идемте со мной, ниата.

– Куда?

– Здесь неподалеку есть лавка артефактора. Вот там-то я и спущу те дублоны, что оставил мне приор. Вы, конечно, отправляетесь на верную смерть, не будем тешить себя иллюзиями. Но мы сделаем все, чтобы эту смерть отодвинуть подальше.

В результате Альке пришлось ждать до наступления темноты в школе Фирса. Он отвел ее в комнату для гостей, сказал, что сюда ученики не заглядывают. Уточнил на всякий случай: – а не желаете ли увидеться с братом? Алька только головой замотала. Нет, она не желала. Она совершенно не хотела рассказывать Тибу о том, что у нее все хорошо, и о том, что зимой его обязательно заберут на каникулы к ниату Эльдору. Она понимала, что нужно говорить все это – но не могла, просто не могла пересилить себя и лгать улыбаясь. Алька боялась, что на середине вдохновенного рассказа о зимних каникулах и пряниках на елке разревется и Тиберик так и не поймет, что же случилось, – но при этом с безошибочным чутьем ребенка сообразит, что происходит нечто плохое. Этого Альке не хотелось, и поэтому она отказалась встречаться с братом. Хотя понимала, что, возможно, в последний раз.

Она шагала от стенки к стенке, все поглядывала в окно, а день раздражающе медленно катился к завершению. Еще никогда Алька не чувствовала себя настолько застывшей во времени, все равно что мошка в капле еловой смолы. Внутри все дрожало, сжималось колким шаром и хотелось крикнуть – ну давай же, давай скорее! Потому что там – Мариус и неизвестно, в каком состоянии она его найдет. Если вообще найдет.

Чтоб хоть как-то развлечься, Алька то и дело доставала из кошелька артефакты, что приобрел для нее ниат Фирс, выложив старику-артефактору целое состояние. Первый был почти идеальной копией портального артефакта Мариуса, и по просьбе Фирса артефактор настроил его так, чтобы он возвращал Альку в частную школу из любой точки земель Порядка. Альке даже было позволено посмотреть в крошечное прозрачное оконце в деревянном корпусе артефакта – там жемчужно сияла капелька Пелены.

– Милое дитя, этой капельки хватит, чтобы путешествовать лет десять, ни в чем себе не отказывая, – заверил мастер. – Можете совершать прыжки любой дальности. И всегда вернетесь по указанному адресу.

Второй артефакт имел довольно забавное название – «Дыра в стене». Действовал именно так, как назывался. Дыра в стене любой толщины.

«На всякий случай, мало ли что», – так прокомментировал покупку Фирс.

Выглядела «Дыра в стене» тоже интересно. Артефакт был выточен из пластины красного дерева в форме идеально правильного ромба, на который слоями легли медные накладки. И, невзирая на совсем уж небольшую толщину, тоже нес в себе частицу Пелены.

– Вот видите, у старика Мерруха самые лучшие, самые надежные артефакты. Связать-то с Пеленой многие могут, а вот внутрь кусочек положить – это только старый Меррух умеет.

Третий артефакт обошелся дороже всего и был предназначен для того, чтобы сделать Альку невидимой. Ну, как невидимой. Отвести глаза стражам, а заодно замаскировать саму сущность Альки, чтобы не чуяли двуликую.

Меррух ничуть не удивился, когда солидный ниат Фирс привел двуликую. Вздохнул только, что если бы не печать, то непременно попросил бы у ниаты несколько перьев для одного очень важного и редкого артефакта.

Алька едва не призналась, что может обернуться, но вовремя прикусила язык. Не до того сейчас. Может быть, если все получится, потом навестит старика и подарит ему несколько перышек.

Потом они вернулись в школу, где ниат Фирс оставил ее в комнате для гостей.

К тому времени как за окном окончательно стемнело, Алька совершенно извелась. Она постоянно щупала медальон на цепочке, чтобы убедиться, что Мариус еще жив. Медальон все пульсировал, но ей казалось, что вот-вот все оборвется. Ей не верилось, что она успеет. И, положа руку на сердце, Алька совершенно не представляла, что они с Мариусом будут делать дальше, если получится его вытащить. Потом, спохватившись, повесила на шею купленные артефакты.

– Ничего, мы что-нибудь придумаем, – бормотала она, слоняясь по комнате. – Мариус что-нибудь придумает… Главное, чтоб только был жив. Чтоб Магистр не успел с ним ничего сделать. Пожалуйста, Пастырь, сделай так, чтобы Мариус остался жив!

Когда в школе все стихло, а за окном всплыла луна, Алька начала раздеваться. Аккуратно повесила на спинку кресла платье, сняла белье и, оставшись совершенно обнаженной, замерла. Нужно было сосредоточиться, а не получалось. В голову лезли совершенно лишние, бестолковые предположения. И оттого она никак не могла вспомнить то состояние, когда за спиной распахиваются крылья.

Потом попыталась вернуться в памяти к тому моменту, как летела к Пелене. Вздохнула с облегчением – снова сознание как будто раздвоилось. Хрясь! Шлепнуло больно, словно резинку отпустили, и спине сразу стало тяжело, неудобно. Забыв, как это – с крыльями, Алька едва не завалилась назад, но все-таки успела схватиться за угол книжного стеллажа и удержалась на ногах.

Ну вот. Она снова в перьях, длинных, шелковистых.

И шее сразу жарко делается от «воротника», и руки зачесались оттого, что из-под кожи вылезли маленькие, короткие перышки.

Алька не выдержала, почесала меж лопаток – зудело там изрядно. И едва не шарахнулась в сторону, когда дверь в гостевую комнату отворилась.

Вошел Фирс, замер на миг, глядя на Альку, а потом совершенно невозмутимо сказал:

– Оказывается, это выглядит очень даже красиво. Оставьте перышко на удачу, а?

И вот это его «оставьте перышко» вдруг сняло все напряжение. Алька рассмеялась, распахнула крылья, потрясла ими – на пол с тихим шелестом упало несколько синих перьев.

– Артефакты при вас? – Фирс снова привычно снял очки и начал протирать линзы.

– Да, со мной.

Они были не просто с ней. Они на шнурках висели на шее.

– Хорошо. – Фирс пожевал губами, прошелся туда-сюда, косясь на Альку.

– Что ж, тогда удачи. Возвращайтесь с ним, ниата Ритц. У меня здесь имеются и целительские снадобья, если что. – Потом он подошел к окну, распахнул его, высунулся наружу. – Все чисто. Удачи вам.

Алька кивнула. Наверное, следовало рассыпаться в благодарностях, но она просто не могла.

Она обязательно поблагодарит. Потом. Когда они вернутся.

Забравшись на подоконник, Алька оттолкнулась ногами, прыгая вверх и вперед. Восхитительно-пугающее мгновение, когда кажется, что падаешь вниз. Забила крыльями, едва не задела голую крону акации и пошла выше, выше… К самой луне. Туда, где в ночном небе серой иглой торчала башня Надзора. На ее вершине по-прежнему светилась та самая комната, куда стекалась магия Пелены и питала то существо, которым стал Магистр, великий чародей Максимус.

Холодный ветер бил в лицо, вышибая слезы, но Алька сразу взяла повыше, как можно выше, чтобы снизу не заметили. Естественно, она не собиралась сразу лететь прямо в башню, вряд ли Мариус находится там. Но в резиденцию попасть надо было, а потому можно опробовать «Дыру в стене» где-нибудь со стороны хозяйственных помещений. Ну а там, будучи невидимой для всех, пробраться внутрь, выведать, где Магистр держит пленника…

Алька, добравшись до знакомой уже липовой аллеи, сложила крылья и нырнула вниз, сквозь древесные кроны. Получилось ловко и быстро, вряд ли кто заметил. Опустилась на землю и, сложив крылья, быстро пошла вперед. Аллея упиралась в стену резиденции Надзора.

Где-то сбоку хрустнула ветка, что-то прошелестело. Алька замерла, даже дышать перестала. Потом опомнилась. Она же невидимая! Никто ее не видит, и стражи не чувствуют.

Двинулась дальше, но уже осторожнее, внимательно оглядываясь по сторонам. Там, где были деревья, тени на земле чередовались с пятнами лунного света. Кое-где лежал снег.

Снова что-то хрустнуло. И снова Алька остановилась. Потянула носом воздух – ничего. Только легкий морозец, свежесть и совсем немножко – сырость.

На мгновение ее охватило странное чувство чего-то знакомого. Это было не объяснить. Как будто совсем рядом то, с чем она уже встречалась.

А еще через мгновение чья-то жесткая ладонь крепко зажала ей рот, другая рука стальным обручем обхватила за талию – и Альку поволокли под деревья. В темноту.

Перед глазами замелькали яркие пятна. Алька замычала, отбрыкиваясь, вцепилась когтями в руку нападавшего, вспарывая кожу. В ответ он ее стиснул так, что Алька взвыла, захлебываясь болью. Ей казалось, что стальной обруч сейчас передавит ей внутренности.

– Тише ты! Не дури! Тише! – прохрипел над ухом мужской голос, и в тот же миг ее отпустили.

Алька отскочила в сторону, в прыжке разворачиваясь, готовясь отразить любую атаку… Но ее не последовало. Блик лунного света скользнул по гладким черным перьям крагха, высокого, широкоплечего. Алька и сама не поняла, что зашипела. Крагх напоминал ей Сантора, но откуда здесь быть повелителю из-за Пелены?

– Что тебе нужно? – сорвалось с губ. А потом, вдруг осознав всю невозможность ситуации, она спросила: – Как ты меня увидел?

Тихий, горький смех.

Крагх стоял в тени и не спешил подходить ближе, и это Альку несколько успокоило. Отпустил же. Значит, убивать не планирует.

– А я тебя и не вижу, – наконец ответил он, – мне достаточно твоего запаха.

«Артефакт! Артефакт не работает?» – мелькнула заполошная мысль.

– Но как…

– У крагхов отменное обоняние, – негромко сказал незнакомец, вытирая ладонью кровь с расцарапанной руки. Алька вдруг подумала, что раны, нанесенные когтями, были глубокими и уж точно неприятными. – Ты пахнешь им.

– Кем – им? – спросила она шепотом.

– Моим отцом. Сантором. Здравствуй, сестренка.

– Авельрон? Но как?..

Опомнившись, Алька отключила артефакт отвода глаз, сама шагнула в тень. Так вот откуда было чувство, что рядом с ней кто-то очень знакомый! Она попросту почуяла родную кровь.

– Да, это я, – кивнул крагх. – О том как, расскажу потом. Лучше ты мне скажи, что такое случилось, что Магистр загреб стража, от которого разило тобой? Кстати, как тебя зовут?

– Алайна. Меня зовут Алайна.

Крагх тепло улыбнулся:

– Очень приятно, Алайна.

– Он жив? Тот страж еще жив, ты не знаешь?

– Жив пока. По крайней мере, этой ночью до рассвета еще будет жить, – уверенно сказал Авельрон. – Но ты не ответила на мой вопрос.

– Рабыня твоего отца, Арианна, передала сведения Магистру о том, где мы будем переходить Пелену.

– Хм. Ее казнили, надеюсь?

Алька ушам своим не поверила.

– Да нет же! Как ее казнить? Она беременна и… Оказывается, все это она делала потому, что ты в заложниках у Магистра. Оказывается, она тебя любит так сильно, что решилась на такое.

Крылья крагха дрогнули, он встряхнул ими. Пробормотал:

– Как странно… Оказывается, рабыня моего отца меня любила. Это звучит дико, Алайна, но я никогда не обращал на нее внимания. Да и как можно? Это была собственность Сантора. Впрочем, что теперь поделаешь. Надо думать, как быть дальше. А ты? Что ты здесь делаешь?

– А ты?

– Меня Магистр отпускает по ночам стеречь Надзор, – просто ответил Авельрон и поддел когтем толстый ошейник на шее. – Видишь, эта штука меня здесь держит. И снять ее не получится. Завязана на магию Магистра.

– А я пришла за ним! – выдохнула Алька.

Теперь она как следует рассмотрела Авельрона, который приходился ей родным братом. У принца было приятное благородное лицо, светлые глаза. А еще он был очень худым, просто изможденным. Ребра торчали, живот, почти лишенный перьев, прилип к позвоночнику. Оперение было черным, как у Сантора, но то тут то там проглядывали синие пятнышки.

Авельрон внимательно посмотрел на нее, покачал головой:

– Это совершенно бесполезно, Алайна. Поворачивай назад. Тебе его не спасти.

– Я не поверну.

Тут Авельрон насторожился, потом быстро шагнул к Альке, схватил ее за руку и потащил дальше от дороги, туда, где было совсем темно и деревья росли так густо, что сплетались корнями.

– Ты не понимаешь, – прошептал он, склоняясь к ее лицу, – обвешалась артефактами и думаешь с ними переть против Магистра! Да вся магия этого мира в его руках, он тебя пришлепнет, как муху, и не поморщится. А к своему… Мариусу, кажется, ты и не сможешь попасть. Магистр держит его в месте, со всех сторон накрытом энергетическим куполом. Ни один артефакт не подействует на фоне такого напряжения магической сути. Только Магистр может туда входить и никто больше.

Альку затрясло, и слезы, так долго и тщательно сдерживаемые, хлынули из глаз.

– Ну-ну, малышка, что ты… – Авельрон легонько приобнял ее, привлек к себе. – Иногда случается такое, с чем невозможно бороться.

– Мариус знал, как бороться, – всхлипывая, выдавила Алька. – Если бы его освободить… Мариус точно знал, что Магистр уязвим.

– Неужели?

– Магистр зависит от своего артефакта, который стянул в него всю магию Пелены. – Алька уткнулась лбом в жесткие перья на плече Авельрона. – Мариус говорил, что, если найти и сломать этот артефакт, Магистру станет худо настолько, что его можно будет убить.

– Но никто не знает, что это за артефакт и где его искать, – мрачно подытожил крагх.

– Да-а-а… Я думала, если попасть в его кабинет… Вдруг где-то записано.

– Ты не представляешь, какой объем бумаг пришлось бы перебрать, чтоб что-нибудь найти.

– Но я не хочу… Я не могу вот так отступиться. Неужели не понимаешь?

– Понимаю. Очень даже понимаю. Но, знаешь, даже я бы не взялся искать сведения об артефакте. У Магистра в кабинете сотни книг, сотни свитков. И он не дурак, чтобы держать столь важные для него сведения на виду.

Алька обмякла. Она вдруг поняла, насколько глупой была ее надежда. И Мариус… Неужели он вот так и умрет в руках страшной твари, собравшей в себе магию?

Вдруг Авельрон напрягся.

– Что? – Алька испуганно подняла взгляд.

Крагх улыбался – совершенно жуткой улыбкой, похожей на злобный оскал.

– Послушай, крошка. Мне тут пришло кое-что в голову. На днях, незадолго до того как сюда привезли твоего Мариуса, Магистр таскался в одно место, вроде как называл Роутоном. И меня за собой таскал. А потом заставил сделать одну странную вещь. Знаешь, в тех местах есть одинокая скала под названием Клык, приметная такая. Так вот, Магистр заставил меня слетать на вершину этой скалы и рассказать потом, что там увижу. Я вот сейчас думаю, не проверял ли он целостность своего артефакта? Не мог же он полностью доверять сведениям той бабы… Он должен был проверить, не трогал ли кто его схрон.

Алька окаменела. А что, очень даже могло такое быть. И можно проверить, но время, время стремительно утекает. Доживет ли Мариус до утра?

– Это далеко отсюда, – пробормотала она.

– Если постараешься, к утру долетишь. Видишь ли, я тоже очень хочу раздавить эту дрянь. И мне кажется очень подозрительным, что пришлось летать и смотреть на совершенно лысую верхушку этой каменной глыбы. Там ничего не было, Алайна. Возможно, мой хозяин хотел убедиться, что никто туда не влез и все порядке?

Алька покачала головой:

– Я не знаю, что делать. А если, пока я летаю туда, Магистр убьет Мариуса?

– Возможно, что и так. – Крагх пожал плечами. – Но ты пойми, пока цел артефакт, ничего вы с Магистром не сделаете. Ни ты не сделаешь, ни я. Ни тем более твой Мариус, который прикован к стене, скорее всего, лишен магии, да и вообще, хорошо, если очухается после ночных бесед с наставником.

Алька помолчала. Авельрон рассуждал здраво, но сердце все равно вопило, билось в агонии – нет, не улетай, ты должна спасти его.

– А если там ничего нет? – грустно спросила она. – И я только зря потеряю время? Получится, что еще и эту ночь Магистр будет мучить моего мужа.

– Это был первый раз за все эти годы, когда Магистр предпринял путешествие в такое странное место, – заметил Авельрон. – Чем больше я думаю об этом, тем чаще задаюсь вопросом: зачем и почему именно теперь?

– Что ж он сам на гору не полез?

– А он старательно делал вид, что гора его не интересует, – с ноткой беззаботности ответил Авельрон, – мы там были со стражами. Вроде как инспекцию местности проводили. Какие-то замеры делали, изучали влияние Пелены, все такое. А потом, когда все были заняты, он меня в сторонку отвел и дал приказ: лети, осмотрись, мне расскажешь.

Алька вздохнула и опустила голову. Выходило, теперь ей надо было нестись в Роутон. Она помнила эту скалу Клык. Но Пастырь, далеко-то как!

– Послушай, неужели ты мне не веришь? – тихо спросил Авельрон. – Неужели ты думаешь, что мне нравится быть рабом этой твари, которая и человеком-то больше не является? Ну хочешь, этой ночью постараюсь его отвлечь от Мариуса твоего? Будет еще время в запасе.

– Как ты его отвлечешь?

Авельрон с деланой беззаботностью пожал худыми плечами:

– Да какая разница, сестренка. Что-нибудь придумаю. Я же за пять лет своего хозяина порядком изучил. А ты не трать время, лети. Отсюда тебе лететь прямо на луну, скоро и Клык увидишь. Если будешь лететь высоко, очень скоро его и увидишь. Не бойся. Я на твоей стороне, уж поверь.

…Алька и сама не поняла, как оказалась в воздухе. Было что-то в голосе Авельрона, что заставило ее поверить. А вдруг и правда?

Она никогда еще не летала так быстро и так далеко. Над ней светили звезды, а ее взгляд все шарил по линии горизонта, выискивая ориентир. Когда на востоке небо начало светлеть, Алька едва не зарыдала. Ей казалось, что она заблудилась и уже никогда не найдет ту скалу, и все это без толку, и пока она летает туда-сюда, Магистр убьет Мариуса… А потом в дымке появился огрызок Клыка, и Алька рассмеялась. Крылья начали болеть, дыхание сбивалось, но она точно знала, что уже не остановится. Далеко внизу показались крыши Роутона, из труб поднимался в небо редкий дымок. На востоке поднялась Пелена, от земли и до бесконечного глубокого неба.

На плоскую, будто стесанную макушку Клыка Алька плюхнулась совершенно без сил, и в этот момент на горизонте блеснули первые лучи солнца – нежные, золотисто-розовые, чуть припудренные сизой дымкой облаков.

Свет разгонял тьму и дарил надежду.

Хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться, Алька принялась осматриваться. Она стояла на площадке примерно десяти шагов в диаметре. Совершенно гладкой, лысой площадке из красного гранита. Да уж. Если Авельрон сюда летал, то ничего такого он здесь не нашел. Может быть, как раз и не должен был найти? И может быть, на то и рассчитывал Магистр, что все здесь выглядит так, что никто не догадается о спрятанном артефакте?

Алька опустилась на колени. Кое-где гранит был припорошен пылью, кое-где пошел трещинами. Чувствуя, как сердце заходится в груди, Алька поползла на коленях, пальцами ощупывая каменную поверхность. Она должна, просто должна найти хоть что-нибудь… потому что, если не найдет, тогда все зря. Вообще зря.

Она едва не закричала от радости, когда пальцы наткнулись на ложбинку. Она была абсолютно ровная, этакая гладкая выемка, засыпанная пылью, – признак того, что делал ее человек. Алька поползла, ведя пальцем по ложбинке, и в результате обвела круг диаметром примерно в ее рост.

Села и поняла, что плачет.

Всего один шаг. Авельрон не ошибся. Всего шаг до того, как Магистр перестанет быть всемогущим.

Алька сидела на крышке каменного люка и не понимала, что делать дальше. Она ведь такая хилая. Как поднять эту крышку? Тут сила десятерых нужна.

Под каменной плитой наверняка и находилась часть чудовищного артефакта, который разрушил мир в угоду одному нечеловеку.

Так близко – и без толку.

А потом ее словно иголкой кольнуло, и пальцы сами сжались на артефакте, который болтался на кожаном шнурке.

«Дыра в стене».

Единственное, о чем думал Мариус в те редкие мгновения, когда ему позволяли думать, так это о том, чтобы у Алайны Ритц хватило ума не пытаться его вытаскивать.

Он понимал, что эту ночь, скорее всего, не переживет. И хотя Магистр и отлучался, видимо, в свою башню, времени, проведенного с ним, вполне хватало, чтобы заставить тело умирать.

А тело умирало, Мариус это прекрасно понимал. Внешне оно выглядело нетронутым, целым. Но боль, терзавшая изнутри, – он был в этом уверен – была признаком того, что магия пожирает внутренности, медленно, смакуя каждую каплю крови.

Он не знал, что такого с ним сделал Магистр, – да и как тут поймешь, когда все магические связи обрезаны? Подвешенный совершенно голым на цепях у стены, он только и мог, что слезящимися глазами следить за тварью, которую столько лет считал наставником и учителем.

А Магистр смотрел на него с холодным интересом, как на результат собственных экспериментов, и в его взгляде Мариус не видел ни злости, ни раздражения. Лишь могильная темнота и холод, вот что было в обсидиановых глазах Магистра.

В первый раз Магистр заговорил с ним именно этой ночью. Пришел, сперва внимательно осмотрел Мариуса, кивая собственным мыслям, затем подвинул к себе стул и сел.

– Ничего не хочешь у меня спросить?

Мариус устало прикрыл глаза. Что тут спрашивать… Это ведь Магистр должен спрашивать, а он как раз не задает никаких вопросов. Знал все с самого начала?

– Хочешь знать, что с тобой происходит, Мариус Эльдор? – Вкрадчивый шепот лился в уши, неприятно царапая по нервам.

Мариус уставился на белое, малоподвижное, точно резиновая маска, лицо Магистра.

– На что ты надеялся, мой мальчик?

Магистр медленно поднялся, подошел почти вплотную. От него пахло падалью. Смертью. Тленом. Мариус дернулся, когда холодные и почему-то липкие пальцы коснулись щеки.

– Ты хотел меня обойти. Как глупо! Сколько лет мне, и сколько тебе.

Дыхание Магистра коснулось лица, и Мариуса затошнило, хотя желудок был совершенно пуст. Он сглотнул. И все же ответил:

– Рано или поздно кто-то задаст тебе вопрос. Сколько лет ты живешь. За счет чего живешь.

Губы Магистра растянулись в искусственной, ненастоящей улыбке.

– Не задаст, Мариус. Ведь для этого я тебя и растил, для этого и пришлось тебя забрать из семьи.

Боль внутри нарастала, и Мариус понял, что шипит сквозь сжатые зубы. Орать при Магистре не хотелось. Но, возможно, иначе уже не получится.

– Ты ведь мой дальний потомок, Мариус, – сказал Магистр, – как двуликие – потомки тех, кто остались за Пеленой. И поэтому ты идеально подходишь для того, чтобы я занял твое тело. Другие не подходят, да. А потомок, несущий в себе мою кровь, очень даже.

– Ты убил мою семью?

– Да, пришлось. Чтобы сделать стража. Тело должно быть восприимчиво к магии Пелены, тело должно иметь резерв магии, желательно большой. Ну, как я тебе сделал, хотя и рисковал. Дети часто от этого умирают. Но ты выжил.

Мариус стиснул зубы. Сейчас Магистр занимался тем, что усиленно ковырялся в старой, успевшей затянуться ране. Семья. Мать, отец. Братья и сестренка.

– Почему я? – только и спросил он. – У меня братья были.

– Они не моей крови, – спокойно ответил Магистр, – ты был приемным ребенком, Мариус. Так уж получилось.

– Невозможно занять чужое тело, – прошептал Мариус.

– Почему же? Для меня, чья суть уже неотличима от магической энергии, очень даже возможно. Что я и сделаю к рассвету. Ты чувствуешь, как тебе больно? Твое тело уже готовится меня принять. Рвутся энергетические каналы, начинается отторжение телом того, что составляет твою эфирную суть, Мариус. А в моем кабинете уже лежит написанный мною приказ, где Магистр назначает преемником тебя. Мое же тело так и останется лежать здесь и, скорее всего, распадется в прах.

Мариус зажмурился. То, что говорил сейчас Магистр, казалось совершенно невозможным, было порождением воспаленного рассудка – но вместе с тем было реальностью. Такой, от которой стынет кровь в жилах.

– Осталось недолго, потерпи. – Магистр похлопал его по щеке, и к горлу снова подкатила тошнота. – Мне нужно еще раз подняться в башню.

И ушел. Наверняка в башню ушел, снова жрать магию.

Мариус пошевелился в кандалах. Рук и ног он уже давно не чувствовал. Осталась только боль, выжигающая его изнутри.

Но пустить внутрь себя эту тварь? Помилуйте, это слишком.

Он, скрипя зубами и тихо подвывая, еще раз попытался обратиться к собственному резерву магии – и в который раз наткнулся на стену. Отдышался. Был еще один источник, который Мариус пока не трогал. Он был очень маленьким и слабеньким, но его бы вполне хватило, чтобы заставить свое тело умереть до того, как Магистр вернется. Это была привязка к медальону, который остался у Алечки, у его синей птички. Медальон он лично привязал к Пелене и к себе самому. Так что магии, которую можно выцедить из медальона, вполне хватит.

«И тогда она поймет, что тебя больше нет. Впрочем, это все равно неизбежно. Но лучше ты сам, чем Магистр».

И Мариус представил, как будет беситься тварь, когда зайдет снова в подвал и увидит, что тело, столь тщательно подготовленное, уже мертво и ни к чему не пригодно. Он даже улыбнулся. А потом осторожно потянул на себя ту тоненькую магическую нить, которая привязала к нему медальон.

И не успел. Ничего не успел, потому что Магистр вернулся неожиданно быстро. Или сила копилась слишком медленно. Но так или иначе, собранной магии оказалось пока недостаточно. А сколько часов провел в полуобмороке, вытягивая по крупинкам драгоценную магию, Мариус не знал.

Магистр пинком распахнул дверь, вошел сам, а за ним показался крагх. Черный, с вкраплением синего. Тот самый, пропавший брат Алечки.

Крагх не шел на своих двоих, его тащило по полу, тянуло несокрушимой магией Магистра, и судя по тому, как то и дело закатывались глаза крагха, Магистр был недоволен. Сильно чем-то недоволен, мягко говоря.

Он метнул на Мариуса сердитый взгляд и вздернул крагха под самым потолком, опутав его руки и ноги сотнями светящихся нитей.

– Ну что, Мариус, хочешь посмотреть, что бывает с теми, кто посмел покуситься на мою жизнь, но чье тело мне не нужно?

И улыбнулся той самой неживой улыбкой, от которой все внутри бралось коркой льда. Крагх пару раз дернулся в тускло мерцающем коконе, но он уже не владел собой. Крылья обвисли и на пол полетело несколько глянцевитых черных перьев.

– Почему ты не забрал меня раньше? – сипло спросил Мариус. – Ждал, когда я узнаю то, чего знать не нужно?

Он и сам не понимал, зачем пытается говорить. Неосознанно тянул время, отвлекая Магистра от его новой жертвы. Хотя должен быть равнодушным к тому, что там дальше будет с этим пернатым. Выхода нет.

– Я ждал, мой дорогой, когда достигну нужного состояния. Ты здесь совершенно ни при чем, – охотно ответил Магистр и тряхнул крагха.

Голова Авельрона перекатилась с плеча на плечо. Со своего места Мариус видел, как напряглись мышцы, как будто крагх пытался чему-то противостоять, но терпел поражение.

– Ну а то, что нужное мне время совпало с твоими детскими попытками со мной разделаться, – что ж, так тоже бывает.

Некоторое время Магистр забавлялся, ударяя телом крагха по каменным сводам. Не сильно ударяя, а так, скорее чтобы унизить. Наконец он наигрался, оставил крагха висеть высоко над полом. Вниз шлепнулись первые капли крови, пока что у Авельрона было просто разбито лицо.

– И что на тебя нашло, мой пернатый раб? Все эти годы ты был смирен, как овечка. А нынче словно взбесился. Что произошло, а?

«Алька! – При мысли о том, что все происходящее – не просто так, Мариус просто похолодел. – Алька, зачем? Что вы там задумали?»

Но, может быть, Алайна тут ни при чем?

Может быть, просто Авельрону надоела такая жизнь и он решил ее оборвать любым способом? А поскольку ошейник не давал ему наложить на себя руки, просто попытался напасть на Магистра.

– И вот теперь посмотри, Мариус, что бывает, когда кто-то пытается меня ослушаться. Тебе повезло. Твое тело неприкосновенно.

– Оно не так удобно, как тебе кажется, – пробормотал Мариус.

Он не хотел знать, не хотел даже думать о том, что сейчас сотворит человек, который был ему как отец. Внезапно Авельрон дернулся наверху, под потолок, и прорычал:

– Ты все равно сдохнешь, тварь!

– И что же меня убьет? – без тени улыбки поинтересовался Магистр. – Неужели ты? Или он? – ткнул пальцем в Мариуса. – Впрочем, мне неохота с тобой спорить. Время идет к утру. Тебе, Мариус, осталось совсем немного. Можешь помолиться. Хотя ты не часто это делал раньше.

Магистр уселся на стул, отодвинул его так, чтобы хорошо было видно висящего под потолком Авельрона, подмигнул Мариусу и слегка пошевелил пальцами.

Нити, которые опутывали крагха, потекли, смещаясь, растягивая руки и ноги Авельрона, распиная его под потолком. Лицо крагха было залито кровью, и вниз срывались редкие капли, звонко шлепаясь о камень.

Потом Магистр что-то сделал, отчего тело Авельрона дернулось, и Мариус услышал, как крагх захрипел. Невидимая обычному глазу сила раскрыла одно крыло и резко дернула его в сторону. Авельрон даже не закричал. Он просто повис в светящихся путах. А Мариус, слушая страшный хруст, с которым из плоти выламывается кость, снова вцепился в ускользающую ниточку магии.

Магистр его не получит. Никогда.

На пол плеснуло кровью, уже щедро. Неспешным движением Магистр отшвырнул в угол оторванное крыло.

– Э, нет, так дело не пойдет… Хочу, чтоб он все понимал.

И прищелкнул пальцами. Голова крагха дернулась, он открыл глаза, уставился мутным взглядом на Мариуса. На губах блуждала улыбка сумасшедшего. А еще через мгновение крагх завыл в голос, задергался, и Мариус с содроганием понял, что уже хрустит и второе крыло. Оно точно так же отлетело в сторону, и точно так же Авельрон совершенно безжизненно обвис в держащих его путах.

– Как муха, – пробормотал Магистр, – сперва крылья, потом руки, потом ноги.

– Да чтоб ты сдох! – сорвалось с губ.

И Мариус, не совсем сознавая, что и зачем делает, швырнул Магистру в голову тот маленький шарик магии, который удалось вытянуть из привязки к медальону.

Это было ошибкой.

И вреда не причинил, и лишил себя последней надежды убежать в небытие.

Магический комок, попав в висок Магистру, расплескался, рассыпался искрами, чтобы затем попросту впитаться в белую кожу чудовища.

– Недурственно, – заметил Магистр, тряхнув головой. – Только бесполезно. Маловато для меня.

Он махнул рукой, и тело Авельрона с глухим стуком упало на пол. Магистр повернулся к Мариусу.

– Где это ты привязку оставил, а? Ну-ка, посмотрим, посмотрим…

– Ну смотри, – прошептал Мариус, обрезая привязку. Вот это он сделать успел. И медальон на шее его любимой птички перестал пульсировать вместе с биением сердца.

Оставалось только придумать, как теперь умереть самому. Быстро, чтобы Магистр не успел вмешаться. Откусить себе язык и попытаться захлебнуться кровью? Соображай быстрее, Мариус Эльдор. Мгновение, еще одно…

И в этот миг что-то произошло.

Лицо Магистра будто взялось рябью, его всего передернуло, словно невидимый кукловод разом дернул за все нити.

И затем, через удар сердца, на Мариуса обрушилась волна магии.

Откуда она взялась, он не понял – да и не хотел понимать. Он вцепился в целительный поток, впитывая ее и воспаряя в завихрениях энергии. Звонко клацнув, лопнули цепи. Мариус ощутил себя плывущим в бушующем море. И вокруг – свободная, совершенно свободная магия, которой теперь было достаточно повсюду. Не в Пелене. И не в самом Мариусе, которому вливали вытяжку той самой Пелены, чтобы сделать магом. Теперь магии было вокруг столько, что можно было черпать до бесконечности.

И Мариус не стал медлить. Видя, что Магистр тоже оправился от удивления, нанес удар первым, сминая, давя то, что было оболочкой человека и носило в себе магическую тварь.

– Не боишься? – прошипели вмиг почерневшие губы.

Мариус не успел ответить. Что-то произошло с Магистром такое, к чему он, Мариус, не имел отношения. Белое лицо стремительно съеживалось, сминалось, как лист бумаги, брошенный в огонь. Тело Магистра комкалось, сворачивалось по-змеиному, руки и ноги складывались бумажной гармошкой. Кожа поползла лохмотьями, обнажая почерневшую плоть, рот раскрылся в немом вопле, обнажая неожиданно острые зубы.

Мариус попятился.

Нужно было помнить, нечто важное помнить!

Магистр говорил, что сам почти что стал магией.

А теперь, когда она плескалась повсюду, не получится ли у него все же занять столь вожделенное новое тело своего потомка?

И успел вовремя. Огородился энергетическим щитом в тот самый миг, когда прямо в него с хлюпающим звуком впечаталось нечто, поселившееся в потоках магии, но ей все же не ставшее.

– Сдохни! – прошептал Мариус, отшвыривая от себя тварь. – Ты никогда не станешь мной!

Ему показалось, что он услышал тонкий, заунывный вой. Расплываясь жирным пятном, след Магистра в магических потоках рвался на части, но не мог удержать форму. Темные клочья уносило сверкающей бурлящей рекой – прочь и навсегда.

Мариус облегченно выдохнул. Огляделся, отгораживая сознание от магического восприятия действительности. Вокруг по-прежнему бушевала магическая энергия, и это было так странно, так ново… И означало только одно: кто-то нашел артефакт Магистра и кто-то разрушил Пелену.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться.

Но это было невозможно. Разве может хрупкая птичка перевернуть мир?

И ответил сам себе – еще как может. Именно такие и рушили древние империи, а потом возводили новые.

Теперь ему нужно было спешить. Найти ее, сказать, что все закончилось…

Но Мариус, не глядя больше на почерневшие останки Магистра, бросился к Авельрону, опустился на колени. Крагх лежал на животе, разбросав в стороны руки и ноги. Вместо спины была мешанина мяса и костей. Мариус осторожно тронул его за руку, и на пальцах остались черные перышки. Провел по предплечью – перья осыпались с Авельрона, словно осенняя листва во время листопада.

«Пелены больше нет. Крагхов больше нет. Двуликости больше нет».

– Авельрон, – тихо позвал Мариус, – ты меня слышишь?

Нет ответа.

Тогда Мариус осторожно повернул раненого лицом к себе. Авельрон был без сознания, но это было хорошо, куда лучше, чем умирать от боли в сломанной спине.

– Держись, – попросил он, – пожалуйста. Я тебя вытащу.

И, закрыв глаза, черпнул искрящейся магии, вливая ее в тело мужчины.

О, это было как земля и небо – лечить собственным резервом Пелены или пользоваться безграничной энергией, от которой все пыхало искрами. Магия была послушна Мариусу. Подчиняясь формулам, она выстраивалась в необходимые структуры и текла, текла в искалеченное тело, восстанавливая, давая надежду не только на жизнь, но и на полное выздоровление.

Оно, конечно, не будет мгновенным.

Не один день пройдет, прежде чем Авельрон поднимется на ноги.

Но кости срастались, ткани начали восстанавливаться, и это было главное.

Веки Авельрона задрожали, и на Мариуса с окровавленного лица уставились серые глаза. Алькины глаза с длинными, слипшимися ресницами.

– Скала Клык, – прошептал Авельрон. – Она там. Иди к ней…

– Да, – ответил Мариус. – Я понял. Уже иду.

И выпрямившись, как был обнаженный, раскрыл перед собой пространственный коридор. Он помнил эту приметную скалу неподалеку от Роутона.

Артефакт сработал как надо. Дыра, конечно, получилась не в стене, ну да какая разница. И дыра получилась приличной, можно было просунуть голову и даже руки. Но внутри было темно, Алька с трудом разглядела в сумраке тускло блестящие резные пластины – но не бронзу и не медь. Чистое золото.

Она просунула в дыру обе руки, вцепилась в жесткие ребра артефакта и потащила его наверх, к солнцу. Попыхтеть пришлось изрядно, штука была тяжеленная. Но Алька победила, гордо вытерла пот со лба и огляделась в поисках камня потяжелее.

И такой нашелся. Определенно, сегодня Пастырь был на ее стороне.

Алька присела на корточки рядом с артефактом, еще раз его осмотрела. Странная это была штука. Размером с человеческую голову, вся завернута в сотни слоев золотых пластин, а между ними еще и куски слюды, словно окошечки. И вот из этих окошечек словно золотистый дымок шел. Он уходил вверх и очень быстро терялся уже на расстоянии локтя от артефакта.

– Ну что, – пробормотала Алька. На нее вдруг накатила нерешительность. Почему-то она не могла себя заставить разбить это магическое совершенство.

Она сжала в пальцах камень, развернула его и острым ребром направила на артефакт.

И в этот миг что-то дернуло в груди – неприятно и больно, словно хлыстом стегнули. Алька зашипела. А потом поняла, что произошло что-то ужасное.

Ее медальон перестал пульсировать. Совсем. Сделался просто мертвым куском металла.

– Нет! – выдохнула она. – Нет-нет, пожалуйста, Мариус!

Значит, она не успела. Может быть, именно эта минута сомнений и стоила жизни человеку, которого она смогла полюбить и который был достоин жизни.

– Нет-нет, – горестно прошептала она.

А потом сознание словно накрыла багровая пелена. И Алька, зарычав, ударила камнем по артефакту.

Слюдяное оконце на удивление спружинило, как будто оттолкнуло руку.

– Ах, так? – захлебнулась слезами. – Получай! Вот тебе! Будь ты проклят!

Ухватив камень двумя руками, она била и била, потеряв счет времени, потеряв счет ударам. В стороны полетели золотые осколки, мир содрогнулся, что-то непомерно огромное сдвинулось в нем и, скрежеща, провернулось. А она все била и била, и уже не понимала, что с нее синим дождем осыпаются перья и что морозный ветер кусает разгоряченную кожу.

– Мариус, – шептала Алька, – как же так, Мариус? Я так хотела… прости меня, прости…

В какой-то миг силы ее покинули, и Алька распростерлась на холодной скале. Не хотелось ни шевелиться, ни дышать. Она сжала в кулаке ненужный теперь медальон. Все, все оказалось зря. Ее сердце разбито, его уже не склеить.

Так она и лежала навзничь и глядела в чистое морозное небо. Руки немели, ноги теряли чувствительность. Алька вяло подумала, что вот теперь она замерзнет на этой скале и ее не станет – точно так же, как и Мариуса.

Она с ненавистью глядела на небо. Вот как так? Небо есть. Земля есть. А Мариуса больше нет. И ее скоро не станет.

Мысли крутились медленно. Алька встала, поднялась в полный рост, подошла к краю Клыка и огляделась.

В той стороне, где раньше была Пелена, теперь краснели странные горы. Выходит, она сделала то, что должна была, – только не успела, совсем чуть-чуть.

А что дальше?

«Дальше что-нибудь да будет, – решила она, – но только без меня».

Она глянула вниз. Скала Клык была высокой. Один шажок – и все. И где-нибудь там она обязательно отыщет Мариуса.

«А как же Тиб? Ты его оставишь?»

Алька покачала головой. Нет, она все же не могла оставить маленького Тиберика… Он хоть и в школе, но будет скучать, будет горевать.

И попятилась от края скалы.

И в этот миг ее обхватили крепкие руки, с силой дернули на себя.

– Ты что это задумала? С ума сошла?

Алька извернулась ужом и уткнулась в обнаженную грудь бывшего приора Роутона. Он был весь перемазан кровью, глаза совершенно безумные. Но он был, и был рядом.

– Мариус… – пробормотала она.

– Я тебе покажу, – прошипел он, хмурясь. – Вот только вернемся домой, и я тебе покажу! Ох, Алайна… Это беспримерная глупость, понимаешь ты?

– Ты голый, – брякнула она первое, что пришло на ум.

– Да, голый. И ты тоже. – Он прижал ее к себе так сильно, что Алька задохнулась – и от нахлынувшего солнечного счастья, и оттого, что руки Мариуса так сильно стиснули ее.

– Как ты? – пискнула она, наслаждаясь запахом и теплом его кожи.

– Потом, все потом.

Он прижимал ее к себе так сильно, что у Альки кружилась голова и почему-то хотелось плакать навзрыд, хотя это было глупо – реветь, когда все получилось, когда они победили.

– Я подумала, что тебя убили, – прошептала она, – и я…

– Но я живой, – строго проговорил он, – и брат твой живой. Никогда – слышишь? – никогда даже не думай о том, чтобы лишить себя жизни. Ты даже не подумала о том, что, возможно, беременна. Не подумала ведь, верно? То-то же.

Алька растерялась. Вот об этом она точно не думала. И все-таки расплакалась, размазывая по щекам горячие слезы. Мариус целовал ее, собирая их губами, а потом сказал:

– Идем домой, маленькая птичка. А то подхватим простуду, чай, не лето.

– Идем, – согласилась Алька.

Она мертвой хваткой вцепилась в Мариуса, обхватила его за шею, а он поднял ее на руки.

Алька глупо улыбнулась, подумав, как, должно быть, удивятся домашние, когда они заявятся вот в таком интересном виде.

Эпилог

Дом встретил их сонной тишиной. Алька все прижималась к Мариусу, все еще не верилось, что – вот он, живой. Казалось, стоит разжать руки и отпустить, как он начнет таять словно мираж. И поэтому она крепко переплела пальцы и терлась лбом о грязную и колючую щеку, пропахшую кровью, болью и магией, и не спешила открывать глаза, потому что после портала невыносимо кружилась голова и тело словно покачивалось на волнах.

– Ну все, все, мы на месте, – хрипло прошептал он. – Давай-ка я тебя поставлю на ноги, Алайна-а-а…

Она вдруг сообразила, что Мариус и сам устал и, скорее всего, был ранен. А она, глупая курица, не желает слезать с рук.

– Ой, прости, – пробормотала едва слышно.

Но он и сам не торопился ее отпускать, даже когда ступни утонули в мягком ворсе ковра. Так и придерживал за талию.

Алька заглянула в кофейные глаза, ставшие такими родными, осторожно провела ладонью по щеке, скользнула подушечками пальцев ниже, к ключицам, потом к ребрам. И снова вспомнила, что Мариус пару дней провел в подземельях Магистра, и даже страшно подумать о том, что ему пришлось пережить. Но – живой. И даже на ногах крепко держится.

– Так, – Мариус решительно отодвинул ее от себя, – давай-ка начнем с того, что примем ванну. Посмотри на меня, птичка, я же грязен, как трубочист.

– Ты весь в крови, – кивнула Алька.

И вот это осознание того, что ее мужчина буквально залит засохшей кровью, внезапно отрезвило, выдрало из сладкого дурмана.

Алька вздохнула и осмотрелась. Оказывается, Мариус перенес их в свою спальню и они как раз стояли между дверью и роскошной кроватью, застеленной покрывалом с цаплями. За окном разгоралось утро, солнечные лучи снопами рассыпались по комнате, порхали редкие пылинки, привычно пахло деревом, кожей, горьким шоколадом.

Ее затрясло. Все равно не верилось, что все закончилось. Что оба они живы и что она стала просто человеком.

– Ну ну, птичка моя… Что это ты? Сделала самую важную часть работы, а теперь дрожишь?

Мариус, успевший облачиться в халат, принес Альке еще один и начал одевать ее, как маленькую. Алька млела от легких прикосновений, в доме было тепло и ее разморило от близости Мариуса, от ощущения безопасности.

– Что там было? – спросила она тихо. – Что случилось с Магистром?

Мариус положил ей руки на плечи и серьезно сказал:

– Магистра больше нет, Алайна. Тебе удалось расколотить артефакт в тот самый миг, когда все это еще имело смысл. Поэтому я тебе жизнью обязан. Но, знаешь, мне приятно быть обязанным именно тебе. Меня это не будет тяготить. А теперь идем вниз, попросим, чтобы нам организовали ванну.

Алька еще раз осмотрелась и удовлетворенно улыбнулась. Ей казалось, что по комнате, трепеща крылышками, летает маленькое тихое счастье. Ее личное, отвоеванное у судьбы. И пошла следом за Мариусом, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым ощущением – ворса к пяткам, теплого воздуха к лицу, мягкой ткани к телу.

Так, держась за руки, они спустились на кухню, и Алька вдруг вспомнила тот самый первый вечер, когда она, шатаясь и поминутно хватаясь за стенку, вот так же добрела до кухни – и увидела, как за столом сидели Тиберик и Робин, а Марго пекла пирожки. А сейчас там были только Марго и Эжени. Марго сидела в кресле, укрывшись вязаным пледом, а Эжени ловко лепила ватрушки, раскладывала творог с изюмом по лепешечкам из теста.

– Говорю вам, скоро вернутся, – убеждала Эжени старушку, – вот увидите. Не печальтесь, матушка, все образуется.

– Да как же… Не доживу. Точно не доживу! Сегодня на рассвете мне уже показалось, что небо дрогнуло и вот-вот свалится вниз, всех задавит, – сварливо кудахтала Марго. – Пастырь свидетель, это никуда не годится – выжить из ума.

– Так мне тоже это показалось, – спокойно отвечала Эжени. – А раз двоим показалось, так оно и было, и вы, матушка, из ума не выживаете, не беспокойтесь.

Эжени стояла спиной к дверям, а Марго вздыхала и смотрела в окно. Мариус негромко кашлянул, чтоб обратить на себя внимание.

Эжени резко обернулась, и испуганное выражение ее лица тут же сменилось на радостное.

– Пастырь! Какое счастье! Ниат Эльдор, вы вернулись! И ты, Алайна, вернулась! Марго, Марго! Вы только посмотрите!

Но Марго и так уже выбралась из кресла, шустро просеменила к ним и, не говоря ни слова, упала в объятия Мариуса.

– Мой мальчик, – прошептала, – мой самый лучший мальчик. Лучше всех.

– Да, это я.

Мариус одной рукой приобнял Марго, которая едва доставала ему до плеча, другой притянул к себе Альку. Так они и стояли. Эжени шмыгнула носом и торопливо отвернулась.

– Я так… это ничего…

– Как оно все сложилось? – подала голос Марго. Она все гладила Мариуса по руке, по плечу и смотрела на него так, словно он и вправду был ее самым-самым любимым мальчиком, ее сыном.

– Потом расскажу, – хмыкнул он. Затем кивнул Эжени: – Пойди и скажи Эндрю, чтоб в котел дровишек подбросил, нам бы помыться.

Через час Алька уже отмокала в огромной хозяйской ванне, такой огромной, что в ней можно было легко разместиться втроем или вчетвером. А так их было всего двое с Мариусом. Он сперва смыл с себя кровь, поливаясь из бадьи и стоя на мраморном полу, и только потом полез к Альке. Уселся напротив, положил руки на бортики и откинул назад голову. Глядя на Мариуса сквозь белый, пахнущий лавандой пар, Алька решила, что он – самый красивый, самый сильный и вообще самый лучший мужчина на свете. Не беда, что весь в старых отметинах. В конце концов, мужчину шрамы только украшают.

Вода была теплой, и Алька изо всех сил боролась с дремой. Все же она устала, очень устала. Да и Мариусу тоже несладко пришлось.

– У нас есть пара дней, – негромко сказал он, – не больше.

– Почему? Ведь теперь…

– Вот именно, птичка. Теперь Пелены нет, мир наполнен магией, бывшие крагхи наверняка потянутся на более плодородные земли, к людям то есть, а люди вряд ли будут готовы их принять с распростертыми объятиями. Появятся новые маги, те, кого задело при разрушении Пелены, появятся новые артефакторы и артефакты. Старые-то не работают. В общем, скоро может стать жарко.

Алька поежилась. Нарисованная Мариусом перспектива пугала до дрожи. Неужели начнется война? Нет, нельзя же так! И как тогда они будут? А Тиб? Он же в Эрифрее, в школе.

– Но! – Мариус сделал многозначительную паузу. – Но рано или поздно все утрясется, уляжется. Думаю, мы как-нибудь эти перемены переживем.

– Надзор мог бы помочь навести порядок, – сказала Алька первое, что в голову пришло, – но неизвестно, что будет на уме у следующего Магистра.

Мариус внезапно усмехнулся и весело ей подмигнул.

– Почему же? Я, так и быть, буду с тобой делиться своими планами.

– Ты – следующий Магистр?

– Так ведь предыдущий назначил меня своим преемником, – было видно, что Мариус веселится от души, – сам написал распоряжение и оставил в кабинете.

– Он ведь не собирался умирать, с чего бы? – Алька подозрительно прищурилась. – Не хочешь мне рассказать и это?

– Хочу. Но не сейчас.

Склонив голову к плечу, Мариус поманил ее к себе.

– Иди сюда. Помнится, я грозился тебя отшлепать за отвратительное поведение на скале, когда ты собралась распрощаться с жизнью. Иди-иди, птичка.

Отшлепать?

Алька почувствовала, что щекам стало жарко. Так, что даже прикрыла руками грудь под водой.

Мариус притворно вздохнул, а потом резко подался вперед, на Алькину сторону, так что она даже не успела и пикнуть. Прижал к бортику, несколько мгновений вглядывался в ее лицо, а потом поцеловал. Вот так просто, ни о чем больше не спрашивая.

Алька не стала отворачиваться. Несмотря на усталость, ей почему-то все равно хотелось этих поцелуев, этих бережных, вкрадчивых прикосновений. Но все-таки он оторвался от нее на минутку, чтобы сказать:

– Я не знаю, как жил без тебя, птичка. Наверное, это были не самые лучшие годы моего существования… Я тебя люблю, Алайна. А ты? Ты что-нибудь скажешь?

Алька помолчала.

Вспомнила свои глупые попытки осознать, что же чувствует к Мариусу.

Ее чувство было невозможно измерить или как-то описать. Но оно существовало, жило и на самом деле было таким глубоким и всеобъемлющим, что даже подходящего слова не находилось. «Люблю» – этого казалось так мало по сравнению с тем, что она сейчас чувствовала.

Но поскольку ничего другого не придумалось, она посмотрела Мариусу прямо в глаза и прошептала:

– Я тебя тоже люблю, Мариус. И это правда. Даже не знаю, как это получилось.

Потом он снова ее поцеловал, но как-то совсем по-другому, напористо и требовательно. Повсюду была теплая вода – и его руки, так умело будящие в ней жаждущую ласк женщину. Алька стонала и выгибалась, когда Мариус ласкал ее грудь, когда прикусывал чувствительную кожу, заставляя ерзать под собой и умолять, просить о большем. Алька обнимала его бедрами, стремясь быть еще ближе, так, чтобы между ними совсем ничего не осталось, чтобы врасти друг в друга, стать целым. И когда мир вспыхнул перед глазами и рассыпался мелкими цветными пятнышками, Алька обмякла в воде, продолжая обнимать своего мужчину. Он уткнулся носом ей в ямку у основания шеи и молчал, а она зарылась пальцами ему в волосы и рассеянно гладила, все еще не понимая, как могло случиться, что они – вместе. Страж Надзора и двуликая, которые, впрочем, ради себя не побоялись перевернуть мир.

А когда посмотрела на свою руку, испуганно пискнула. На кончиках пальцев, искрясь, плясали колкие мерцающие искорки.

– Мариус, – шепотом позвала она, – посмотри. Что это?

Он повернул голову и вздрогнул. Алька почувствовала, как его тело напряглось. А потом Мариус вдруг тихо рассмеялся, совсем как мальчишка, сделавший удивительное открытие.

– Это магия, птичка. Это тебя зацепило, когда ты разбила артефакт и высвободила все энергетические потоки.

– Магия? Но как же так! – Алька с недоумением смотрела на веселые искры.

– Выходит, ты тоже теперь маг, – сказал Мариус, не переставая улыбаться, – мой самый сильный и могущественный маг.

У них действительно было мало времени, и поэтому следующим утром они отправились в Эрифрею. Конечно же порталом. И Алька впервые надела то самое платье из голубого с сиреневым отливом бархата, с расшитыми жемчугом рукавами. Оно, конечно, было немного не по сезону, но, во-первых, Мариус совершенно серьезно потребовал посетить «Золотой ирис» и выбрать там шубку, во-вторых, в Эрифрее было теплее, чем в Роутоне, ну а в-третьих, если путешествовать порталами, замерзнуть попросту не успеешь.

Он ждал ее в холле, и едва Алайна появилась на лестнице, тут же впился в нее цепким, таким привычным взглядом. Сам Мариус был одет в форменный сюртук приора Надзора, черный с золотыми шнурами, означающими высшую ступень посвящения.

– Ты такая красивая, Алечка, – сказал он, протягивая ей руку и помогая сойти с последних ступеней.

А у Альки в голове как будто вторил голос мамы: «Ты такая красивая, Алечка».

И от этого сладко щемило в груди, хотелось остановиться, обдумать все происходящее. Но времени не было, а дел впереди полно.

Поэтому через час она уже стояла перед высоким зеркалом в том самом «Золотом ирисе», вполуха слушая льстивые шепотки продавщиц и с изумлением рассматривая пушистое манто на своих плечах, сшитое из шкурок светло-серых зверьков.

А еще час спустя они с Мариусом рука об руку шли по аллее к школе для мальчиков. Свободной рукой Алька прижимала к себе пухлый сверток, содержимое которого предназначалось Тиберику и над которым, посмеиваясь, как следует поработал приор Эльдор.

В Эрифрее действительно было чуть теплее, чем в Роутоне, но все равно зима неотвратимо вступала в свои права. Небо затянуло сизыми тучами и нет-нет да и срывались мелкие снежинки.

Пришлось немного подождать в холле, пока Мариус ходил позвать воспитателя, чтобы тот привел Тиба. Она подумала о том, что стоило бы потом зайти к директору, чтобы поблагодарить его за «Дыру в стене», которая сыграла решающую роль во всем происшедшем. Но к директору – чуть позже. Они обязательно пойдут к нему, и Мариус, возможно, даже расскажет о том, что произошло на самом деле. Сейчас стоило дождаться Тиба.

Сперва вернулся Мариус. Подошел к ней и, положив ладони на талию, притянул к себе. Алька подняла голову и взглянула в лицо мужчины, которого любила. Она каждый раз на него смотрела и не могла налюбоваться. И как он ей мог казаться некрасивым, злым и старым? Благородное лицо. Высокий лоб, черные брови вразлет. Выразительные глаза, твердый подбородок. И красиво очерченные губы, которые умеют быть такими нежными. Как она раньше не рассмотрела? Или, наоборот, рассмотрела, но не сразу поняла, что именно увидела?

– Волнуешься? – тихо спросил Мариус.

– Немножко, – прошептала Алька. – Даже не знаю, как ему сказать.

– Я скажу, – решительно ответил он.

В этот миг из арочного прохода вынырнул воспитатель, за которым шел Тиберик. Алька смущенно отодвинулась от Мариуса, с удивлением разглядывая брата. Ей казалось, что за прошедшие дни Тиб как-то сильно вытянулся, подрос, и личико обрело очень вдумчивое выражение. Как-то он очень стал похож на своего отца, приемного отца Альки. На Тибе была темно-коричневая школьная форма, штанишки и курточка, и белая форменная рубашка.

– Алечка! – воскликнул он и остановился как вкопанный.

Прижал ладошки к груди, глядя на нее широко распахнутыми глазами, и уже чуть тише добавил:

– Какое пла-атье!

Потом взглянул на Мариуса и решительно побежал к нему, порывисто обхватил за ноги и обнял, прижимаясь лбом к полам черного сюртука.

– Ниат Эльдор! Я по вам ужасно, просто ужасно соскучился. И Алечку ждал… А это вы ей платье купили?

Мариус потрепал мальчика по макушке, потом мягко отстранил его.

– Я и тебе кое-что купил.

Тут Алька сообразила, что самое время вручать подарок и что Тиб первым обнял Мариуса, а вовсе не ее. Но она не рассердилась, наоборот. Мальчики всегда тянутся к мужчинам. И дружба у них тоже мужская, и интересы свои, другие. Отверткой в артефактах поковыряться или там из деревяшек кораблик смастерить.

Она присела на корточки перед Тибом и протянула ему сверток:

– Тиб, это тебе.

– А что это?

– Открывай, тебе наверняка понравится, – сказала Алька и, не удержавшись, погладила его по щеке. – Открывай.

Ведь это по-прежнему был ее маленький братик, такой родной и любимый.

Внутри оказалась самая обычная жестяная банка с печеньем, перетянутая алой лентой.

– Открывай-открывай, – добавил Мариус, – попробуй одно. Я думаю, понравится не только тебе, но и твоим соседям по комнате.

Тиберик недоверчиво глянул на него, а потом, решившись, потянул за ленту и снял крышку.

Печенье, которое лежало внутри, выглядело вполне обычным овсяным печеньем с сахарной глазурью. Однако стоило Тибу взять одно, как оно, рассыпая золотые искры, выпрыгнуло из пальцев, подскочило высоко над головой, а затем, сделав круг, мягко приземлилось обратно Тибу на ладонь.

– Ух ты! – выдохнул он. – А его есть-то можно?

Мариус, которому и самому, видать, понравилось выступление печенья, усмехнулся:

– Конечно, можно. Но только когда оно полетало и осталось без магии.

– А если его съесть с магией? – серьезно спросил Тиб. – Я тоже летать начну, как печенье?

Мариус озадаченно глянул на Альку, но она только строго поджала губы. Еще чего не хватало. Полная школа летающих мальчишек.

– Люди от этого не летают, – сказал Мариус. – Послушай, Тиб, мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Тиберик с опаской откусил кусочек печенья, пожевал.

– Вкусное. Спасибо вам, ниат Эльдор. Можно я всех угощу?

Мариус улыбался как-то особенно светло, и Алька поймала себя на мысли, что готова бесконечно долго смотреть на эту улыбку.

– Только выслушай сперва, – строго сказал он. – Я сделал твоей сестре предложение, и она ответила согласием.

Тиб недоуменно захлопал глазенками, испуганно посмотрел на Альку.

– Я выхожу замуж за ниата Эльдора, Тиб, – пояснила она.

– А-а-а, вот что! – Тиберик напустил на себя важный вид. – Выходи, конечно. Где еще такого жениха найдешь: Лучше уж точно не попадется. А вы, ниат Эльдор, не будете ее обижать?

– Не буду, – серьезно пообещал Мариус. – Клянусь, не буду. Больше никогда.

Сноски

1

Фье – обращение к женщине или девушке низшего сословия.

Content

Оливия Штерн
Страж её сердца

Пролог

Глава 1 Приор Роутона

Глава 2 Алайна Ритц

Глава 3 Эрифрейский архивариус

Глава 4 Затишье

Глава 5 Незваные гости

Глава 6 Запланированное путешествие

Глава 7 Бал осеннего равноденствия

Глава 8 Фамильное кольцо

Глава 9 По ту сторону

Глава 10 Тебе здесь тоже не рады

Глава 11 Тайные комнаты

Глава 12 Башня Магистра

Эпилог

Сноски