Джонатан Л. Говард

Иоганн Кабал, детектив

Jonathan L. Howard

JOHANNES CABAL, THE DETECTIVE

Печатается с разрешения автора и литературных агентств

Rogers, Coleridge & White Ltd. и Andrew Nurnberg.

В оформлении использована иллюстрация Сергея Неживясова

Copyright © 2010 Jonathan L. Howard

© Надежда Алексеева, перевод, 2020

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

«Иоганн Кабал, детектив» не просто стоит наравне с первой книгой цикла, но превосходит ее».

Fantasy Book Review

У этой книги нет ни одного провисания, каждая деталь работает, как часы. Просто невероятный роман.

SF Book Review

«Иоганн Кабал, детектив» – это настоящее удовольствие, во многом благодаря тому, как автор строит свою историю. Герои и ситуации необычны, повороты сюжета непредсказуемы. Говард работает со многими тропами классического детектива, – убийство в закрытой комнате, финальное собрание всех персонажей для выяснения убийцы – но каждый раз придает им иной ракурс, делая нечто совершенно новое.

Denver Post

* * *

Посвящается Луизе

Грехи любые только говорят,

Но вопиет убийство. Омывают

Земли пространства водные стихии,

Но пролитая кровь стремится ввысь,

Росою окропляя небеса.

Джон Уэбстер [1]

Глава ПЕРВАЯ

В которой поджидает смерть и завязывается интрига

В камере для приговоренных воняло кошками.

Здесь не водились крысы и тараканы, за что Иоганн Кабал – некромант, пользующийся дурной славой в определенных кругах, – был благодарен. Однако ради отсутствия вредителей приходилось терпеть целую армию кошек, что совершенно безнаказанно проникали внутрь и сновали по подземельям замка Харслаус. Откидные окошки для них были сделаны даже в дверях камер. Ни для кого не было секретом, что стражники придерживались куда более высокого мнения о животных, чем о заключенных. После того, как Кабалу устроили экскурсию по помещениям – она заключалась в том, что его спустили с лестницы и наорали на него, – у него не осталось сомнений, что любой вред, нанесенный усатым, вернется ему сторицей.

И вот теперь он – весь покрытый шерстью, оставленной бессчетным числом поколений кошачьих, гордившихся своей шкурой, – сидел и ждал, когда у властей найдется минутка, чтобы его казнить. Наверное, все могло сложиться гораздо плачевнее, однако, как Кабал ни смотрел на ситуацию, он никак не понимал, куда уж хуже. Поэтому он принялся размышлять о том, как вообще попал в подобный переплет. Строго говоря, искусство некромантии заключалось в том, что вызывали души умерших и, задавая им вопросы, с их помощью предсказывали будущее. Кабал считал этот способ довольно убогим. У мертвецов было неплохо с историей, чуть хуже они разбирались в настоящем, а уж в том, что касается грядущего, оказывались вообще бесполезны. На то они и трупы. Но именно такое определение давали некромантии словари.

Однако с годами стало ясно, что прекрасные слова «некромантия», «некромант» и «некромантский» растрачиваются на бесполезные определения – тогда у лексической группы проснулась совесть, и она слегка сместилась в сторону более интересного обозначения. «Магия, связанная с мертвецами» звучало солидно. Вызывать призрак тетушки Матильды, чтобы узнать, какие цифры выпадут в лотерее на следующей неделе, было скучно – куда веселее, когда маньяк с козлиной бородкой выпускает на свободу армию скелетов. Прекрасный пример эволюции языка, который несомненно дарит радость. У Иоганна Кабала не было времени на всяких тетушек Матильд – ни в этом мире, ни в загробном. Новое определение некроманта ему прекрасно подходило – он занимался тем, что поднимал мертвецов (хотя был не по части воинов-скелетов – их он оставлял некромантам, склонным к театральщине). Прежде всего Иоганн Кабал считал себя ученым, который занимается поиском лекарства от ужасной болезни. Смерти. Занятие само по себе похвальное, если бы не применяемые методы, его манеры и провальные эксперименты, результаты которых потом шатались по округе, пугая деревенских. Но даже это можно было бы простить – фармацевтические компании творили что похуже, – если бы не дурная слава, которую некромантия получила благодаря всяким пафосным субъектам, ее практикующим. Никто не имеет ничего против воинов-скелетов, когда они преследуют Ясона и аргонавтов на экране телевизора, но когда они ломятся к вам в двери… Это уже совсем другое дело. Кровавая кисть оставила следы на репутации всех некромантов, и Кабал, который желал лишь спокойно заниматься своими изысканиями, вдруг обнаружил, что его профессия вне закона, а практика карается вполне себе смертельным исходом. Подобное положение вещей не могло не раздражать. Особенно когда тебя ловили.

А произошло это вот как. Кабал пытался взять книгу в библиотеке Университета Кренца. Книга являлась частью «Особой коллекции», и он намеревался позаимствовать ее на продолжительный и не установленный четко период. Коль скоро он ожидал противодействия со стороны библиотекарей, то решил отправиться за книгой в половине второго ночи в праздничный день и наверняка преуспел бы в своей затее, если бы не огромный мастиф, который патрулировал коридоры и о котором информаторы забыли предупредить. Когда библиотека вновь открылась, сотрудники обнаружили Кабала в читальном зале, а сверху на нем стоял чересчур дружелюбный стокилограммовый пес и заливал его слюнями. Чуть в стороне, вне досягаемости, стоял видавший виды саквояж, в котором нашлись огромный револьвер, набор хирургических инструментов, блокнот, исписанный убористым почерком, обитый изнутри футляр с несколькими запечатанными пробирками, в которых плескалась мутная жидкость, и копия «Principia Necromantica, или Принципов некромантии» в формате ин-кварто[2].

Никто не хотел затянувшейся тяжбы. Никто вообще не был заинтересован в судебном разбирательстве, поэтому Иоганна Кабала просто проинформировали, что его ждет казнь, и отвезли в замок Харслаус. Произошло это почти месяц назад, и он уже начинал скучать. Он прекрасно понимал, что приговор будут приводить в исполнение так же «официально», как выносили, то есть где-нибудь на рассвете дверь в камеру распахнется, его оттащат в темный подвал, перережут глотку, а подергивающийся труп бросят в канаву. Но разве мог он с этим что-нибудь поделать? А если нет, то зачем беспокоиться? Однако до сих пор ничего не происходило; его по-прежнему кормили, причем почти съедобной едой, а кошки поумнее давно усвоили, что стоит держаться подальше от его камеры. Так чего же они ждали? Кабала посещало смутное и неприятное чувство, будто где-то у кого-то есть на него планы.

А потом все случилось именно так, как он и предсказывал. В предрассветный час его разбудил звук распахнувшейся двери, и, прежде чем он собрался с мыслями, на голову ему натянули мешок и потащили по лабиринту коридоров. Он не пытался сопротивляться: его сопровождали по меньшей мере четверо, и даже самый мелкий среди них походил на мастодонта. Оставалось лишь сохранять спокойствие и ждать малейшей возможности сбежать, если таковая представится; ну а в случае, если ничего не выйдет и ему придется умереть, то с момента его последнего визита в Ад, процедура допуска туда была рационализирована.

Какое-то время его то тащили, то несли, а затем швырнули на стул. Мешок сорвали с головы – в ярком свете Кабал заморгал, разглядев угрюмого толстяка, который точил опасную бритву о полоску кожи. Кабал уже отошел от шока и подивился тому, что для подобных тайных казней на постоянную основу наняли палача. Его хладнокровие слегка дало трещину, когда грубые руки сорвали с него вонючую одежду. Любые жалобы по поводу столь бесцеремонного отношения, которые он собирался озвучить, захлебнулись, когда его бросили в ванну с мыльной водой и принялись натирать губками. Он все еще сплевывал пузыри, когда его снова вытащили, усадили на стул и размазали пену по лицу, после чего толстяк – прожигая взглядом – схватил его за горло и провел бритвой.

Кабал тут же прекратил всякое сопротивление. Толстяк скосил глаза на пену и щетину, свисавшие с лезвия, и махнул бритвой – грязь слетела одним шлепком и приземлилась в углу с отчетливым хлюпающим звуком.

– Довольно тепло для этого времени года, не так ли, сэр? – проскрежетал он, взглянув на Кабала. Лезвие вновь взметнулось.

Спустя десять минут Кабал – чисто выбритый, отмытый и одетый в недавно отглаженный костюм – любовался собой в зеркале. Ростом он был чуть выше шести футов; правда, обычно предпочитал зачесывать свои светлые волосы назад, да и костюм, который ему вручили, оказался не черным, а темно-серым, но в целом он был доволен своей внешностью. Он выглядел вполне солидно и серьезно, а Иоганн Кабал был очень серьезным человеком.

– Неплохо, – сказал он, проводя ладонью по подбородку. – Отнюдь неплохо. Вы тюремный цирюльник?

– Нет, сэр, – ответил мужчина, убирая бритву и ремень для заточки. – Я палач. Но неплохо иметь в запасе и другие навыки. Кстати, доброе утро.

Кабал глядел вслед уходящему палачу, испытывая довольно противоречивые чувства.

– Чувствуете себя человеком, герр Кабал?

Он обернулся посмотреть на вошедшего, и у него тут же закралось подозрение, что все это время он стоял там, в тени. Голос принадлежал человеку образованному. Кабал мысленно вздохнул – похоже, у всего происходящего имелась политическая подоплека, а политика и политики его неимоверно утомляли.

– Не больше, чем обычно, – ответил он. – Полагаю, отпускать меня никто не собирается?

– И неправильно полагаете, – заявил незнакомец и шагнул в круг света. Стройный мужчина под сорок, с усами, прекрасно смотрелся в форме капитана Имперских гусар – доломан, накинутый на плечи, под мышкой зажат кивер. Осанка и гордо висящий на шее орден говорили о том, что мужчина принадлежит «земельной аристократии». Он подошел к столу, на котором лежала старая одежда Кабала, смел ее на пол и присел на краешек. Вынув портсигар, он достал одну сигарету себе, а затем протянул футляр Кабалу.

– Курите, герр Кабал?

– Исключительно в антиобщественных целях, – ответил он, не проявив интереса к портсигару.

Гусар улыбнулся, убрал портсигар и зажег сигарету.

– Вам известно, кто я?

Кабал пожал плечами, ничего не выражая этим жестом.

– Я – граф Марша́л из Императорской личной гвардии. Ну?

Кабал поднял палец, показывая, что хочет спросить о чем-то.

– Может, это я столь ярый поборник номенклатуры, но разве титул «император» не подразумевает существование империи? Не слышал, чтобы Миркарвии удалось урвать у своих соседей хотя бы дюйм земли, ну, если не вспоминать случая со сломанным угломером. Да и тот кусок вам позже пришлось вернуть.

– Думал, вы образованный человек, герр Кабал. Разве вы не слышали о Миркарвианской империи и династии Эрцихов? Вы меня разочаровали.

– Естественно, слышал. Но то история прошлых веков. Нельзя ссылаться на дела давно минувших дней так, словно они произошли вчера. – Он взглянул на графа и тут же поправился: – Хотя, пожалуй, вам можно. Я погорячился.

Граф повертел головой, будто разминал затекшую шею.

– Вы верите в то, что история может повториться? В то, что прошлое повторится вновь? Лично я верю. Другие имена, другие лица, но роли – те же. Люди будут вести войны с новым оружием, новыми тактиками, но цели не изменятся.

Кабал считал все это бредом, но понимал, что для третьесортного аристократишки из глуши, чей лавровый венец давно покрылся пылью, подобная теория звучала очень даже утешительно. Однако было бы крайне неудобно расстаться с жизнью, если вдруг разговор пойдет не так, поэтому он ответил:

– Я не историк. Так что не мне комментировать.

– Но вы не согласны со мной. Впрочем, это неважно.

По тому, как это было сказано, Кабал решил, что подобная ремарка часто слетала с губ графа, после чего люди, чье мнение считалось неважным, плыли по реке лицом вниз. Предприняв над собой усилие, он попытался вести себя дипломатично.

– Вы прекрасно осведомлены о том, чем я занимаюсь. Мне приходится смотреть на перспективу. Возможно, в том, что вы говорите, и есть доля истины. Проводя собственные исследования, я подмечал повторяющиеся в веках паттерны. Однако история не входит в сферу моих интересов. У меня никогда не возникало желания анализировать эти закономерности.

– Закономерности? Ну да. – Какое-то время граф размышлял. – Да, мне нравится это определение. Паттерны, формирующиеся во времени. Судьба как манифестация геометрии. Неоспоримая, словно число «пи». Да! – Глаза его замерцали странным блеском. Марша́л улыбнулся и начал расхаживать взад-вперед, жадно затягиваясь сигаретой. – Да!

У Кабала зарождалось неприятное чувство касательно графа. Опыт подсказывал, что все военные аристократы делятся на два класса. Большинство шли в армию, потому что им нравилось носить форму: они ужасно относились к своим камердинерам, тратили целое состояние на воск для усов и делали все, дабы понравиться тому типу женщин, что завидуют лошадям кавалеристов. Однако незначительное меньшинство отправлялось служить, потому что у них имелись планы, стратегические планы. И лишь крохотная часть этого меньшинства обладала достаточным умом, чтобы претворить эти планы в жизнь. Что ни говори, граф Марша́л, может, и был сумасшедшим, но вдовесок он был еще и умен. Поэтому Кабал, который обычно проявлял нетерпение по отношению ко всему остальному человечеству, дал Марша́лу закончить свою мысль, или по крайней мере не прерывал его, пока у него оставались сигареты.

Граф выбросил окурок, придавив его каблуком начищенного сапога, и тут же, не успев еще искрошить первый бычок, вынул портсигар и достал следующую сигарету.

Кабал понял, что оказался во власти полоумного заядлого курильщика. Что за чудесный денек.

– У Миркарвии есть планы, герр Кабал. Великие планы. Миркарвианская империя не просто сноска на странице учебника истории. Мы – проект будущего.

Кабал вспомнил то немногое, что ему было известно о произволах Миркарвианской империи, и подумал, что такое будущее придется по вкусу только самим миркарвианцам.

– Через десять дней император Антробус II произнесет речь с балкона дворца на площади Победы. Он сообщит людям, что прошло время, когда Миркарвия жила в тени своих соседей, и отныне мы не станем терпеть присутствие иностранных шпионов и агентов на нашей земле, что пришла пора вскарабкаться на вершину величия и подъем стоит начать прямо сейчас. В это время тайная полиция обрушится на известных нам шпионов и симпатизирующих им лиц. Мы положим конец их козням, что разрушают национальный дух, – патриоты начнут действовать совместно, чтобы… Я вас утомил?

Кабал закончил зевать.

– Прошу прощения. Мой сон прервали. В общем, вы собираетесь превратить свою страну в полицейское государство и искоренить всех диссидентов. Вы не первый и уж точно будете не последним.

– Вы не одобряете наших действий.

– Мне все равно. Люди – скот. Поступайте, как хотите, – это ваша страна. Я лишь гадаю, каким образом я фигурирую в ваших планах.

– А вы сосредоточены. Мне нравится. Уважаю людей, которые четко мыслят. Фракции несогласных отравляют умы. Необходимо действовать быстро, пока не стало слишком поздно.

– Революция.

– Восстание. Гражданская война. Естественно, именно этого и ждут наши враги. Я… мы не можем допустить, чтобы подобное произошло. Объявление императора задушит повстанческое движение в зародыше. Действия полиции не позволят ситуации повториться. А затем мы сможем двинуться дальше и продвигать наш судьбоносный манифест. Есть лишь одна загвоздка.

«А, так я и думал. Наконец-то мы дошли до сути вещей».

Граф Марша́л какое-то время разглядывал потолок и слегка хмурился, пытаясь подобрать следующие слова. Наконец он сказал:

– Император мертв. Мертвее не бывает.

– И как давно? – бесцеремонно спросил Кабал.

Не было смысла прикидываться, когда стало совершенно очевидно, чего от него хотят.

– Три часа. Последнее время он неважно себя чувствовал. Мы подозревали худшее, но надеялись на лучшее. Однако, увы. – Губы графа дернулись в диком оскале. – Дряхлый глупый сукин сын. Ему нужно было всего-то продержаться, пока он не произнесет свою речь – потом мог бы подыхать хоть на месте. Дело тут же превратилось бы в крестовый поход. «Мы должны выполнить последнюю волю покойного императора!» Да, вышло бы грандиозно. И. – он многозначительно взглянул на Кабала, – так оно и будет. Император произнесет речь. А затем умрет. Именно в таком порядке. От этого зависит будущее Миркравии. И ваше.

– А нельзя просто бросить клич «Император мертв, да здравствует император»? У вас что, нет запасного монарха на такой случай?

– Сыну императора всего восемь, и он не слишком смышленый. Его Императорское величество уронил малыша в раннем возрасте головой вниз, что сказывается. Придется объявлять регента…

– Им, без сомнения, станете вы?

– Естественно, но к тому времени, когда власть окажется в наших руках, мы по уши увязнем в крестьянском восстании. Сперва должна быть произнесена речь, как и планировалось.

Кабал оправил пиджак.

– Мне потребуется моя сумка со всем содержимым. Включая «Principia Necromantica».

– Книга, которую вы пытались украсть? Университетским корифеям это не понравится.

– А им и не должно это нравиться. Скажите, что они должны пойти на жертвы ради великой славы Миркравии. Ну а если им это придется не по вкусу, пообещайте, что тогда их навестит тайная полиция и во всех подробностях расскажет, что значит быть патриотом.

Граф криво ухмыльнулся:

– Вам стоило пойти в политики.

– Я проигнорирую это заявление. Еще мне понадобится лаборатория, причем немедленно.

– Конечно. Ассистенты?

– Я работаю один. Если вы настаиваете на том, чтобы приставить ко мне шпиона, который будет докладывать обо всех моих действиях, пусть тогда он тихонько сидит в углу и не мешается. Я сделаю так, чтобы ваш император сошел за вполне живого человека, а вы вернете мне мою свободу. По рукам?

– Практически. Боюсь, есть один предмет, который я не могу вам вернуть. Я про ваш револьвер – по очевидным причинам. Зачем вы вообще носите с собой такую пушку? У нее пули в диаметре больше полутора сантиметров.

Кабал пожал плечами.

– Пистолет – орудие убийства. А в этом деле важна не аккуратность, а гарантированная точность.

– Людей убивают не пушки. Людей убивают люди.

– Но оружие значительно упрощает дело. Так что, мы договорились?

У них все было готово для Кабала. Его тайком вывели из тюрьмы и по жутко запутанному секретному маршруту доставили в Имперский дворец. Огромная ванная комната, по размеру превосходившая иные бальные залы, что ему доводилось видеть, была отмыта, продезинфицирована и заполнена хирургическими столами и оборудованием. Очевидно, его казнь откладывалась, потому что император мог умереть в очень неподходящий момент. Это раздражало: Кабал не любил быть пешкой в чьей-то игре.

Покойный Антробус II лежал голый на спине на операционном столе, а рядом стояла тележка с инструментами. Возле нее покоился саквояж Кабала. Подойдя к столу, Кабал понял, что на подносе разложили его собственные инструменты – они были стерилизованы и готовы к работе. Ради интереса он раскрыл сумку и обнаружил, что Марша́л свое слово сдержал – все, включая «Principia Necromantica», оказалось на месте, кроме револьвера.

Кабал бросил взгляд на мертвеца. Судя по всему, Антробус не был приверженцем диет и спорта. Одна нога явно страдала от подагры, а живот трепыхался словно незастывшее бланманже. Кабал быстро оценил примерный вес трупа, подсчитал имеющиеся в наличии пробирки с реагентом и решил, что этого недостаточно.

Марша́л сидел на мраморном парапете рядом с водонагревателем и постукивал сигаретой по серебряному портсигару. Кабал поднял палец в предупредительном жесте.

– Курите в другом месте. Тут имеется морозильник для мяса?

Граф с тоской посмотрел на сигарету и убрал ее обратно.

– Да.

– Превосходно. – Кабал набрал немного жидкости из одного фиала в пятимиллиметровый шприц и ввел ее в холодную, неподвижную сонную артерию императора.

– Препарат запустит каталитическую реакцию в сердечно-сосудистой системе монарха, тем самым замедлив процесс разложения. Остальное довершит морозильник. – Кабал вытащил блокнот и быстро что-то записал. – Пока император находится на охлаждении, я синтезирую необходимые реагенты. Мне потребуются следующие компоненты. – Он направился к графу, на ходу вырывав листок, и вложил его в ладонь Марша́лу. Тот прочел список. – Время не ждет, граф.

Граф постучал по бумажке.

– Два фунта только что вырезанных гипофизов. Не уверен, что имперские бакалейщики торгуют чем-то подобным. Непросто будет собрать все необходимое.

– Это, – Кабал двинулся обратно к императору, – не моя проблема. Если вы хотите, чтобы сия масса жира голубых кровей произнесла речь в назначенный срок, вы добудете все, что я прошу.

Кабал повесил пиджак на барашковую гайку операционного светильника и принялся закатывать рукава:

– И сделаете это как можно скорее.

Несколько мгновений казалось, будто граф собирается что-то сказать. Затем он передумал, выпрямился.

– Я прослежу, чтобы вам доставили все. – он снова взглянул на список и скривил губы, – …компоненты.

Марша́л вышел из комнаты, его сапоги громко цокали – резкие звуки отражались от выложенных плиткой стен.

В коридоре он щелкнул пальцами – в мгновение ока подле него вырос адъютант. Граф передал ему список.

– Добудьте все ингредиенты как можно скорее и отдайте Кабалу.

Адъютант, принадлежавший к наиболее многочисленной прослойке солдат-аристократов и даже имевший улей – все во имя славы своих усов, – беззвучно зашевелил губами, читая список.

– Сэр, а что такое эти гипофизы? Для несведущего.

– Гипофиз находится в мозгу у человека, никто его добровольно не отдаст. Прочешите морги. Но помните – гипофизы нужны нам свежими!

– Судя по всему, они не очень большие. Потребуется не один и не два источника, чтобы набрать этих негодников на пару фунтов. Что если в моргах мы не найдем столько, сколько нужно?

Граф пристально посмотрел на адъютанта.

– Тогда отыщите доноров, – сказал он с намеком, который понял даже лейтенант Карштец.

– Есть! – ответил тот и промаршировал к выходу, цокая каблуками сапог, которые выглядели куда более блестящими, чем он сам. У дверей лейтенант остановился и повернулся. – И еще, сэр. Когда наш приятель некромант выполнит, что от него требуется, и оживит старину Антробуса, чтобы тот выступил с речью, вы по-прежнему хотите, чтобы я его того?

Граф ненадолго задумался.

– Нет, небольшие изменения в плане. Когда Кабал закончит – вне зависимости от того, преуспеет он или нет, – я не хочу, чтобы вы его убивали. – Рука графа легла на эфес сабли. – Я сам это сделаю.

По всему городу в заключениях меняли причины смерти, чтобы оправдать изъятие мозга. Внезапно оказывалось, что мужчины, которых нашли с кинжалом в спине, умерли от инсульта. Особо принципиальные сотрудники морга сочли уместным пожаловаться.

– Что за ерунда! – рявкнул на лейтенанта Каршетца районный следователь, когда они стояли у стола со свежим трупом молодого человека. – Я категорически запрещаю вскрывать череп этого мужчины, когда совершенно очевидно, что причина смерти – ранение мечом в грудь! Возможно, ему и стоило проверить голову до того, как он ввязался в дуэль, но сейчас уже слишком поздно.

– Нет, уверяю вас, сэр, – сказал Каршец. – Этот мужчина умер от апоплексического удара, вызванного паталогическими изменениями. – он вытащил смятый листок бумаги из ташки и прочел: – …шишковидной железы. – Он снова убрал листок. – Она, знаете ли, находится в мозгу.

– Да в курсе я, где она находится! Я не понимаю, каким образом ранение мечом связано с… Ааагх!

В этот момент лейтенант Каршец потерял терпение, вытащил меч и проткнул следователя. Затем вытер лезвие о подвернувшуюся простыню и спрятал клинок в ножны.

– Видите? – спросил он помощника следователя, который хорошенько струхнул и стал серого цвета. – Ранение мечом в грудь, а умер он от чего?

– Паталогического изменения… шишковидной железы? – рискнул предположить помощник следователя.

– Отлично! Так и знал, что вы сможете занять место теперь, когда этот. – лейтенант сделал неявный жест в сторону мертвого следователя, – герр Бедняга откинул копыта. В общем, будьте человеком и извлеките орган, послуживший причиной смерти. Засуньте в банку, когда закончите, за ней зайдет маленький человечек. Мне пора – в городе настоящая эпидемия. Счастливо оставаться!

Кабал работал медленно, но уверенно. Он практически не спал, ел мало и едва ли разговаривал, разве что требовал очередной реагент или прибор. О каждом его шаге докладывали графу Марша́лу – о каждой капле из пипетки, обо всех наблюдаемых процессах; в короткие промежутки, пока некромант спал, его записи выкрадывали, копировали и возвращали на место. Граф изучал их, но ничего не мог разобрать – он счел их каким-то персональным шифром и передал в отдел криптографии Имперской службы разведки. Чуть менее загадочным – по крайней мере для проницательного взора графа – оказалось требование доставить пятьдесять футов недавно сбритой кошачьей шерсти. Тюремщики замка Харслаус еще долго будут ходить все перебинтованные. А мешок с плодами их трудов нетронутый стоял в углу. Граф прекрасно понимал, когда речь шла о мелкой мести, и приветствовал ее: подобное поведение говорило о том, что Кабал куда более человечен, чем пытается казаться, и что где-то внутри, пусть и глубоко запрятанное, в нем живет чувство юмора, хотя и жестокое. Человек познается по поступкам, а граф предпочитал знать, с кем имеет дело.

Приближался день торжественной речи, и Кабал наконец послал за останками покойного императора. Его уложили оттаивать в круг из ламп, изготовленных в соответствие с требованиями Кабала – смесь масел, на которых они работали, привела в замешательство небольшую армию химиков, собранных Марша́лом. Кабал распорядился аккуратно уложить Антробуса на холодный белый пол, затем расставил по кругу пять ламп отражающей стороной внутрь, так, что каждая оказалась на вершине правильного пятигранника. Между собой лампы соединяли светящиеся трубки, которые заполнял газ, в теории не дававший свечения. Газовая смесь стоила одному из мастеров-изготовителей рассудка. Сейчас он находился в обитой мягким материалом клетке и кричал об инфрафиолете и углах времени. Марша́л намеренно не стал читать технический отчет и приказал разрушить все оборудование Кабала, как только оно будет использовано по назначению.

Лампы и трубки светили ровно двадцать три часа, после чего резко погасли. Все это время Кабал сидел в позе лотоса, находясь в легком трансе, и бормотал себе под нос что-то вроде мантры.

– Уж не знаю, мошенник он или действительно специалист, – заметил Карштец накануне вечером, – но чем бы он там ни занимался, он жутко хорош в своем деле. Еще «Бычьей крови»[3]?

Как только погас свет, глаза Кабала закатились, и он метнулся внутрь пятиугольника из трубок. Он вытащил из кармана шприц, набрал в него светящейся жидкости из бутылочки и принялся колоть труп в определенных местах – в виски, основание шеи, в солнечное сплетение. К несчастью, в помещении не оказалось никого, кроме Марша́ла, когда Кабалу понадобилось повернуть тушу императора, чтобы добраться до менее привлекательных мест.

– Что вы делаете? – спросил граф, чтобы отвлечься на разговор и не думать о том, где именно сейчас находятся его руки.

Кабал ничего не ответил – он вводил пятьдесят миллилитров жидкости, точно разместив конец большой стальной иглы, которая входила в тело с некоторым сопротивлением под треск разрывающихся хрящей.

– Вам известно, что такое ка?

– Нет.

– Ки?

– Нет.

– Чакра?

– А, это такой круглый ножик с какого-то субконтинента. В умелых руках – страшное оружие, – с энтузиазмом ответил Марша́л.

Кабал умолк на полсекунды, затем продолжил:

– И все?

– Да.

– Тогда я не могу объяснить вам, что делаю. Возвращайтесь, когда выучите что-то не только про смерть, но и про жизнь.

Граф Марша́л посмотрел на Кабала, бледнея от гнева. Кабал спокойно уставился на него в ответ, отметив для себя, как легко спровоцировать Марша́ла, а еще разглядев у него на щеке шрам, который, судя по всему, становился виден, только когда граф злился.

– Сражаетесь на дуэлях, граф?

Граф взял себя в руки.

– Сражался в университетские годы. Вы про шрам? Да.

Кабал, похоже, потерял всяческий интерес. Он перешел к ногам трупа и воткнул иголку под коленную чашечку правой ноги.

– Можете уже положить. Разве что вы привязались к этому месту.

Граф пропустил мимо ушей последний комментарий, поднялся и отправился к раковине мыть руки.

– Вы действительно считаете себя этакой непристойной пародией на доктора? Думаете, будто спасаете жизни на благо человечеству даже после того, как они были утрачены?.

– «Непристойная пародия»? – повторил Кабал, не выказав злобы. – Не уверен, что именно так я называл свою будущую профессию, когда определялся с выбором. Что же до человечества, любое благо, которое я творю для него, совершенно случайно.

– Тогда ради чего? Бессмертие? Возможно, вам стоило податься в вампиры.

Кабал замер и одарил графа по-настоящему ледяным взглядом.

– Возможно и так, – наконец выдал он.

– Раньше на этих землях их водилось очень много, – непринужденно продолжил граф, совершенно не заметив, как на него посмотрел Кабал. – Набивались в старинные разваливающиеся замки под самые крыши. Столько носферату, что кольев не напасешься. Но все изменилось. Им пришлось уйти. Они не хотели платить налоги.

– Прошу прощения?

– Они решили, что раз уж им удалось увернуться от неизбежной смерти, то и от налогов получится увильнуть, – фыркнул граф. – Они ошиблись.

Кабал на мгновение представил себе судебных приставов, до зубов вооруженных копьями, чесноком и судебными предписаниями. Он встал и вышел из пентаграммы.

– Готово.

– Что? – граф не верил своим ушам. – И все? Так просто?

– Он жив. Точнее, он в состоянии вполне правдоподобно изобразить живого. Мне нужно поспать. Затем мне потребуется текст речи, которую он должен произнести.

– Зачем?

– Затем, – рявкнул Кабал: усталость давала о себе знать, – что он представляет собой ходячие потроха. Сам он не сможет прочесть речь – придется вдалбливать в него, как в попугая.

Граф подошел и взглянул на императора. Не было сомнений, что тот дышит. Марша́л покачал головой – он ведь так до конца и не верил, что все эти фокусы-покусы сработают.

– Выглядит он не очень.

– Он мертв. С чего ему пылать здоровьем? Перед тем как он выступит, я вколю ему один препарат, и он станет больше похож на главу государства, а не на кусок мяса. А сейчас, – Кабал вздохнул и слегка ссутулился, – я очень устал. Продолжим завтра.

Он уже шагал к выходу.

Граф стоял на месте. План воскресить императора был лишь отчаянным запасным шагом. Трудно было признать, что в итоге он, похоже, сработает.

– Вы не должны поставить ему, ну не знаю, капельницу с физраствором? Или с глюкозой?

– Его организм выполняет лишь базовую дыхательную функцию. Думаю, того, что есть, хватит на несколько часов, – сказал Кабал, не оборачиваясь. Затем вышел.

Граф Марша́л остался один на один с воскрешенным императором и своими грандиозными планами.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВСТУПИТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ: УРОВЕНЬ 5 ЭКЗАМЕН ПО ИСТОРИИ

РАЗДЕЛ 4: ВТОРОЙ ГАЛЛАЦИАНСКИЙ КОНФЛИКТ

Прочтите приведенное ниже описание Второго Галлацианского конфликта и его последствий и ответьте на вопросы. Оценка за задания раздела составляет десять процентов от общей оценки за экзамен. Продемонстрируйте все свои знания.

Примерно четыреста лет назад государство Миркарвия в Восточной Европе вторглось на территории соседних стран – Сенцы и Полоруса. Завоевание сопровождалось жестокими казнями, которые продолжились и после установления миркарвианского господства; применение суровых мер объяснялось необходимостью подавить движение повстанцев. В последующие десятилетия действия миркарвианцев переросли в притиснение местного населения и репрессии. Наконец, после того, как на юго-западе Сенцы обнаружили крупные залежи золота, и экономика страны испытала подъем, правительство Сенцы милитаризовало пограничную с Миркарвией зону. Миркарвианский император Дульцис III послушал совета своих воинственных генералов и кабинетных стратегов и объявил войну. Именно этого и ждали сенцианцы; заключив союз с соседними Руританией и Грауштарком, Сенца и Полорус выдворили миркарвианскую армию, давно нуждавшуюся в модернизации, и вернули свои земли.

Полорус предложил занять столицу Миркарвии – город Кренц, – намекая на то, что надо стереть Миркарвию с лица земли. Однако Сенца не желала контролировать территорию, на которой проживали этнические миркарвианцы. В итоге казну Миркарвии опустошили, значительную часть предметов искусства и прочего имущества, которое поддавалось транспортировке, вывезли, а вместо репараций были введены громадные торговые льготы.

После подобного унижения Миркарвия смогла восстановить финансовую мощь лишь спустя несколько поколений, но национальной гордости оказался нанесен непоправимый ущерб. Времена Миркарвианской империи считаются в стране золотым веком, а все ужасные преступления Второго Галлацианского конфликта были вычеркнуты из учебников истории. С политической точки зрения, последствия крушения империи до сих пор ощущаются в том, как Миркарвия ведет дела со своими соседями. Ее единственный союзник в регионе – Катамения, расположенная на задворках Северной Европы. Государства не имеют общей границы; любое сообщение проходит по гористому перешейку, принадлежащему Сенце и тянущемуся на запад от основной территории. На перешейке действует строгий таможенный контроль. Альтернативный маршрут проходит по Галлакскому морю, к которому Катамения, однако, не имеет выхода, следовательно, он также требует пересекать территории Сенцы или Полоруса.

(А) В каком году Миркарвия вторглась на территорию Сенцы?

(Б) 1) В ретроспективе в чем заключалась самая серьезная ошибка Дульциса III?

2) Не в ретроспективе?

(В) Выскажите вашу точку зрения относительно двух из трех следующих пунктов:

1) Миркарвианцы повели себя как настоящие ублюдки.

2) Полорусцы повели себя как настоящие ублюдки.

3) Все страны ведут себя как настоящие ублюдки.

(Г) Напишите политический трактат объемом не более 250 000 слов или 500 страниц, в зависимости от того, что окажется меньше, на тему того, как стабилизировать отношения между странами региона. Запрещается использовать военные формирования численностью выше бригады, а также божественное вмешательство. Вы можете включить диаграммы.

Глава ВТОРАЯ

В которой выступают с речью и происходит ссора

– Я хотел бы получить назад свою одежду, – начал Кабал. – И трость.

Он установил на голове лежащего императора необычную конструкцию из маленького ромбовидного зеркала, смонтированного на каркасе. Кабал вращал зеркало кончиком пальца, – отражающийся свет мелькал и падал императору на глаза. Зрачки все никак не регировали на это мельтешение, но вот наконец веки дрогнули, и император сфокусировал взгляд на зеркале.

Граф Марша́л наблюдал за происходящим, скрестив на груди руки.

– Ваша трость? – Он вспомнил, что видел среди вещей Кабала элегантную палку из черного дерева с уродливым серебряным навершием в виде черепа; сияние его гладкой поверхности резко контрастировало с тусклыми пятнами глазниц и провалов между зубами.

– Памятная вещь? – спросил граф с сарказмом.

– Если честно, то да. – Кабал забрал у него листы с речью императора. – Я забил ей свой первый неудавшийся эксперимент обратно до смерти. Спасибо.

Он вернулся и продолжил подключать зеркало к маленькому электромотору.

– Добудьте то, что он просит, – велел граф лейтенанту Карштецу. А затем добавил уже тише: – Нам недолго осталось его терпеть.

– Вот и хорошо, – прошептал Карштец. – Люди начинают волноваться. Нам почти постоянно приходится разгонять небольшие демонстрации.

– Через несколько часов император произнесет свою величайшую – и последнюю – речь. Тогда все изменится. – Марша́л кивнул в сторону Кабала. – Полезный трюк – заставить мертвеца выйти на публику, когда нужно. Что там с записями Кабала? Есть какой-то прогресс?

– Я мало что понял, – признался Карштец. Впрочем, для него даже самостоятельно надеть мундир было делом чрезвычайно мудрёным. – Наших спецов-шифровальщиков впечатлило, что Кабал все это держит в голове. Они сказали что-то про меняющийся ключ, но после этого я выключился из разговора.

– Что за «меняющийся ключ»?

– Это тоже прошло мимо меня. Простите.

– Если им удастся взломать шифр, это будет уже неважно. А все, кто умрет в ближайшее время, могут спокойно покидать этот мир – я их благославляю.

Кабал, скрестив ноги в неправильную позу лотоса, сел рядом с императором и пролистал речь.

– Ваших рук дело, граф?

– Если честно, то да. Я сам написал текст. А что?

– Ничего, – ответил Кабал, держа бумаги кончиками пальцев. – Очень… вдохновляюще… для толпы.

– Все лучшие речи именно такие, – заметил Марша́л, чувствуя, что с ним не согласны. – Задача в том, чтобы внушить пролетариату немного здорового экспансионизма, а не огорошить их философским дискурсом.

– Ну, о последнем можно не беспокоиться. – Кабал подался вперед и щелкнул по зеркалу. Под действием мотора оно быстро вращалось. Взгляд покойного императора сфокусировался, Кабал нагнулся к нему и принялся экспрессивно шептать: «Народ Миркарвии. Друзья. Сегодня я хочу поделиться с вами своим видением будущего. Будущего не только нашей великой и благородной державы, но и наших соседей…»

Марша́л подал быстрый знак Карштецу, и мужчины, крадучись, вышли из комнаты – топот сапог и клацанье шпор эхом разнеслись по зале. Когда они скрылись, Кабал остановился. Он посмотрел на императора, затем на дверь, за которой исчезли офицеры. А после улыбнулся, но улыбка эта никак не отразилась в его взгляде.

– Парча, Ваше императорское величество, ваша любимая!

Так печально, когда кто-то оказывается воплощением стереотипа до мельчайших деталей. Прецофа – императорского портного, или даже скорее костюмера – подняли бы на смех, реши он поставить пьесу по мотивам своей жизни. Критики на всех углах трубили бы, что персонаж – сплошь застарелые клише. Автор что, живет в прошлом? Да любой уважающий себя театр решился бы на подобную постановку только сделав из нее фарс, ведь где еще придворный портной вырядится в платье с оборками и залижет назад волосы а-ля маркиза де Помпадур? Жалкий, жеманный, изнеженный… ну и так далее и тому подобное. Все это было про Прецофа. Он жил один, если не считать толстой кошки по кличке Фелиция. У него имелась изрядно зачитанная копия «Замка Отранто», в которой он подчеркнул любимые отрывки зелеными чернилами. Прецоф также владел внушительной коллекцией вышитых антимакассаров[4], которые украшали все кресла в доме и которые он ежедневно менял вне зависимости от того, сидел кто-нибудь на них или нет. Для него не существовало ничего важнее создания прекрасной одежды для Его Императорского Величества – и часа не проходило, чтобы Прецоф не следовал своей музе. Ткани он использовал наивысшего качества, привлекал к работе только самых превосходных мастеров, но вот дизайн был отвратительным. Потому как Прецоф мог быть преданным своему делу, трудолюбивым и прилежным, но не обладал и граммом таланта. Даже Кабал, чей художественный взгляд уже давно атрофировался, с трудом находился рядом с изысканным платьем, в котором император собирался выступать с речью. Пока Прецоф суетился и облачал необычайно тихого императора в новый наряд, Кабал достал из кармана солнцезащитные очки с синими стеклами, протер их маленькой замшевой тряпочкой, которую всегда держал под рукой, и надел. Стало гораздо лучше.

Прецоф наградил его мрачным взглядом. Кабалу вернули его черный костюм – подлатанный, вычищенный и отутюженный. В новой белой рубашке, галстуке и ботинках он снова чувствовал себя самим собой. На коленях лежала трость. Карштец был шокирован, когда услышал от Кабала слова благодарности за то, что ему вернули одежду, причем звучали они так, словно некромант действительно испытывал признательность. Но Прецоф видел лишь невзрачный консервативный наряд. Конечно, черный всегда в моде, но он годится разве что… для плаща? Да, для плаща! У Кабала широкий шаг – развевающийся плащ придал бы ему шарма. Это же очевидно. Затем, чтобы убедиться, что он еще не окончательно утратил навыки, Прецоф мысленно добавил к этому образу розовато-лиловые галоши и высокую феску с пером. Кабала нельзя было назвать тщеславным, но он не позволял себе терять достоинства, поэтому, если бы сейчас увидел картинку, что нарисовал мозг Прецофа, то непременно задумался бы об убийстве.

– Ваше Императорское Величество сегодня очень неразговорчивы, – сказал портной. – И слегка бледны, если мне позволено отметить. С Вами все в порядке?

Антробус посмотрел на Прецофа сверху вниз – его глаза походили на черные провалы, ведущие в пустоту, где некогда жила душа. Его губы медленно зашевелились, выговаривая: «Люди Маркарвии… Миркарвии…». Прецоф считал себя человеком проницательным, чем очень гордился. Впрочем, он так же гордился и своим талантом художника, одинаково заблуждаясь и в том, и в другом. Он улыбнулся мертвецу и сообщил, что по городу гуляет мягкая форма гриппа и, наверное, вся проблема именно в этом.

Кабалу уже наскучило ждать. Ему оставалось ввести последнюю инъекцию перед самым выходом императорской оболочки на публику – укол немного оживит мраморно-серую плоть. А после – что ж, поживем – увидим. Граф Марша́л был кадровым офицером, неугомонным политиком и амбициозным аристократом – каждое из этих качеств само по себе не обещало ничего хорошего. Для Кабала чудом казалось то, что граф сочетал в себе их все и при этом до сих пор не треснул по швам, учитывая лживость и безжалостность, которыми тот был набит и которые так и сочились из него. Кабал ненадолго задумался, как выглядит начинка из лживости и безжалостности, и представил маковые семечки, но тут его характер дал о себе знать и положил конец подобным фривольным размышлениям. Если он хотел остаться в живых, стоило сосредоточиться.

Вошел лейтенант Карштец, топнул и отдал честь, потому как ему нравилось так делать.

– Граф Марша́л требует вашего присутствия на императорском балконе, герр Кабал. Ах да, и захватите с собой труп.

– Труп? – Прецоф в ужасе выступил из-за массивной фигуры Антробуса – он чистил его мантию со спины. Портной взглянул на бледного монарха: стало слышно, как заскрежетали шестеренки в мозгах, когда до него наконец дошло. Он охнул и отступил назад.

– Ой, – Карштец сдулся. – Слушай, портной, вот ведь ситуёвина вырисовывается. Дело-то это очень секретное. Граф пустит мои кишки на подвязки, если узнает, что я проболтался. – Он подошел к Кабалу. – Будь умницей и отведи Его Императорскую Трупность на балкон. – Лейтенант беззлобно посмотрел на Прецофа и вытащил саблю. – А я пока тут приберусь.

Кабал взял императора под локоть и повел к дверям, затем дальше в коридор. Когда он оглянулся, чтобы закрыть створки, то увидел, как Карштец надвигается на перепуганного Прецофа. Кабал ненавидел убивать без причины, но, если подумать, Прецофа он тоже ненавидел. Тем не менее, он счел необходимым как минимум выказать свое неодобрение:

– Вы не можете просто убивать людей, чтобы скрыть свои ошибки. Такими темпами вам придется вырезать половину страны.

Карштец замер.

– Конечно, вы правы, – ответил он, явно не уловив скрытого смысла. – Все верно подметили. Я буду более осторожным. – Он повернулся к Прецофу и занес клинок. – С завтрашнего дня.

Кабал поджал губы и затворил за собой дверь. Они прошли где-то полкоридора, когда из комнаты донесся пронзительный крик.

– Милая у вас страна, – обратился он к Антробусу II. – Прекрасное местечко. По главе государства усыпальница плачет, а военные через одного психопаты и продукты кровосмешения. – Они двинулись дальше. – Право, чем-то похоже на Римскую империю.

Марша́л давил потухшую сигарету в переполненной пепельнице, когда вошел Кабал.

– Где вы были? – он ткнул пальцем через плечо на часы из золоченной бронзы. – Вы на время смотрели? Он готов? Бог ты мой! Да вы только взгляните на него.

Кабал извлек шприц и воткнул в шею Антробусу. Императора это, похоже, нисколько не побеспокоило. Спустя несколько секунд кожа вокруг отметины от укола стала приобретать здоровый оттенок, распространявшийся дальше – из бледного трупа император превращался в пышущего здоровьем мужчину. Моргнули мертвые глаза, волосы встали дыбом. Лейтенант Карштец вошел как раз в тот момент, когда уже во всю шли метаморфозы.

– Знаете, я бы не отказался от такого препаратика после тяжелой ночки.

– Я оставлю вам формулу, – пообещал Кабал, прекрасно зная, что для живых этот состав ядовит.

– Он помнит речь? – спросил Марша́л.

– Каждое слово, – уверил Кабал. – Можете положиться на него – свою роль он сыграет.

– Превосходно.

Граф Марша́л подошел к портьере, что отделяла залу от балкона. День для выступления выдался отличный. Погода стояла прекрасная – небо ясное, слегка прохладно, но не морозит. Был объявлен праздничный день, так что настрой царил благодушный. Люди бесцельно бродили, поедали сосиски, хлестали пиво и хлопали друг друга по спинам, при этом громко гогоча. С позиции Марша́ла ситуация выглядела определенно лучше по сравнению с тем, что было, когда горожане носились с горящими факелами, поджигали правительственные учреждения и вешали сборщиков налогов. Какое-то время он наблюдал за толпой, и от едва заметной усмешки усы его подергивались.

На другой стороне площади соборные часы пробили час, и люди притихли.

– Пора, – сказал граф исключительно напоказ. – И надейтесь, что все получится, Кабал.

– Свою работу я выполнил точно, – отвечал тот, провожая императора на балкон. – Беспокоились бы лучше о качестве вашей речи.

Занавес отдернули, Кабал прошептал на ухо Антробусу команду, и мертвец шагнул навстречу своему звездному часу. Кабал скрылся в тени, а Марша́л и остальные высокопоставленные лица выстроились в линию позади императора. Граф подал Карштецу знак.

– Следите за Кабалом, – прошептал он.

– Не поздновато ли ему что-то предпринимать, старина?

– Поздновато? – Марша́л посмотрел на Карштеца с легким недоумением, как будто только сейчас сообразил, что разговаривает с шимпанзе в форме кавалериста. – Просто следите за ним.

Граф встал в ряд с остальными.

Карштец вернулся в комнату и присел на краешек стола, неосознанно приняв ту же позу, что и граф Марша́л, когда впервые предстал перед Кабалом. Но если Марша́л внимательно наблюдал за некромантом, Карштец лишь дружелюбно улыбался, без особого интереса оглядывал помещение и напевал некрасивую мелодию для тубы. Кабал удобно устроился в старинном кресле с высокой спинкой.

Когда Антробус II, император Миркарвии, вышел к толпе, повисла гробовая тишина. По городу ходила молва о смерти монарха: несмотря на угрозы Марша́ла и энтузиазм Карштеца, слухи лились из дворца как из простреленного картечью ведра. Люди предвкушали старую-добрую революцию. И вот откуда ни возьмись взялся Антробус и спутал им все карты. Тем не менее, его все равно приветствовали радостными возгласами. Пиво и сосиски раздавали бесплатно, так что горожане не хотели выглядеть неблагодарными. Выслушают его, так и быть, а революцию устроят на следующей неделе, когда пройдет достаточно времени. Может они, конечно, и угнетенные, но манеры им привили.

Антробус подошел к балконным перилам и замер. Он молчал, и молчание затягивалось, выходя за рамки приличий и благоразумия. Высокопоставленные лица позади императора нервно переглядывались. Толпа неуверенно зашелестела. Выражение лица Марша́ла ничуть не изменилось, но он удостоверился, что капитан гвардии внизу на площади увидел его сигнал стрелять по людям в случае необходимости. После придется действовать, и действовать быстро. Однако, чтобы пустить пулю в надменное лицо Кабала и размазать его заумный мозг по стенам, много времени не потребуется. Граф собирался сделать это в любом случае, но будет куда приятнее приправить расправу щепоткой мести. Однако тут император поднял руку, и толпа мгновенно смолкла, так что Марша́лу пришлось забыть о блеклых удовольствиях грубого применения силы.

– Народ Миркарвии, – приятный баритон тут же разнесся по всей площади. – Друзья. – Антробус говорил с такой искренностью, что простолюдины, которые давно уже называли его не иначе как «жирная задница», «обрюзгшая морда», «раковая опухоль на спине честного пролетариата» и прочими нелестными именами, внезапно ощутили незнакомое, но довольно приятное покалывающее чувство восхищения по отношению к своему императору. Они ловили каждое его слово. – Сегодня я хочу поделиться с вами своим видением будущего. Будущего не только нашей великой и благородной державы, но и наших соседей.

Речь оказалась мощной, и люди романтического и патриотического склада прониклись. Карштец был именно таков, более того, туп до кончиков сапог. Он поднялся со стола и медленно подошел к колыхающемуся занавесу, словно его манила песнь сирены. Остановился и стал зачарованно слушать. Кабал наблюдал за ним, как ученый за жуком на могильном камне. Через несколько секунд стало ясно, что Карштец о нем начисто забыл. Тихонько Кабал поднялся с кресла, взял сумку и трость и, ступая исключительно по толстому ковру, направился к двери.

В это время на балконе Марша́л мысленно ликовал. Все получилось куда изящнее, чем в самых радужных его мечтах. Толпа пожирала слова императора с куда более ненасытным аппетитом, чем прежде уничтожала тонны дармовых сосисок. Можно было воспользоваться слухами о смерти императора и представить все так, чтобы люди думали, будто у императора хрупкое здоровье. Тем не менее, он героически поднялся со смертного одра, дабы предстать перед своими подданными и произнести речь – свой последний и величайший дар народу, свое видение будущего. Это будет не подлая вшивая кампания по захвату соседних земель. Это будет настоящий крестовый поход.

– Спорные территории принадлежат нам, – вещал император. – Исторически они наши. Они наши по праву. И мы их вернем!

В коллективном сознании толпы соседи из торговых партнеров и союзников внезапно превратились в горстку цыган-воришек, которых было необходимо стереть с лица земли.

Марша́л улыбнулся и посмотрел на стоящих рядом с ним генералов, маршалов, адмиралов воздушного флота и коммодоров крохотного флота в Галлакском море. Все они зачарованно и восторженно слушали монарха. В воздухе вполне ощутимо пахло войной.

Тут граф заметил Карштеца, стоящего возле портьеры, – все внимание лейтенанта было приковано совершенно не к тому объекту. Кабал испарился. Марша́л похолодел. Так значит Кабалу удалось бежать? Граф вспомнил мешок кошачьей шерсти и странное чувство юмора Кабала, его ненависть к войне в целом и к планам Марша́ла в частности, и его подозрения усилились.

Он попытался привлечь внимание лейтенанта так, чтобы этого не заметила толпа, но тот никак не реагировал. Не чувствовал на себе пристального взгляда, не видел, как Марша́л резко мотает головой, не слышал щелчков пальцами. Его слух целиком и полностью был обращен на императора.

– Не заблуждайтесь, – продолжал Антробус, – все эти якобы друзья обманчивы как погода, они строят козни за нашими спинами, они – наши враги! – Толпа ликовала. – Наши смертельные враги! – Горожане жаждали крови. – Наша добыча! – Люди на площади взревели во всю глотку, издав клич ярости. Но крик стал тише, когда толпа запоздало осознала, что сказал император.

Марша́л полностью переключил свое внимание с Карштеца на Антробуса. Добыча? Он такого не писал.

– Мы откроем на них охоту! Убьем их! Съедим! – страстно вопил Антробус. – Они мясо для нас! Мы зубами сорвем плоть с их костей и сожрем их!

Марша́л с ужасом осознал, что на губах монарха пузырится темная слюна и стекает по подбородку. Люди на площади подозрительно косились на сосиски в своих руках.

– Ach, du lieber Gott[5], – прошептал он. Затем рявкнул Карштецу: – Лейтенант! Держите его!

– Что? – Каршец обернулся, словно вынырнул из транса. – Что? Кого?

– Императора, дубина! Заведи его внутрь, пока еще не слишком поздно!

– Мозги! – вопил император. – Если мы съедим их мозги, то получим их силу, их души. Мозги! – его голос звучал уже не так мощно и постепенно превращался в невнятное бормотание имбецила. – Человеческие мозги… нужно съесть… мозги…

– Ну же, приятель, – Карштец вырос подле императора. – Давай-ка пойдем внутрь, к твоему гробику. Организуем чудесные публичные похороны. Получится здорово, правда же?

– Мозги, – бормотал Антробус, не обращая на Карштеца внимания. Темная слюна капала на платье. – Должен съесть… мозги…

Наконец, он заметил лейтенанта и решил слегка перекусить.

Толпа ахнула когда Его Императорское Величество набросилось на удивленного офицера. Люди зажимали рты ладонями, самые впечатлительные попадали в обморок. Карштец может и закричал до того, как Антробус размозжил ему череп о мраморное ограждение балкона, бросил тело на пол и приступил к трапезе, но его вопли растворились в общем гомоне.

Граф соображал быстро. Ему требовалась какая-нибудь хитрость, срочно. Придется воспользоваться французским гамбитом.

– Нас предали! – крикнул он и подал знак капитану гвардейцев.

Сперва прозвучали отдельные выстрелы, но постепенно частота возрастала – винтовки палили по толпе все более дисциплинировано. Марша́л жестом скомандовал дать три залпа и побежал внутрь. В дальнем конце комнаты распахнулась дверь и ворвалась охрана.

– Затащите это чудовище сюда, – вопил Марша́л.

– Императора? – спросил возглавлявший стражников сержант.

– Императора? Это не наш император! Нас предали! Затащите сюда это существо и убейте!

Он оставил их бороться с отвратительным созданием, которое визжало и ухало в ответ. Пока что ситуацию еще можно было взять под контроль. Массовые убийства на площади они спишут на вражеских агентов. Внезапная паника, вызванная поведением императора, придаст последним событиям ореол мистики и неопределенности. Неужели на их глазах император действительно превратился в жуткого каннибала? Конечно же нет. На него напал… напал… предатель! Карштец набросился на императора. Борьба не на жизнь, а на смерть – героическими усилиями императору удалось уничтожить убийцу, правда, ценой собственной жизни. Да. Да! Это может сработать!

Жалко, правда, Карштеца. Он должен был Марша́лу денег.

Граф мчался по коридорам дворца, не обращая внимания на то, куда его несут ноги, – он даже не знал, что именно ищет. Он распахнул двустворчатые двери и оказался в большом банкетном зале. Трапезная стилем походила на средневековую: по центру стоял длинный стол, от парадной лестницы у северной стены по всему периметру шел балкон – хоры. В дальнем конце безуспешно пытался открыть двери Иоганн Кабал.

Марша́л горько усмехнулся, затворил за собой дверь и вытащил из кобуры револьвер. Так вот за чем гналось его подсознание – оно охотилось на этого человека. Временами графа накрывало чувство глубокого удовлетворения от своей работы.

Кабал повернулся на звук. Он вытащил карманные часы и внимательно посмотрел на циферблат.

– Что, кулинарные предпочтения императора уже изменились? – спросил он вежливо. – Испытательная партия двести девяносто пять всегда была ненадежной.

– Вы знали, что это случится? – граф Марша́л слегка расслабился. Происходящее за пределами обеденной залы подождет. Он мог сделать небольшую паузу, взвесить все, убить Кабала.

– Двести девяносто пятая дает потрясающий результат. Вплоть до сегодняшнего дня все подопытные превращались в маниакальных каннибалов. Хотя я рассчитывал на несколько дополнительных минут. Есть жертвы?

– Лейтенант Карштец.

– Значит, никаких потерь.

– Совершенно никаких. – Марша́л вытащил пистолет. – Что мне с вами делать, герр Кабал?

– Похоже, вы уже определились. – Иоганн Кабал устроил саквояж и трость на краю длинного обеденного стола, снял и свернул пиджак, положив к остальным предметам. Затем расстегнул манжеты и закатал рукава.

Марша́л с любопытством наблюдал за ним.

– А вы приняли новость очень даже спокойно.

– Отнюдь, – отвечал Кабал. Он поднял трость, повернул набалдашник и извлек острый, словно бритва, клинок длиной в три фута. На глазах у изумленного Марша́ла некромант опустил трость поверх пиджака и отсалютовал графу шпагой.

Марша́л засмеялся.

– Вы это серьезно, Кабал? Вызываете меня на дуэль?

– Я очень уважаю традицию, согласно которой должен ударить вас перчаткой по лицу, но боюсь, вы застрелите меня прежде, чем я подойду. – Кабал внимательно изучил свою стойку и слегка поправил расположение стоп. – Прошу прощения, я давно не практиковался.

– Не дурите, Кабал, и не держите меня за дурака. Зачем мне тратить на вас время? – он поднял пистолет. – Вы не заслуживаете шанса.

Кабал описал кончиком шпаги круг.

– Секста. Кварта. Септима. Октава[6]. Дело не в шансах, граф. По крайней мере, не с вашей позиции. Вы мелкий жалкий человечек. Вы можете меня застрелить. И велика вероятность, что вы именно так и поступите. А затем плюнете на мой труп и уйдете. Ну а через неделю-другую ситуация за этими стенами ухудшится настолько, что контроль за гражданами, на которых вы не сумели произвести впечатление, будет занимать все ваше время. Вы проклянете меня и еще десять раз пожелаете мне смерти. Но, по правде, граф, вы меня не убьете и единожды. И это будет невыносимо глодать вас.

– Так теперь вы знаток человеческой природы? – Граф взвел курок. – Вы умрете, и произойдет это от моей руки. Не заблуждайтесь.

– Нет, граф. Не вы меня убьете. Это сделают несколько грамм свинца – вы же будете стоять на другой стороне огромной залы в абсолютной безопасности, исполненный самодовольства. Меня убьет пистолет. Увы, вы этого удовольствия не получите. Вы солдат, граф, тут сомневаться не приходится. Я также считал вас воином. Но ошибся. Боевые искусства значат для вас не больше, чем для призванного служить крестьянина, которому сунули пистолет в руку.

– Вам не удастся спровоцировать меня, Кабал. Я уже вышел из того возраста.

– Солдафон и пьяница.

– Потерять чувство собственного достоинства в последние секунды жизни – какой позор.

– Артиллерист.

Лицо Марша́ла напряглось от гнева.

– Как вы меня только что назвали?

– Артиллеристом. Отсиживаетесь за линией фронта. Там, где безопасно. – Кабал опустил клинок и указал на пистолет. – Стрелок.

Марша́л прекрасно понимал, что лишать себя огромного преимущества ради незначительного – самый настоящий идиотизм. Сумасбродство. Но есть оскорбления, которые кавалерист снести не может. Марша́л уже видел, как на лице Кабала возникает выражение смертельного испуга и удивления, когда сердце его пронзает сабля. Больше всего на свете он жаждал почувствовать, как клинок царапает о ребра, пока граф проворачивает его в груди ненавистного некроманта. Эта мысль будет греть его в тяжелые времена, которые маячили на горизонте. Гнев всецело завладел им, превратившись в холодную решительную ярость. Точными движениями он открыл барабан и вытащил патроны. Ударяясь об пол, они резко подскакивали, оглашая эхом зал. Затем граф отшвырнул пистолет и рванул саблю из ножен.

– Что это у тебя там, Кабал? Лист фольги? Рапира? Игрушечный меч? Вот оружие настоящего мужчины. – Его клинок описал в воздухе восьмерку. Граф ударил кулаком по бедру и пошел в наступление. – En garde. К бою.

Шпага Кабала взмыла в четвертую позицию.

– Всегда готов, Марша́л. – Он наблюдал за тем, как граф приближается. – Уверены, что готовы к дуэли? В молодости я почти год фехтовал. И довольно сносно.

– Только вот не надо этого покровительственного тона, Кабал.

– Я просто прикидываю, какого мастерства может достигнуть человек, рубя безоружное мужичье прямо с лошади.

Марша́л остановился за миг до того, как клинки скрестились.

– Это вам не женская сабелька, изготовленная итальянцами. Настоящее оружие, которое действительно убивает, и я с радостью порублю вас на куски, Кабал.

Кабал не успел ответить – Марша́л атаковал, и ему пришлось отступать под яростным натиском противника. Марша́л обладал недюжинной мощью – он был куда сильнее Кабала: от града ударов, обрушившихся на рапиру, летели искры. Вибрация отдавалась в запястье, которое такими темпами скоро должно было онеметь. Если он проживет столько времени.

Кабал прикидывал свои возможности. Марша́л не был спортсменом, он сражался насмерть, намереваясь быстро расправиться с Кабалом. Тяжелой кавалерийской сабле это было вполне под силу. К счастью, шпага Кабала создавалась для реального боя и была не такой уж хрупкой. Однако у него уже почти не оставалось места для отступления. Чтобы остановить ужасный град стальных ударов, ему нужно было, чтобы Марша́л задумался. Слабенький ложный выпад, затем быстрый шаг назад, чтобы получить пространство для контратаки и перестроиться, – в итоге Кабал сумел оцарапать Марша́лу запястье. Застав противника врасплох, он обежал вокруг стола, увеличив дистанцию между собой и противником.

Граф за ним не последовал – он остановился, поддернул манжет и проверил запястье.

– Первая кровь, граф Марша́л? – крикнул Кабал, вновь занимая оборонительную позицию.

– Туше, герр Кабал. Царапина, – отвечал тот, и Кабал видел, что граф не преуменьшает. – Я вас недооценил в очередной раз. – Он отсалютовал, и кривая ухмылка исчезла с его лица. – Но теперь я знаю, каков вы в деле.

– Правда? Расскажите мне, граф, где вы учились фехтовать? На заочных курсах?

Марша́л ничего не ответил, но вновь принялся наступать, лицо его потемнело, словно грозовое облако. На этот раз он не стал полагаться на одну лишь физическую силу, как во время первой атаки. Кабал подозревал, что дело тут вовсе не в том, что граф не восстановил силы. Он не сомневался, что если Марша́л сочтет подобную тактику выгодной, то снова ее применит.

Какое-то время они поочередно наступали и парировали – граф определенно искал слабые места в защите Кабала. И хотя Кабал не показывал этого, но каждый раз, когда сталь ударялась о сталь, ему становилось все более не по себе. Сабля была мощнее его шпаги, мастерство графа оказалось выше, а его злость блекла в сравнении с агрессией Марша́ла. Кабал защищался, граф получал всю необходимую информацию, чтобы провести решительную атаку, к тому же в любой момент в залу могла войти стража. Нужно было действовать, действовать быстро, и умение уворачиваться тут мало чем могло помочь. Требовалось взглянуть на картину в целом и найти выход. Однако пока что он его не видел, а Марша́л снова перешел в наступление, и времени думать о чем-то еще не оставалось.

Все закончилось рубящим ударом, который Кабал с трудом парировал, хотя сделал вид, что далось это ему легко – в фехтовании половина дуэли строилась на психологической игре.

Иоганну не раз приходилось смотреть в лицо смерти, но он всегда вел себя осторожно, так что у него оставались шансы выжить. Однако сейчас надежда на спасение таяла.

– Выглядите обеспокоенным, герр Кабал, – сказал Марша́л. – Что вас тревожит?

– Раз уж вы спросили, скажу – есть одна вещь. Меня никак не покидает мысль, что происходящее – просто ужасная трата ресурсов. Я ценю, что вы собирались меня убить, вне зависимости от того, преуспел бы я или нет, но это политика. Просто подумайте! Никто, кроме вас, не знает обо мне. Не разумнее было бы предоставить мне лабораторию, чтобы я работал на вас? Уверен, я мог бы оказаться полезен.

Марша́л даже не пытался скрыть презрительной усмешки.

– Да вы как-никак умоляете о пощаде, Кабал?

– Вовсе нет. Просто пытаюсь найти конструктивный выход. Представьте, что я убью вас. – Граф надменно рассмеялся. – И все же представьте. В таком случае страна развалится на части. Никому не под силу занять ваше место. Задумайтесь.

На мгновение граф погрузился в размышления. Кончики их клинков все еще соприкасались.

– Я подумал. Вы забыли о двух важных деталях. Во-первых, я не собираюсь проигрывать эту дуэль. Во-вторых, я жажду вашей смерти. Сейчас.

Кабал прикинул:

– Думаю, я могу начать умолять вас о пощаде, если, конечно, вы не будете настаивать на полнейшем унижении.

Клинок Марша́ла ответил за него. Кабал попытался уйти, но граф атаковал стрелой[7], преодолев разделяющее их расстояние, поэтому пришлось уворачиваться, дабы не лишиться головы, и тут же проводить пассато сото[8] – прием, среди знающих людей известный как «нырок».

События развивались совсем не в его пользу. У Кабала сложилось впечатление, что Марша́л начал участвовать в дуэлях еще студентом, в духе прусских рапиристов. Те устраивали странные состязания, главной целью которых было оставить на лице соперника как можно больше шрамов, поскольку это производило колоссальное впечатление на дам. Помимо того, что участники надевали броню, которая сводила все повреждения к минимуму, особой чертой этих схваток являлось то, что дуэлянты никогда не сходили с места. Неожиданные и так не кстати проявившиеся способности Марша́ла к боевому балету – выпадом стрелой он преодолел по меньшей мере футов десять – были еще одной проблемой, с которой Кабал сейчас очень не хотел разбираться.

Только когда Марша́л заявил: «Туше, герр Кабал» – и злобно улыбнулся, он понял, что тоже получил ранение. Рубашка на левой стороне груди была порвана, клинок прошел сквозь ткань, оцарапал грудь, вышел под мышкой и скользнул по плечу. На белом хлопке расплывалось огромное кровавое пятно.

Кабал прямо взглянул на Марша́ла.

– Вы ведь не примете мое предложение, Марша́л. Тогда позвольте я сообщу вам одну вещь, которую вы знать не можете. Я не позволю вам убить меня. На кону куда больше, чем вы в своем маленьком ограниченном мирке можете себе представить. У меня нет времени на ваши идиотские игры.

Страх покинул его. Исчезли сомнения, что затуманивали разум – мир сложился в красивую четкую картинку того, что ему предстояло сделать, и как это провернуть. Осталась одна единственная причина, что мотивировала его и разжигала внутри жаркий костер. Его душа, его бедная измученная душа, заботилась о нем и направляла его. Марша́л вдруг превратился из центральной фигуры в довольно жалкого человечка с глупыми усами, считавшего, что его детские планы по захвату нескольких бесполезных квадратных метров на карте имеют значение.

– Я ухожу отсюда. И если вы попытаетесь меня остановить, я вас убью. Это ясно?

Возможно, в тот момент мнение Марша́ла о Кабале изменилось, но явно не в лучшую сторону.

– Ты, наглая шавка! – заорал он и бросился в ужасающую атаку, кульминацией которой стала мельница, способная свалить и носорога. В следующий миг они оказались вплотную друг к другу. Марша́л обозвал его низкородным ублюдком и сильно ударил тыльной стороной руки, так что Кабала закрутило, и он упал на стол.

Граф приблизился, держа высоко занесенную саблю как мясницкий топор. Лезвие гильотиной просвистело рядом, – Кабал едва успел увернуться, перекатившись влево. Пока Марша́л выдергивал клинок из попорченной столешницы, Кабал вскочил на стол, и, коль скоро они импровизировали, а нынешнее положение давало ему существенное преимущество в росте, пнул графа в лицо и сломал ему нос.

Марша́л отшатнулся, пришел в себя и, отбежав к дальнему краю стола, запрыгнул сперва на стул и далее на стол. Оба в крови, они, замерев, стояли на противоположных концах: выражение лица Кабала было ледяным и безучастным, Марша́л скалил зубы.

Теперь они знали друг друга. Больше никаких разговоров. Марша́л отсалютовал, на этот раз закончив свой жест тем, что резко рассек воздух, оставив почти видимый разрез. Кабал отсалютовал в ответ, и в его исполнении движение получилось точным и отрывистым, словно стаккато. Кончик шпаги двигался по четкой траектории, запястье выворачивалось под правильным углом.

Началась дуэль.

Глава ТРЕТЬЯ

В которой звучат оскорбления и герой пускается в бега

– Конечно, на мое имя имеется бронь. Сделана правительством. Вот мое удостоверение.

Герхард Майсснер занимал невысокую должность на Миркарвианской госслужбе и, как это зачастую случается, был чрезвычайно высокого мнения о значимости своей персоны. В его папке с документами надежно хранился невероятно важный доклад «Материалы для обсуждения по вопросу передачи сельскохозяйственных угодий (Третий проект)», и страшно представить, что случится, если он не прибудет в Катамению строго по расписанию. Без последней версии документа цивилизация ни за что не сможет решить вопрос о передаче сельскохозяйственных угодий. Последствия будут… катастрофическими. Поэтому Майсснеру выдали все необходимые бумаги, чтобы в аэропорту имени императора Бонифация VIII он не стоял в очереди на таможню с обыкновенными людишками, а прошел ее первым и получил билет. Изучив его, Майсснер к своему удовольствию обнаружил, что ему полагается каюта на борту «Принцессы Гортензии» – новехонького аэросудна Миркарвианской гражданской авиации «Миркаэро».

– Повезло вам, сэр, – заметила девушка за стойкой. – «Гортензию» только неделю назад включили во флот – это ее первый полет.

Майсснер фыркнул. При чем тут везение? Он гражданский служащий, и именно так и полагается обходиться с винтиком в государственном механизме. Однако вместо того, чтобы озвучить эту мысль, он спросил:

– Почему здесь собралось столько народу? Как будто сегодня день гонок.

– В городе беспорядки, сэр. Паника. Нормальная человеческая реакция.

Мужчина в дорогом костюме, но при этом потный и всклокоченный, оттолкнул Майсснера, который тут же злобно на него посмотрел.

– Прошу, скажите, что у вас еще есть свободные каюты! Любые.

– Прошу прощения, сэр. Все места на «Принцессе Гортензии» были забронированы заранее.

– Что? – потный мужчина увидел билет в руке у Майсснера. – Пожалуйста, сэр, продайте мне свой билет. Моя дочь… в городе бунт. Я просто хочу, чтобы она оказалась в безопасности…

– Продать вам мой билет? – рявкнул Майсснер. – Да вы в своем ли уме, сэр? Этот билет – собственность государства, и даже если бы я был в праве им распоряжаться, с чего бы мне…

Но у мужчины нашлись дела более важные, чем выслушивать, насколько Майсснер – важная персона, и он сбежал. Майсснер же вытянулся во весь рост – почти один метр восемьдесят пять сантиметров – и изобразил благородную мину, которую простым смертным не удалось бы повторить без помощи лимонного сока и жженных квасцов. Женщина за стойкой решила, что сочла бы его привлекательным, если бы характер столь явно не проявлялся на его лице. Майсснер заметил, что она его разглядывает, и женщина улыбнулась ему – вежливо, но безучастно.

– Когда отправляется судно? – спросил Майсснер требовательно.

– Через два часа, сэр. Если сдадите сейчас багаж, у вас будет время, чтобы отдохнуть на борту до взлета.

– Отдохнуть? – фыркнул он. – Да я буду работать!

Подчеркнув таким образом превосходство над стадом, Майсснер зашагал прочь.

Он направился в грузовой ангар – просторное помещение, разделенное на небольшие отсеки с замками на воротах, – чтобы сдать свой багаж. На обратном пути к нему привязался серьезного вида мужчина, одетый в черное и белое.

– Простите, сэр. Могу я с вами переговорить?

– Если вы желаете перекупить мой билет, сударь, должен…

Мужчина огляделся, придвинулся ближе и продолжил:

– Вопрос госбезопасности, сэр. Дело безотлагательное. На кону процветание Миркарвии.

Майсснер моргнул, сглотнул. «Я не потерял те бумаги, – заверил он себя. – Просто положил не в ту папку. Рано или поздно они найдутся». Он намеревался заняться поиском сразу по возвращении. Не такие уж и важные документы. По крайней мере, ему они важными не показались. Может, кто-то другой считал иначе, но они ведь не станут из-за этого посылать за ним службу безопасности. Или станут?

– У… у вас имеется удостоверение? – пролепетал он, чтобы потянуть время.

Мужчина мрачно улыбнулся.

– Сэр, я работаю на разведку. Мы обычно не носим с собой сопроводительные документы. Однако у меня есть вот это. – Мужчина повернул кольцо на пальце печаткой наружу и продемонстрировал Майсснеру крест.

– Крест графа Марша́ла! – ахнул Майсснер, мгновенно узнав символ, который не раз видел на смертных приговорах.

– Он самый, сэр. Не могли бы вы говорить потише?

– Да… да, конечно. Простите, простите меня.

– Я правильно понимаю, что вы государственный служащий, сэр? Я слышал ваш разговор у стойки отправлений.

– Да. Герхард Майсснер – каталогизатор первого класса, Отдел координации административной работы. Я преданный гражданин!

– Вот именно, сэр. Поэтому мне необходима ваша помощь. Каталогизатор первого класса, говорите? Превосходно. Мне как раз нужен человек вашего калибра. Здесь, в аэропорту, назревает определенная… ситуация, которая меня очень тревожит. К тому времени, когда прибудут мои коллеги, может оказаться уже слишком поздно. Одним словом, герр Майсснер, мне нужна ваша помощь.

– Конечно! Конечно! Я в вашем распоряжении. Чем могу помочь?

– Пройдемте сюда. – Тайный агент направил Майсснера в пустой незапертый отсек. – Вот в это помещение.

Майсснер заморгал, привыкая к полумраку.

– И что теперь?

– Будьте так любезны, передайте мне свои документы, – агент протянул руку.

– Я… эмм… умм… да, почему нет. – Майсснер передал ему аккуратной стопочкой паспорт, визу и прочие бумаги.

Мужчина быстро перебрал их.

– Еще мне понадобится ваш билет.

– Мой билет? Но зачем?

– Чтобы я мог выбраться из страны, естественно, – заявил Иоганн Кабал.

– Что? – Майсснер вскинул голову. – Но… вы же от графа Марша́ла, разве нет?

– Прямиком от него, – ответил Кабал. – И позаимствовал у него еще и это. – Кабал вытащил пистолет графа и направил его на Майсснера. – Итак, время поджимает. Ваш билет, герр Майсснер.

Позже в зале отправлений, наводненном людьми, что спасались бегством от творившихся (если верить слухам) в Кренце резни и бунта, Кабал изучал документы Майсснера. Они оба были худыми блондинами примерно одного роста. Фотография оказалась не слишком хорошая. Вот если бы Майсснер попытался изобразить из себя человека, а не госслужащего, возникли бы проблемы. А так Кабалу оставалось только поджать губы и делать вид, что любой, с кем он говорит, – навозная лепешка на ножках. Он попрактиковался в новой роли перед маленькими детьми и, убедившись, что любой малыш младше пяти лет начинает реветь, едва его завидя, расслабился и успокоился.

Незадачливый Майсснер остался в закутке ангара, связанный и с кляпом во рту. Кабал надеялся, что, когда его отыщут, «Принцесса Гортензия» будет уже далеко. Последние несколько месяцев его беспокоили странные приступы, которые, как впоследствии выяснилось, оказались уколами совести. Сие нежелательное качество мешало абсолютно логичным поступкам, которые прежде Кабал совершал с завидной регулярностью. Однако на этот раз совесть, видимо, учла род занятий герра Майсснера и сидела себе тихонько, как мышка, пока Кабал запихивал ему в рот грязную тряпку и связывал, ни капельки не заботясь о его комфорте. Даже у совести есть пределы. Он, впрочем, ненадолго засомневался, когда вводил Майсснеру модификацию антиразлагателя, которую использовал на императоре. В четырех из семи случаев она вызывала состояние глубокой комы на неделю. В оставшихся трех еще до истечения срока пациент оказывался мертв, как санскрит. Кабал рисковал, но если план не сработает, то мертвецом станет уже он. Так что он готов был пойти на такой шаг.

От пистолета, увы, пришлось избавиться. Кабал сомневался, что сотрудники таможни распознают в трости оружие, да и не особо беспокоился по этому поводу – Миркарвия есть Миркарвия. Свой выкидной нож он обнаружил на дне саквояжа, где тот преспокойно лежал себе, и переложил его в чехол с хирургическими инструментами, чтобы избежать вопросов. А вот револьвер с прикладом, инкрустированным гербом Марша́ла, мог вызвать подозрения. Кабал не сумел бы легко объяснить, откуда тот взялся, поэтому даже и не думал пытаться – так пистолет оказался на дне метровой бочки с отработанными маслами. В нем все равно оставался всего один патрон.

Кабал поднялся и отправился к стойке, чтобы уточнить информацию о рейсе, а также удостовериться, что его миркарвианский акцент звучит убедительно. Он взял за основу аристократический протяжный выговор Марша́ла и попытался добиться впечатления, будто он третий сын мелкопоместного дворянина, которого сплавили на госслужбу после того, как старшие братья получили хорошие хлебные должности.

Женщина за стойкой проверила его билет. Ей приходилось иметь дело с герром Майсснером чуть раньше, но она уже вытеснила детали той встречи из памяти настолько, что приняла одного высокого надменного блондина за другого. Кроме того, ее нисколько не смутил акцент, что успокоило Кабала.

– Полет до Сенцы занимает два дня, сэр. Там предусмотрена приятная остановка на вечер. В Катамению вы прибудете на следующий день в полдень. К сожалению, не могу дать вам более точных данных: метеорологическое бюро обещает сильный встречный ветер.

– Сенца, говорите? – Кабал покопался в памяти и, кажется, припомнил отвратительный скандал на границе, произошедший несколько лет назад.

– Там вполне безопасно, сэр. Политика разрядки продолжает действовать.

«Так ли?» – подумал Кабал. Он вспомнил о контроле экспорта между Миркарвией и ее союзниками в Катамении. Он сомневался, что причиной посадки в Сенце является «приятная остановка на вечер». Скорее уж, местные власти намеревались провести тщательный обыск на предмет любой военной помощи, которую могли провозить через их территорию. До этого ему дела не было, но вот если он окажется в руках секретной полиции Катамении, та, к гадалке не ходи, тут же переправит его обратно своим дружкам из Кренца… А в Сенце он мог затеряться, тайком пересечь нейтральную границу и, образно говоря, вернуться домой к чаю. Отлично. Наконец-то появился хоть какой-то просвет.

Кабал поблагодарил женщину вежливо, но холодно, и двинулся было дальше, но, сделав шаг, замер и спросил:

– Могу ли я подняться на борт «Гортензии»? Зал отправлений меня утомляет, я бы предпочел расположиться в своей каюте.

Она посмотрела на часы, сверилась с табло отправлений и мило кивнула. Кабал, забывшись, едва не улыбнулся в ответ, но в последний момент успел принять насупившееся выражение, отражавшее его чрезвычайную важность, резко кивнул и направился к взлетной полосе. Чем дальше он окажется от собравшихся здесь полицейских, тем счастливее будет.

Лейтенант Хассо заменил Карштеца и уже демонстрировал ту же харизму, что и его предшественник.

– Так этот парень, Кабал, вас побил? А теперь он на свободе? Верно?

– Он меня не побил, – проскрежетал Марша́л угрожающим тоном, которого Хассо в своей беззаботности не распознал. Граф Марша́л растирал запястья, возвращая им чувствительность. Кусок сонетки, которым они были связаны, теперь валялся на полу.

– Вы ведь лучший фехтовальщик во всей Миркарвии, не так ли? – уточнил Хассо, желая прояснить ситуацию.

– Да забудьте вы уже о фехтовании. Кабал смухлевал.

– А-а-а-а.

Марша́л бросил на него исполненный ярости взгляд.

– Что значит это ваше «А-а-а-а»?

– Ну, вы знаете, – Хассо пожал плечами. Но было ясно, что граф не знает. – «А-а-а-а». Как «Ого!». Думаю, так.

– «Ого»?

– Полагаю, да.

– Полагайте. – Марша́л решил, что сейчас найдутся дела, куда более важные, чем убийство нового адъютанта. – Есть новости о Кабале?

– Вы о том парне, что побил вас? – Хассо наконец заметил, как на него смотрит граф, и поспешно добавил: – Или лучше сказать, который не побил вас? – Он заговорщицки подмигнул. – А-а-а-а. Ого!

– Так есть или нет? – снова спросил граф.

– Нет. Никто его не видел. Как только он одолел… как только он закончил здесь, он испарился. Он вроде как маг, да? Крибли-крабли, волшебные палочки и так далее и тому подобное. И еще кролики. Верно?

– Идиот! Он – некромант, а не детский фокусник. Он способен раствориться в воздухе не больше, чем ты. Хотя мне жаль, что ты не можешь. Все порты под наблюдением? Границы? Перевалы в горах?

– Идет восстание, старина. Наши ребята крайне заняты тем, что пытаются сокрушить пролетариат. Но страшиться нечего – мы отправили приказания. Он где-нибудь да объявится.

– Командировка или отдых? – спросил человек на таможне.

– Отдых, – ответил Кабал. – Ибо я отдыхаю душой, когда передаю документы государственной важности коллегам из Катамении.

Офицер тупо уставился на него, и Кабал решил, что едва ли найдет в таможеннике равного по интеллекту.

– Шутка, всего лишь шутка. Я еду по делам правительства.

– Да? И какого рода дела?

– Сельскохозяйственная политика. Не имею права разглашать.

– Очень своевременно, замечу я, сэр, с вашего позволения. – Офицер в четвертый раз перебрал украденные документы. Кабал не беспокоился: он явно их не читал. – Вокруг творятся беспорядки. А вы по счастливой случайности покидаете страну. Ну очень благоприятное совпадение.

– Да, – вежливо ответил Кабал. Офицер, конечно же, намекал на то, что только трус покидает родную страну в столь трудный час, и он с радостью подыграл. Все, что угодно, лишь бы позлить служащего. – И не говорите. Да еще и на борту «Принцессы Гортензии», столь прекрасного нового судна. Ну не везунчик ли я?

– Еще какой. Вам просто невероятно повезло. – Офицер, похоже, полагал, что получит приз за эту словесную игру, если поддержит ее как можно дольше.

– Подметили как нельзя точно. Итак, вы закончили с моей ручной кладью?

Офицер пошевелил усами и заглянул в саквояж Кабала.

– Что это? – спросил он, обнаружив чехол с хирургическими инструментами.

Кабал развязал узел и раскатал чехол. Выкидной нож в одном из кармашков смотрелся так, словно ему там было самое место.

– Хирургические инструменты. Временами мне приходится обследовать больных животных.

– Так вы ветеринар? – таможенник вдруг проявил интерес.

– В некотором…

– А попугаев вы лечите?

– Не по собственной инициативе.

– Что означают чешуйки и выпадающие перья?

Кабал задумался:

– Это что – какая-то загадка?

– Огромные чешуйки, как… как… перхоть.

– Вы меня проверяете?

– Нет, что вы. – Офицер замотал головой. – У Лиз чесотка.

– А Лиз – ваша попугаиха?

– Мне казалось, я упомянул об этом. По крайней мере, дал понять.

– Разумеется. Но у меня лицензия только на препарирование коров и овец, – соврал Кабал, проявляя особую изобретательность, что казалось излишним и даже несправедливым, учитывая через что ему пришлось пройти. – Боюсь, мне ничего неизвестно о. – он попытался выглядеть специалистом, – об экзотических животных.

Таможенник посмотрел на него с неодобрением.

– Что ж, очень жаль. Благодарю вас, герр Майсснер. Простите, что побеспокоил.

– Ничего страшного. Мы все трудимся на благо государства, как умеем, верно?

– Конечно. На благо государства. Приятной вам поездки, сэр.

– Благодарю.

На пути из здания таможни он все думал, что регистрация багажа могла пройти более успешно. Затем он увидел «Принцессу Гортензию» и тут же забыл о таможеннике.

Однако таможенник не забыл о нем.

Лейтенант Хассо промаршировал к Марша́лу и долго отдавал честь.

– Его засекли, сэр! Пассажир вызвал подозрения у офицера таможни в порту, и он решил проверить список разыскиваемых.

– Значит, пытается бежать из страны? – С людьми вроде Хассо приходилось озвучивать очевидное, чтобы избежать долгих объяснений впоследствии. – Теперь он не уйдет. Пусть личная гвардия будет готова через пять минут, ясно?

Не подозревая, какая суматоха творилась в это время во дворце, Кабал молча любовался «Принцессой Гортензией». Судно стояло в стыковочной станции – клетке из вертикальных опор и перекладин, которые поддерживали вес его корпуса. Несмотря на впечатление, которое аэрокорабли, вроде «Гортензии», производили в полете, они вовсе не были легкими дирижаблями. Их вес обнуляли гироскопические левитаторы Лайтуайта, и передвигались они в магнитном поле Земли с помощью специальных направляющих. Левитаторы были спрятаны в верхней части корпуса, а направляющие – четыре массивные, обтекаемые гондолы двадцати футов в длину и десяти в ширину – крепились на некотором расстоянии к пилонам, тянувшимся вдоль правого и левого бортов. Они обеспечивали тягу и руление, но в дополнение к ним в хвостовой части имелись еще четыре огромных руля направления: два внизу, а еще два, с символикой «Миркаэро» и крестом Императорского Ордера, – вверху. По бокам шли прямоугольные окошки кают, а сзади протянулись панорамные окна салона. Нос корабля практически полностью был отделан стеклянными панелями, сквозь которые просматривались мостик, командные пункты, механизмы управления и алюминиевая сетка пола. В обе стороны от мостика отходили крытые галереи, ведущие в стеклянные сферы, где несли вахту члены экипажа. Эти переходы со сферами на концах напомнили Кабалу рога улитки. Он догадался, что они выполняли функции, аналогичные открытым площадкам на океанских судах, и позволяли следить за станцией во время стыковки. Он видел, как члены экипажа передвигаются по сфере и посматривают на взлетную полосу. Кабал едва заметно кивнул, выражая одобрение, – он очень уважал качественную инженерную работу за чистоту мысли, а «Принцесса Гортензия» являла собой прекрасный образчик.

Пассажиры поднимались на борт с балкона, который тянулся от зала ожидания; Кабал запоздало осознал, что вышел не с той стороны. Не желая возвращаться обратно, он двинулся в сторону витой железной лестницы, являвшейся частью стыковочной станции, – судя по всему, это был вход для экипажа. Решив не утруждать себя соблюдением формальностей, он поднял саквояж и зашагал вверх по лестнице. Каблуки громко стучали по металлу, пока он поднимался, последние лучи умирающего дня падали на литые перила и ступени, отбрасывая тени. Двадцать, тридцать, сорок футов над землей. Кабал замер в тени от брюха судна, и оглянулся на здание порта.

Кажется, за таможней он увидел солдат, но тут балка перекрыла обзор, и он фыркнул – теперь уже поздно включать параноика. Он сделал все, что мог. Теперь оставалось лишь надеяться, что этого достаточно.

Хассо поднялся на стременах.

– Где тот парень, что вызвал тайную полицию? – пророкотал он, а затем добавил между делом: – Вот они мы.

Марша́л тем временем спешился и, проходя мимо Хассо, спросил:

– Лейтенант, вам известно о такой вещи как скрытность?

Но и Хассо, и его лошадь определенно не имели ни малейшего понятия, о чем говорил граф.

Сотрудник таможни с топорным лицом – выглядел он так, будто мог и сам работать в тайной полиции, но ему отказали, чтобы не портил внешний облик, – направился прямиком к Марша́лу, мгновенно сообразив, кто здесь мартышка, а кто шарманщик.

– Один из моих младших офицеров заподозрил что-то неладное, – отрапортовал он без преамбулы. – Человек выдавал себя за чиновника. Но не слишком походил на фотографию в паспорте. Мы проверили списки и вызвали вас.

Марша́л немного подождал – в докладе таможенника явно не хватало слов, но они так и не прозвучали.

– Хорошо, – наконец, сказал он. – Прекрасная работа. И где он сейчас?

– На борту. Но судно не получит разрешения на отправление, пока мы его не найдем.

Ноздри графа раздулись. Он ощущал витающий в воздухе аромат горячей мести. Это итальянцы пусть подают ее холодной, у них и сабельки почитай игрушечные – что они могут знать.

– Превосходно, – повторился Марша́л. – Задержите корабль до тех пор, пока я не поговорю с этим офицером. – он повернул голову и пролаял: – Хассо! За мной! Мы почти поймали его! Берите охрану. – И, дождавшись неизбежного цокота, добавил: – Да не верхом, ты, дубина стоеросовая!

Кабал заметил офицеров в форме и замер. Мгновение потребовалось ему, чтобы прийти в себя, а затем он продолжил взбираться по винтовой лестнице. Он зашел в салон «Гортензии» через дверь в углу: офицеры оказались членами экипажа, гражданскими, а не военными. Хотя даже так они очень походили на солдат. Мужчина под пятьдесят в белой униформе с большим количеством золотой бахромы на эполетах – Кабал сообразил, что перед ним капитан, – разговаривал с подчиненным. Тот внимательно слушал, а когда его отпустили, отсалютовал, щелкнул каблуками и ушел. Кабал вздохнул. Ну что с этой страной не так? Зачем они растят игрушечных солдатиков? Капитан обернулся и очень удивился, завидев постороннего. На мгновение он нахмурился, но лоб его тут же разгладился, и он направился к Кабалу.

– Простите мой шок, сэр, – сказал капитан, протягивая руку. Кабал вежливо ее пожал и даже не скривился, когда миркарвианец с силой сжал его кисть. – Обычно пассажиры поднимаются на борт по проходу на корме. Лестница, которой вы воспользовались, предназначена для экипажа, герр…

– Майсснер, – Кабал без запинки представился и протянул украденный паспорт и сопроводительные документы.

Капитан чуть натянуто улыбнулся и отмахнулся от бумаг.

– Это не входит в мои обязанности, проверка документов – дело стюарда. Если вы будете так добры и пройдете в хвостовую часть, уверен, он с радостью вами займется.

Кабал был не из тех, кто приносит извинения, но сейчас он видел, что произвел не лучшее первое впечатление, да и к тому же привлек к себе внимание. Он быстренько пролистал информацию в памяти, нашел картинку человека, который улыбался, извиняясь, и скопировал ее.

– Прошу прощения, мне так неловко, – начал он, хотя не чувствовал себя ни капельки виноватым. – Я просто вышел на взлетную полосу подышать воздухом, а потом заметил, что посадка на «Гортензию» уже началась. Мне так не хотелось возвращаться и снова пересекать зал отлетов.

Кабал сложил ладони перед грудью – насколько он представлял, этот жест выражал раскаяние, – и слегка улыбнулся. Мышцы лица, привыкшие складываться в выражение абсолютной неумолимости и временами изгибаться в самодовольной ухмылке, ныли от напряжения.

– Я увидел ступеньки и решил, что никого не побеспокою. Однако теперь вижу, что нарушил протокол. Я сам работаю в правительстве и понимаю, насколько важны порядок и процедура исполнения. Я вот везу документы для заседания по вопросам передачи сельскохозяйственных угодий, и, поверьте мне, без надлежащего порядка и процедуры, это было бы очень печальное дело. К примеру, если взглянуть на первую программу. – Кабал потянулся за своим портфелем.

Остекленевший взгляд капитана внезапно сменился ужасом. Кому захочется оказаться один на один с читающим проповеди госслужащим? Конечно, до конца жизни его монолог не затянется, но ощущение складывалось именно такое.

– Нет-нет, герр Майсснер, в этом нет нужды, – поспешно сказал капитан, особенно выделив слово «это». – Ничего криминального не произошло, верно? Просто найдите стюарда, и все будет в форме.

Кабал посмотрел на лестницу, затем перевел взгляд на потолок.

– В униформе? Здорово, капитан! – Он прекрасно понимал, что офицер не пытался шутить, но не мог не воспользоваться такой прекрасной возможностью. По прошлому опыту он знал, какую мишень представляют собой плохие шутники.

Капитан тупо глазел на него какое-то время, затем сообразил, что сказано это было с юмором, и вяло посмеялся. Кабал поднял саквояж и собирался уходить.

– Что ж, спасибо. Вы были очень любезны. Не сомневаюсь, что еще увижу вас, капитан…

– Штен, – без особого энтузиазма представился тот – в его голове уже крутились ужасные видения о ближайших нескольких днях, которые ему придется провести в замкнутом пространстве с герром Майсснером. Кабал покинул помещение с чувством глубокого удовлетворения. Его работа здесь была закончена.

Когда он добрался до салона, посадка уже шла полным ходом. «Принцесса Гортензия» была большим судном, но предназначалась она для незначительного количества пассажиров, которые путешествовали в условиях абсолютной роскоши. По пути сюда Кабал насчитал что-то около двадцати кают класса люкс, значит вместимость едва ли превышала тридцать пассажиров. Люди победнее путешествовали четвертым классом на кораблях типа «Беллерофонта», а то и вовсе несколько дней кружили вверх и вниз по горным серпантинам. Кабал с трудом представлял себе экономическую рентабельность корабля размера «Принцессы Гортензии» при столь малом количестве пассажиров. Должен быть еще источник дохода – например, перевозка почты или что-то в этом духе.

Людей в салоне становилось все меньше. Посадочный переход все еще держали открытым, но там никого не было видно, и, судя по тому, как члены экипажа на входе регулярно поглядывали на часы, скоро его должны были отсоединить. Кабал никак не мог дождаться, когда это произойдет.

Он подошел к мужчине, который, судя по встревоженному виду, скрытому под патиной чрезмерного дружелюбия, а также по папке-планшету в руках, и был стюардом.

– Добрый день. – Кабал протянул ему документы.

Стюард внимательно просмотрел их, оторвал несколько перфорированных разделов, поставил подпись в рамке и провел черту еще на одном листе, после чего вернул большую часть бумаг Кабалу.

– Здравствуйте, герр Майсснер, – с улыбкой произнес он. Улыбка стала ярче, когда стюард огляделся и осознал, что он вот-вот закончит. – Если вы подождете минуту, я найду проводника и попрошу отнести вашу сумку в каюту.

– В этом нет необходимости, – ответил Кабал. Он подхватил саквояж и похлопал по нему пачкой документов. – Государственные бумаги. Я начинаю нервничать, когда они остаются без моего присмотра. Я сам найду дорогу. П6? Правый борт, каюта шесть?

Стюард окончательно расцвел – бывают же люди, за которых не надо все делать.

– Совершенно верно, сэр. – Он протянул руку к разделенному на секции ящичку, который стоял на невысоком столике рядом с ним, и извлек ключ. – Ваш ключ.

Кабал взял его. Они уже порощались, когда из перехода раздался отчетливый грохот военных сапог, и оба повернулись.

У Кабала сердце ушло в пятки.

Навстречу им шел офицер – с нехорошим предчувствием Кабал распознал на нем мундир Личной гвардии – императорской элиты.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он стюарду, который с нескрываемым изумлением глядел на приближающегося офицера, и непринужденно зашагал к коридору, ведущему на правый борт.

– Ты! – рявкнул офицер, чем заставил всех – включая Кабала – застыть на месте. Гвардеец, чеканя шаг, подошел к стюарду, промаршировал на месте и отсалютовал. Даже застигнутый врасплох, тот ответно отдал честь и стукнул каблуками друг о друга. Офицер открыл ташку и извлек на свет официального вида бумагу.

– Я ищу его, – рявкнул он и поднес бумагу к носу стюарда, чтобы тот мог прочесть. – Видели этого мужчину на борту?

«Там может быть фотография кого угодно», – думал Кабал. В Миркарвии наверняка регулярно разыскивают врагов государства. Не стоит беспокоиться. Нужно сохранять спокойствие и смотреть, как будут развиваться события.

Стюард дважды прочел бумагу, прежде чем повернулся и указал на Кабала.

«Так, ладно, похоже, я все-таки в беде», – решил Кабал.

Офицер тут же забыл о стюарде, словно о вшивой собачонке, развернулся и уставился на некроманта – его пристальный взгляд не сулил ничего хорошего. Кабал уже начинал жалеть, что не переложил выкидной нож в карман, когда была возможность. Шанс победить в очередной дуэли с закованным в сверкающую броню офицером стремился к нулю. Куда эффективнее было бы полоснуть гвардейца ножом по горлу, когда тот приблизится.

В помещении вдруг потемнело, когда перед Кабалом вырос офицер.

– Могу я вам помочь, лейтенант? – спросил Кабал.

Одним резким движением гвардеец поднес бумагу к его лицу.

– Четвертый проект, герр Майсснер!

– Прошу прощения?

– Доклад к заседанию по вопросу передачи сельскохозяйственных угодий, четвертый проект. Я здесь по личному распоряжению барона Митрахта из Министерства сельского хозяйства. Документы, которые вы везете, необходимо за время путешествия переделать в соответствии с указанными здесь критериями. – Он подался вперед и оказался с Кабалом нос к носу. – ВАМ ПОНЯТНО?

Кабал отшатнулся, сообразил, что никто не поволочет его отсюда в кандалах, и коротко кивнул.

– Конечно, я понимаю, – рявкнул он в ответ. – Передайте барону, что его приказания будут исполнены в точности. – Он вырвал бумаги из руки гвардейца. – Свободны.

Военный побелел, а Кабал гадал, не перешел ли черту. Но офицер развернулся и промаршировал обратно к выходу, бросив стюарду, своему товарищу по форме: «Хреновы гражданские!». Яростный стук его каблуков раздавался по крытому переходу, пока не стих.

Стюард посмотрел на Кабала. Тот помахал листом бумаги, прежде чем засунуть его в нагрудный карман.

– Работа у госслужащего не заканчивается никогда, – прокомментировал он, поднял свой саквояж и направился в каюту номер шесть по правому борту.

Паровой корабль «Хаймлин» уже собирался покинуть расположенный на берегу озера порт, но рейс задержали до тех пор, пока не прибудут граф Марша́л и его отряд. Лейтенант Хассо поднялся на борт – слава Богу не верхом! – и превратил простую задачу в самую настоящую канитель. Но три четверти часа спустя Иоганна Кабала, побитого и окровавленного, протащили по трапу и швырнули на пристань.

Только вот это был совсем не Иоганн Кабал.

– Хассо, это не он, – сказал Марша́л. Судьба не изменяла себе и продолжала свои бессердечные проделки.

Хассо пнул стонущего мужчину еще пару раз и спросил:

– Вы уверены?

– Я провел в компании Кабала некоторое время, думаю, я бы его узнал. Да, этот мужчина примерно того же возраста и похож внешне, но это не Кабал.

– О-о, – Хассо накуксился. Мужчина застонал, и лейтенант снова пнул его. – Да заткнись ты уже. Мы только что получили плохие новости.

– Я… я племянник герцога Аахеля, ублюдки, – простонал мужчина. – Я знаю… знаю тебя, Марша́л. Дядя Гюнтер за такое прибьет твою жалкую шкуру к воротам.

Марша́л, сидя на швартовной тумбе, послушал, прикинул.

– Что ж, надо стойко переносить удары судьбы, не так ли Хассо?

Хассо что-то невнятно буркнул.

– Может, Кабала мы и упустили, зато обнаружили опасного шпиона и диверсанта.

Граф подсунул ботинок под живот лежащего ничком мужчины и пинком сбросил его с пристани. Раздался крик, всплеск, недолгое барахтанье, а затем наступила тишина.

– Какая жалость, что он погиб при попытке бегства.

Хассо подошел к краю и глянул вниз.

– А что насчет Кабала, сэр? Бросим поиски?

Марша́л посмотрел вдаль, на гладь Галлакского моря.

– Сейчас он может быть где угодно. У нас же есть другая рыбка, которую нужно поджарить, лейтенант. Вот если наши пути вновь пересекутся, что же, Кабалу даже не представится шанс пожалеть об этой встрече, так как он ее не переживет. Однако жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на вендетты. – При этих словах граф слегка побледнел, так что не сумел провести даже Хассо.

С городской площади донеслись звуки выстрелов. Марша́л поднялся и отряхнул брюки.

– Идем, нам еще надо разобраться с крестьянами.

Точно по расписанию гироскопические левитаторы начали вращаться и набирать скорость – теперь «Принцесса Гортензия» в самом прямом смысле игнорировала гравитацию. Аэросудно поднималось, и гигантские подвесные пружины стыковочной станции растягивались. Решив, что вызовет подозрения, если не окажется вместе со всеми на палубе в момент отлета, Кабал заглянул в совмещенную гостиную-столовую и обнаружил, что там полным-полно народу – остаться незамеченным вряд ли удастся. Тогда он вернулся в салон на корме, оперся на перила по правому борту. Отгораживающие их окна раздвинули на время взлета. Чуть выше виднелась направляющая гондола – Кабал с интересом наблюдал за тем, как она вращается на опоре в поисках магнитных линий, по которым «Гортензия» двинется вперед, будто гигантский паук по эфирной ниточке. Раздался резкий треск электричества, воздух наполнил запах озона – подходящая линия нашлась, что вызвало восторженные возгласы зрителей, собравшихся в аэропорту и на взлетной полосе. Почти сразу же передняя гондола по правому борту тоже закрепилась; Кабал не мог этого видеть, но зато заметил в опускающихся сумерках голубую вспышку на траве внизу. В громкоговорителях раздалось шипение, а затем голос капитана обратился к пассажирам:

– Леди и джентльмены, прошу вас приготовиться. Корабль вот-вот завершит отстыковку – это может вызвать легкую тряску. Мы совершим один круг над полем, прежде чем начать наше путешествие. Благодарю вас за внимание.

Раздался щелчок, и громкоговоритель смолк.

Для тех, кто находился в помещении, приготовиться означало обеими руками вцепиться в свои бокалы. Однако отстыковка прошла вполне гладко и успешно. «Принцесса Гортензия» поднялась в небо практически бесшумно – если, конечно, не считать возгласов пассажиров и тех, кто остался на земле, а также треска и щелчков, которые издавала гондола, переключаясь на более сильную магнитную линию, да постоянного гудения гироскопов, чья песнь проникала сквозь корпус и отдавалась во внутреннем ухе. На высоте в триста футов «Гортензия» прекратила подъем и, покачивая хвостовой частью, описала небольшой круг над летным полем. В городе зажигались огни – в домах загорались лампы, а на улицах вспыхивали пожары: восставшие продвигались все дальше и поджигали дома. Наблюдая за заревом, Кабал различал в дыму толпы людей, вспышки выстрелов и думал, уж не он ли послужил причиной всему этому. Затем он поднял глаза на небо, стараясь разглядеть первые звезды. Его всегда утомляла политика.

«Гортензия» завершила облет и взяла курс на Сенцу, лежавшую за горами. Корабль набирал скорость и высоту до тех пор, пока огни города не превратились в крохотных светлячков, потом в мушек, а затем и вовсе исчезли.

«Клэрион»: Приключения зовут мальчишек!

В этом выпуске:

Аэросудно «Принцесса Гортензия»

На этой неделе мы с вами посмотрим на гордость воздушного флота «Миркаэро» – судно «Принцесса Гортензия». «Гортензия» лишь недавно сошла со стапелей и через несколько недель, как только завершится последняя отладка, отправится в свой первый полет. Из аэропорта Бонифация VIII, что в миркарвианской столице – городе Кренц, – она проследует через Парилу в соседнем государстве Сенца до Мемориального поля в Катамении. На «Принцессе небес» ожидаются очень важные гости.

ПОЯСНЕНИЯ К ЧЕРТЕЖУ

1. Надфюзеляжные рули направления. Расположены на значительном расстоянии друг от друга, чтобы не блокировать подлет к взлетно-посадочной полосе.

2. Коридор к взлетно-посадочной полосе. Энтомоптеры заходят на посадку с хвоста аэросудна. При посадке в ночное время у порога взлетно-посадочной полосы зажигаются крупные стрелки.

3. Палуба по правому борту. Доступ сюда разрешен только пассажирам первого класса с Палубы А.

4. Посадочные огни. Показывают границу посадочной зоны.

5. Крышки вентиляционных шахт гироскопических левитаторов. Под каждой расположена шахта, в которой размещаются левитаторы, созданные по патенту Лайтуайта.

6. Эфирные направляющие и корпус конвертора. Каждая из четырех направляющих гондол крепится к поворачиваемой раме, что позволяет обнаруживать магнитные линии и подсоединяться к эфирному полю земли.

7. Обзорные сферы. Корабль оснащен двумя обзорными сферами, которые используются во время взлета и посадки для ориентации относительно стыковочной станции. Жуткие приспособления!

8. Взлетно-посадочная полоса. Пассажирам «Принцессы Гортензии» не нужно ждать, когда корабль окажется на земле, чтобы подняться на борт. Благодаря миниатюрному аэродрому на крыше гости могут прилетать и покидать судно, когда им вздумается (при условии, что у них есть энтомоптер).

9. Капитанский мостик. Нервный центр всего корабля. Инженерные и навигационные системы и управление сходятся здесь. Представьте себе, каково быть капитаном! Мостик расположен на самой верхней палубе Д. Здесь же находится инженерный блок и каюты членов экипажа.

10. Столовая первого класса. Во время еды пассажиры могут насладиться чарующим видом, который открывается из широких окон.

11. Погодная станция. Анемометр и флюгер позволяют измерить относительную скорость и направление ветра.

12. Пищеблок. Здесь готовят еду для пассажиров первого класса. На борту также есть и другие камбузы, которые обслуживают пассажиров второго класса и команду.

13. Триммеры самолета. Меняют положение, чтобы обеспечить «Принцессе Гортензии» ровный полет.

14. Палуба А. Каюты пассажиров первого класса. Расположены на самой нижней палубе, поскольку с нее открываются самые потрясающие виды.

15. Салон палубы А. В задней части палубы А расположена бархатная гостиная. Когда судно находится в стыковочной станции, двери в задней части салона открываются для посадки и высадки пассажиров.

16. Палуба Б. Каюты для пассажиров второго класса. На летающем дворце под названием «Принцесса Гортензия» даже помещения второго класса роскошны! На палубе Б расположены жилые помещения стюардов, хранилища, а также галерея для пассажиров первого класса и пищеблок.

17. Подфюзеляжные рули направления. Вместе с надфюзеляжной парой получается четыре массивных плотных управляющих паруса. Пилотировать махину вроде «Принцессы Гортензии» не так-то просто!

18. Каюты стюардов. Расположены над салоном в непосредственной близости от палубы А. Ребята, мы надеемся, что отличные виды компенсируют ранний подъем и необходимость обслуживать номера!

В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ «Клэриона»…

цирковой поезд в разрезе!

Не пропустите!

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

В которой Кабал действует, но будущее остается туманным

Пять минут спустя Кабала вежливо отогнали от окна, и стекло опустилось на место. Он без особого интереса наблюдал за процессом, и в этот момент рядом с ним возник стюард.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он, передавая меню.

– Что это? – с подозрением уточнил Кабал.

– Меню праздничного ужина в честь отправления, сэр, – отвечал проводник. – Все есть в программке, – добавил он поспешно.

Кабал вытащил связку бумаг Майсснера из внутреннего кармана и быстро пролистал их. Если припомнить, среди них действительно попадалось что-то вроде расписания корабля, только он решил, что оно касается основных приемов пищи, а не особых мероприятий вроде «праздничного ужина в честь отправления». Но нет же – все было указано: место за капитанским столом, дресскод – смокинг. Кабал тихонько заскрежетал зубами – он не мог отказаться, не привлекая к себе внимания. Оставалось надеяться, что Майсснер упаковал смокинг.

Кабал заперся в каюте номер 6 по правому борту и тяжело опустился на кровать. Он терпеть не мог актерствовать; уже то, что ему пришлось скрывать свою личность и разыгрывать этот спектакль, было до крайности отвратительно – он не мог дождаться, когда минуют несколько дней путешествия. Однако пока…

Он открыл сундук Майсснера и пошарил в его содержимом. Пусть Майсснер занимал невысокую должность в правительстве, но его зарплата, судя по всему, была солидной. Или его отец имел приличное состояние и хорошие связи, чтобы устроить судьбу сына. Второе казалось куда более вероятным. Кабал обнаружил по меньшей мере три смокинга, причем один из них надеть можно было разве что на спор. Его он запрятал на дно сундука, а сам присмотрелся к двум оставшимся – оба черные, разве что один менее модного покроя – его-то Кабал и повесил в шкаф, чтобы надеть вечером. Затем он извлек пару брюк и прикинул их длину, приложив к ноге, – отлично, они с Герхардом Майсснером были одного роста. Рубашки тоже подошли. К своему великому облегчению, Кабал обнаружил, что все нижнее белье было новым, неношенным, еще в заводской упаковке. Не зная наверняка, жив Майсснер или нет, Кабал тем не менее не испытал особого беспокойства, надевая его ботинки, которые могли статься туфлями мертвеца, но вот влезать в трико трупа – это уж увольте.

Определившись с костюмом на вечер, он сел на кровать, взял лежавшую рядом связку документов и пролистал их, чтобы вновь не попасть в неловкую ситуацию. Похоже, после первого вечера полет должен проходить спокойно: все мероприятия в основном были по желанию, и лишь ужин накануне прибытия в Катамению требовалось посетить обязательно. Еще в стопке обнаружился буклет, расхваливающий все прелести «Принцессы Гортензии», среди прочего в нем имелся краткий раздел о чудесах современной науки, написанный покровительственным тоном. Его открывала фраза, которая представляла собой пизанскую башню из технических терминов, увенчанную идиотской гиперболой сродни тем, что используют самые отвратительные бумагомаратели. Стиль статьи настолько выбесил Кабала, что он даже не стал дочитывать. Вместо этого он вырвал из буклета страницу и начал складывать из нее фигурку оригами.

Когда он закончил, на маленьком письменном столе восседал лебедь. Тогда Кабал потушил свет и остался сидеть почти в полной темноте. В окне виднелись лишь звезды. Под ними тянулись пейзажи, которые не разбавлял даже одинокий огонек коттеджного домика. Несколько минут Кабал наблюдал за тем, как мир – ну или по крайней мере то, что он мог различить на горизонте, – проплывает мимо. Он чувствовал себя глубоко несчастным.

Ему так не хотелось отправляться на этот ужин, будь он неладен. Во-первых, придется провести весь вечер, притворяясь другим человеком, и, если не получится убедительно его изобразить, наказанием будет смерть – не слишком походит на веселое времяпрепровождение. Во-вторых, Кабал и в лучшие времена не любил находиться в компании других людей, а уж когда ему навязывали общество состоятельных и самодовольных бюргеров и бюргерш Миркарвии, его нелюбовь к таким мероприятиям усиливалась минимум вдвое. Может, повезет и удастся улизнуть пораньше, сославшись на воздушную болезнь? Но тут он прикинул, что тогда все оставшееся путешествие благочестивые матроны будут докучать ему, предлагая запатентованные лекарства от слабого желудка, большинство из которых содержит в своем составе сырые яйца. Что ж, придется стойко вынести испытание, держаться отстраненно, действовать экспромтом и в целом не выказывать дружелюбия.

Настроение слегка улучшилось – вечер становился более интересным.

Ужин предварял фуршет с шампанским. Кабал, как того требовала мода, чуть припозднился, однако обнаружил, что тенденции теперь совсем другие. Пассажиров в гостиной на корме оказалось не многим больше стюардов. Ему предложили наполненный до краев бокал шампанского, причем не узкий, какие, он считал, нынче популярны, а широкий. Оглядевшись, он заметил, что женщинам подносили длинные, заполненные наполовину бокалы, и понял, что в миркарвианском обществе быстро напиваться было прерогативой мужчин. Кабал с трудом представлял, как Движение трезвенников сумеет в ближайшее время развернуть кампанию в Миркарвии. Он нерешительно взглянул на свой бокал – в нем было, наверное, не меньше четверти пинты, – а затем тихонько направился к эркеру в дальней части, где располагался закрытый шлюз, ведущий в коридор. Там он встал, потягивая шампанское и стараясь выглядеть холодно и неприступно.

Судя по всему, методика работала. Никто не приближался и не заговаривал с ним, кроме стюарда, который каждые несколько минут нависал над Кабалом и молча ужасался, что тот до сих пор не приговорил свой первый бокал, не говоря уже о третьем или четвертом. Гостиная постепенно заполнялась, мужчины пили и пили, а женщины беспрестанно о чем-то трещали. Здесь собрались не лучшие представители человечества, и наблюдать за ними Кабалу было не слишком интересно. Вместо этого он смотрел на бескрайную пропасть небес. Облачный покров истончился, и теперь лишь несколько рваных завитков слоисто-кучевых облаков медленно плыли по небу, подсвеченные синим светом растущей луны. Звезды сияли ярче и казались четче, чем ему когда-либо доводилось видеть, – Кабал полагал, что это из-за высоты. Юношей он непродолжительное время увлекался астрономией, и сейчас забавлялся тем, что выискивал созвездия. Как всегда, найти Большую медведицу не составило труда, и Кабал по-детски испытал восторженный трепет. Он провел линию от ковша до Полярной звезды и долгое время любовался ей. Но затем она сместилась на небе, что заставило встрепетнуться уже совсем по другой причине – он понял, что корабль поворачивает. Однако по прошествии нескольких тягостных секунд, вращение прекратилось: «Принцесса Гортензия» просто слегка скорректировала курс, а не возвращалась в аэропорт. Кабал всем сердцем желал, чтобы начался этот чертов ужин и можно было поскорее с ним покончить.

Вопреки всему, он почувствовал, что входит в роль. Он вспомнил все, что знал о сельском хозяйстве и был вполне уверен, что сумеет произвести впечатление на обывателей фактами о почесухе у овец. Учитывая, что эти обыватели были пьяны в зюзю.

Внезапно он ощутил, что за спиной его кто-то стоит, а в следующий миг почуял запах парфюма. Он позволил себе расслабиться, и, стоило перестать быть отчужденным и неприступным, как к нему подступились.

– Прекрасный вид, не так ли? – раздался юный женский голос. Вопрос задали практически ровным тоном, поэтому Кабал не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Вы о звездах? Ах, да, полагаю, что так. Хоть я не поэт и не художник. Но так говорят.

Женщина издала звук, который походил на легкий смешок, словно Кабал только что произнес остроумную или глубокую фразу. На самом деле, так и было. Затем женщина продолжила:

– О чем вы думаете, глядя на звезды?

Кабал слыхал о таком. Если он все правильно понимал, его пытались «подцепить», и сейчас они находились на стадии светской беседы. А что, неплохой вариант. Он вполне сможет избегать компании остальных пассажиров, если на протяжении всего полета будет развлекать одну – в идеале довольно глупую – женщину. Если верить пословице, никто не любит быть третьим лишним. Над этим знакомством стоило поработать.

Глядя исключительно на звезды, Кабал принял вид, по его мнению, мечтательный и романтичный, и сказал:

– Когда-то давным-давно люди верили, что их будущее записано в звездах. Это называлось астроскрипт. Считалось, что если хочешь узнать обо всем хорошем, что сулит будущее, нужно читать его с запада на восток.

– А чтобы узнать о плохом – с севера на юг? – спросила его спутница, не проявив особой смекалки.

– Все это чепуха. – принялся разъяснять Кабал, гадая, насколько удачным был ход. – Звезды движутся по орбитам. Будущее остается скрытым от нас, как бы мы ни старались его прочесть. Существовала еще одна техника – гиромантия. Практикующие ее люди вращались на месте до тех пор, пока у них не начинала кружиться голова и они падали. То, как они падали, предсказывало будущее человека, нанявшего гироманта. Я так полагаю, – добавил он с изящным смешком, – что правдивое предсказание звучало бы так: «Скоро мошенник обведет вас вокруг пальца».

На какое-то время в воздухе повисла тишина – Кабал как раз подумывал, не настал ли момент повернуться и, насколько получится, предстать во всей своей неотразимости. Однако прежде чем он успел воплотить задумку, его спутница заговорила вновь:

– Гиромантия… Мне казалось, вы больше по части некромантии, Иоганн Кабал.

В гостиной стало очень тихо.

Но вот кто-то из гостей засмеялся, и разговоры возобновились – Кабал сообразил, что произошло банальное совпадение и около дюжины бесед вдруг прервались одновременно самым естественным образом. Ну, по крайней мере, пока никто не тыкал пистолетом ему в спину, а значит причиной молчания послужил не он. Кабал перестал глядеть на звезды – горло сдавило спазмом, да и голова вела себя слегка гиромантично, – сосредоточился на отражении в стекле и на секунду ему привиделось лицо, которое, как он прекрасно знал, принадлежало мертвецу. Сердце сделало кульбит. Резко вдохнув, Кабал снова поднял глаза и понял, что ошибся, однако правда оказалась не менее шокирующей. Он был не из тех, кто охает и ахает, поэтому и на этот раз воздержался. По правое плечо рядом с ним стояла Леони Бэрроу. Она со злостью смотрела на него.

Некромант едва ли может надеяться на то, что больше никогда в жизни не встретит человека, даже если закопал его в лесу. Таковы издержки профессии. Однако последним человеком, которого Иоганн Кабал ожидал увидеть на борту «Принцессы Гортензии», была Леони Бэрроу – женщина, что он последний раз встречал много месяцев назад, за много международных границ отсюда.

В те времена Иоганн управлял дьявольским цирком, который в течение года курсировал по железной дороге, собирая по пути души недовольных. Все это творилось по прихоти заскучавшего, капризного Сатаны, который заключил с Кабалом пари: если за год с помощью цирка тот соберет урожай из ста душ и доставит в ад, Князь тьмы вернет ему его собственную.

Как же Кабал возненавидел тот год, хотя кроме себя винить за случившееся было некого. У него выдался отвратительный период, когда приходилось приговаривать людей к вечным мукам и заниматься всякой ерундой. Он прошел через многое, а удовольствия не получил. Тогда Кабал верил, что цель оправдывает средства, но достигнутая цель заставила его усомниться в средствах, из-за чего и без того небольшая победа казалась мелочной и позорной. Что за горькая ирония в череде других разочарований, что он испытал за тот год.

Мисс Бэрроу и ее отца Кабал повстречал уже под конец путешествия, когда ситуация внезапно стала совсем отчаянной. Фрэнк Бэрроу, отставной полицейский и двойная головная боль, выступил против него, словно заклятый враг, однако Леони Бэрроу оказалась куда более смышленым противником. Ту встречу едва ли можно было назвать счастливой, да и расстались они не при лучших обстоятельствах. Если бы мисс Бэрроу тогда убила Кабала, обвинению пришлось бы попотеть в поисках присяжных, которые согласились бы отправить ее на виселицу.

Кабал обернулся, дабы посмотреть ей прямо в лицо и убедиться. Леони по-прежнему была высокой, чертовски привлекательной (в прерафаэлитовском стиле) девушкой с короной золотистых волос, которые так подходили ее имени. И она была все так же зла на него. Кабал хотел заговорить, но его красноречие взяло на сегодня выходной.

– Агхх, – медленно проскрипел он, не сумев подобрать слов.

Большой палец Кабала дернулся и переломил ножку бокала, остатки шампанского пролились к ногам Леони.

Тут же возле них возник официант и принялся извиняться за бокалы плохого качества, уверяя, что компания обязательно подаст жалобу производителям этого ширпотреба.

– Принести вам другой бокал, герр Майсснер? – предложил он, подбирая остатки стекла.

– Майсснер? – одними губами прошептала мисс Бэрроу, глядя на Кабала.

Он ничего не ответил – его мозг оттаивал от шока, и шестеренки начинали усиленно вращаться. Если Леони раскроет его, корабль тут же повернут и отвезут его обратно в распростертые объятия графа Марша́ла. А он не мог этого допустить. Но и выхода из ситуации он не видел. Кабал стал просчитывать возможные схемы. План А заключался в том, чтобы ударить Леони в живот и выбросить в окно. Прямой и эффективный, этот подход, однако, имел целый ряд практических недостатков. А плана Б у него не было.

– Быть может, и вам еще шампанского, фройляйн Бэрроу? – поинтересовался стюард, кивая в сторону ее бокала.

– Нет, благодарю, – ответила Леони с улыбкой. – Пока мне хватит. Уверена, что, если захочу еще, герр Майсснер любезно принесет? – последняя реплика была обращена Кабалу, который едва ее не прослушал.

– Непременно, фройляйн. Почту за честь, – он кивнул и щелкнул каблуками, поскольку здесь этого, судя по всему, требовал этикет.

– Вы военный, сэр? – жест Кабала впечатлил стюарда.

Иоганн захлопал глазами. Похоже, он даже нос не мог утереть, не совершив какую-нибудь оплошность или не породив недоразумения.

– Вообще-то не совсем, – уклончиво ответил он. – В молодости я учился в академии, но моя лошадь…

«Какой вред может нанести лошадь своему наезднику?»

– …упала на меня.

Вроде бы звучало вполне правдоподобно, чтобы объяснить уход по состоянию здоровья. Кабал коснулся плеча, где якобы находилась травма, оставленная лошадью, и случайно задел рану, нанесенную саблей Марша́ла. Непритворная гримаса боли сделала свое дело. Стюард сочувственно кивнул и двинулся дальше.

Леони Бэрроу наблюдала за ним самим. Кабал облокотился на перила и с деланным спокойствием скользил взглядом по гостиной, но она прекрасно знала – он просто не хочет, чтобы еще кто-то подкрался к ним незаметно, особенно когда они заведут разговор о том, что обязаны были обсудить. Леони ждала. Наконец, Кабал подобрал слова.

– Почему вы меня не выдали? – спросил он, не глядя на нее.

Она улыбнулась, притворяясь, будто ведет светскую беседу, но, когда заговорила, тон ее был холоден.

– Тогда бы вас доставили обратно в Кренц и вздернули на виселице. Или выбросили за борт здесь и сейчас. Люди вашей профессии не слишком популярны у миркарвианцев…

Взгляд Кабала скользнул по Леони.

– …как, впрочем, и везде.

Его глаза сузились.

– То есть вы сохранили мне жизнь исключительно из человеколюбия. Как мило с вашей стороны. Я как будто уже получил прощение.

Во власти Леони было отправить его на смерть, но почему-то Кабалу такой поворот событий казался предпочтительнее ее снисхождения.

– Приберегите сарказм для других, Кабал. Когда мы прибудем в Сенцу, я лично прослежу, чтобы вас арестовали. У них людей вроде вас не приговаривают к смертной казни. Вам дадут пожизненный срок, но большего вы и не заслуживаете, – она вещала с холодной уверенностью.

Кабал уже жалел, что отказался от бокала – по крайней мере, так у него хотя бы были заняты руки. Сейчас они чесались привести в исполнение план А, и плевать на последствия.

– Вы вся в отца, – наконец, промолвил Кабал. – Кстати, как он?

– Сносно, учитывая, через что вы заставили его пройти.

– Полагаю, ваше мнение обо мне не изменится, если…

– Нет.

– …если я скажу, что действовал не по собственной воле. – Он взглянул на нее. – Да, едва ли это что-то меняет. Только не в вашем мире непоколебимых моральных стандартов.

– Вы действительно считаете, что вы выше всех?

– Не говорите глупостей, – возразил он, тщетно пытаясь вспомнить, кого считал образцом для себя. Но на ум никто не приходил.

Какое-то время они стояли в неловком молчании.

– Итак, – начал Кабал; звучание слов раздражало его чуть меньше, чем их отсутствие. – Что привело вас в эту дыру, Миркарвию?

– Степень, – сурово ответила Леони, не вдаваясь в детали.

– Степень? О какой именно степени идет речь?

– По криминальной психологии, – пояснила она и посмотрела ему прямо в глаза.

Кабал вздохнул.

– Вы и правда вся в отца. И кем вы собираетесь стать? Трудолюбивым полицейским или владелицей психиатрической лечебницы для невменяемых преступников? Я бы рекомендовал второе – там рабочий день короче.

В ответ она лишь склонила голову набок и посмотрела на него пристальнее. Кабал вдруг понял, что этот взгляд напоминал его собственный, когда по пути ему попадался подходящий мертвяк. Как правило, это случалось в три часа утра и труп покоился под брезентом на тележке.

– Пфф, – фыркнул он. – Вы считаете меня преступником, верно? Мелким правонарушителем из проблемной семьи, который вершит бесчинства, потому что в детстве кузина сказала, будто у лошадей пять ног, чем напугала его на всю оставшуюся жизнь. Так ведь?

– Вы – преступник, Кабал. Но совершенно необычный. Знаете ли вы, что я решилась стать криминальным психологом именно после встречи с вами?

Кабал нахмурился.

– Если вы намерены завоевать мое расположение, то выбрали для этого странный способ.

– Вы поступаете как преступник, но ваши мотивы… Их я абсолютно не понимаю. Большинство ваших коллег…

– У меня нет коллег. В нашей профессии не организуют профсоюзы и клубы.

– …недалекие людишки, страдающие манией величия. Я запросто подмечаю этих психов, жаждущих власти и оживляющих трупы…

– А теперь вы пытаетесь привлечь меня жаргоном.

– Прекратите уже перебивать меня. Короче, я за версту чую этих жалких созданий.

– Похоже, вам пришлось много их повидать, – пробормотал Кабал.

– Доводилось, – ответила Леони.

Кабал удивленно взглянул на нее. Завладев его вниманием на какое-то время, Леони продолжила:

– Так уж получилось, что было это в психиатрической лечебнице для невменяемых преступников. Эти одинокие несчастные люди брались за некромантию, как сумасшедшие хватаются за нож, чтобы отомстить обществу, которого они не понимают и которое не пытается понять их. Но вы. Вы можете вписаться. Непросто сойти за одного из своих. – Она кивнула в сторону миркарвианцев. – Не представляю вас во главе армии зомби, что идет в бой.

– Зомби такая древность.

– Не шутите со мной, Кабал. Ваша жизнь в моих руках. Я хочу поступить правильно, но, боже мой, достаточно будет одной мелочи.

Кабал нахмурился.

– Это что, принудительный психоанализ? «Расскажите мне о вашем детстве» и тому подобное? Я и не знал, что психиатрия стала агрессивной. – Он улыбнулся ей для виду, но смотрел пристально и грозно. – Не думайте, будто сумеете проанализировать меня и включить в свою диссертацию. Приходили ко мне как-то в рамках переписи населения и пытались провернуть подобное. Я отдал их на съедение своему саду.

– Вашему саду?

Кабал наморщил нос.

– Вы же не думаете, что я буду лично проделывать грязную работу?

Глаза мисс Бэрроу стрельнули в сторону – внезапно она широко улыбнулась и стала сама веселость.

– Ах, вы сказали садовнику, что он может это съесть! Ох! Как трогательно! – Она рассмеялась во весь голос.

На мгновение Кабал растерялся. Он глянул в сторону и притворился, будто только заметил, что у них появилась компания.

– Ну что ж, – сказал он, разыгрывая радость. – В наше время невозможно найти достойных работников.

Пара, к которой он обратился, позволила себе на миг замешкаться, после чего оба вежливо рассмеялись.

– Да-да, вы правы, – произнес мужчина, гадая, с чем именно он соглашался.

Затем повисла натянутая пауза, во время которой Кабал все думал, почему же они не уходят, а пара отчаянно пыталась сообразить, как убраться и не показаться невежливыми.

– Роборовски, – представился мужчина, так ничего и не придумав. – Линус Роборовски. А это моя жена, Элизабет.

Они не слишком-то подходили друг другу. Ему было около сорока, а может больше. Изможденный, лысеющий потихоньку мужчина производил впечатление человека, которому постоянно что-то угрожает. На нем был добротный, но не слишком костюм, пошитый на заказ из зелено-коричневой саржи. Сидел костюм по плечам, но все равно казалось, что Роборовски насильно упихнули в него. Кабал решил, что тот, скорее всего, малый предприниматель, который внезапно преуспел и теперь не представлял, что делать с появившимися деньгами.

Его жена была на полголовы выше и значительно моложе – больше тридцати не дашь. Кожа ее была не просто бледной, а скорее тусклой, пшеничные кудри спускались по плечам, и явно докучали ей. Отвратительное платье горчичного цвета висело, ни капли не подчеркивая фигуру. Она стояла чуть позади супруга; оба выглядели так, будто их слепили из грязи. Они напомнили Кабалу – как будто ему вообще требовалось напоминание, – почему он не стремился к обществу: люди были кошмарными созданиями, на них не стоило тратить силы.

– Майсснер, – сказал он, пожимая руку Роборовски. – Герхард Майсснер.

Он еще не успел отпустить руку Роборовски, а его супруга уже протягивала свою ладонь. В надежде, что ему удалось подавить раздражительность, которая непременно прокралась бы в голос, не контролируй он себя, Кабал щелкнул каблуками и поцеловал ей руку.

– Enchanté, мадам, – добавил он, дабы придать себе солидности. Опыт подсказывал, что можно произнести любую чушь на иностранном языке и ты тут же становишься утонченным джентльменом.

Он уловил в ее взгляде блеск, который ему совершенно не понравился. Уж слишком расчетливый. А учитывая, что Кабал не представлял, что именно она просчитывает, включился инстинкт самосохранения. Однако блеск тут же пропал, и Роборовски вновь смотрела на него с пустым выражением, присущим мещанским домохозяйкам, ну или скотине.

Герр Роборовски тем временем испытующе разглядывал мисс Бэрроу.

– А ваша спутница?.. – спросил он Кабала.

Однако мисс Бэрроу предпочитала говорить сама за себя, чего бы там ни требовал миркарвианский этикет.

– Леони Бэрроу, – представилась она и протянула руку. Оба Роборовски не обратили внимания, что ладонь она при этом держала большим пальцем вверх, с улыбками ответили на рукопожатие, а фрау Роборовски даже сделала книксен.

– Вы из Англии, верно? – спросила она у мисс Бэрроу. – Всегда хотела там побывать, но Линус вечно занят – похоже, у нас никогда не выдастся возможность съездить в отпуск.

– Оу? И чем же вы занимаетесь? – Леони адресовала вопрос напрямую герру Роборовски, но тот уставился на нее пустым взглядом, как актер театра, который вместо того, чтобы следить за репликами, думает о том, что будет есть на ужин. Спустя мгновение ответила фрау Роборовски:

– Он столяр-краснодеревщик.

Ее супруг слегка подпрыгнул, как актер, который, наконец, определился, что на ужин у него будут гренки с сыром по-валлийски, и вернулся на сцену, где все коллеги, оказывается, мечут молнии и готовы убить взглядами.

– Ах, да, – сказал он так, будто сей факт был столь шокирующим, что нуждался в подтверждении. – Я столяр.

– И у вас очень много работы? – уточнил Кабал, пытаясь увязать столярное дело, ужасную занятость и вояжи на роскошных аэросудах.

– Эм, угу. Да?

– Линус, – встряла его жена, добавив немного едких интонаций, как человек, который подозревает, что его высмеивают, но до конца не уверен в этом, – очень успешен. У него одна из самых уважаемых мастерских в стране! – В конце фразы миссис Роборовски резко кивнула, как бы напоминая: «И не забудьте, что он работает по красному дереву».

– Так значит, вы владеете столярной мастерской. – Кабал задействовал мышцы, которые, согласно его тщательным исследованиям, должны были выдать на лице улыбку превосходства. – Как захватывающе.

Герр Роборовски просиял – этакий счастливый хомяк. А вот его супруга не обрадовалась.

– А чем заняты вы, герр Майсснер?

– Я? Боюсь, я лишь винтик в госслужбе Миркарвии. Я не сею и не пожинаю плоды, разве что только в очень метафорическом смысле. А вот создавать вещи своими руками – этим действительно можно гордиться.

Чтобы проиллюстрировать сказанное, Кабал вытянул руки ладонями вверх. За последние четыре месяца они не знали физического труда. Раньше их покрывали мозоли – результат неофициальных ночных эксгумаций, после которых приходилось забивать упрямых ходячих мертвяков снова до состояния неодушевленности и производить столь же неофициальные ночные кремации. Сейчас руки Кабала выглядели как руки чиновника-крючкотворца, который разве что иногда высаживает цветочки в горшки.

Герр Роборовски неосознанно скопировал его жест и вытянул свои руки. Кабал заметил на ладонях следы труда, но, как и в его случае, руками Роборовски не работал уже какое-то время. Пока мозг делал выводы о том, что, увы, этот маленький человечек и его раздражающая супруга те, за кого себя выдают, Кабал отвлекся и добавил:

– Я про все премудрства со струбцинами, шеллаком, голубиными соединениями, токарными станками и прочим. Всегда здорово делать что-то своими руками.

– Верно, – согласился Роборовски, но как-то печально.

– Всему свое время, естественно. – Тусклая фрау Роборовски, судя по всему, выступала против всего, что не приносило прибыли. – Тебе нужно думать о своей компании. – И, видимо, решив, что ее супруг не способен продвигать себя сам, она пояснила Кабалу и мисс Бэрроу: – Мы надеемся расширить бизнес и начать вести дела в Катамении. Дизайн Линуса там пользуется большим спросом, но возить изделия через Сенцу, где эти варвары настаивают на том, чтобы разобрать все по кусочкам – как будто в комоде можно провезти пушку, – крайне затратно. Поэтому мы намерены открыть мастерскую в Катамении и окончательно забыть об идиотизме, что творится в Сенце.

– Но зачем… зачем кому-то может понадобиться прятать пушку в комоде? – спросила мисс Бэрроу.

– Военная помощь. Катаменцы, конечно, тоже варвары, но они исторически наши союзники. Сенцианцы боятся, что им придется вести войну на два фронта и аппелируют к дурацкому соглашению, по которому Катамения не имеет права перевооружаться.

– Перевооружаться? А как они утратили вооружение?

Чете Роборовски вдруг стало неуютно.

– Уверена, герр Майсснер может…

– Нет-нет, – заверил Кабал фрау Роборовски. – Вы прекрасно справляетесь.

Загнанная в угол, Роборовски призналась:

– Была война. Скорее даже, спор о границах…

Слушая ее, Кабал подумал о том, какое количество пустячных приграничных споров стали casus belli[9] и повлекли за собой вторжения.

– …который сенцианцы раздули. А в следующий момент катаменцы должны были демобилизовать военных и уничтожить оружейные запасы. Разрешили оставить лишь необходимый минимум для полиции. Подлое посягательство на национальный суверенитет! Они расчетливо пошли против древних военных традиций!

«Или же мудрый победитель вырвал клыки у бешеного пса», – довольно точно, пусть и безжалостно, оценил Кабал.

– Эти сенцианцы так много о себе мнят – ведут себя, словно им принадлежит весь регион! Они даже проверяют данные всех, кто проезжает по их территории, не являясь при этом сенцианцем по рождению, мол, чтобы гарантировать, что нет никакой угрозы национальной безопасности. Вы знаете, что, когда мы прибудем в Парилу, они обыщут корабль? Удостовериться, что мы не отчаянные анархисты, а члены экипажа не состоят на военной службе, потому что в соответствие с их правилами это тоже противозаконно! Ну а как же – естественно мы попытаемся вторгнуться в их страну на люксовом пассажирском корабле, на борту которого полно смертельно опасной взрывчатой картошки, которую мы сбросим на них. Они такие идиоты!

Кабал почувствовал, что просто обязан изогнуть брови.

– Картошки?

– Не волнуйтесь, мой дорогой, – вступил герр Роборовски, потрясенный вспышкой супруги. Она говорила с такой страстью, что на ее бледных щеках проступил едва заметный румянец, производивший впечатление яркой капли крови на льду.

– Да-да. Конечно. – Она уняла нарастающий гнев и теперь лишь слегка раздраженно пофыркивала. Желая сменить тему, она обратилась к мисс Бэрроу:

– Из какой части Англии вы родом, мисс Бэрроу? С севера?

– Да, – Леони рассмеялась. – Знаю, у меня очень заметный акцент. Если быть точной, то я из северо-восточной Англии.

Лед треснул, четверо завели светскую беседу (строго говоря, разговаривали трое, а Кабал лишь изредка издавал смешок) и болтали, пока Роборовски, извинившись, не отправились заводить другие знакомства.

Кабал наблюдал за тем, как они удаляются; улыбка, которую он одной лишь силой воли удерживал на лице, перетекла в оскал. Заметив это, мисс Бэрроу пробормотала:

– Вот это уже больше походит на Иоганна Кабала, которого я знаю.

– Скрывая от миркарвианцев мое истинное я, вы, скорее всего, совершаете чудовищное преступление согласно смешному документу, которое они зовут уголовным кодексом.

– Что я слышу? Неужто вы беспокоитесь о моем благополучии?

– Нет. Просто хочу отметить, что, коль скоро нам обоим есть, что терять в случае, если всплывет мое настоящее имя, было бы неплохо, если бы вы перестали упоминать его каждые несколько минут.

Леони уязвленно взглянула на него.

– Ну почему вы не могли выбрать себе профессию, которая не причиняет столько беспокойств, герр Майсснер? Стали бы мясником или доктором…

– А есть разница?

– …или развлекали бы детишек, или… да все, что угодно. Ради бога, герр Майсснер, объясните, почему вы занимаетесь тем, чем занимаетесь?

– А это уже мое личное дело, – ответил Кабал.

В этот момент раздался пронзительный звук гонга – объявили ужин.

Глава ПЯТАЯ

В которой подают ужин и завязываются знакомства

Тот же стюард, что убирал разбитый бокал, провожал Кабала к его месту за столом. Ужин подавали в столовой на носу корабля – именно в это помещение Кабал попал, когда только взошел на корабль.

– Джентльменов на борту больше, чем леди, – признался стюард. – Боюсь, придется сажать по двое мужчин рядом, но, по крайней мере, у каждого будет дама, с которой можно побеседовать.

Кабал, к своему ужасу, вдруг понял, что его разместили рядом с Леони Бэрроу. Он молча сел и намеренно уставился вдаль. Однако стюард не выполнил квоту неприятностей на сегодня. Наливая вино в бокал Кабала, он тихо прошептал:

– Я взял на себя смелость посадить вас рядом с этой юной леди.

Кабал посмотрел на него. Фраза «если бы взглядом можно было убить» даже близко не описывала выражение разъедающего отвращения, которое запечатлелось на его лице. Куда лучше подошла бы картина, на которой стюарда прибивают гвоздями к церковной колокольне, пока в округе бушует дикая гроза.

Заговорщицки подмигнув, стюард двинулся дальше, довольный проделанной работой. Кабал нехотя повернулся к мисс Бэрроу, которая тоже не слишком приветливо улыбалась ему.

– Полагаю, на этом судне мы теперь официально влюбленные голубки, – пробормотала она.

С каменным выражением Кабал взял салфетку и положил ее на колени.

– Представьте себе мой восторг, – сказал он, обращаясь к своим столовым приборам.

Мисс Бэрроу тронула его за локоть и тайком указала на остальных гостей. Оглядевшись, Кабал заметил, что все остальные мужчины цепляли салфетку за воротник. Стараясь не привлекать к себе внимания, он аккуратным движением поднял свою с колен и последовал примеру остальных.

– И не нужно благодарностей, – прошептала Леони.

Кабал тихонько рыкнул и проигнорировал ее замечание. Мысленно он отвесил себе пинок – он ведь узнал об этом правиле этикета, пока был в Кренце, еще до того, как попытался ограбить библиотеку, а в итоге оказался в собачьих слюнях и испытал разочарование. Он позволил себе разнервничаться и совсем о нем забыл. Иоганн Кабал терпеть не мог терять самообладание. Это было так по-… человечески.

На первое подали суп. Миркарвианцы вполне предсказуемо склонялись в сторону мужской еды, а не каких-то там жиденьких бульончиков. Мисс Бэрроу опустила ложку в тарелку, но не смогла найти в себе силы поднести ее ко рту, потому как содержимое вызывало рвотные позывы разной степени тяжести.

– Что это за гадость? – спросила она Кабала. – Бычий хвост?

– Не уверен. – Кабал осторожно принюхался. Похоже, одними бычьими хвостами не обошлось. – Возможно, вареная бычья кровь. – Он поводил ложкой в тарелке, перемешивая содержимое. – С гренками.

Следующее блюдо оказалось более съедобным – припущенная рыба. Кабал воспользовался возможностью и решил изучить остальных пассажиров. «Капитанский» стол представлял собой конструкцию, состоящую из всех столов, которые предварительно отвинтили от палубы, составили в форме приплюснутого овала и привинтили снова. Капитан Штен восседал в центре длинной стороны и, судя по его виду, в роли хозяина вечера чувствовал себя некомфортно. Кабал, сидящий справа от Леони Бэрроу, оказался почти напротив него. Он безо всякого сочувствия наблюдал за тем, как капитан пытался изобразить заинтересованность, слушая бизнесмена, который сам всего добился, был безумно доволен собой и на все лады возвеличивал себя любимого, пока рассказывал о том, что шкварки Биркеллера – перекус будущего.

Справа от Кабала сидел мужчина под пятьдесят. Его лицо было настолько усталым, что создавалось впечатление, будто оно дважды или трижды перекуплено. Мужчина лихорадочно тыкал рыбу ножом – сложно было сказать, кто в сложившейся ситуации был несчастнее. Мужчина заметил, что Кабал наблюдает за ним.

– Припущенная, – сказал он с чувством огромного отвращения. – Черт возьми, почему припущенная? Я-то думал: «О, ну вот тебе и повезло, Алексей, старина. Рыба». – Он похлопал себя по животу. – Я жертва своих кишок. Нужно открыть институт, посвященный изучению моих внутренностей. Мемориальный институт имени Алексея Алоисия Кэкона.

– По традиции сперва требуется умереть, и только потом институт могут назвать в вашу честь, – заметил Кабал.

– Долго ждать не придется. Мои внутренности меня прикончат.

Кабал подумал, что им придется вернуться к самому началу.

– Если они отправят меня на тот свет, возможно, медики, изучив их, сумеют найти лекарство от моих болезней, и последующие поколения скажут: «Его жертва оказалась не напрасной».

Кабал внимательно разглядывал Кэкона, но не заметил никаких признаков иронии.

– Болезней?

– Именно так. Во множественном числе. – Кэкон снова ткнул рыбу. – Ей не помешало бы немного кляра. О, да. У меня целый перечень жалоб. Мой доктор просто в шоке, просто в шоке. Я говорю «доктор», но на деле прихожу к нему, а он отправляет меня домой, прописав взвесь магнезии, и велит ни о чем не беспокоиться. – Мужчина тяжело вздохнул и скривил губы, выражая отвращение к тому, как устроен мир. – Шарлатан.

Кабал удивился, чего за ним раньше не водилось. Никогда прежде ему не встречался человек, который бы настолько глубоко… заблуждался.

– У меня было впечатление, что припущенная рыба полезна для пищеварения.

– Ну да, – Кэкон принял усталый и в то же время надменный вид человека, который уже неоднократно высказывался против этого аргумента. – Они заставляют вас так думать, верно? – Никакого дальнейшего разъяснения, относительно того, кто же эти загадочные они, не последовало.

Женщина, сидящая рядом с Кэконом начала рассуждать о том, как прекрасно оказаться вдали от домашних проблем – у Кэкона на этот счет тоже имелось мнение. Кабал не слишком удивился, обнаружив, что в молодости Кэкон служил сержантом в гренадерском полку. Он все повторял «клик-щелк», изображая, как чеку выдергивают из гранаты, и отходит спусковой рычаг. Кабалу эта вера в себя показалась почти милой – он даже ощутил легкие позывы к сочувствию. Судя по всему, Кэкон обитал в своем собственном маленьком мирке, и когда тот сталкивался с реальностью, это всегда вызывало… разочарование.

Кабал огляделся в поисках того, на что бы отвлечься. Как и говорил стюард, мужчин оказалось больше, чем женщин, в соотношении два к одному. Он по часовой стрелке переводил взгляд с одного гостя на другого.

Слева от него сидела Леони Бэрроу – Кабал на несколько секунд задержал на ней взор – внешне он казался абсолютно спокойным, но внутри ворочалось раздражение. Затем двинулся дальше.

Слева от мисс Бэрроу расположился старый солдат – к такому гениальному заключению Кабал пришел на основании того, что мужчина выглядел далеко не молодо, а нагрудный карман его смокинга украшала лента с внушительным количеством медалей. Помогло еще и то, что капитан обратился к нему «Полковник Константин». Его смокинг был довольно старомодным, с высоким воротником – теперь, во времена галстуков и неудачно подобранных запонок, такие встречались лишь на картинках в учебнике по военной истории. Манеры полковника также не отличались современностью: он был очень внимателен к дамам и холоден по отношению к джентльменам. Он неторопливо потягивал вино, снова и снова отмахивался от официанта, который почитал свою обязанность пополнять бокалы почти священной и с каждым разом огорчался все больше. Кабала порадовало, что Константин не начал рассказывать про войну, и заинтриговало то, что он не упоминал нынешнее положение дел.

– Впервые летите, полковник? – спросил его капитан Штен.

– На аэросудне – да. Правда несколько раз мне доводилось летать на энтомоптере в качестве летчика-наблюдателя. – Он сделал неясный жест вилкой. – Но здесь куда уютнее, капитан. Отличный корабль.

– Вы летали на энтомоптере? – переспросила мисс Бэрроу. Константин обернулся к ней и в то же мгновение его выражение изменилось – он выключил профессионала, который обращается к профессионалу, и заговорил покровительственным тоном:

– Все верно, фройляйн, и можете мне верить, когда я говорю, что это судно куда более удобный способ передвижения. Несколько раз для разведывательных миссий мне приходилось подниматься в небо и обозревать территории – энтомоптер в таких ситуациях верное средство. Но я пехотинец до мозга костей – какое это было облегчение снова оказаться на твердой земле.

– Герр Майсснер в прошлом кавалерист, – сказала мисс Бэрроу.

Вилка замерла в воздухе – Кабал так и не донес ее до рта.

– Действительно? – Константин спокойно рассматривал его. Затем улыбнулся. – Вы бы обломали свои копья о наши каре, сэр, позвольте вас заверить.

Кабал тоже улыбнулся – исключительно механически.

– Не сомневаюсь, полковник, – ответил он, не имея ни малейшего понятия, о чем тот.

Рядом с полковником сидел юнец с небрежно уложенными волосами – ну, как юнец, лет на пять младше Кабала. Однако Кабал так старался впихнуть в свой день гротескное количество обязанностей, дел, учебы – как теоретической, так и практической, – что у него, как у собаки, год шел за семь. На вопрос полковника этот юнец пробормотал что-то себе под нос, и Кабал разобрал, наконец, что зовут молодого человека Габриэль Зорук. Он то выглядел угрюмым, то вдруг ни с того ни с сего смотрел на всех с чувством высокого морального превосходства – все зависело от того, насколько он понимал шедшую за столом беседу. Кабалу он мгновенно не понравился: в нем чувствовался человек, который до сих пор является жертвой гормонов, в то время как его интеллект мельтешит где-то на заднем плане, словно смущенный родитель. Одет Зорук, судя по крою смокинга, был просто, но дорого; можно было спокойно предположить, что в какой-то момент он решил стать политическим активистом, несмотря на то, что ему явно чертовски не хватало знаний, компетенции и сообразительности. Похоже, прическа и ангельские глазки привлекли внимание к его персоне, а Зорук счел, что причина тому его политические воззрения. В чем сильно заблуждался, но такое случается сплошь и рядом среди миллионеров, считающих себя харизматичными.

Следом за Зоруком сидела фрау Роборовски – мужа ее разместили в другом месте, вероятно, в соответствии с этикетом, который требовал сажать людей вперемешку. Герр Роборовски оказался по правую руку от Кабала через два стула и, похоже, вовсе не наслаждался свободой и возможностью пообщаться с незнакомыми людьми. Возможно, причина крылась в собственнических взглядах, которые его супруга бросала, стоило только герру Роборовски выбраться из своей раковины. Из всех институтов, их брак больше всего тянул на тюрьму или психушку.

Капитану Штену удалось завести куда более интересный разговор с джентльменом, сидящим рядом. Мужчине было за шестьдесят, от его одежды тянуло нафталином, но глаза горели и вел он себя вполне оживленно.

– Прекрасное судно, капитан, – сказал он; кусок рыбы, незамеченный им, упал обратно на тарелку. – Замечательный корабль. Я какое-то время не работал в этой сфере, но всегда продолжал интересоваться.

– Вам не впервой путешествовать на аэросудне? – уточнил Штен, кладя себе добавку картошки.

– О да. – Мужчина снисходительно засмеялся, как человек, который вот-вот откроет тайну. – Я разрабатывал такие корабли.

– Серьезно? Вы меня удивили, герр ДеГарр.

– О, прошу вас, месье ДеГарр, если вас не затруднит. Герр ДеГарр звучит почти как шарманка.

– Шарм-?

– Ужасная коробка, которую англичане считают музыкальным инструментом. Да, я занимался строительством аэрокораблей, но вышел на пенсию – лет семь назад. Слыхали о суднах класса «Боевой конь»? Моя разработка.

– «Боевой конь»? – неуверенно повторил Штен. – Но разве это был не военный корабль, месье?

– Да, – ДеГарр глотнул вина. – Построили три. «Буцефала»[10] продали пять лет назад на металлолом, «Маренго»[11] сейчас в какой-то отдаленной крохотной республике в тропиках – составляет весь ее аэрофлот. Ну а сам «Боевой конь» попал в шторм в горах.

Несколько человек, прислушивавшихся к беседе, вдруг стали проявлять беспокойство – малоприятно слушать истории о кораблекрушениях, когда сам путешествуешь на судне.

– Я предупреждал их не использовать тот тип альтиметра, но вы же знаете военных подрядчиков – они на все готовы, лишь бы сэкономить пару франков. – ДеГарр покачал головой и снова подцепил кусок рыбы.

– Все три корабля были задействованы при подавлении восстания Дезоле, не так ли, месье? – отчетливый голос перекрыл остальной гомон. Все повернулись в сторону, откуда прозвучала фраза. Произнес ее Габриэль Зорук – темноволосый, идеально выбритый красавчик, который сам рыл себе яму. Кабал подумал и решил, что Зорук из тех, кто совершает неправильные поступки во имя благородных целей.

Он откинулся на стуле и, наклонив голову к мисс Бэрроу, спросил ее:

– Что за подавление восстания Дезоле?

Она подозрительно глянула на него, не веря своим ушам.

– Шутите?

– В данный момент, нет.

– Вы никогда не слышали о Дезоле?

Кабал закусил губу и постарался не сорваться.

– Если бы знал, не стал бы спрашивать, верно?

Никакого полезного ответа он не получил. Леони уже не слушала его, а переключилась на беседу между ДеГарром и Зоруком.

– Расскажу вам позже, – небрежно бросила она, оставив Кабала один на один с рагу.

– Да, – спокойно, без всякой злобы, произнес ДеГарр. – Они участвовали в подавлении мятежа.

– Ваши сверкающие машины для убийства, – продолжил юноша, проявив инстинктивную любовь к мелодраматическим фразам – еще один признак его породы. – Против женщин и детей. Гордитесь собой?

– Мой дорогой, – капитан начинал закипать от подобной грубости. ДеГарр прервал его:

– Месье, вы – романтик, не так ли?

Зорук нахмурился, не понимая, чего от него ждут.

– Я тоже когда-то был молодым, – продолжил ДеГарр. – Мир делится на черное и белое, не так ли? Мораль – вопрос уверенности.

Кабал многозначительно взглянул на мисс Бэрроу, но она внимательно вслушивалась в разговор.

– Построенные мной корабли предназначались для ведения военных действие в небе. Это видно в каждой детали. Военный корабль против военного корабля. Подавление мятежа было решением командира воздушной флотилии, который сильно отклонился от данных ему приказов, о чем неоднократно говорилось. Когда он атаковал деревни в долине Гасуар с небольшой высоты, он действовал, поддавшись ярости и разочарованию. Его отправили бороться с партизанами. Но те – вот незадача – не носили униформу. Они не просто растворились среди местного населения. Они и были жителями деревень. Вырезали патрули, а затем укрывались у родни. Чертовски сложная ситуация – нельзя было поручать ее воздушной флотилии. Стоило отправить пехоту. Если бы вон Фалькс подрядил морпехов – они нашли бы доказательства, доложили вышестоящему начальству. Но, как мы знаем, он этого, увы, не сделал.

– Увы? – выплюнул Зорук, но ДеГарр еще не закончил.

– «Боевой конь» и его собратья строились для того, чтобы вести войну по всем правилам и понятиям чести. Командор вон Фалькс попрал эти правила, замарал репутацию своей семьи и, к моему сожалению, моих кораблей. Так что направьте свой гнев в другое русло, месье. Здесь ваше красноречие пропадает втуне. – ДеГарр потянулся за бокалом вина и сделал небольшой глоток под легкие аплодисменты других пассажиров, которые предпочитали не обсуждать за столом военные преступления. Зорук одарил собеседника яростным взглядом, взялся за вилку, будто собирался вернуться в трапезе, но спустя мгновение швырнул ее на тарелку, поднялся и вышел с куда меньшим достоинством, чем сам ожидал. Кабал одобрительно проводил его взглядом: все, что отвлекало внимание от беглого некроманта, путешествующего под личиной апатичного чиновника, стоило поощрять.

– Во дает, ну и кретин, – заметил Кэкон. – В моем детстве все было иначе. Старших уважали, о да. Хотя ничего не меняется, верно? Когда я был молод, нас учили проявлять уважение к старшим – в противном случае тебе хорошо намылили бы шею. Теперь я стал старшим и должен проявлять деликатность к современной молодежи, иначе они зададут мне взбучку. На какой бы стороне я ни оказывался, она всегда неверная. – Кэкон набрал полную грудь воздуха, чтобы издать глубокий вздох. – Типично, черт подери. Совершенно типично. – Он отпихнул тарелку с расковырянной рыбой. – Эй, гарсон! Отдай это кошке. Что там у нас на десерт?

Однако до десерта было еще далеко. Следующим подали основное блюдо – стейк, приготовленный в очень миркарвианском духе: лишь слегка прожаренный, чтобы держал форму. Мисс Бэрроу глядела, как из мяса на тарелку вытекает красный сок.

– И что мне с этим делать? – спросила она у Кабала. – Есть или воскрешать?

– Благодарите звезды, что вы попросили хорошо прожаренный, – отвечал он. Кабал заказал стейк средней прожарки: по законам миркарвианской кухни это означало, что мясу на секунду показали плиту, а после подали. Можно даже сказать, на долю секунды.

Пока собравшиеся полностью сосредоточились на содержимом своих тарелок и с трудом пилили стейки – изысканными манерами здесь и не пахло, они атаковали мясо вилкой как солдат противника штыком, – Кабал продолжил внимательно их изучать. Слева от капитана сидела молодая девушка, одетая в дорогое и довольно красивое (что для миркарвианцев было необычно) платье из шелка и вельвета цвета бордо. Как выяснилось, то была леди Нинука, еще одна из рядов миркарвианского дворянства. Она занимала довольно высокое положение, если учитывать, где ее разместили за столом и с каким трепетом и манерами к ней обращался Штен. Со своей стороны, леди Нинука отвечала вежливо, но отстраненно. Герр Харльманн, бизнесмен, совершивший прорыв в барных закусках сидел слева от нее и говорил с ней через Штена. Леди Нинука игнорировала его как мелкую мошку – что было непросто, особенно, когда Харльманн завел речь о тонкостях производственного процесса.

Леди Нинуке было чуть за двадцать – «безупречный цвет кожи, идеальная фигура, блестящие карие глаза, рубиновые локоны». Однако уголки рта чуть подернулись вниз, выдавая недовольство жизнью. Создавалось впечатление, будто она слегка дует губы, но Кабал сомневался, что в ней еще осталось что-то детское. Взгляд леди Нинуки блуждал по столу и не раз останавливался на нем самом – она смотрела то на него, то на мисс Бэрроу, как будто замеряла уровень отношений между ними, прежде чем двинуться дальше. Когда их взгляды встретились, леди Нинука не стала торопливо опускать глаза или многозначительно таращиться. На лице ее не отражалось никаких эмоций, как будто перед ней была статуя или животное в зоопарке. Кабал также заметил, что временами леди Нинука поглядывала на дверь, за которой скрылся Габриэль Зорук, этот ни на что не годный возмутитель спокойствия. Как будто ждала, что юноша вернется. То, что он не возвращался, похоже, сильно ее беспокоило.

Сидящая подле Кабала мисс Бэрроу устала возиться с ножом и отложила его в сторону.

– Это не еда, – пробурчала она. – Это вскрытие коровы. Пожалуй, я остановлюсь на картошке и морковке.

Она подала знак официанту и попросила еще овощей.

Женщина по другую сторону от Кэкона услышала Леони и отреагировала:

– Ах, в них недостатка в пути не будет, моя дорогая, – она странно рассмеялась, издав звук наподобие «Мух’хех!» «Мух» прозвучало гулко и чуть печально, как будто выражало плохое самочувствие, зато «хех!» получилось высоким и девчачьим. В целом фраза производила эффект: «Мух, мне что-то нехорошо… Хех! Обманула!»

Кабал обернулся чисто из любопытства, чтобы посмотреть, какая женщина в состоянии издать такой звук. Ей было примерно около сорока, решил он, и она представляла собой интересную комбинацию: под суровым и хмурым выражением скрывалась легкомысленность, не подходящая для женщины ее возраста и выдающая выпускницу английской публичной школы. Подобные заведения начали развивать в своих подопечных эксцентричность с того момента, когда стало ясно, что на самом деле они вовсе не предназначены для публики, а название вводит в заблуждение. В любой другой стране подобное учреждение назвали бы частным, но как же тогда повеселиться? Большинство людей прошлого поколения сочли бы ее наряд безвкусным – коричневое платье выдавало старую деву. Волосы ее были почти того же оттенка, уложены жесткими завитками вокруг заостренного бледного лица. Она попыталась сделать макияж, но румяна смотрелись на ее щеках как красная краска на белой стене.

– И почему же? – спросил он.

– А вы не знаете? – встрял Кэкон, чьи байки о воинской ярости вдруг показались более правдоподобными в свете того, какие жуткие раны он наносил еде. – Черт возьми, приятель, ты что с луны свалился? Это миссия милосердия.

Кабал ничего не сказал, но выражение его лица говорило о том, что в жизни ему доводилось встречать людей, куда больше походивших на ангелов, чем Кэкон.

– Голод в Катамении, герр Майсснер, – подсказала мисс Бэрроу. – Неурожай.

У Кабала хватало недостатков, но трудности с быстрым усвоением, анализом и экстраполяцией данных к ним не относились.

– Конечно, – спокойно произнес он. – Наше министерство работает над программами помощи и их логистикой, но я не знал, что это судно в них тоже участвует.

– Именно поэтому на борту так мало пассажиров, сэр, – добавила женщина со смешком огорчения. – Герр… Майсснер, верно?

Кэкон замер, так и не донеся вилку с мясом и картофелиной до рта. Не самая приятная картина.

– Мисс Амберслей, это герр Майсснер из гражданской службы Миркарвии. Герр Майсснер, мисс Амберслей – компаньонка ее светлости.

Складывалось впечатление, будто он представляет друг другу мясо и картошку. Поразмыслив, Кэкон наклонился к Кабалу и заговорщицки прошептал:

– Она – англичанка. – Сбросив сию бомбу, Кэкон запихал еду в рот с изяществом кочегара, забрасывающего уголь в топку паравоза.

Внимание Кабала переключилось на мисс Амберслей, лишь бы не наблюдать за тем, как Кэкон жует.

– Простите, мисс Амберслей, вы говорили о. – подстегнул он ее к диалогу.

– Я отметила, что именно по этой причине на борту так мало пассажиров. Мы занимаем лишь эту палубу. Как мне сообщили, над нами располагается хранилище, а еще выше палуба второго класса, и она совершенно свободна – все каюты заполнены едой. В основном, овощами. Только представьте! Тонны картошки, моркови, репы – и все это над нашими головами! – Ее глаза блестели, воображая такое количество корнеплодов. Интересной беседой тут не пахло. По крайней мере, слова мисс Амберслей объясняли ремарку фрау Роборовски о взрывающихся картофелинах.

– То есть кроме палубы первого класса остальные не заселены? Ну и еще палуба экипажа.

Харльманн поднял руку в вопрошающем жесте.

– Палуба экипажа ведь находится на самом верху? Как и инженерная палуба, и прочие рабочие помещения? Не слишком ли наша птичка… тяжела в верхней части?

Штену, судя по всему, уже приходилось отвечать на подобные вопросы. Однако он в этот момент поднес к губам бокал, а к тому моменту, как завершил глоток, ДеГарр уже радостно отвечал за него.

– Да, месье, верно – наше судно гораздо тяжелее в верхней части, но, видите ли, так специально задумывалось. Очень распространено заблуждение, что аэросудно во многом похоже на морской корабль, особенно в том, что касается хода и управления. – Он развернул запястье, так что пальцы свисали вниз. – На самом деле, аэросудно висит в небесах как люстра. Таким образом, если, не приведи Господь, один из левитаторов сломается, корабль лишь слегка накренится. Если бы они располагались внизу и произошла подобная ситуация. – ДеГарр пожал плечами, – мы бы рухнули вниз. Пуф!

Кабалу еще ни разу не доводилось слышать, чтобы достойную апокалипсиса катастрофу, которая приведет к ужасам и смертям, характеризовали словом «Пуф!». Он и сам любил прибегать к преуменьшениям, так что слова ДеГарра вызвали у него симпатию.

Капитан Штен добродушно кивнул.

– Я бы не выразился лучше.

Вполне возможно, в его словах была правда.

– Сколько левитаторов несет судно данного класса, капитан? – поинтересовался ДеГарр.

– А действительно, сколько левитаторов несут судно такого класса? – Довольный своим остроумием Штен вновь потянулся к стакану.

– Как пожелаете, – на лице ДеГарра проскользнула улыбка, с какой разговаривают с тупыми детьми. – Так сколько?

Штен замер, не донеся бокал до губ.

– Эм? – Зрачки капитана вращались, пока он пытался сфокусироваться на разговоре. – Левитаторов? Две батареи по восемь штук.

– Параллельное или перекрестное подключение?

– Эм… перекрестное. Так гораздо надежнее.

– Но в то же время гораздо дороже.

Штен развел руки в сторону, желая жестом показать масштаб и при этом не задеть ДеГарра и леди Нинуку.

– Это вам не баржа, сэр.

ДеГарр кивнул.

– Корабль производит впечатление. Мог бы я увидеть больше, прошу вас?

– Простите?

– Позволите мне заглянуть за двери с надписью «Только для персонала»?

Штен замер в нерешительности.

– Политика компании не предусматривает экскурсии по кораблю. Мостик довольно узкий…

– Прошу, капитан. Я был бы вам безмерно признателен. Что же до мостика, то не стоит об этом беспокоиться. Все они похожи друг на друга. Я бы с гораздо большим интересом заглянул в инженерный отсек, если разрешите. Просто чтобы посмотреть, насколько искусство продвинулось с тех пор, как я ушел в отставку.

Штен колебался. Внутри него требования корпоративной политики боролись с рациональным поведением. К принятию решения его неожиданно подстегнул Кэкон.

– Вы вполне можете, капитан, – сказал он, преследуя по тарелке последнюю горошину. – Да эти вшивые сенцианцы скоро облапают каждый сантиметр нашей лодки, и уж они-то, поверьте, не будут просить у вас разрешения. Герр ДеГарр, по крайней мере, джентльмен. Почему сенцианцам дозволено все, а он не может даже пять минут полюбоваться на эти ваши вращающиеся штуковины наверху?

Штен пропустил мимо ушей тот факт, что Кэкон назвал его корабль лодкой, и ответил:

– Боюсь, все не так просто, герр Кэкон. Мне не хотелось бы создавать прецедент.

– Да устройте же ему экскурсию, капитан, – вмешалась леди Нинука. Голос ее звучал, как будто был дарован ей Лорелеей и хорошим учителем риторики. – Лично я даю вам слово, что не стану просить о подобной привилегии.

– Как и я, – вторила ей мисс Амберслей, чем заслужила презрительный взгляд от леди Нинуки, говоривший: «Как будто это возможно».

– И я, – подал голос Кэкон, наконец зажав в угол последние горошины и нанизав их на вилку под пронзительное пиццикато столового серебра о фарфор.

В зале гости согласно зашептались. Капитан Штен с достоинством уступил, и все было подготовлено для того, чтобы провести экскурсию на следующий день. Со своей стороны, Кабал слегка сожалел о том, что ему не представится возможности побывать на инженерной палубе. Его интересовали механизмы действия не только плоти, но и различных металлических приспособлений.

Подали так ожидаемый Кэконом пуддинг – назвать его десертом не поворачивался язык, уж слишком женским было слово. Выбор был не слишком велик: знаменитый миркарвианский пчун, который не только звучал как насморк, но и выглядел соответствующе, и сыр с печеньем. Практически все, даже миркарвианцы, сделали выбор в пользу сыра и печенья. Сыр оказался настолько ядреным, что кожа слезала с неба, но даже так оставался предпочтительнее альтернативы. Однако Кабалу представилась нежданная возможность глянуть на пчун вблизи, когда его заказал Кэкон – единственный из всех присутствующих. Его подали на длинном неглубоком блюде; внешне пчун напоминал кисломолочный продукт, да и пах схоже. В центре этой массы высился островок из зерен, слишком крупных, чтобы быть саго. Островок украшали красные пятна – смесь корицы и красного перца. Кэкон набросился на дессерт с энтузиазмом и принялся громко поглощать.

– Вот что сделает из тебя настоящего мужчину, сынок! – заметил он Кабалу. Тот никак не мог взять в толк, каким образом подобное заявление служило рекламой блюду, особенно для дам.

Наконец, настало время кофе, коньяка и сигар. Леди удалились, – мисс Бэрроу напоследок одарила Кабала недвусмысленным взглядом, – а джентльмены отправились в салон. Кабал чувствовал, что обязан присоединиться к сему ритуалу, но сперва извинился, сказав, что немного задержится. Тот же назойливый стюард, посадивший его рядом с мисс Бэрроу, теперь направил его в ближайший гальюн – как понял Кабал, так на корабельном сленге или техническом жаргоне называли туалет. Он поблагодарил стюарда, хотя гальюн его не интересовал – ему просто требовалось немного времени, чтобы собраться с мыслями. Вместо гальюна он направился в галерею по правому борту, где можно было подышать свежим воздухом, поступавшим через вентиляционные отверстия.

Галереи тянулись по обе стороны палубы Б. Поскольку на этом уровне пассажиров не размещали, в помещениях отсутствовали иллюминаторы – лишь тонкие щелки окон в стенах пропускали свет с галерей. Попасть туда можно было только по лестницам с палубы первого класса, а проходили галереи практически через весь корабль. Широкие застекленные окна шли под углом и образовывали арку, что позволяло прогуливающимся, опершись о заграждение, наблюдать за тем, что творилось внизу, при этом не опасаясь, что ветер испортит прическу. Путь из столовой до салона через галерею был куда более живописным, чем по внутренним коридорам палубы А, но при этом куда более протяженным – Кабал не удивился, что остальные мужчины не стали карабкаться по лестнице следом за ним, привлеченные перспективой кофе, бренди и табака.

Он надеялся провести несколько минут в одиночестве, но тут его ждало разочарование. Раздраженный герр Зорук стоял у перил в глубокой задумчивости, хотя, скорее всего, он просто жалел себя. Услышав, как Кабал вывернул из-за угла, Зорук обернулся, не дав ему скрыться незамеченным. Оба оказались в неловкой ситуации, когда каждый хотел побыть наедине, но манеры оказывались важнее. Кабал остановился у перил в метре от Зорука и посмотрел на расстилавшуюся за окном ночь.

Какое-то время царила тишина, затем Зорук сказал:

– Похоже, я сегодня выставил себя полнейшим дураком.

– Да, – отвечал Кабал.

Зорук одарил его слегка испуганным взглядом.

– Вы всегда столь откровенны?

– Экономит время. Дипломатичностью я не отличаюсь.

– Но вы же госслужащий?

– Не из дипломатического корпуса. Я имею дело с фактами, герр Зорук, а факт заключается в том, что вы выставили себя идиотом.

Зорук начал было фразу, но в последний момент ему не хватило воли. Он испустил вздох побежденного и повернулся обратно к окну.

– Знаю, что он прав – и это самое худшее. Нельзя винить человека в том, что он изготовил пулю, которой потом убили святого. Я знал, ну или понял бы, если бы подумал минутку. Но я так разозлился. Подавление восстания Дезоле… слов не хватает. – Он покачал головой. – Снова я дурак.

– Я… не слишком в курсе политической ситуации, – сказал Кабал, аккуратно подбирая слова. – В рамках своей должности я занимаюсь цифрами, траншами, квотами и отчетами. Порой в большом мире происходят события. – он махнул на раскинувшуюся под ними тьму, – о которых я ничего не ведаю. К своему стыду. Герр Зорук, что именно произошло в ходе подавления восстания Дезоле? Что такого сделал этот вон Фалькс?

Зорук посмотрел на него со смесью подозрения и удивления – Кабал гадал, уж не обойдется ли ему дорого его любопытство.

– Вы живете в маленьком стерильном мире, совершенно изолированно, герр Майсснер, – выдал Зорук. – Я вам почти завидую. Ну что ж… Подавление восстания Дезоле, урок истории. За столом вы, наверное, уже уловили основные факты. Долина Гасуар по Холсбергскому договору принадлежала прискианцам, но местные жители всегда считали себя далкинцами. Они постоянно жаловались, особенно на политику принудительного переселения, проводимую прискианцами, и иммиграцию прискианских поселенцев, но никто не слушал. Тогда общественность возмутилась, но все, чего им удалось добиться, – несколько проломленных черепов, да неоправданно суровых тюремных сроков.

Кабал нахмурился.

– То есть Миркарвия здесь совершенно ни при чем?

Зорук покачал головой.

– С политической точки зрения – нет. Но когда творится несправедливость, все мы становимся братьями, герр Майсснер, не так ли?

Герр Майсснер не стал никак комментировать утверждение, поэтому Зорук продолжил:

– Общественные беспорядки переросли в погромы, а закончились тем, что поезд с прискианскими войсками пустили под откос. Прискианцы ответили тем, что направили воздушную эскадру командора вон Фалькса. Ему поручили исключительно мониторить ситуацию в долине и оказывать поддержку наземным отрядам, в случае если они запросят помощь. – Зорук бросил взгляд в сторону столовой, где свершилось его унижение. – ДеГарр ошибся только в одном. Мне стоило сказать об этом – пусть маленькая, но победа. Он считал, что местные громили патрули. Но они атаковали всего один патруль, когда прискианцы попытались ввести коменданстский час: были убиты двое солдат, местные потеряли четверых людей. Фермеры против солдат – едва ли можно назвать это честной схваткой. Но один из погибших офицеров был солдатом вон Фалькса, работавшим совместно с наземными войсками. Командор пришел в ярость. Просто взбесился. Он выбрал три деревни, откуда, скорее всего, были «террористы», напавшие на его офицера, а затем. – Зорук закрыл глаза и несколько секунд молчал. – Они стерли деревеньки с лица земли. Бомбили, обстреливали из картечниц Гатлинга. Заливали дома, фермы и церкви огнем. Отстреливали тех, кто бежал из горящих зданий. К тому моменту, когда передали приказ прекратить и отступить, было уже слишком поздно. Две с половиной тысячи людей были мертвы или умирали.

На несколько секунд воцарилась тишина.

– Две с половиной тысячи? – с ужасом переспросил Кабал.

Зорук кивнул.

– Во многом восстание оказалось катастрофой. Под давлением международной общественности Прискии ничего не оставалось, как вернуть Гасуар далкинцам. Вон Фальксу вручили револьвер с одной пулей и на десять минут оставили одного в пустой комнате, чтобы он мог совершить правильный поступок, что он и сделал. Когда мир узрел, что машины ДеГарра сотворили с теми людьми. – Зорук посмотрел Кабалу в глаза, – …заказы посыпались сотнями. Я не отрицаю его доводов – он действительно строил суда не для того, чтобы убивать гражданских, но это не отменяет факта, что ДеГарр на этом разбогател. – Зорук пожал плечами. – Или я по-прежнему идиот?

– Да, – ответил Кабал. – Меня ждут в салоне, герр Зорук. Хорошего вечера. – Он собрался уходить, но перед поворотом остановился и оглянулся. – Человечество – быдло, герр Зорук. В нем нет места состраданию, свойственному романтикам. Временами это быдло приходится отстреливать.

– О? – только и вымолвил Зорук. Голос его звучал устало и грустно. – И кому же решать, кто будет жить, а кто умрет?

«В идеале – мне, – подумал Кабал. – Я бы полагался на точную информацию». Но вместо этого он промолвил:

– И правда, кому же, герр Зорук? – после чего удалился.

Когда он вошел в салон, тот напоминал окутанную туманом набережную где-то на Кубе. У каждого мужчины в зубах была сигара, а в руке – коньячный бокал с таким количеством бренди, что его хватило бы заспиртовать мышь. Рядом стояли кофейники, на которые никто не обращал внимания; гости замерли, выпятив грудь и втянув животы, как подобало после обеда мужчинам в смокингах. Кабал имель несчастье посетить несколько подобных мероприятий в прошлом, и он был прекрасно осведомлен, что сей ритуал требовал напряжения сил, что разрушало все потенциальное веселье. Однако миркарвианский вариант представлял собой проявление доминирования во всей красе – антропологи от такого приходят в полный восторг. Уже сложилась некоторая негласная иерархия: капитан Штен стоял во главе – в конце концов, он был капитаном и все они оказались на его территории; ДеГарру за возраст, опыт, реноме и налет дурной славы досталось несколько неуверенное второе место. Все остальные, однако, оказались примерно на равных, за исключением герра Роборовски, который отказался играть и стоял в стороне, скорбно глядя в бокал с бренди так, словно действительно ожидал, что сейчас в нем всплывет маринованная мышь.

На данный момент все внимание было приковано к Бертраму Харльманну, королю барных закусок. Одну за другой он перечислял все прелести шкварок, которым суждено покорить мир, и предлагал присутствующим джентльменам стать частью очередного захватывающего прорыва в продаже дорогущих пресервов на рынке Биркеллера. Эта чумовая, невероятно современная штука называлась «ореховая смесь», а секретным оружием в ней были, судя по всему, сушеные фрукты.

– Миндаль, – особым тоном произнес Харльманн, обращаясь к одной половине гостей. – Изюм, – поведал он остальным собравшимся.

Кабал сумел сдержаться и не закатить глаза – вместо этого он принялся изучать узор на ковре и бахрому.

Глава ШЕСТАЯ

В которой случается смерть и подмечаются интересные детали

Кабал спал чутко. Тут его природная склонность усиливалась приобретенной привычкой: слишком много людей и прочих существ подкрадывались к нему, пока он спал, с намерениями, далекими от того, чтобы подоткнуть ему одеяло или поцеловать в лоб. Он скользил по кромке глубокого сна как по катку – напрягшись, скрестив руки, с суровым выражением лица, – а тем временем подсознание с оптимизмом бомбило его иллюзиями, детскими воспоминаниями и несвязанными событиями недавнего прошлого. Кабал проходил их с суровым и важным видом, подобно пророку из Ветхого завета, которому бросил вызов волшебник Изумрудного города. Достигнув же тех закоулков своего мозга, где царил мрак и не обитали даже сны, он замирал над самыми верхушками деревьев и ждал, когда его тело и разум восстановят силы. При этом он постоянно прислушивался к далекому эху своих ощущений, что свистели подобно ветру в телеграфных проводах. Если они внезапно обретали особую последовательность или звучали слишком призывно, Кабал в мгновение ока выныривал из колодца сна – быстрее, чем кролик из катапульты.

Сегодня ему потребовалось больше часа только на то, чтобы задремать; он уже зашнуровывал коньки, когда его вдруг вернуло обратно в реальность. Он не стал подкидываться на кровати – не хотел спровоцировать атаку, показав, что проснулся. Вместо этого Кабал лежал, едва приоткрыв глаза, внимательно слушал и пытался понять, что происходит вокруг. Он уже успел привыкнуть к ровному гудению левитаторов, так что проигнорировал его. Однако было что-то еще. Глухое постукивание, отдававшееся во внешнем корпусе, будто кто-то пинал стену. Мгновение, – и все стихло, остались лишь звуки двигателей.

Кабал перевернулся на спину и уставился в потолок, гадая, что могло шуметь. Он занимался этим больше ради того, чтобы вновь уснуть: он понятия не имел, как работает судно типа «Гортензии». Шум мог быть обычным делом – просто включился какой-то прибор. Однако звук больше походил на естественный, а не механический. Кабалу доводилось слышать, как умирающие схожим образом барабанят по полу каблуками, и эта мысль окончательно прогнала сон.

Пять минут спустя раздался новый звук, и на этот раз Кабал сел в кровати. Приглушенный рев перерос в быстрое крещендо и достиг наивысшей точки одновременно с резким металлическим ударом. Ранее Кабал слышал, как с очень схожим стуком опускались окна в салоне. Но тогда они летели медленнее и не на столь большой высоте. Получалось, что в каюте неподалеку открыли окно – никаких сомнений, – но это казалось невозможным сразу по двум причинам. Во-первых, в той каюте тогда должно быть дико холодно из-за резкого ветра. Во-вторых, когда он смотрел через свое окно, то отметил, что поднимающаяся рама закреплена болтом, и, чтобы его снять, потребовался бы специальный инструмент. Оба этих факта свидетельствовали, что человек, открывший окно, сделал это не ради глотка свежего воздуха.

Кабал сидел в темноте, сцепив руки в замок, – указательные пальцы вытянуты и постукивают друг о дружку, – и боролся с одолевавшим его любопытством. Звук был аномальным, а его как ученого аномалии интересовали. Однако борьба с собственной любознательностью была частью инстинкта самосохранения. Допустим, что-то стряслось (а у него были все причины так думать) – тогда он лишь вызовет подозрения, если начнет блуждать по коридорам – а этого стоило всячески избегать. С другой стороны, если он не отправится выяснять причину того, что непременно заставило бы Майсснера слоняться по палубе в аляповатом китайском халате, разве это не спровоцирует ненужные вопросы?

«Почему вы, как истинный сын Миркарвии, не поинтересовались, что за странные звуки раздаются на корабле?» – спросит его капитан.

«Я крепко спал», – ответит ему Кабал. Довольный тем, что ему удастся выкрутиться с помощью столь простой, но эффективной отговорки, он вновь погрузился в сон.

Вскоре в коридоре поднялась суматоха, послышались короткие разговоры, затем в соседнюю дверь постучали, но это, очевидно, не возымело никакого эффекта. Спустя какое-то время вдобавок зажегся свет и раздался настойчивый стук уже в дверь Кабала. Он гадал, сумеет ли он правдоподобно объяснить, что и этот шум тоже проспал, но стук повторился вновь, с еще большим напором, и тогда Кабал понял, что придется ему показаться на люди.

– Господь милосердный, – ахнула Леони Бэрроу, когда он открыл дверь. – Откуда вы взяли этот халат?

На ней самой была белая хлопковая ночная рубашка, а поверх халат из красно-синего тартана. Ночной наряд мисс Бэрроу с чисто эстетической точки зрения заставлял задуматься, как англичане вообще умудряются размножаться.

– Чем могу помочь, фройляйн? – поинтересовался он, пропуская ее вопрос мимо ушей.

– Вы что, ничего не слышали?

Он набрал воздуха, чтобы сообщить, мол, он спал, но в последний миг передумал.

– Я что-то слышал. – Он выглянул в коридор и увидел полковника Константина, Роборовских и, конечно же, Кэкона – все они суетились под дверями ДеГарра. – Что произошло?

– До меня донесся шум из каюты мистера ДеГарра. Да все мы слышали. – Она махнула в сторону остальных пассажиров. – Похоже, он каким-то образом открыл окно.

– Уже позвали вахтенного офицера?

Ответом на вопрос стало прибытие капитана Штена собственной персоной. Он на ходу застегивал пуговицы на униформе.

– Леди. Джентльмены. Прошу вас расступиться. Уверен, что ничего не стряслось.

Он постучал в дверь, но тут вмешался Кэкон:

– Вы зря тратите время, капитан. Я уже до крови сбил костяшки, колотя в эту дверь.

Кабал подметил, что с пальцами Кэкона все было в порядке.

– Никто не отвечает – только ветер завыыыывает. А знаете, что? Спорю, старина сам лишил себя жизни. – Кэкон скрестил руки и обвел собравшихся довольным выжидающим взглядом – ждал, что ему начнут аплодировать за логику, загадка разрешится и тогда все смогут отправиться по каютам.

Капитан посмотрел на него почти враждебно, а затем резко постучал в дверь.

– Месье ДеГарр? Это капитан. У вас все в порядке, сэр?

– Никто вам не ответит, капитано, – заявил Кэкон. К неудовольствию Штена, он оказался прав. Какое-то время капитан прислушивался, но из-за двери доносилось лишь завывание ветра. Штен схватил ручку и попытался открыть, но она не поддалась. Тогда он достал из кармана мундира универсальный ключ, отпер замок, повернул ручку и, извиняясь за вторжение, принялся открывать дверь. Однако ни то, ни другое не продлилось долго, поскольку дверь резко остановилась.

– Наверняка, тело мешается, – сказал Кэкон, явно осведомленный в подобных вопросах.

– Герр Кэкон, – начал Штен, едва сохраняя самообладание. Но, что бы он ни собирался произнести, фраза так и не слетела с его губ, потому что вмешался полковник Константин.

– Герр Кэкон, – спокойно обратился к нему военный. – Прошу вас, вернитесь в свою каюту. Вы никоим образом не помогаете в сложившейся ситуации.

– Э? – Похоже, Кэкону и в голову не приходило, что в сложившейся ситуации он может оказаться незначимой персоной. – Э? Я? Но вы не можете приказывать мне, приятель! Я не служивый, знаете ли!

– Сэр, – Штену удалось справиться с гневом за паузу, что ему выкроил Константин. – Поскольку я являюсь капитаном данного судна, вы находитесь в моем подчинении. Прошу вас вернуться в каюту.

– Ой-ой-ой, – нападки на его достоинство взбесили Кэкона. – Я имею такое же право находиться здесь, как и все остальные!

– Нет, – отвечал капитан Штен. – Не имеете. – Он подозвал старшего проводника и стюарда, нерешительно стоявших позади группы. – Сопроводите герра Кэкона в его каюту, стюард. И проследите, чтобы он там и оставался.

Кэкон удалился с эскортом, выкрикивая напоследок:

– Это абсолютно возмутительно! Я напишу жалобу!

– Как пожелаете, – устало ответил капитан. Он дождался, когда Кэкона уведут, и снова попытал счастья с дверью. Где-то через дюйм раздался отчетливый стук: ручка что-то задела, и дальше дверь уже не двигалась. Штен мрачно уставился на нее. – Дверь подперли стулом. Месье ДеГарр, – крикнул он в щелку. – Если вы меня слышите, пожалуйста, отодвиньтесь от двери.

Капитан отошел, освобождая пространство, и ударил подошвой ботинка прямо под ручкой. Стул подпрыгнул и отлетел в противоположную сторону, Штен сразу вошел.

Кабал с удивлением обнаружил, что двинулся прямиком за ним и оказался на пороге. В который раз любопытство одержало верх над инстинктом самосохранения. Но теперь, когда он уже проник в каюту, отступление вызвало бы подозрение. Он замер в дверном проеме и авторитарно оглядывал помещение, словно в обязанности миркарвианского чиновника входило инспектирование таинственным образом опустевших кают, в которых гуляет ветер, холодя его голые коленки. Штен уже стоял подле распахнутого окна и вглядывался во тьму.

– Его нет, – заявил Штен, едва перекрикивая завывания ветра, и покачал головой. – Глупый, глупый человек. – Он со злостью захлопнул раму. Воцарившаяся внезапно тишина почти шокировала.

– Как? – Кабал гадал, насколько можно позволить неуютной для него персоне герра Майсснера ускользнуть в безопасную зону. Каждая возможность дарила облегчение. – Как он открыл окно? Если оно такое же, как в моей каюте, то должно фиксироваться винтом.

Эта мысль не приходила Штену в голову. Он снова посмотрел на окно и сконфузился. Взгляд его блуждал по помещению.

– Не знаю, герр Майсснер. Окна открываются во время стоянки или на небольшой высоте. Но когда мы начали подниматься, мои люди проверили все окна в каютах.

Разгадка сей маленькой тайны обнаружилась на кровати. Там лежал раскрытый чехол с инструментами: резинками крепились маленький гаечный ключ, отвертки, прочие приспособления, которые человек, интересующийся механизмами, вполне мог положить в багаж. Одна отвертка лежала поперек остальных, рядом с недостающим винтом. Штен поднял его и показал Кабалу.

– Мы не предусмотрели, что кто-то из пассажиров захочет и окажется способен открыть окно в каюте на большой высоте. – Он вздохнул и выглянул наружу. – Трагедия.

– Почему он это сделал? – Константин прошествовал мимо Кабала внутрь каюты, которая быстро заполнялась народом. – За ужином он был само спокойствие. Как так? Быть в добром расположении духа весь вечер, а затем вернуться сюда и расчетливо лишить себя жизни?

Штен пожал плечами.

– После ужина прошло несколько часов. Возможно, все это время он размышлял о чем-то. Возможно, человек, который открыл это окно, был в совершенно ином настроении, нежели мужчина, которому мы желали спокойной ночи.

На Константина эти слова не произвели впечатления.

– Размышлял о чем?

– «Мальчишка был прав. Я посвятил свою жизнь науке, но все, что она принесла, – смерть. Жертвы моих изобретений требуют справедливости. Что ж, они ее получат».

Константин и Штен обернулись и в изумлении уставились на Кабала. Тот склонился над переносной пишущей машинкой, стоявшей на небольшом бюро, и читал с листа, который до сих пор торчал из щели между валиком и прижимной планкой.

Кабал повернулся к мужчинам.

– Он напечатал предсмертную записку. Какой продвинутый.

Штен одарил его гневным взглядом.

– Ради бога, Майсснер. Человек умер. – Он собирался вытащить лист из печатной машинки. Но не успел капитан протянуть руку, как Кабал со знанием дела дважды щелкнул рычажком по каретке, после чего нажал на клавишу. Он сам вытащил бумагу и мгновение внимательно изучал ее, прежде чем передать дальше.

– Без сомнения, пригодится в качестве доказательства при расследовании дела о смерти ДеГарра, капитан, – сказал он.

Штен пришел к выводу, что ему совсем не нравится герр Майсснер, во все сующий свой нос.

– В чем смысл, сэр?

– У полиции будет с чем сравнивать. Как видите, я еще раз напечатал последнюю «т» в послании. Все присутствующие свидетели, что сделал я это на той же самой машинке и даже невооруженным глазом видно, что они идентичны. Поверьте, капитан, тщательное расследование рассмотрит все гипотезы, включая возможность того, что записку набрали на другой машинке, а здесь оставили, чтобы отвести подозрения.

– Что? Что? Вы серьезно? Дверь была заперта и заблокирована изнутри. Вы хотите сказать, что беднягу убили, после чего убийца выбросил тело в окно, а сам последовал за ним?

– Именно на это я и намекаю. Но, скорее, речь идет о возможности, а не о серьезных предположениях. И не стоит забывать о парашюте.

– Парашют? Сэр, мы на гражданском корабле – здесь нет необходимости в парашютах. И, прежде чем вы подадите идею, будто этот ваш потрясающий убийца пронес его с собой на борт, позволю себе напомнить, что мы идем почти в полной темноте над лесистыми горами. Только ненормальный совершит такой прыжок.

– Но ведь сумасшедших хватает, капитан. – Кабал поднял руки, предвосхищая нарастающий гнев Штена. – Спокойно, сэр. Я ни на минуту не поверю, что все так и было, но… Существуют религиозные и политические группы, которые поощряют фанатизм в своих рядах, чтобы потом использовать людей как камикадзе, осторожность не их метод. Однако я не вижу причин, по которым они решили бы убить месье ДеГарра и замаскировать все под самоубийство. Мисс Бэрроу. – Он повернулся к Леони, Штен и Константин последовали его примеру, с удивлением глядя на женщину, которая по собственному желанию осталась в помещении с трупом. Та в свою очередь смутилась, поскольку надеялась, что молчание сделает ее невидимой. – Из нашей предшествующей беседы я понял, что вы интересуетесь психологией. Что вы можете сказать обо всей ситуации? Явная невозмутимость месье ДеГарра за ужином? А затем столь резкая записка?

Кабал не упомянул тот факт, что интерес ее был довольно официальный и криминологический, и от мисс Бэрроу это не укрылось, поэтому заговорила она как безобидный дилетант.

– Что ж, – неуверенно начала она. – Из того, что я читала о подобных случаях. – Леони неопределенно махнула в сторону окна и обвела рукой каюту, – …такие ситуации не бывают однозначными. Порой записки оставляют, но… в общем, нет правила, по которому предсмертная записка обязательно должна быть. Ну а если ее все же пишут, речь может идти о целых страницах, а может – о нескольких строчках: молочнику порой оставляют более длинные указания. Я понимаю, что герр Майсснер хочет тщательно все обследовать, но я не вижу в ситуации ничего сверх того, чем она кажется на первый взгляд. Что очень печально. Мне нравился месье ДеГарр.

– Как и мне, дорогая, – подал голос Константин. – Думаю, нам всем он был по душе. Но здесь не место юным леди. Позвольте, я сопровожу вас?..

– В этом нет необходимости, полковник, – прервал его Кабал. – Я уже высказал свое мнение и, похоже, продемонстрировал свою некомпетентность в подобных расследованиях. Оставляю это дело капитану, который несомненно справится лучше меня. Доброй ночи, джентльмены. Я к вашим услугам, если понадоблюсь для дачи показаний и тому подобного. – Он быстро кивнул, на что полковник отреагировал, щелкнув каблуками, а капитан рассеянно пожелал им всего хорошего.

По пути в каюту Леони Бэрроу, Кабал всю дорогу внимательно изучал ковер. Он шел, заложив руки за спину, и размышлял. Его спутница с легким изумлением следила за ним.

– Если бы вас сейчас увидели, мгновенно забыли бы о том, что мы на этом корабле влюбленные голубки. Вы провожаете меня до каюты, наедине, но выглядите так, будто у вас резко прихватило живот.

Кабал был совершенно не в настроении для словесных дуэлей.

– ДеГарр пропал и, скорее всего, мертв.

– И?

– Предсмертная записка. Напечатана.

– Да.

– Парочка легких колкостей от юнца, который едва только начал бриться, а ДеГарр вдруг печатает записку, откручивает болт, фиксирующий окно, и бросается в бездну.

– Так.

Следующие несколько шагов Кабал сделал молча.

– И вы в это верите?

– Нет. Конечно, нет. Но для чего вы провернули это все с печатной машинкой?

– Я объяснил капитану. Чтобы сравнить с буквой, напечатанной на этом аппарате.

– Вот еще одна вещь, в которую я совершенно не поверила. И вам стоит быть осторожным, поскольку, мне кажется, капитан на это тоже не купился.

Кабал остановился и посмотрел на нее.

– Что я слышу? – начал он с явным сарказмом в голосе. – Никак вы обеспокоены моей безопасностью?

– Я уже объясняла. – Она зашагала вперед, и спустя мгновение Кабал вынужден был признать поражение в этом небольшом конфликте и последовать за ней. – Я лишь пытаюсь донести до вас, что вам стоит вести себя потише. Если, конечно, не хотите, чтобы вся история всплыла. Так что там с печатной машинкой?

– Машинка. Я вернул каретку на два символа назад и напечатал последнюю букву в записке ДеГарра – «т» в «получат».

– И какой в этом смысл? Вы напечатали ее поверх первой – разве можно сравнить?

– Нет. Я должен был напечатать ее поверх первой «т».

– Но вышло иначе?

– Да. Она оказалась на полмиллиметра правее и чуть выше.

– И что именно это означает? Что записку напечатали, вытащили, а потом снова вставили? Зачем ДеГарру понадобилось так поступать?

– Если это вообще дело рук ДеГарра. А если не его, то зачем это нашему гипотетическому камикадзе?

Они подошли к каюте Леони и остановились возле двери, продолжая беседу на пониженных тонах.

– То есть мы полагаем, что это было убийство, верно? – прошептала мисс Бэрроу. – Я не верю в гипотетических ассасинов-камикадзе – ни с парашютами, ни без них. До тех пор, пока мы не сумеем найти логичное объяснение тому, как убийца выбрался из запертой забаррикадированной каюты, нам придется признавать, что ДеГарр покончил с собой, как бы неверно это ни звучало.

Пока Леони ждала ответа, ей показалось, будто что-то в облике Кабала напоминало животное в клетке. Он был зол и расстроен тем, что перед ним поставили загадку, которая его заинтриговала, но попытка ее разгадать могла привести к тому, что его раскроют, арестуют и казнят. Леони стало его почти жаль. Однако перед ней стоял Иоганн Кабал – человек, который, как она знала из горького опыта, способен на кошмарную жестокость, если сочтет ее необходимой. В то же время он был тем, кто отправил ей письмо и документ столь невероятной освобождающей силы, что ее отец – мужчина, которого нелегко встревожить, – сел и почти целую минуту повторял: «Черт бы меня побрал».

Что бы сейчас ни творилось в голове Кабала, он явно не собирался этим делиться.

– Доброй ночи, мисс Бэрроу, – наконец, сказал он и отправился восвояси, потуже затягивая пояс своего нелепого восточного халата. Леони прищурившись посмотрела ему вслед, покачала головой и отправилась досыпать те несколько часов, что еще остались от ночи.

Кабал же вернулся в свою каюту, плотно закрыл дверь, сбросил отвратительный халат на пол и рухнул на кровать, бормоча что-то о несправедливости мира. Он просто хотел снова заснуть. Он вовсе не желал еще глубже увязнуть в деле о выброшенном из окна ДеГарре. Если ему удастся избежать дальнейших сложностей, он будет просто счастлив. Ну, по крайней мере, счастливее, чем сейчас. Он решительно перевернулся на бок и устроился поудобнее, желая забыть о событиях ночи и провалиться в сон.

Но удалась лишь первая половина плана. Как только он устроился в постели, то обнаружил, что в такой позе вполне комфортно обдумывать детали ночного происшествия – тем самым он прогнал последнюю надежду на сон. Он оказался в той нелепой ситуации, когда здравый рассудок и логика не совсем соотносятся, и жуткий скрежет, который издавали сместившиеся ментальные шестеренки, отвлекал его. Чистая грубая логика подсказывала, что дверь закрыли и забаррикадировали, окно открыли, в каюте негде было спрятаться, и, следовательно, ее пассажир выбросился из окна. Она пересилила дурацкие предположения об убийстве, отметив предсмертную записку и запертую комнату, а затем начала грозно размахивать бритвой Оккама.

Однако здравый смысл – совершенно иной зверь, по крайней мере, в случае Кабала. Он сопоставлял любопытные факты – хорошее настроение ДеГарра за ужином, странную разницу в строчках на записке и… черт побери! Стул! Кабал сел в кровати, усердно размышляя. Зачем ДеГарру вообще понадобилось баррикадировать дверь? Она уже была заперта. Даже если бы ему не удалось тихо открыть окно, к тому моменту, когда подоспел бы член экипажа с универсальным ключом и открыл дверь, ДеГарр успел бы доиграть свою провальную роль Питера Пена и превратиться в неопрятную кучу где-то посреди миркарвианской природы. Тогда зачем? Чтобы предотвратить или хотя бы замедлить попытки выбить дверь? Штену оказалось достаточно одного удара ногой, правда, капитан был крупным мужчиной. Остальным потребовалось бы больше времени, и на это рассчитывал ДеГарр? Это все вполне логично объясняло. Или нет. Чересчур тщательное планирование. Стоит открыть окно, и выбраться наружу – дело одной минуты. Да здравствует бесконечность! Если только он не начал сомневаться в последний момент перед прыжком. Нет, тоже не пойдет. Тогда получается, что он специально отвел время на колебания, то есть ожидал, что в нем зародится неуверенность, – следовательно, он испытывал нерешительность, а стоит ли кончать жизнь самоубийством, в таком случае? Кабал зарычал, выдавая раздражение. Зачем тогда он вообще покончил с собой? Решив совершить самоубийство, люди не составляют запасные планы на случай, если передумают. Вместо того, чтобы логически обосновать, он как идиот блуждал по кругу. Поэтому Кабал решил вернуться к моменту, с которого начал. Почему ДеГарр забаррикадировал дверь? Кабал пытался нащупать новую дорожку, ту, что не изгибалась, вызывая опасения, но, увы, его ждало разочарование.

Он упал обратно на кровать и попытался уснуть. Сперва заторможенное сознание наивно поверило, что подсознание помогает ему соскользнуть в царство Морфея. Перед ним возникла картина бесконечной кафельной равнины под стерильно белым небом. На краю каждой плитки значились буквы – а, б, в, г – что позволяло сориентироваться по сторонам, а в центре были накарябаны математические символы. Кабал без особого энтузиазма попытался их прочитать, но надписи скакали перед глазами – а чтобы сосредоточиться, требовалось приложить усилие. Он был почти уверен, что они связаны с топологией, и ему этого оказалось достаточно. Топология не входила в число его любимых областей математики. Вместо изучения он решил прогуляться, ощущая под босыми ступнями теплое ворсистое прикосновение чистой научной логики. Кроме плиток смотреть особо было не на что, поэтому он поглядывал на них, пока прогуливался, наслаждаясь витыми узорами из символов на их поверхности, упорядоченностью и…

Что-то кольнуло его в пятку. Кабал отпрыгнул в сторону и выругался от неожиданности. Одна плитка выступала над остальными, и он порезался об нее. Кафель вдруг стал холодным и враждебным, утратив теплоту и ворсистость. Кровь окропила плитку алыми каплями и засверкала подобно рубинам. Символы смешались с ней, создавая новые узоры. Кабал запоздало сообразил, что надписи вовсе не связаны с топографией. Но было уже поздно. Повсюду плитки поднимались, оказавшись на самом деле верхними гранями кубов. Все, за исключением того, что оставил порез на его ноге, – тот рос и расширялся, а внутри открывалось дополнительное измерение – тессеракт. Кабал попытался назвать все четыре измерения – ему казалось, что он должен, – но выходило неверно. Этот куб имел высоту, длину, ширину и значимость. Он рос и рос до тех пор, пока Кабал не оказался в тени его конструкции и белое небо искажалось в его сердцевине.

Кабал резко очнулся от дремы – потный, злой, с фантомной болью в пятке. Он злился на себя за то, что смотрел и не видел, за дурацкую привычку подсознания подбрасывать идеи в самой непонятной форме, за обстоятельства, благодаря которым он оказался в этой плачевной ситуации. Он мог бы исследовать только что полученный потенциальный ключ к разгадке, но знал, что не стоит этого делать.

Целых четыре минуты он стоически сдерживал любопытство.

Прошло более двух часов с момента, как ДеГарр исчез и, вероятно, умер. В коридорах снова воцарилась тишина, приглушенные разговоры попутчиков о том, что же произошло ночью, давно смолкли. Кабал завернулся в халат и надел тапочки Майсснера, хотя призрачное ощущение пораненной ноги все еще преследовало его.

Он оглядел коридор и удостоверился, что там царит тишина и никого нет. Довольный сим фактом, он переключил внимание и зашагал в сторону каюты ДеГарра.

Темно-красный ковер с черным узором на самом деле оказался не цельным полотном – гениальные миркарвианцы использовали отдельные квадраты. Решение было крайне практичным: поврежденную или запачканную секцию заменить легче, чем перестилать весь коридор. Смысл сна теперь стал очевиден. Чересчур активное бессознательное нашло сходство между квадратами ковра и плиткой и далее кубами и тессерактом, переводя двумерное в многомерное; узоры на идентичных фрагментах ковра были сгруппированы так, что смотрели в одном направлении. Значит, если один квадрат положить неверно, он нарушит рисунок. Завитки темных оттенков (если черный можно назвать оттенком) наслаивались друг на друга, создавая сложную схему. В обычных обстоятельствах потребовались бы месяцы, чтобы обнаружить несостыковывающийся узор, если бы ошибку вообще заметили.

Но привыкшему к порядку глазу Кабала и его аналитическому уму потребовалось всего несколько часов. А все потому что он не сомневался – до этого с ковром все было в порядке, но сейчас… Он остановился и встал на колени там, где коридор сворачивал к каюте ДеГарра – один квадрат лежал неверно. Но как так получилось? Было ясно, что узор нарушен – достаточно внимательно посмотреть в течение нескольких секунд. Сам собой напрашивался ответ, что его заменили в спешке и не успели проверить.

Квадрат хорошо утрамбовали, и Кабал, к своему огорчению, не смог его приподнять. Сбегав в свою каюту, он вернулся с перочинным ножом. Потребовалось несколько мгновений, чтобы подцепить кончик ковра лезвием и снять его.

Внизу обнаружился изоляционный слой. В отличие от ковра его, похоже, положили цельным полотном, но Кабал различил аккуратный надрез, который шел почти по краю. Он снял еще несколько квадратов и обнаружил, что секция примерно семьдесят на семьдесят сантиметров отрезана. Судя по всему, работу проделывали неспеша; Кабал снял незакрепленный кусок подложки, и догадался, что сделали это, скорее всего, когда изначально клали напольное покрытие. В этом месте располагался эксплуатационный люк, кольцо, с помощью которого он открывался, было утоплено, так что его едва можно было подцепить кончиком пальца. Не долго думая, Кабал так и поступил.

Он не любил действовать экспромтом, потому как это означало отсутствие всякой подготовки. Спустившись в неосвещенный туннель с проводкой, он подумал о том, что есть способы исследовать загадочные темные места куда лучше, нежели бродить по ним без фонарика, в китайском халате и шлепанцах. Уверяя себя, что далеко он не зайдет, Кабал пополз на четвереньках.

Туннель практически сразу разветвился. Кабал прикинул, что, свернув налево, попадет в ту часть, где располагалась каюта ДеГарра, поэтому двинулся в том направлении. Когда он повернул за угол, тусклый свет из открытого люка исчез, и следующие два-три метра пришлось преодолевать во мраке. Так что он скорее почувствовал, что в туннеле что-то не так. Относительно гибкая труба из металлической пластины вдруг стала твердой. Ощупью Кабал обнаружил, что под ним еще один люк, зафиксированный с четырех сторон вращающимися задвижками, соединенными с небольшими ручками. Он схватился за одну, покрутил, проверяя, и ощутил, как та открылась. Кабал повторил то же самое с тремя оставшимися, и люк стал проседать, пока не уперся во что-то. Кабал догадался, что по краю шел валик, который не давал люку выпасть целиком, когда все четыре задвижки открыты, поскольку – если только он не заблуждался очень сильно относительно того, что находилось по ту сторону, – люк было лучше не ронять.

Справившись с последней задвижкой, Кабал поднял дальний край люка и оттолкнул его подальше от себя, так, что тот оказался на полу туннеля с дальней стороны отверстия. Затем Иоганн слегка отполз и принялся осторожно толкать передний край, чтобы глянуть, что находится под ним.

В четырех тысячах футов внизу проплывала Миркарвия, едва различимая в предрассветных сумерках. Подул холодный ветер, заставив Кабала вздрогнуть. Он вдруг осознал, насколько до нелепого не подготовился. Импровизация! Фу! Он мысленно плюнул, выражая все, что думает об этой идее. Вот он здесь, прискорбно недоэкипированный для расследований подобного рода – ни света, ни записной книжки. И холодно. Очень-очень холодно. Но раз уж он оказался тут, стоило максимально воспользоваться ситуацией, хотя он не очень представлял, что мог найти. Туннель проходил не под каютой ДеГарра, хотя люк располагался вполне удобно – через него мог бежать гипотетический киллер. Кабал принялся ощупывать территорию в поисках чего-нибудь подозрительного, но ничего не нашел; судя по всему, туннель предназначался в основном для различных кабелей и труб, что тянулись по кораблю. По обеим сторонам от люка располагалось несколько прочных металлических ручек, хотя они скорее подходили для крепления лестницы, чем служили поручнями для инженеров.

Кабал наклонился и ощупал днище «Принцессы Гортензии», но ничего особенного его внимания не привлекло. Пока расследование ограничивалось пейзажем в стране снов и гиперкубами, ему еще было интересно, но теперь, когда приключение свелось к тому, чтобы мерзнуть в жестяном туннеле, оно потеряло свою привлекательность. Кабал вытащил руку из люка и слегка отодвинулся, собираясь вернуть крышку на место. Только вот у него ничего не вышло – что-то мешало. Пока он сообразил, что «что-то» на самом деле было «кем-то», оказалось поздно.

Колени со скрипом заскользили по металлическому полу туннеля – его пихали вперед. Кабал попытался перебраться на другую сторону открытого люка, но в поясницу ему уперлась ладонь и с силой толкнула вниз. Он возился, пытаясь избежать падения, но колено все-таки соскользнуло в проем, и Иоганн Кабал провалился в люк.

Глава СЕДЬМАЯ

В которой Кабалу грозит ужасная опасность, после чего он отправляется завтракать

Иоганну Кабалу много чего не нравилось, чуть меньше вещей вызывали у него презрение, еще меньше – отвращение, ну а истинную ненависть он приберегал для совсем исключительных случаев. Однако достаточно знать, что он вкладывает в понятие «неприязнь», чтобы понимать, с какой силой он мог ненавидеть. Кабалу доводилось убивать людей только за то, что они ему слегка досаждали.

Иоганн Кабал ненавидел, когда его пытались убить. Он ненавидел и тех, кто на него покушался. Да и кому такое понравится? Правда, мало кто оказывался в подобных обстоятельствах, и уж тем более такое вряд ли случалось с ними на постоянной основе, как с Кабалом. Только за время этой истории его собирались казнить миркарвианские власти, а затем граф Марша́л лично пытался насадить его на кавалерийскую саблю. Мало-помалу Кабал привык к самим нападениям, но все никак не мог уловить смысл в намерениях нападавших. Они казались ему не столько обидными, сколько глупыми. Смерти ему мог желать либо луддит, трепетавший от страха при слове некромантия, либо вандал, который пытался уничтожить его просто потому, что именно этим вандалы и занимаются. Вот так весь мир и делился для Иоганна Кабала на луддитов, вандалов и скопища неопределившихся.

Когда ноги скользнули вниз навстречу неотвратимой судьбе, первым делом он подумал, что, по крайней мере, разрешил загадку смерти ДеГарра. Его выкинул из туннеля убийца ДеГарра, – если, конечно, в нем не обитал крайне недружелюбный отшельник. Значит, не самоубийство. Отлично. Продолжай он считать произошедшее самоубийством, до скончания дней мучился бы от многочисленных обнаруженных нестыковок. И «до конца дней», похоже, только что сократилось до того времени, которое потребуется ему дабы достичь земли.

К счастью, животная часть его мозга, что так раздражала наличием базовых желаний, вроде потребности в еде и сне, имела иные приоритеты. Чтобы реализовать их, включая самый основной – жить! – мозг Кабала выбросил в кровь приличное количество адреналина и, определив положение поручней по краям люка, намертво зафиксировал правую руку на одном. Таким образом Кабал избежал одинокой смерти на неразличимом склоне горы. По крайней мере, на время.

Подобно яблоку на ветке он висел на одной руке и с поразившей даже его самого беспристрастностью рассуждал, насколько паника в этом случае поможет. И хотя мудрость гласила «не смотри вниз», – он именно так и поступил, о чем жутко пожалел. Не потому что высота оказалась приличной – в темноте он едва что-либо различал и с таким же успехом мог висеть в паре метров над стопкой матрасов, – а потому как его халат развязался, и под ним ничего не было, настолько он торопился покинуть свою каюту. Кабалу совсем не хотелось, чтобы такими оказались его последние воспоминания.

Одна тапочка слетела и кружась устремилась в бездну, быстро пропав из виду. Мысль о том, что его тело найдут практически обнаженным, не считая одного шлепанца и халата, который был просто преступлением против хорошего вкуса, сподвигла Кабала к действию. Он поднял голову и потянулся свободной рукой ко второй ручке. Он почти коснулся края люка, но тут показалась рука в перчатке и ударила его по ладони. «Точно, – подумал Кабал. – Кто-то пытается меня убить. Я уже почти забыл». Нападавший, прятавшийся в тени туннеля, схватил мизинец на правой руке Кабала и принялся усердно отгибать его назад.

Это оказалось уже слишком. Ничего не поделаешь – придется его убийце умереть.

Однако Кабал находился в незавидном положении, и преимущество явно было не на его стороне. Но пока таинственный убийца пытался ослабить хватку, с которой Кабал цеплялся за ручку и за жизнь, тот быстро оценивал ситуацию и свои возможности: одна рука была незанята, у него имелась одна тапочка и халат, плюс – по телу пробежала сладостная дрожь, – в кармане лежал перочинный нож. Оставалось только протянуть руку и схватить его.

Главное подготовиться. Халат игриво трепетал в воздушном потоке. Кабал прекрасно осознавал, что лишиться ножа равноценно тому, что лишиться жизни, поэтому, дотянувшись левой рукой до правого кармана, он очень крепко его сжал. Найдя кнопку, он выдвинул лезвие так, чтобы оно оказалось между большим пальцем и кончиками остальных, и покрепче сжал оружие. На все ушло примерно три секунды.

Там, где его плану не хватало изящества, он брал безжалостностью. Как только нападавшему в грубых кожаных перчатках удалось как следует ухватить мизинец Кабала, тот взмахнул свободной рукой и ударил ножом, метя в запястье убийцы. С точки зрения анатомии, можно вполне испортить человеку день, даже просто полоснув его в том месте, но Кабал был в настроении причинить как можно больше ущерба. Раздался крик, и палец Кабала отпустили.

Времени у него было не так много. Если нападавшему досталось лишь слегка, то он должен вскоре возобновить попытки с еще большей жестокостью. Оценив ресурсы, Кабал взял нож в рот, а свободной рукой ухватился за люк. Подростком он сумел бы подтянуться без особых усилий, но сейчас ему было почти под тридцать, и он редко упражнялся. Собравшись с духом, Кабал стал подтягиваться. Ему было все равно, сколько мышц он порвет и какую агонию испытает. Он просто не мог упасть. Он не мог умереть. Столько всего еще предстояло сделать.

В итоге мышцы остались целы, хотя через несколько часов они точно начнут болеть. Кабал неуклюже забрался в безопасную темноту туннеля. Нападавшего и след простыл. Минуты три он молча ждал. И лишь убедившись, что остался один, он позволил себе рухнуть ничком – изможденный и крайне замерзший. Едва слышно он бормотал: «Столько всего нужно сделать. Столько всего сделать. Столько сделать…»

Леони Бэрроу нашла Кабала, когда тот завтракал. После вчерашнего ужина длинный стол разделили на отдельные столики и снова прикрутили их на привычные места. На каждом стояла четырехрожковая лампа: четыре железных лебединых шеи изгибались сперва вниз, затем вверх и заканчивались лебедиными головами – клювы у птиц были раскрыты и из каждого зева торчало по лампочке. Типичное миркарвианское самомнение: они объединяли изысканную инженерную работу с варварской эстетикой. Леони заметила, что Кабал, вполне возможно намеренно, сел за один из тех немногих столов, на которых лампа отсутствовала. Больше в столовой никого не было, за исключением герра Харльманна, который, похоже, завязал дружбу с компаньонкой леди Нинуки – мисс Амберслей. Судя по всему, он морил ее скучными историями про бизнес, хотя внешне мисс Амберслей выказывала интерес, возможно, даже подлинный. О чем бы они ни говорили, голоса их звучали приглушенно, почти заговорщицки, особенно в свете событий предыдущей ночи. Исчезновение и предполагаемое самоубийство месье ДеГарра разогнало всю атмосферу веселости, царившую накануне, и над кораблем нависла мрачная пелена. Даже экипаж, который по долгу службы обязан был оставаться нейтральным, как-то попритих.

Леони заказала яйца-пашот и тост – официант удивился, что здоровый человек остановил свой выбор на подобном меню. Мисс Бэрроу подсела за столик к Кабалу. Тот на мгновение прекратил резать стейк – его завтрак куда больше соответствовал миркарвианскому стилю – и принялся подозрительно разглядывать ее.

– Доброе утро, мисс Бэрроу, – произнес он довольно формальным тоном, подцепил на вилку ровный квадратик мяса и отправил его в рот, отсекая дальнейшую возможность разговора.

– Доброе утро, герр Майсснер, – отвечала она. Секунду-другую Леони подумывала о том, чтобы подразнить его и воспользоваться его настоящим именем, но настроения для этого не было ни у нее, ни, как она подозревала, у него. Он выглядел уставшим и немного рассеянным. – Есть еще какие-то мысли насчет прошлой ночи? – поинтересовалась она, когда поблизости никого не было.

Кабал стал жевать медленнее. Затем сделал глоток черного кофе, проглотил стейк и ответил таким тоном, будто они беседовали о чем-то банальном:

– Прошлой ночью меня пытались убить.

Подошел официант с ее едой и чайником чая, что несколько сгладило ее удивление. Когда они возобновили разговор, Леони шепотом уточнила:

– Вас пытались убить? Кто?

Кабал посмотрел на нее почти весело.

– Улыбайтесь, когда шепчете, – посоветовал он. – Не забывайте, все считают, что вы со мной флиртуете.

Она бросила на него ледяной взгляд. Затем выражение ее лица оттаяло, она обаятельно улыбнулась, глаза подернулись пеленой, как у влюбленной:

– О, дорогой, кто-то пытался тебя убить? Кому в голову пришло напасть на мой сладкий пирожочек?

Кабал куда меньше перепугался бы, если бы в этот момент мисс Бэрроу сняла лицо, а за ним обнаружилась бездонная тьма, из которой к нему тянулись бы лоснящиеся извивающиеся щупальца. Такое с ним уже однажды случалось, и ему вовсе не хотелось вновь переживать тот опыт.

– Что? – выдавил он еле слышно.

– Улыбайтесь, когда шепчете, – на ее лице застыло кокетливое выражение, от которого кровь леденела в жилах. – Предполагается, что вы со мной флиртуете, помните?

– Прошу вас, не надо. – Он уже не знал, что хуже – висеть под днищем «Принцессы Гортензии» или терпеть это пугающее выражение на лице мисс Бэрроу. Ему определенно стало легче, когда она убрала с лица маску и на губах заиграла ироничная улыбка.

– Теперь я знаю, чем можно напугать мужчину, который знается с чертями.

– Вы меня не напугали, фройляйн. Скорее… слегка смутили. – Мгновение, и Кабал взял себя в руки. – Так вам совсем неинтересно, кто пытался меня убить?

Она серьезно взглянула на него.

– Напротив. Рассказывайте, что стряслось.

Пока Кабал кратко пересказывал события предыдущей ночи, Леони поглощала завтрак. Когда он закончил и, пользуясь возможностью, принялся доедать стейк, она попивала чай и размышляла.

– Полагаю, здесь два варианта. Неправильно положенный ковер имеет отношение к смерти ДеГарра. Или. – Она внимательно изучила его, прежде чем продолжить: – Или вслед за вами на борт поднялся один из ваших врагов и узнал вас.

Кабал прекратил пилить последний кусок стейка.

– Шутите?

– У вас, должно быть, дюжины недоброжелателей. – настоящее имя почти сорвалось у нее с языка. – …Герр Майсснер. И, что важно, вы наверняка не узнаете их всех при встрече.

– Поясните.

– Вы разрушаете человеческие жизни.

Кабал собрался было поспорить, но Леони ему не дала.

– Даже если те, кто сталкивается с вами, уже не в состоянии отомстить, у них остаются семьи и друзья. Вы вызываете ненависть и желание поквитаться, и вы прекрасно об этом знаете.

Кабал никогда прежде не размышлял над ситуацией в подобном ключе, но видел, что в ее словах есть правда. Сам он никогда не сворачивал с пути, лишь чтобы навредить другим, – разве что в особых случаях, – но люди как нарочно лезли ему поперек дороги. Поразмыслив над этим, он вдруг осознал, почему за эти годы ему столько раз приходилось уворачиваться от пуль, ножей и арбалетных стрел, что норовили продырявить ему голову.

– Руфус Малефикарус, – произнес он, тихо рассуждая.

– Что с ним? – Леони уже доводилось слышать имя: скандально известный колдун скрещивал шпаги с Кабалом как минимум в одной ситуации, о которой она знала. – Я считала, что он мертв.

– Верно. Я совершенно точно убил его. Правда, то было во вторую нашу встречу. Зато первая стычка оказалась далеко не случайностью. Он винил меня в том, что стряслось с его отцом.

– И не без оснований?

– Да. Да, не без оснований. Но, поверьте, его отец был чудовищем. У меня не оставалось выбора.

– Не вам с вашей биографией называть кого-то чудовищем, – одернула его Леони.

Выражение лица Кабала было невозможно прочесть.

– Это не метафора, а точное словарное значение. Его отец был монстром. Он пытался меня убить, как до этого убивал других. Я оборонялся. Несомненно, даже в вашем мире однозначной морали это вполне разумное оправдание, мисс Бэрроу?

Та небольшая искра теплоты, которую им удалось разжечь ранее во время беседы, окончательно угасла. Вокруг них царила атмосфера холода, казалось, воздух вот-вот начнет конденсироваться и выпадет роса.

– Нет, – наконец заключил он. – Это должно быть связано со смертью ДеГарра.

От Леони не укрылось, что он отказался от предыдущей формулировки – «исчезновение и возможная смерть».

– Если речь о человеке, которого я… чем-то расстроил в прошлом, зачем ему все эти трудности – красться за мной с перчатками наготове и надеяться на крохотный шанс, будто я обнаружу люк под настилом корабля, открою его и специально, ради него, наполовину высунусь наружу?

– Вы хотите сказать, что этот человек был невооружен?

– Дело даже не в этом. Возьмем вас, мисс Бэрроу, – вы уже угрожали мне тем, чем воспользовался бы любой человек, имеющий хоть каплю здравомыслия. – Кабал огляделся, дабы удостовериться, что за ними никто не подглядывает и не подслушивает, а затем подался вперед и прошептал: – Вы знаете, кто я на самом деле.

Леони Бэрроу вынуждена была признать логику Кабала, как ей это не претило. Если только его не подкараулил человек, который яростно желал покончить с ним собственноручно, самым гарантированным и безопасным способом отправить Иоганна Кабала на тот свет было передать его миркарвианскому правительству. Достаточно сдать Кабала капитану, а уж Миркарвия вынесет смертный приговор. А так получалось, что предполагаемый мститель, жаждущий самолично расправиться с Кабалом, отыскал его на «Принцессе Гортензии» и установил за ним слежку, но в итоге по рассеянности забыл взять с собой пистолет, нож, удавку или любое другое оружие, чтобы довести дело до конца.

Леони призадумалась над тем, что убийца мог быть и мужчиной, и женщиной. Размышляя над тем, как Кабалу едва удалось избежать смерти, она поинтересовалась:

– Там, в туннеле, – вы уверены, что на вас напал именно мужчина?

Кабал подождал, пока официант уберет тарелки со стола. Он налил себе еще кофе.

– Я и сам об этом думал. Мне было ничего не видно, а из-за толстых кожаных перчаток я даже не могу сказать, какие у нападавшего были пальцы. Когда убийца закричал, голос был высокий, но мне доводилось слышать, как мужчины от боли вопят почти как дети, поэтому это мало что доказывает.

– Герр Майсснер, я не буду даже спрашивать, когда вы слышали подобные звуки.

– Нет? Ах, вы так мало знаете о мире. Вам стоит чаще выходить в свет, мисс Бэрроу.

Леони небрежно обвела рукой корабль.

– По-моему, это вполне квалифицируется как выход в свет. Но вы, наверное, имели в виду более частые походы на кладбища.

Кабал сдержал привычное желание вступить в спор. Он представил, как их с мисс Бэрроу дискуссия накаляется настолько, что она вскакивает на стол и принимается кричать, тыкая в него пальцем: «Некромант! Некромант!». Поэтому он приподнял руку в примирительном жесте.

– Спокойно, мисс Бэрроу. Здесь не самое подходящее место, чтобы высказывать ваши взгляды на мою профессию.

В воцарившейся тишине он вдруг понял, что ему практически нечего сказать, поэтому позволил себе отвлечься на размышления.

– Вот интересно, почему на этом столе нет лампы?

Смена темы застала Леони врасплох.

– Лампы? Я-то думала, вы специально сели здесь, чтобы не пришлось смотреть на это убожество. На всех остальных столах лампы есть.

– Ошибаетесь. Вон там еще один без лампы. – Он не глядя махнул себе за спину, и Леони увидела, что Кабал действительно прав – в дальней части столовой расположился еще один неосвещенный стол. – Я выбрал это место, поскольку здесь свободнее. Я все думал…

Кабал поднял поднос, на котором стояли масленка и маленькие блюдца с джемами. На скатерти под ним оказалось аккуратное отверстие, край которого прострочили, чтобы не лезли нитки.

– Здесь явно должна быть лампа. В этом самом месте соединяются кабели и привинчивается конструкция.

Леони хмурилась и нетерпеливо ждала, когда Кабал закончит свои изыскания.

– Какое отношение настольные лампы имеют ко всему остальному?

– Не сами лампы. А отсутствие двух из них. Возможно, никакого, – закончил Кабал, но мысли его витали где-то далеко.

Леони Бэрроу достаточно знала о настоящих уголовных расследованиях и понимала, что энциклопедические знания о табачном пепле или любопытные случаи аллергии на шпинат у дворецкого редко имеют значение. Раздумья Кабала казались неважными, он просто потакал своим желаниям, и Леони запоздало сообразила, что на самом деле он вовсе не обращался к ней. Он просто проверял на ней свои теории, надеясь взглянуть на них под другим углом. Когда она заговорила, в ее голосе слышалось раздражение:

– Позвольте вернуть вас к более насущным вещам. Вы собираетесь доложить о состоявшемся ночью нападении?

Кабал моргнул – она напугала его, вырвав из собственных мыслей.

– Еще не решил. Мне не стоит привлекать внимание к своей персоне.

– Думаю, для этого уже слишком поздно. Представьте, что в ходе расследования капитан поймает того, кто напал на вас, и в ходе допроса выяснится, что этот человек вытолкнул вас с корабля в халате и тапочках. Капитан придет к вам и задаст очевидный вопрос: «Почему вы не сообщили мне, герр Майсснер, что вас пытались убить?» И что вы на это ответите? Что не хотели создавать лишние проблемы?

Кабал бросил на нее недовольный взгляд, но крыть ее доводы было нечем. Его первой инстинктивной реакцией было не вовлекать в свои дела посторонних, хотя бы потому что зачастую это приводило к смертному приговору.

– Довольно неловкая беседа получится.

Он поднялся.

– Так что вы ему скажете?

– Правду. По большей части.

Капитан Штен слушал его с таким выражением на лице, будто шел на стриптиз, а попал на лекцию по квантовой механике – ожидания уступили место недоумению. Ему никак не удавалось понять, что заставило Майсснера поднять часть коврового покрытия в коридоре.

– Вы полезли под ковер, потому как так вам было велено во сне?

– Нет. Во сне мое подсознание обратило мое внимание на некоторые факты, значения которых я не понимал.

– Кусок ковра?

– Неправильно расположенный кусок ковра. Да. С которым все было в порядке несколькими часами ранее, когда я проходил мимо.

Однако капитан не отступал и продолжал гнуть свою линию с решимостью человека, который пытается наколоть последнюю горошину на тарелке.

– То есть вы заметили, что прежде этот фрагмент лежал правильно?

– Да, но сделал это неосознанно. Капитан, у меня довольно сложные отношения с моим мозгом и тем, как он работает. Почему? Могу сказать вам…

Кабал собрался было поведать о том, как подсознание не раз спасало его от сверхъестественных существ, которые являлись из пораженного проказой загробного мира, бывшего их домом, и жаждали поглотить его душу, сожрать мозг, а потроха пустить на гуляш. Но в последний момент передумал – точно так же, как воздержался бы от фразы: «Кстати, капитан, я, между прочим, некромант. Так что вам бы лучше пристрелить меня прямо сейчас».

Вместо этого он произнес:

– Я мог бы рассказать вам о совершенно глупых вещах, которые в итоге создают полезные концепции, – вроде вытеснения… вулканизации. – Кабал попытался придумать что-то третье, но не сумел. – Джем. Но все это отступления от темы. Важно то, что я знал – ковер кто-то трогал, и я решил расследовать этот факт.

– А кто-то при этом попытался выбросить вас за борт. Эта часть мне понятна. Вы пошли на серьезный риск, герр Майсснер.

– Но откуда мне было знать, что кто-то соберется меня убить? – запротестовал Кабал. – Далеко не самое очевидное развитие событий.

– Я сейчас веду речь не о вашем призрачном убийце, сэр. Я говорю о том, что опасно забираться во внутренности большой машины, об устройстве которой вам ничего неведомо. Вас могло спалить, ударить током, расплющить. Куда серьезнее то, что вы могли нарушить работу механизмов судна, и оно потерпело бы крушение! Вы хоть на мгновение задумались об этом?

Естественно Кабал об этом не думал, за что упрекнул себя теперь. Однако он не собирался так просто спускать на тормозах разговор о «призрачном убийце».

– Давайте на время забудем о сценариях катастрофы, капитан. Я повторюсь: меня пытались убить. Я это не выдумал.

– Вы так утверждаете, но нападавший просто взял и испарился. Не очень-то походит на решительно настроенного убийцу.

– После того, как я ударил его ножом! – Внезапно повисла тишина. Кабал внимательно разглядывал лицо капитана. – Разве я не упомянул, что воспользовался ножом?

– Нет, не упомянули, – капитан с подозрением смотрел на Кабала. – Почему вы разгуливали по коридорам посреди ночи в пижаме и с ножом, сэр?

– Нужно было чем-то приподнять кончик ковра. В багаже у меня имелся перочинный нож – я вернулся за ним. Как правило, я не держу его под подушкой, если вы на это намекаете.

Объяснение не слишком успокоило капитана, но он не стал продолжать.

– Получается, нападавший ранен, верно?

– Да, я полоснул по запястью. Больше я ни до чего не смог дотянуться.

Казалось, впервые ответ устроил капитана. Он был человеком практичным, и если болтовня о привидевшихся тессерактах и фантомных убийцах раздражала его, то ранение звучало вполне конкретно.

– Наконец-то! Настоящие доказательства. Отлично, герр Майсснер. Я опрошу всех пассажиров корабля и членов экипажа с целью найти того, у кого повреждено запястье. Мы еще посмотрим.

Кабала раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он радовался тому, что нападавшего скоро отыщут. С другой, он оказался в центре чересчур пристального внимания, отчего ему становилось не по себе. Когда они достигнут Сенцы и придет время, нужно будет особенно тщательно спланировать пересадку на другой корабль. Прежде его беспокоило лишь то, что упрямая мисс Бэрроу сдаст его властям Сенцы. Но и тогда он вполне сумел бы справиться с ситуацией – пришлось бы провернуть пару маневров и все. Однако теперь к его тревогам добавился Штен. Ситуация усложнялась, а любые сложности могли привести к его гибели.

Любопытно, что предполагаемое убийство и попытка убийства на борту оказались событиями вполне благоприятными (ночные похождения Кабала вскоре стали предметом всеобщего достояния), потому как иначе поездка проходила бы неимоверно скучно. Долины исчезали за облаками по мере того, как «Принцесса Гортензия» набирала высоту, чтобы не столкнуться с горными пиками. Вид из окон салона стал довольно однообразным, и пассажиры вернулись к чтению и разговорам, чтобы скоротать время. Несложно представить, что при обычных обстоятельствах и в отсутствие газет небольшая библиотека на корабле оказалась бы главным развлечением. Однако сейчас люди собирались небольшими группками по два-три человека в гостиной и заговорщицким шепотом обсуждали события. А стоило кому-то войти, как тут же повисала тишина.

Точнее не кому-то, а Кабалу. Его вовсю обсуждали, полагаясь на скудную информацию о предыдущей ночи. Поэтому, когда он вошел, то лишь добавил гущи в тот жиденький суп слухов, который варился в салоне. Первыми подтянулись Роборовски – фрау Роборовски потащила за собой супруга, не выказывавшего особого энтузиазма.

– Герр Майсснер! Вы просто обязаны нам все рассказать! – потребовала фрау Роборовски, как только с расшаркиваниями было покончено. Она села на предложенное ей место и в ожидании уставилась на него совиными глазами, преисполненная внимания. Наверное, так выглядит человек, который наткнулся в словаре на слово «восторг», и ему стало интересно опробовать его на практике.

Кабал не особо жаждал посвящать всех в подробности хотя бы потому, что капитан Штен едва ли обрадуется, что информация о ране, нанесенной нападавшему, станет публичным достоянием. Поэтому он ограничился тем, что рассказал о неправильно расположенном фрагменте ковра и о том, как обнаружил под ним туннель, открыл люк в днище судна и был выброшен наружу неизвестным. Повторять историю оказалось делом скучным, но оно почти стоило усилий, хотя бы для того, чтобы увидеть, как фрау Роборовски побледнела и едва не лишилась чувств, когда он дошел до самого нападения.

– Вы висели на одной руке! – умудрилась вымолвить она, когда ее немного отпустило.

– Да, – ответил Кабал. А затем добавил ради забавы: – Почти обнаженный.

Он ожидал, что она мгновенно упадет в обморок, или в ужасе поспешит прочь, или сделает что-то еще, но никак не предполагал последовавшей реакции – глаза фрау Роборовски округлились еще больше, и Кабал вдруг понял, что она представила все в подробностях, граничащих с непристойностью.

– К счастью, – поспешно и немного громковато добавил он, – я сумел забраться обратно.

– Но, если вы просто висели там. – начал герр Роборовски, однако потерял мысль на полпути и так и не закончил фразу.

– Да? – подстегнул его Кабал.

– Если вы просто висели, – продолжил герр Роборовски вновь, довольно вяло, – почему тогда мерзавец, напавший на вас, не закончил дело? Вы ведь не могли защищаться.

– Наверное, решил, что я полетел вниз, и, как подобает крысе, поспешил прочь, – Кабал аккуратно увел разговор в сторону, не выдав того, что защищался.

Герр Роборовски несколько мгновений размышлял над этим.

– Вам повезло, – наконец выдал он, но Кабалу в его голосе почудилась подозрительность.

Тут явно требовалось несколько сэкономить на правде.

– Никакого везения. Только трус напал бы таким образом. Неудивительно, что он хотел как можно скорее оказаться подальше от места преступления.

– В словах герра Майсснера есть истина, – раздался голос полковника Константина из-за соседнего стола. – Дело рук труса. Любой уважающий себя мужчина атаковал бы в лицо. Выталкивать людей из люков… Это совсем не по-миркарвиански.

Учитывая небольшой опыт общения с современными миркарвианцами, Кабал как раз мог утверждать, что это вполне в их духе. Правда, ему довелось столкнуться лишь с подлым графом Марша́лом, этаким подпольным Макиавелли, если такой вообще когда-либо существовал. Константин же походил на офицера и джентльмена старой закалки. Кабал гадал, как человек подобного толка впишется в новую возрожденную Миркарвию, которую собирался создать Марша́л, – Миркарвию, где цель вполне оправдывала обман и заговоры.

– У вас высокие стандарты, полковник, – заметила фрау Роборовски. – Не все руководствуются такими же. Некоторые новости, что я читаю в газетах просто… шокируют! Шокируют!

– Преступник и есть преступник, – согласился ее супруг, пожимая плечами и поднимая брови. – Будь у него честь, он им не стал бы.

Судя по всему, Роборовски выписывали «Избитую правду» и «Воскресные очевидности».

– Думаете то, что с вами произошло, как-то связано со смертью ДеГарра? – спросил Кабала Константин.

Кабал решил, что в отсутствие неопровержимых доказательств не будет ничего утверждать наверняка.

– Месье ДеГарр пропал, полковник.

– О, ради всего святого, – заявил Константин не терпящим возражения тоном. – По-вашему, он что, прячется среди мешков с картошкой? Конечно, он мертв. И кто-то его прикончил – состряпал кое-как липовую предсмертную записку, а затем вышвырнул его из окна. – Он задумался на мгновение. – Необязательно в этом порядке, но уверен, что суть была примерно такая.

– А затем выбрался из запертой и забаррикадированной комнаты?

– Я не утверждаю, что мне известны все факты, герр Майсснер. Должен признать, что понятия не имею, как он выбрался, но меня это мало тревожит. Видите ли, мой опыт показывает, что, чем изобретательнее человек пытается чего-то добиться, тем вероятнее потерпит фиаско.

Кабал изо всех сил старался сдержать себя, но полковник уже продолжил:

– Выяснять, как убийца выбрался из запертой комнаты, – задача детектива. Уверен, сия маленькая нестыковка прояснится, как только капитан закончит свое расследование.

Кабал с радостью бы позаимствовал у полковника хладнокровия, но не мог, только не после того, как его бесцеремонно выбросили с корабля. Он уже распушил перья и даже не думал подбирать эвфемизмы вроде «справедливости» и т. п., желая лишь одного – мести. Сладкой, сочной, горячей мести. Может, в плане личности они с графом Марша́лом и были полными противоположностями, но в этом сходились.

После беседы с капитаном, у Кабала сложилось впечатление, что тот, несмотря на все заявления о необходимости смотреть шире, оставался уверен – ДеГарр совершил самоубийство. Нападение на герра Майсснера было совершенно другим делом, и капитан намеревался все усилия направить на его расследование. Кабал же, напротив, не сомневался, что ДеГарра убили, а убийца выбрался из каюты по туннелям, проложенным под полом. Загадочная история ДеГарра, выброшенного из окна, и приключения ненастоящего госслужащего были неразрывно связаны, и, если Кабал не доберется до их сути, то загадка, похоже, так и останется нерешенной. Поэтому он собирался провести собственное расследование, чтобы восстановить справедливость, пусть даже мимоходом. Главное – Кабал обнаружит преступника и опередит остальных, когда речь зайдет о том, чтобы убить его или ее.

Мстительность Кабала была таким же следствием его стиля жизни, как и его чувство юмора; за всю карьеру до сегодняшнего дня соперники и враги нечасто качали головами и оставляли его в покое, умудренные опытом. Вместо этого они прятались по темным углам и вынашивали новые планы и схемы, которые потом окатывали его кислотным гноем. В жизни Иоганна Кабала были куда более интересные вещи, чем лавины кислотного гноя, поэтому он довольно рано пришел к мысли, что лучший способ избежать самодовольных пустомель и пройдох, что врываются в дверь и заявляют: «Вот мы и встретились с вами снова, мистер Кабал!» или прочую подобную чепуху, – это убить их при первой встрече, пока они еще уязвимы. Решение, стоило признать, не было идеальным, – соперники и противники Кабала имели доступ к тем же запретным искусствам и опасным наукам, что и он, а потому некоторые выползали из своих могил, желая посмертно учинить кровавую расправу и месть.

Тем не менее, метод вполне можно было рекомендовать как рабочую практику. Даже если после убийства оставался некий след, это не играло роли, потому как, во-первых, большинство жертв Кабала уже были приговорены к смерти за преступления против Бога, Природы и Человечества, а, во-вторых, самого Кабала ждал эшафот за преступления против Бога, Природы и Человечества, так что несколько лишних трупов на счету не слишком его волновали. Больше раза все равно не повесят.

Однако он ничем не выдал, что собирается продолжить свое расследование. Кто-то на этом корабле желал причинить ему вред, так что он не собирался раздавать листовки со своими планами, которые могли бы достичь нежелательных ушей. Он будет действовать медленно и четко, соберет все факты установит личность нападавшего, и тогда…

Кабал как раз обдумывал, каким образом лучше всего изолировать и уничтожить добычу, когда Леони Бэрроу испортила ему все удовольствие – быстрым шагом она подошла к их небольшой группке и сообщила ему, но достаточно громко, чтобы остальные тоже расслышали:

– Герр Майсснер! Они поймали человека, пытавшегося убить вас!

Глава ВОСЬМАЯ

В которой допрашивают подозреваемого и у допрашивающего возникают подозрения

Какая незадача, когда тебя опережают. Все сладостные планы Кабала о том, как он, предварительно связав по рукам и ногам, вытолкнет напавшего на него из люка в днище «Принцессы Гортензии», чтобы посмотреть, как тому это понравится, рухнули в мгновение ока. А все потому, что капитан выполнил в точности то, что собирался, и провел тщательное расследование. Он воспользовался самым неопровержимым фактом из свидетельств герра Майсснера и прочесал каждую палубу на судне. Теперь в свободной каюте второго класса, которая превратилась в импровизированную камеру и допросную, Штен и – после препирательств, основным аргументом которых являлось, что он единственный госчиновник на борту и, следовательно, должен присутствовать, а также ряда выдуманных цитат из несуществующих правительственных директив – Иоганн Кабал сидели напротив подозреваемого в попытке убийства.

Габриэль Зорук не выражал особой радости от своего присутствия. Взлохмаченный, небритый, ни галстука, ни бабочки, пиджак помят. Сейчас он куда больше походил на революционера, чем когда извергал опрометчивые политические заявления накануне. Сегодня он, напротив, не проронил ни слова. Просто сидел, сложив руки на коленях, и прожигал взглядом Штена, а временами и Кабала, который расположился по правую руку от капитана, чуть позади него.

Штен тоже сидел молча, читал записи на листе бумаги, закрепленном на планшетке, и демонстративно игнорировал испепеляющий взгляд Зорука. Мундир капитана был очень нехарактерно расстегнут, но, возможно, он лишь хотел привлечь внимание к револьверу в кобуре – темно-коричневая кожа и блестящий глянец ствола выделялись на фоне белой рубашки и брюк. Зорук не мог не видеть оружия, когда Штен садился.

Решив, что достаточно помариновал арестованного, капитан соблаговолил поднять глаза от записей.

– Ваши руки, герр Зорук. Покажите их мне, пожалуйста.

Ладони Зорука так и остались лежать на коленях, он тихо спросил:

– Я арестован?

– Да, – не колеблясь, ответил Штен. – Вы арестованы.

– Мне не зачитали мои права.

– Я не обязан зачитывать вам ваши права, герр Зорук. Я не полицейский. Вы задержаны в соответствии с Эолатаймским актом, который обеспечивает безопастность аэросуден, экипажа, пассажиров и груза. Если вы мне не верите, позже мы можем предоставить вам копию. А теперь… Ваши руки, сэр.

Взгляд Зорука скользнул от капитана к Кабалу и тут же обратно.

– Зачем?

Штен басовито заворчал. Пока капитан не успел выйти из себя, Кабал сказал:

– Если коротко и по существу, герр Зорук, то вас обвиняют в попытке меня убить. Мне удалось полоснуть нападавшего по запястью. Поэтому, если у вас имеется рана в том месте, мы бы хотели услышать, откуда она взялась. Все очень просто. Если же ваши запястья невредимы, вы можете идти. Если вы ранены, но предоставите разумное объяснение, в идеале, с доказательством, вас, скорее всего, также отпустят. В самом деле, если вы невиновны, вы ничего не теряете, оказав содействие капитану в его расследовании.

Штен выдержал паузу, чтобы до арестанта дошел смысл слов Кабала, а затем повторил:

– Покажите мне свои руки… пожалуйста.

Зорук нервничал, только и всего, – ему понадобилось пять мучительных секунд, прежде чем он положил сжатые в кулаки ладони на стол. Кабал увидел, что тыльная сторона правой кисти перебинтована примерно в том месте, куда должен был ударить его нож. Как только руки Зорука коснулись деревянной поверхности, он затараторил:

– Я могу объяснить. Я знаю, как все выглядит, но могу объяснить.

Штен поднял руку, давая знак помолчать. Взгляд его был прикован к бинтам.

– Объяснения позже. Сперва прошу вас снять повязку.

С явной неохотой Зорук размотал бинт. Он аккуратно снял последний фрагмент и скривился, когда показалась рана. Кабал подался вперед на стуле, чтобы получше рассмотреть, но затем, расстроенный, вновь откинулся на спинку. Он надеялся, что рана будет однозначно ножевой, но порез оказался неглубоким, крови почти не было. Она с одинаковым успехом могла оказаться результатом отчаянного взмаха ножом, после которого остается уродливый шрам, и методичного удара, четко разрезающего плоть. Кабал не был уверен, его нож нанес ранение или нет. Что очень разочаровывало.

– Как по-вашему, ранение ножевое, герр Майсснер? – спросил капитан.

Кабал с сожалением покачал головой.

– Возможно. Я просто ударил вверх и даже не знаю, вонзилось лезвие или просто процарапало кожу. Неочевидно.

Штен хмыкнул. Он явно надеялся, что сумеет сразу после инспекции закрыть дело. Он подал Зоруку знак накрыть рану.

– Итак, – заговорил капитан, когда Зорук принялся обматывать ладонь бинтом, – мы вас внимательно слушаем. Как именно вы получили эту рану?

– Случайность. Глупая случайность. И у меня есть свидетель! Утром я шел по коридору, впереди меня был стюард. Он уже дошел до дверей в столовую и придержал их для меня. Я потянулся к ручке, чтобы он мог пойти дальше, но в этот момент стюард то ли упустил дверь, то ли просто решил, что я уже ее держу. В общем, меня ударило по руке. Знаете ли, двери довольно тяжелые. И пружины мощные. Руке пришлось несладко. Стюард очень извинялся и отвел меня в… Как вы называете больницу? Медотсек? Рану промыли и забинтовали – вот и вся история. По крайней мере, мне так казалось, а теперь все ей очень заинтересовались.

Капитан сделал несколько пометок и кивнул.

– Хорошо, герр Зорук. Я уточню детали. А пока вы остаетесь под арестом.

Зорук начал было протестовать, но Штен не дал ему вставить и слова.

– Помните, вас подозревают в серьезном преступлении. Мой долг – завершить расследование, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Если стюард и медперсонал подтвердят вашу историю, мы вас вскоре отпустим. Все, о чем я прошу, – немного терпения.

Штен поднялся и встал у двери, сперва выпроваживая Кабала. Снаружи на страже стоял плечистый инженер – он запер дверь, как только Зорук остался один.

– Спасибо, Кляйн. Можете возвращаться на рабочее место.

Инженер кратко отсалютовал и ушел. Штен задумчиво посмотрел на закрытую дверь, прежде чем пойти дальше. Кабал двинулся следом.

– Вы ему верите? – спросил он.

– Это не имеет значения, – ответил Штен. – Главное – факты.

– У вас ум ученого, – похвалил Кабал. – Факты, несомненно, – это самое главное. Но у вас же должно быть свое мнение? Даже ученые обращаются к интуиции, основанной на знаниях, чтобы направлять свои изыскания.

– Мнение… Не хочу показаться предвзятым, герр Майсснер, но должен признать, я не совсем верю в то, что ранним утром вы ранили человека в руку, а спустя несколько часов подозреваемый умудрился получить травму в том же месте в результате несчастного случая.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать: имеем ли мы дело с несчастным случаем? Или это только видимость несчатного случая?

– Вот и я так думаю. В первом варианте слишком удачное совпадение, во втором – спланированное алиби.

Штен остановился у подножья винтовой лестницы, которая вела на палубу первого класса.

– Просто дайте мне гарантии, герр Майсснер, что вы действительно ранили нападавшего. Я не хочу удерживать человека по ошибке, которая была допущена в пылу схватки.

Кабал вытащил выкидной нож из кармана пиджака и открыл лезвие. Штен поднял бровь.

– Не похоже на перочинный ножик, герр Майсснер. И вы носите его с собой?

– С прошлой ночи, капитан. Вряд ли вы станете меня винить. Смотрите, я еще не успел очистить лезвие после вчерашнего происшествия. Видите, кровь? Вот здесь, у основания.

Штен с явным неодобрением наблюдал за тем, как Кабал закрыл нож и убрал его.

– Это вещественное доказательство. Его следует положить в корабельный сейф до официального расследования.

Кабал посмотрел капитану прямо в глаза и заявил:

– Я передам его вам в руки, когда вы предоставите мне что-либо столь же или еще более смертоносное. Пистолет вполне подойдет.

– Невозможно.

– Тогда нож останется при мне.

Капитан нахмурился, затем пожал плечами. Кабал догадался, что отбирать оружие у законопослушных граждан шло в разрез с миркарвианскими правилами.

– Итак, капитан, кого допросим следующим?

Корабельный медотсек оказался на удивление большим, и Кабал высказался на этот счет, как только они вошли. В длинной комнате стояли четыре кровати, хотя влезло бы и больше. На уровне глаз тянулись ряды шкафчиков, и, судя по огромному стеклянному шкафу с лекарствами, оснащен медотсек был хорошо. Доктор Хубер производил столь же положительное впечатление, как и обстановка, и казался вполне способным, несмотря на то, что ему было около двадцати пяти, а копну волнистых черных волос не усмирил бы ни один гель. Он моргнул, глядя на вошедших поверх очков-половинок. Внешне Хубер казался компетентным специалистом, так что даже обычная неприязнь Кабала к врачам практически не дала о себе знать.

Доктор Хубер улыбнулся.

– Вы не поверите, как быстро инфекция может распространиться по кораблю, господа. Поэтому после оказания медицинской помощи, лучше изолировать больных от остальной команды и пассажиров на несколько дней.

– Нельзя запереть их в каютах?

– Если проблема не слишком серьезная, да, но такие случаи расслабляют. К тому же, у членов экипажа нет личных кают. Вы бы чувствовали себя в безопасности на корабле, где в целом нестрашное желудочно-кишечное заболевание может свалить всю команду?

Кабал на миг представил, как члены экипажа борются за гальюны, в то время как на капитанском мостике никого, руль свободно вращается во все стороны, а «Принцесса Гортензия» по чистой прихоти идет прямо на ближайшую скалу. Пришлось признать, что он не чувствовал бы себя в безопасности.

– Кроме того, – продолжил Хубер, – несмотря на все наши старания, случаются и серьезные заболевания и даже, Боже упаси, серьезные происшествия. Пациенты должны находиться под постоянным наблюдением. Я не могу гарантировать этого, пока они в своих каютах.

Доктор, похоже, не заметил, как капитан поморщился, стоило ему завести речь о происшествиях. Не иначе как ряд морских суеверий перекочевал в небеса, включая поверье о том, что не стоит искушать судьбу. Оглядываясь назад, Кабал предположил, что по той же самой причине доктор отсутствовал на ужине в первый вечер – тринадцать человек за столом сочли бы дурным предзнаменованием. Однако, двенадцать тоже оказалось не слишком счастливым числом. Тихонько забавляясь, Кабал краем глаза наблюдал, как Штен ищет дерево, по которому мог бы постучать.

– Перейдем к делу, доктор, – сказал капитан, с явным облегчением постучав по краешку письменного стола. – Ранее сегодня Габриэль Зорук обратился к вам с травмой.

Доктор на миг задумался, потом кивнул.

– Вы о молодом человеке, который пришел сегодня утром с пораненной рукой? Да, вполне понятный случай. Я промыл рану, сделал перевязку и попросил зай-ти завтра, чтобы удостовериться, что нет признаков инфекции. А что с ним?

Кабал припомнил, что где-то имелась директива, – возможно, она была частью клятвы Гиппократа, – касавшаяся неразглашения информации о пациенте. Судя по тому, насколько Хубер был блаженно о ней неосведомлен, в Миркарвии Гиппократа считали опасным либералом.

– Доктор, каково ваше профессиональное мнение о причине травмы?

– Руку зажало дверью, – Хубер взглянул на лица собеседников и нахмурился, не понимая причину их молчания. Затем он добавил, уже не столь радостно:

– Ну, он сказал, что руку зажало дверью. И у меня нет причин полагать, что он врет. Что происходит, капитан?

– Может ли дверь оставить такой порез – что скажете?

Хубер ощетинился:

– Я не криминалист, капитан. Судебная медицина – не моя специализация. Я бы попросил вас не вынуждать меня делать выводы в области, которую я знаю лишь поверхностно.

Штен недовольно кивнул. Он очень хотел получить однозначный ответ, но достаточно хорошо знал жизнь и понимал, что подобные вещи встречаются редко. Не стоило и пытаться давить на доктора – судя по всему, Зоруку повезло, ведь даже миркарвианский суд аппелирует к презумпции невиновности, при условии, что ответчиком не является некромант.

Пробормотав благодарности доктору Хуберу, Штен и Кабал собрались уходить. Когда они были уже у двери, Хубер заговорил, голос его был невеселым.

– Я вот что скажу, джентльмены. Промывая рану, я удивился тому, насколько глубокий порез оставила дверь.

Недовольно бормоча, Штен отправился допрашивать второго свидетеля происшествия. Сопоставив время с расположением двери (когда швейцарские часовщики хотят сказать, что все идет в соответствии с графиком, они ссылаются на миркарвианцев), капитан легко сумел определить нужного человека. Стюард Дорффман, в отличие от доктора Хубера, не особо переживал по поводу объективности и справедливости.

– Я закрывал дверь, а этот сунул руку прямо в проем. Мне показалось, что дверь его едва коснулась, но тут он начал приплясывать, заявляя, будто я сломал ему кость, он истекает кровью и прочее, и прочее.

Затем Дорффман высказал все, что думает о Габриэле Зоруке, разыграв короткую и оскорбительную пародию, при этом он скривил рот так, что тот напоминал маску для театральной трагедии. Нижняя губа подрагивала, когда он, как щенок с покалеченной лапой, протянул свисавшую кисть. Представление продолжалось секунд тридцать, несмотря на то, что капитан и Кабал глядели на него с каменными лицами.

– Итак, – Штен попытался остановить Дорффмана прежде, чем тот решит добавить комический монолог к этой потрясающей антрепризе, – вы сочли, что герр Зорук преувеличивает.

– Да, сэр. Не хотелось бы нелестно отзываться о пассажирах, – надменно заявил стюард: он явно был из тех, кто с радостью плохо отзывался о пассажирах. – Но дверь едва коснулась его. Все было вот так, – он легонько хлопнул себя по тыльной стороне правой ладони и продолжил изображать Зорука, теперь добавив к этому всхлипы.

Терпение Штена лопнуло. Пока Кабал, прислонившись к стене, изучал ногти, Дорффман получил неплохое представление о том, какую долю уважения нужно выказывать пассажирам и старшим по званию.

Позже, когда они спускались на палубу первого класса, капитан сумел слегка подавить гнев и поинтересоваться мнением Кабала относительно свидетельских показаний.

– Бесполезны, – заявил Кабал. – Доктор лишь смутно предполагает, что Зорук не совсем точно объяснил появление травмы. Что касается стюарда Дорффмана, я бы не стал полагаться на его слова, даже если спросил бы, день сейчас или ночь. Он, несомненно, считает, что инцидент с дверью и яйца выеденного не стоит, а мы со своей стороны можем предположить, что Зорук все выдумал, дабы объяснить порез на руке. Пока все, что касается его дела, слишком зависит от обстоятельств.

– Получается, утро мы потратили впустую.

– Не совсем. По крайней мере, у нас есть ряд логичных аргументов против Зорука. – Кабал взглянул на собственную руку. – Я знаю, что повредил правую руку напавшего на меня. Я понятия не имею, насколько сильно, но точно до крови. Следовательно, у напавшего – или напавшей – имеется недавний порез на руке.

– То есть мы возвращаемся к началу и проверяем всех, – вздохнул Штен.

– Пассажиров и экипаж в соответствие с вашими изначальными распоряжениями. Если мы хотим, чтобы расследование имело силу, проверить необходимо всех и каждого. Никаких исключений. Нам повезло, что количество потенциальных подозреваемых относительно невелико и неизменно. Никто не придет и не уйдет, разве что через окно или эксплуатационный люк, а таких людей едва ли можно считать виновными в нашем случае.

– Верно, – Штен предпочел не обращать внимания на колкость. Ему явно не импонировала картина корабля, с которого трупы падают, как листья с дуба осенью, однако от человека, почти ставшего жертвой, подобное заявление нельзя было назвать предвзятым. – Живым спуститься с корабля можно только на энтомоптере.

– Энтомоптере? – переспросил Кабал. Он скорее доверил бы свою жизнь куску парусины, чем энтомоптеру. Хотя он и был ученым и ярым сторонником прогресса, вращающиеся крылья летающих машин казались ему уж больно заумными. Одна только сложность крепления крыльев, которые в полете быстро описывали восьмерки и потому были едва видны, выступала камнем преткновения для Кабала. Любой слишком изощренный и слишком скоростной механизм сулил неприятности.

– Да, – Штен подбородком указал наверх. – Наверху расположена палуба с энтомоптерами. Думаю, ее сделали для того, чтобы VIP-пассажиры могли сходить и подниматься на борт по ходу путешествия. Нет необходимости ехать в аэропорт. – Он пожал плечами. – По мне так лишний вес и никакой пользы. Если они настолько ненормальные, что обзавелись энтомоптером, почему бы им весь путь не преодолеть на нем.

– Но тогда никакого комфорта, – заметил Кабал. Штен недовольно кивнул, но он уже думал о другом: – А сейчас на борту есть энтомоптеры?

– Нет. Во время сдачи корабля тестировали палубу. Стопоры работают на ура, палуба прочная и выдержит жесткую посадку. Я лично наблюдал, как шесть аппаратов садились и крепились тросами на случай плохой погоды – то еще зрелище. Тогда, собственно, и решили, что испытание прошло успешно. Однако случай типичный. Кораблю всячески стараются добавить функций, но, как только его сдают и пассажиры оплачивают перелет, никто даже не интересуется, как все работает. Ни разу! Бесполезная трата времени, денег и усилий.

– Возможно, все изменится. Насколько широко рекламировали судно?

– Не слишком. Все делалось в спешке из-за миссии с поставкой провианта. Да уж, если не учитывать это и гражданские беспорядки перед отлетом, не самый славный первый полет, верно? – капитан тяжело вздохнул, и Кабал догадался, что тот думает о ДеГарре и проблеме с Зоруком. – Совсем бесславный.

Весь день Кабал чувствовал себя уставшим и подавленным. Он съел сосиску с какими-то маринованными овощами, залил все белым вином, которое подали в до нелепости вместительном бокале – все это в гордом одиночестве, радуясь, что не приходится разыгрывать детектива перед мисс Бэрроу. Его слегка удивило, что первоначальное расследование капитана, которое привело к аресту Габриэля Зорука, оказалось не столь тщательно спланировано, как он полагал вначале. По сути, капитан просто сообщил старшим офицерам, что они ищут человека с пораненной рукой, и один доложил, что видел свежую повязку на кисти Зорука тем утром. Вот и вся дотошная полицейская работа.

Учитывая, что дело против Зорука едва не разваливалось, капитан все-таки последовал предложению Кабала и сделал то, что должен был изначально. Его офицеры обошли все каюты и рабочие места, заглянули на каждую койку и с тысячей извинений проверили каждую руку на борту. Курс был правильным и логичным, тем более удручало, что он вел в никуда.

Пусть даже расследование капитана показало, что Зорук единственный пассажир на борту «Принцессы Гортензии», у кого была травма, дело все равно рухнет в суде, поскольку звездный свидетель обвинения – устрашающий герр Майсснер – испарится. Как только они прибудут в Сенцу, Кабал со скоростью игривого и напичканного стероидами кролика сбросит личину незадачливого Майсснера в ближайшее мусорное ведро и устремится навстречу свободе. При условии, что ему удастся избежать столкновения с полицией, которое незамедлительно устроит в аэропорту мисс Бэрроу.

Он нащупал ручку выкидного ножа в кармане и прикинул самый быстрый и надежный способ это предотвратить. Но то была лишь мысль. Кабал просто взвешивал возможности, прекрасно отдавая себе отчет, что ситуация должна стать совсем отчаянной, чтобы он решился убить мисс Бэрроу. Несомненно, имелись более элегантные, пусть и не столь скорые и верные, способы противостоять ее бескомпромиссной морали. Вот только он никак не мог придумать метод, который оказался бы еще и практичным, и потому пребывал в подавленном настроении.

Внезапно перед ним предстал еще один источник несчастий. Герр Кэкон появился в столовой, огляделся, проигнорировал все пустые столики и без спроса уселся напротив Кабала. Несколько минут он высокомерно щелкал пальцами, после чего, завладев вниманием официанта, заказал ланч и приступил к серьезным делам – начал совать нос в чужую жизнь.

– Итак, – начал он с мерзкой ухмылкой. – Что там за история с попыткой вашего убийства, Майсснер, старина?

Кабал попытался придумать причину незамедлительно покинуть помещение – но увы, в голову приходила только убедительная, но неблагородная отговорка, что у него назначена срочная встреча с ватерклозетом. С тяжелым сердцем он поведал Кэкону о покушении.

Только завершив рассказ, Кабал вдруг с удивлением понял, что за все время Кэкон прервал его лишь дважды, и оба раза вопросы были вполне разумными. Но теперь напряженное выражение на лице Кэкона разгладилось, и он вновь превратился в придурковатого позера, каким казался до сих пор.

«Слезы Астарота, ну почему в этой жизни все не может быть легко и просто?» – подумал Кабал.

Черствый наблюдатель вполне мог бы заметить, что, вступив на путь некроманта, который предполагал общение с демонами, выкапывание и возвращение к жизни (точнее ее подобию) мертвых, едва ли стоит жаловаться, когда ситуация усложняется. Однако даже по этим меркам казалось несправедливым, что совершенно незамысловатая кража книги превратилась в обрушившийся на него хаос из политики, убийств, обмана и тайн.

Если бы Кабал представлял, что происходит, он бы так не возражал. Хотя нет, враки. Он возражал бы точно так же, будь у него в руках краткая сводка под названием «Что происходит». Он, наверное, даже возражал бы еще больше, ибо мотивы происходящего были бы четко изложены в формате списка, а их ничтожная, несостоятельная природа оказалась бы разоблачена. Кабал, славившийся тем, что не играет в азартные игры, не задумываясь поставил бы на то, что здесь замешана политика. Всякие ничтожные, несостоятельные делишки часто были завязаны на политику, а Миркарвия, похоже, источала всю эту грязь.

Ну а где политика, там ложь и обман. Кабала вдруг охватило чувство, будто его облапошили – Кэкон мог оказаться совсем не Кэконом: запредельно раздражающий человек мог появиться на свет не в результате жизненных тягот и давления сверстников, а выйти из-под пера клерка в офисе секретной службы. Кабал предположил бы, что «Кэкон» на самом деле сотрудник миркарвианской разведки. Но за безопасность отвечал Марша́л – и Кабал ни за что бы не поверил, что хороший исполнитель стал бы работать на кого-то вроде графа, который действует по методу «выбей дверь и пристрели всех в кровати».

Кабал с трудом заставил себя прекратить строить догадки. Секундной перемены в лице Кэкона ему оказалось достаточно, чтобы мелкий надоедливый человечек превратился из зануды в супершпиона. Вероятность того, что Кэкон был тем, кем казался, никуда не исчезла, пусть он и проявил неожиданный интерес к подлинному преступлению. Последняя мысль позабавила Кабала; если мисс Бэрроу будет доставлять ему неприятности, достаточно сообщить Кэкону, что она учится на криминалиста, и тогда уж он не оставит ее в покое до конца путешествия.

Нет, не совсем верно. Вояж должен был завершиться в Катамении. А Кабал планировал пересесть на другой корабль в Сенце, где сойдет и Леони Бэрроу. Из того, что он знал, в Катамению вообще редко отправлялись в отпуск. В связи с чем вставал вопрос, зачем остальные пассажиры туда летят.

Миркарвия, Сенца, Катамения. В длинной истории этих стран всегда хватало необычайных характеров и кошмарных персоналий. Вроде бы маленьким странам положено взращивать маленьких людей, однако эти крохотные нации, не моргнув глазом, выпустили на мировую сцену гениев, которые, правда, частенько могли все разрушить. Эти люди… эти великие люди строили на крови империи, которые обращались в пепел, стоило судьбе отвернуться от них. Кабал ненавидел каждую частичку этих личностей. Если бы он мог все изменить, то миром правила бы научная меритократия. Политика и экономика были слишком сложными для одурманенных голов политиков.

Обо всем этом Кабал думал, лишь бы только не слушать речи Кэкона. Не важно, был Кэкон феноменальным занудой или секретным агентом, притворяющимся феноменальным занудой, в итоге все равно приходилось разговаривать с феноменальным занудой. Кабалу он уже феноменально наскучил. В данный момент Кэкон как раз подходил к концу длинного списка.

– Простите, герр Кэкон, но меня ждет работа, – Кабал поднялся из-за стола. – Мне необходимо подготовить четвертый проект одной бумаги, касающейся вопроса передачи сельскохозяйственных угодий, а из-за происшествия с месье ДеГарром и прочих событий я совершенно выбился из графика. Еще раз прошу меня извинить…

И, прежде чем Кэкон успел вставить хоть слово, Кабал зашагал прочь.

Вернувшись в свою каюту, он принялся планировать, каким образом завтра совершит побег из аэропорта Сенцы. Насколько он понимал, на какое-то время корабль задержат, чтобы прошерстить судно в поисках того, что может даже малейшим образом считаться военной помощью Катамении. Мисс Бэрроу, несомненно, при первой же возможности оповестит сенцианские власти, и его тут же арестуют.

Кабал проиграл в голове возможную цепочку событий. Мисс Бэрроу покидает корабль, как только представляется случай, и разоблачает его сенцианским властям. Таможенники или отряд полицейских поднимаются на борт и арестовывают его. Лишают свободы, судят и отправляют в тюрьму, при учете хорошего поведения, на срок в… вечность. Не лучшая перспектива.

Второй вариант – она разоблачает его сенцианским властям, которые пытаются его арестовать, но сталкиваются с капитаном Штеном. Тот заявляет, что герр Майсснер – гражданин Миркарвии, а посему им стоит держать свои грязные сенцианские лапы подальше от него. Эта версия нравилась Кабалу куда больше, но теряла свою привлекательность, стоило продолжить выстраивать события. Сенцианцы потребуют доказательств. Штен отправить телеграмму в Кренц, запрашивая подтверждение личности. Кренц ответит, что государственный служащий Майсснер был обнаружен в состоянии овоща в аэропорту, и кстати, нет ли случайно среди пассажиров некроманта Иоганна Кабала, который, как оказалось, внешне очень походит на Майсснера и разыскивается за преступления против государства?

Следующий час Кабал рассматривал другие альтернативы и варианты альтернатив – каждая заканчивалась тюремным сроком или смертью. Единственным выходом из огненного кольца был шаг назад, который гарантировал бы, что мисс Бэрроу не покинет корабль как можно скорее и не сдаст его сенцианским властям.

Кабал достал выкидной нож и открыл его. Соединение рукояти и лезвия все еще пахло кровью, влага едва ли благотворно влияла на сталь. Он вытащил платок из чемодана Майсснера и начал тщательно протирать лезвие.

Можно попробовать покинуть корабль до того, как мисс Бэрроу представится возможность предупредить власти, но этот план был полон сложностей, если она намеревалась опередить его. Он, конечно, мог устранить проблему сейчас. Ей вовсе не требуется умирать: у Кабала имелись вполне логичные причины полагать, что он сумеет ранить ее достаточно сильно. Тогда мисс Бэрроу окажется не в состоянии кому-либо что-либо рассказывать, а он тем временем успеет ускользнуть.

Но… она намекала на то, что оставила капитану письмо, которое будет вскрыто в случае, если с ней что-то произойдет. В таком случае план становился слишком опасным. Не стоило на нем даже останавливаться, разве что удастся выкрасть письмо из сейфа капитана. Но, при всех его достижениях, вскрывать сейфы Кабалу еще не доводилось.

Получалось, вариант оставался всего один – задержать мисс Бэрроу в момент, когда она попытается сойти с корабля, при этом без летального исхода, а затем спешно, но с достоинством пройти таможню в Сенце, чтобы не вызвать подозрений. Все просто.

Только у Кабала были проблемы с простыми планами. Жизнь его была сложной, поэтому, когда требовалось совершить что-то простое, ему приходилось подбираться к ситуации бочком, и, подкравшись, кружить около, словно краб. После нескольких минут умственных метаний на лице Кабала заиграла улыбка. Улыбка криминального гения, который, поймав своего заклятого врага, решил не связываться с циркулярными пилами и пираньями, а просто пристрелить его.

План был прост и элегантен. Он воспользуется канцелярскими принадлежностями, которые вез с собой Майсснер, и за несколько часов состряпает вполне убедительный документ, который поможет претворить в жизнь его великий обман и надуть сенцианских чиновников. При внимательном изучении подделку, конечно, разоблачат, но пока до этого дойдет… Кабалу нужны были всего несколько минут суматохи. Мрачно хохотнув, он распаковал переносную печатную машинку и начал составлять сводку государственного ведомства, касающуюся розыска преступника.

Некроманта по имени Кабал.

Глава ДЕВЯТАЯ

В которой Кабал узнает о барных закусках будущего и подшучивает над аристократами

По прошествии часа или двух Кабал закончил с фальшивыми документами. С непривычно поющим сердцем он пружинящей походкой вошел в салон корабля. Настроение его можно было описать как почти хорошее, насколько это вообще было возможно в его случае. Как правило, не в его стиле было организовывать подобные коварные проделки – и новизна происходящего вкупе с облегчением, которое принесло наличие работающего плана, привели его в столь благостное расположение духа.

Он сел за барную стойку и хлопнул ладонью по столешнице, привлекая внимание бармена. Тот подошел к нему, протирая и без того чистый стакан, и улыбнулся при виде хорошего настроения.

– Вы сегодня в добром расположении, сэр. Что вам налить?

– Верно, спасибо. Я буду. – неоконченная фраза повисла в воздухе. Кабал запоздало сообразил, что практически не пьет. А еще, он вспомнил, что миркарвианцы пристально следят за тем, чем мужчина наполняет свой бокал. Если он сейчас попросит не тот напиток, в головах остальных могут зародиться подозрения. К примеру, газированная вода с долькой лайма, скорее всего, покажется им непростительным посягательством на само понятие мужественности. Но что тогда выбрать? Он остановился на самом мужском напитке, какой только мог представить: – Пиво, пожалуйста.

Бармен уставился на него с плохо скрываемым удивлением.

– Пиво, сэр? Желаете пиво?

Сердце Кабала ухнуло в пятки. Ну почему с миркарвианцами так сложно? Обязательно опростоволосишься или окажешься в очередном затруднительном положении. Он мог дать задний ход, но это показалось бы еще более подозрительным. Он решил продолжить и изобразить из себя «слегка эксцентричную персону», чтобы не стать в глазах бармена «очень сомнительной персоной».

– Да. Пиво. У вас что, его нет?

Бармен наклонился к Кабалу, одновременно потянувшись за чем-то под стол. «Если сейчас он вытащит пистолет, – подумал Кабал, – я пропал. Однако, если это окажется бильярдный кий, то у меня еще есть шанс».

– Я знал, что вы, сэр, не один из этих воображал, – тихо произнес бармен. – Большинство чиновников считают, что пиво – напиток для простаков. Не их уровень. Но вы, сэр, – славный малый.

Стоило руке бармена показаться из-под барной стойки, Кабала охватило такое нехорошее предчувствие, какого он не испытывал со времен, когда Р’льех – кошмарный город мертвых – поднялся со дна Тихого океана, сверкая смердящими тушами рыбы.

В руке бармен держал самую большую пивную кружку, какую Кабал когда-либо видел. Да в ней можно было утопить целый мешок котят, причем человек этого и не заметил бы, пока не осушил большую часть кружки. Бармен поднес кружку к пивному крану и принялся наполнять. Это заняло какое-то время. Закончив, он поставил кружку перед Кабалом и заговорщицки подмигнул:

– Запишу на ваш счет. Ваше здоровье, сэр! – с этими словами он вернулся к своим обязанностям, весело насвистывая.

Кабал осторожно взглянул на кружку. Разогнав шапку густой темной пены карандашом, он обнаружил, что пиво было черным, как патока, и почти таким же тягучим. Ради эксперимента он слизал капельки с карандаша и обнаружил, что оно походило на разновидность портера: вероятно, его варили из темного солода, быстро сквашивающихся дрожжей и слегка свернувшейся драконьей крови. Причем дракон был сильно пьян, когда умер.

Кабал заметил, что бармен смотрит в его сторону, поднял кружку и сделал приличный глоток, отчего над верхней губой у него появились мужицкие, совсем неблагородные усы. Он отер их платком и товарищески кивнул бармену, который ответил тем же жестом и вернулся к работе. Глоток, который сделал Кабал, едва коснулся поверхности пива. Он понял, что придется придумывать способ улизнуть, не допивая. Если он опорожнит всю кружку, скорее всего, не протрезвеет еще два дня. Одному богу известно, что он наговорит, будучи подшофе.

Сам напиток оказался довольно приятным. Он настолько густо обволакивал все горло целиком, что казалось, ощущение продлится недели. С другой стороны, Кабал достаточно времени провел в лабораториях и знал все про органическую химию; даже без гидрометра, по слабому запаху этилового спирта он мог вполне точно предположить, что процентное содержание алкоголя в этом пиве было примерно около десяти, может чуть меньше. Учитывая гилгамешевские размеры кружки, в его напитке было достаточно спирта, чтобы сжечь таможенный склад средних размеров. Поскольку выпивал Кабал редко, то понимал – он начнет распевать про гоблинов еще до того, как опустошит четверть кружки.

Он уже обдумывал, как ему оставить почти полную кружку и при этом не поставить под сомнение свою миркарвианскость, когда под носом у него материализовался небольшой пакет из жиронепроницаемой бумаги, заполненный странной коричневой стружкой.

Кабал резко повернулся вправо и обнаружил, что пакет держит Бертрам Харльманн. Он широко улыбался и явно считал, что Кабал должен быть счастлив от того, что под носом у него возникли странные коричневые опилки.

– Знаю, что вы думаете, – сказал Харльманн.

Кабал был уверен, что тот понятия не имеет.

Харльманн продолжил:

– Вы думаете – эта порция пива слишком большая, чтобы употребить ее без плотной закуски. Что тут явно не помешала бы какая-нибудь еда. Но какая? Орешки? Слишком избито. Брецель? Ими можно подавиться. Мясные палочки? Их кусочки потом постоянно плавают в пиве. Нет, нет, нет и нет. Вам не нужно все это старье.

Кабал промолчал, но при этом пристально посмотрел на собеседника, совершенно не желая знать, что за дрянь тот пытается ему всучить.

– Вы желаете. – Харльманн кивнул в сторону пакета и сопроводил жест ободряющей улыбкой, после чего потряс пакетом у него перед носом, соблазняя.

– Я и кусочка этого непонятного блюда в рот не возьму, пока у меня не будет полного описания, в идеале, с химическим анализом, – заявил Кабал.

– Не парься, приятель, – бросил Харльманн: его сложно было выбить из колеи.

Кабала за всю жизнь еще никто не обзывал приятелем, поэтому внутренне он весь кипел от подобной фамильярности.

– Я могу точно сказать, что у нас здесь. Никаких углеводов, шестьдесят процентов белка, тридцать два процента жиров, все ненасыщенные, преимущественно олеиновая кислота, которая очень полезна. Остальное – стеариновая кислота, которая безвредна. Немного соли для вкуса. Немного, зато какой эффект. Давай же! Попробуй!

Кабал все еще сомневался, но химический состав закуски звучал вполне ободряюще и казался смутно знакомым. Кабал взял одну пышную коричневую стружку и принялся медленно жевать. Вкус оказался совсем не плох, о чем Кабал и заявил.

– Видишь? Видишь? – Харльманн взглянул на жиронепроницаемый пакет так, словно в нем лежал философский камень. – Эти крошки – барные закуски будущего.

– Что в пакете на самом деле? – поинтересовался Кабал, принимаясь за следующую. Он слышал, как за ужином по случаю отлета Харльманн употреблял ту же фразу – «барные закуски будущего», – но тогда не придал этому особого значения. Как Харльманн их назвал? Тут он вспомнил и прекратил жевать.

– Шкварки, – с гордостью объявил Харльманн.

– Шкварки, – эхом повторил Кабал, голос его прозвучал глухо, безэмоционально. Он представил себе свиную кожу с ужасными болячками. Только не говорите, что он только что жевал свинячьи струпья?

– Это кожа. Холодная хрустящая корочка – то, что нужно для проголодавшихся.

– Свиная кожа, – Кабал снова принялся жевать. Звучало не так уж плохо, в конце концов, когда ешь свинину, попадается и кожа, и корочка. – Каким образом вы избавляетесь от волосков?

– Опаливаем их. А вы что думали?

– Я думаю, вам нужно придумать другое название, а в остальном неплохо, герр Харльманн.

– Спасибо, герр Майсснер. Уважаю ваше мнение. Угощайтесь – подарок от меня. – Он подождал, пока Кабал заберет у него пакет, а затем обыденным тоном продолжил. – Вы ведь работаете в правительстве, верно?

Так вот к чему все шло.

– Я лишь маленький винтик в большой миркарвианской махине, герр Харльманн. Если быть точным, каталогизатор первого класса в Отделе координации административной работы.

Если ранг Майсснера и расстроил Харльманна, виду тот не подал. Однако название департамента явно вселило в него оптимизма.

– Координация административной работы, говорите? Получается, у вас есть контакты со всеми остальными подразделениями, включая военную логистику?

Кабал понятия не имел, но предположение звучало логично.

– Мы работаем с большинством департаментов, верно. А почему вы спрашиваете?

– Вот это чудо в ваших руках, – он указал на пакетик, – высокоэнергетический продукт, который бодрит и стимулирует, когда вам это необходимо! Превосходно подходит военным во время марш-броска.

– Мысль, несомненно, интересная, – ответил Кабал, для которого война сама по себе была нелепой идеей, так что ситуация не стала более абсурдной, даже когда он представил, как тысячи солдат колоннами движутся, чтобы поубивать друг друга, и на ходу жуют слегка подсоленные, хорошо прожаренные кусочки свиной кожи. – Я мог бы рассказать о вашей находке своему начальству по возвращении.

Харльманн терпеливо улыбнулся и покачал головой.

– Нет, нет, нет и нет, мальчик мой. Вы меня не так поняли, – он сел на соседний табурет и положил руку на плечо Кабалу, отчего тому стало совсем некомфортно. – Ваше начальство присвоит себе все заслуги. Мы так не работаем. Нужно все обрисовывать как уже свершившееся дело, готовый патент с вашим именем. Вы ведь имеете связи с СКФ?

Были ли у него связи с СКФ? Кабал принял ни к чему не обязывающий вид, а сам тем временем усердно думал над тем, что же такое СКФ. Чтобы выиграть время, он попытался направить разговор в другое русло:

– Судя по всему, вам многое об этом известно, сэр.

– Конечно. Это же мой бизнес. Я вам не лгу, герр Майсснер. Правительственный контрат на шкварки подтолкнет мое дело вперед… да и вам от этого может быть польза.

«Если в Миркарвии все так работает, неудивительно, что страна катится в тартарары», – подумал Кабал. Что же до СКФ, в госслужбе, как правило, всегда полно комитетов, а Харльманну требовалось финансирование. Он предположил, что речь о каком-нибудь Специальном или даже Секретном комитете по финансированию. Когда Харльманн сказал, что хочет, чтобы Кабал – а точнее Майсснер – связались с комитетом, он, конечно, имел ввиду, что стоит кое-кого умаслить.

– Ну, я ни с кем не могу связаться до тех пор, пока я на борту «Принцессы Гортензии», сэр. Поговорим об этом подробнее, когда вернемся в Кренц.

Харльманн нахмурился.

– Но зачем ждать? Можно ведь прямо сейчас отправить телеграмму в Сенцу.

Телеграммные взятки – для Кабала это было нечто новенькое, учитывая, что отсылать их придется из телеграфного офиса недружественной страны.

– Все не так просто. Я занимаюсь сельскохозяйственным проектом. Я не могу вот так взять и телеграфировать им ни с того ни с сего.

– Им? – Харльманн пристально вглядывался в лицо собеседника, и Кабал спохватился, что, возможно, допустил серьезную ошибку.

Его спасла мисс Амберслей, которая возникла рядом с ними, подобно английскому джинну, то есть внезапно, но без вспышек, дыма и прочего шума.

– Простите меня, джентльмены, – начала она. – Герр Майсснер? Леди Нинука просила узнать, не составите ли вы нам компанию.

На месте Кабала кто-то другой, столь же сильно жаждущий избавиться от общества Харльманна, в знак признательности заключил бы мисс Амберслей в медвежьи объятья и расцеловал, а потом станцевал бы с ней польку. Но Кабал жестко подавил в себе импульс и лишь коротко кивнул.

– С радостью, фройляйн.

Он поднялся и поклонился Харльманну:

– Прошу меня извинить, сэр.

Харльманн кивнул и, к удивлению Кабала, улыбнулся в теплой братской манере.

– Никаких проблем, старина. Мои наилучшие пожелания ее светлости.

Харльманн тоже поднялся с места, отвесил поклон и собрался идти, но в самый последний момент встретился взглядом с Кабалом и совершенно определенно ему подмигнул. Затем, подхватив шкварки, удалился.

Поведение Харльманна встревожило Кабала. Он взял свой напиток и направился к леди Нинуке, чтобы обменяться с ней любезностями. Когда они расселись, Кабал заметил, что мисс Амберслей с ледяным неодобрением разглядывает пивную кружку. Он почти готов был ее за это поблагодарить, потому как ее реакция давала повод отставить пиво и обратиться к чаю и пирожным. Как правило, у Кабала не было времени вести английский, да и любой другой, образ жизни, но в какой-то момент он начал питать слабость к вечернему чаю, поэтому, когда принесли поднос, выразил подлинное удовольствие.

– Я побуду за маму, – сказала мисс Амберслей и взяла чайник. Леди Нинука перехватила взгляд Кабала и слегка улыбнулась на эту фразу. Он понял, о чем она подумала – для чересчур строгой мисс Амберслей то был единственный шанс стать матерью, другой альтернативой был лишь монастырь.

Кабал пил чай с лимоном и без сахара, ограничившись бисквитным пирожным с желтой глазурью. Они поговорили о погоде, как того требует этикет, о корабле и виде из иллюминатора – Кабал уже подумал, что опасность миновала, когда леди Нинука заявила:

– Я слышала, вы участвуете в расследовании исчезновения несчастного месье ДеГарра. Это правда, герр Майсснер?

Мисс Амберслей фыркнула:

– Орфилия, в самом деле! Мы совсем не хотим слушать об этом ужасном происшествии. – Она повернулась к Кабалу. – Да я глаз сегодня ночью не сомкну! А что до бедняжки Орфилии, она и в хорошие дни с трудом засыпает. Вам не стоит пугать ее подобными историями!

– Вы плохо спите? – поинтересовался Кабал у леди Нинуки. – Вам стоит обратиться к корабельному доктору и попросить у него снотворное.

– О, она так и поступила, – вмешалась мисс Амберслей, когда леди Нинука уже было открыла рот, чтобы ответить. – Но нет ничего хорошего в том, чтобы принимать его постоянно, дорогая. Нельзя зависеть от химикатов. – Она повернулась и серьезно посмотрела на Кабала. – Вы ведь образованный человек, герр Майсснер. Скажите ей. Просто неразумно зависеть от химикатов.

Кабал, который работал с большим количеством химических веществ, подавил желание указать мисс Амберслей на то, насколько несведуща она в научных вопросах, и не стал говорить, что ее тело целиком состоит из химических веществ, что она их ест, пьет, дышит ими, и этот процесс вполне естественный. Вместо этого, он сказал:

– Бессоница может сильно изнашивать организм, леди, как физиологически, так и психологически. В течение непродолжительного времени медикаменты – отличное решение, но вам надо установить причину этого состояния и разобраться с ней.

Закончив тираду, Кабал подумал, что при всем этом леди Нинука выглядела отлично. Скорее всего, дело было в пудрах и красках, при помощи которых женщины наводили лоск – она не производила впечатление человека, который в течение долгого времени не отдыхал и не высыпался. Если по-простому, энергия из леди Нинуки так и перла. Кабал подумал, уж не сидит ли она на куда менее невинных препаратах, чем мягкое снотворное, но идея не слишком соотносилась с поведением и внешностью леди Нинуки – она не подавала никаких признаков того, что употребляет стимуляторы.

– Спасибо, герр Майсснер. Я ценю вашу заботу. Но не могли бы мы все-таки поговорить о расследовании. Звучит так интересно.

Кабал заговорил быстро, опередив мисс Амберслей, которая готова была вставить очередную тираду:

– Я действительно не могу раскрывать подробностей, леди Нинука. Вы, конечно, понимаете. Если мы досрочно разгласим то, что удалось установить, это может помешать расследованию.

– Но я не скажу ни одной живой душе, – заверила леди Нинука, являя собой олицетворение невинности. Правда то, как она при этом положила ладонь на декольте, вполне можно было принять за кокетство, а не за выражение эмоций. – Я буду сама скрытность.

– Герр Майсснер четко дал понять, что не может обсуждать детали, дитя мое, – настаивала мисс Амберслей. В ее мозгу подходящие для цивилизованной дискуссии темы весело резвились на прелестных зеленых лугах, окруженных рвом с кислотой и кольями, за которым жило Ужасное. Жестокая смерть и самоубийство как раз лежали по ту сторону, и говорить о них не стоило, ведь каждое слово на эту тему заставляло ангела пролить слезу, убивало одну фею или ослепляло кролика. Мисс Амберслей, которая очень любила ангелов, фей и кроликов (несмотря на то, что в жизни встречала лишь последних), больше всего желала ограничить беседу темами в пределах прекрасного луга.

Но не леди Нинука.

– Но ведь какие-то вещи вы можете мне объяснить, – обратилась она к Кабалу. – Ваши методы, стратегию, при помощи которой вы докопаетесь до истины.

Кабалу польстила мысль леди Нинуки о том, что он применяет в расследовании стратегию, учитывая, что единственным серьезным доказательством была травма, нанесенная убийце во время покушения. Если бы настоящие полицейские полагались на подобные методы, немногие из них получали бы пенсию.

– Леди, вы преувеличиваете мои способности. Я не детектив – я лишь инструмент правительства, который пытается хоть каким-то образом помочь капитану установить истину.

– Разве ты не видишь, Орфилия, что он не желает говорить об этом? Ну же! Давайте побеседуем о чем-нибудь более приятном.

Пронзительные восклицания мисс Амберслей начинали действовать Кабалу на нервы. Будь он самим собой, непременно заявил бы об этом, но Герхард Майсснер – или, по крайней мере, его версия Герхарда Майсснера – был более терпеливым человеком. На секунду истинная сущность Иоганна Кабала промелькнула на лице, но он тут же усилием воли взял себя в руки.

Судя по всему, Нинука разделяла его мнение, потому как в следующий момент она сказала:

– О, ради Бога, мисс Амберслей! Неужели вы не видите, что каждый раз, когда бедняга пытается что-то сказать, вы заявляете, что мы не желаем этого слышать? Естественно, он будет молчать. Это просто проявление вежливости!

Мисс Амберслей на миг лишилась дара речи. Но только на миг.

– Хорошо! – бросила она. – Тогда я никогда!

Что, вполне вероятно, было правдой.

Мисс Амберслей встала и краткими фразами, пытаясь подавить эмоции, заявила:

– Вижу, мое общество не ценят. Прошу извинить. Я удаляюсь. Герр Майсснер.

Кабал тоже поднялся на ноги, кивнул и пробормотал что-то, довольно точно изобразив сконфуженного человека. Мисс Амберслей повернулась к Нинуке:

– Моя леди.

Затем, подобно шхуне на всех парусах, она быстро пересекла салон и в одиночестве устроилась на другом его конце.

Кабал снова занял свое место.

– Право, это еще более неловко, – обратился он к леди Нинуке. – Я думал, она совсем удалится, но она сидит там и наблюдает за нами.

Леди Нинука не удостоила компаньонку даже взглядом и откинулась на стуле.

– У нее нет выбора. Она не просто путешествует вместе со мной – она меня сопровождает. Отец нанял мисс Амберслей, чтобы она за мной следила. – Леди Нинука взглянула на Кабала поверх чашки и сделала глоток. – Она добросовестно относится к своему делу.

Внезапно Кабал сообразил, что леди Нинуку интересовал не столько ход расследования, сколько сам следователь. Ощущение при этом было такое, словно он последним в театре понял шутку.

Бисквит во рту превратился в золу. Только очередных сложностей ему в жизни не хватало – она и так уже вся состояла исключительно из них. Вдобавок к некромантии, путешествию под чужим именем, таинственному исчезновению, покушению на убийство и миркарвианскому графу, который охотился за его головой, теперь еще одна миркарвианская светлость жаждала заполучить другую, а то и несколько частей его тела.

Или, быть может, он ошибался? Кабал знал, что вполне презентабелен, но его тщеславие никогда не основывалось на внешности. Да и прежде он не замечал, чтобы женщины при виде него обмирали. Возможно, леди Нинука была одной из тех странных личностей, которые испытывают нездоровое удовольствие, чувство искупления, когда речь заходит о преступлениях и смерти. Может, она посещала публичные казни, пока он пытался дать взятку и заполучить свежий труп для дальнейших экспериментов. Эта мысль принесла ему облегчение. То, что леди Нинука могла просто испытывать извращенное удовольствие, слушая рассказы о жестоких преступлениях и страшных смертях, а не влюбилась в него, вселял уверенность. Хоть на одну проблему меньше, за что Кабал был чрезвычайно благодарен судьбе.

Со своей стороны, леди Нинука разочаровалась, когда глаза герра Майсснера округлились, стоило ей довольно непрозрачно намекнуть, – так, что даже чурбан сообразил бы; но затем он расслабился, и она поняла, что они пришли к взаимопониманию. Леди Нинука не совсем представляла, чем именно он ее привлекал: внешне он был недурен, даже необычен. Возможно, все дело было в его глазах – серо-голубых, интеллигентных. За ними читался серьезный, пусть и инертный ум, размышлявший о чем бы там ни размышляли госслужащие. Но он нарушил все ожидания, когда посреди ночи отправился исследовать корабль, на него напали и он сумел успешно себя защитить. За фасадом герра Майсснера скрывалось куда больше, и леди Орфилия Нинука собиралась вскрыть его, как устрицу, и обнаружить, что лежит внутри.

Вот так, прочертив линии на совершенно различных полях боевых действий, они продолжили беседу.

– Правда, что прошлой ночью вас пытались убить? – спросила она, глаза ее были широко раскрыты в ожидании.

Кабал мысленно скривился. Вероятно, не стоило надеяться, что хотя бы некоторые факты останутся нераскрытыми, особенно после большой суматохи, которую устроили утром. И все же он не терял надежды.

– Кто вам сказал?

– На борту корабля с несколькими пассажирами? Вот если бы я не узнала, тогда это было бы чудо. Так все правда?

– Да, – признал Кабал, чувствуя, что дальнейшие попытки выкрутиться бесполезны, да и ниже его достоинства; поэтому он пересказал историю, умолчав лишь о ране на запястье нападавшего.

Леди Нинука ловила каждое слово, и Кабал истолковал ее реакцию, как жажду чего-то зловещего. Поначалу. Однако по мере того, как история близилась к завершению, он вдруг осознал, что единственным человеком (за исключением капитана Штена, поскольку для него это входило в обязанности), который проявил столь пристальный интерес к его маленькому происшествию, был Кэкон. В тот раз Кабал мгновенно заподозрил в раздражающем маленьком человечке тайного агента. Тогда что мешало ему заподозрить в том же Орфилию Нинуку? Ничего. Ни пол, ни титул не противоречили теории. Правда, у него имелись лишь неявные причины считать Кэкона агентом. Было ли разумно подозревать и Нинуку, или его постепенно начинала охватывать паранойя?

Среди некромантов паранойя – издержки профессии. Когда за вами гоняется весь мир, приходится придумывать тьму ничем не обоснованных страхов. Некроманты уже на раннем этапе своей карьеры (если им вообще удается выжить в самом-самом начале) обнаруживают, что на угрозы, какими бы призрачными и туманными они ни казались, необходимо реагировать. Что заведомо непрактично там, где много людей, ибо каждый человек, приближающийся к некроманту ближе, чем на милю, может желать ему вреда. Поэтому некроманты уезжают из больших и маленьких городов, даже из деревень, и селятся на голых горных вершинах, или занимают хтонические подземные убежища. Или, как в случае Кабала, милый трехэтажный таунхаус, который особыми методами – о них мы не будем распространяться на этих страницах – был перенесен из респектабельного пригородного района на покрытый травой холм в милях от других жилищ, да так, что ни сад, ни задний дворик не пострадали. Там Кабал вдали от любопытных глаз с удовольствием ставил эксперименты, на которые косо взглянул бы даже Виктор Франкенштейн. Как же он мечтал оказаться сейчас дома, сидеть у открытого камина, вытянув ноги, пить чай и читать «Принципы некромантии». Его очень расстраивало, что сейчас он занимался совсем другим, ну, за исключением чая. Еще его огорчало, что взращенная до умеренности паранойя теперь оказалась столь чувствительной, что ею практически невозможно было пользоваться.

Подводя свой рассказ к финалу, Кабал потянулся за чайником. Леди Нинука трепетала.

– Вы – смелый человек, – сказала она, на лице читалось благоговение перед героем. Она подалась вперед, и Кабал поразился тому, как умно сшит ее наряд. Короткий жакет скрывал модный вырез на платье, создавая впечатление невинной чувственности. Кабал понятия не имел, в каких отношениях они с леди Нинукой – он был целиком в ее власти. Для человека, который чувствовал себя куда счастливее, склоняясь над трупом перед вскрытием, чем на званом вечере, вся ситуация казалась очень неловкой.

– Да что вы, ничего такого.

Он имел в виду, что нет ничего храброго в том, чтобы бороться за свою жизнь, и лишь с запозданием понял, как по-геройски скромно прозвучали его слова. А то, что сказал он их без притворства, неизбежно усилило эффект.

– Еще как, – запротестовала Нинука. – Меня бы на вашем месте парализовало от страха. Вы способны на гораздо большее, чем я, герр Майсснер.

Кабал подумывал сказать ей, что парализовало бы ее от холодного потока воздуха, но тут представил себе, как леди Нинука висит на одной руке в жутком майсснеровском шелковом халатике, который на ней, кстати, смотрится гораздо лучше, следом – как этот халатик распахнулся. Начало предложения застопорилось у него на устах, и он застыл с раскрытым ртом, как будто только что вспомнил нечто важное.

– Вы вспомнили нечто важное? – спросила она.

Ему вдруг стало стыдно, как будто леди Нинука могла прочесть его мысли.

– Нет. Нет, я просто… вновь переживал события той ночи. Было…

– Захватывающе?

– Травмирующе – вот что я собирался сказать. Захватывающе? Да, полагаю, что и так.

Леди Нинука откинулась на стуле и оглядела его. Она не стала, поддавшись порыву, бросаться на него и по-звериному тяжело дышать, но чувствовалось в ее сдержанной позе что-то эдакое. Случайному зрителю леди Нинука показалась бы идеалом учтивости и благовоспитанности. Кабал не представлял, как ей это удается, но не сомневался, что она что-то все же предпринимает. Для него это было абсолютно неизведанное поле человеческих свершений.

Однако он вполне определенно наслаждался происходящим. Он ощущал тепло и собственную значимость, чего прежде с ним не случалось. Он уже собирался окольными способами рассказать, что на самом деле проявил смелость и приключение оказалось захватывающим, но тут подле него возникла Леони Бэрроу со словами: «Леди Нинука! Как замечательно!»

Леони, не спрашивая разрешения, села и завела разговор о театре в Кренце. До сих пор говорил в основном Кабал, и появление мисс Бэрроу выбило леди Нинуку из колеи. Она вежливо улыбалась, но едва ли произнесла несколько реплик на новую тему. Вскоре ее вежливая улыбка стала вымученной, словно она пыталась скрыть за ней рвущиеся наружу эмоции. Наконец, она с удивлением воскликнула «Ах, который час!», извинилась и покинула салон в сопровождении несчастной мисс Амберслей, семенящей следом за своей подопечной.

Как только они скрылись, Леони прервала монолог, и широко улыбнулась, не скрывая некоторого злорадства.

– Что происходит? – слегка раздраженно поинтересовался Кабал. – Что вы тут устроили?

– Она интересовалась, что произошло прошлой ночью?

– Да, и не она одна.

– Ага, но она задавала вам вопросы или просто внимательно слушала?

– Просто слушала. К чему вы клоните?

– Она поздравила вас с тем, как вы справились с ситуацией?

Кабал кивнул, все еще не понимая, что происходит.

– Она часто наклонялась к вам? Вот так? – Леони продемонстрировала, и Кабалу пришлось признать, что получилось весьма похоже. – Касалась легонько вашего колена? Нет? Ну, к этому все шло.

Кабал посмотрел на мисс Бэрроу, изумление отступало.

– Ведьма? – спросил он, понизив голос.

Если подумать, это не удивляло. Высшее общество ревностно оберегало свои тайны и иные представители дворянства занимались практиками, за которые обывателя утопили бы в пруду соседи.

– Она ведьма? Ей нужен прямой контакт, чтобы наложить заклятье? Но почему я? Что ей от меня нужно?

Он заметил, как плечи мисс Бэрроу затряслись от едва сдерживаемого смеха, что ничуть не улучшило его настроения.

Наконец, ей удалось совладать с собой.

– Для умного человека вы порой ведете себя как полный идиот. Она не ведьма. Не в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. – Леони подалась вперед и поманила его жестом. – Она вас соблазняла, тупица, – прошептала она, после чего откинулась назад, не в состоянии сдержать смех.

– Она. – Кабал не был уверен, что правильно расслышал. Он ведь логически отбросил подобную возможность, не так ли? – Она что?

Мисс Бэрроу быстро взяла себя в руки и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Вы прекрасно меня слышали.

Глава ДЕСЯТАЯ

В которой свет истины оказывается под натиском тьмы

Наука и математика прекрасны. Они подобны дуговой лампе истины, которая освещает заросшие паутиной углы предположений, суеверий, инстинктов и обмана. Для научного ума иногда проще игнорировать эти тонкие невесомые нити и рассматривать их как нерелевантные, однако так можно ошибиться.

– Но почему? – спросил Кабал мисс Бэрроу за ужином тем же вечером. Враждебность по отношению к ней утихла, когда он понял, что в вопросах социальных игр несведущ как дитя. – Зачем ей… ну, вы знаете. Для чего?

– Для чего? – мисс Бэрроу прекратила разрезать испанский омлет – ее первая победа в борьбе с миркарвианскими поварами, которые недожаривали все остальное. Она уже собиралась сказать ему, но решила, что интереснее будет сперва узнать чуть больше о том, насколько Кабал невежда в этих вопросах. – А вы как думаете?

– Ей что-то нужно.

– Определенно, – произнесла Леони лукаво.

– Но что? Деньги? Информация? Она ведь не сенцианский агент?

– Деньги? Она аристократка, и на одни повседневные платья тратит больше, чем вы, герр Майсснер, заработаете за месяц. Поверьте, ваши деньги ей ни к чему. Информация? Черт побери, да вам везде мерещатся агенты. Я сильно сомневаюсь, что она представляет чьи-либо интересы, кроме своих собственных. Вы слишком глубоко копаете, все гораздо проще. У нашей леди Нинуки есть хобби. Когда она видит мужчину, который интересует ее в определенном смысле, она не успокоится, пока он не присоединится к ее игре.

По выражению лица Кабала стало ясно, что он перебирает список игр. И, судя по легкому испугу, остановился на крикете. Леони решила, что хватит над ним издеваться.

– Она девушка легкого поведения. Профурсетка. Распутница. Ее похоронят в гробу в форме буквы Y. Она потаскушка. Путана. Дает всем. Шлюха. – Леони пристальнее посмотрела на Кабала, но тот, похоже, все еще думал о крикете. – Нимфоманка.

Технический термин вывел того из ступора. До него наконец дошло, и это отразилось на лице. Он тихо выдал «О!»

– Я преувеличила. Она разве что нимфоманка – все остальные отвратительные термины придумали мужчины. Когда мужчина спит с кем попало, он просто мужчина. Не слишком справедливо, правда? И закройте рот, а то муха залетит.

Сконфуженный Кабал закрыл рот. Он готов был принять практически любое объяснение, за исключением очевидной правды. В свою защиту он мог лишь честно сказать, что вся ситуация была ему в новинку. Никогда прежде элегантная, привлекательная женщина высокого статуса не заигрывала с ним. Если на то пошло, вообще ни одна женщина – какой бы внешности, склада или статуса она ни была – не заигрывала с ним. Он мог считаться симпатичным, а его внимательность к деталям распространялась и на то, как он себя держал, поэтому на первый взгляд он вполне мог бы попасть в подобную ситуацию. Однако обычно Кабал старательно держался подальше от людей, кроме того, вокруг него витал легкий запах формальдегида, от которого любая девушка с нормальным обонянием тут же теряла всякий любовный интерес. Но долгое пребывание вне лаборатории, ворованная одежда и вынужденное общение привели к тому, что он, сам того не желая, оказался в поле зрения леди Нинуки.

– Давайте посмотрим, правильно ли я понял. Вы хотите сказать, что ее светлость выбрала меня, дабы развеять скуку во время путешествия? Да что с ней такое? Неужели смерти и покушения на убийство недостаточно, чтобы занять женщину?

Леони покачала головой, заканчивая трапезу.

– Нет и нет. Вы не видите всей картины. Да, вы должны были стать развлечением, но только одним из.

Кабал нахмурился.

– Должен быть кто-то еще?

– Снова мимо. Был кто-то еще. И это факт, а не предположение. – Она улыбнулась, даже немного снисходительно. – Прости, дорогой, но ты оказался не первым, на кого пал выбор.

Кабал вскипел:

– Даже если сейчас ваше положение и дает вам свободу дразнить меня, я бы не советовал поступать в подобной манере. И не стоит выдавать полуоформленные догадки за нечто значительное, когда в действительности в них может быть не больше смысла, чем в отсутствующих канделябрах за завтраком… Ой! – Он подметил, что сейчас лампа была на каждом столе и тут же оставил тему. – Вы напускаете на себя загадочности только ради того, чтобы позабавиться, прямо как во время вашего волшебного появления сегодня днем, когда я разговаривал с ее светлостью. Вы бываете очень. – Он умолк, затем его вдруг осенила мысль, которая вызвала смятение, а следом злость. – Вы знали, что так случится.

– А, – мисс Бэрроу глотнула вина.

– Все это время вы тайком наблюдали и ждали, когда это произойдет. Я был наживкой!

– Тайком? О, бедняжка. Как ужасно, когда тобой манипулируют. Да, я заметила, что Нинука положила на вас глаз. Оставалось лишь проследить, что она предпримет дальше. И она сделала шаг. Превосходно. Как же замечательно. – Леони допила вино и посмотрела на Кабала. – Понятия не имею, из-за чего вы столь расстроились. Я спасла вас прежде, чем плохая девочка сумела запятнать вашу драгоценную репутацию. А если серьезно, мне действительно необходимо было знать, как она поступит. Это очень важно.

– Важно? И почему же? – Кабалу с трудом удавалось сдерживать гнев и не повышать голос. Как же он тосковал по своей лаборатории. Там все было куда проще. А если возникали проблемы, их источник всегда можно было выбросить в мусорное ведро и начать сначала. Порой, конечно, источники проблемы не слишком желали отправляться на помойку – тогда приходилось бить их штативом для реторт или пристреливать, чтобы они начали вести себя как подобает, но он к этому привык. А вот социальная лаборатория, где Леони Бэрроу чувствовала себя как дома, казалась ужасной тайной, и ему было совершенно не по душе выступать в качестве подопытного кролика.

– Вы ученый… своего рода. Вы знаете, как важно проверять гипотезы на практике. Мне казалось, что я разгадала, что леди Нинука за человек, но требовалось проверить. Вот тут вы пришлись очень кстати. Спасибо вам за это. Выражение полного недоумения на вашем лице, пока тигрица кружила вокруг вас, еще долгие годы будет меня забавлять, не сомневаюсь.

Кабал с трудом проигнорировал пренебрежительный тон.

– Вы хотите сказать, что она убийца? Или как-то связана с делом?

Леди Нинука носила длинные рукава и перчатки, кожа на ее руках была закрыта куда тщательнее, чем остальные части тела. Что, если под одеждой она скрывала повязку?

– Конечно, нет. Она умирающая от скуки аристократка, а не Лукреция Борджи. От жизни ей нужны лишь новые платья, вечеринки, ну время от времени кататься верхом на услужливых буржуа. – Леони проигнорировала испепеляющий взгляд Кабал. – Подумайте, кем она могла бы быть, если не убийцей?

Но Кабалу ничего не приходило в голову. Если она напрямую не связана с исчезновением ДеГарра или нападением в вентиляционной шахте, получалось, она не играла значимой роли. Леони наблюдала за тем, как бесплодно вращаются шестеренки у него в голове, затем сжалилась и сказала: – Она могла бы быть свидетелем.

– Свидетелем? Но ДеГарр исчез из запертой комнаты, а в вентиляции кроме нападавшего и меня никого не было. Как она могла что-то видеть?

Мисс Бэрроу выглядела чертовски мудрой, даже самодовольной.

– Но ведь существуют разные типы свидетелей. Важно не то, что она видела, а то, чего не видела.

Больше Леони не проронила ни слова, даже когда Кабал несколько раз недвусмысленно пригрозил ей физической расправой.

Двери в каюту люкс леди Нинуки открыла леди Амберслей. Если она и удивилась, завидев на пороге Леони Бэрроу, и возмутилась, обнаружив еще и Кабала, то не подала виду. Она попросила их подождать минутку, пока узнает, принимает ли ее светлость посетителей. Вернувшись, она проводила их внутрь.

Леди Нинука ожидала в гостиной своей каюты, которая завидно отличалась от скромных, пусть и хорошо оснащенных помещений, отведенных Кабалу, мисс Бэрроу и покойному ДеГарру. Она была настоящим воплощением сдержанной вежливости, но явно ожидала, что их разговор пойдет в одном русле, и довольно неловком. Заказав чай, она повела непринужденную светскую беседу. Когда появился официант, она тактично отпустила мисс Амберслей – та ушла, мирно пожелав молодым людям приятно провести время.

Леди Нинука дождалась, пока дверь за мисс Амберслей тихо закроется, и лишь затем заговорила.

– Вы, без сомнения, пришли сюда, чтобы обсудить мой разговор с герром Майсснером без соответствующего надзора? – сказала она вполне дипломатично, намекая, что они могут прийти к соглашению по любому поводу.

– Несомненно, – с улыбкой произнесла мисс Бэрроу. То была улыбка крупного хищника, который вот-вот вонзит клыки в шею своей добычи. – Хотя на самом деле нет. Темой нашего разговора будет Габриэль Зорук.

Кабал попытался скрыть изумление. Разве?

Леди Нинука слегка побледнела.

– Я не очень хорошо знаю этого джентльмена…

– Прошу вас, умоляю, не стоит делать заявлений, о которых позже вы пожалеете. – Мисс Бэрроу покачала головой, как гувернантка, которая поймала маленького ребенка на лжи.

Но леди Нинуку не так-то просто было взять.

– Я беседовала с ним за ужином прошлым вечером. Вот и вся моя связь с этим господином.

– Ой. О, боже, – сокрушалась мисс Бэрроу.

– Видите? Боюсь, вы зря потратили время, придя сюда.

– Ах, нет, я переживаю не об этом. Мне просто жаль несчастного герра Зорука, которого посадили в карцер одного-одинешеньку и подозревают в убийстве месье ДеГарра.

– Конечно, нам всем очень жаль…

– Я еще не закончила, – прервала мисс Бэрроу, твердо глядя на леди Нинуку. Та заерзала на стуле. Кабал не мог не восхититься тем, как Леони Бэрроу вела допрос. Она нашла брешь в броне ее светлости и глубоко всадила кинжал, а теперь медленно его поворачивала. – Я собиралась сказать, что мне невероятно жаль герра Зорука, ведь он оказался в столь ужасной ситуации, хотя на самом деле совершенно невиновен.

Леди Нинука замерла, тяжело дыша.

– Совершенно невиновен, но не может ничего доказать. Потому что для этого требуется алиби, а бедный глупый мальчишка рыцарствует и отказывается его раскрыть.

Леди Нинука решила, что, изобразив возмущенную девушку высоких моральных ценностей, она получит достаточно преимущества и заявила:

– На что вы намекаете?

Мисс Бэрроу засмеялась, все тем же милым тоном, как будто они разговаривали про шляпки.

– Я ни на что не намекаю, ваша светлость. Я открыто заявляю. Вы – алиби Габриэля Зорука. Пока, как все считают, он устраивал исчезновение ДеГарра и нападение на герра Майсснера, на самом деле он был… мне стоит воспользоваться эвфемизмом? Он составлял компанию вам в темное время суток. Думаю, так звучит достаточно галантно? Но я могу выразиться и более точно, если хотите.

Было очевидно, что леди Нинука этого вовсе не желает. Слегка пошатнувшись на пъедестале своего достоинства, она заявила:

– Мисс Бэрроу, это возмутительно. Вы клевещете на меня в присутствие свидетеля. Вы пожалеете, что порочите мое имя.

– Отнюдь. Вы ошибаетесь, причем по двум пунктам. Во-первых, вам следовало бы сказать наговариваете, а не клевещете – я не делала письменного заявления. А во-вторых, наговором это станет только в том случае, если я лгу. Но мы обе знаем, что это не так. Давайте не будем играть словами, леди Нинука. Человек в серьезной беде – все, что от вас требуется, рассказать правду, и расследование по-тихому направят в другое русло. Так ведь, герр Майсснер?

Каким-то образом Кабалу удалось не обернуться. Его так захватил разговор, что он на мгновение забыл, что находится здесь инкогнито.

– Конечно. Ваша светлость, мы не журналисты, которые только и ищут, как бы развлечь толпу. Да и не вращаемся в таких кругах. Мы просто хотим прояснить события прошлой ночи. Поиски напавшего на меня прекратились, так как капитан Штен полагает, что уже поймал преступника. – Он не стал говорить ей, что поиски возобновились, только не теперь, когда он мог сыграть на личных интересах Нинуки. – Если он ошибся, получается, настоящий убийца на свободе и разгуливает по коридорам. Мы понятия не имеем, почему напали на меня и было ли исчезновение месье ДеГарра на самом деле самоубийством; пока неясно, все ли планы реализовал преступник или преступница, какими бы они ни были. Все находящиеся на борту могут быть в опасности. – Он многозначительно взглянул на Нинуку. – Все.

Нинука задумалась. Затем сказала:

– В том, что вы говорите, ни грамма истины. Вы меня понимаете? У меня есть компаньонка, которая блюдет мою честь. Как, по-вашему, я могла бы вести эту нелепую распутную жизнь, на которую вы намекаете, под носом у мисс Амберслей? Разве она производит впечатление женщины, что допустит подобное?

Леони Бэрроу и глазом не моргнула. Она молчала, и Кабал догадался, что у нее нет ответа. А вот у него ответ был. Когда шок от того, что он должен стать очередной зарубкой на изголовье кровати, прошел, Кабал стал обдумывать события и разговоры в свете открывшихся сведений и пришел к некоторым выводам. Мисс Бэрроу, может, и превосходила его в том, что касалось вопросов человеческого мозга, но, когда дело доходило до чистых данных, ему не было равных в анализе.

– Нет, – признал он, довольный тем, что внес конкретику. – Не производит и не допустит. Но и вы не выглядите как женщина, страдающая бессонницей.

Мисс Бэрроу искоса глянула на Кабала. В ее взгляде промелькнуло нечто, похожее на удовлетворение и даже толику уважения. На миг Кабал обрадовался, как ребенок, но тут же напомнил себе, что эта самая женщина собиралась сдать его сенцианским властям следующим утром.

– Что вы несете? – возмутилась леди Нинука. Но хорохорилась она слабо, да и впустую.

– Вы не страдаете бессоницей. Вы притворяетесь, чтобы доктор прописывал вам сонные порошки. Их вы запасаете до тех пор, пока они не потребуются. Например, если излишне порядочная мисс Амберслей будет вам мешать.

Леди Нинука молча смотрела на сложенные на коленях руки в перчатках. Похоже, она поняла, что отрицать все просто неблагородно.

– Наконец-то, – сказала мисс Бэрроу. – Теперь мы можем двигаться дальше. Герр Майсснер проинформирует капитана, что нашелся свидетель, который может подтвердить, что герр Зорук прошлой ночью был далеко от каюты ДеГарра или вентиляционной шахты. Капитан спросит имя. – При этих словах леди Нинука слегка зарделась. – Герр Майсснер назовет его, но также подчеркнет, насколько важно соблюдать тайну. Капитан не дурак. Дальше него информация не просочится, а с герра Зорука снимут все подозрения и отпустят. Вам даже не придется принимать участие в этом разговоре, хотя скорее всего капитан нанесет вам визит, чтобы проверить факты. Возможно, он также захочет знать, почему вы не рассказали все ранее. – Голос мисс Бэрроу стал тверже. – Кстати, очень хороший вопрос, ответ на который хотела бы знать и я.

На несколько секунд воцарилась тишина.

– Я должна отвечать? – прошептала леди Нинука.

– Да, – подал голос Кабал. – Должны.

Она подняла глаза. От уверенной молодой женщины, какой Нинука была несколько минут назад, не осталось и следа. Теперь она с трудом выдерживала взгляды собеседников. Когда она, наконец, сумела найти слова, то произнесла лишь:

– Это было так романтично.

– Романтично? – переспросил Штен, когда Кабал отвел его в сторону и объяснил ситуацию.

– Не знаю, – признался Кабал. – Полагаю, сама идея, что мужчина готов расстаться со свободой, чтобы защитить ее честь, повергла леди Нинуку в шок, когда она поняла, что это происходит с ней, а не на страницах романа. – Он прокашлялся и добавил таинственным голосом: – Боюсь, юную леди объездили раньше срока.

– Боже мой, – ахнул капитан. Он покачал головой, но затем взял себя в руки. – Придется поговорить с ней, конечно, но сперва потолкую с Зоруком.

– Он ничего не скажет.

– Знаю-знаю, но, по крайней мере, мы дадим ему понять, что в курсе произошедшего и что его отпустят незамедлительно. У него груз упадет с плеч. Пойдемте, дорогой герр Майсснер. Сообщим несчастному кавалеру радостные новости.

Они двинулись по окутанному тишиной коридору в направлении временного жилища Зорука. По дороге Кабал заметил:

– Вижу, вы убрали пост охраны, капитан.

– Охраны? Это не военный корабль. Да и вы видели каюту: окон там нет, а замок достаточно прочный. Не думаю, что нам стоит опасаться, особенно в свете того, что герр Зорук невиновен.

Штен достал ключницу и собирался открыть дверь.

– Для корабля с таким количеством дверей, ключей немного, капитан, – оценил Кабал.

Штен выбрал один ключ из связки.

– Большинство из них от моего дома, – улыбнулся он. – Вот это универсальный ключ. – Он вставил его в замок и открыл дверь.

Кабал заглянул в открывшийся проем, коротко и горько выругался, и проскочил в каюту еще до того, как капитан успел убрать ладонь с ручки. Тут же в его руке сверкнул выкидной нож; когда он оказался рядом со свисающим телом Зорука, лезвие было уже открыто. На то, чтобы отцепить ремень Зорука от люстры или снять с его шеи, ушло бы слишком много времени, поэтому, вскочив на стол, Кабал полоснул по туго натянутой коже. Он всегда держал лезвие хорошо заточенным, что сейчас пришлось очень кстати. Ремень поддался, и тело Зорука рухнуло вниз, где его поймал Штен, сумевший оправиться от парализовавшего его шока, и медленно опустил на пол.

Кабал прощупал шею и запястье Зорука, но по остывшей коже заранее понял, что усилия тщетны и пульса нет. Он резко вскочил на ноги и гневно глянул на труп.

– Глупец! – выплюнул он. На миг Штен подумал, что Кабал обращается к нему, но затем сообразил, что тот разговаривает с мертвецом. – Дурак! Дурак! Дурак! Жизнь – драгоценный дар! Отказываться от него… И ради чего? Каких-то идиотских представлений о чести? Болван! Полнейший, невероятный. – Кабалу не хватило слов, и он принялся яростно расхаживать по комнате, тяжело дыша.

Штен присел на краешек стола и глядел на Зорука. Из-за того, что он долгого висел, тело сильно изменилось. Лицо потемнело и пошло пятнами, глаза выпучены, язык вывалился изо рта. В комнате воняло: умирая, Зорук опорожнил кишечник.

– Это путешествие проклято, – пробормотал он. – Никогда о подобном не слышал. Исчезновение, покушение на убийство, самоубийство. Мы не можем рассказать об этом остальным пассажирам, пока не можем. Женщин охватит паника, а когда на борт поднимутся сенцианцы. – Он покачал головой. – До тех пор мы должны сохранить все в тайне. Что творится на борту моего корабля, герр Майсснер?

Кабал прекратил расхаживать и посмотрел на тело. Штен подметил, что при виде жуткого зрелища его спутник даже не поморщился. Конечно, у госслужащих вместо крови течет ледяная вода, но даже их хладнокровию должен быть предел.

– Убийство, попытка убийства и самоубийство. Я в этом уверен. Сомневаюсь, что мы когда-либо снова увидим месье ДеГарра. – Кабал потер рукой подбородок и задумался. – Возможно, два убийства.

Штен сурово взглянул на него:

– Что?

– Насколько безопасно в этой комнате, капитан? У дверей не было охранника – войти и прикончить Зорука мог кто угодно.

– Дверь была заперта!

– А как же универсальные ключи?

– Их всего три. У первого помощника, у начальника хозчасти и у меня. Свой я не выпускал ни на минуту с того момента, как взошел на борт, и могу гарантировать, что начальник хозчасти и первый помощник ровно то же скажут про свои ключи. Владеть универсальным ключом – серьезная ответственность, герр Майсснер. Могу вас заверить, что их не оставляли без присмотра. Что же касается личностей первого помощника Вейдта и завхоза Йоханссона, я им доверю свою жизнь. Если только, – Штен нахмурился, – вы и меня не подозреваете.

– Подозреваю, капитан, но исключительно ради полноты картины – точно так же вам стоит подозревать меня. Что же касается реальных подозреваемых… У нас был лишь Зорук, да и то лишь из-за пореза на запястье. Мы не знаем ни мотивов, ни средств, ни возможностей, и они продолжают ускользать от нас. – Тут Кабала осенило. – Скажите, капитан, вы закончили проверять остальных на предмет ранения?

Штен кивнул.

– Ни у кого не было порезов, только у Зорука. Знаете, даже если вы правы и ДеГарра убили, Зорук мог быть к этому непричастен, но он мог быть тем, кто напал на вас. Его. – Штен прокашлялся. – Допустим, его спутница тем вечером уснула. Ненадолго, но так, чтобы ему хватило времени обнаружить шахту и отправиться на поиски.

– Вы считаете, это вероятно?

– Нет, если два события никак не связаны, но ведь Зорук мог быть в сговоре с кем-то? Он попался на удочку. – Капитан снова закашлялся. Похоже, он никак не мог использовать имя леди Нинуки, когда говорил о столь отвратительных поступках, как будто тем самым предал бы ее. – Он поддался на уловки своей спутницы, что обеспечило ему алиби.

– Которым он не воспользовался.

– Которое ему не потребовалось. Он бы не называл имен, пока ему это было выгодно, тем самым его еще больше расценили бы как джентльмена, ведь он молчал, пока у него не осталось выбора.

– Интересная мысль, но есть одна проблема.

Штену его собственная гипотеза очень нравилась, поэтому он хмуро посмотрел на Кабала.

– И какая же?

– Она лежит у ваших ног. Если все было частью плана, зачем вешаться?

У Штена не нашлось ответа, и он пожал плечами.

– Простите, капитан, – сказал Кабал. – Мне думается, что он не совершал самоубийства – Зорука убил предполагаемый сообщник, вероятно, чтобы у него не было возможности переметнуться на другую сторону. Однако вы утверждаете, что в эту каюту нельзя было попасть. Если вы правы, то теория хромает.

Штен поднялся, бросил взгляд на дверь и скрестил руки на груди:

– Замок можно взломать.

Кабал кивнул:

– Действительно, – глухо и чуть опечаленно произнес он, как будто лично сталкивался с подобной неприятностью. Он направился к двери и изучил сперва замочную скважину, затем язычок и ответную планку, а потом снова замочную скважину. – Если его и вскрывали, то делал это профессионал. Я не вижу царапин или других следов, которых быть не должно. Правда, это не исключает того, что замок действительно вскрыл профи.

– Убийца, – медленно промолвил Штен. Кабал поднял брови. – Убийца! – повторил Штен, все больше прикипая к идее. – Обученный киллер! Он, или возможно она, работал с Зоруком. Тот становится явным подозреваемым и пытается уйти из-под огня. Но он не понимает, что сам стал расходным материалом!

– Вам, – строго сказал Кабал, – стоит снизить потребление кофеина и перестать читать бульварные романы. Специально обученные убийцы – в самом деле? Нет, нам надо послушать брата Уильяма из Оккама – «entia non sunt multiplicanda praeter necessitate»: не стоит множить сущее без необходимости. Произошедшее выглядит как самоубийство, и, если только по коридорам «Принцессы Гортензии» не гуляют призрачные ассасины, то мы и имеем дело с самоубийством. Юный дурак совершил благородный поступок, если, конечно, подобное можно облагородить. Единственная неразгаданная тайна в этом случае – раненое запястье. Вот что меня смущает. Пойдемте, капитан, – вонь в этой комнате пропитывает одежду, вам следует незамедлительно оповестить медперсонал, а уж они решат, стоит ли сообщать сенцианским властям. Времени осталось мало.

«Клэрион»: Приключения зовут мальчишек!»

В этом выпуске:

Энтомоптер-истребитель CI-880

На этой неделе мы представляем вашему вниманию больших кошек, бороздящих сенцианское небо, – энтомоптеры CI-880 Гепардо («гепард»). Быстрые и яростные – вот о чем говорит их название! Первые «гепарды» были введены в эксплуатацию два года назад (маркировка CI относит их к классу истребителей-перехватчиков): они патрулировали границы Сенцы и довольно быстро полюбились пилотам за скорость, маневренность, надежность и огневую мощь! Давайте выясним, что же в них особенного.

ПОЯСНЕНИЯ К ЧЕРТЕЖУ

1. Два 15-мм минипулемета «Мартелло»: 275 зарядов в каждом – смесь трассирующих снарядов и бронебойных высоковзрывчатых патронов (БВП). Смертельный коктейль!

2. Переднее крыло правого борта: передние крылья отвечают за подъемную силу, а потому более тяжелые.

3. Кормовое крыло правого борта: кормовые крылья также играют важную роль. Они являются «маневровыми» и отвечают за проворность!

4. Двигательная установка (видны впускные коллекторы и радиаторы): «гепард» получает энергию от двурядного радиального двигателя «Алесса» мощностью 950 лошадиных сил, что позволяет ему носиться со скоростью до 250 миль в час!

5. Вертикальные сопла: обычно располагаются сзади (см. № 7), но у CI-880 имеется один секрет. Во время взлета или посадки газы могут быть перенаправлены в дополнительные сопла, идущие вниз, что обеспечивает дополнительную подъемную силу, когда пилот особенно в ней нуждается.

6. Руль направления: на CI-880 установлено два руля направления, что обеспечивает лучший контроль на высоких скоростях.

7. Хвостовая балка: на нее не только монтируются рули направления – внутри полости расположено основное сопло, которое выбрасывает газы непосредственно назад, что дает энтомоптеру дополнительную тягу. В чрезвычайной ситуации топливо можно впрыскивать напрямую в горячее сопло, отчего «гепард» полетит практически как… ракета. Как мы всегда говорим – уж лучше они, чем мы!

8. Муфты сцепления: спросите любого инженера, создающего энтомоптеры, какая деталь самая сложная, и он, несомненно, ответит – муфты сцепления. Это чудо инженерии позволяет крыльям использовать сложные движения, как у летающих насекомых, причем делать это на невероятных скоростях.

9. Задние шасси полезны даже во время полета. Сразу после взлета они откидываются в стороны и выполняют функцию аэродинамических обтекателей, обеспечивая дополнительную подъемную силу. А сенцианцы умны!

10. Ракетная пусковая установка «Зевс»: у «Зевса» в колчане полно молний, которыми он готов поразить наземные цели – двадцать одна 60-мм ракета, каждая оснащена 3-килограммовой боеголовкой. Однако в зависимости от миссии их можно заменить четырьмя 50-килограммовыми бомбами, одной большой 250-килограммовой бомбой или сбрасываемым баком для увеличения дальности.

11. Кабина: пилот находится за пуленепробиваемым стеклом.

12. Дверцы ниши передней стойки шасси: в отличие от задних шасси, передние втягиваются в уютную маленькую нишу во время полета.

13. Передние шасси: первыми отрываются от земли и последними приземляются. Кроме того, передние шасси управляемы и могут поворачиваться, что упрощает передвижение по летному полю.

В следующем выпуске «Клэрион» —

Невероятная схема Ада в разрезе.

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

В которой Кабал ведет себя отвратительно и проявляет любопытство

Кабал точно знал, что скажет сенцианским властям.

На границе воздушного пространства Сенцы их приветствовали военные энтомоптеры. Когда пассажиры собрались в салоне, чтобы посмотреть, как истребители, взмахивая металлическими крыльями, промчатся мимо, капитан Штен попытался объявить, что энтомоптеры – это почетная охрана, которая сопроводит их до аэропорта Парилы, пока они летят над длинной возвышенностью, что разделяет Миркарвию и Катамению. Никто ни на секунду в это не поверил. Все знали, – или быстро узнали от попутчиков, – что эскорт должен был следить за ними. Никто не сказал, что произойдет, если аэросудно отклонится от курса на Парилу, но этого и не требовалось. Ракеты и пулеметы на энтомоптерах были не для виду. Хотя, возможно, то, что пилоты не ответили на приветственные взмахи, а холодно и сурово посмотрели на них, вызвало куда более дурное предчувствие, чем орудия.

– Чертовы сенцианцы, – фыркнул Кэкон, как всегда появившись некстати. – От них не убыло бы, попробуй они улыбнуться.

Невероятное лицемерие от человека, для которого улыбка могла стать фатальной. Но слушатели молча его приняли, не удостоив комментарием, поскольку ответ спровоцировал бы Кэкона продожить беседу – слишком уж высокая цена.

В общем, заявление капитана, что энтомоптеры – их почетная охрана, никого не обмануло, как и дополнительное объявление о том, что они остановятся в Париле на целый день, чтобы пассажиры могли размять ноги и посмотреть достопримечательности. Все прекрасно понимали, что сенцианские офицеры осмотрят каждый закоулок корабля в поисках военного груза для Катамении. То есть прошерстят тонны продовольствия, которые должны были спасти катаменцев от голода, а значит, проверка затянется. Сколько мешков с картошкой можно насадить на штык в один день?

Стыковочные маневры шли медленно, но верно – главное было «не делать резких движений». Энтомоптеры выстроились чуть позади «Гортензии», готовые ринуться вниз и обстрелять судно, если что-либо в его действиях покажется лидеру эскадрона подозрительным или опасным. Капитан Штен не намеревался давать им повода и передавал сигнал о каждом повороте или изменении скорости прямиком на станцию. Пассажиры, да и, пожалуй, члены экипажа с облегчением вздохнули не столько потому, что закончилась сложная посадка, а от того, что их больше не грозились изрешетить из пулеметов или взорвать ракетами.

Кабал стоял возле одного из длинных окон салона. Он наблюдал за подлетом с оживленным интересом, особенно его внимание привлекла планировка аэропорта. Летное поле было обнесено рабицей, за ней, возможно, шла канава, скрытая невысокой изгородью. С внутренней стороны забора тянулась длинная полоска гудрона, которая заканчивалась двумя ангарами. Один, судя по всему, был для гражданской авиации, а второй отгораживал дополнительный забор с воротами – скорее всего, оттуда на патрулирование вылетали военные. Между взлетно-посадочной полосой и двумя стыковочными станциями (вторая пустовала) лежала небольшая полоска короткостриженной травы, метров триста в ширину. Стыковочные стойки располагались ближе к зданиям аэпопорта, чем к ангарам – энтомоптеры составляли лишь малую часть воздушного сообщения, если не по количеству, то по статусу. Все выглядело довольно практично. Даже слишком, по меркам Кабала. А ему хотелось уверенности, что план А поможет ему выбраться из аэропорта до того, как кто-то узнает правду о «герре Майсснере». Хотя сам план ему не особо нравился. Слишком уж часто придется иметь дело с властями Сенцы, и, если они не отреагируют так, как он предполагал, им достаточно будет всего лишь протянуть руку, чтобы арестовать его. Он надеялся, что в голове у него родится план Б попроще – что-нибудь вроде: прокрасться под покровом темноты через территорию аэропорта, – но высокий забор и присутствие военных растоптали эту надежду. Выбора не оставалось – план А со всеми его вероятными препятствиями оставался единственным. Раздираемый противоречивыми эмоциями, причем ни одна из них не была приятной, Кабал удалился в свою каюту, чтобы подготовиться.

Даже после того, как корабль замер в стыковочной станции, эфирные направляющие отсоединились, гироскопические левитаторы заглушили и опустили трап для пассажиров, высаживаться никому не разрешили. Пришлось долго и унизительно ждать, пока сенцианская таможня соизволит их принять. Пассажиры в салоне нетерпеливо ожидали, практически не разговаривая. Только Леони Бэрроу планировала закончить здесь свое путешествие, все остальные собирались размять ноги и взглянуть на Парилу, город, известный во всем цивилизованном мире своей историей, искусством и архитектурой. Даже самые ярые патриоты Миркарвии не желали прослыть варварами – пусть большинство ими и являлось, – а посему готовы были бродить по улицам, вооружившись путеводителями, и притворяться, будто ценят то, что видят.

Однако герру Майсснеру было необходимо повести за собой толпу, а в салоне он сделать этого не мог. Так что он воспользовался служебным люком, который вел из столовой, и оказался на верхней площадке винтовой лестницы, что спускалась вниз вдоль опорной стойки – близняшке той, по которой он впервые поднялся на борт «Принцессы Гортензии» в аэропорту императора Бонифация VIII в Кренце. Кабал порадовался, что они, похоже, были сконструированы по единой схеме, поскольку иначе он рисковал бы оказаться под днищем корабля, цепляясь одними кончиками пальцев, а уж таких аттракционов ему вполне хватило для одного путешествия.

Кабал быстро спустился, из багажа он взял лишь свой саквояж и трость. Вещи Майсснера могли остаться на борту «Гортензии», и Кабалу было все равно, если команда решит поделить их между собой. Он практически покончил с жалким госслужащим, чью личность ему пришлось изображать. Настоящего Майсснера он встретил лишь однажды, да и продлилось их свидание недолго, но того времени оказалось вполне достаточно, чтобы у Кабала сформировалась к нему стойкая неприязнь. А покопавшись в багаже Майсснера, его личных вещах и рабочих бумагах, Кабал понял, что тот был за человек и не мог дождаться, когда же сбросит мерзкую, ничем не примечательную личность госслужащего, как змея зудящую кожу.

Его перемещения не остались незамеченным сенцианцами, и они тут же отреагировали, чего Кабал собственно и ожидал, поэтому не удивился, когда в нескольких метрах от нижней ступеньки его встретил небольшой кортеж из суровых и серьезных таможенников. Их начальник собирался произнести что-то официозное и очевидное, но Кабал прервал его нетерпеливым движением пальца.

– Не здесь! – рявкнул он на опешившего офицера. – Не сейчас!

Он двинулся сквозь группу столь целеустремленно, что таможенники невольно расступились на две колонны. Кабал направился к зданию аэропорта, кортеж превратился в его свиту.

Когда они оказались в помещение таможни, Кабал многозначительно зыркнул на младших офицеров и прожигал их взглядом до тех пор, пока они не сдались. Уловив намек, старший офицер отпустил их взмахом руки, словно отгонял мух. В очередной раз он набрал воздуха в грудь, собираясь потребовать от Кабала объяснений, но тот вновь его опередил. Он вытащил из внутреннего кармана белый конверт, и сделал это так быстро, что раздался легкий треск, словно хлыстом ударили. Брови офицера поползли вверх, когда он разглядел миркарвианскую государственную печать на красном сургуче. Кабал провел пальцем под ней и сломал, прежде чем у того появился шанс рассмотреть ее получше и заметить, что она имеет низкий приоритет каталогизатора (первого класса).

– Когда я поднимался на борт «Принцессы Гортензии», мне вручили конверт, – заговорщицким тоном сообщил он офицеру. – Вы ведь понимаете, что… даже внутри моего правительства ведутся политические игры? Фракции и тому подобное. Одна из них оказалась замешана в определенных… процедурах, которыми не пристало заниматься цивилизованным людям, какой бы национальности они ни были.

Кабал извлек из конверта два сложенных пополам листа, которые положил туда менее часа назад, и передал их офицеру. Если происходящее до сих пор удивляло таможенника, то это изумление не шло ни в какое сравнение с тем, что отразилось на его лице, когда он прочел первые строки.

Он оторвался от текста и уставился на Кабала выпученными глазами.

– Некромант, – едва слышно прошептал он.

– Именно, – подтвердил Кабал. – Читайте дальше, читайте.

Офицер продолжил, и с каждой строкой чувствовал себя все более неуютно.

– Просто ужасно, – завершив чтение, заключил он, на этот раз более отчетливым шепотом.

Кабал надеялся, что офицер говорит о содержимом документа, а не о том, что в его руках подделка.

– Верно. Мне стыдно, что приходится обращаться к вам за помощью, вместо того, чтобы решить проблему в Миркарвии. Но люди, нанявшие этого… монстра, лишили меня такой возможности. Вы – мой последний шанс остановить их и не дать привести его планы в исполнение.

Офицер явно ничего не понимал. Он перечитывал документ снова и снова. Кабал подозревал, что его внимание особенно привлекли фразы «массовое воскрешение» и «армия мертвецов», что было приятно, поскольку именно с этой целью он их и включил. Они рождали сцены, в которых жертвы катаменского голода, ужасно воспитанные, как и любые катаменцы, да еще к тому же мертвые, и не просто мертвые, а катаменские зомби-мозгоеды – так вот они, спотыкаясь, переходили границу с Сенцой, чтобы высосать мозжечки сенцианских граждан, и все это под руководством наемника-некроманта, финансируемого миркарвианцами. Для офицера, чья работа заключалась в том, чтобы раз за разом спрашивать: «Провозите вещи, подлежащие декларированию?», это было уже чересчур.

Кабал дал ему еще несколько секунд, чтобы осознать, о чем идет речь, а затем сказал:

– Вам немедленно нужно проинформировать свое начальство! Мы должны раскрыть заговор и остановить их ради блага вашего народа и ради моей собственной души! Вы хоть понимаете, как это важно?

– Но кто? – почти умоляющим тоном спросил офицер. – Кого из начальства нужно проинформировать?

Вопрос застал Кабал врасплох. Он ожидал, что сенцианские таможенники окажутся куда более подготовлены к тому, чтобы противостоять отвратительным заговорам своих соседей.

– Разве не вы будете контролировать обыск «Принцессы Гортензии»?

Таможенник покачал головой.

– Нет. Нет. Этим занимаются военные. Мы всегда ожидаем неприятностей от миркарвианских ублю… От миркарвианских кораблей, поэтому направляем военных, чтобы у них не было соблазна совершить что-нибудь неблаговидное.

Военные. Ну конечно.

– Тогда отнесите этот отчет в военный ангар вахтенному офицеру. И немедленно! Сейчас же! Мы теряем время!

Таможенник сделал несколько нерешительных шагов к двери, затем замер, колеблясь. Кабал позволил себе выразить некоторое нетерпение. В сложившихся обстоятельствах реакция была вполне естественной, а кроме того, ему от этого полегчало.

– Да что еще, ради бога?

– Не могли бы вы пойти со мной? – проблеял таможенник. – Пожалуйста?

Таможня и военные не слишком ладили, поэтому присутствие настоящего миркарвианского агента значительно помогло бы, когда офицер принялся бы объяснять суровому подполковнику авиации, что катаменцы и представитель миркарвианской элиты планировали нелегальную массовую иммиграцию в Сенцу воскрешенных канибалов.

– Пойти с…? Невозможно! Мне нужно вернуться на корабль, прежде чем они заметят мое исчезновение. – В голову ему пришла удачная идея, так что Кабал добавил: – Они уже убили двух агентов за время путешествия. Не хочу стать третьим. Вы меня понимаете?

Офицер не понимал, но упоминание об убийстве вызвало волну ответственности, что поднялась до подбородка, а затем и до носа. Он отчаянно желал передать дело старшим по званию – тем, кто на самом деле будет знать, что делать с полученной информацией. В идеале, военным. Тогда, если они напортачат, и в Сенцу ворвутся ненасытные зомби, он сможет с чувством собственного превосходства сказать: «Типично для чертовых военных. Ничего не могут правильно сделать» – за несколько секунд до того, как его проглотят.

Поэтому, когда таинственный человек из Миркарвии направился к выходу с тем, чтобы предположительно скрытно вернуться на борт «Принцессы Гортензии», таможенник собрался с духом и пошел к военным. Через минуту после того, как он скрылся, таинственный человек из Миркарвии прокрался обратно в помещение и, обнаружив, что там, как он и надеялся, никого нет, беззаботно и спокойно прошествовал в зал прибытий.

Когда ожидание затянулось настолько, что нарушило все допустимые границы неуважения и стало невыносимо скучным, сенцианцы поднялись на борт «Принцессы Гортензии». Капитан Штен с тревогой обнаружил, что таможенная проверка с поддержкой военных теперь вдруг превратилась в исключительно военную операцию: солдаты с винтовками наготове заняли свои позиции.

К Штену подошел лейтенант и четко поприветствовал его. Штен ответил тем же, только медленнее и хмурясь в присутствии неожиданной угрозы.

– Почему эти люди вооружены, лейтенант? – тихо спросил он, не желая, чтобы его слова достигли ушей пассажиров.

Лейтенант вытащил несколько листов бумаги из изумрудного, как павлиньи перья, жилета и протянул их Штену, чтобы тот мог прочесть первым. Завидев шапку документа, Штен потребовал разъяснений:

– Где вы его взяли? Это официальный документ Миркарвии!

На лейтенанта слова не произвели никакого впечатления.

– Прочтите, сэр, – произнес он тщательно контролируемым голосом младшего офицера, у которого вдруг появилась власть над старшим офицером из другого ведомства, – с этаким стерильным уважением. Штен поморщился, но сдержал гнев и продолжил читать. Через несколько строк его возмущение сменилось изумлением.

– Невозможно! Не верю! Не могу поверить! Я отказываюсь в это верить!

Лейтенант наслаждался происходящим, но не показывал этого. Он сложил листы и убрал их в карман.

– Тогда вы не верите собственному правительству, капитан. Как вы сами заметили, это официальный миркарвианский документ. – Он повернулся к солдату, который изучал полетный лист: – Сержант, вы уже нашли подозреваемого?

– Почти, сэр. – Он оглядел салон и обратился к капитану: – Здесь все пассажиры, сэр?

– Да, – рявкнул Штен. – Сами посмотрите. Хотя, погодите. Нескольких не хватает. Я собирался поговорить с…

– Мы знаем о смертях, капитан, – сообщил лейтенант. Он взял путевой лист и список пассажиров у сержанта и, не обращая внимания на шок, отразившийся на лице Штена, стал смотреть по сторонам, чтобы сопоставить имена с возможными кандидатурами. Потом медленно прошелся среди пассажиров, которые не понимали, что происходит, но не сомневались – что-то все же не так, а потому слегка отодвигались от лейтенанта, словно тот был заразным или собирался втянуть их в салонную игру.

– Вы синьор Кэкон? – он остановился.

Но то был не Кэкон. То был синьор Харльманн, на лице которого отразилось облегчение от того, что он не Кэкон. Харльманн указал на настоящего Кэкона, который, в свою очередь, съежился под холодным взглядом лейтенанта. Лейтенант медленно направился к Кэкону, правда, на полпути снова остановился и сверился со списком. Повернувшись направо, он глянул на леди Нинуку:

– Вы… синьорина Бэрроу?

Нинука не успела ответить, потому как возмущенная мисс Амберслей выпорхнула вперед и приняла позу боевой наседки.

– Она совершенно точно не мисс Бэрроу, молодой человек! – заявила компаньонка ее светлости самым суровым тоном. – Перед вами леди Орфилия Нинука, и я бы попросила вас выказывать ей соответствующее уважение. Вон там, – она кивнула в сторону мисс Бэрроу, – мисс Бэрроу.

Лейтенант посмотрел в указанном направлении без особого интереса.

Мисс Бэрроу все это время гадала, к чему был этот подсчет голов. Как сенцианцам удалось узнать про смерти? Очевидно, что капитан им ничего не сообщал. Возможно, Кабал был прав, полагая, что на борту тайные агенты и, похоже, не только миркарвианские. Кстати о Кабале – куда он запропастился? Она вдруг сообразила, что не видела его с тех пор, как они подлетали к аэропорту.

– Синьорина Бэрроу? – обратился к ней лейтенант.

– Ммм? – Леони все еще витала в своих мыслях. Возможно, в происходящем не было ничего таинственного. Возможно, все было связано с Кабалом. – Да. Да, я – Леони Бэрроу.

– Перфетто! – лейтенант щелкнул пальцами и лениво указал на нее. Солдаты тут же вытянулись по стойке «смирно». Мисс Бэрроу вдруг обнаружила, что на нее смотрят дула шести винтовок.

– Что? – она поборола желание подпрыгнуть от удивления, поскольку рациональная часть ее мозга боялась – и не без оснований, – что такое поведение может дать солдатам повод открыть огонь. Она медленно покачнулась на носках, стараясь сделать это так, чтобы движение не выглядело опасным.

– Я по-прежнему не верю! – пророкотал капитан Штен.

– Да что… что все это значит? – мисс Амберслей встрепенулась еще сильнее, чем несколько мгновений назад. – Вы не можете направлять на нее ваши кошмарные пушки! Она… она англичанка!

Лейтенант проигнорировал ее. Он подошел к мисс Бэрроу и замер, демонстративно изогнув губы в насмешливой улыбке, дабы у той не осталось сомнений, что над ней глумятся.

– Синьорина… Леони… Бэрроу. – Он произнес ее имя так, будто оно было явной и стопроцентной ложью. – Или мне лучше называть вас. – Секунды тянулись, а лейтенант получал удовольствие от всеобщего напряжения, зная, что его гражданская публика – бедные несведущие глупцы – вытягивала шеи и ловила каждое слово. Он позволил им помучиться еще один миг, а затем выдал: – Иоганна Кабал… Некромантка!

Все хором охнули, включая только что разоблаченную некромантку.

– Вы все перепутали, – сумела выдавить Леони наконец.

Лейтенант понимал, что не может усмехнуться сильнее, потому как это будет выглядеть совершенно глупо, поэтому помотал головой для пущего эффекта.

– Неужели? Посмотрим. Вы арестованы за преступления против человечества, природы и Бога. Прежде всего, – за незаконную практику некромантии. Вы можете ничего не говорить, но все, что вы скажете, будет запротоколировано в качестве свидетельства и может быть использовано в суде. У вас есть право на юридического консультанта во время допроса и последующего слушания. Вам понятны ваши права?

У мисс Бэрроу пресохло в горле. Первоначальное изумление прошло, она понимала, что попала в большую беду. Иоганна Кабал? Они явно искали Иоганна Кабала, но при передаче информации каким-то образом закралась ошибка, и они считали, что мужчина на самом деле женщина. Где, кстати, носит этого Кабала? Мысли разбегались, и то, что ее травил самодовольный хлыщ в армейской форме, ничуть не помогало. Лейтенант продолжал спрашивать – поняла ли она свои права? Поняла ли она? Она почти согласилась, когда между ней и офицером выросла мисс Амберслей.

– Она – АНГЛИЧАНКА! – кричала крохотная мисс Амберслей сенцианцу в лицо. – Как вы смеете столь безобразным образом клеветать на английскую леди, вы… вы… иностранец!

Лейтенант смерил взглядом разошедшуюся женщину и поднял бровь с чрезвычайно надменным видом:

– Ах, синьора, здесь вы – иностранцы.

Нет для англичанина более жалящего оскорбления, чем услышать, будто они – иностранцы, поскольку это полностью противоречит правде. Ибо вся Вселенная принадлежит англичанам, а они позволяют остальным селиться тут и там, поскольку их обязывает национальное благородство.

Если бы взглядом можно было убить, лейтенант превратился бы в пыль в ту же секунду, вместе со всей его родней на семь поколений назад, попавшей под ретроспективный удар. Но взглядом убить нельзя. Поэтому, несмотря на все усилия мисс Амберслей, лейтенант остался жив и демонстрировал свое самодовольство.

– Вы злой человек, – медленно произнесла мисс Амберслей, умудрившись даже «вы» превратить в кошмарное ругательство. Она демонстративно повернулась к нему спиной и заговорила с мисс Бэрроу.

– Вам не стоит беспокоиться, дорогая, – затараторила она, хватая ее ладони. – Этот нелепый игрушечный солдатик явно сделал глупую ошибку. Я первым делом отправлюсь в Британское консульство и проинформирую их о случившемся. Прошу, не тревожьтесь. Помощь уже в пути. Не вешайте голову, мисс Бэрроу. Мы им еще покажем!

Во время путешествия у мисс Бэрроу не было времени на щебет и ужимки мисс Амберслей, но в том, как эта хрупкая женщина верила в ее невиновность и в то, что правда восторжествует, было что-то трогательное. Ком в горле мисс Бэрроу стал больше. Что бы ни случилось, она могла рассчитывать как минимум на одного союзника в этом испытании.

– Спасибо, – сумела выдавить она. – Спасибо, мисс Амберслей. Я буду держаться.

Лейтенант пренебрежительно фыркнул. Трепет, вызванный необычной ситуацией, сходил на нет. Он надеялся на перестрелку, на сражение с зомби. А две англичанки, ведущие себя друг с другом совершенно по-английски, вызывали у него скуку. Он отдал приказ сержанту, и синьорину Иоганну Кабал, некромантку, пользующуюся дурной славой в определенных кругах, взяли под арест и вывели с корабля в сопровождении солдат.

Тем временем, герр Иоганн Кабал, подлинный некромант, пользующийся дурной славой в определенных кругах, бродил по улицам Парилы и обдумывал свой следующий ход. Его план изначально заключался в том, чтобы выбраться из города как можно скорее. Спешил же он из-за опасений (пусть даже это и было маловероятно), что мисс Бэрроу заявит: «Я невиновна! Этот документ подделка! На самом деле вы ищете Иоганна Кабала, который выдает себя за Герхарда Майсснера, миркарвианского госслужащего!» – на что сенцианцы ответят: «Действительно! Так и есть! За ним!» По этому зловещему сценарию в течение нескольких минут город взбунтуется, и Кабала очень быстро арестуют. Такой вариант развития событий ему не нравился, и он предпочитал не думать о нем слишком долго, в том числе и потому, что считал маловероятным. Подделка вышла неплохого качества и заставит власти какое-то время сомневаться в словах мисс Бэрроу, как бы убедительно она ни заявляла о своей невиновности. Они могут ей поверить, но отпустить без твердых доказательств ее честности и хорошей репутации было бы халатностью с их стороны. Лучше уж задержать невиновного человека на день-другой и потом извиняться, чем выпустить некроманта на свободу. День-другой, затем… Вот и вся фора, которая у него имелась. Попытавшись покинуть город слишком поспешно, он привлечет внимание, так что какое-то время придется потратить на то, чтобы усложнить жизнь преследователям, которые, несомненно, пустятся по его следу, когда властям Сенцы наскучит небольшая шутка, что он с ними сыграл. С ними и мисс Бэрроу.

В груди у него ворочалось неприятное чувство, скорее всего бывшее уколами совести. Он радовался, вернув свою душу, но чувство вины очень утомляло. Почему надоедливый внутренний голос мучил его за то, что он поступает так, как необходимо? Еще и доселе незнакомое ощущение прибавилось – надежда, что с Леони все будет в порядке. Он понятия не имел, почему его это беспокоило. Ей всего-то причинили незначительные неудобства. Да он убивал людей и за куда меньшие доставленные неприятности. Леони должна быть благодарна. Внутри вспыхнуло легкое негодование и гнев на нее, что тоже насторожило Кабала своей иррациональностью. Он усилием воли заставил себя выкинуть все эти мысли из головы, напомнив себе, что времени у него в обрез, а мисс Бэрроу скоро отпустят – и настроение у нее при этом будет не слишком хорошим, – а ищейки пойдут по его следу.

Итак, Кабал определился с планами. Первым делом стоило провести черту между собой и сброшенной личиной Майсснера. Для этого необходимо было избавиться от миркарвианского акцента, который он выработал, причем, похоже, очень успешно, поскольку ни один коренной миркарвианец никак его не прокомментировал. Кабал решил усилить то, что осталось от его гессенского говора, и предстать туристом из Германских земель. Он зашел в книжный магазин и заглянул в отдел географии, где почерпнул нужную информацию, чтобы подкрепить свою легенду. Он остановился в гостинице в маленьком городе Эскалти, что в пятнадцати километрах. Там ему показалось немного скучновато (он решил сыграть на дружеском соперничестве местных с эскалцами), и он упросил подвезти его до Парилы, понимая, что обратно придется добираться самостоятельно. Не могли бы вы подсказать, где находится ближайшая станционе железнариа, битте?

Естественно, Кабал не собирался отправляться в провинциальную дыру вроде Эскалти. Вместо этого он затеряется в городе вроде Дженина до тех пор, пока не найдет способ пересечь границу. Вряд ли это окажется чересчур сложно: Сенца особо ревностно охраняла восточные границы со своими ненадежными соседями миркарвианцами и катаменцами, но на западе все было совершенно по-другому.

Ему также придется сменить облик – сия перспектива не слишком радовала. Он переоденется, добравшись до города, а пока надо добыть специальные вещества, которые позволять изменить цвет волос. Он, естественно, не собирался покупать готовую краску – полицейским достаточно задать пару вопросов в нужном месте, и тут станет известно, что он прячется, перекрасив волосы. Более того, они будут знать даже оттенок. Куда лучше изготовить собственную. Он научился синтезировать краску для волос несколько лет назад, когда понял, что подобный навык может пригодиться. На взгляд Кабала, лучше было потратить несколько дней на изучение, а потом раз в год просматривать записи, чем оказаться на виселице только потому, что он слишком похож на себя. Раз уж самой запоминающейся чертой его внешности были очень-очень светлые волосы, то, как только он сменит цвет, описания окажутся не так полезны. Кабал умел изготовлять краску из самых простых химических веществ, – она придавала его волосам убедительный каштановый оттенок. Стоит помыть голову четыре-пять раз теплой водой с хорошим шампунем и большим количеством белого уксуса, и цвет смоется. Пахнуть от него будет как от соленого огурца, а волосы станут похожи на солому, но и это пройдет, если мыть голову смягчающими средствами. Пиво и сырые яйца хорошо себя показали.

Он посетил банк и обменял британские банкноты, припрятанные в подкладке саквояжа, на сенцианские лиры (кассиру он почти правдиво сказал, что путешествует), а после нашел аптеку и скобяную лавку с хорошим ассортиментом, где закупил все необходимое для изготовления краски. Кабал не собирался делать ее в Париле – план заключался в том, чтобы смешать ингридиенты в туалете поезда по дороге в Дженин и на платформу сойти другим человеком. Сейчас купленные товары дежали у него в сумке, а сам он гадал, стоит ли обзавестись новой одеждой до отправления. Шанс, что полицейские получат более точное описание его внешности, был слишком велик. Но он мог приобрести что-то броское и запоминающееся и при первой же возможности сбросить эту одежду. Даже если полиция проведает о покупке, они сочтут это за попытку радикально изменить внешность и включат в полицейские сводки – тогда его описание будет еще более неточным. Кабалу подобное положение вещей показалось приемлемым. Он бродил по улицам, разыскивая места, где продавали бы оранжевые рубашки с рюшами, и вдруг остановился возле одной витрины. В отражении он заметил знакомую фигуру на противоположной стороне улицы, чуть позади, но она тут же скрылась в переулке.

Преследовавшая его на борту корабля паранойя постепенно отступала – Кабал почти убедил себя, что нет никакой армии тайных агентов и множества переплетающихся заговоров, ему почти удалось забыть о них и сконцентрироваться на одной-единственной опасности – полиции. Для некроманта умение сосредоточиться на главном было необходимым качеством, и Кабал с гордостью считал, что достаточно отработал навык и стал профессионалом в деле. Однако сейчас страх, что нечто ужасно запутанное, повлекшее за собой случайные смерти, продолжается, а он понятия не имеет, что это, навалился на него с отрезвляющей силой. Человек, которого он увидел в витрине, был Алексеем Алоисием Кэконом, и Кабал не сомневался, что тот следил за ним.

Он обернулся, но увидел лишь пальто Кэкона, который спешно укрылся в переулке. Это затрудняло ситуацию: Кабалу требовалось еще полчаса, чтобы закончить с приготовлениями, прежде чем он сядет на поезд. Если Кэкон отправился за полицией, провернуть побег будет сложнее. На железнодорожную станцию тогда лучше носа не совать, да и основные дороги Парилы окажутся под наблюдением. Что ж, придется Кабалу, как говаривают сладкоречивые типы из правительства, принять оперативные меры. Что подразумевало прозаично всадить перочинный нож в бок Кэкону. Тяжело вздохнув, поскольку насилие в целом, и убийства в частности ему претили, Кабал отправился совершать жестокую расправу.

Блуждания по Париле позволили Кабалу составить в голове довольно точную карту города, поэтому он знал, что аллея, на которую свернул Кэкон, выведет того на виа Огрилла – зеленый проспект с множеством кафе и магазинов одежды. Быстрым шагом он направился вниз по той улице, на которой находился, – длинной и узкой виа Вортис, забитой книжными лавками, – чтобы перехватить Кэкона, когда тот появится на другом конце кривого переулка.

Однако на углу ему пришлось резко замедлиться и изобразить, будто он беззаботно прогуливается. Прямо напротив переулка офицер полици́и ди кварталло беседовал с официанткой придорожного кафе. Кабал мог лишь наблюдать и планировать быстрое отступление, когда Кэкон появился в конце переулка и направился прямиком к полицейскому. Однако, перейдя дорогу в нескольких метрах от кафе, он повернул налево и зашагал прочь от Кабала и от полицейского. Кабал тут же забыл о своем плане побега и с удивлением смотрел, как Кэкон уходит. Хотя нет, все было не так. Кэкон шел не наугад – напротив, он вполне целенаправленно двигался вверх по виа Огрилла в сторону перекрестка с виа Паче. Очень таинственно.

Кабал сверился с часами, проверяя, когда ему необходимо быть на железнодорожной станции, но любопытство брало верх над желанием бежать. Что такого задумал Кэкон? Он вновь посмотрел на циферблат, на этот раз собираясь с мыслями. У него было минут пять, чтобы проследить за Кэконом, потом поход по магазинам и путь на станцию окажутся в приоритете. Пожалуй, не так уж трудно будет идти за ним следом, оставаясь незамеченным: солнце практически зашло, бледные каменные здания поблескивали темно-синим. Что ж, хорошо, решил Кабал. Пять минут, но не более. Изображая человека, который наслаждается прогулкой по дороге с работы, он направился за Кэконом.

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ

В которой напряженность нарастает

Кэкон явно был не в настроении глазеть на витрины. Он целеустремленно шагал по виа Огрилла, затем у самого перекрестка с виа Паче перешел с правой стороны обратно на левую. Кабал без труда следовал за ним, при этом сам не проверял, есть ли за ним хвост, – все его внимание было сосредоточено на квартале впереди. Он увидел, как Кэкон скрылся за углом и полупрогулочным шагом в духе «Моя жена прикончит меня, если я опоздаю к ужину» поспешил следом. Однако за угол он поворачивал с опаской. Он по-прежнему не исключал, что Кэкон мог быть миркарвианским агентом и ждать в засаде, но его догадки оказались неверны. Кэкон быстро шагал по краю тротуара в пятидесяти метрах впереди, порой поворачивая голову вправо, словно выглядывал что-то или кого-то за линией зданий. Любопытнее и любопытнее.

Напротив церкви Сан Джованни Обезглавленного[12] находилась западная оконечность виа Вортис, где

Кабал впервые заметил Кэкона, и именно на эту улицу тот свернул. Кабал последовал за ним и заглянул за угол, его подозрения росли. Так целенаправленно ходить по кругу мог лишь человек, который проверял, нет ли за ним слежки. Правда, Кэкон ни разу не обернулся. В голову пришла другая идея: возможно, Кэкон следил за кем-то еще. Но тогда зачем кому-то ходить мимо одних и тех же зданий? Возможно, Кабал поступил неверно – возможно, вместо того, чтобы бегать за Кэконом против часовой стрелки вокруг треугольника из зданий до тех пор, пока ему не наскучит или пока не оторвутся подошвы на ботинках, стоило сменить направление и посмотреть, за кем же столь упрямо следовал Кэкон.

Нет, плохая идея, сообразил он спустя мгновение. В таком случае он шагнет прямо навстречу неизвестной добыче, если только речь шла о добыче, а не о вышедшем на охоту хищнике. Поэтому он решил подождать в засаде. Кэкон уже миновал конец переулка, по которому шел от виа Вортис к виа Огрилла, очевидно намереваясь добраться хотя бы до перекрестка на краю пьяцца Бьор, где они встретились. Кабала это вполне устраивало – он подождет в переулке, отталкиваясь от гипотезы, что третья персона пройдет по круговому маршруту по крайней мере еще один раз. Быстро темнело, чему он порадовался, поскольку это давало отличный шанс остаться незамеченными.

Он нашел темный угол между водосточной трубой и бочкой, наполовину заполненной обертками от еды, и как раз намеревался проверить, насколько хороший обзор открывается на виа Вортис, когда получил звонкую пощечину, от которой голова развернулась в сторону, а очки слетели. За миг, пока он поворачивал голову обратно, чтобы взглянуть на напавшего, Кабал осознал две вещи: первое – сумерки не настолько темные, как казалось в затемненных очках, и второе – Леони Бэрроу удалось невероятно быстро сбежать из-под стражи.

– Гутен абенд, фройляйн Бэрроу, – поприветствовал Кабал, с опаской глядя на нее, пока искал очки. Поскольку стало слишком темно, Кабал спрятал их в нагрудный карман. – Как приятно вас видеть.

Мисс Леони Бэрроу, в свою очередь, воспользовалась в его адрес чрезвычайно мерзким словом – так она не называла никого в своей жизни, даже ее отец, полицейский со стажем, слышал это слово всего несколько раз в жизни. А после пнула Кабала по лодыжке.

Кабал в целом крайне ценил чувство достоинства, особенно, своего собственного, поэтому ограничился всего двумя низкими прыжками, чтобы перетерпеть резкую пронизывающую боль.

– Да как вы посмели?! Как вы могли? Я дала вам шанс, и вот как вы мне отплатили? – кричала она. – Я могла сдать вас еще на борту корабля! В первый же вечер, как только увидела ваше бледное самодовольное лицо в салоне! Должно быть, я выжила из ума, раз этого не сделала! Мне нужно проверить голову!

Кабал лишь частично следил за ее монологом. Он понимал, что таинственный третий вот-вот пройдет мимо него по виа Вортис, и помнил, что в конце переулка, на виа Огрилла, стоит констэбль, который, если отвлечется от официантки, может задуматься над тем, что происходит ниже по улице. У него было нехорошее предчувствие, что мисс Бэрроу продолжит говорить. Ей нужно помолчать… точнее, ему необходимо, чтобы она замолчала, причем быстро. К некоторой его чести, он всего лишь несколько секунд раздумывал, не стоит ли пырнуть ее ножом и бросить в бочку. Он наметил смертельный удар в солнечное сплетение (а потом поворот и движение лезвия вверх, чтобы перерезать диафрагму и аорту), и даже сжал выкидной нож в кармане, но все-таки передумал.

Вместо этого он зажал ей рот левой ладонью и с силой прижал к стене. Внезапное движение застало ее врасплох, она повиновалась, и лишь взгляд выдавал тревогу. Глядя ей прямо в глаза, Кабал поднес указательный палец правой руки к губам и прошептал резко и эффектно «шшш».

Мисс Бэрроу укусила его за ладонь. Он отдернул руку с тихим проклятьем, которого не звучало с тех времен, как человечество истребило предыдущие расы – в основном за то, что их высказывания поражали даже пошлое воображение людей. А то, что произнес Кабал, даже этой давно исчезнувшей расе показалось бы слегка противным.

Он едва не ударил ее, но невероятным усилием воли сдержал жгучее желание причинить боль. Он стоял и гневно смотрел на нее, занеся руку. Она отшатнулась, но лишь слегка. Наконец, дрожа от сдерживаемой злости, Кабал опустил руку в перчатке и изучил ладонь.

– На перчатке остались следы зубов, – выдал он, поскольку не нашел ничего более вежливого. Она открыла было рот, но он приложил палец к губам. – Прежде чем вы издадите еще хоть звук, задайте себе два вопроса. Первый – а что бы вы сделали на моем месте? И второй – зачем я вообще прячусь в переулке? И нет, не потому что убегал от вас, что очевидно, раз уж я удивлен вашему освобождению и тому, как легко вы меня нашли.

– Жаль, что я не сказала о вас капитану.

– Если бы наши желания имели значение, ни вы, ни я не оказались бы тут, мисс Бэрроу. Вы согласитесь, что у меня не было выбора?

– Нет.

– Ладно. Перейдем ко второму вопросу. Если вы встанете рядом со мной, за бочку, я все объясню.

– За бочку? – теперь она смотрела на него не как на вселенское зло, а как на сумасшедшего.

– Да. И, пожалуйста, поскорее. Времени в обрез.

– Вы ведь не собираетесь пырнуть меня ножом? – спросила она, памятуя о том, как Кабал защищался, когда на него напали на борту «Принцессы Гортензии».

– Собирался, но это было бы невежливо. Поверьте, если бы я хотел убить вас, вы бы уже испустили последний вздох, а не сотрясали попусту воздух, надоедая мне своей болтовней. За бочку, пожалуйста. Сейчас же!

Потрясенная тем, что в голову Кабалу приходила мысль убить ее, но он отказался по логическим причинам, а не из чувства сострадания или морали, она позволила отвести себя в укрытие. Сидя на корточках, они настороженно наблюдали за виа Вортис в сгущающихся сумерках.

По прошествии минуты, когда бурлящее негодование чуть унялось, мисс Бэрроу спросила:

– Чего мы ждем?

– Не чего, – шепотом ответил Кабал. – Кого.

Она молча проанализировала его ответ, нашла, что информации недостаточно и спросила:

– Хорошо. Тогда кого мы ждем?

– Не знаю. Не торопитесь, мы скоро выясним. – Если Кабал и заметил недружелюбный взгляд, который бросила на него мисс Бэрроу, то ничем этого не выдал.

– Итак, – продолжила она с возмущением и сарказмом, – мы прячемся за бочкой в городе, который, я полагаю, ни один из нас прежде не посещал, и ждем неизвестного. За бочкой. Бочку я хотела бы особо подчеркнуть.

Кабал прикинул, не сообщить ли, что, если она предпочитает мертвее некуда оказаться в бочке, то еще не поздно это устроить, но передумал. Вместо этого он сосредоточил внимание на дороге и ждал, когда мимо пройдет подозрительный человек. К несчастью, для профессиональной паранойи Кабала, все выглядели подозрительными.

– Вон тот все ошивается здесь, – прошептал он, на что мисс Бэрроу ответила:

– Он метет улицу.

– Тот явно агент, – продолжил Кабал шепотом, на что мисс Бэрроу сказала:

– Слепой мужчина продает спички, карандаши и шнурки.

– Он хочет, чтобы вы так думали.

– В таком случае у него прекрасно получается. Смотрите, он уходит. – Она хлопнула Кабала по плечу. – Я даже не знаю, что здесь делаю. Мне стоит выдвинуть против вас обвинения. А не ждать не пойми кого в богом забытой аллейке Парилы. За бочкой. Да я с ума сошла. После всего, что вы сделали, – нет, я точно сошла с ума. Даже не беря во внимание все то, что вы натворили за свою жизнь, после того, как вы обошлись со мной сегодня. – Она взглянула на Кабала, поражаясь себе. – Почему я здесь?

– Все просто. Во-первых, мою уловку с подделанным документом, вероятно, быстро раскусили.

– Нет, – она устало покачала головой. – Похоже, вы слишком хороший фальсификатор.

– Да? – его лицо расплылось в улыбке, выражавшей легкое удивление. – Так вы, мисс Бэрроу… беглянка?

– Нет! Ничего подобного. Они проверили файлы и не смогли найти Иоганну Кабал, только Иоганна. Поэтому решили, что никакого заговора нет, просто бюрократическая ошибка. Сенцианцы очень прагматичны. Лейтенант, арестовавший меня, лично принес извинения. А затем пригласил с ним отужинать.

Кабал тихонько фыркнул.

– Очень прагматичные.

– Он был занят тем, что целовал мою руку, когда появилась мисс Амберслей в сопровождении половины Британского посольства. Ситуацию прояснили, они поинтересовались, не желаю ли я подать официальную жалобу.

– И что вы?

– Эм, нет, – похоже, она смутилась. – Мне показалось, это будет невежливо – как-никак он целовал мне руку. И все такое.

– И все такое? – с презрением повторил Кабал.

Она бросила на него гневный взгляд.

– Вы притворяетесь, будто вы настоящий ученый и всякие телесные ощущения вам чужды, а на самом деле вы ужасный маленький человечек, верно, Кабал?

У него не нашлось, что ответить, или, по крайней мере, не нашлось ответа, который он хотел бы дать, поэтому следующую минуту они сидели молча.

Кабал сверился с часами.

– Возможно, я неверно рассчитал, – сказал он. – Мы уже должны были его увидеть. На самом деле. – он посмотрел вдоль улицы, пока убирал часы, – …мы уже должны были увидеть Кэкона.

– Кэкона? С корабля? Я думала, вы не знаете, кого ждете.

– Я не жду Кэкона… Я жду человека, которого Кэкон преследовал.

– И кто же он? – мисс Бэрроу все больше терялась.

– Не имею понятия. Мне казалось, я это уже объяснил.

– Вы ничего не объяснили. Я впервые слышу про Кэкона. Зачем ему следить за кем-то?

– Не знаю, – раздраженно ответил Кабал. – Поэтому я и ждал, когда он пройдет мимо.

– Ничего не понимаю.

– Как и я. Думаете, я забавы ради прячусь в темных аллеях за бочками? Так вот – нет, – сказал он, предвосхищая следующий комментарий мисс Бэрроу, которая, он не сомневался, собиралась сказать, что это ее не удивило бы. – Что-то происходит, и это как-то связано с убийствами.

– Возможным убийством и самоубийством, вы хотели сказать?

– О, пожалуйста, – выдал Кабал с явным презрением. – ДеГарра убили по какой-то причине, затем, когда история с самоубийством не сработала, вину свалили на Зорука. Убийца подсуетился и устранил Зорука, прежде чем всплыли все изъяны, не понимая, что уже слишком поздно.

– Вы об алиби, которое предоставила ему леди Нинука? – уточнила мисс Бэрроу.

– Именно. У меня есть мысли насчет того, как расправились с ДеГарром, но убийство Зорука – другое дело. Чем больше я думаю об этом, тем более нелепой мне кажется идея Штена о лиге ассасинов.

– Навевает мысли о фокусниках и сценических постановках. Они готовы совершить самые невероятные инженерные подвиги, на что уходит добрая часть их возможностей, а на деле публика считает, что не стоило так стараться. Если что-то выглядит нелепым, это еще не значит, что оно не может быть правдой.

Кабал задумался над ее словами.

– В этом есть смысл. Причем он нарушает основы логики, которой я руководствовался до сих пор. Я назвал Штена дураком – правда, не столь многословно, – потому как идея с заговором призраков нарушала принцип бритвы Оккама. При выборе между простым и сложным объяснением правдой обычно оказывается простое. Вот почему я так долго верил в самоубийство Зорука. Я был идиотом. Между «обычно» и «всегда» целая пропасть. Взять хотя бы Иоганну Кабал – сейчас вы меня за это ненавидите, но через год еще посмеетесь, уверяю вас, – все предпочли поверить в некомпетентность, а не в подделку. А документ-то подделали. – Он серьезно посмотрел на нее. – И заговоры случаются. Я слишком часто с ними сталкивался, чтобы это отрицать. В государствах настолько крохотных, что брось монетку, и она пересечет дюжину границ, прежде чем остановиться, в этих странах, где все ненавидят соседей, странах, которые являются рассадниками интриг, заговоры встречаются повсеместно.

Леони Бэрроу странно посмотрела на него, в сумерках по ее бледной коже скользили синие тени, а глаза были темные и бездонные.

– Кабал. – прошептала она.

– Да?

– Как. – она умолкла и опустила глаза в поисках подходящего слова, а затем вновь посмотрела прямо на него. – Как вы превратились в такого засранца?

Кабал вздохнул. Он понимал, что мисс Бэрроу даже не думала его оскорблять. Впрочем, неважно – ответа у него все равно не было. Он снова оглядел улицу.

– Кэкон ушел, – сказал он. – Он не стал возвращаться этим путем. Можете вылезать из укрытия. Разве что, конечно, вам там понравилось.

Ей не понравилось, поэтому она поднялась, отряхивая пыль с юбки.

– Если кто-то увидит, как я в таком виде выхожу из боковой улочки вместе с вами, клянусь, я этого не переживу.

– Как и я, – не раздумывая, ответил Кабал. – Куда же он пошел? Посмотрим, удастся ли нам его найти.

Кабал вышел на виа Вортис и посмотрел в обоих направлениях. Ни следа герра Кэкона.

Мисс Бэрроу присоединилась к нему, хотя настроение у нее было нерадостное.

– Зачем? Он всего лишь маленький человечек, почему он вас так интересует?

– Вы его не видели. Он шел как человек, у которого есть миссия. – Кабал зашагал, и мисс Бэрроу пришлось поторопиться, чтобы нагнать его. – А он не тот, кого ассоциируешь с миссиями. Он странно себя вел, и, поскольку последние события показали, что все любопытное оказывается подозрительным, я хочу знать, что он задумал.

– О, да перестаньте, – она неверяще рассмеялась. – Только не говорите, что подозреваете Кэкона, этого мопса в плохом костюме, в том, что он ползал по вентиляции корабля и пытался выбросить вас за борт? Вы меня дурачите.

– Никого я не дурачу, – ледяным тоном возразил Кабал, затем поразмыслил. – Ну, разве что всех, кто считает, будто я миркарвианский госслужащий по имени Герхард Майсснер. Их дурачу. Однако сейчас я говорю искренне. Я не верю, что Кэкон напал на меня, это – правда, но я подозреваю, что он может знать, кто это сделал.

– Основываясь на чем? На мужской интуиции?

– Основываясь. – Кабал начал закипать от непрошенного сарказма, – …на высокой вероятности.

Они добрались до пьяцца Бьор, а Кэкона до сих пор нигде не было видно. Кабал посмотрел вверх по виа Огрилла и нахмурился, вспомнив о полицейском у кафе. Он повернулся к мисс Бэрроу и с явной неохотой протянул ей руку.

Она оценила его жест с такой же явной подозрительностью.

– Что это значит?

Кабал удержался от очевидных замечаний и сказал:

– Мы будем менее заметны, если изобразим людей, которые могут находиться в компании друг друга.

– Я не настолько хорошая актриса, Кабал.

– Я не прошу вас вести себя так, словно вы в восторге от каждого моего слова и сияете от счастья в моем присутствии…

– Что ж, неплохо.

– Достаточно, чтобы вы не смотрели на меня так, будто ненавидите.

– Нет, правда, я не настолько хорошая актриса. Почему вас вдруг это забеспокоило?

– Впереди кафе, рядом с которым стоит офицер, очень занятый тем, что халатнирует…

– Постойте. Нет такого глагола.

– Теперь есть. Не могли бы вы прекратить меня перебивать? Так вот, полицейский офицер – не хочу вызвать у него подозрения, если он вдруг решит поглазеть на что-то кроме официантки, в чем я сомневаюсь. В общем, если мы с вами сумеем не демонстрировать нашу враждебность в открытую, это очень поможет. Так вы возьмете меня за руку?

Мисс Бэрроу оглядела улицу, раздумывая. Затем улыбнулась Кабалу и протянула ладонь.

– С радостью, господин Кабал.

Кабал взял ее руку, и они направились к кафе как старые друзья – тот случай, когда леди самодовольно улыбается, а джентльмен при этом мрачен и хмурится. Кабал не совсем понимал, почему она вдруг согласилась идти с ним под руку, но решил, что это какое-то хитрое женское оскорбление, в котором он не разбирался, да и не желал разбираться. Только оказавшись недалеко от полицейского, он сообразил, насколько сглупил – он настолько сосредоточился на Кэконе, что счел полицейского пустячным неудобством, от которого можно себя обезопасить с помощью мисс Бэрроу. Только сейчас он вспомнил, что искать помощи мисс Бэрроу неподалеку от офицера закона, которого можно позвать на помощь, все равно что искать утечку газа с огнеметом.

Он считал, что достаточно хорошо изучил Леони Бэрроу и что ее больше заинтересуют действия Кэкона, чем возможность сдать его полицейским. Но он ведь выставил ее некроманткой и сдал военным – она до сих пор могла быть слегка расстроена этим.

Но было уже слишком поздно, чтобы ударить ее и сбежать. Поэтому, когда полицейский заметил, что у него появилась компания, Кабал коснулся шляпы, как мог убедительно улыбнулся и произнес: «Гутен абенд, офицер». Тот лишь на краткий миг задержал на нем внимание, Кабал даже не знал, стоит ему спокойно вздохнуть или оскорбиться. Будь у него на шее табличка с плакатом «Разыскивается»[13], полицейский и того бы не заметил. Вместо этого внимание офицера легко, подобно ртути в сосуде, скользнуло по нему и остановилось на Леони Бэрроу.

– Буона сера, синьорина, добрый вечер, – сказал он, не замечая Кабала в принципе. Если бы он обследовал места преступления и изучал подозреваемых с такой же дотошностью, с какой пытался определить семейное положение мисс Бэрроу, то стал бы капо делла полици́а – главой полиции – еще до тридцати. Но, судя по всему, ему это не светило. Полицейского абсолютно не интересовали нелепые жесты Кабала и его гримасоподобная улыбка: мозг его был занят тем, что пытался определить, кто интереснее – темная и страстная официантка или бледная и загадочная красотка, шагающая рядом с владельцем похоронного бюро, или клерком, или кто он там.

Мисс Бэрроу едва одарила полицейского взглядом.

– Добрый вечер, констебль, – сказала она и двинулась дальше. Кабал искоса посмотрел на нее, но она намеренно не замечала этого. Они не успели отойти далеко, как между полицейским и официанткой разразилась ссора.

Оказавшись на безопасном расстоянии от кафе, Кабал промолвил:

– Не знаю, благодарить вас или требовать объяснения.

Мисс Бэрроу сделала еще несколько шагов, прежде чем ответить:

– Надеюсь, вы остановитесь на первом варианте. Я сама не очень понимаю, почему не сдала вас, как следовало бы поступить с негодяем, вроде вас.

– Откровенно. Вы в данный момент цитируете отца?

Мисс Бэрроу предостерегающе подняла руку:

– Прошу вас, Кабал. Пожалуйста, не упоминайте отца – меня будет мучить чувство вины за то, что я не сделала, что должна, и не сдала вас со всеми потрохами. – Она прикрыла рот ладонью. – Даже мой отец так не выражается. Он бы еще понял, почему я не выдала вас миркарвианцам, – продолжила она, более не смущаясь. – Он не одобряет смертную казнь. Но он ни за что бы не понял, почему я не передала вас констеблю Дон Жуану, оставшемуся позади.

– Согласен, – Кабал вспомнил неумолимого Фрэнка Бэрроу. – Не думаю, что он одобрил бы.

– Только не воображайте, будто я сделала это потому, что больше не считаю вас монстром, Кабал. При иных обстоятельствах, вы бы уже оказались в тюрьме. Но. – Она остановилась, Кабал остановился следом. Она посмотрела на него, слегка хмурясь и совершенно серьезно. – Что-то происходит. Что-то… нехорошее. Ужасно-ужасно неправильное. Нечто злобное и жестокое поглотило ДеГарра и Зорука и прикончило бы вас тоже, если бы ему удалось. Оно хуже вас, Кабал. Я понимаю вас гораздо лучше, чем мне бы того хотелось, а потому знаю – вы не из тех, кто отправляется искать приключения на свою голову. Они сами вас находят. Кто бы или что бы ни стояло за событиями последних дней, оно создает проблемы. Такие, после которых находят трупы, и мне кажется, все это только начало. Я хочу остановить события, пока еще кто-нибудь не погиб.

– И как я вписываюсь в вашу охоту на монстров?

Она невесело улыбнулась.

– Пустить монстра по следу монстра, Кабал.

Она взяла его под руку и двинулась вперед. Кабал позволил утянуть себя следом – мысли его были далеко.

Когда они дошли до конца улицы, опустилась подлинная ночь. Мимо, зажигая газ в лампах, просеменил фонарщик: он явно не укладывался в график. Они посторонились, давая ему пройти, и свернули на виа Паче. Там почти никого не было – настала пора ужина.

– Куда теперь? – спросила мисс Бэрроу, когда они вступили в тень Сан Джованни Обезглавленного.

Кабал махнул куда-то в направлении конца виа Вортис.

– Пройдем по переулку до того места, где вы меня встретили, а затем откажемся от затеи, как от безнадежной. Кэкон или тот, за кем он следил, явно больше не бродят вокруг этого пятачка – их давно уже след простыл. После. – он сверился с часами, – …не знаю. Я собирался уехать из города, но опоздал на поезд. Полагаю, если попытаюсь сделать это утром без вашего разрешения, станции на всех маршрутах, ведущих из города, окажутся под наблюдением, как только вы сумеете предупредить полицейских?

– Правильно полагаете. Думаю, вы не ошиблись насчет Кэкона. Попытаем счастья на «Принцессе Гортензии». Возможно, он там. – Она шагнула вперед, но ее тут же потянуло назад, поскольку Кабал по-прежнему держал ее за руку. А он не двигался. Мисс Бэрроу с любопытством посмотрела на него. Он глядел вперед и почти не шевелился, ноздри раздувались. Секунду спустя он расслабился и, почувствовав на себе ее взгляд, посмотрел на нее в явном смущении.

– Что такое? – поинтересовалась она.

– Воздержитесь от легкомысленных замечаний. Вам, очевидно, нравится называть меня монстром, и я не собираюсь давать вам очередной повод, однако. – его ноздри снова раздулись, он вдохнул. – Однако… я чую кровь.

Она мгновение с изумлением смотрела на него, затем ради интереса принюхалась. Возможно, от слов Кабала разыгралось воображение, но ей действительно показалось, будто в теплом вечернем воздухе она чует теплый металлический запах. – Боже, думаю, вы правы. Откуда он исходит?

Кабал оглянулся.

– Полагаю, из… А, да, вы на нем стоите.

К чести мисс Бэрроу она воздержалась от мелодрамы и, отступив, изучила темную влажную полоску, протянувшуюся между булыжниками в конце маленькой темной аллеи, которая шла за церковью и выходила на дорогу. В желтом мерцании газовых ламп на высоких фонарных столбах полоска казалась маслянисто-черной.

– Да здесь полно крови, – сказала Леони довольно отстраненно, чего Кабал от нее не ожидал.

– Необязательно. Даже немного крови может утечь довольно далеко, – зная по опыту, ответил он печально.

В качестве доказательства своей версии мисс Бэрроу опустила носок туфли в лужу. Тот ушел довольно глубоко: полоска стекала в выемку из-под булыжника, образовав там глубокую лужу.

– Здесь полно крови, – повторила она, и Кабал не мог с ней спорить. Натекло что-то около литра, а люди обычно сильно огорчаются, когда теряют столь значительную часть жизненно важной телесной жидкости. Или умирают.

– Там след, – указал он. След состоял не из капель. Кровь стекала вниз по дорожке, а в метре от них было большое размазанное пятно. Не требовалось особых талантов криминалиста, чтобы понять – истекающий кровью человек в том месте упал и пополз дальше. – Странно. Если бы меня серьезно ранили неподалеку от оживленной улицы, я бы направился в ту сторону, чтобы найти помощь. Да, сейчас там тихо, но все равно это лучшее решение.

– Вы бы так хорошо соображали сразу после ранения? – мисс Бэрроу медленно двинулась вверх по дорожке, идя по следу.

Кабал не знал. Он сомневался, стоит ли им вмешиваться.

– Мы с этим никак не связаны. Нам стоит убраться отсюда.

– Нет. Кого-то серьезно ранили. Человеку требуется помощь.

– Помощь? Посмотрите, сколько здесь крови, женщина. Этот человек мертв. Повторяю – нужно уходить.

Она остановилась и обернулась к нему. В темноте Кабал не мог прочесть выражение ее лица, но ее неподвижность странным образом тревожила его. Когда она заговорила, голос был уставшим и пренебрежительным, но ему почудилось что-то еще, что-то, чего он не сумел идентифицировать. Возможно, отвращение. Или разочарование.

– Тогда идите, Кабал. Прочь. Хватит с меня вас. – Она повернулась к нему спиной и пошла дальше по кровавому следу.

Кабал наблюдал за ней, не в силах сделать хоть что-то: ни придумать остроумное возражение, ни сказать что-то глубокомысленное относительно их необычных отношений, ни уйти с достоинством. Он открыл и закрыл рот в нерешительности, но, поскольку мисс Бэрроу повернулась спиной к нему, она не могла видеть даже этого. Прошло секунд тридцать, а он по-прежнему стоял и бездействовал. Ей надоело, что на нее глазеют. Она еще не успела уйти далеко: в полумраке кровь было все сложнее различить.

– Проваливайте уже. Вы мне свет загораживаете. Если не собираетесь…

Раздавшийся из темноты стон заставил ее развернуться и тихо вскрикнуть от удивления. Низкий звук, полный страдания, едва походил на человеческий голос, но Кабал, имевший значительный опыт в подобных делах, тут же распознал в нем человеческие интонации. Похоже, он ошибся, заявив, что донор размазанной по мостовой крови умер, хотя, судя по звукам, через несколько минут это станет правдой. Проверив, что нож легко выходит из кармана пиджака, Кабал последовал за мисс Бэрроу, которая быстро – насколько позволяла темнота – двинулась вперед.

Через несколько шагов она остановилась.

– Это недалеко, – прошептала она, настороженно прислушиваясь. – Здесь черный ход.

Кабал услышал, как она вертит ручку двери.

– Но он заперт.

Он встал рядом с ней. В полумраке очертания двери были едва заметны. Чуть дальше имелось узкое, закрытое ставнями окно.

– Уверены, что стон шел отсюда? – тоже шепотом спросил он.

– Должно быть. – Она сощурилась, вглядываясь в темноту позади него. – Не думаю, что тут есть что-то еще. Похоже, дальше идут глухие стены. – Она проверила землю впереди, а затем деловито повернулась к Кабалу. – Камни дальше нелипкие, след заканчивается здесь. Нам нужно попасть внутрь. Вы умеете вскрывать замки?

– Нет, – кратко ответил Кабал и выбил дверь ногой. Он шагнул внутрь и замер в темноте, проверяя карманы. Мисс Бэрроу услышала треск, затем в руке Кабала зажглась спичка. Он тут же отвел ее в сторону, чтобы внезапный свет не ударил по глазам, а затем заслонил ладонью. В отраженном от стен сиянии они увидели, что дверь ведет в узкий коридор. Он заканчивался лестницей, поднимавшейся на один пролет, а затем уходящей влево. В неровном свете казалось, будто коридор расширяется у подножия, виднелся намек на еще одну дверь, которая вела в жилые помещения. Справа располагался комод с подносом, на котором стояла свеча в подсвечнике. Дверь слева была наполовину открыта. Кабал взглянул на пол – кровавый след извивался между его ступней и уходил в комнату. На беленой штукатурке внизу дверного косяка виднелся размазанный кровавый отпечаток ладони.

Кабал зажег свечу и поднял ее. Он встал у приоткрытой двери и искоса бросил взгляд на мисс Бэрроу – в нем читалась лишь мрачная необходимость. Затем его вниманием снова завладела дверь. Кончиками пальцев левой руки в перчатке он легко толкнул ее.

Глава ТРИНАДЦАТАЯ

В которой Кабал обращается к некромантии, а пути героев расходятся

Кэкон видал лучшие дни. Говоря строго, все дни до сих пор были лучше, поскольку сегодня какая-то недобрая душа воткнула в него и повернула длинное тонкое лезвие.

Он лежал в темной луже собственной крови посреди полупустой комнаты. Кабал возвышался над ним. Он подметил бледность и то, как медленно каплет кровь на половицы, а также легкое подрагивание век. Кэкон готовился отдать богу душу.

– Боже мой, Кабал! – мисс Бэрроу пронеслась мимо него и опустилась на колени рядом с распростертым телом. – Что вы стоите? Он еще жив!

Кабал собирался сказать: «Ненадолго», но прикинул, что тогда она опять начнет на него кричать, а без этого он вполне мог обойтись. Поэтому, подметив, что окна закрыты ставнями, он пустил газ в две лампы и осторожно зажег их свечой. По крайней мере, теперь Кэкон умрет при более-менее сносном освещении.

Тем временем мисс Бэрроу с достойным восхищения пренебрежением к приличиям расстегнула пиджак Кэкона и разорвала рубашку. Несмотря на обилие венозной крови на груди, ножевое ранение было заметно сразу. Из-за поворота ножа узкий разрез раскрылся и напоминал жаберную крышку слепоглазки-альбиноса, слабо поднимающуюся и опускающуюся в такт затухающему биению сердца. Мисс Бэрроу оторвала кусок рубашки, свернула в толстый тампон и сильно прижала к ране, пытаясь силой рук удержать душу Кэкона в теле.

– Сделайте что-нибудь, Кабал! Хоть что-нибудь! Приведите помощь! – Она взглянула на него, и тут Кабал понял, что ей не доводилось видеть, как умирают люди. По телу пробежала дрожь, когда он вспомнил свой первый раз – он тоже стоял на коленях и хотел вернуть человека к жизни. Не сумел. Теперь он стоял, не шелохнувшись, и видел признаки неизбежной, неминуемой смерти. Мисс Бэрроу смотрела на него, и в глазах ее блестели слезы, а ведь Кэкон ей даже не нравился. – Сделайте что-нибудь, Кабал. Пожалуйста!

Он опустился на колени с другой стороны, машинально держась подальше от крови, и наклонился.

– Алексей. Алексей! Вы меня слышите?

Веки Кэкона дрогнули, зрачки под ними закатились, как у пьяного. Кабал схватил его голову с одной стороны и подушечкой большого пальца отодвинул веко наверх. Мисс Бэрроу собиралась высказаться по поводу столь грубого обращения, но Кабал утихомирил ее одним взглядом. Она умолкла – до нее, наконец, дошло, что человек умрет, и они ничего не могут поделать.

– Алексей Кэкон! Послушайте! – громко и четко произнес Кабал тому в лицо, требуя ответа. – Кто это с вами сделал? Кто заколол вас? Кэкон? Отвечайте!

Тот попытался, действительно пытался. Он собрал остатки сил и старался выдавить слова изо рта, казалось бы, всегда готового болтать без умолку. Но теперь он не слушался – челюсть отвисла, язык упрямо не двигался. Ему до ужаса хотелось пить, но он не мог попросить воды, не мог попросить ни о чем. Темные силуэты над ним, которые могли оказаться людьми, становились еще темнее. Кэкон дико устал и невыносимо хотел пить. Он немного поспит, а воды попросит, когда проснется, потому что мы всегда просыпаемся после сна. Так он и умер.

Какое-то время они наблюдали за сценой – Кабал в глубокой задумчивости, мисс Бэрроу не зная, что делать. Она неловко поднялась и села на стул с прямой спинкой, стоявший у окна.

Кабал этого, казалось, не заметил. Он еще немного помолчал, затем закрыл Кэкону глаза и опустил его голову.

– Типично, Кэкон. Не только для вас – для всей нашей незадачливой расы. То назойливо треплемся ни о чем, а когда появляется шанс сказать что-то важное – не можем. Типично.

Он встал, отряхнул колени.

– Но так дело не пойдет. Нам нужно знать, кто его убил.

– Нам? – мисс Бэрроу слишком устала и расстроилась, чтобы говорить с энтузиазмом. – Нужно?

– Хорошо. Мне нужно. Скорее всего, произошедшее связано с событиями на корабле – получается, тот, кто убил герра Кэкона, может быть тем, кто пытался расправиться со мной. Мне не нравится, когда враги прячутся в тени, они имеют дурную привычку нападать оттуда. Я должен разобраться с этим делом, прежде чем смогу двигаться дальше.

– Хорошо-хорошо. – Мисс Бэрроу казалась ужасно изможденной. Кабал узнал признаки шока. Он мог ей помочь, но тогда это отвлекло бы его от поисков. – Нам нужно найти убийцу. Хорошо. Как мы это сделаем?

– Степень по криминалистике не подсказывает вам решение? – спросил он.

Она не отреагировала на уловку. Едва ли она ее заметила.

– Я еще не закончила обучение. Я не знаю, что делать. Не знаю. – Она обвела комнату апатичным взглядом, словно впервые осознала, где находится. – Снимем отпечатки пальцев? Не знаю.

– Отпечатки пальцев – фу. Они зачастую полезны, но мы знаем, что жертву закололи снаружи и он сам приполз сюда. Сомневаюсь, что напавший вообще здесь был. – Кабал осмотрел комнату. Дом был странный, едва обставленный мебелью и, скорее всего, нежилой. Он нахмурился.

Мисс Бэрроу раздумывала о том же.

– Что это за место? Кто здесь живет? Мне кажется, никто. Воздух затхлый, везде пыль.

Кабал ничего не ответил. Вместо этого он взял подсвечник, снова зажег свечу и вышел из комнаты. Мисс Бэрроу осталась один на один с трупом. Ей стоило бояться или по крайней мере испытывать трепет в присутствии смерти – последней великой тайны. Но тело принадлежало Кэкону, а он и после смерти был столь же невпечатляющ, как при жизни. Леони сидела, глядя на него, и думала, что тело теряет все человеческие признаки, стоит испустить последний вздох – исчезает пульс, биение, подрагивания, движения. Труп выглядел жалким, поскольку вызывал жалость. Она сочувствовала ему так, как не сочувствовала никому прежде. Все надежды и мечты погасли, потенциал исчез. Если бы она только могла взмахнуть волшебной палочкой и заставить его снова дышать, это был бы величайший из всех даров, что можно получить.

Вернулся Кабал, вырвав ее из мечтаний.

– Я нашел это, – он протянул ей ключ на кольце. – Он подходит к замку. Второй в связке имеет тот же рисунок, что и ключи от кают на «Принцессе Гортензии». Не удивлюсь, если он открывает люксовую каюту Кэкона.

– Получается, это дом Кэкона, – без интереса предположила мисс Бэрроу. Кабал поджал губы и собирался заговорить, но она вдруг оживилась – ее интеллект оправился от шока и прекратил свободное плавание, мозг снова заработал. – Но Кэкон миркарвианец. Откуда у него ключи от дома в Сенце?

Кабал в ответ поднял палец.

– Вот именно.

– И каков ответ…?

Он пожал плечами.

– Понятия не имею. Но знаю человека, который в курсе.

Мисс Бэрроу впилась в него горящими глазами.

– Кто?

Кабал лишь поднял брови и многозначительно посмотрел на нее, чем привел в бешенство.

– Что? Вы? Но вы только что сказали. – Спустя мгновение до нее дошло, затем взгляд ее упал на Кэкона, от удивления она разинула рот. От удивления и ужаса. Определенно от ужаса. – Вы должно быть шутите.

– Я никогда не шучу, когда речь заходит о моей работе, – он не нашел сил подавить зловредную улыбку, когда мисс Бэрроу сообразила, какие будут последствия.

– Нет! Вы не можете. Вы совершенно точно не должны, Кабал! Это… ужасное преступление. Кошмарный, кошмарный поступок!

– Разве? И какие альтернативы? Позовем отряд судмедэкспертов, чтобы они оказали нам помощь в расследовании? Нет? – Иоганн изобразил удивление, но сделал это спустя рукава. – Тогда поступим по-моему.

Он направился к двери.

– Куда вы?

– За реагентами. Не самые лучшие условия для их сбора, но полагаю, смогу состряпать что-то на скорую руку, чтобы ненадолго вернуть незадачливого герра Кэкона к жизни.

Мисс Бэрроу его слова не убедили. Нетерпеливо – поскольку первые минуты после смерти дают некроманту больше всего возможностей – Кабал добавил:

– Слушайте, мне нужно идти. Без необходимых веществ мы упустим разум, еще оставшийся в остывающем мозге. Быстрее сработает лишь тантрический ритуал, включающий некрофилию и содомию. Честно говоря, не думаю, что моя спина к этому готова. Так что прошу меня извинить.

Он вышел из комнаты, сохранив в памяти выражение на лице мисс Бэрроу.

Аптека и универсальный магазин располагались в соседних домах. Фармацевт и бакалейщик со своими семьями жили в квартирах над лавками, что было очень удобно, если вы хотели бросить небольшие камушки в окна обоих одновременно.

Фармацевт откликнулся первым. Он распахнул окно и посмотрел на улицу сквозь очки-половинки. В одной рубашке, седые волосы слегка растрепаны, из воротника торчит салфетка.

– Эй! Что такое? Кто вы? Чего вам надо?

Кабал закончил составлять список в своем блокноте, вырвал страницу и протянул ее мужчине.

– Мне срочно необходимы вот эти вещества.

– Что? Что такое? Какие вещества? – произнес кто-то за его спиной, и фармацевт обернулся, чтобы ответить, при этом он много размахивал руками и экспрессивно пожимал плечами. Затем он вернулся к Кабалу:

– Я ужинаю!

– На кону человеческая жизнь, – не совсем правдиво сказал Кабал.

– Что? – фармацевт оглядел его с ног до головы. – Вы врач?

Мускулы на лице Кабала дернулись, как бы говоря: «Если бы мой револьвер не конфисковали в Миркарвии, я бы сейчас вас пристрелил».

– Нет, – ответил он ледяным тоном. – Я не доктор, но эти вещества жизненно необходимы.

Пока он говорил, дверь в бакалейную лавку отворилась, и появился мужчина средних лет с на удивление густой шевелюрой цвета вороньего крыла. Он поправлял сильно съехавший воротник и смотрел по сторонам, затем увидел Кабала.

– Синьор, вы бросали камни в мое окно?

– Я, – отвечал Кабал. – У меня срочный заказ для вашего магазина.

– Эм? – промычал фармацевт. – Да что происходит? Вы пришли сюда, чтобы добыть жизненно необходимое лекарство, и в то же время беспокоите синьора Боначчи? М-м-м? Зачем? Что вам нужно? Гвозди? Половая тряпка? Я ужинал, синьор! Выходит, не так уж срочно вам нужны лекарства. Не так срочно!

Кабал проигнорировал его. Синьору Боначчи, бакалейщику, он сказал:

– У вас есть синька?

– Синька, говорите? – синьор Боначчи явно удивился. – Та, что домохозяйки добавляют перед последним полосканием для белизны вещей?

– Конкретнее, смесь краски индиго и крахмала. Мне необходимы эти вещества.

– Пффф! Вы сумасшедший! – бросил фармацевт и принялся закрывать окно.

– Я заплачу двойную цену, если вы поторопитесь, джентльмены, – громко сказал Кабал, так, чтобы его услышали даже через быстро закрывающиеся ставни. Которые замерли и снова отворились.

– Двойную? – уточнил фармацевт. – А?

Когда Кабал вернулся, мисс Бэрроу сидела на лестнице в доме. Она нашла в коридоре газовую лампу, зажгла ее. И, судя по приглушенному свету вдалеке, остальные тоже. Кабал ничего не сказал – просто поставил бумажный пакет с покупками на комод, повесил пиджак и шляпу. Мисс Бэрроу, наконец, очнулась:

– Я обошла весь дом. Странно. Все, что необходимо для комфорта, находится здесь – постельные принадлежности, книги, шкаф, забитый консервами и сухпайками. Еще много заготовок в банках. Но ничего, что выдавало бы личность владельца, никаких мелочей. Не понимаю, откуда у Кэкона взялся ключ от дома. Я бы сказала, что помещение снимают, но я никогда не слышала, чтобы еду запасали в таких количествах.

Кабал оставил мысли при себе. У него имелась теория относительно дома, но сперва он хотел послушать, что Кэкон скажет по этому поводу. Если импровизированное воскрешение вообще сработает. Он подхватил бумажный пакет и направился в комнату, где лежал Кэкон. В дверях он остановился и поинтересовался:

– Хотите посмотреть?

Она подняла на него уставшие затравленные глаза. Кабал попытался снова:

– Может быть довольно… познавательно.

Она ничего не ответила, а просто уставилась на него сквозь перила.

Кабал вошел в комнату один, мисс Бэрроу осталась молча и неподвижно сидеть на лестнице. Она услышала, как с хрустом открыли бумажный пакет и принялись вытаскивать и проверять содержимое. Вскоре сквозь приоткрытую дверь донеслось шипение порошков, которые сыплют в огонь, и едкий запах химического пламени. Кабал принялся тихо декламировать странный напев на незнакомом ей языке, впрочем, она была уверена, что лишь горстка людей в мире распознает его. Затем, пересилив себя, ведь она с радостью покинула бы этот дом, этот город, эту страну, она поднялась и медленно прошествовала в коридор, а затем в переднюю комнату. На мгновение Кабал прекратил петь, но тут же продолжил.

Двенадцать минут спустя, Алексей Кэкон вернулся из мира мертвых.

В помещении воняло как в лаборатории, от густого химического дыма у мисс Бэрроу щипало в глазах. Кабал ни на что не обращал внимания – сам он плотно зажмурился и продолжал распевать нескончаемый молебен из нечеловеческих слов, принадлежащий нечеловеческой религии. Слова звучали ужасно: она не понимала их, но они резали слух, будто Кабал плевался камнями и бритвами. От нее не укрылось, что он помнит текст наизусть. Глубокая бездна, живущая в нем, пугала. Кабал не пошевелился, когда пятки Кэкона начали сучить по полу, а ноги задергались в судорогах, словно у трупа лягушки, по которому пропускали ток. Смерть обратили вспять. Это было самое отвратительное нарушение законов природы, которое она могла себе представить. Жизнь возвращалась в каркас неестественно – ее принуждали и заставляли. Те крохи достоинства, что были в смерти, разрывал на части кошмарный процесс обращения. Казалось, Кэкона раздуло, наполнило чем-то вроде жизни. Но в то же время она каждой клеточкой ощущала, что это лишь временно и скоро жизнь утечет вновь. Она с отвращением вздрогнула, когда Кэкона затрясло, и он начал прерывисто втягивать воздух, но отвернуться не могла.

Кабал не заметил ее реакции. Он следил за секундной стрелкой на карманных часах, затем завел новый, более быстрый напев. Ритуал даст ему всего несколько секунд, чтобы допросить Кэкона, если душа вообще задержится в теле, – насильственная связь может оказаться очень хрупкой.

Веки Кэкона вздрогнули и открылись.

– У-у-у! Прямо в живот! Жилет испорчен, а я ведь только утром его надел. Но не стоит ворчать. – Взгляд зафиксировался на Кабале и почти сфокуссировался. – Приветик, герр Майсснер! Значит, вы меня нашли? Очень-очень хорошо. Я уж подумал – все, старина Кэкон, крышка тебе. Пора на кладбище. В любой миг туда отправишься. Но я не мертв, так ведь? Что мы имеем? Алексей Кэкон – одна штука. Смерть с косой – ноль!

– Кэкон, вы умираете, – резко сказал Кабал, прекрасно понимая, что самые важные секунды уже потеряны.

– Кабал! – мисс Бэрроу от глубокого ужаса перешла к благовоспитанному возмущению подобной грубостью. Она поднесла ладонь ко рту, но Кабал бросил на нее яростный взгляд.

– Что? Как так? – Кэкон попытался оглядеться, но ритуала едва хватало на то, чтобы дать ему возможность снова говорить, а голова оказалась слишком тяжелой для обессилевшей шеи, чтобы он мог ей двигать. – Кто там? – То, что Кабал сказал несколько секунд назад, наконец, дошло, Кэкон взглянул на него, лицо выражало оскорбленное достоинство. – Умираю? Что значит умираю? Я в полном порядке. Я – рабочая лошадка. Просто дайте мне немного отдохнуть, и я снова встану на ноги и буду скакать как кенгуру и пыхать здоровьем!

– Конечно, будете, – Кабал говорил кратко, полагая, что его тон вполне соответствует манерам, которые нужно проявлять у постели умирающего. – А теперь, Кэкон, скажите мне. Это очень срочно. Кто вас заколол?

– Заколол? Пфью! Просто небольшая ранка. Мне и сильнее доставалось.

– Сомневаюсь…

– Просто потерял немного крови. – Кэкон призадумался, а Кабал снова сверился с часами. Его терпение было на исходе. – На самом деле, хорошо так хлестало, вы правы. О. – на смену благодушию пришел ужас осознания. Похоже, Кэкон перескочил с отрицания к пониманию с такой скоростью, что и сам бы возмутился, будь не столь выпотрошен и обескровлен. – О, черт возьми! Теперь я вспомнил! Я умираю!

– Очень даже. Времени у вас мало, герр Кэкон. Прошу, не тратьте его впустую. Так… кто вас заколол?

На лице Кэкона появилась гримаса ужаса.

– Помогите мне!

– Тогда помогите мне. Кто вас заколол?

Взгляд Кэкона метался из стороны в сторону, огонь в глазах начал угасать. Непродолжительный выход на бис подходил к концу.

Кабал схватил его за лацканы и яростно потряс.

– Кэкон, чертов вы идиот! Если не скажете мне, кто на вас напал, они уйдут. Вы этого хотите? Этого?

Кэкон что-то ответил, но слов было не разобрать, а затем голова его повисла.

– Что? – рявкнул Кабал. – Что вы сказали?

Он держал Кэкона, придвинувшись к нему так близко, что ухо оказалось в дюйме от его рта, и внимательно слушал.

Во внезапно повисшей тишине слова Кэкона прозвучали совершенно отчетливо, даже мисс Бэрроу расслышала их со своего места.

– Я ее видел… Я пошел по ее следу, Майсснер.

Кабал удивился бы сильнее, только если бы Кэкон сообщил ему, что его преследовал аллозавр в костюме-двойке и жемчугах.

– Она? Женщина?

Кэкон собрался с силами и произнес:

– Да, женщина. Черт возьми, Майсснер, сейчас не время для того, чтобы изучать и без того очевидные формы именительного падежа женского рода.

Кабала достаточно часто оскорбляли мертвецы, так что он перестал обращать на это внимание.

– Кто она?

– По пятам за вами. Ого, подумал я, что же это, Роветта? Первая любовь? Только не с этой гадюкой! В общем, я срезал путь по переулку, обошел вокруг. Оказался позади, понимаете?

Речь Кэкона стала нечеткой. Кабал знал, что его синапсы работают из последних сил, а ему еще столько всего нужно было узнать.

– Роветта? – поинтересовалась мисс Бэрроу. – Кто такая Роветта?

Кабал бросил на нее исполненный ярости взгляд, но Кэкон все равно ответил.

– Роветта – эт я. Мые имя. Артуро Роветта. Эт я. – Он нахмурился. – Майсснер, приятель, у вас голос стал совсем высоким.

Кабал видел, что Кэкон – или, очевидно, Роветта – достиг той стадии, на которой мозг уже не способен проделывать сложную работу, необходимую для того, чтобы лгать. Истина в смерти.

– Ходил к’угами, к’угами, к’угами, пока не пот’рял её. Решил – а, черт с ним. Пошел в укрытие, а там – оннна… «Пивет!» – сказал я. «Бам!» – кинжал прям в мои потроха. Уже не так болит. Не боит савсем. Темно. Всееее темнеет…

Взгляд Кэкона расплылся – задавать ему вопросы было поздно. Тишину прерывали лишь сиплые вдохи.

– Э, Майсснер, мой стары… ну этот. Знаешь, что? Никогда не… догадаешься…

– Что, Роветта? – голос Кабала звучал очень спокойно. Мисс Бэрроу наблюдала за ним, удивляясь и тревожась от того, насколько мягко и тихо он говорил.

– У меня престраннейшее чувство. Будто я делал это раньше. Дежа вю, верно, сынок? Дежа вю…

А затем Алексей Кэкон – он же Артуро Роветта – умер во второй и последний раз.

Десять минут спустя Кабал сидел на стуле с прямой спинкой, который до этого использовала мисс Бэрроу. Он слышал, как она расхаживает взад-вперед наверху. Когда Кэкон умер, она издала звук – нечто среднее между удивленным «Ах» и всхлипом, – а затем выбежала из комнаты. Холодный и неподвижный Кэкон лежал на полу, накрытый простыней из комода с постельными принадлежностями. Кабал сидел, положив руки со сплетенными пальцами на колени, смотрел на тело и думал. Вымышленное имя, укрытие, преследования, убийство – похоже, он был прав насчет Кэкона все это время – тот был агентом, хотя его настоящее имя оказалось Роветта, а значит, Кабал поместил его не в тот лагерь.

Возникал один вопрос: что Кэкон – Кабал никак не мог назвать его Роветта – делал на борту «Принцессы Гортензии»? Вполне вероятно, что, завершив миссию в Миркарвии, или отслужив там свой срок по контракту, или что еще там делают менее активные шпионы, он возвращался домой. Но эта идея Кабалу не нравилась; в Миркарвии назревала революция, и в интересах Сенцы было иметь как можно больше агентов разведки и агентов-провокаторов на месте – так проще усугублять проблемы противника. Поэтому велика была вероятность, что Кэкон оказался на борту «Принцессы Гортензии» с целью, которая могла быть связана со смертями ДеГарра и Зорука, а могла и не быть.

Кабал закрыл ладонями нос и рот и тяжело вздохнул. Как ученый, он привык приращивать знания за счет разработки гипотезы, затем с помощью экспериментов и очевидных доказательств он строил мост от того места, где находился, туда, куда предположительно вела гипотеза. Порой в гипотезу вкрадывалась ошибка, и мост нельзя было закончить, но даже промах нес в себе пользу. Однако сейчас ему не хватало основ – у него не было гипотезы, которая связала бы все воедино. Отставной инженер, никчемный и наивный студент, изучающий политику, сенцианский секретный агент – все мертвы, а сам Кабал стал жертвой попытки убийства. Он не мог избавиться от мысли, что за всем этим стоит политика, и что каждое убийство, включая покушение, могло иметь разные мотивы, но что дальше?

Он все еще сидел в кошмарном коричневом кабинете, когда мисс Бэрроу тихо спустилась по лестнице и снова вошла в комнату. Она не смогла сдержаться и бросила взгляд на тело под простыней, а затем сказала:

– Простите.

– Простить? – Кабал поднял голову. – За что именно?

– За то. – она попыталась сформулировать, но не сумела, затем неопределенно махнула в сторону верхнего этажа. – Я слегка расстроилась. Не могу сказать почему. Я была очень расстроена, когда бедный мистер Кэкон… умер в первый раз. Но второй оказался гораздо хуже. Не знаю почему. – Она бросила на него косой взгляд: ей явно не нравилось, что приходится открываться нехорошему герру Кабалу, и еще меньше то, что приходилось его спрашивать: – Почему так?

– Вы увидели надежду. – Кабал поднялся. – Нам нужно идти. Его коллеги начнуть интересоваться, куда он запропастился, и, естественно, сюда заглянут в первую очередь. Не хотел бы я объясняться с ними из-за горелых реагентов и отметок мелом на полу. Сомневаюсь, что им достанет воображения понять мои мотивы, а уж симпатии к моим методам точно не ждите. Затем пытки и смерть. – Он прошел мимо нее в коридор. Она услышала, как он надевает пиджак и шляпу, затем Кабал добавил: – Чего и стоило ожидать. Профессиональные риски. – Он вновь показался в дверях, поправляя галстук. – Думаю, нам стоит воспользоваться другим выходом. Хорошо, когда можно не проходить через место преступления. Идете?

Для тех, кто не наблюдал смерть дважды в комнате, пропахшей кровью и синькой, вечер казался прекрасным. Чистое небо, придорожные кафе заполняются людьми, желающими продолжить вечернее пиршество после плотного ужина, парочки прогуливаются, держась за руки, и шепотом делятся секретами.

Мисс Бэрроу взяла Кабала под руку, чтобы смешаться с толпой, и сейчас нашептывала ему секреты, которые, правда, расстроили бы Купидона. Она говорила об убийстве и убийцах, кинжалах, смерти, некромантии и необходимости.

– Но вы же видите эффективность моих методов, – отвечал Кабал. – Представьте, что каждая жертва убийства имела бы возможность назвать имя своего убийцы. Какое это было бы благо.

– Нет, – тихо сказала она. – Это ужасно. Силой возвращать души в тела ради удобства живущих, ради нескольких сумбурных мгновений, после которых они снова отправятся в небытие. Разве умереть однажды недостаточно жестоко?

– О, не стоит делать выводы по одной маленькой сценке. То был всего лишь фокус, наспех состряпанный из легкодоступных компонентов и нескольких редких вещиц из моего саквояжа. Если бы Кэкон умер быстрее, или был отравлен, или еще дюжина вариантов, ничего не вышло бы. Даже с идеальным образцом, асиринтский ритуал, свидетельницей которого вы стали, срабатывает лишь в трети случаев. Нам повезло, что мы хоть что-то из него вытащили.

– Да вы послушайте себя, Кабал. Он не был образцом. Он был человеком.

Челюсть Кабала напряглась.

– Попрошу вас не читать мне лекции о морали. Я плохо на них реагирую. Вы говорите – человек, как будто люди какие-то особенные. В них, конечно, много всего, но лишь отдельныые экземпляры стоят того кальция, что составляет их кости.

– Большинство из нас не меряют человеческую жизнь в кальции! – заявила она чересчур горячо, отчего несколько прохожих бросили на них смущенные взгляды.

Кабал легко улыбнулся – сколько тягостных минут он провел перед зеркалом, полируя эту улыбку, улыбку, которая говорила: «Я обращу на вас внимание на несколько секунд, затем вам стоит отвернуться». В ней так же читался едва различимый на сознательном уровне подтекст: «Иначе я проведу опасной бритвой по вашим глазам». Все тут же отвели взгляд.

Кабал невозмутимо прошептал мисс Бэрроу:

– Может, поэтому в мире столько всего плохого. Кальций – мой любимый щелочноземельный металл. Его стоит ценить выше.

Какое-то время они шли молча – Кабал гадал, кем могла быть смертельная гадюка Кэкона, а мисс Бэрроу – серьезно ли Кабал говорил про этические качества кальция. Будь на его месте кто другой, она сочла бы это за шутку, но с ним сомневалась.

– Подозреваемых немного, – Кабал сменил тему. – По крайней мере, в случае с Кэконом. Женщина. По его словам, полагаю, одна из пассажирок. У нас всего четверо кандидаток.

– Леди Нинука, мисс Амберслей и – подозреваю – фрау Роборовски. Кто четвертый?

Кабал не ответил, но продолжил шагать вниз по улице. До нее, наконец, дошло, и мысль ее не порадовала.

– Я? Вы подозреваете меня? О, да вы, Кабал, просто нечто.

– Опять, вы думаете как гражданское лицо, мисс Бэрроу, – пожурил ее Кабал. – Отец расстроился бы, услышь он такие речи.

– Куда меньше, чем увидев, как я гуляю под ручку с негодяем вроде вас.

Кабал задумчиво кивнул.

– Справедливо. Однако, возвращаясь к насущным вопросам, я не могу исключить вас из списка подозреваемых, особенно учитывая, что вы были в этом районе и, судя по всему, следовали за мной.

– Я просто увидела, как вы прячетесь в переулке! Пошла следом – ярдов сто, не больше. Я не останавливалась между делом, чтобы прикончить несчастную свинью Кэкона.

– Это вы так говорите.

Мисс Бэрроу резко остановилась, отчего Кабал чуть было не упал.

– Послушайте, Кабал, – она прожигала его взглядом. – Я этого не делала. Насколько мне известно, единственное преступление, которое я совершила за время путешествия, заключается в том, что я не выдала вас властям, и бог свидетель, как я об этом сожалею.

– Я и не говорил, что вы главная подозреваемая. – Кабал проверил, не вывихнул ли плечо. – Но я не могу вас исключить – у меня недостаточно доказательств, чтобы это сделать. Но должен признать, вероятность того, что вы – убийца, куда ниже, чем скажем у мисс Амберслей, которая находится внизу моего списка.

– Третье место? – мисс Бэрроу, похоже, слегка успокоилась, хотя старалась этого не показывать.

– Она на втором месте, что ставит вас на четвертую позицию. Она вторая только потому, что я считаю ее таким же маловероятным кандидатом, как и фрау Роборовски. Не могу провести черту между ними.

– А-a-a, – мисс Бэрроу снова зашагала. – Так вы остановились на главной роковой женщине этого путешествия – леди Нинуке.

– А вы нет?

– Я даже не уверена, что Кэкона убил кто-то из пассажиров. По тому, как он говорил, это мог быть кто-то еще из его знакомых.

– Нет, – категорично возразил Кабал. – Помните, он говорил о первой любви, подразумевая, что я ее знаю. Мисс Амберслей не молода. Фрау Роборовски замужем. Вы. – Он на мгновение умолк и задумался. – Возможно, мне придется сдвинуть вас вверх в списке. – Затем, чтобы избежать ее гнева, он добавил: – Исключительно из-за вашего возраста, но в моей схеме вы все равно далеко позади леди Нинуки. Только подумайте: она манипулирует остальными, лжет и зациклена на себе настолько, что это граничит с социопатией. – Он заметил улыбку на губах мисс Бэрроу. – Что?

– Ничего, – сказала она. – Я нахожу это очень познавательным. Прошу, продолжайте.

– Также она принадлежит к миркарвианскому дворянству, а оно очень политизировано. Уверен, им читают Макиавелли еще в яслях, после чего они натравливают кукол друг на друга. И они не боятся действовать. Хочешь расправиться с сенцианским шпионом – сделай это сам.

– В этом есть смысл, – сказала мисс Бэрроу вполне серьезно. – Я слышала, что ее отец – большая шишка то ли в правительстве, то ли среди военных.

– Думаю, и то и другое. В Миркарвии их сложно разграничить.

– Я слышала, как завхоз сплетничал с главным стюардом, потому как леди Нинука пожаловалась на кого-то из них из-за какой-то мелочи. Завхоз считал, что стюард должен улыбаться и терпеть, поскольку иначе леди Нинука наябедничает своему папочке-графу, и тогда ситуация для него станет совсем плачевной.

На этот раз уже мисс Бэрроу резко дернуло назад. Кабал остановился и медленно спросил:

– Этот граф. Вы случайно не знаете его имя?

– Я не запомнила, сочла информацию неважной.

– Мог это быть Марша́л?

– Да! Именно. Я еще подумала, что звучит очень по-французски для миркарвианца, но это просто название владений. Получается, графства? Прежде я не придавала этому значения. Как бы то ни было, раньше земля принадлежала соседнему государству, потом много лет назад разразилась война, и они оставили имя в качестве титула, хотя на самом деле фамилия рода – Нинука. Удивительно, что страна, на которую столь большое влияние оказала Германия, не использует какой-нибудь немецкий титул. Курфюрст Марша́л. Хмм.

Она пристально посмотрела на Кабала, но тот уже ее не слушал.

– Ага!

– О-о-о, – на губах мисс Бэрроу заиграла улыбка. – Ваш друг?

– Ни в одном из известных значений этого слова. Это значительно меняет дело.

– И каким же образом? – улыбка испарилась.

– Я хотел докопаться до сути происходящего отчасти из любопытства, но в основном из чувства самосохранения.

– Добраться до них прежде, чем они доберутся до вас? Как мило. А как же передать убийцу правосудию?

Кабал взглянул на нее, слегка хмурясь от подобной глупости.

– Что за странная идея. Честно скажу, подобная мысль никогда не приходила мне в голову. То, что в этом замешан Марша́л, придает делу новый оборот – точнее, это связано с моей жизнью и тем, чтобы она продлилась чуть дольше, чем, скажем, до завтра.

Мисс Бэрроу была шокирована. От Кабала она ожидала чего угодно, но трусость в ее восприятии совсем не вязалась с его личностью.

– Вы его боитесь!

Кабал поднял брови в ответ на эту дерзость.

– Я не назвал бы это страхом. Просто желание не дать маньяку с кавалерийской саблей искромсать меня на кусочки. Это, скорее, рациональное беспокойство.

– Но как же смерти…

– К сожалению, нам придется поздравить убийцу, или, что куда более вероятно, убийц с тем, что они успешно справились с делом, после чего сердечно распрощаться с ним, с ней или с ними. Бон вояж, дорогая «Гортензия», дай бог, чтобы счет трупов на твоем борту больше не вырос. Мы с вами благополучно покончили с этой жуткой аферой.

– Нет, не покончили, Кабал.

– Хм?

– Я возвращаюсь на корабль. Я решила лететь в Катамению.

– Что? Но зачем? Для чего вам возвращаться на борт? Я и так не понимаю, зачем вам отправляться в Катамению, но раз уж нужно, к чему подвергать себя опасности?

– Я не могу позволить убийце уйти, кем бы он ни был. Отвечая на ваш вопрос – потому что это правильный поступок.

Мускулы на лице Кабала напряглись, выдавая плохо скрываемый гнев.

– Вы хотели сказать, так поступил бы ваш отец.

Она слабо улыбнулась:

– Это одно и то же. Как правило.

– Ваш отец любит совать нос в чужие дела.

– Мой отец, – возразила она, аккуратно извлекая руку из руки Кабала, – хороший человек. Но он дома, в Пенлоу-на-Терсе, и этим придется заняться мне.

Она направилась в сторону аэропорта, но, сделав несколько шагов, остановилась.

– Едва ли мы с вами еще увидимся.

– В этом я с вами согласен. Вы решили сыграть в миркарвианскую рулетку, мисс Бэрроу. Она очень похожа на русскую, но в миркарвианской всего одна пустая камера.

Они стояли на залитой светом газовых фонарей улице, одни, – остальные фланеры уже сидели за столиками, разговаривали о любви, жизни и прочих темах, более радостных, чем низменная смерть. В тени, отбрасываемой шляпой, лицо мисс Бэрроу было сложно разглядеть, но Кабал увидел, что щеки ее стали болезненно-бледными в мерцающем желтом свете. Она была напугана, отважна и обречена. Он представлял цепочку последующих событий: мисс Бэрроу начнет задавать вопросы, которые заставят кого-то нервничать, и она умрет.

– Мисс Бэрроу, что бы вы обо мне ни думали, знайте одно. Я презираю смерть. Я с ней работаю, но я ее ненавижу. Ваши намерения пахнут смертью – если вы вернетесь на корабль, жизнь ваша, я уверен, окажется короткой.

– Хотите, чтобы я осталась здесь, в Сенце?

– Это было бы самым разумным шагом.

– Тогда тот, кто стоит за преступлениями, останется на свободе. Капитан – хороший человек, но ему это дело не по зубам. Если Нинука преступница, он ничего не сможет сделать. Она будет стоять перед ним с окровавленными руками, а он отправится за тазиком, чтобы она могла их отмыть. Иной поступок будет стоить ему не просто карьеры – жизни. Я же иностранка. Я могу поднять шум, и моя страна за меня заступится.

– Если считаете, что ваша страна ввяжется в вой-ну, потому что какая-то девчонка позволила себя убить, вы глупы.

– Может и так. Но бог присматривает за дураками и маленькими детьми, не так ли? Ауф видерзеен, герр Кабал.

Он стоял и смотрел, как она удаляется.

КАТАЛОГ № 00153342

АВТОР: НЕИЗВЕСТНЕН (см. ниже)

НАЗВАНИЕ: Principia Necromantica, или Принципы некромантии.

ИЗДАНИЕ: приблизительно 1820 г. Формат бумаги: 445 × 572 мм. Типография и издательство неизвестны.

ОБЩИЙ КЛАССИФИКАТОР: Ограниченный доступ (под полным запретом).

КОММЕНТАРИИ: другие известные издания: 1) Библиотека Джона Райлэндса, Манчестер, Великобритания. Инкунабула[14] с заметками на полях. Первый известный экземпляр, примерно 16 век, латынь. Последующие издания соответствуют данной копии (ср. МакКаффи). 2) Ватиканская библиотека. Индекс запрещенных книг, частная коллекция. Примерно 1860 г., французский.

Основная информация: «Principia Necromantica, или Принципы некромантии» – редкий артефакт, доживший до наших дней после широко известного Скандала Уайтли, произошедшего в начале девятнадцатого века. Первые попытки капитана Горация Уайтли напечатать «Принципы» – предположительно копию тома, который в конечном итоге оказался в библиотеке Джона Райлэндса, – привели к введению подзаконных актов, запрещающих публикацию издания в трех районах Лондона.

Тогда он отправился на континент и заключил сделку с французской типографией, славившейся тем, что печатает порнографию. Было изготовлено лишь двадцать копий: книгопечатник узнал о содержании книги и прекратил работу, после чего сжег большинство (согласно свидетельствам – семнадцать) экземпляров и напал на Уайтли. Тому удалось бежать с оставшимися листами. Вернувшись в Великобританию, он оформил их в книгу у переплетчиков, не говоривших на латыни.

Обложка предположительно изготовлена из черной телячьей кожи, без указания названия, автора и изготовителя. На передней крышке серебром оттеснен девиз: “Fais ce que tu voudras” – «Делай, что хочешь». Считается, что трактат содержит богохульные изыскания относительно воскрешения мертвых, представленные в виде басен, непонятных метафор и сократовских диалогов. Ученым так и не удалось расшифровать текст. Настоящая копия Уайтли считается единственным сохранившимся экземпляром. Ее конфисковали у путешественника, бродившего по северному лесу. Установить его личность не удалось, вскоре он умер в психиатрической лечебнице Хамкара. Книгу запрещено брать без личного разрешения библиотекаря, письменного и устного.

Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В которой раскрываются злодеяния, а герои оказываются в опасности

Взвесив все плюсы и минусы сложившейся ситуации, Иоганн Кабал вынужден был признать, что он, несомненно, лидирует в игре. Маршрут, конечно, получился запутанный, четкие линии его изначального плана кражи «Принципов некромантии» давно затоптали многочисленные заинтересованные и вмешивающиеся стороны. На его жизнь уже дважды покушались, хотя такова была природа его профессии – если бы за время проекта никто не пытался его убить, он бы счел его в лучшем случае странным, а в худшем – очень подозрительным.

И все-таки «Принципы некромантии» уютно устроились в его саквояже, убийственное месиво кровавых обстоятельств, также известное как «первый полет аэросудна “Принцесса Гортензия”», должно был отчалить на рассвете, оставив его позади и забрав с собой последние следы угрозы. Возможно, Кабал даже наведается к зданию аэропорта и из-за ограждения помашет рукой удаляющемуся кораблю.

Пока же он собирался найти небольшое чистое, не слишком приметное местечко, отведать блюд, приготовленных не по миркарвианским мачистским стандартам, принять ванну и забыться беспокойным сном человека, который в меру уверен, что никто не попытается перерезать ему горло в предрассветный час – впрочем, дверь он все равно запрет и подопрет ручку стулом.

Так он и поступил. На виа Дульчис нашел небольшую гостиницу, владелец которой оказался приветливым и нелюбопытным. Он спросил, приехал ли Кабал в отпуск, что тот подтвердил, тем самым полностью удовлетворив ожидания владельца и дав ему пищу для сплетен. Хозяина даже не особо волновало, что у его гостя всего одна маленькая сумка. Он беззаботно отвел его в скромную, но чистую комнату с приличным видом на муниципальный парк за крышами невысоких соседних зданий. Ванная была смежной с тремя другими комнатами на этаже, но в данный момент не занята. Кабал долго принимал ванну, и его никто не побеспокоил. Чистый, выбритый, в единственной сменной одежде, что у него имелась (ничего, завтра отправится за покупками), он отужинал пастой с цыпленком в соусе и запил все бокалом белого сухого вина, которое, как объяснил владелец гостиницы, изготавливалось на его собственной винодельне. Кабал признал, что хозяин имел все основания для гордости: купаж был вполне обычным, но тонко настроенный вкус Кабала порадовали восхитительные нотки. В постель он отправился уставшим, слегка пьяным и – по крайней мере, временно – примирившимся с миром. Последнего ему удалось достичь, старательно избегая любых мыслей о прошедших нескольких днях и ситуации мисс Леони Бэрроу. После многих лет практики этот мысленный трюк давался ему легко.

Он проспал рассвет, тем самым лишив себя шанса попрощаться с «принцессой Гортензией», что не вызвало у него тревоги и уж подавно негодования. Если мисс Бэрроу хотела и дальше совать голову в пасть льву, то это была исключительно ее проблема. Метафора заставила его задуматься над совпадением – львиная Леони сует голову в пасть льву, – и мысли тут же устремились в других направлениях, пришлось сделать себе выговор и за шкирку вернуть к основной.

Он спустился в столовую и насладился легким континентальным завтраком, крепким кофе и кислым апельсиновым соком. Гостей было немного, и, к радости Кабала, они держались сами по себе. Покончив с едой, он взял еще кофе и пробежал глазами утреннюю газету. В ней, к его удовольствию, не содержалось ничего об убийствах в небесах и трупах шпионов. Он не удивился бы тому, что сенцианская разведка уже обнаружила Кэкона, но они вряд ли стали бы это афишировать. Любые подозрения будут сосредоточены на миркарвианском корабле, который в настоящий момент шел к границе с Катаменией, где мог и дальше оставаться с благословения Кабала. Ему же требовалось купить одежду для путешествия и направиться в совершенно иную сторону. Он был сыт людьми по горло и очень скучал по своей лаборатории.

Мысли о лаборатории напомнили ему об иных составляющих жизни – его подлинной жизни, его работе, что протекала вдали от суматохи и ненужных вещей, которые его с дьявольским упорством заставляли делать остальные. Столько глупостей, такая трата времени. Он взглянул на пустой стул по другую сторону маленького столика и представил, что тот занят. Кабал погрузился в мрачные раздумья о превратностях судьбы, которые привели его в это место, в это время, к завтраку в одиночестве.

Он мог стать поверенным. У отца были связи в «Хинкс и Хинкс», небольшой фирме, специализирующейся на передаче недвижимости, завещаниях и имущественных спорах – в общем, самых хлебных юридических делах. Его отец так хотел превратиться в настоящего англичанина, желал, чтобы сыновья утратили акцент и во всем соответствовали местным. Траектория жизни Кабала была расчитана вполть до его шестидесятипятилетия, когда он должен был выйти на пенсию в качестве старшего партнера «Хинкс, Хинкс и Кабал», поселиться в коттедже, у дверей которого будут расти розы, по воскресеньям обедать с внуками и провести закат своей жизни с супругой.

Даже тогда идея звучала для него как анафема. Все, кроме последнего пункта. На этот счет у него имелись планы. Планы, которые рухнули в одночасье, когда его брат Хорст с пепельно-серым лицом застыл на пороге. Потом был бессмысленный спринт к реке. На берегу уже собралась молчаливая толпа, а она лежала на траве, в пропитанном речной водой летнем платье, облепившем тело. Доктор сообщил, что ничего нельзя поделать, надежды нет, он сожалеет об утрате Иоганна Кабала. Сам он был в шоке – слышал, не слушая; лишь позже, когда пришел священник и имел наглость сказать ему, будто она теперь в лучшем мире, Кабал выругался в порыве ярости и заехал бы по глупой набожной физиономии, если бы только Хорст не удержал его.

Той ночью он принял решение и, в присущей ему манере, тут же привел его в исполнение. Той ночью зловещая тень «Хинкс, Хинкс и Кабал» ушла в небытие, – и новая жизнь привела его туда, где он находился сейчас, завтракая в одиночестве под вымышленным именем. Он заметил, что хозяин стоит неподалеку, на его лице тревожное выражение боролось с профессиональной привычкой не расстраивать клиентов.

– Ми скузи, синьор, простите. Вы что-то сказали?

– Ничего. – Кабал поднялся, собираясь уходить. – Ничего важного.

Почистив зубы, упаковав вещи и расплатившись, ясным парильским утром он покинул гостиницу. Небо было ярко голубое, величие солнца отражалось в зданиях, воздух был свеж, лишь легкая прохлада еще ощущалась после ясной ночи. В такой погожий денек жизнь казалась прекрасной, что значительно подняло ему настроение. Он стал бы еще счастливее, если бы его револьвер Уэбли спокойно лежал в саквояже, – в остальном день был хорош, насколько это возможно без крупнокалиберной пушки. Кабал вышел на оживленную улицу, люди спешили на работу, а он направился к портному, которого подметил накануне вечером – у него был хороший ассортимент черных костюмов и белых рубашек ничем не примечательного кроя. По подсчетам времени как раз хватало, чтобы купить новую одежду и успеть на станцию, пока не кончится утренний час пик. Толпа даст ему укрытие, пока он не удостоверится, что мужчины неприметной наружности с выпуклостями в районе подмышек не следят за отправлениями. Развитое чувство опасности говорило, что ему, скорее всего, ничего не грозит. С другой стороны, это самое чувство молчало, когда кто-то собирался выбросить его за борт «Принцессы Гортензии», так что он не собирался ему доверять, по крайней мере, до тех пор, пока не убедится, что оно исправно работает.

Портной оказался очень услужливым, правда ужасно разочаровался, что джентльмена интересует лишь готовое платье. Он сновал туда и сюда с одеждой, пока Кабал вспоминал свой размер.

– Вы торопитесь, синьор? – спросил портной с вершины приставной лестницы, где он искал завернутые в бумагу белые рубашки.

– Я должен успеть на лодку, прибывающую в Санта Кейну, у меня поезд через два часа, – пояснил Кабал, используя возможность замести следы. Санта Кейна располагалась к востоку от Парилы, в то время как он отправлялся на запад. – Не стоило мне оставлять все на последнюю минуту. – Он пожал плечами.

Оказавшись на улице с завернутыми в коричневую бумагу покупками под мышкой, Кабал сверился с часами. Портной оказался настолько расторопным, что Кабал опережал график. Во внезапном порыве хорошего настроения, которое Кабал даже не собирался рационально объяснять, он купил на углу красную гвоздику у женщины с целой корзиной цветов. Затем он попросил ее приколоть гвоздику к лацкану пиджака, чему также не нашел рационального объяснения. Украшенный нехарактерным пятном яркого цвета, Кабал зашагал дальше.

Ступив на площадь, северную сторону которой занимала станция, он услышал радостные детские возгласы, отчего хорошее настроение несколько поуменьшилось. Однажды обстоятельства заставили его в течение целого года вежливо вести себя с детьми – тогда он руководил цирком, и тот опыт пугал его. Заметив, что причиной их веселья стало кукольное шоу, Кабал помрачнел еще больше. Однако он никак не мог обойти их стороной, поскольку сцену установили совсем рядом с входом на станцию. Проходящие мимо пассажиры улыбались и бросали артистам монетки; то, что публика перегородила проход на станцию, их не волновало.

Огибая толпу, Кабал на мгновение замер, заинтересовавшись шоу. Оно было необычным – вместо простой высокой будки со сценой в верхней трети, под которой прятались кукольники, вроде английских «профессоров» из «Панч и Джуди», возвели массивную двухметровую конструкцию из дерева и полотна, настолько глубокую, что там вполне могли поместиться основная сцена, «закулисье» и пространство, откуда кукольники руководили скачущими марионетками. Показывали старую историю, правда, с бо́льшим уклоном в сатиру, для взрослой публики, если судить по отсылкам к местным слухам и национальной политике. Корнями представление уходило в сказку про Гензеля и Гретель, но вместо домика ведьмы детишки наткнулись на секретный военный лагерь в лесу, которым руководили гротескные карикатуры на миркарвианских солдат. Возглавлял их капитан-идиот, сильно напоминавший Кабалу лейтенанта Карштеца; солдаты понятия не имели, что делать с детьми, поскольку прежде неразумно использовали приказы в качестве туалетной бумаги. В результате миркарвианцы оказались в затруднительном положении, после чего на протяжении всего представления повторялась шутка о том, как миркарвианцы любят трудности.

Кабал смотрел, как солдаты кружатся и танцуют, а деревянные пятки цокают по доскам маленькой сцены. Он восхищался мастерством кукловодов, пусть даже сценарий, написанный в сенцианском стиле с их любовью к непристойному юмору, оказался чересчур. Слова можно было игнорировать и просто наблюдать за взмахами лакированных ручонок и топотом лакированных сапогов.

Осознание накрыло Кабала резко и жестко – оно походило не на свет откровения, а на кошмарную сирену. На мгновение в его груди словно поселился холодный вакуум, заморозив ребра.

Столь очевидно. Все было совершенно ясно. И стало бы понятно с самого начала, если бы он открыл глаза, прислушался, если бы не просто смотрел, но видел, не только слушал, но услышал.

Получалось, что Леони Бэрроу в ужасной опасности. Речь шла не о некоем призраке опасности, а о подлинной, реальной, непосредственной угрозе. Но это также значило, что Кабала происходящее не касается. Он мог просто уйти.

Что он и сделал.

Мисс Леони Бэрроу не ждала, что Иоганн Кабал придет проводить «Принцессу Гортензию», готовую преодолеть последний отрезок пути, поэтому она не расстроилась, когда оказалась права. Однако правота не всегда приносит хорошее настроение – ее ухудшалось по мере того, как корабль, покинув стыковочную станцию, подсоединился к эфирным направляющим и взял курс на Катамению. Одна из причин заключалась в том, что Леони злилась на себя и чувствовала себя одураченной. Кабал был в ее власти с того момента, как она заметила его в самый первый вечер, но, несмотря на все провокации, она так и не воспользовалась преимуществом. Казалось, будто есть бо́льшее зло, с которым нужно расправиться в первую очередь, и Леони позволила ему оставаться на свободе и распоряжаться своей жизнью. Но вот потребовался его холодный аналитический ум, а Кабал отвернулся от нее при первом же признаке беды. Хорошо, при втором. Первым можно было считать тот раз, когда его вытолкнули из корабля.

О второй причине плохого настроения думать не хотелось. Кабал очень настойчиво предупреждал, что она рискует жизнью, возвращаясь на корабль. Приходилось признать, что его карьера предполагала опасности чуть более серьезные, чем сокращение или недостаточные пенсионные накопления. Кабал прожил так долго, потому что у него было хорошо развито чувство опасности, а также благодаря простой стратегии – развернуться на 180 градусов и бежать. Не слишком героическая жизнь, но, по крайней мере, позволяла избегать летящие в него табуреты, костры и прочие ловушки, что его вполне устраивало. Выходило, если перед тем, как развернуться и побежать, Кабал сказал, что ей грозит ужасная опасность, вероятно, так оно и было.

Она понятия не имела, что делать. Отец научил ее основам самообороны: когда охватывает настоящий страх за свою жизнь, дерись, чтобы покалечить и убить, потому что второго шанса не будет, – но предполагалось, что эти знания ей понадобятся, если кто-то вдруг нападет на нее на улице. Ни она, ни ее отец не предполагали, что ей будет угрожать расчетливый убийца, а то и не один. Наверняка в прошлом, когда Кабал выполнял свой разворот на 180 градусов, бывало, что он упирался в стену, но при этом умудрялся выжить. Ведь он был тем, кто выживает. И хотя сама мысль ей претила, мисс Бэрроу понимала, что сейчас ей был нужен именно такой человек. Тот, кто заметит кинжал прежде, чем его вынут из ножен, или пистолет раньше, чем из него прицелятся. Тот, кто сумеет найти выход.

Но разве не именно это он и сделал? Хуже того, разве не это он ей предлагал?

В общем, неудивительно, что Леони Бэрроу встречала новый день с энтузиазмом заключенного, готовящегося к казни – она чувствовала себя идиоткой из-за того, что ее доброта оказалась не вознаграждена, и в то же время корила себя за то, что не сбежала, пока был шанс.

– Ах, бедняжка. Осталась совсем одна. Ох, дорогая.

Голос, раздавшийся за ее плечом, нисколько не улучшил настроения. Раньше леди Нинука всего лишь вызывала раздражение, однако если подозрения Кабала были хоть сколько-нибудь обоснованы, она вполне могла пырнуть кого-нибудь кинжалом и затем глядеть в глаза жертве, поворачивая клинок. Мисс Бэрроу оказалась на неизведанной территории, пролегающей между раздражительностью и страхом. Не самое приятное место, наполненное, фигурально выражаясь, распространяющими заболевания мухами, чье жужжание доводит до белого каления.

Не подозревая о внутреннем конфликте своей собеседницы, леди Нинука продолжила:

– Я слышала, герра Майсснера вызвали по важным делам в посольство Парилы. Полагаю, придется ему догонять свой багаж в Катамении.

– Слышали? – переспросила мисс Бэрроу нейтральным тоном. Ее это не удивило. Даже реши Кабал спрыгнуть с самолета, он бы придумал какую-нибудь историю, чтобы избежать неловких вопросов.

– Да. А у дорогого герра Кэкона, оказывается, в Париле семья, так что он тоже сошел. Придется ему добираться самому после того, как он с ними увидится.

Мисс Бэрроу резко повернулась и посмотрела на леди Нинуку. Ту слегка напугало внезапное движение, но в целом леди Нинука выглядела так, как и полагается богатой простачке дворянского происхождения, распускающей слухи. Или же богатой хладнокровной убийце, выдающей себя за простачку.

– Я думала, сенцианцы будут долго обыскивать корабль, но они справились очень быстро, правда?

Леди Нинука пожала плечами.

– Если бы вы их только видели, дорогая. Корабль прогибался под их тяжестью. Полагаю, капитан ожидал, что придет несколько мелких вшивых таможенников, а в результате нагрянул целый полк! – леди Нинуке очевидно было очень по душе присутствие большого количество молодых людей в форме, марширующих перед ней. Она недовольно нахмурилась: – Но они быстро расправились.

– Прошу прощения?

– С обыском корабля. Думаю, дело в военной эффективности.

– А что они сказали по поводу смертей на борту?

– Ничего, насколько мне известно, – несколько язвительно ответила леди Нинука. – Думаю, они были вполне счастливы оставить несчастного Габриэля в покое. Как сказал капитан Штен, и нам, и капитану сенцианцев, Габриэль был миркарвианцем, он умер на миркарвианском корабле в миркарвианском воздушном пространстве. Бедный Габриэль. – Она быстро и деликатно промокнула глаза кружевным носовым платком, будто пыталась высушить мыльные пузыри.

– Бедный глупый мальчик. Прошу простить меня. Я должна. – И она упорхнула.

Мисс Бэрроу смотрела ей вслед, испытывая противоречивые эмоции, среди которых, однако, не было сочувствия. Даже если леди Нинука не притворялась, она все равно оставалась черствой распутницей, которая никого не убивала. Едва ли благодаря этому она заслуживала больше жалости.

Сквозь окно в салоне она наблюдала за тем, как удаляется Парила, пока город окончательно не скрылся за облаками и дымкой, когда «Принцесса Гортензия» набрала высоту. Вместе с Парилой исчез и Кабал – по неудачному стечению обстоятельств единственный, кому она доверяла в этой игре со смертью, к которой вновь присоединилась. Раздосадованная и, возможно, слегка напуганная, она заказала чайник чая – она наслаждалась этим напитком еще больше с тех пор, как поняла, что миркарвианцы его не любят на идейном уровне, поскольку в нем содержится слишком мало алкоголя или кофеина, а значит, напиток не внушает доверия.

Так прошел примерно час. Мисс Бэрроу как раз допивала третью чашку, читая книгу по истории Миркарвии (удручающий труд про государство, которое никогда не учится на своих ошибках, – читать его было все равно, что смотреть, как ребенок играется с револьвером: нечто ужасное обязательно случится, это лишь вопрос времени), когда вдруг поднялась суматоха.

Полковник Константин, еще не отошедший от тщательного допроса и бесстыдного в своей доскональности досмотра багажа, спровоцированных тем, что он был самым очевидным представителем миркарвианских военных на борту, стоял у задних окон и курил отвратительную сигару. Вдруг он вынул ее изо рта с изумленным выражением на лице, при этом не прекращая смотреть в окно.

– Что этот парень там делает, а?

К нему присоединились Роборовски.

– Это одна из тех летающих машин, – подключилась фрау Роборовски.

– Энтомоптер! – добавил ее муж с энтузиазмом, который шел вразрез с его обычным поведением. – Замечательно!

Когда сенцианцы направили эскадрон таких аппаратов, чтобы сопроводить «Принцессу Гортензию» до Парилы, он был единственным на борту, кто наблюдал за ними без страха и подозрений.

– Должно быть, они отправили один в качестве сопровождения, до границы.

Полковник, который был готов всегда и ко всему получше, чем иной бойскаут, уже достал из кармана маленький призматический бинокль дизайна Добресса и рассматривал аппарат вдалеке.

– Нет, – уверенно сказал он. – Он совсем не похож на истребитель. Я не вижу орудий. Возможно, это разведчик. Приближается чертовски быстро.

Мисс Бэрроу присоединилась к ним и щурилась, пытаясь разглядеть черную точку среди белых облаков. Вокруг звучали различные предположения, отчего было все сложнее сохранять невозмутимость. Самодовольная улыбка так и просилась: уже не в первый раз она раскусила Иоганна Кабала – она знала его лучше него самого. Как человек, который неоднократно заявлял, что ненавидит драму и театральщину, он был не способен забыть о тайне «Принцессы Гортензии». Она знала об этом, и вот он уже спешит на помощь на явно украденном энтомоптере. Мисс Бэрроу ни на мгновение не льстила себе, понимая, что Кабал делает это исключительно ради собственного эго, но то, что она прочла его намерения прежде, чем он сам понял, как поступит, рождали в ней теплое чувство собственника, сродни гордости владельца хорошо выдрессированной собаки.

Спустя несколько минут всем вокруг и без бинокля стало ясно, что энтомоптер отличается от сенцианских истребителей и что на нем нет оружия. Аппарат набирал высоту, пока не оказался над кораблем, а затем медленно скрылся из виду над их головами – дальше наблюдать за ним мешал потолок.

Полковник Константин убрал бинокль.

– Энтомоптер приземлился на нас. – Он взглянул на дверь, как будто надеялся, что сейчас войдет член экипажа и все объяснит, но команды нигде не было видно. – Да что здесь творится?

Он отправился выяснять.

Однако выяснилось все далеко не сразу. Большинство пассажиров предпочли остаться в салоне, а после и вовсе отправились в бар за напитками. Полковник Константин вернулся в плохом настроении. Те немногие члены экипажа, которых ему удалось найти, стремились от него отделаться побыстрее. Очевидно, нежданный гость встревожил команду, отчего капитан и старшие офицеры были заняты. Прошел почти час, прежде чем в дверях показался капитан Штен – как раз в тот момент, когда герр Роборовски наполнял пивную кружку.

– Э-э-э, – почти извиняющимся тоном начал Роборовски, – мы вели учет всего, что выпили, капитан.

Но тот лишь махнул рукой, призывая к молчанию. Похоже, сейчас отчетность по бару заботила его меньше всего.

– Что все-таки происходит, капитан? – поинтересовалась мисс Амберслей. – С тех пор, как мы прибыли в Парилу, на борту этого судна царит странная атмосфера, и ситуация, похоже, ухудшается. – Она собиралась и дальше развить тему, но леди Нинука, шикнув, оборвала ее, и мисс Амберслей погрузилась в горестное молчание.

– Леди права, – вступился Константин, подразумевая мисс Амберслей, а не леди Нинуку, как бы говоря, леди она и есть леди. – Какого черта творится на этом корабле?

Капитан Штен невесело посмотрел на него. Заслышав топот ботинок за спиной, он отошел в сторону.

Человек, вошедший в салон, оказался полным незнакомцем для Леони Бэрроу, но он тут же ей не понравился. Возможно, дело было в том, как он смотрел на пассажиров – с презрением шахматного гроссмейстера, который играет против человека, называющего фигуры не иначе как «пушки» и «лошадки». Поджарый мужчина носил черную униформу, на которой, несмотря на его очевидно высокий ранг, почти не было знаков отличия, отчего она производила еще большее впечатлении. На шее у него висела Имперская звезда, и можно было не сомневаться, что все остальные награды также имеются.

Под левой рукой он сжимал кивер, а в правой – держал лист бумаги с напечатанным текстом. Леди Нинука начала было говорить, но он одним взглядом заставил ее замолчать. В тишине он изучил документ, затем медленно оглядел салон, проверяя каждое лицо, и насупился. Мисс Бэрроу заключила, что он из тех, кому достаточно малого повода, чтобы учинить расправу.

– Где он, капитан Штен? – спросил мужчина низким грозным голосом.

– Сэр? – Штен смотрел на нового гостя так, будто до сих пор они репетировали домашнюю комедию, а ему вдруг выдали реплику из «Макбета». – Я думал, я все объяснил. Мы…

– Два… отправления по расписанию. Одно… исчезновение, – скрежетал мужчина. – Одно… самоубийство. А здесь не хватает пяти человек. – Жестокость бурлила в нем и гейзером вырывалась на поверхность. – Где он?

Капитан, наконец, уловил если не враждебность, то что от него хотят и быстро ответил:

– Вы о герре Майсснере? Он остался в Париле, но, уверяю вас, он верный слуга Мирка…

– Герр… Герхард… Майсснер. – мужчина выплевывал слова, – …находится в военном госпитале Харслауса, капитан. В коме. – Он развернулся на каблуках и гневно посмотрел на капитана Штена. Тот превосходил его на два дюйма и добрых сорок фунтов, но сжался перед его гневом; мисс Бэрроу поняла, что она не чересчур преувеличивает его власть. Штен страшился новоприбывшего, что пугало Леони.

– Человек, который с такой легкость вешал вам лапшу на уши, капитан, не кто иной как Иоганн Кабал. Агент-провокатор. Диверсант! Он убил нашего прославленного императора! Он – презренный враг каждого миркарвианца! – орал мужчина в лицо Штену, который съеживался с каждым слогом, с каждой капелькой пены, которая летела ему в лицо. – А вы, капитан… вы позволили ему скрыться от правосудия и бежать в эту крысиную дыру! Если бы я в вас не нуждался, то прикончил бы сейчас же, тупой вы кусок дерьма.

Повисла жуткая тишина. Затем леди Нинука тихим голосом произнесла:

– Привет, папа.

– Привет, Орфилия, – небрежно ответил мужчина, даже не повернув головы.

У мисс Бэрроу округлились глаза. Так вот он, граф Марша́л, которого опасался даже бесстрастный Иоганн Кабал. Теперь она понимала, почему он не торопился продолжить путешествие. Сейчас она бы и сама с радостью к нему присоединилась.

Граф заговорил быстро и эмоционально, уже планируя на будущее.

– Как далеко мы от катаменской границы?

– Примерно полтора часа лету, сэр.

– А на максимальной скорости?

– Менее часа.

Граф Марша́л состроил гримасу.

– Придется смириться. Проследите за исполнением.

Капитан Штен отдал честь, щелкнул каблуками и покинул салон, несказанно тому радуясь.

– Простите?

Марша́л оглядел пассажиров и заметил девушку с непослушными светлыми волосами – она подняла руку.

– Кто вы?

– Леони Бэрроу. Правильно ли я полагаю, что вы – граф Марша́л?

– Правильно. Что вам нужно?

– Я просто хотела спросить. Что, черт возьми, здесь происходит?

– Вас это не касается, фройляйн. Мы окажемся в месте вашего назначения чуть раньше, чем планировалось, вы сойдете с корабля, и на этом ваше участие в этом деле завершится.

– Да, но…

– На этом, – рявкнул Марша́л, не привыкший к тому, что женщины способны на что-то, кроме как отвечать, когда к ним обращаются, – все закончится.

– О, я в этом сомневаюсь, – раздался голос позади Марша́ла.

Граф развернулся на каблуках и, к своему удивлению и восторгу, обнаружил Иоганна Кабала, беззаботно прислонившегося к стене у двери.

Глава ПЯТНАДЦАТАЯ

В которой Кабал обрисовывает ситуацию

– Кабал! – радостно воскликнул граф Марша́л. – Просто слов нет, чтобы выразить, как я счастлив вас видеть!

– Правда? – хладнокровие Кабала чуть пошатнулось.

– Правда! – Марша́л вытащил револьвер и направил его на голову Кабала. – Наконец-то я могу вас убить.

Тот закатил глаза.

– Для человека, который мнит себя великим мыслителем, вы на удивление легко совершаете глупости.

– В том, чтобы пристрелить вас, нет ничего глупого, Кабал.

– В присутствии свидетелей? О, ну конечно, это не проблема, верно? Ведь никто из присутствующих не расскажет.

– Не стреляйте, сэр, – вмешался полковник Константин. – Здесь не место для казни.

– О, папочка, ты собираешься его пристрелить? – леди Нинука сделала шаг вперед, лицо ее раскраснелось от восторга, она во всем походила на отца. Улыбнулась. – Хорошо. Он ужасно со мной обращался.

При других обстоятельствах мисс Бэрроу возразила бы леди Нинуке, но сейчас она увидела ее светлость в истинном свете. Тщеславие, солипсизм, наплевательское отношение к остальным, жажда новых развлечений, дабы возбудить пресыщенные чувства. И как она не распознала типичный случай психопатии сразу?

Граф Марша́л сердито фыркнул:

– Помолчи, дитя. Не все сразу.

Кабала тоже начинало одолевать раздражение. Он планировал свой выход последние несколько часов, а люди вокруг болтали вместо того, чтобы дать ему продолжить. Он громко кашлянул, и наступила благодатная тишина.

– У вас пистолет, Марша́л, так что правила устанавливаете вы. Однако мне известно несколько вещей, которые ускользнули от вашего внимания. Эти пробелы в ваших познаниях в ближайшее время могут, – нет, наверняка окажутся очень важными. Можете убить меня сейчас, но гарантирую, вы пожалеете о столь поспешном решении.

Марша́л тяжело вздохнул.

– Вы когда-нибудь затыкаетесь?

– В своей лаборатории я могу молчать месяцами. Однако сейчас не время. Я собираюсь рассказать историю, которая одним приоткроет многое, другим – чуть меньше, но каждый узнает нечто важное для собственного будущего. Конкретнее, есть ли оно у них.

– Почему вы вернулись? – спросила мисс Бэрроу.

Воздух был наэлектризован, и ей это не нравилось – надвигалась буря насилия, и как минимум одна молния предназначалась Кабалу. Хуже было лишь нарастающее предчувствие, что Марша́л не остановится на одном трупе у своих ног. Кабал все это время был прав, когда говорил, что смерти на борту имеют политическую подоплеку, а политика – куда более жестокий убийца, чем любой маньяк.

– А вот это любопытный момент, – ответил Кабал. – Как раз о нем я и хотел поговорить с вами в первую очередь. С вашего позволения, граф? – И, не дожидаясь ответа, он шагнул в центр гостиной, где принял позу артиста, готового начать представление. – Прошу, садитесь. Почему бы не послушать мою историю с комфортом.

Мгновение никто не двигался, затем Константин шагнул к мисс Амберслей и пододвинул ей стул.

– Мэм?

Издав тихий звук согласия, мисс Амберслей села. Это послужило стимулом остальным, и пассажиры принялись искать стулья. Марша́л наблюдал за происходящим с презрением, но он прекрасно понимал – момент, чтобы пристрелить Кабала, прошел и ему уже не удастся сделать это красиво. Придется ждать, пока тот закончит свой монолог, и уже тогда убить его. Пусть это будет его последним желанием, решил граф. Было бы куда проще, если бы некромант попросил сигарету и повязку на глаза, как все нормальные люди, – впрочем, неважно. Ожидание лишь обострит удовольствие. Подавляя непродолжительные мятежи, он казнил стольких крестьян, что ему это порядком наскучило. Так он несколько обострит чувства и вернет удовольствие от мести.

Граф подошел к бару, взял бокал и бутылку какого-то миркарвианского спиртного с составом, напоминающим антифриз, и сел на барный стул. Револьвер он по-прежнему сжимал в руке.

– Отлично. Вот ваши несколько минут славы. Развлеките нас своим интеллектом.

Кабал поклонился. Возможно, он вовсе не собирался насмехаться, но так уж все выглядело.

– Важнее всего, – начал Кабал, – понять, как мы оказались в этой ситуации. Я начну с описания своего путешествия.

ИНТЕРЛЮДИИ

И так он начал. Нет необходимости повторять большинство из того, что он сказал, но стоит подчеркнуть, что по какой-то причине, известной лишь ему одному, Кабал решил быть откровенным в том, что касалось деталей. Но есть две части истории, которые до сих пор не фигурировали в книге. Мы озаглавим их «Как Кабал одержал победу на графом Марша́лом» и «Как Кабал передумал».

Как Кабал одержал победу над графом Маршалом

– Я смухлевал, – спокойно сказал Кабал.

– Ага! – воскликнул Марша́л. – Наконец-то! Вы должны изложить это на бумаге и подписать. Все – от генералов до противных маленьких чистильщиков – решили, что вы просто мастер клинка и что вы меня превзошли!

– Технически так оно и было.

И без того тонкое терпение графа начало трещать по швам. Он с силой хлопнул стаканом по барной стойке и крепче сжал револьвер.

– Вы смухлевали! Вы только что в этом признались!

– И мне это прекрасно известно, – ответил Кабал невозмутимо. – Я вас обдурил, но я точно вас одолел. Я ускользнул, бежал, а вы остались там, связанный. Едва ли это можно квалифицировать иначе, чем победу. Хотя, оглядываясь назад, возможно, стоило вас убить, пока был шанс. – Кабал на миг задумался. – Да, мне действительно стоило вас убить. Тогда можно было бы избежать всех этих неприятностей.

– Обдурить графа оказалось легко, – продолжил Кабал для своей небольшой аудитории, которая к этому моменту включала и капитана Штена, вернувшегося с мостика и стоявшего рядом с дверью. – Он – существо тщеславное, поэтому склонен поддаваться самолюбию, а тут речь шла о том, какой он великий фехтовальщик. Что, если быть честным, правда. И, боже мой, разве он не любитель продемонстрировать свои умения? Он выбросил револьвер, предварительно вытащив пули, которые полетели следом за оружием.

– Продолжайте, Кабал, – рыкнул Марша́л. – Расскажите вашей прекрасной аудитории, какой трюк вы провернули.

– Я могу зарядить револьвер очень быстро. Я перевел бой в нужную часть комнаты, рванул за револьвером и пулями и зарядил барабан прежде, чем граф сумел меня достать.

– Чтоб вам ослепнуть, – выругался граф. Он опустошил бокал и снова наполнил его, демонстрируя один из своих собственных коронных трюков.

Публика разочарованно вздохнула.

– Видите? – сказал Кабал. – Вот почему иллюзионисты и маги не раскрывают своих секретов. Их банальность способна убить удовольствие от представления. Теперь вы сожалеете, что спросили?

И они, в самом деле, сожалели.

Как Кабал передумал

Получалось, что Леони Бэрроу в ужасной опасности. Речь шла не о некоем призраке опасности, а о подлинной, реальной, непосредственной угрозе. Но это также значило, что Кабала происходящее не касается. Он мог просто уйти.

Что он и сделал.

Он направился на железнодорожную станцию, наслаждаясь отличным днем, голубым небом (хотя с юго-востока начали наплывать облака) и пряным ароматом свободы, ведь он сбросил с себя груз ответственности. Скоро он окажется вдали от этого безобразия и сможет вернуться к работе.

Станция представляла собой аккуратное тихое здание из песчаных плит; слюда, кварц и шпат, входящие в состав, придавали ему светлую окраску, а временами по поверхности пробегали блики от солнечных лучей. Стоя у билетных касс, Кабал нашел время, чтобы восхититься простотой и элегантностью архитектуры, пока тайком осматривался в поисках слежки за отправляющимися пассажирами, подозрительных фигур или опасного скопления полицейских. К своему удовольствию, он не обнаружил ничего из вышеперечисленного – лишь один скучающий страж порядка разглядывал постер, рекламирующий, куда поехать на выходные.

Кабал становился все благодушнее. Он был еще далеко от дома, но уже нащупывал почву для тихого оптимизма и мыслей о том, что все-таки туда доберется. Он смотрел на большое мозаичное панно с картой железных дорог и выбирал подходящую станцию в западной болотистой части Сенцы, куда мог направиться, но тут случилась пренеприятнейшая из вещей – за его спиной раздался голос.

– Ага. Ха, ха-ха, – произнес мужской голос тоном, с которым обычно ловят руки, без спроса лезущие в банку с печеньем. – Я знал! Я так и знал! «Госслужащий», что б мне провалиться!

Кабал обернулся и обнаружил мужчину с большими рыжими бакенбардами, красноватым лицом, в странной маленькой шляпе с пером. Мужчина глядел на него так, будто они были давно утратившими связь кузенами. Но глаза… Кабалу они были знакомы, хотя он не сразу понял, где их видел, так он был удивлен.

– А, майн Готт! – воскликнул он наконец. – Герр Харльманн?

Харльманн театрально шикнул на него и яростно замахал пальцем, затем взял Кабала под локоть и отвел в кафе в углу, рядом с газетным ларьком. Он нашел столик, подозвал официанта несколькими властными щелчками пальцев и заказал два кофе с – Кабал был изумлен и поражен – идеальным сенцианским акцентом.

Прекрасно, заключил он. Теперь я в руках сенцианской разведки. Вот и кончился тихий оптимизм. Надежды на чистую пару туфель испарились, как плевок мученика на костре. В мрачном настроении он смирился с мыслью, что ближайшее будущее придется провести в камере. По крайней мере, успокаивал он себя, еда на этот раз будет лучше.

– Что ж, герр Харльманн, – начал Кабал, судорожно, но без особого энтузиазма, придумывая планы побега. Станция, несомненно, кишела агентами тайной полиции, у которых руки чесались сделать отбивную из незадачливого некроманта. Но, раз уж его пригласили на кофе, а не вывели со связанными руками через заднюю дверь, усадив затем в безликий фургон в компании крупных служителей государства с чересчур активными щитовидными железами и резиновыми шлангами, Сенца хотя бы осуществляла свои тайные махинации гораздо более цивилизованно и аккуратно, нежели ее соседи. Он едва мог поверить, что так опростоволосился и не заметил ловушки. Поэтому решил, что дождется, когда операция развернется в полном масштабе – тогда можно будет всерьез обдумать гениальные идеи побега. – Что случилось теперь?

Харльманн снова замахал пальцем, призывая Кабала к молчанию, потому что вернулся официант с заказом. Дождавшись, когда тот уйдет, он прошептал:

– Я бы предпочел, если бы вы звали меня синьор Моретти, старина.

Кабал с любопытством взглянул на собеседника и, чтобы не выдать изумления, глотнул кофе.

– Моретти?

– Гуидо Моретти. Гуидо означает жук. – Он усмехнулся какой-то лишь ему известной шутке и принялся за свой напиток.

Когда имеешь дело с дьяволами, демонами и неблагодарными воскрешенными, умение прятать свои эмоции необходимо для выживания. Кабал, за плечами которого было несколько лет работы некромантом и который до сих пор был жив, давно выработал в себе этот талант, поэтому ничем не выдал внутреннего удивления. Он ожидал, что Харльманн, или Моретти, или как там его, будет контролировать их небольшой тет-а-тет, и не сомневался, что вокруг полно головорезов, которых тот подзовет в любую минуту, стоит Кабалу заупрямиться. Однако Харльманн вел себя, словно они оба шагали по тонкому льду. Гуидо значит жук, думал Кабал. Что он хотел этим сказать? Жук. Жук. Тут Кабал вспомнил, что на сленге жук – это пройдоха.

С выверенной безмятежностью он стал прощупывать ситуацию.

– Выгодная поездка?

Моретти (Кабал решил остановиться на этом имени, учитывая, что Харльманн было ничуть не более подлинным) ухмыльнулся поверх чашки и слегка покачал головой вместо ответа. Проглотив кофе, он пояснил:

– Нет. Полный провал. В первый вечер мне почти удалось охмурить мисс Амберслей – старушка могла бы открыть мне двери к ее светлости. У этой заносчивой девчонки денег куры не клюют. У меня были такие планы. – Он опечаленно вздохнул. – Но затем этот Диггер выбросился из окна, после кто-то напал на вас и внезапно все начали подозревать друг друга. Полнейший, абсолютнейший провал. Попасть на борт этого летающего отеля стоило мне целого состояния, хотя. – он заговорщицки подмигнул, – кому я рассказываю. Но прикинуться госслужащим – это требует смелости, уважаю. Миркарвианцы госслужбу почитают как государственную религию. Правда, что можно оказаться на виселице за то, что выдаешь себя за крючкотворца?

Звучало вполне в духе миркарвианцев, поэтому Кабал добавил к беззаботности хладнокровия и кивнул. Подумать только. Он все это время, сам того не зная, оказывается, был безжалостным профессиональным преступником.

– Полагаю, что да.

– Да вы крут, Майсснер, – Моретти усмехнулся. – Как вас зовут на самом деле?

– Еще не придумал, – бросил Кабал. Он инстинктивно ответил уклончиво, хотя тут же понял, что выдал фразу, которую другие профессиональные преступники придумывали бы всю ночь, что его порадовало.

На Моретти ответ произвел желаемый эффект. Он довольно улыбнулся и постучал по кончику носа.

– Я вас услышал, мио амиго, дружище. Не знаю, в какую игру вы играете, но уверен, ставки крупные. – Он подался вперед. – Так вы поимели ту англичанку?

– Прошу прощения? – Кабал всерьез возмутился.

– Ту сладкую блондиночку, – не отступал Моретти. – Ну же, вы столько времени проводили вместе. Какая она?

Что-то переключилось в мозгу Кабала, будто рычаг ушел на другую передачу или тарелка упала с полки. Все это было неправильно и глубоко неприятно. Он изображал из себя преступника, и в принципе выходило неплохо, но он притворялся перед другим преступником и делал это слишком убедительно. Кабал понимал – технически все верно: он нарушал закон с такой монотонной регулярностью, что сам уже не замечал. Он крал книги, выкапывал свежие трупы и по необходимости убивал людей. Он совершал мелкие проступки с той же легкостью, с какой дышал, а серьезные преступления едва ли вызывали бо́льшие затруднения. В строго юридическом смысле – то есть, полагая, что преступник это тот, кто совершает преступления, – Кабал был им. И получалось у него хорошо. Его редко ловили, никогда не приводили приговор в исполнение, что, в общем, было кстати, ведь в большинстве случаев приговоры включали виселицу, топор и прочие смертные казни. Вполне логично было предположить, что он профессиональный преступник.

Но вот он сидит напротив настоящего преступника, афериста со стажем, сделавшего на этом карьеру, и этот человек вызывает у него отвращение. Кабал нарушал законы и совершал преступления во имя одной единственной прекрасной славной цели – победить смерть. Больше он ничего не хотел. Деньги для него ничего не значили. Он просто хотел быть первым, последним и величайшим врагом смерти от лица человечества.

Моретти же важны были деньги. И власть. Он впивался в людей, как и сотни тысяч, миллионы других паразитов по всему миру. Кабал представил себе море отвратительных пиявок сродни Моретти, как они накатываются волной и как он сам, едва различимый, тонет в этом море.

Моретти ждал, когда Кабал прервет затянувшееся молчание.

– Хороша, а? – радостно спросил он.

Кабал проигнорировал его.

– Кто возлежит с собаками, проснется с блохами, – тихо сказал он. Временами он желал, чтобы у него по-прежнему не было души. С ней было так больно.

– Что? – бормотание Кабала заинтриговало Моретти.

– Мне нужно идти, синьор Моретти, – Кабал резко поднялся и стал собираться.

– Великие дела ждут? Послушай, старина, если затеял игру, я – надежный партнер. Спроси любого.

Кабал замер, пристально посмотрел на него, и тот внезапно почувствовал, что его предложение было поспешным.

– Моя игра, Моретти, не для таких, как вы. В следующие несколько часов я намереваюсь лгать и красть не ради материальной наживы. Затем мне, скорее всего, придется убить несколько человек просто потому, что они раздражают меня своими действиями, и я решил, что не позволю им заниматься этим впредь. По опыту могу сказать: смерть – прекрасное профилактическое средство.

Моретти, который до сих пор слышал термин «профилактический» лишь в одном контексте, побледнел.

– Бог мой! – воскликнул он.

– Ваш бог, синьор Моретти, бесполезен. – Кабал дотронулся до края шляпы, насмешливо прощаясь. – Всего хорошего, сэр.

Он покинул станцию и направился по главной дороге в аэропорт. У него имелась цель и план, а душа пела. «Рад, что хотя бы один из нас счастлив» – подумал Кабал.

Для любого, у кого есть хотя бы зачатки инстинкта самосохранения, один взгляд на энтомоптер тут же вызывает желание отправиться в дорогу на поезде. Или даже на узкой лодке. А может, и пешком. А то и вовсе остаться дома. Возможно, причина в легковесной конструкции или во вращающихся крыльях, которые синхронно выписывают восьмерки по обе стороны скелетообразного фюзеляжа. Или в частых и кошмарных катастрофах. Да, именно в них. Только самые безбашенные адреналиновые наркоманы (и военные пилоты, что практически одно и то же) готовы ими пользоваться – остальные боятся даже стоять рядом.

Совсем неудивительно, что найти учеников, желающих освоить энтомоптер, оказывалось очень трудно. Синьор Бруно из «Авиационного колледжа Бруно» был человеком худым и оголодавшим, по крайней мере, по части финансов. Стоило проявить малейший интерес к летательному аппарату, и синьор Бруно – невысокий, мускулистый мужчина с орлиным вглядом – оказывался в своей стихии и начинал одну из своих многочисленных, проверенных, испытанных и, как правило, безуспешных рекламных тирад. Он аппелировал к авантюризму потенциальных учеников, их гордости, их поэтическому духу, их тщеславию, их патриотизму, рассказывал о возможностях трудоустройства, которые открывала лётная лицензия, и в качестве последнего довода приводил, что, если они не запишутся сию же минуту, они просто тряпки.

Когда высокий бледный мужчина в черном костюме подошел к энтомоптеру, с которым возился синьор Бруно, проверяя уровень масла в муфте левой консоли крыла, и без всяких преамбул, вроде приветствия или «Какая у вас прекрасная машина», попросил научить его летать, синьор Бруно был ошеломлен. А как же прелюдия? Но будучи самым настоящим мужчиной, он был невысокого мнения о прелюдиях, отчего прямолинейный герр Майсснер тут же пришелся ему по душе. Никто не вводил эмбарго на обучение миркарвианцев, хотя бы потому, что они вполне могли получить такую подготовку у себя в стране. То, что драгоценный герр Майсснер решил пройти обучение здесь, а не у себя на родине, не считалось импортом, разве что для синьора Бруно и его тонкогубого банковского менеджера.

Сперва они покончили с бумагами, и, если герр Майсснер не уточнил кое-какую информацию, что ж, синьор Бруно не собирался об этом упоминать. Он был слишком занят тем, что пересчитывал пачку банкнот, которые уплатил ему достопочтенный Майсснер, поэтому как он мог заметить его нерешительность.

Герр Майсснер не стал снимать пиджак – что ж, у синьора Бруно имелся летательный костюм, который налезет поверх. К тому же, как отметил синьор Бруно, в небе холодно. Герр Майсснер застегнул шлем, и они были готовы двинуться в путь.

Энтомоптер, на котором они полетели, – по сути, единственный энтомоптер в распоряжении синьора Бруно, – был двухместным тренажером «Симфония». Не самая быстрая машина, но надежная и относительно неприхотливая, по крайней мере, по сравнению с проворными, но капризными военными собратьями, которых раскрутит и занесет на ближайший холм, стоит проявить малейшую невнимательность. Синьор Бруно занял место пилота сзади, в то время как герр Майсснер покорно устроился на месте второго пилота спереди.

У синьора Бруно сложилось хорошее предчувствие относительно герра Майсснера – в ангаре тот внимательно прослушал вводную лекцию о принципах насекомоподобных полетов и задал всего несколько очень точных вопросов. Он явно был ученым, если не по характеру работы, то по складу ума, в связи с чем синьор Бруно умудрился закончить лекцию в рекордное время, не прибегая при этом к наглядному материалу вроде стрекозы Дины и шмеля Бамболино.

Быстрое знакомство с системой управления ничуть не подпортило этого хорошего предчувствия. Герру Майсснеру не приходилось объяснять дважды. Наушники – связь громкая и четкая. Ручка циклического управления – готово. Рукоятка дросселя – проверено. Рычаг общего шага – есть. Педали крутящего момента – работают. Электрические системы в порядке. Уровень топлива и масла – проверены. Зажигание.

В задней части энтомоптера раздался громкий щелчок – сработал воспламенитель в стартере Коффмана. Синьор Бруно был впечатлен тем, что герр Майсснер не подскочил на месте. Радиальный двигатель завращался практически без заминок и издал мощный хриплый рев. Синьор Бруно улыбнулся и похлопал по краю кабины, как будто это была любимая собака или лошадь. Хорошая девочка. Быстрая проверка подачи масла, и он сообщил герру Майсснеру, что они готовы лететь. Его ученик кивнул и положил обе руки на штурвал. С куда большей уверенностью, чем характерно для данной стадии, синьор Бруно передвинул рычаг, деактивировав свой штурвал, и полностью передал управление второму пилоту.

Герр Майсснер правил с точностью хирурга или виртуоза. Он аккуратно задействовал вал трансмиссии – постепенно крылья начали выписывать медленные горизонтальные восьмерки, вырисовывая в воздухе бесконечности. Он ровно, без рывка, передвинул ручку дросселя, затем одновременно повысил общий шаг и повернул вращающиеся крылья, в результате чего они стали отбрасывать больше воздуха. Заскрипели пружины подвески в посадочных опорах – их было слышно даже несмотря на звук двигателя. Аппарат поднимался. Через несколько секунд они были в воздухе, на высоте примерно в десять метров, и парили.

Синьор Бруно был в восторге. Какой прекрасный студент! Браво! Меравильозо! Восхитительно! Однако он не убирал руки со штурвала, потому как даже гении совершают ошибки. Далее герр Майсснер аккуратно посадил птичку. Синьор Бруно был вне себя от счастья, хотя в то же время с печалью понимал, что тому не потребуется много уроков, прежде чем он сумеет получить лицензию на самостоятельное пилотирование.

Они взлетали и опускались, герр Майсснер поднимал «Симфонию» и давал ей осторожно парить в небе, даже поэкспериментировал с обратным движением и полетами в сторону, чем слегка встревожил синьора Бруна и заставил крепче схватиться за штурвал.

По прошествии часа урок был окончен. Герр Майсснер аккуратно посадил энтомоптер точно на то же место, откуда они первый раз взлетели. Расстегнув ремни безопасности, они выбрались из кабины, и синьор Бруно стал превозносить природные способности герра Майсснера к полетам. Тот сказал, что дело в понимании принципов игры и расчете при ведении штурвала – никаких резких движений и трясущихся рук. Синьор Бруно отметил, что сам по себе подобный баланс встречается довольно редко. На что герр Майсснер ответил, что это принцип всей его жизни.

Они расстались – герр Майсснер вежливо попрощался с синьором Бруно и пообещал явиться на урок на следующий день. Тот мысленно прокрутил пустое расписание и ответил, что как-нибудь сумеет втиснуть в него еще один урок. Синьор Бруно с удовольствием и чувством финансового успокоения смотрел, как герр Майсснер удаляется в сторону административного здания. Ситуация явно налаживалась. Он направился к выходу с летного поля, намереваясь вкусно пообедать.

Четверть часа спустя герр Майсснер вернулся из административного здания, где коротал время, запершись в туалетной кабинке и вспоминая все, что выучил. Он побродил по ангару синьора Бруно, делая вид, что ищет его, пока не удостоверился, что никого нет. Затем, надев летательный костюм и шлем, которые не так давно скинул, а также прихватив пару кордитовых зарядов для стартера Коффмана, он направился к тренажеру «Симфония».

А затем украл его.

Глава ШЕСТНАДЦАТАЯ

В которой многое объясняется и совершаются безрассудства

– Так вы теперь еще и пилот энтомоптера? Ас? – спросил граф Марша́л манерно и недоверчиво. Он раскурил четвертую сигарету подряд и выдохнул дым в сгущающийся воздух салона.

– Не стану этого утверждать, – ответил Кабал. – Хотя бы потому, что не уверен, что включает в себя звание аса. Я могу взлететь, лететь, немного маневрировать и приземлиться. Сомневаюсь, что это делает меня смельчаком-аэронавтом, но, если вы так считаете.

– И вы приземлились на движущееся аэросудно с первой попытки?

– По правде, мне это едва удалось, – признался Кабал. – На подлете у меня кончалось топливо, я сомневался, что мне хватит на вторую попытку. Линии на крыше…

– Стопоры на взлетно-посадочной палубе, – раздраженно поправил его Марша́л, будучи сторонником точных терминов.

– Именно. Очень милое нововведение, но, полагаю, чтобы их можно было полноценно использовать, на энтомоптере должен быть крюк. Тренажер, который я одолжил, не был им оснащен. А если и был, я не знал, какой рычаг его выдвигает. Ничего страшного. Я довольно легко приземлился, а падение с носа аэросудна предотвратило удачное расположение второго энтомоптера, припаркованного там. Полагаю, это ваш?

Марша́л замер, так и не закончив затяжку, сигарета задрожала между губ – другого ответа Кабалу и не требовалось.

– На вашем месте, я бы попросил осмотреть его, прежде чем вы снова им воспользуетесь. Я довольно сильно в него врезался.

– Все, с меня довольно, Кабал, – заявил Марша́л не так апатично, как собирался. Он потянулся за револьвером.

– Не стоит, – с легким укором остановил его Кабал. – Я еще не дошел до самой сути, включая то, почему вернулся.

– Мы уже это знаем. Чтобы разыграть из себя героя, – сказал граф. Хотя рука его замерла, мясистая часть большого пальца лежала на рукояти.

– Это вряд ли, – вступила мисс Бэрроу. Все взгляды обратились на нее, отчего она смутилась.

– Мисс Бэрроу права. Мне это не льстит, но она права, – продолжил Кабал, вновь переключив все внимание на себя. – У всего, что я делаю, есть причина, что можно назвать эгоизмом. Я считаю себя важной нитью в марше человечества от протоплазмы к – если честно, не знаю, к чему. Чему-то, лучше протоплазмы – звучит неплохо для начала. Поэтому любая угроза моей жизни сейчас или позже должна быть устранена. Парадоксально, но зачастую это подразумевает, что я должен рисковать жизнью ради обеспечения собственной безопасности. Разница лишь в том, что я рискую на собственных условиях.

Марша́л смотрел на него так, будто Кабал произносил речь при помощи куклы-носка мистера Мимси.

– Боже, Кабал. Насколько вы сумасшедший?

– Не в ваших интересах убивать меня, граф. Причины скоро станут очевидны. Если мне позволят продолжить. – Он вытащил из кармана часы и проверил время. Марша́л счел этот театральный жест проявлением нетерпения и презрительно махнул рукой, давая разрешение закончить историю.

– Благодарю. А теперь позвольте мне объяснить то, как я понимаю произошедшее на корабле за время путешествия. Вкратце…

– Было бы здорово, – пробормотал граф.

– Вкратце… любое преступление определяется классическим трио – мотив, способ, возможность. Последние происшествия не исключение, но – к моему сожалению, – я в основном сосредоточился на самой механической из трех составляющих – на способе. Я считал, что если сумею постичь тайну того, как месье ДеГарр был убит в запертой комнате, то другие детали станут очевидны, и я разоблачу убийцу. Я раскрыл способ, но это не изобличило убийцу. Выводы наталкивали на определенные мысли, но я по-прежнему не мог определить членов заговора.

– Интрига, – сказал граф ради собственного удовольствия.

Кабал не обратил на него внимания.

– С возможностями сложно – многого из них не извлечешь. Возможно, полиция, собрав свидетельские показания и восстановив хронологию, сумела до чего-нибудь докопаться, но я сомневаюсь. Огромный корабль с небольшим количеством пассажиров, которых трясет, как горошины в банке. Люди подолгу находятся вне поля зрения остальных: любая попытка сопоставить алиби рухнет из-за столь больших пробелов.

Остаются мотивы, и в данном случае они критичны. Как только я стал понимать особенности нашего путешествия, причины вскоре стали ясны. – Кабал принялся расхаживать взад-вперед: четыре шага в одну сторону, четыре в другую. – У меня родились самые странные теории. На борту были сенцианские агенты. Нет, на борту были миркарвианские агенты. Или, возможно, катаменские. Нет, сенцианские и миркарвианские агенты устроили тайную войну на борту. Теории становились одна другой нелепее, и, в конце концов, я все их отбросил. В этом заключалась моя ошибка, потому как я был в одном шаге от правды.

Я отказался от своих идей, потому как они росли, словно снежный ком, и в какой-то момент разумные подозрения превратились в паранойю. Тогда я, фигурально выражаясь, провел черту на песке, за которую не стал заступать. Однако то, что в других странах мира является паранойей, в этой скороварке мелочных стран с всеобъемлющими планами обычное дело.

Полковник Константин сел прямо, засопел, но ничего не сказал.

– Я все понял благодаря наиглупейшей вещи, – продолжил Иоганн. – Шоу марионеток на улице в Париле. Маленькое представление, которое вам едва ли понравилось бы, поскольку в нем высмеивались миркарвианский фетишизм и любовь ко всему военному. Оно напомнило мне об одной детали, которую я приметил, как только первый раз ступил на борт корабля, и тут же все остальное стало очевидным. Особенно, почему ДеГарр должен был умереть.

Мисс Амберслей, прочитавшая все романы, в которых валлонцы и мелкопоместные дворяне раскрывают гнусные преступления, c горящими от волнения глазами ожидала продолжения.

– Потому что он был сенцианским шпионом? – выпалила она и тут же закрыла рот ладонью.

Кабал прекратил расхаживать и посмотрел на нее.

– Нет. Нет, мисс Амберслей. Во всем происходящем замешан сенцианский шпион, но им был не ДеГарр. Нет, ДеГарр умер, потому что был ДеГарром. Потому что был собой – уважаемым и всемирно известным разработчиком аэрокораблей.

Теперь запуталась мисс Бэрроу:

– Он собирался построить корабль для сенцианцев?

– Нет, он нечаянным образом мог помешать катаменцам получить смертельное оружие из Миркарвии.

– Но корабль обыскали?

– Да, и это был мастерский ход, чтобы ввести всех в заблуждение. Тонны картошки, репы и прочих корнеплодов, которые скучно перечислять. Ваша идея, граф?

Марша́л улыбнулся и помахал пятой сигаретой, как бы невзначай и с насмешкой соглашаясь. На самом деле, идея принадлежала кому-то из младших офицеров, но ведь в этом и заключается роль младших офицеров: они позволяют старшим выглядеть лучше, или берут на себя вину, чтобы старшие не выглядели плохо в глазах остальных.

– Попытка скрыть что-то была очевидна, и сенцианцы мгновенно набросились на груды овощей, – продолжил Кабал. – Они так на них сосредоточились, что лишь бегло осмотрели остальной корабль. Хотя даже не будь они столь заняты насаживанием морковки на пики, вряд ли заметили бы. В отличие от ДеГарра – тот бы начал задавать неудобные вопросы, как только попал на инженерную палубу. Почему двигатели так перегружены? Почему переборки такие толстые? Для чего на взлетно-посадочной палубе столько места для энтомоптеров?

Константин с изумлением смотрел по сторонам – до него постепенно доходило.

– Черт побери! – пробормотал он, с трудом воздержавшись от более крепкого словца.

– Что такое? – обратилась мисс Амберслей к любому, кто готов был ответить. – Не понимаю, к чему все эти инженерные разговоры. О чем он?

– Он хочет сказать, – тихо ответила мисс Бэрроу, – что этот корабль – не пассажирское судно. Он военный.

Теперь Леони поняла всю деликатность их положения. ДеГарр представлял собой проблему, и от него быстро и эффективно избавились. То, что он был иностранцем и значимым человеком, ни на секунду не остановило руку убийцы.

– Военный корабль? Ты отправил меня в путешествие на военном корабле, папа? – леди Нинука была возмущена. – Ты сказал, что «Принцесса Гортензия» лучшее судно, что поднималось в небо!

– Так оно и есть. Только не пассажирское. «Принцесса Гортензия». – граф Марша́л несколько секунд размышлял над названием. – Уверен, что катаменцы придумают более подходящее для войны имя, имя, которым можно будет гордиться. «Несокрушимый» или что-то в этом духе. Может, «Грозовой шторм», – последнее пришлось ему по вкусу. – Разит врагов смертельными молниями!

Кабал поднял указательный палец в качестве предостережения.

– Простите, я изложил лишь половину.

Марша́л состроил гримасу отвращения, но махнул ему продолжать. Кабал снова сверился с часами и заговорил:

– Все должно было выглядеть как самоубийство, но убийца совершал ошибку за ошибкой. На меня напали, потому как убийца запаниковал – куда разумнее было оставить меня в покое. В вентиляционной шахте я ничего такого не обнаружил и собирался вернуться в каюту и благополучно обо всем забыть. Но покушение все изменило, более того, лишний раз доказало, что исчезновение ДеГарра не самоубийство. Тогда им понадобился козел отпущения, которым стал Зорук, – после неуместной сцены за ужином, он идеально подходил на эту роль.

– Я все равно не понимаю, – сказала мисс Амберслей, пораженная тем, сколько порочности было в этом мире. – Кто они? Вы же не имеете ввиду сего джентльмена? – она сделала жест в сторону графа – будучи воспитана как леди, пусть и без титула, мисс Амберслей старалась не указывать пальцем. – Он ведь только недавно к нам присоединился.

– Они? – Кабал посмотрел на нее с легким удивлением. – Простите, мисс Амберслей, но я думал, все очевидно. Они – это практически все на борту этого судна. Весь экипаж и несколько пассажиров. Они были соучастниками трех убийств. Они также намеревались расправиться с, дайте подумать, мисс Бэрроу, мной и, боюсь, с вами.

Мисс Амберслей сжалась на стуле, глаза округлились, рот разинут в шоке. Этого просто не могло быть. Леди следовало бояться лишь бандитов, а никак не джентльменов. Никогда – джентльменов. Она с мольбой взглянула на Штена.

– Капитан? – дрожащим голосом произнесла она, но тот смотрел в пол, явно стыдясь.

– Не стоит возлагать вину на капитана, – вступился Кабал. – По крайней мере, целиком: первые два убийства все-таки были совершены по его приказам – и поэтому получился такой хаос. Капитан – не убийца, для него, как для военного, ерунда с плащами и кинжалами противоестественна и дается тяжело.

Капитан Штен нашел в себе силы взглянуть мисс Амберслей в глаза.

– Простите, мэм. Я вовсе этого не хотел.

– Видите ли, он просто выполнял приказы.

Мисс Бэрроу посмотрела на графа Марша́ла, но не смогла заговорить с ним.

– По его приказам? – спросила она Кабала.

– Да, но не напрямую. На борту находилась марионетка Марша́ла – миркарвианский офицер разведки, который должен был проследить, что «Принцесса Гортензия» пересечет воздушное пространство Сенцы согласно плану. Именно она заподозрила, что Кэкон и, полагаю, я – не те, кем кажемся. Кэкон был сенцианским шпионом, которого я упоминал ранее. Она следила за мной в Париле, ее заметил Кэкон, который пошел за ней следом, но она ускользнула. К несчастью для Кэкона, она спряталась в переулке, ведущем к убежищу, где он должен был отчитаться. Он попал прямо в ловушку и оказался убит.

Леди Нинука вдруг поняла, что большинство взглядов направлено на нее.

– Я? Что за выдумки?

– Выдумки? – спросил Кабал, изображая невинность. – Думаю, немало есть мужских туалетов в Миркарвии, где про вас постоянно что-то выдумывают. А если почитать надписи, то и там много интересного найдется. Вы ведь понимаете, что выдумки бывают разные? О, да сядьте вы, – бросил он графу, который поднялся с барного стула, чтобы защитить честь дочери. – У вас в скором времени появится шанс меня убить. А пока, – он вновь повернулся к леди Нинуке, обратив внимание на нее, – да, если бы я говорил о вас, то это было бы ложью. Я несколько раз сталкивался с миркарвианской службой безопасности и не назвал бы эти встречи приятными. Насколько я понял, служба безопасности и разведка в Миркарвии, что довольно необычно, являются единой организацией, которая носит название «Секция А». Де факто возглавляет ее Марша́л, но могу я попросить агента Секции А встать?

Никто не пошевелился.

– Ну же, фрау Роборовски. У нас нет времени.

Фрау Роборовски сложила руки на коленях, но ничего не сказала. Да ей и не требовалось: реакция говорила сама за себя: она не удивилась и сохраняла спокойствие.

– Постойте, Кабал, – вмешалась мисс Бэрроу. – Вы сказали, что убийцей была незамужняя женщина. Но фрау Роборовски, она же фрау – замужняя женщина. – Леони посмотрела искоса на фрау Роборовски, которая ответила ей холодным взглядом. Уверенность мисс Бэрроу пошатнулась. – Разве не так?

– Нет, – отвечал Кабал, опечаленный ее недогадливостью. – Конечно, нет. Она – офицер разведки. Не удивлюсь, если она до завтрака успевает шесть раз сменить личность, даже если этого не требуется. Просто чтобы оставаться в форме. Между делом, – Кабал обратился к фрау Роборовски, – каково ваше настоящее имя? Поддерживать легенду больше нет необходимости, а мне не нравится обращаться к вам по оперативному псевдониму.

– Спецагент Элизабет Сатунин, – четко произнесла она. Образ суетливой домохозяйки полностью исчез. Она сидела спокойная и уверенная, как шахматист в одном шаге от победы. – К вашим услугам.

– Увы, не к моим, – сказал Кабал. – Иначе я бы уже натравил вас на Марша́ла. Однако ваш «муж»… Вы ведь не агент, сэр? Когда мы впервые встретились, я упомянул голубиное соединение, хотя правильный термин, естественно, «ласточкин хвост». Тогда мой мозг был занят другим, поэтому не могу сказать, сделал я это в шутку или действительно допустил ошибку. Но я точно знаю, что настоящий краснодеревщик – или шпион, выдающий себя за него, – так или иначе отреагировал бы на это. Какова же ваша роль в этом деле?

Герр Роборовски смущенно молчал, сомневаясь, разрешено ли ему говорить. Фройляйн Сатунин ответила за него:

– Его действительно зовут Роборовски, но он не краснодеревщик. Он спроектировал этот корабль. Руководил его постройкой и поможет катаменцам подготовить судно к войне.

– Мне нравится, – поделился Кабал со Штеном. – Задавать вопросы и получать на них правдивые ответы.

– Вы лгали не меньше, чем все мы. – бросил Штен. – Некромант! – Угрюмое настроение не подходило человеку его статуса и комплекции.

– Я врал, чтобы сохранить себе жизнь. Вы же – чтобы отнять жизни у других. Если уж хотите помериться моральными качествами, капитан, задумайтесь о том, что вы оказались беспринципнее даже некроманта. Но так уж вышло, что именно от вас я получил недостающий фрагмент, который помог увидеть всю ужасающую картину целиком.

Капитан Штен переменился в лице. Он нервно глянул на Марша́ла, который раскуривал восьмую сигарету.

– Правда?

– Да, хотя сами того не осознавали. Как и я, если уж быть откровенным. Пока не увидел то представление. Вам едва ли польстит, что кукловоды превосходно пародировали миркарвианских солдат. Или куда вернее будет сказать, что миркарвианские солдаты – настоящий подарок для кукловодов, потому что ведут себя как марионетки. Крутятся на месте, ходят четко по линиям и – что важно – щелкают каблуками. Так поступают только военные, верно? Среди гражданских это считается дурным тоном, да и таит в себе небольшую опасность. Когда я впервые увидел капитана Штена и его старших офицеров, они не знали, что я за ними наблюдаю, а потому отдавали друг другу честь и щелкали каблуками. Первое еще можно объяснить, но второе? Для экипажа, в составе которого нет ни одного военного?

Штен поморщился, что было вполне естественно.

Кабал продолжил.

– Как только я пришел к идее, что в заговоре участвует экипаж, все произошедшее стало более или менее понятно. У Зорука не было шансов. Он «случайно», как и утверждал, поранил запястье, прищемив его дверью, но стюард сказал, что Зорук все придумал, и дверь лишь слегка ударила его по руке. Почему бы не поверить стюарду, который совершенно не заинтересован в том, чтобы подставлять Зорука, и никак не замешан в деле? Он, конечно, подонок, но в остальном нет никаких причин не принимать в расчет его показания. Тем временем настоящий виновник – кто-то из экипажа мостика или, возможно, инженер, – прячется на верхней палубе, в полной безопасности, его с поврежденной рукой держат подальше от любопытных глаз, пока капитан продолжает для отвода глаз проверять всех остальных.

Но и здесь они допустили ошибку – военные предпочитают практичность, а не элегантность, когда заметают следы, поэтому Зорука повесили в попытке представить все как еще одно самоубийство. Казалось бы, после одной неудачной попытки инсценировать самоубийство можно было воспользоваться другой стратегией, но миркарвианцы, похоже, придерживаются тактики: «Если не преуспел в первый раз, повторяй ошибку до тех пор, пока в живых не останется никого, кто мог бы высказаться на этот счет». – Кабал улыбнулся с доброжелательностью человека, который наблюдает за тем, как противный ребенок заходит под стол и сильно ударяется головой. – Мой промах заключался в том, что я списал смерти на отчаянных и трусливых шпионов, когда на самом деле преступники были скорее третьесортной комедийной труппой мюзик-холла, которой руководит психопат в килте. План был совершенно глупым и основывался на жестокости и отчаянии.

Повисла пауза. Марша́л оживился, посчитав, что разговор окончен, и он может, наконец, расправиться с Кабалом. Но тут заговорила мисс Бэрроу, и граф с нетерпеливым фырканьем опустился на барный стул.

– Один момент, Кабал, – сказала она. – ДеГарра убили в запертой комнате, ручку двери блокировали стулом. Как им это удалось?

Кабал посмотрел на нее так, словно она была самым отстающим учеником в классе.

– Разве это не очевидно? Подумайте, мисс Бэрроу. Действительно ли каюта была заперта? А как же неправильно положенный ковер в коридоре и отсутствующие канделябры на обеденных столах?

– Канделябры? Вы шутите? Вы же сам говорили, что они не относятся к делу?

– Да, но я ошибался. Тогда я полагал, что они никак не связаны с произошедшим, потому что не мог представить, как их можно незаметно унести и вернуть на место под носом у стюардов. Когда понимаешь, что как раз стюарды и были к этому причастны, загвоздка исчезает, и трюк с убийством ДеГарра становится очевидным.

Мисс Бэрроу задумчиво нахмурилась. Она представила их просто как предметы, не имеющие конкретной функции. «Какие самые важные черты у канделябров?» – думала она.

– Они ужасно уродливые. Стилизованные под лебедей загогулины. Сделаны из стали, а значит, прочные.

– Уродливость – это дело вкуса. – Кабал чувствовал себя учителем, в классе которого обнаружился ученик со способностями выше среднего. – Ограничьтесь объективными факторами. Тут с вами никто не поспорит.

«Изогнутые и прочные, – подумала Леони. – Как стальные крюки».

– Но это же сумасшествие, – сказала она. Затем добавила: – Хотя нет. Могло сработать. Думаю, я поняла.

– Скорее всего, да, – сказал Кабал со всей возможной снисходительностью. – Что ж, ошеломите нас своей дедукцией.

Мисс Бэрроу поднялась и, сама того не осознавая, стала расхаживать взад и вперед, как он.

– Первый вечер после ужина. Капитан сильно обеспокоен тем, что ДеГарр увидит инженерный отсек. Он сразу же поймет, что корабль не то, чем кажется. Им нужно было… полагаю, капитан просто хотел каким-то образом отделаться от него. Но убийство. – Она вспомнила, как Кэкон дважды испускал последний вздох и как безжалостно с ним расправились. Она посмотрела на фройляйн Сатунин, которая бесстрастно взглянула на нее в ответ. – Думаю, убийство и имитация самоубийства были вашей идеей. Вы решили составить предсмертную записку, но просто запереть дверь показалось вам недостаточным. Это могло привлечь внимание к офицерам корабля, у которых, как я догадываюсь, есть ключи от кают. Поэтому, полагаю, все случилось следующим образом: ночью в дверь ДеГарра тихонько постучали, он открыл и обнаружил там одного, может, двух, стюардов. Они под каким-то предлогом вошли внутрь, затем убили его – оба военные, наверняка им доводилось убивать и раньше. Крови не было – скорее всего, ДеГарра задушили. Затем заперли дверь и… Нет, не так. Один из них вышел, в то время как второй запер дверь и оставил ключ в замке с внутренней стороны. Подпер ручку стулом. Вставил заранее напечатанную предсмертную записку в печатную машинку. Думаю, ее изначально напечатали на машинке ДеГарра, пока тот ужинал в салоне, на случай, если кто-то решит сверить гарнитуру и рельеф. Полагаю, то, что последняя строчка оказалась не на уровне валика, не имело значения, ведь они собирались выдернуть записку при первой же возможности, дабы не допустить сравнения. Но Кабал успел первым. В любом случае… мужчина, оставшийся в каюте, открыл окно и выбросил тело ДеГарра. Все сходится?

– Стюард и инженер якобы искали место, где «упало давление». Они усыпили ДеГарра хлороформом, – поправила фройляйн Сатунин. – А в остальном неплохо.

Мисс Бэрроу побледнела и отшатнулась, как будто та была заразной.

– Хлороформ? – вмешался Кабал, чье профессиональное любопытство достигло своего апогея. – Почему же я его не учуял? Ах, конечно. Открытое окно. В каюте разгуливал ветер.

– Кабал! – воскликнула мисс Бэрроу. – Он был еще жив, когда они выбросили его за борт!

– Но, скорее всего, оставался без сознания пока падал. Вы цепляетесь за мелочи, мисс Бэрроу. Главное – он умер, и это было убийство. Продолжайте. Месье ДеГарр только что устремился во мрак – в прямом и переносном смысле. Что дальше?

Мисс Бэрроу одарила его гневным взглядом и какое-то время приводила в порядок мысли.

– Затем, тот, кто заперся в кабине, предположительно, некрупный, но сильный мужчина, выбросил из окна веревку, к концу которой был привязан один из канделябров. Они стальные, а посему очень прочные. Рожки изогнуты. Его использовали как самодельный анкерный крюк. В это время второй член команды поднял ковер и спустился в вентиляцию. Как только он оказался внутри, ковер положили на место. Скорее всего, он занял позицию еще до того, как месье ДеГарра разбудили. Этот человек открыл люк в днище корабля и выкинул вторую веревку с канделябром. При достаточной длине и, я полагаю, снижении скорости корабля с тем, чтобы уменьшить воздушный поток, крюки вскоре пересеклись и зацепились. Мужчина в туннеле тянет веревку, отцепляет вторую и тащит первую. Второй мужчина в каюте ДеГарра обматывает свой конец веревки вокруг талии и… выпрыгивает в окно.

– Браво, – только и сказала фройляйн Сатунин.

– Остается лишь подтянуть его наверх с помощью грубой силы, – закончил Кабал. – Думаю, для этого потребовалось по меньшей мере двое мужчин. Они собирают инвентарь и ползут обратно к люку в полу. Ждут. Когда в коридоре снова воцаряется тишина, для них поднимают ковер и выпускают наружу. Но в спешке ковер кладут неправильно и… В общем… Вот мы здесь. – Он задумался на секунду. – Думаю, на этом все, – подытожил он. Затем обратился к мисс Бэрроу: – Как вам?

Она скривилась:

– Многословно и напыщенно.

– Хорошо… отлично, – самодовольно сказал Кабал. Затем, словно вспомнив о чем-то, достал из кармана часы и проверил.

– Время вышло, герр Кабал, – молвил граф Марша́л, потушив последнюю сигарету и соскользнув с барного стула. Он потянулся и взялся за револьвер. – Сейчас вы умрете.

Кабал не поднял глаз.

– Возможно, – сказал он рассеянно, все еще глядя на часы и раздумывая.

– Никаких «возможно», фокусник-выскочка, – Марша́л направил пистолет. – Я выстрелю в вас. Один раз точно, может два или три. Вы умрете и на этом все.

– А как же мы? – спросила мисс Бэрроу. – Нас вы тоже убьете?

– Ой, папочка! – капризно воскликнула леди Нинука. Люди действительно по-разному ведут себя в разной компании: в присутствии Марша́ла роковая женщина испарилась – на ее месте появилась школьница. – Не убивай мисс Амберслей! Она мне нравится. Она забавная и пьет чай.

Марша́л гневно набросился на них обеих.

– Да заткнетесь вы все или нет! – пролаял он. – У меня выдалась пара тяжелых дней, и я хочу лишь немного расслабиться, сбросить напряжение и убить Кабала. Я что, так многого прошу? Перестаньте быть эгоистами и позвольте другим тоже немного поразвлечься.

– А как же я, сэр? – полковник Константин поднялся из кресла. – Какие у вас планы на мой счет?

– Вы? – Марша́л удивился. – Вы поведете себя как солдат и сохраните все в секрете. Поверьте, полковник, я никогда не видел в вас возможный источник утечки информации. Ваша репутация говорит сама за себя. Я знаю – вы настоящий сын Миркарвии.

– Я всегда старался им быть, – медленно, но с достоинством отвечал Константин. – Я руководствовался заповедями первой империи династии Эрзих. За последние пятьсот лет в моменты нужды Миркарвия могла положиться на Константинов. Мы всегда готовы сражаться, проливать кровь и умереть за нее.

– Да, все верно. Думаю, именно это я сейчас и сказал, только короче, – нетерпеливо заметил Марша́л.

– Вы, сэр, – рявкнул Константин, выпятив челюсть и надменно глядя на графа, – не Миркарвия. Вы – нахальный выскочка, вы играете в политику и рискуете жизнями наших граждан. Вы попираете честь сапогами, никогда не знавшими поля боя, и отправляете нас в варварскую помойную яму под названием Катамения, словно мы наемники или шлюхи! Вы порочите форму и титул, которые купил вам отец – и говорить об этом не доставляет мне никакой радости, – Константин скрестил руки на груди. – Потому что он тоже был эгоистичным ублюдком.

Марша́л стоял словно громом пораженный

– Я не могу рассчитывать на то, что вы все сохраните в секрете, полковник? Даже ради вашей собственной страны?

– Моей страны? Это ваши дела, Марша́л. Не пятнайте имя моей страны своими гнусными и грязными делишками.

Выстрел прозвучал очень громко и отразился эхом от столов, стен и окон салона. Константин упал обратно на стул, и никто не узнал, умер ли он от первой пули, потому как граф выстрелил еще дважды. Выстрелы были яростными, но неточными: первая пуля попала в ребра, слева от грудины, вторая ушла на три дюйма выше, а третью граф выпустил в лицо Константина практически в упор.

– Я…! – Марша́л хотел что-то сказать, но был так зол, что слова застревали в горле. Наконец, он выплюнул: – Предатель!

Слова сквозили капризной яростью. Граф направил пистолет на труп, как будто собирался выстрелить снова, и мисс Амберслей, которая при первом выстреле вскрикнула, а теперь просто не верила в происходящее, в ужасе зарыдала. Марша́л, скривившись словно школьник-забияка, которому помешали, отвернулся.

Кабала подобное развитие событий очень огорчило – он рассчитывал на то, что Марша́л опустошит обойму в порыве ярости, прежде чем вновь обратит на него свое внимание. Граф навел револьвер, но Кабал снова уставился на часы, теперь в некоей растерянности.

– На что вы все глазеете? – бросил Марша́л.

Он уже жалел, что застрелил полковника, – ему бы все равно пришлось, но можно было сделать это более аккуратно. Теперь же он не мог пристрелить Кабала немедленно, чего очень желал, потому как тогда предстал бы полным маньяком. Он сделал осознанную попытку вернуть себе немного достоинства.

– У меня пистолет, а вы глаз не можете оторвать от часов. Да что с вами?

– Со мной? Кроме того, что на меня направили револьвер, ничего. Боюсь, мои часы отстают. – Кабал, наконец, перевел взгляд на Марша́ла и добавил: – Такое чувство, что надо было потянуть с объяснениями еще минуту-другую.

– Они и без того получились долгими.

– И я так думал, но у меня не было времени, чтобы провести полноценный титреметрический анализ и удостовериться, что концентрация соответствует заявленной, кроме того, температура и давление не соответствуют стандартным лабораторным условиям. В общем, я мог немного ошибиться в расчетах. Какая досада.

Вдалеке раздался громоподобный грохот, который разнесся по всему корпусу «Принцессы Гортензии», будто киянкой ударили по лудильной ванне. На мгновение палуба накренилась в сторону правого борта. В салоне раздались крики, из некоторых кают донеслись ругательства.

– А, – довольно заявил Кабал. – Началось.

– Что это было? – Марша́л сощурился и нацелил револьвер прямо ему в голову. – Что вы сделали, Кабал?

– Взорвал первую эфирную направляющую. Передний порт номер один, верно, капитан?

Но Штен уже бегом покинул салон. Кабал смотрел, как за ним захлопнулась дверь, затем обратился к Марша́лу:

– Пожалуй, голова у него сейчас кругом идет.

– Что вы сделали, Кабал? – бледный, покрывшийся испариной граф смотрел на него поверх револьвера. Он ужасно хотел выстрелить, но у него было отвратительное ощущение, что его обыграли.

– Я вас перехитрил, – сказал Кабал, подтверждая его опасения. – На первую направляющую я поставил таймер. На остальных…

– Остальных?

– Конечно. Не мог же я ограничиться одной, это было бы несерьезно. Итак, на остальных таймер выставлен на более длительное время, но мне удалось за короткий срок изготовить довольно хитроумное приспособление, которое не позволит отключить бомбы. Удивительно, что можно сделать из вещей, купленных в универсальном магазине и аптеке. – Кабал задумчиво погладил подбородок. – Полагаю, стоило упомянуть об этом, прежде чем Штен убежал. Я про блокирующий механизм – сомневаюсь, что бакалейщики и фармацевты его сейчас волнуют.

Марша́л в несколько шагов преодолел расстояние, отделяющее его от двери. Когда он открыл ее, с той стороны на него едва не вывалился стюард.

– Найдите каптана! – рявкнул Марша́л, грубо хватая того за плечи. – Передайте ему, чтобы не пытался отключить механизмы, которые обнаружит! Скажите, что Кабал заложил бомбы и малейшее вмешательство приведет к взрыву! – Он отпустил стюарда – тот остался стоять, морщась от боли в бицепсах, на которых останутся синяки. – Беги, идиот! – прорычал граф ему прямо в лицо. – От этого зависят жизни всех нас!

Последней фразы оказалось достаточно, чтобы стюард рванул в направлении, откуда пришел.

Марша́л развернулся к Кабалу:

– И чего же вы, бледнолицый ублюдок, пытаетесь этим добиться?

Кабал проигнорировал оскорбление и на миг задумался, не позлить ли Марша́ла, известного своей нетерпеливостью.

– Я хотел поставить вас – а если быть точным, то капитана и смертоносную фройляйн Сатунин, – в положение, когда придется воздержаться от моего убийства. Это первое. Кроме того, я придерживаюсь мнения, что аэросудно должно развернуться и отправиться обратно в Парилу. Это второе. Признаюсь, не рассчитывал встретить здесь вас, граф, но раз уж так получилось, надо думаю, дать сенцианцам шанс поболтать с вами. Это третье и последнее.

Марша́л глазел на него – злобно и в то же время подавленно. Он тяжко покачал головой.

– Тщетные надежды.

Он вернулся к барной стойке, по пути захватив со стола пустую пепельницу, раскурил сигарету и посмотрел на Кабала, как директор, готовящийся выйти на песнию, смотрит на трудного школьника, которого никак не приучить к дисциплине.

– Не понимаю, Кабал. Вы были на свободе. Вам плевать на то, что произойдет в этой части света. Зачем вы вернулись? С бомбами или без, вы не покинете этот корабль живым. Я. – он снова покачал головой. – Я вас не понимаю.

– Мне это известно, – ответил Кабал. – Если бы понимали, обернули бы «Принципы некромантии» в подарочную упаковку, вручили мне и организовали свободный проход по территории вашей страны еще в самом начале нашего знакомства, и считали бы, что вам крупно повезло. Мне приходилось иметь дело с силами помощнее вас, граф.

– Нечего строить из себя, Кабал.

– А он и не строит, – тихий голос Леони Бэрроу прозвучал четко. Марша́л перевел на нее взгляд, и она продолжила: – Кабал куда более опасен, чем вы себе представляете, граф. Его боятся ангелы и демоны. Он монстр, но при этом ему не чужда справедливость. Он способен на вопиюще злодейские поступки, – взгляд ее скользнул на Кабала, который слушал совершенно бесстрастно. – Но я также полагаю, что он способен творить великое добро. Только предсказать, что именно он сделает, непросто и небезопасно.

Марша́л скривился.

– А вас что с ним связывает? Вы его специалист по связям с общественностью? Или кто?

– Я его ненавижу, – язвительно бросила она, а затем уже тише добавила: – И восхищаюсь им. Вы правы – ему не было нужды возвращаться. Он пошел на большой риск, но я знаю, что ему приходилось рисковать и посерьезнее. Не могу сказать, в кого он играет сейчас – в монстра или героя, – но одно мне известно. Вы совершили величайшую в жизни ошибку, когда нажили себя такого врага.

Кабал приподнял бровь и улыбнулся графу Марша́лу такой сухой улыбкой, что из нее не получилось бы выжать и молекулу воды даже при помощи дымящейся серной кислоты.

– Звучит так, будто я легендарная фигура, а, Марша́л? Какие чудеса мне еще продемонстрировать?

– Какие заблагорассудится, но только из могилы, Кабал. Вы совершили ошибку.

– Да? – в голосе его звучало легкое любопытство. Он вытащил из кармана часы и снова сверил время. – И какую же?

– Сообщили нам, что остальные таймеры выставлены на более длительный срок. Мы скоро пересечем границу. Там ровные территории. Мы приземлимся, и инженеры разберутся с вашими бомбами, не опасаясь, что судно рухнет с небес. Только вы этого не увидите. Шах и мат, Кабал. – Он медленно взвел курок, всем видом выдавая свое наслаждение.

– В этом есть резон. Только вы исходите из предположения, что я сказал правду про бомбы.

Марша́л прищурился.

– Других бомб нет?

– О, еще как есть. Только никаких запалов, на случай если вы решите их нейтрализовать, нет. Как удачно заметила мисс Бэрроу, я чертовски талантлив, но даже моих несомненно экстраординарных способностей не хватит, чтобы создать ртутное реле из ничего.

– Еще лучше, – с улыбкой сказал Марша́л. – Я переживал, что механизмы сработают при жесткой посадке. Спасибо, что избавили меня от последнего источника тревог.

– С удовольствием. Обращайтесь. Только вот… о таймерах я тоже солгал.

Улыбка исчезла с лица графа, как мартышка соскальзывает с промасленного баньяна.

– Что?

– Я установил не такой уж большой промежуток времени.

В этот момент сработало второе зарядное устройство.

Глава СЕМНАДЦАТАЯ

В которой опасность сменяется катастрофой и смертью

Взрыв оказался ближе и мощнее предыдущего, свалив Марша́ла и Кабала с ног. Окна по правому борту вылетели, осколки посыпались внутрь, в салоне завыл ветер. Казалось, что облака мечутся взад и вперед, «Принцессу Гортензию» сильно качало. Мисс Бэрроу и остальных пассажиров сбросило со стульев, леди Нинуку распластало на теле полковника Константина. Ее крики смешались с удивленными и испуганными воплями остальных.

– Кабал! – прорычал Марша́л, поднимаясь. Он широко расставил ноги, чтобы удержаться на раскачивающейся палубе. – Вы – сумасшедший! Вы всех нас убьете!

Он оглянулся и заметил, что Кабал спрятался за диваном. Укрытие было так себе, поэтому Марша́л прицелился и выстрелил – тяжелый патрон прошел насквозь. Но из-за качки прицел сбился, и пуля попала в салфетку с надписью «Миркаэро», лежащую на спинке дивана.

– У вас осталось две пули, – крикнул Кабал. – Вот одна из многих причин, почему вы бы стали плохим правителем, Марша́л, – вы скверно распоряжаетесь ресурсами. А еще у вас очень плохо развита интуиция.

– Да? И как же я должен был догадаться, что вы настолько ненормальный, что пойдете на такое?

– Я не о том, – заявил Кабал с пренебрежением. – Я вот об этом.

Он резко выглянул из укрытия. Марша́л едва успел заметить пистолет в руке Кабала, когда тот выстрелил. Графа, как и Кабала прежде, спасло лишь то, что палуба накренилась. Пуля ушла выше и проделала дыру в окне на корме. Граф пригнулся и поспешил спрятаться.

– Думаете, в Париле, которая смотрит на Миркарвию как на стаю бешеных псов, не найдется оружия? – бросил Кабал вслед удирающему аристократу.

Он взвесил в руке пистолет. Мужчина за прилавком посмотрел на него с удивлением, когда он спросил, есть ли у них револьвер Уэбли 577-го калибра. Когда его не оказалось, Кабалу пришлось довольствоваться сенцианским, правда, он несколько подобрел, сумев найти оружие нестандартного калибра – 10.35 мм. Обычно ему нравилась упорядоченность, но водился за ним тайный грешок – десятичные дроби всегда доставляли ему извращенное удовольствие.

– Корабль падает, а вы двое решили устроить перестрелку? – крикнул герр Роборовски. – Вы оба ненормальные!

– Сэр, сейчас не лучшее время для этого, – согласилась фройляйн Сатунин, мрачно цепляясь за ковер. Позади нее через задние окна можно было видеть землю, когда корма накренялась вниз.

– Заткнитесь! – бросил Марша́л из того конца бара, который находился максимально далеко от Кабала. Его черные волосы растрепались, он не мог себя сдерживать. – Сатунин! Вы профессиональная убийца! Достаньте его!

– Сэр, – настойчиво произнесла она. – У него пистолет, а у меня только нож. Он в укрытии, я нет. И вы только что при нем сказали, чего именно от меня ждете. Тактически очень плохое решение, сэр!

– Да плевать я хотел на тактику! Идиотка! Убей его и все!

– Вы меня не слышите! – прервал их Роборовски довольно эмоционально. – Мы все в ужасной опасности!

– Прекрасная попытка, сэр, – обратился к нему Кабал из своего довольно комфортного укрытия позади дивана. Он радовался тому, что этот предмет мебели привинтили к полу, иначе пришлось бы бегать за ним по всему салону. – Но направляющие обеспечивают только движение вперед. До тех пор, пока вращаются гироскопические левитаторы, мы не разобьемся. Просто уйдем в дрифт. В скором времени сенцианские воздушные силы, которые преследуют меня за кражу энтомоптера, найдут нас.

– О, боже! – воскликнула мисс Бэрроу, отчего Кабала вдруг охватило предчувствие, что он мог просчитаться. – Кабал, направляющие – главный источник энергии корабля! Вы что, не знали? Это было в брошюре!

Кабал дернулся.

– Брошюре?

– Той, где описывается корабль! Нам выдали ее с путевыми документами и маршрутом!

Кабал вспомнил оригами-лебедя и сглотнул.

– Не такой ты и легендарный, а, Кабал! – Марша́л засмеялся лающим кашляющим смехом, в котором не чувствовалось веселья.

– Она права! – Герр Роборовски висел на ножке стола, цепляясь за жизнь, – палуба внезапно ушла у него из-под ног. – Две уничтожены, левитаторам едва хватит энергии для работы! Мы должны приземлиться! Немедленно, пока у нас еще есть возможность!

Его речь прервал жуткий скрип, от которого содрогнулся и завибрировал весь корпус. Вибрация прошла по их телам, всполошив сердца в груди. Роборовски выругался на миркарвианском диалекте, его следующие слова прозвучали как отчаянная мольба: – Остов судна. Он не создан для такой тряски! Если мы в скором времени не сядем, корабль сломается пополам!

Но под ними тянулись лишь лес и крутые холмы.

Иоганн Кабал, как бы сильно его самого не печалил сей факт, был всего-навсего человеком, а ошибаться – в природе людей. Однако в выбранной им профессии любая ошибка могла привести к линчеванию, сожжению или тому, что тебя сожрут. Кабал старался не совершать крупных промахов – опаленная бровь или свихнувшийся бес с мясницким топором были максимумом, что он себе позволял. Однако то, что он забыл про связь между эфирными направляющими и гироскопическими левитаторами, очень походило на ошибку смертельную.

И он ничего не мог с этим поделать, пока торчал в салоне. У всех присутствующих оставалось мало шансов выжить, если кто-то из них – он или Марша́л – не одержит верх. Кабал готов был поспорить, что члены экипажа слишком заняты тем, что пытаются выровнять корабль, так что на него им наплевать. Однако состояние дел все равно не радовало. Если команда преуспеет, на него набросится много злых миркарвианцев, если нет – он закончит жизнь и карьеру кремированным на безымянном сенцианском холме.

Он прикинул варианты. Насколько опасен Марша́л? Предположим, что его револьвер – копия того, что Кабал позаимствовал у графа в Харслаусе. Тогда барабан на шесть патронов. Если исходить из того, что граф не осторожничает, а значит, держит патрон в стволе, у него должно остаться два заряда. Мог Марша́л перезарядить пистолет? Да, но вряд ли; Кабал прятался за мягким диваном и очевидной тактикой было бы выпустить три-четыре патрона – хотя бы один из них должен был попасть в цель. Даже если выстрел окажется несмертельным, это даст графу преимущество. Но Марша́л не сделал этого, значит, он заявился не готовым к перестрелке: шесть крестьян – вот и все, кого он мог подстрелить. У Кабала оставалось пять патронов, и он очень жалел, что не взял с собой больше. Он, как и Марша́л, не ожидал, что разразится перестрелка. У Кабала имелось небольшое преимущество, но время утекало. Он рискнул выглянуть из-за дивана, с той стороны, что находилась подальше от бара, и увидел мисс Бэрроу и остальных – пассажиры цеплялись за мебель.

«А ведь могло сложиться так, что сейчас я бы ехал на поезде и был в полной безопасности, – думал он. – Харльманн мог говорить что угодно, а мне было бы все равно».

Под крики и вопли корабль задрал нос. Все, кто мог, цеплялись за жизнь. Константин, за которым никто не следил, тяжело перекатывался под окном, поврежденном пулей. С глухим музыкальным звуком между стеклом и его основанием образовалась длинная трещина. Несколько секунд оно еще держалось, а затем развалилось на мелкие осколки, осыпавшиеся на верхушки деревьев. Константин повис, словно тряпичная кукла, но его ничто не держало, и он выскользнул в разбитое окно. Кабал, стиснув зубы, наблюдал за тем, как старый солдат исчезает из виду. Теперь и этот на его совести?

С него достаточно. Опрометчивость убьет его также, как нерешительность, но, по крайней мере, он не будет сидеть сложа руки. Он быстро оценил ситуацию, припомнил, что практически все на корабле было сконструировано так, чтобы уменьшить вес, и решил, что деревянные панели бара наверняка гораздо тоньше, чем кажутся. Когда «Принцесса Гортензия» на мгновение выровнялась, он поднялся и выпустил три тщательно нацеленные пули в барную стойку. Из-за нее донесся яростный крик, сообщивший, что авантюра удалась, по крайней мере, пока.

Быстро передвигаясь вдоль сгрудившихся пассажиров, он попытался выбрать удачную позицию, чтобы одним точным выстрелом покончить с графом Марша́лом. Ветер врывался сквозь два разбитых окна, трепал его одежду, галстук развевался, будто черное знамя, – Кабал шагал вперед, нацелив пистолет на край барной стойки, и надеялся вот-вот увидеть цель.

Он так и не услышал, как с металлическим шипением клинок выскользнул из ножен – в разыгравшейся буре звуков, кружащих газет и салфеток это было невозможно. Кабал умер бы в тот самый момент на том самом месте, не окликни его мисс Бэрроу:

– Кабал! Сзади!

Он даже не взглянул на нее, и это спасло ему жизнь. Он просто мгновенно развернулся, держа перед собой револьвер, и увидел фройляйн Сатунин с кинжалом в руке – тем самым, которым она прикончила Кэкона. Она держала его не высоко – все-таки она была убийцей, а не драматической актрисой, – справа от себя, нацелив острие на Кабала, и готовилась шагнуть вперед, зажать ему свободной рукой рот или схватить за шею, а затем вонзить клинок ниже грудины, прямо в сердце. Но даже самые хладнокровные убийцы могут на минуту замешкаться, когда жертва поворачивается и направляет им в лицо пистолет. В то мгновение Элизабет Сатунин посмотрела поверх ствола в глаза Кабалу и в них увидела… абсолютную пустоту.

Кабал выстрелил и развернулся.

Марша́л, решивший, что снова стреляли в него, выглянул из своего изрешеченного пулями укрытия и пальнул по Кабалу. Выстрел был импульсивный, но почти достиг цели, заставив Кабала отшатнутся. Движение застало врасплох не только Марша́ла, но и самого Кабала. В результате оба оказались на открытом пространстве.

Пальба прекратилась. Они стояли друг напротив друга, вооруженные тяжелыми револьверами, в которых осталось по одному патрону. Оба одновременно сообразили, что теперь это поединок. Они продолжили дуэль, что началась три дня назад на мечах, – теперь она должна была, наконец-то, закончиться. С разницей в долю секунды громыхнули выстрелы.

Марша́л оказался быстрее, но Кабал точнее.

Он опустил пистолет, когда леди Нинука молча бросилась на тело отца.

Кабал наклонился и взял мисс Бэрроу за руку.

– Нам пора, – сказал он кратко и тихо.

– Нет! Кабал, мы не можем. Я не могу.

Она смотрела на выживших пассажиров: герр Роборовски оттолкнулся от стула, не в силах отвести взор от тела Сатунин; мисс Амберслей, закрыв рот рукой, никак не могла сообразить, что произошло; леди Нинука хваталась за отца, темные кружевные манжеты стали еще темнее из-за впитавшейся крови.

– Что произошло? – обратилась она ни к кому конкретно. – Что произошло?

Марша́л лежал с открытыми глазами, на лице его было написано полное спокойствие, которого Кабалу не доводилось видеть на нем прежде, лоб разгладился, и только черное отверстие, шириной чуть более 10,35 мм, портило его. 179 грамм свинца навсегда остановили спрятанный в черепной коробке мозг.

Кабал скривился:

– Они могут сами о себе позаботиться. Идемте. Каждая потраченная даром секунда уменьшает наши шансы.

Не было нужды пояснять, что шансы их и без того были хилыми, как нога дистрофичного жирафа.

Но мисс Бэрроу не желала слушать. Она сбросила его ладонь.

– Зачем вы вернулись? – спросила она, поджав губы.

– Не ради вас, если вы так решили. Идете?

Они прожигали друг друга взглядом.

Приняв решение, Леони повернулась к остальным:

– Если мы останемся здесь, то погибнем. Идемте.

Двое пассажиров взглянули на нее, будто загнанные звери, но для леди Нинуки охота была окончена. Ее глаза остекленели, как у чучела лисицы в музее.

– Папочка, – пролепетала она, в голосе слышалась слабая уверенность. – Папочка все исправит.

Она сильнее прижалась к телу Марша́ла, единственной неподвижной точке в рушащемся мире.

Мисс Амберслей направилась к ней, но мисс Бэрроу ее остановила.

– Я должна, – сказала мисс Амберслей. – Это мой долг.

– Вы исполнили свой долг. Она сделала выбор. Идемте с нами.

Мисс Амберслей запротестовала, но умолкла, печально глядя на леди Нинуку.

– Орфилия? – жалобно позвала она, но фраза затерялась среди ветра, поющего в разбитых стеклах. Затем голос стал настойчивее: – Орфилия! Ты должна пойти со мной! Сейчас же!

Леди Нинука ничего не ответила. Она лишь обнимала отца и смотрела в никуда.

– Милосерднее будет оставить ее здесь, – сказал Кабал, подмечая, что – в кои-то веки! – лучший исход событий оказывался также самым удобным.

– Что за упрямая девчонка, – тихо сказала мисс Амберслей, затем обратилась к мисс Бэрроу: – Хорошо, я отправлюсь с вами. – Она повернулась к герру Роборовски: – Сэр, вы тоже должны пойти с нами.

Он покачал головой.

– Все это моя вина. Я придумал замаскировать корабль. Я не ожидал, что все так выйдет. Клянусь. – Хриплые, полные отчаяния слова вырывались из глотки. – ДеГарр был великим человеком, моим героем. Я понятия не имел, что они с ним расправятся таким варварским образом. Я во всем виноват.

– Ну что ж, – решено, – подытожил Кабал. – Можем теперь идти?

Мисс Бэрроу взмахом руки заставила его замолчать, чем очень разозлила.

– Герр Роборовски, вы умеете управлять энтомоптером?

Неожиданный вопрос смутил его и вырвал из объятий горя.

– Что? Да. Да, могу.

Кабал тут же сообразил.

– Идеально. Аппарат Марша́ла и тренажер, который я украл, двухместные. Его машина не так уж и сильно повреждена, – я просто хотел его позлить. Два пилота. Два пассажира. Должно сработать. Нам только нужно добраться до взлетно-посадочной палубы прежде, чем мы столкнемся с землей.

Подняться на взлетно-посадочную палубу оказалось одновременно легче и труднее, чем ожидалось. Кабал спускался оттуда на палубу первого класса по спиральной лестнице, которая шла через весь корабль. Двери из лестничного колодца на палубу легко открывались, когда необходимо было попасть с лестницы на палубу, но, чтобы попасть на лестницу с пассажирской палубы, требовался ключ. Кабал разблокировал замок, когда выходил с лестницы, и его предусмотрительность сэкономила им достаточно времени. Но подниматься пришлось по узкой металлической трубе, протянувшейся на несколько палуб. Она адски раскачивалась и вызывала приступы клаустрофобии. Лампы на переборках вспыхивали и гасли, порой погружая их во мрак на целую минуту. Один раз мисс Амберслей пала духом и сказала, чтобы они продолжали без нее, но ремарка Кабала о эвфемерной природе британской отваги заставила ее собраться и продолжить восхождение решительно и молча. Мисс Бэрроу уже собиралась поздравить его с тем, как хорошо он начал разбираться в психологии, но сообразила, что он действительно имел в виду то, что сказал.

По крайней мере, им не приходилось бороться с рассекающими туда-обратно по палубам членами экипажа – те уже находились у аварийных выходов и ждали приказа покинуть корабль. Большинство из них, скорее всего, понимало, что корабль обречен, но бежать некуда: Миркарвия придерживалась взглядов, что парашюты на борту лишь расшатают дисциплину и заставят команду покинуть судно, когда ситуацию еще можно спасти. В балансовом отчете команда с опытом весила куда меньше, чем боевой корабль.

Добравшись до небольшого помещения наверху лестницы, они вздохнули с облегчением. В узком пространстве на крюках болталась экипировка на случай плохой погоды, в настенных ящиках клацало оборудование. С одной стороны вверх шла покатая металлическая лестница, заканчивающаяся двойными дверями на потолке. Кабал быстро взобрался и отдраил люк, а затем толкнул его наверх. Дверцы с грохотом ударились о палубу, открыв взору прямоугольник голубого неба.

Небольшой отряд выбрался наружу, навстречу завывающему ветру. Экипажу удалось стабилизировать «Принцессу Гортензию» – ее больше не бросало из стороны в сторону, но левитаторы едва держали корабль в воздухе. Аварийная посадка на лесистый холм, таивший за деревьями черт знает какие валуны и выступы, равнялась тому, чтобы направить фрегат на риф. Судно было крепким, но не рассчитанным на подобное обращение. Единственным вариантом было направить корабль на полной скорости к катаменской границе в надежде, что лес закончится и можно будет сесть на пастбища за ним. Но вместо этого корабль, не имея достаточно энергии, медленно и криво полз вперед. «Гортензию» ждала неминуемая катастрофа – так захваченный штормом галеон несет на скалы.

Вид открывался волшебный, хоть и пугающий. Пока они стремились к границе, облака остались позади, и теперь корабль неуклюже продвигался по чистому небу. Горизонт оказался на одном уровне с кораблем, словно мир представлял собой плоскую миску. Мисс Бэрроу все списала на оптическую иллюзию, полагая, что они все еще находятся в нескольких сотнях футов над землей. Это также оказалось иллюзией, которую развеяло появление холма, чья острая верхушка проплыла по правому борту, явно выше них.

Роборовски активно действовал: ответственность и шанс частично искупить вину, по крайней мере, в собственных глазах, дали ему новый стимул. Он направлял мисс Амберслей вдоль палубы, словно она была его любимой тетушкой, проверял, что с ней все в порядке, и подбадривал, заверяя, что вытащит ее отсюда живой. Оказавшись в служебном помещении, он вовсю продемонстрировал свои познания в возможностях военного корабля. Он открыл шкафчик с оборудованием и, вытащив пару биноклей, посмотрел в них на дальний конец палубы, где стояли энтомоптеры.

– Выглядят пригодными для полета, – сказал он. – Герр Майсснер, вы помните, как работают стояночные тормоза?

Кабал, любивший точность, едко ответил, что, конечно, он помнит.

Довольный Роборовски открыл шкафчик, стоявший впритык к стене служебного помещения. Внутри находилось нечто, напоминавшее рычаг железнодорожного сигнала – большая штуковина со спусковым механизмом на конце ручки и огромным болтом на шарнире. Взявшись за ручку, Роборовски защелкнул спусковой механизм и откинулся назад. По стене прошла резонирующая трель, как ток, пропущенный по кабелю.

– Что вы делаете? – спросила мисс Бэрроу, но миниатюрный герр Роборовски все усилия вкладывал в действие и был не в состоянии отвечать.

– Полагаю, нечто важное, – Кабал прошествовал мимо нее и принялся помогать. Рычаг, издавая плаксивые металлические щелчки, отодвинулся и замер.

Роборовски отдышался.

– Это. – он снова засопел, после чего попытался еще раз. – Это стопор… направляющих. Теперь они будут на одном уровне с палубой. Не помешают… взлететь.

Кабал преодолел уже половину лестницы и высунул голову в люк – стопорные кабели действительно ушли в длинные щели, что тянулись вдоль всей взлетно-посадочной полосы.

– Разве нам не нужно развернуть энтомоптеры, чтобы у них был разбег? – спросила мисс Бэрроу.

– Необязательно, – ответил Роборовски. – Они могут взлетать вертикально при необходимости. В основании коротких крыльев и по нижней стороне стекателей имеются несущие поверхности – из-за этого энтомоптеры лучше летят на большой скорости, но им не требуется ускорение, чтобы подняться в воздух.

– Ой, – сказала мисс Бэрроу, смутившись глубины своего невежства: этой ситуации вполне можно было избежать, читай она больше комиксов для мальчишек. – Тогда для чего стопоры?

– Взлетать легко, фройляйн. Садиться… просто представьте себе – вы приближаетесь к раскачивающемуся кораблю при сильном ветре, проливном дожде или же под обстрелом с земли. Вам потребуется максимально большая площадка для посадки, так как приземление будет далеко не медленным и легким. Благодаря стопорам достаточно просто посадить машину на палубу, и не нужно волноваться, что свалитесь за край.

Кабал повернулся, чтобы послушать их беседу, но тут вдруг сел на ступеньку.

– Топливо, – сказал он. – Бак тренажера почти пуст. Сколько времени потребуется на заправку?

Роборовски прикрыл рот рукой.

– С помощью экипажа – пять минут. Нам же понадобится вдвое больше времени. Вы использовали даже резерв?

– Резерв?

– Второй бак. Когда топливо на исходе, переключаетесь на него. – Роборовски воспринял непонимающий взгляд Кабала как добрый знак. – Не волнуйтесь, – добавил он, похлопав того по руке. – Уверен, вам рассказали бы об этом на втором занятии.

Они взобрались по ступеням и, выйдя на палубу, взялись за руки для поддержки и безопасности. Идти пришлось почти наощупь – ветер выдувал влагу с кожи и обнажал зубы. Чтобы преодолеть палубу, потребовалось почти три минуты, так что все четверо обрадовались, укрывшись за энтомоптерами.

Роборовски взобрался на тренажер и заглянул в кабину. Вниз он спустился, сжимая в руках шлем, который взял с сиденья.

– Я полечу на «Симфонии», – прокричал он Кабалу на ухо. – Резервный бак полный. Мы доберемся до Парилы без проблем.

– Парилы? – прокричала мисс Бэрроу, сжимаясь от холода.

– Да, – ответил он. – Не хочу в Катамению и, пожалуй, не горю желанием возвращаться в Миркарвию. Там для меня ничего не осталось. Я попрошу политического убежища. Учитывая, что я им могу рассказать, мне его дадут.

– Разве это не измена? – ветер едва не заглушил тонкий голосок мисс Амберслей.

– Права или нет моя страна. – Роборовски покачал головой. – Они уничтожили мою родину, когда убили ДеГарра просто ради удобства. Они уничтожили ее, когда беднягу Константина пристрелили как пса за то, что он сказал правду. Когда-нибудь я вернусь домой, но не пока у власти мясники вроде Марша́ла и аферисты, которые его поддержали. – Он подал руку мисс Амберслей и помог подняться по ступенькам на боку фюзеляжа. – Давайте, мадам. Мы улетаем.

Мисс Амберслей отреагировала быстро, что было похвально, учитывая обстоятельства, – она не смутилась, когда ветер поднял юбки, не стала жаловаться, что приходится столь несветским образом карабкаться в кабину. Роборовски убедился, что она прекрасно справляется без помощи, и залез в задний отсек кабины.

Он пристегивался, когда у края кабины показался Кабал.

– Герр Роборовски, когда вы достигнете Парилы, я буду признателен, если…

– Я не знаю никакого Иоганна Кабала, – сказал Роборовски с улыбкой. – Никогда не слышал об этом человеке. Как и мисс Амберслей, уверен. – Кабал не проронил больше ни слова, кивнул одновременно в знак благодарности и прощаясь, а затем спустился вниз.

– Вам лучше отойти, – крикнул Роборовски Кабалу и мисс Бэрроу. – Вряд ли вам захочется ощутить дружеское похлопывание крыльев, когда я заведу мотор.

Они отодвинулись, когда хлопнул стартер и завращался двигатель. Он еще не успел остыть после предыдущего полета и быстро набрал обороты, весело порыкивая, готовый к взлету. Когда инженерное чудо достигло крещендо, Роборовски открыл дроссель. Он прокричал что-то мисс Амберслей, которая явно не уловила слов. Наверняка, фразу типа «Держитесь!», потому как спустя мгновение энтомоптер дернулся вперед и ядром рухнул вниз, тут же исчезнув из виду.

– Интересно, хватит ли ему высоты для маневра? – сказал Кабал на ухо мисс Бэрроу, тоном, который выдавал легкий научный интерес. Это был даже не вопрос, а ремарка. Но он все равно получил ответ, когда «Симфония» вынырнула впереди, круто набирая высоту, заложила вираж, разворачиваясь в сторону аэропорта, и на скорости пронеслась мимо них в направлении, обратном движению «Принцессы Гортензии».

Кабал забрался по перекладинам на боку энтомоптера Марша́ла. Тот сильно отличался от «Симфонии» – и Кабал уже жалел, что ему достался именно он. Тренажер был удобен в использовании и неприхотлив, а эта машина казалась упрямой и неподатливой. На боковой панели имелись скобы, скорее всего, служившие для крепления орудий и установки крыльев с оружием. На матовой камуфляжной зеленой краске, чуть ниже кабины пилота, незаметно был нарисован крест Марша́лов. Кабал полагал, что перед ним истребитель, с которого сняли оружие для разведывательной миссии, что позволило ему незамеченным пролететь над Сенцой на более высокой скорости и преодолеть большую дистанцию. Когда он двигался над самыми верхушками деревьев, то вряд ли был заметен с земли или воздуха. В отличие от «Симфонии» кабина была полностью закрыта, задняя часть, где располагался пилот, возвышалась над передним креслом второго пилота. Найдя защелку, Кабал попытался открыть ее. Когда та не поддалась, он резко ударил костяшками, выпустив поток крови и ругательств.

– У нас нет на это времени, – пробормотал он, пытаясь расправиться с защелкой. На миг он испугался, что она каким-то образом заблокирована, но затем заметил, что дело было в неудачном расположении.

– Ну же, Кабал! – крикнула мисс Бэрроу. – У нас нет на это времени!

Он бросил на нее свой фирменный взгляд и вернулся к борьбе с механизмом. Его беспокоила одна вещь, но Кабал решил не упоминать о ней, поскольку тогда мисс Бэрроу начала бы его обвинять, и объяснения вкупе с неизбежной театральщиной съели оставшиеся минуты, которых и так не хватало. Как только он произнес бы «третья бомба», мисс Бэрроу стала бы невыносима, поэтому придержать информацию было довольно предусмотрительно.

Радость от собственной расчетливости оказалась преждевременной. В отличие от бомбы, которая гротескно запаздывала. Его намерения – в те счастливые беззаботные времена, когда Кабал полагал, что левитаторы никоим образом не зависят от эфирных направляющих, – заключались в том, чтобы уничтожить три из четырех. Было бы куда надежнее, да и эстетически более приятно взорвать все, но ему не хватило материалов на четвертую бомбу. По плану, первое устройство должно было отвлечь команду и дать ему необходимое для переговоров время. Вторая и третья бомбы должны были сдетонировать с интервалом в минуту, разрушив обе направляющие по правому борту, в результате чего корабль мог бы только кружить по часовой стрелке, застряв на территории Сенцы. Его не порадовало, что сработало только два устройства, но он почти не волновался по этому поводу, пока не всплыл грубый промах в его плане – падение с небес, свидание с землей и гибель всех на борту. С того самого момента он надеялся, что из-за плохого качества реагентов (вариант, что он допустил ошибку при создании бомбы, даже не пришел ему на ум) третья бомба оказалась нерабочей, и дело не в том, что реакция просто замедлилась. Но надежды хрупкая штука.

Третью бомбу он установил на вторую эфирную направляющую в передней части правого борта. По чистой случайности, это была наиболее близкая к ним направляющая. Сила взрыва оказалась небольшой – обратного и не требовалось, – но шума и гама оказалось больше, чем ожидал даже ее создатель.

Мисс Бэрроу отскочила в сторону, вскрикнув от неожиданности, и оказалась рядом с каналом стопора, тянувшимся по всей длине палубы. Что вышло очень кстати, когда корабль накренился на тридцать градусов.

Когда рисуешь угол в тридцать градусов на уроке геометрии, кажется, будто он не такой уж большой. Но когда висишь на боку энтомоптера, а палуба накреняется под таким углом, и энтомоптер, наплевав на тормоза, устремляется вперед, то тридцать градусов кажутся вполне существенными. Глянув вниз, Кабал увидел, как колеса, поскрипывая, скользят по резиновой поверхности к краю палубы, оставляя белые полосы. Он оценил варианты. Лишившись энтомоптера, он потеряет последнюю возможность покинуть «Принцессу Гортензию» прежде, чем та пропашет брюхом лес. Чтобы воспользоваться энтомоптером, ему требовалось открыть кабину. Которая не поддавалась. Оказавшись внутри, нужно будет завести двигатель и достичь рабочей скорости крыльев до того, как аппарат упадет или вскоре после того, как он начнет падать. Ему была незнакома приборная доска в кабине. И дверца по-прежнему не поддавалась. Палуба практически ушла из-под ног. А чертова кабина так и не…

Дверца открылась как раз в тот момент, когда аппарат накренился под ним и начал падать за борт. Выбора не было – Кабал бросился назад, извернулся в воздухе и приземлился на бок. Распластавшись на палубе, он цеплялся руками, а энтомоптер рухнул на верхушки деревьев в ста метрах внизу. Кабалу повезло лишь наполовину. Он двигался не настолько быстро, как энтомоптер, но по-прежнему безжалостно соскальзывал к краю. В десяти футах от себя он увидел мисс Бэрроу, одной рукой цеплявшуюся за жизнь. На лице ее отразились страх и в то же время решительность – удивительно, но свободную руку она протягивала Кабалу, как будто одной лишь силой воли была способна удлинить ее. Бесполезная попытка, хотя Кабал оценил жест. Он поднял брови, как бы говоря «ну вот опять», будто каждый день падал с аэрокораблей.

Но кому-то у штурвала, видимо, пришлась не по вкусу идея так быстро оказаться на земле. Откуда-то из скудных резервов нашлась энергия, чтобы поднять нос судна. Мисс Бэрроу держалась за кабель, несмотря на то, что ее подбросило вертикально вверх и теперь она будто выполняла стойку на одной руке. Кабал подлетел словно социопатичный блинчик, а затем тяжело приземлился обратно на палубу. Удар выбил воздух из легких.

Он не поднялся и никак не отреагировал – так и лежал на спине, лишь руки медленно двигались. Мисс Бэрроу испугалась, что он потерял сознание, поэтому пригнувшись, направилась в его сторону, цепляясь кончиками пальцев за палубу, на случай если та снова придет в движение.

– Кабал! Кабал? Вы в порядке?

Она заметила, что глаза у него открыты и смотрит он прямо вверх. Он тихо заговорил, она с трудом разбирала его слова. Скудное знание немецкого кое-как помогло разобрать примерно половину. Из того немного, что удалось понять, она пришла к выводу, что Кабал комментировал голубизну неба и его красоту. Если Кабал заводил речь об эстетике, наступало время экстремальных мер.

После нескольких жгучих пощечин, он более-менее взял себя в руки.

– Я что-то говорил? – пробормотал Кабал, неосознанным жестом зачесывая назад волосы.

Прикинув, как сильно тот берег свое достоинство, она сочла, что с ее стороны будет правильно сохранить его. Хотя…

– Вы бормотали что-то про то, как прекрасно голубое небо, – сказала она, а затем намеренно добавила: – Думаю, там было что-то еще про сбор цветов и танцы.

Глаза Кабала округлились от изумления, а затем подозрительно сощурились.

– Уверен, что не говорил такого, – прозвучало куда менее решительно, чем обычно.

Поднявшись на ноги, он, согнувшись, убрался подальше от края корабля – близость к неминуемой гибели потеряла свою привлекательность.

– И что нам теперь делать? – спросила мисс Бэрроу, когда он прошел мимо нее. Кабал остановился и задумался. Через несколько минут их полет прекратится, и корабль рухнет, а любой план требует времени, ресурсов и куда большей высоты. Корабль кружил по часовой стрелке, как и предсказывал Кабал, – этот курс вел в устье широкой долины, окруженной деревьями. Сквозь стволы и кроны он мог разглядеть каменистые выступы, которые, несмотря на всю свою живописность, обещали довольно болезненную аварийную посадку.

Кабал внимательнее изучил корабль. Три из четырех направляющих почернели и дымились, поврежденные импровизированными бомбами, которые он установил внутри удачно расположенных служебных люков. Бомбы были небольшими, предполагалось, что они лишь повредят несколько компонентов и погнут сами направляющие. Однако в результате большие решетчатые ящики почернели от дыма и деформировались. Кабал знал силу взрывчатой смеси, которую использовал, – ни при каких условиях он не мог настолько ошибиться. Возможно… Нет, наверняка что-то внутри направляющих – охладитель или резервное топливо – оказалось легко воспламеняющимися. Направляющая в передней части по правому борту взорвалась с такой силой, что погнулась даже опора, а сама она болталась взад-вперед в воздушном потоке, как хвост неуверенной собаки, и опасно трещала. Взглянув на нее, Кабал принял решение. План был так себе, но, если учесть, что в остальной части корабля содержится та же горючая жидкость, оставаться на месте представлялось худшей стратегией выживания.

– Идите за мной, – приказал он мисс Бэрроу тоном, не терпящим возражений, и двинулся к направляющей.

– Куда мы? – спросила она, держа в руках туфли и босиком следуя за ним.

– Видите ту штуку? – Кабал кивком головы указал направление. – Она, скорее всего, отвалится, как только мы ударимся о деревья вокруг долины. План, если, конечно, его можно так назвать, заключается в том, что мы заберемся на нее и повиснем. Если нам немного – простите, если нам очень – повезет, направляющая примет большую часть удара на себя и отвалится, а мы приземлимся более-менее невредимыми. При условии, конечно, что мы не сорвемся при ударе и не рухнем на землю, после чего направляющая прокатится по нам. Как видите, задняя направляющая смонтирована ближе к корпусу, поэтому мы не окажемся на ее пути, так что не стоит волноваться, что нас размажет.

Мисс Бэрроу запнулась.

– Ну, по крайней мере, на одну проблему меньше, – переформулировал Кабал.

– И это ваш план?

– Второй вариант – остаться на борту и ждать, когда корабль разобьется и, вероятно, загорится. Экипаж плюс овощи – запах, пожалуй, будет стоять как от пирога с беконом.

Они добрались до основания опоры.

– Итак, – подытожила мисс Бэрроу, – мы либо умираем внезапно на этой штуковине, либо остаемся и сгораем заживо. Верно?

– Да. Но есть незначительный шанс выжить, если мы воспользуемся первым путем.

Мисс Бэрроу скривилась, подобрала юбки и одной ногой проверила основание опоры.

– Кабал? Прошу, если мы выберемся живыми, пообещайте мне. – Она шагнула вперед, встала на карачки и обхватила опору.

– Да?

– Пообещайте, что никогда не станете оратором. – Сказав это, она резкими, решительными движениями поползла вверх по опоре, полностью сконцентрировавшись на металле под ней и намеренно игнорируя то, что лежало в ста ярдах внизу и отделяло их от гибели. Верхушки деревьев превратились в размытое зеленое пятно, перемежающееся черными тенями, а из-за того, что боковому зрению не хватало четкости, казалось, будто внизу распростерлось огромное море, готовое поглотить их. Добравшись до противоположной стороны, мисс Бэрроу ухватилась за решетчатые вентиляционные отверстия и с их помощью продолжила карабкаться на верхушку направляющей, по пути собрав всю сажу. Оказавшись в относительно надежном положении, она обернулась посмотреть, следует ли за ней Кабал.

Он не выказывал ни малейшего удовольствия от процесса. Ползком, с выражением гневающегося Юпитера на лице, он медленно продвигался по опоре, полностью сосредоточив на ней взгляд. Мисс Бэрроу предприняла не слишком убедительную, лишенную энтузиазма попытку подбодрить его, но Кабал бросил на нее такой сердитый взгляд, что она решила оставить его в покое. Он преодолел около трети пути, когда ненадежная удача в очередной раз покинула его.

Где-то в натруженных внутренностях «Принцессы Гортензии» измученное реле не выдержало нагрузки и умерло в фонтане искр под хор матерящихся инженеров. Три гироскопических левитатора на правом борту отключились, их постоянное ободряющее гудение сошло на нет. Словно марионетка, которой перерезали ниточки, угол судна, где мисс Бэрроу цеплялась за опору, и полз Кабал, резко накренился.

Любому, кто на высокой скорости проезжал по арочному мосту или спускался на американских горках, знакомо ощущение падения, при котором желудок продолжает подниматься. Ощущение завораживает, когда не несет в себе угрозы, но для Кабала сейчас был совершенно иной случай: когда опора стала уходить из-под него, и он начал падать, внезапное кошмарное чувство беспомощности заставило его закричать. Опора остановилась, даже немного покачнулась, – Кабал с силой врезался в нее и скатился с края.

Второй раз в жизни он свисал на одной руке с аэрокорабля. Мисс Бэрроу кричала, нет, орала ему держаться и подтянуться – в общем, произвести все те очевидные действия, которые он и сам намеревался предпринять, если бы только мог. Он посмотрел вниз и удивился тому, как близко были верхушки деревьев. На миг он задумался, выживет ли, если упадет, но затем в просвете между стволами увидел, насколько они высокие, и отказался от идеи. Затем он вдруг понял, что мисс Бэрроу тоже кричит что-то насчет деревьев. Он как раз размышлял над тем совпадением, что их обоих волнуют деревья, когда один конкретный их представитель, о котором и говорила мисс Бэрроу – король лесов, возвышавшийся над своими соседями, – нанес удар.

С грохотом разлетелись стекла, когда дерево врезалось в обзорную сферу по правому борту. В следующее мгновение оно столкнулось с опорой. Кабал одновременно услышал звук столкновения и ощутил сам удар, который пришелся на середину столба. Его резко бросило вперед и впечатало в брюхо опоры, в то время как сосновые ветви хлестали его по спине. Но массивную и непоколебимую «Гортензию» это не замедлило – она намеревалась снести как можно больше крон, а остальное погнуть. Лес, однако, держал удар. Кабал схватился второй рукой и как можно теснее прижался к корпусу корабля – дерево сорвало обшивку опоры и часть внутренних элементов. Мисс Бэрроу в ужасе закричала, когда направляющая на конце опоры провисла и выстрелила назад во вращающийся механизм, соединявший их.

Раздался громкий треск, и дерево осталось позади, с покореженного металла свисали останки ветвей, источая приятный свежий аромат. Быстро затухающие удары сопровождали их полет – ствол оцарапал галерею по правому борту и разнес вдребезги до сих пор целые стекла.

Столкновение оказалось на руку Кабалу: если прежде он мог цепляться только за гладкую сталь, теперь из опоры торчали сломанные и погнутые балки. Он проверил одну, прежде чем полностью перенести на нее вес и поставить стопу в изгиб рядом с оборвавшимся концом, после соскользнул на относительно безопасную поверхность. Мисс Бэрроу изо всех сил цеплялась пальцами за самую верхнюю решетку в направляющей – она удивилась, увидев его, а затем, изумилась еще больше, когда поняла, что испытывает облегчение. Она наблюдала за тем, как Кабал подтянулся и выбрался на верх опоры, а затем перекатился на край палубы. Он замер, тяжело дыша, и несколько секунд глядел на небо, собираясь с силами и духом.

– Кабал? – позвала его Леони. – Кабал? Вы в порядке?

Он повернул к ней голову.

– Никогда не чувствовал себя лучше, – он настолько вымотался, что в голосе даже не прозвучало сарказма, обычно неизбежного в подобной ситуации. – Дайте только перевести дух, и я к вам присоединюсь.

– Эмм, касательно вашего предложения… я тут подумала, может, лучше мне спуститься?

Что-то погнулось и отломилось в шарнирном креплении направляющей, отчего она еще на несколько градусов отклонилась от горизонтали. Мисс Бэрроу сдержала крик и до боли в пальцах стиснула металлические края решетки.

– Мне кажется, здесь не очень безопасно.

– На борту везде небезопасно, – честно и совершенно недипломатично ответил Кабал. – Оставайтесь на месте.

– Думаю… она отвалится, – продолжила мисс Бэрроу осторожно и сдержанно, будто направляющая могла ее услышать и оторваться назло.

– В этом и заключался план, – ответил Кабал. Он с трудом поднялся на ноги, кряхтя, когда синяки и растяжения давали о себе знать. – Она легко оторвется при столкновении, но не раньше. Это наш шанс выжить. Оставайтесь на месте и. – Он посмотрел вперед и умолк. – Шайзе! – Взглянув на покореженную опору с болтающейся на конце направляющей, он понял, что не успеет взобраться вовремя. Поэтому рванул к куску посадочной полосы и щучкой скользнул к каналу со стопором. Ухватив пальцами стопорный кабель, он вжался лицом в палубу, надеясь на лучшее.

Каменистый уступ гордо торчал из холма, подобно айсбергу, ожидающему непотопляемый корабль. Он разбил окна в столовой на носу, а затем протаранил корабль до следующей палубы. Камень, металл и стекло сталкивались в оглушительной какофонии, отдававшейся в самих внутренностях. Кабал хватался за кабель с яростной решительностью человека, который знает, что второго шанса у него не будет. Голова свисала вниз, тело выпрямилось – несколько очень долгих секунд его мир состоял лишь из грохота разрушений и черной прорезиненной палубы.

Истекая охладителем и гидравлическим маслом, исторгая корнеплоды из раны, словно подстреленный гемофилик, «Принцесса Гортензия», насадившись брюхом на крупное дерево, рухнула на землю в густом лесу, где редко ступала нога человека. Волна от ее падения разметала в стороны и поломала стволы деревьев.

Мисс Бэрроу проследила за взглядом Кабала, и, когда он бросился на посадочную площадку, сильнее ухватилась за обшивку направляющей. Она видела, как Кабал цепляется за палубу и за жизнь, на миг ей почудилось, что он посмотрел на нее, но затем пришлось прислониться лицом к металлу направляющей и набраться мужества. С закрытыми глазами она лелеяла каждую последующую секунду и в тоже время боялась их.

Невероятный шум обрушился на нее, жуткие звуки, резонируя, пронзали насквозь, подобно яростному и бесконечному ритму, выбиваемому на большом барабане; казалось желудок и сердце сейчас взорвутся от вибрации, а она будет рада столь скорому освобождению. Аэросудно рядом с ней проигрывало свою первую и последнюю битву против безжалостного и непобедимого врага. «Принцесса Гортензия» умирала, издавая последние крики, пока земля раздирала ее внутренности и размазывала их по склону холма.

Когда все стихло, Леони Бэрроу решила, что ее смертельно ранило, отчего восприятие отключилось. Жизнь покидала ее. Очень долго она не могла решиться и поднять голову, поскольку страшилась того, что ей откроется. Но даже страх не может одолеть две вещи: любопытство и скуку, и она посмотрела вверх.

Примерно в миле впереди «Гортензия» продолжала скользить, замедляясь. Врезавшись в дерево, она прокатилась по нему, пока под большим весом ствол не треснул, тогда корабль двинулся дальше. Злобное оранжевое пламя охватило корпус, закручивающиеся клубы зловещего черного дыма клешнями дьявола висели в воздухе. Мисс Бэрроу показалось, что среди дыма ей один раз удалось разглядеть фигуру человека в передней части взлетно-посадочной палубы. Вокруг фигуры развевались полы черного пиджака. Но затем кольца дыма накрыли силуэт, и она засомневалась, что вообще что-то видела.

Аэросудно ударило еще несколько деревьев, но на этот раз они погнулись, не сломавшись. Корабль замер, продолжая полыхать.

Леони Бэрроу стояла на вершине того, что осталось от направляющей. Деталь лежала в том месте, где дерево вклинилось между самой направляющей и корпусом, аккуратно отрезав опору. Она стояла и смотрела, как горит корабль, и предпочла не думать о телах, разбросанных среди поломанных деревьев, коры и веток в конце просеки, которую оставила «Принцесса Гортензия».

Прошел час, а она так и не сдвинулась с места. Над головой пронеслись и начали кружить сенцианские боевые энтомоптеры. Один засек ее и спустился ниже, сбросив пакет первой помощи, к которому прилагалась записка – поверхность слишком неровная, истребителю на ней не сесть, но помощь уже в пути. Мисс Бэрроу никак не отреагировала, даже когда подмога прибыла. Они ничего не могли от нее добиться, что было вполне закономерно: крушение – событие травмирующее, а уж авиакатастрофа вдвойне. Ее обкололи лекарствами и в сопровождении врачей увезли с места кровавой бойни в Парилу, пока остальные искали других выживших.

Увы, они обнаружили лишь трупы.

Мисс Леони Бэрроу, гражданка Великобритании, оказалась единственной, кто пережил катастрофу. После двух дней постельного режима она заявила врачам, что готова к коротким допросам. Следователи с места катастрофы уже начали подозревать, что «Принцесса Гортензия» была не тем, чем казалась. Сенцианских механиков и инженеров оказалось не так легко провести, как таможенников: они изучили направляющие и левитаторы и пришли к выводу, что те – армейского образца; затем они осмотрели остов судна после столкновения и пожара и обнаружили скрытые шпангоуты и усиленные опоры, на которые можно было наварить броню и установить оружие. Поэтому, когда мисс Бэрроу рассказала им об афере Марша́ла, их это не удивило. Когда она поведала им о его смерти, это их не слишком опечалило.

Сенцианцы обнаружили останки Марша́ла – назвать это телом было сложно – слишком много фрагментов. Затем ради эксперимента провели опознание по одежде и личным вещам. Приятно было подтвердить неожиданное присутствие и гибель графа. Им требовалось лишь объяснение. Кое-какую полезную информацию удалось получить от мужчины по фамилии Роборовски, однако, как только выяснилось, насколько сильно он был задействован в миркарвианской программе вооружения, его тут же забрала сенцианская разведка, и полиция больше его не видела. Женщина по фамилии Амберслей оказалась еще более бесполезной – скрестив руки, она утверждала, что ее не интересует местная политика, и настойчиво требовала, чтобы ее отвезли в британское консульство. Ее условия все возрастали, и следователям пришлось с ними согласиться хотя бы для того, чтобы избавиться от нее.

Оставалась лишь мисс Бэрроу, но и та отвечала уклончиво, ссылаясь на то, что шок повлиял на ее память. Она попросила список погибших, который полицейские не хотели ей показывать, пока она не намекнула, что он может помочь ей что-нибудь вспомнить. Перечень оказался очень коротким. Пожар на «Принцессе Гортензии» был сильным и пожрал и плоть, и кости. Тело Марша́ла выпало из разбитых окон салона до того, как вспыхнуло пламя, и лежало на просеке, оставленной кораблем, потому полицейские и были более-менее уверены в его личности.

Мисс Бэрроу прочла имена и краткие описания внешности тех, кого еще не идентифицировали, и закусила губу.

– Возможно, он все еще жив, – шепотом сказала она себе.

Однако недостаточно тихо, что привлекло внимание полицейского офицера, приписанного к ней; девочка едва покинула стены академии, но ума и внимательности ей было не занимать – ее ждала или хорошая карьера, или отставка через год.

– Жив, синьорина? – подтолкнула ее девушка. – Кто может быть жив?

Мисс Бэрроу испугалась, но тут же расслабилась. Она вдруг поняла, что ей станет легче, если она расскажет. Вопрос заключался лишь в том, как много она могла рассказать.

– Пришло время, – медленно начала она. – Пришло время рассказать вам, что произошло. Пора вам узнать. Думаю, я все верно связала воедино.

Полицейская достала блокнот и раскрыла его. Она сидела и внимательно смотрела на свою подопечную с карандашом наготове. Мисс Бэрроу еще минуту сомневалась, мудро ли она поступает. Затем, доверившись судьбе и здравому смыслу, начала повествование.

– Ключевой фигурой в этих событиях является один мужчина. Возможно, он еще жив. Вы должны найти его. Неважно, живым или мертвым.

Офицер Фраска стенографировала историю Леони Бэрроу.

Он брел один через лес. Пиджак провонял дымом, что напомнило ему о другой истории, произошедшей не так давно, когда он возвращался домой и пах примерно также, только дым отдавал серой. Он надеялся, что это не войдет у него в привычку.

Спасение с поверженной «Принцессы Гортензии» оказалось до того простым, что он стыдился, что отправил мисс Бэрроу на направляющую. Сейчас она, наверное, мертва, думал он, и это его вина. Совесть корила, и в кои-то веки Кабал не пытался усмирить ее. Он действительно считал, что аэросудно взорвется при столкновении с землей, но вместо этого оно загорелось, что дало ему время. Пока корабль пропахивал холм со скоростью чуть больше пешеходной, у него было время занять позицию на конце опоры, к которой раньше крепилась направляющая мисс Бэрроу, дождаться подходящей ветви дерева и ухватиться за нее. Не сложнее, чем ступить на эскалатор или прочесть «Отче наш». Чуть больше усилий понадобилось, чтобы спуститься вниз по голому стволу, после того, как корабль обломал все нижние ветви. Ему все-таки удалось неуклюже перебраться по стволу на непострадавшую сторону, а затем самым неэлегантным способом, ругаясь на чем свет стоит, спуститься, вспотев и заработав еще синяков.

Оказавшись на земле, он подумывал отправиться на поиски пропавшей направляющей, чтобы проверить, выжила ли мисс Бэрроу, но прибытие сенцианских энтомоптеров переубедило его. К тому моменту, когда Кабал взобрался на холм, он решил, что спасатели прибудут в большом количестве, а у него не было ни малейшего желания отвечать на их вопросы. И если она погибла, значит, погибла. Он, конечно, мог оказать ей определенную помощь, но сомневался, что мисс Бэрроу оценит то, что он мог ей предложить. Что ж у нее своя судьба, у него – своя.

Ему, судя по всему, предстоял длинный поход.

Сквозь ряды высоких деревьев, одним своим присутствием оскорбляя дикую природу и даже не намереваясь извиняться, шагал бледный мужчина. Иоганн Кабал возвращался домой.

СВОЕГО РОДА ПОСЛЕСЛОВИЕ

Некоторые комментаторы справляются относительно путешествия Кабала домой – не приключилось ли что интересное с ним по пути, на что автор отвечает: не случилось ничего, достойного внимания. Во всех отношениях дорога вышла непримечательной, если не считать случая со шпионом, и бандитов, и Злых элементалей, и конца света, о котором мы слышали. Так что нет. Ничего интересного.

«Но, – скажут комментаторы, не знающие, когда остановиться, – возможно, кто-то захочет услышать про шпионов, бандитов и прочее». Автор нехотя должен признать, что в их словах есть резон. В связи с этим, если вы одна из тех персон, отличающихся любовью к низкому, вот отчет о дальнейших приключениях Иоганна Кабала. Читайте или игнорируйте – как вам заблагорассудится.

Дж. Л.Г.

Захоронение Умтака Ктхарла

Сразу за углом от Хэймаркет имеется простой непримечательный портик, под которым располагается простая непримечательная дверь, у которой стоит простой непримечательный привратник в простой непримечательной шляпе. Любой знающий лондонец сразу их заметит. На двери висит маленькая латунная табличка, которую – ради полноты картины – мы опишем как простую и непримечательную. На ней указано, что учреждение называется «Блейкс». Любому сведущему лондонцу этого достаточно.

За дверями (не «освященными», поскольку это означало бы определенного рода славу, что для данного дома сродни анафеме) располагаются комфортные и удобные помещения для того редкого типа мужчин, которые вступают в клубы, при этом будучи в них совершенно незаинтересованы. Во всех смыслах это клуб для джентльменов, но в одном единственном невыразимом смысле он таковым не является, чем и привлекает ту особую касту. Без всякой скромности скажем, что сей экзотичный фактор не поддается объяснению – об этом «je ne sais quoi»[15] никто в буквальном смысле ничего не знает. Природа данного фактора никоим образом не связана с последующим повествованием и не имеет никакого отношения к ревности соперничающих клубов, которые просто в курсе существования людей «Блейкс» и довольны тем, что те остаются в «Блейксе».

На самом деле, за дверями, освященными или нет, не скрывалось ничего, что выделяло бы учреждение на фоне остальных, – это был просто один из мелких клубов в большой метрополии. Там имелась столовая, кабинеты, несколько комнат, где участники могли переночевать при необходимости, и библиотека, которая была самым популярным местом, несмотря на то, что из года в год к ее книгам никто не притрагивался. Здесь члены клуба сидели, развалившись на плюшевых стульях, вели несвязные беседы и читали (газеты в основном, хотя временами открывали и столь нелюбимые ими книги, при условии, что это была «Библия крикета» или, на удивление, «Оксфордский сборник английской поэзии» под редакцией Квиллера-Кауча).

Одним зимним вечером члены клуба покончили с приятным ужином – большинство наслаждалось отменным бифштексом Веллинготон[16], затем пудингом с изюмом и яичным кремом и под конец отличным портвейном, к которому подали сырную тарелку. После они отправились в библиотеку пить бренди и курить сигары. Там, заняв привычные места и уютно устроившись в тепле, в отличном настроении они вели беседы о политике и спорте. Чилтерн, который, похоже, каждое утро зазубривал газеты, дабы всегда иметь тему для беседы, высказывал свое мнение относительно скульптур, которые греки считали своими. Взгляды его казались на удивление схожи с теми, что было напечатано в утренней редакторской колонке, но таков был Чилтерн – он рассматривал газеты как полезную альтернативу, которая заменяла необходимость составлять собственное мнение.

– Они наши, – утверждал он, указывая трубкой на Протеро, который, похоже, уснул. – Как смеют эти греки что-то нам диктовать. Нам! Да если бы мы не забрали благословенные скульптуры, турки их наверняка взорвали бы или что-то в этом роде, – яростно глаголил он. – Вы же знаете, какие эти турки.

Чилтерн читал книги по истории, но до сих пор не простил падение Константинополя.

– Сколько ест грек? – внезапно спросил Томпкинсон, не обращаясь ни к кому конкретно. – То есть, я хотел спросить, что можно есть у греков?

– Греческий салат, полагаю? – ответил Мунро, набрасывая портрет Чилтерна в профиль, причем не самый лестный. – Вот что у них заместо еды.

– Нет, нет и нет, – Томпкинсон яростно мотал головой. – Что есть у греков? – Он оглянулся, поймал чей-то взгляд. Не повезло бедняге Кею, профессору химии. – Геркулес! – сказал Томпкинсон.

Кей непонимающе уставился на него.

– Это шутка, – объяснил Томпкинсон. – Что есть у греков?

– Овсянка? – предположил Кей.

– Нет! Вы должны сказать – Геркулес. Это каламбур! Геркулес – овсянка. И Геркулес – герой. Они звучат одинаково, а значат разное.

– Омонимы, – подсказал Мунро.

– Господи, боже мой, вы шутки не понимаете, – Томпкинсон обиженно замолчал, что несказанно всех обрадовало.

– Не стоит играть с мифологией, – сказал Энрайт, стоявший рядом с камином. Все замерли и посмотрели на него.

Энрайт был таинственным господином. Как уже отмечалось, клуб «Блейкс» принимал людей со слегка необычными качествами, причем степень необычности была такой, что никто не знал точно, какие черты считались необычными. Однажды произошел инцидент с бакенбардами в туалете, после чего некоторые члены клуба умолкали, стоило словам «заводной механизм» и «Лорд Палмерстон» прозвучать в одном предложении, но, то были лишь привычные чудачества любой организации. В отличие от этого Энрайт был загадкой, обернутой в тайну, внутри элегантного костюма от «Холланд энд Шерри». О нем мало было известно. Его высоко оценил и рекомендовал один из бывших членов клуба, затем Энрайт грациозно и довольно быстро проскочил отборочную стадию. Казалось, что клуб – его единственная социальная отдушина, поскольку больше он не был замечен ни на одной вечеринке, которые проводят в городе. Попытки аккуратно приоткрыть тайну его прошлого, поговорив с первичным спонсором, ни к чему не привели, когда тот самый джентльмен спрыгнул с мыса Бичи-Хед, выяснив, что некоторые приобретенные им акции были не слишком честными. Даже отборочный комитет не желал обсуждать прошлое Энрайта. Звучали фразы типа «образец для подражания» и «конфиденциальность», при этом чувствовалась общая неловкость, и каждый готов был с радостью сменить тему. Неудивительно, что члены клуба как один оказывались заинтригованными, когда в игру вступал Энрайт. Поэтому, когда он заговорил, все обратились в слух.

– Осторожнее с мифологией? – повторил Чилтерн. – Что это значит? С тем же успехом можно заявить: «Стоит опасаться орнитологии» или «Бухгалтерское дело таит в себе угрозу».

– Так оно и есть, – вступился Уилсон, чья жена сбежала с бухгалтером.

– Простите, Уилсон. И все же, что вы имели в виду, Энрайт, когда сказали – «не стоит играть с мифологией»?

– Именно то, что сказал. Не больше и не меньше.

– Боже мой, – Клифтон сложил газету и убрал в нагрудный карман очки для чтения. – Чую, за всем этим целая история.

– История? – Энрайт взял из горшка на каминной полке щепу, поджег ее в камине и раскурил от нее потухшую сигару. – Может и так. Как минимум, полезное пре-дупреждение для любопытных.

– Не нагнетайте, Энрайт, – присоединился к остальным Кей. – Так стоит за этим всем история или нет?

Может, дело было в нетерпеливом тоне, но Энрайт бросил на Кея предупреждающий взгляд, который химику совсем не понравился. Однако слишком поздно было осторожничать – остальные учуяли историю и мучили бы Энрайта, как терьеры крысу, до тех пор, пока не выдавили бы из него рассказ. К чести, Энрайт мог распознать безвыходное положение, когда оказывался в нем. Он согрел бренди в бокале, сделал глоток и прикинул, с чего начать. А потом заговорил.

– Я ценю то, что среди вас кажусь темной лошадкой, – сказал Энрайт. – Только комитету известно кое-что из моей биографии, и они поклялись никому не рассказывать о моем прошлом. Боюсь, придется того же потребовать от вас.

Никто и бровью не повел. Если бы всякий раз, когда кто-то из членов клуба соглашался рассказать историю при условии, что все остальные пообещают сохранить ее в тайне, один шиллинг отправлялся в фонд, сейчас сумма составляла бы два фунта семнадцать шиллингов и шесть пенсов (включая историю о том, как Баттерсби наставили рога, но эта история стоила лишь полшиллинга, поскольку все знали о произошедшем задолго до того, как обо всем прознал Баттерсби). Среди присутствующих пронеслась волна привычного бормотания, которое выражало согласие, и Энрайт продолжил:

– К своим сорока годам я много чего повидал в мире. Порой куда больше, чем любой христианин желает увидеть. В 85-м году я оказался в Панише, я был в долине Гасуар вскоре после подавления восстания в Дезоле. События, о которых я вспомнил, происходили в Миркарвии в ходе восстания, последовавшего за убийством императора Антробуса II. Стоит отметить, что в тех случаях, как и во многих других, слишком многочисленных, чтобы их здесь упоминать, я действовал как гражданское лицо. Однако я всегда оставался предан короне. Мне нравится думать, что я патриот, к тому же я считаю своей обязанностью увидеть то, что можно увидеть, и доложить об этом соответствующим властям.

– Боже мой! – воскликнул Чилтон. – Да вы шпион-любитель! – Он в ужасе оглядел присутствующих. – Еще один!

Он всегда очень удивлялся, когда обнаруживал, что еще один член клуба оказывался шпионом, поскольку, наверное, единственный из всех никогда им не был. Хотя он не терял надежды, что одним прекрасным днем получит зашифрованное письмо или что отчаявшийся правительственный агент хрипло прошепчет ему на ухо какой-нибудь важный секрет, прежде чем испустить дух из-за воткнутого между лопаток кинжала. Тогда Чилтон проявит себя и спасет всех. В ожидании сего веселого приключения он читал много бульварных книжек и даже купил котелок со скрытой камерой. Остальные шикнули на него, и Энрайт продолжил:

«Восстание оказалось ужасным и грозило перерасти в гражданскую войну в любой момент. Я оставался до тех пор, пока мог, но довольно скоро обе стороны конфликта стали видеть в иностранцах агентов-провокаторов, и мне пришлось уехать. Отъезд оказался далеко не таким спокойным и приятным, как я надеялся, – мне пришлось скакать верхом, прихватив лишь самое необходимое, в сторону соседнего государства Сенцы в предрассветный час.

На границе случилось… недопонимание, поскольку в связи с происходящим пограничники были обеспокоены и полны подозрений. В итоге я мчался вперед, а пули прорезали ночной воздух позади. Мне удалось уйти невредимым, а вот лошади повезло меньше – один из выстрелов оцарапал ей левый бок. Кобыла оказалась упрямая, но, увы, за столь короткий срок мне не удалось найти никакой другой. Сочетание хрупкой природы и несерьезной, но беспокоящей раны привело ее в паническое бешенство – она занесла меня в густую лесную чащу, что часто встречаются в той части планеты.

Рискну сказать, что в седле я не новичок, но та жуткая поездка потрепала мне нервы: кобыла несла меня сквозь древнюю чащу извилистых деревьев, будто сам дьявол наседал нам на пятки. Не было ни единого шанса, что мне удастся ею править – шея кобылы стала стальной, и ее едва ли беспокоило, что я яростно тяну штуку у нее во рту. Страхи простого человека для нее ничего не значили. Из наездника я превратился в обычного пассажира. Я как мог цеплялся за лошадь, пока она слепо продиралась сквозь лес. В голову лезли сказки моей старой шотландской няни о кэльпи, что заманивают ничего не подозревающих людей к себе на спину, затем безумно мчат вдоль озера, пугая несчастных жертв, после чего бросаются в воду и топят их – так легче поглощать плоть. Я забеспокоился о водоемах, что пересекали долину, сбегая с гор, разграничивающих многочисленные карманные государства.

Затем внезапно наступило утро.

Мне доводилось терять сознание прежде, поэтому чувство некоторой потери памяти мне знакомо. В общем, я несильно обеспокоился тем, что не мог точно вспомнить, как лишился лошади. Рана на лбу говорила о том, что я, скорее всего, ударился о низкий сук и упал, однако тот факт, что одежда моя была в грязи и отросла щетина, меня тревожил.

Лежа там, я услышал голоса и повернул голову в их сторону – тогда я понял, что оказался на полянке посреди леса. Моя несчастная лошадь была привязана к дереву рядом с двумя другими, а у небольшого костра пара мужчин рылась в моих седельных сумках. Я обладаю небольшой склонностью к языкам, но провинциальный миркарвианский вариант немецкого разобрать сложно, особенно когда он приправлен словечками из катаменского; с большим трудом мне удалось понять, о чем они говорили. Услышанное вызвало гнев, но, в то же время, заставило задуматься о собственной безопасности. Судя по всему, они были бандитами и нашли меня случайно, когда я был в довольно странном состоянии; они постоянно употребляли фразу baromarcu’ Ausländerfotz – баронская иностранная рожа, – которая является очень оскорбительным наименованием иностранца. Поскольку преступникам редко улыбается удача наткнуться на человека, потерявшего память, да еще на раненой лошади, они ею воспользовались и вышибли меня из седла. Они говорили обо мне в прошедшем времени, и я сообразил – воры решили, что второе падение убило меня. На самом деле, оно вернуло мне память.

Я вспомнил, как в молодости читал Мэллори, вспомнил обезумевшего Ланселота, потерявшегося в лесу. Я не мог припомнить, что случилось с ним, но сомневался, что он очнулся и обнаружил, как парочка воришек дерется из-за его бинокля. Я лежал тихо, обдумывая свой следующий ход, и был почти уверен – увидь они, что я жив, тут же перерезали бы мне горло, не сочтя это за труд. Я ощущал слабость, рана – слава Богу, бандиты не видели, как я пошевельнулся и коснулся ее – жутко горела, что говорило об инфекции. Я не смог бы сразиться с ними. Поэтому у меня оставался лишь один вариант – и дальше тихо лежать и притворяться мертвым.

Еще немного поспорив, злодеи закончили делить мои пожитки, взяли своих лошадей – и мою впридачу – и собирались ехать. Один поинтересовался, не следует ли им похоронить меня, но второй сказал оставить меня на съедение волкам и медведям. Первому это не понравилось – у меня сложилось впечатление, что он суеверен в том, что касается неправильного обращения с мертвыми – с живыми он явно был не столь деликатен. К счастью, его товарищ был куда сильнее характером – он высмеял страхи своего приятеля, после чего оба уехали, правда, первый обиделся и нервничал.

Безопасности ради я еще несколько минут лежал не двигаясь, даже когда цокот копыт затих. Передо мной возникла проблема: раненный, ослабленный, без еды и воды, потерявшийся в лесу, – что мне было делать? В свое время я попадал в разные переделки, но никогда не оказывался в столь безнадежной ситуации. Несколько мгновений понадобилось на то, чтобы прогнать отчаяние, нараставшее по мере того, как мне становилась очевидна серьезность ситуации. Конечно, я сумел подавить это чувство; отчаяние – такой же враг, но с ним, по крайней мере, можно бороться действием. В этот момент я услышал, как поблизости передвигается зверь.

Я замер. Большинство медведей, что бы там ни говорили бандиты, не слишком любят мертвичину, пока от нее не начнет тянуть душком. Однако их очень легко разозлить, а, судя по звукам, ко мне явно приближался не волк, а медведь. Я лежал совершенно неподвижно, закрыв глаза, и слушал, как зверь медленно подбирается все ближе и ближе. Порой на несколько секунд воцарялась тишина, иногда она могла длиться целую минуту – тогда я решал, что медведь передумал. Но потом звуки раздавались снова – осторожные, но с каждым разом все ближе. Кровь стучала в висках, сердце бешено колотилось, побуждая меня вскочить на ноги и драться или бежать. Я знал, что любой из этих вариантов приведет к смерти. Мне ничего не оставалось, кроме как ждать.

Представляете, каково это? Даже сейчас я отчетливо помню, как лежал там, отчаянно надеясь, что, какой бы зверь не заинтересовался моим распростертым телом, в тот момент он не был голоден. Затем на меня упала тень – через несколько мгновение все решится, понял я.

– Вы самый неубедительный труп, что мне доводилось видеть, – молвил зверь, заставив меня в изумлении открыть глаза.

Существо оказалось мужчиной – он склонился надо мной и смотрел с явным недовольством и скепсисом – мне стало стыдно, будто меня поймали, когда я по-детски разыгрывал кого-то. Я сел и тут же пожалел о резком движении, поскольку голова закружилась и подступила тошнота.

– Вашу голову использовали вместо боксерской груши, – резюмировал мужчина, бесстрастно разглядывая меня, будто я был микробом под микроскопом. Он опустился на колени, оттянул мне веко и изучил зрачок.

– Легкое сотрясение, – заключил он. – Жить будете.

– Вы врач?

Губы дернулись в улыбке, которая походила на бескровный надрез.

– Нет, – отвечал он, явно забавляясь чем-то. – Я не доктор – для этого мне не хватает умения обращаться с больными.

– Но у вас есть медицинское образование?

Подобные вопросы явно казались ему скучными.

– В основном самоучка, – сказал он пренебрежительным тоном, после чего добавил: – Послушайте, мы с вами вдали от цивилизации, а у разбойников лошади. Предлагаю экспроприировать их.

– Да, конечно, вы правы. – Несколько мгновений я неуклюже пытался встать, после чего мужчина соблаговолил мне помочь. – Меня зовут Энрайт, – представился я. Он кивнул и двинулся через поляну в направлении, где скрылись бандиты. Он явно не намеревался отвечать на не заданный, но подразумеваемый мною вопрос. – А как вас зовут? – в конце концов поинтересовался я, ковыляя за ним следом.

– Это строго охраняемый секрет. Не отставайте, Энрайт».

Протеро, задремавший у камина, пробормотал: «Любопытный парень», после чего снова начал похрапывать.

«Шагая вслед за незнакомцем, я воспользовался возможностью изучить его. В нем было около шести футов, возможно, чуть больше или чуть меньше, но ненамного. Светлые – нордически светлые – волосы соответствовали легкому немецкому акценту, который я расслышал в его речи. Похоже, он несколько дней не брился. Для похода через густой лес одет он был крайне странно – на нем был городской костюм, довольно строгого покроя: складывалось впечатление, будто госслужащего схватили на улице в правительственном квартале и забросили в лес. Помню, в петлице у него была помятая, увядшая красная гвоздика – когда я указал на нее, мужчина с удивлением посмотрел на цветок и ответил что-то вроде: «А я и забыл про нее», выдернул бутон из петлицы и выбросил в траву с едкой ремаркой относительно того, что утром, когда он ее покупал, жизнь казалась куда более приятной. Должен, однако, заметить, что я выглядел столь же неподобающе для прогулки по лесу, как и он, в связи с чем пришел к выводу, что он, как и я, бежал от проблем.

– Вы неразговорчивы, – вдруг сказал он.

– Мне казалось, мы собирались застать их врасплох?

– Именно. Но основываясь на уликах. – он указал на отчетливый след, ведущий сквозь кусты по склону, – …мы имеем дело не с самыми хитрыми преступниками. Сам я едва ли лучше, но это… просто жалко.

– Вероятно, они считают себя в безопасности вдали от привычных маршрутов.

– Что ж, – сказал незнакомец, – тогда нам просто придется развеять их иллюзию.

Мы шли по следу, пока не достигли ручья, уходившего вверх по склону. Я собирался продолжить охоту, но тут заметил, что мой спутник остановился у воды. Я решил, что он хочет пить, и, на мой взгляд, это было прекрасной идеей. Наклонившись к ручью, я зачерпнул пригоршню и отправил ее в рот.

Едва жидкость коснулась языка, я тут же сплюнул. Не могу передать, насколько отвратительна она была на вкус».

– По крайней мере, вы попробовали, – бросил Мунро. – Едва ли она была хуже джина со специями, который делает Кей.

– Я бы попросил! – крикнул Кей.

Энрайт покачал головой и продолжил:

«Дело было не во вкусе – сама вода была испорчена. Стоило ей оказаться во рту, как я почувствовал, будто в ней собрали всю грязь мира, – отвратительное ощущение, от которого сердце дрогнуло, стоило ему коснуться моей души. Я отшатнулся от реки, и меня вырвало.

– Я как раз собирался сказать, – начал незнакомец, – что на вашем месте не стал бы пить из ручья.

Он махнул в сторону берега, и я заметил то, что мой спутник увидел ранее, то, что привлекло его внимание. Вокруг ничего не росло – ни единого растения до самой вершины холма, где понуро сгрудилось несколько болезненных чахлых образцов.

– Что-то не так с водой.

– Могли бы сказать раньше, – прокашлял я.

– Я не сообразил, что вы собираетесь сделать, пока вы этого не сделали, – он снова выдал свою холодную улыбку. Я хотел было запротестовать и сказать, что у него было предостаточно возможностей меня остановить, когда внезапно до меня дошло, и от этого во рту появился привкус ничуть не лучше, чем от проклятой воды.

Незнакомец не остановил меня специально. Он хотел посмотреть, какой эффект произведет вода».

Повисла пауза, во время которой раздались привычные «Хам!» и «Грубиян!».

«Затем, желая оскорбить меня еще больше, он достал блокнот, вероятно для того, чтобы записать результаты своего маленького эксперимента, и сказал:

– Давайте посмотрим, откуда течет вода.

Мы молча двинулись вверх по холму до того места, где ручей уходил в укрытое насыпью отверстие в земле. Мой спутник встал на колени у края ручья и попытался разглядеть, откуда именно текла вода, но пещера, за неимением более подходящего описания, была настолько мала, что собака едва пролезет; вход закрывали сорняки, что свисали со склона выше, на них гербицидные свойства источника не действовали. Недовольный точкой обзора, мой товарищ распластался на земле и вглядывался в мрак.

– Всего лишь ручей, – сказал я, раздраженный его поведением.

– Всего лишь ручей, – повторил он. Достав из кармана маленький черный кожаный сверток, он развернул его – внутри оказалось несколько пробирок. Он выбрал одну, с пипеткой и прозрачной жидкостью внутри. Взяв несколько капель воды из ручья, он поднял пробирку и пипетку так, чтобы я мог видеть, затем, без пафоса уронил каплю в пробирку. Произошла сильная реакция – две жидкости яростно зашипели и приобрели странный фосфоресцирующий кобальтовый оттенок, который исчез после того, как шипение прекратилось и все успокоилось.

– Боже мой, – промолвил я. Мог бы подыскать словечко посильнее, но я был поражен самой мыслью, что на мгновение эта грязная жидкость оказалась у меня во рту, пусть даже и очень ненадолго. – Что в той пробирке?

– Это? – Он вставил пробку и убрал пробирку в нагрудный карман. – Святая вода. А там, – он указал на ручей, – очень несвятая вода. – Он свернул шею, пытаясь снова заглянуть в пещеру. – Там что-то написано. – Он снова извлек блокнот и принялся усердно копировать то, что увидел.

Я стоял над ним, не зная, что и думать.

– Несвятая вода, – наконец рискнул заговорить я. – Никогда прежде не слышал о ней.

– Матушка Церковь старается не слишком ее рекламировать. И не без причины – с ее помощью можно воспламенить епископа. Но для сплоченного духовенства случай довольно редкий. В связи с чем тот факт, что несвятая вода галлонами хлещет из земли, кажется еще более интересным, не считаете?

– Кто вы?

Он не поднял головы, но я заметил, что писать он прекратил.

– Имя Иоганн Кабал вам что-нибудь говорит?

Мне оно показалось совершенно незнакомым, о чем я ему и сообщил.

Он снова принялся писать.

– Я он и есть.

Когда за этим не последовало никаких разъяснений, я сказал:

– Вы говорите так, будто я могу вас знать.

– Я легко наживаю врагов. У меня хорошая память, но отслеживать людей, которые мной интересуются, становится все сложнее. Список довольно большой. Однако вернемся к насущной проблеме. – Он сел и изучил то, что записал.

Я заглянул ему через плечо, но для меня текст походил на каракули – такого алфавита я прежде не видел.

– Место, откуда ручей берет начало, не природного происхождения. Камень обработанный, очень похоже на канализацию. Эти символы вырезаны в камне. Согласитесь, напоминают угольский алфавит? Довольно содержательные. Посмотрите вот на эту пиктограмму, которой начинается и заканчивается надпись – это тройной императив, так называемое черное восклицание. Неисполнение императива каралось смертной казнью во времена Хасса. Что же до смысла. – Он умолк, нахмурился и посмотрел на меня. – Не перекрывать.

– Они серьезно относились к своему водопроводу, – пошутил я, но Кабал явно был не в настроении.

– Семьсот лет назад в этих долинах было не продохнуть от угольских мародеров, разъезжавших в меховых шапках на нелепых карликовых лошадях. Они двигались на восток, вырезали куски империй по пути, и никто не мог их остановить. Нашествие замедлилось вскоре после того, как они достигли этих мест, а после и вовсе зачахло. Их предводитель – великий Хасс Маджэн – к тому времени состарился. Вероятно, его слабое здоровье остановило продвижение орды. Предположительно, он погиб где-то здесь и захоронен под этим холмом вместе со своим богатством. Невообразимые сокровища сокрыты внутри и ждут, когда их отыщут.

Я изумленно глазел на холм, на склоне которого мы стояли.

– Пресвятые угодник, Кабал! Вы же не хотите сказать…

– Как знать. – Он пожал плечами, сама возможность его не трогала, что просто бесило. – Однако стоит призадуматься, для чего в сокровищнице пустили несвятую воду, которая и вытекает по склону холма. Полагаю, ответ лежит ближе к вершине, рядом с теми ворами и их конями.

После этих слов он продолжил восхождение. Я придержал роящиеся вопросы – мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Однако через несколько минут Кабал прекратил поиски – впереди показалось логово бандитов. У входа в пещеру, открывшегося нам, были все признаки того, что здесь часто собираются люди, – следы ног и копыт вели внутрь и наружу. Прислушавшись, мы различили лошадиное ржание, доносившееся изнутри. Кабал начал было что-то говорить, но я резким жестом заставил его замолчать, поскольку из пещеры как раз вышла пара бандитов. Они беззаботно болтали, совершенно не беспокоясь о собственной безопасности. Я мгновенно их узнал, поскольку это оказались те двое, что украли мои немногочисленные вещи, пока я лежал в беспамятстве. Должно быть, мой суровый гнев отразился на лице, потому как, когда я повернулся к Кабалу, тот довольно открыто улыбался, глядя на меня.

– Ваши друзья? – прошептал он, изображая невинность. Я зло глянул на него и повернулся обратно к мужчинам. Один топтался неподалеку от входа в пещеру – тот самый, что был очень обеспокоен моим возвращением из мертвых. Второй уже направлялся к лесу, вниз по склону. Бросив пренебрежительную фразу, он скрылся в чаще. Спустя мгновения, с явно недобрым предчувствием, его товарищ последовал за ним. Стоило им скрыться из виду, как Кабал рванул к пещере. Я не отступал.

– Осторожнее! – предупредил я его. – Там могут быть другие.

– Нет, – отвечал Кабал, останавливаясь, чтобы проверить, нет ли кого в лесу. – Они спорили о том, стоит ли покидать пещеру, оставив ее без охраны. Очевидно, прочая честная компания грабит беглецов из Миркарвии, которых последние неприятные события заставили искать убежища. Они говорят на отвратительной смеси языков, но смысл очевиден. Идемте, Энрайт, возможно, у нас мало времени.

Мы свернули за угол и оказались внутри.

Я не ожидал увидеть пещеру Али-бабы, так что не расстроился. Первое, с чем мы столкнулись, была почти физически ощутимая стена вони – смесь человеческих экскрементов с лошадиным навозом. Тусклое освещение в этом мерзком месте исходило от нескольких факелов и многочисленных грубо сделанных глиняных ламп, в которых горел животный жир. Внутри царила гнетущая атмосфера, поэтому я вслух поинтересовался, что за люди променяли жизнь на свежем воздухе на существование в таком месте.

– Как обычно, – Кабал вытащил факел из трещины, куда его вбили. – Отчаявшиеся люди. Вроде нас с вами.

Не обращая внимания на вздор, что нес Кабал, я направился к лошадям и быстро выбрал ту, что казалась получше. Кобыла, которая занесла меня во все эти неприятности, могла и дальше оставаться здесь. Я обернулся, чтобы передать поводья второго скакуна Кабалу, но того и след простыл. Только мерцающий огонек, удалявшийся по каменному коридору, указывал направление, в котором тот исчез. Проклиная Кабала и его несвоевременное любопытство, я вновь привязал лошадей и последовал за ним быстрым шагом. Нашел я его в конце коридора – тот обследовал тупик, в котором оказался.

– Вы с ума сошли, Кабал? Если они вернутся, мы в ловушке. Сокровища Великого Хасса могут подождать до лучших времен. Если те придурки до сих пор промышляют воровством лошадей, вряд ли они его нашли или обнаружат в ближайшее время. Идемте же! У нас нет времени прохлаждаться!

Но с тем же успехом я мог говорить со стеной.

– Убедительно, не правда ли? – спросил он, совершенно не заботясь о грозящей нам опасности.

– Что именно? – нетерпеливо спросил я.

– Вот это. – Он, придвинул факел ближе к скале.

– Да о чем вы? – начал я, но слова застряли в горле. Естественная поверхность камня, испещренная трещинами, что оставили десять сотен тысяч холодных ночей и столько же жарких дней, на самом деле была чем-то другим. В тусклом свете мерцающего факела трещины оказались повторяющимися символами… буквами… как те, что Кабал переписывал у странного ручья. На самом деле, они были идентичными.

– Черное восклицание, – пробормотал я, не в состоянии противиться таинственности момента.

– Именно, – рассеянно подтвердил Кабал. – Черное восклицание. Но на этот раз предупреждение иного рода. Хотя по-прежнему краткое. Не входите. Довольно однозначно, не находите?

Несколько секунд он экспериментировал с факелом, меняя угол падения света и пытаясь при этом выведать секреты у других, скрытых, букв.

– Знай, глупый… вор… нет… нарушитель, знай, что пересечь эту границу означает умереть не только в этой жизни, но… и в той, что последует.

– Проклятие?

– Нет, уголы любили длинные проклятья в несколько куплетов. Это предупреждение. Видите ли, они верили в реинкарнацию. «Не только смерть в этой жизни, но и в той, что последует» – означает, что вас настолько тщательно убьют, что все ваши реинкарнации также погибнут. Такие вещи мимоходом не скажешь.

Не мне судить о собственном мужестве, но полагаю, я могу, как минимум утверждать, что трусом не являюсь, ни физически, ни морально. Но пока мы стояли в том закрытом проходе и читали зловещее предупреждение, начертанное семьсот лет назад и, возможно, прочитанное впервые за это время, я почувствовал нервное напряжение, которого прежде мне не доводилось испытывать. Странные тени плясали на стенах, освещенных прерывистым пламенем факела, казалось, они сжимаются вокруг нас. Воздух сгустился так, что его можно было потрогать. Там, джентльмены, внутри живого камня холма, мне почудилось, будто тонкие сильные пальцы безымянного страха сжимаются вокруг моего сердца».

Энрайт сделал паузу в повествовании и раскурил новую сигару. В полнейшей тишине мы ждали, пока завершится обычный для этого клуба ритуал. Однако следующие его слова повергли нас в шок.

«Поэтому, когда бандиты вернулись, я испытал облегчение. От того, что мог встретиться с врагом на условиях, которые мне знакомы. От того, что знаю, сколько человек мне противостоит. Они бы, скорее всего, хладнокровно нас прикончили, но, по крайней мере, я мог это представить и бороться с ними.

Сперва мы услышали цокот копыт по каменному полу у входа в пещеру и смех мужчин, что вернулись после успешной резни. Я оставил Кабала дальше исследовать вход, на который указывало предупреждение, а сам быстро и тихо отправился к началу туннеля, ведущего в основную часть пещеры, и осторожно заглянул за угол. Я насчитал дюжину опасных мужчин с дурными наклонностями. Парочка, которую они оставили охранять схрон, была самой безобидной, что лишний раз подтверждалось тем, как халатно они отнеслись к порученной им обязанности. Предводитель шайки оглянулся и ощерился, недовольный отсутствием сторожевых. Спустя минуту они прибежали. Тот, что поувереннее, перешел на шаг, попав в поле зрения главаря. Раздалось несколько уничижительных фраз, отчего менее уверенный парень сжался и принялся умолять. Остальные члены мрачной шайки собрались вокруг, пока дозорный посмелее отстаивал свою позицию и безапелляционно что-то заявлял. Пещера в безопасности, казалось, говорил он, так чего жалуешься? Да кто ты такой, чтобы меня критиковать? Этот пижон даже расхаживал взад-вперед, пока ораторствовал, принимая мрачные улыбки других бандитов за одобрение. Но я знал, что к чему. По их взглядам, по выражениям лиц, достойных праведных палачей и священников, наблюдающих за тем, как сжигают на костре невиновных. Я видел их множество раз и ни с чем бы не спутал, как и то дурное предчувствие, которое всегда сопутствует подобным сценам. В глазах бандитов я читал не одобрение, но ожидание.

А затем главарь, походивший на уродливого медведя, выхватил из ножен кривой кинжал, остановил его на мгновение, так чтобы сторожевой успел увидеть и понять смысл, после чего всадил лезвие в грудь незадачливому бандиту.

Удар был сильным, но не эффективным. Думаю, охранник умирал почти минуту, рыдая и моля о помощи, пока горячая кровь сочилась между пальцами. Минуту его товарищи с презрительными усмешками наблюдали, как его жизнь течет по земле, смешиваясь с грязью. Испытывая отвращение, я тихо вернулся к Кабалу.

Застал я его за странным занятием – используя пальцы вместо циркуля, он отмерял расстояния на камне, подобно картографу. Он выслушал мой рассказ о бандитах и их численности, поджав губы. Когда я поведал ему о судьбе одного из охранников, он кивнул.

– Отлично. Одним меньше.

– Никто не заслуживает подобной смерти, – безразличие Кабала меня разозлило.

– Как и того, чтобы болтаться на конце каната, который тянет государство. Или быть разорванным на куски на поле боя. Или спокойно умереть в своей постели в окружении любимых людей. – Последние слова он выплюнул с ядом. – Мы не выбираем. Не стоит осуждать то, как мы умираем, Энрайт.

– Полагаю, вы совершенно не страшитесь смерти и всего с ней связанного?

– Только одного. – Кабал начертил кончиком левого пальца линию вдоль трещины, а затем двинулся к тому месту, где ждал правый палец. – Отлично, – произнес он, закончив свои любопытные измерения, и с силой толкнул. Раздался гулкий скрежет камня о камень – стена в конце туннеля сдвинулась и ушла назад и внутрь. – Ее неизбежности, – выдал он и скрылся в темноте.

Признаюсь, я стоял и таращился на секретный проход, пока Кабал раздраженно не потребовал принести ему факел, тем самым выдернув меня из задумчивости.

Туннель шел вниз на протяжении еще около десяти футов, а затем резко заканчивался новой пещерой. Шагнув внутрь, я высоко поднял факел. Признаюсь, у меня имелись определенные детские ожидания, как должна выглядеть гробница Великого Хасса Маджэна. Я представлял себе пещеру с уходящим ввысь потолком, который поддерживают колонны-великаны. Внутри нее лежат горы несметных богатств, а в центре рядом с боевой колесницей, о каких пишут в легендах, располагается огромный золотой саркофаг.

Вместо этого мы оказали в напоминающей полусферу пещере сорока футов в поперечнике, с прудом по центру. Сквозь V-образное отверстие высоко на стене струилась вода – она сбегала по скале в канаву. Именно она питала квадратный бассейн в центре; он был около шести футов со стороны, где проходила канава, и примерно десять по другому краю. От противоположного края шла более глубокая канава, которая забирала излишнюю воду и выводила ее в слив. На то, чтобы вырыть, возвести и спрятать это место, несомненно, ушло много времени, но лично для меня его назначение оставалось непостижимым.

Кабал направился туда, откуда вода прибывала в помещение, набрал немного в ладони и попробовал.

– Если все еще хотите пить, Энрайт, можете утолить жажду здесь. Вода хорошая.

Он обошел бассейн и встал рядом со второй канавой, достал из кармана пробирку со святой водой и капнул несколько капель в сточные воды. Когда две жидкости соприкоснулись, сверкнуло голубое пламя. Кабал кивнул, довольный тем, что эксперимент прошел, как он того и ожидал.

– Вот он источник того необыкновенного ручья. Любопытно, – он встал на одно колено рядом с бассейном, – что же здесь находится? Отчего вода в источнике сверхъестественным образом портилась на протяжении семи столетий?

Мне не понравилось то, как рассчетливо он произнес эту фразу, и я обрадовался, когда нашел, на что отвлечься.

– Кабал! Смотрите! – В свете факела я различил новые вырезанные символы, на этот раз написанные довольно просто. В мгновение ока Кабал оказался подле меня.

– Выглядит просто. Никаких тройных императивов и цветистых логических рассуждений – только: «Знай, вошедший, что совершил глупость. Ради своей души и священности жизни за жизнью, покинь сие место. Это гробница…»

В неровном свете факела, да еще учитывая щетину, грязь и в целом нездоровый цвет кожи Кабала, я не мог сказать точно, действительно ли он побледнел.

– Умтак Ктхарла, – наконец, жутко тонким голосом закончил он фразу.

– Что вы сказали? – переспросил я.

Звук моего голоса выдернул его из мысленного паралича, в который он погрузился, – ко мне он повернулся, преисполненный живости и энергии.

– Я сказал, – он выхватил у меня из руки факел и направился к входу, – мы уходим. Сейчас же!

Возражать было бесполезно – он уже добрался до выхода и исчез из поля зрения. Проклиная импульсивность своего спутника, я направился за ним.

Догнал я его там, где туннель сворачивал и вел в основную пещеру, – Кабал из своего укрытия прожигал бандитов взглядом, очевидно пытаясь силой мысли заставить их исчезнуть.

– Кто такой Умтак Ктхарл? – прошептал я поспешно.

– Неважно, – также шепотом отвечал он. – Нам стоит озаботиться тем, как бежать отсюда.

– Нет, важно. Почему вы так испугались?

Он гневно глянул на меня.

– Я не напуган, – рявкнул он, причем довольно громко.

Бандиты все как один повернулись и уставились на нас.

Кабал посмотрел на них, затем снова на меня.

– Ну вот, полюбуйтесь, чего вы добились, – раздраженно промолвил он. Затем подошел к одному из бандитов так, словно имел полное право находиться в пещере. – Гутен абенд, – приветствовал он. Бандит не верил своим глазам. – Нам очень жаль, но нас вынудили действовать опрометчиво. Тысячи извинений.

С этими словами он вытащил из-за пояса бандита револьвер и выстрелил ему в голову. Отступая, он выпустил еще две пули, схватил оказавшуюся под рукой винтовку, и бросил ее мне.

– Мы окопаемся здесь. Попробуйте выкурить нас.

Он развернулся и побежал вниз по туннелю, я следовал за ним по пятам. Клянусь, можно было досчитать до трех, прежде чем бандиты сообразили, что произошло. Наше внезапное появление и то, с какой легкостью Кабал применил насилие, их сильно обеспокоили. А затем раздались выстрелы.

– И что теперь? – спросил я, когда мы укрылись в гробнице.

– Благо, я не военный, – отвечал Кабал, прячась за частично выступающим валуном, – но у них два варианта. Лучший – просто удостовериться, что отсюда нет выхода и замуровать нас здесь. Через пару недель они спокойно смогут сюда войти.

– А второй? – спросил я, хотя был уверен, что и так знаю.

– Второй – чистое безумие. Лобовая атака. А вот и они!

Преступники, неспособные понять, что судьба дарует желанное тем, кто ждет, собрались по ту сторону входа и мчались на нас, петляя в попытке найти укрытие. Кабал выстрелил и промахнулся. Я не стал торопиться, учитывая плохое освещение, и в итоге моя пуля пробила грудь злодея. Кабал выстрелил снова, после чего раздался щелчок, возвещая о том, что револьвер стал бесполезен. Выдвинув барабан, Кабал изучил камеру.

– Осторожный парень. Не держал пулю в стволе. Пять выстрелов – у меня пусто. – Он покорно бросил пистолет на пол. – Распорядитесь своими патронами лучше меня, Энрайт.

Несколько бандитов добрались до убежища и палили над нашими головами, вероятно, надеясь на удачный рикошет. Учитывая ограниченное пространство, в котором мы оказались запертыми, у них были все шансы. К счастью, вскоре у них возникла проблема с амуницией, и они перешли на одиночные выстрелы. Я лежал за булыжником, зная, что оказался между молотом и наковальней. В винтовке еще оставалось четыре патрона, а бандитов было по меньшей мере восемь. Нас ждала неминуемая смерть – оставалось лишь выбрать, насколько мы упростим ей работу. Я решил, что не дам бандитам спуску, и подозревал, что Кабал примерно того же склада. Спустя несколько минут звон в ушах от близкой стрельбы развеялся, и я услышал, как выжившие бандиты спорят между собой.

– Что теперь? – спросил я Кабала, на этот раз не столь взволнованно. Едва ли был смысл тревожиться.

Он вздохнул, подобрал бесполезный револьвер и принялся щелкать, пока отвечал. – Полагаю, дождемся, пока они сообразят, что есть лучший план и замуруют нас.

– Не слишком оптимистично.

Он невесело засмеялся.

– Не вижу особых оснований для оптимизма. – Он выглянул из-за валуна и посмотрел на бассейн. – Вы спрашивали, кто такой Умтак Ктхарл.

– Если уж нам суждено умереть в его гробнице, не откажусь узнать, с кем разделю вечность.

Кабал кивнул.

– Справедливо. Хорошо. Каждый школьник знает о Великом Хассе Маджэне и орде уголов. История рассказывает о бесчисленных полчищах всадников, рассекающих степи Иртат во главе с Маджэном на вездесущей боевой колеснице. Никто не мог противостоять этим невероятно жестоким кочевникам, превосходным всадникам, отменным лучникам на маленьких пони со смешными усами и так далее и тому подобное до тошноты. Полная чушь. Я изучал тот период довольно подробно и уверен, что орда не превышала тысячу недисциплинированных мужчин. Любая регулярная армия, не зря проедающая свой хлеб, стерла бы их с лица земли.

– Хотите сказать, что учебники истории лгут?

– Хочу сказать, что учебники истории нашли оправдание тому, что группка вонючих разбойников сумела разгромить всех, кто выступал против них. Правда слишком ужасна для историков, живущих в башнях из слоновой кости, поэтому они придумали миф о непобедимой армии. Уголы были непобедимыми, но это лишь часть правды.

– Они владели секретным оружием? – предположил я.

– Нет. То есть да, в некотором роде. Их секретным оружием был Умтак Ктхарл. Визирь, советник и мажордом Великого Хасса. Я полагаю, на деле всем управлял он, а Хасс просто больше подходил на роль правителя. Он умел кутить, бражничать и заниматься прочей ерундой. Умтак Ктхарл, напротив, был воплощением зла.

Я вопросительно посмотрел на Кабала, но он в этот момент ради забавы разбирал револьвер и не обращал на меня внимания.

– Впервые я узнал про него, когда читал про красный снег, – продолжил Кабал. – Красный снег падал с чистого неба, а когда соприкасался с человеческой плотью, растворял ее. Каждая снежинка вздыхала, поедая человеческое мясо до костей. Это был вздох крохотной ленты живительной сути, которая испарялась без следа. Красный снег косил целые армии, короли страшились его, но то была лишь одна из новинок в арсенале Умтака Ктхарла. Среди его трюков были и куда хуже. Кто выступит против армии, которую охраняет колдун подобной силы?

– Некромант, – поправил его я.

Казалось, Кабал сейчас выйдет из себя – ему потребовалось время, чтобы справиться с раздражением. Я сделал вид, будто не заметил.

– Нет, – наконец сказал он. – Не некромант. То люди совершенно иного склада. Колдун был причиной успеха орды. Единственной причиной. Королевства пустели, стоило пройти слуху, что надвигаются Великий Хасс и его серый кардинал. Если Умтак Ктхарл похоронен здесь, неудивительно, что орда прекратила наступление вскоре после того, как оказалась в этих землях. Они сообразили, что представление окончено, и пора сворачиваться и бежать.

– Не самая приятная история.

– Да.

– Но я все еще кое-чего не понимаю об этом месте. Для чего бассейн и источник?

Глядя на меня, Кабал вновь улыбнулся своей холодной отвратительной улыбкой.

– Разве не очевидно? – Он посмотрел на пруд, и, казалось, собирался заговорить, но тут выражение на его лице сменилось ужасом. – Энрайт! Что это там, у канавы? Вон там!

Я проследил за его взглядом. Рядом с канавой, что питала пруд, лежало что-то темное и змееподобное. Оно медленно и осторожно двигалось к воде. Я моргнул и тут оценил обман зрения. Хвост темной змеи вел к телу бандита, которого я подстрелил – на плоскости становилось очевидно. – Это кровь, Кабал, всего лишь кровь.

На Кабала мои слова произвели ошеломляющий эффект. Он сел, представляя собой идеальную мишень для бандитов, и принялся втолковывать им что-то на яростном немецком, при этом лихорадочно указывая в сторону мертвеца. К счастью, я среагировал куда быстрее, чем наши преследователи. Я ртутью нырнул между укрытий и сбил Кабала с ног, прижав к земле за валуном как раз в тот момент, когда пуля просвистела там, где еще секунду назад находился он сам. Я не ожидал благодарности, но не был готов к той ядовитой тираде, что он обрушил на меня. Большая ее часть была не на английском и даже не на немецком, но ругательства, которые мне удалось разобрать, ни разу не повторялись.

– Я только что спас вам жизнь! – рявкнул я ему в лицо. – Они бы предпочли вас мертвым!

– Они? – пролаял тот в ответ. – Я их не боюсь. Худшее, что они с нами сделают, – убьют!

Внезапно я услышал бурление, словно рядом вскипел большой котел. Рискнув выглянуть из-за камня, я с удивлением обнаружил, что вода в бассейне пузырилась. Кабал рядом со мной со злостью и отчаянием произнес:

– Кровь! Слишком поздно – кровь попала в воду!

Так оно и было: струйка, бежавшая от тела бандита, наконец достигла канавы, а затем скользнула в водоем.

В школе на уроках богословия я не отличался особыми успехами. Наш учитель, доктор Чатт, был человеком терпеливым, но даже он, должно быть, ужасно устал от моей полнейшей неспособности постичь хоть что-то. Я всегда считал, что его уроки прошли мимо меня, пока не взглянул на тот необычный бассейн с бурлящей поверхностью, которая, казалось, блестела тускло-красным, словно море над подводным вулканом. Сквозь годы донесся до меня голос старины Чатта. На уроке об Иоанне Крестителе кто-то спросил, что означает крещение.

– Мы смываем с себя грехи, – ответил Чатт своим мрачным деревянным голосом.

Смываем с себя грехи. Тут до меня дошло.

С Умтака Ктхарла на протяжении семи веков смывались грехи. Семь столетий он лежал на дне странного пруда, пока чистая вода забирала его порочность. И за все это время бездонный колодец греха ни на йоту не опустел. В один миг я увидел все. Вот Великий Хасс понимает, что цели его визиря превосходят то, чего может пожелать любой из смертных; вот тайно строят гробницу; вот Умтака Ктхарла заманивают сюда под предлогом и бросают в бассейн до того, как он сообразит, что это ловушка. Поколения людей рождались, процветали и умирали, а Умтак Ктхарл лежал здесь, лишенный своей силы вечной чистотой горного источника, беспомощный, но по-прежнему прогнивший до самой сердцевины своей отвратительной души.

Процесс очищения должен был быть бесконечным. До тех пор, пока кровь злого человека не пролилась в него и не загрязнила источник.

Бурление нарастало, а Кабал тем временем рухнул на землю позади валуна и довольно непочтительно, на мой взгляд, прокомментировал:

– Отлично. Конец света, как нам о нем рассказывали.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил я, но он поднял палец, заставляя меня замолчать.

– Я думаю, – ответил он. И пока Кабал думал, Умтак Ктхарл поднялся из воды.

Он то ли карабкался, то ли всплывал. Его восточное лицо выглядело чуть старше сорока. Но что-то странное было в его чертах, – возможно, причина крылась в неровном свете или что-то случилось с моим мозгом, но он казался невероятно древним. Подобно ртути на стекле, вода стекала по его высокому лбу и с шипением лавы капала на каменный пол. На нем было длинное тяжелое платье, какие носили уголы в далеком прошлом, но оно висело темной бесформенной массой, сырое и отвратительное, словно водоросли. Оно никак не могло пережить столь долгое погружение, но банальные законы физики не имели значение в той пещере в тот самый момент.

Однако на фоне глаз все это были мелочи. Я даже не могу описать его глаза, поскольку, стоило мне взглянуть в них, как он тут же отвернулся. Одно могу сказать наверняка – то были не человеческие глаза. Я так никогда и не потрудился узнать историю его жизни, поскольку не имею ни малейшего желания знать, как именно глаза человека превращаются в пустоты, в которые я заглянул. Возможно, они были черными сферами в черепе. Надеюсь, что так, поскольку иначе получалось, что он смотрит на мир глазницами, заполненными чем-то настолько противоестественным для нас, что оно не поддается не только описанию, но и восприятию. И эта перспектива меня не слишком радовала.

От сумасшествия меня спасли бандиты – они видели лишь спину колдуна и открыли огонь. Умтак Ктхарл слегка покачнулся под градом пуль, как человек, зацепившийся большим пальцем на ноге за ковер, но быстро восстановивший равновесие. Выстрелы лишь слегка раздражали его. Затем он развернулся и впервые за тридцать пять поколений ступил на сухую землю. Стоило бандитам увидеть его лицо, как они прекратили огонь. Изумление продлилось мгновение, после чего один из них издал высокий пронзительный крик, исполненный ужаса, и рванул прочь.

Вопль послужил сигналом для остальных. Выжившие бандиты бросились в туннель, пиная тех, кто бежал слишком медленно. Я увидел, как Умтак Ктхарл лениво махнул рукой и бандит, бежавший самым последним, вспыхнул неестественным синим пламенем, которое поглотило его за секунды. Он продолжал кричать даже, когда рассыпался пеплом и еще несколько секунд после. Судьба товарища заставила остальных поднапрячься, и вскоре ни одного из них не осталось в пещере. Враг последовал за ними с праздным высокомерием. Мы с Кабалом остались одни, вслушиваясь в эхо предсмертных криков, гулявшее по пещере.

– Пули его не берут, – с отчаянием в голосе сказал я.

– Верно. Полезный урок для этих паразитов: насилие не всегда помогает добиться желаемого. Правда, чтобы оценить весь смысл урока, хорошо бы остаться живым после него.

Дерзость и легкомысленность Кабала начинали меня раздражать, и он это заметил.

– Взгляните на это с положительной стороны, – добавил он. – Думаю, у меня есть план.

– Да? И какой же?

– Не могу сказать. Во-первых, придется импровизировать. Во-вторых, у меня нет времени на объяснения, если мы не хотим упустить Ктхарла. А мы не должны его потерять. Идемте! – Он отбросил в сторону разобранный револьвер, я собирался проделать то же самое с винтовкой, поскольку видел, что дьявола пули не берут, но Кабал остановил меня. – Убить это его не убьет, но точно привлечет внимание. Придержите ее.

Мы быстро, но осторожно двинулись обратно по туннелю к входу в пещеру, по пути наткнувшись на останки некоторых незадачливых бандитов.

Никто из них не умер одинаково: тело одного, без единой раны, желатиновой массой лежало рядом с грудой дымящихся костей, некогда бывших его скелетом; второй сидел прямо, прислонившись к сталагмиту, голова его ярко пылала, пламя пожирало плоть, подобно свечному фитилю, плавящему воск; еще один распластался на спине, предварительно выблевав собственное сердце. Еще несколько минут назад я с радостью убил бы этих людей сам, но, по крайней мере, сделал бы это быстро и человечно. То, что мне открылось, преступало любые границы.

– Зачем? – спросил я Кабала. – Зачем он это сделал? С его силами он ведь может убивать быстро и безболезненно. Для чего этот… ужас?

– Страх. Благодаря магии, он способен уничтожить армию. С его репутацией он может завоевать мир. Но, думаю, он потерял хватку за недостатком практики. Он все равно что этюды на фортепиано играет, – Кабал взглянул на человеческую руку, торчащую из стены – чтобы извлечь эту жертву, потребуется кирка. – Для колдуна, вроде Умтака Ктхарла, это просто фокусы. Он разогревается, разминает мышцы. Нужно догнать его, пока он не пришел в форму.

Очередной крик, донесшийся снаружи, говорил о том, что колдун не успел уйти далеко. В тени входа мы наблюдали, как последнего бандита за лодыжки подвесили на дерево на краю поляны. На миг мне показалось, что Ктхарл его каким-то образом привязал, но тут к вящему ужасу обнаружилось, что даже деревья выполняли его волю. Бандита не привязывали к ветке – она обвилась вокруг его щиколоток, подобно черной змее. С громким треском дерево слегка наклонилось, а затем с невероятной силой швырнуло его в ствол соседнего дерева. Крик оборвался, когда мозги размазались по коре.

– Ваш план, Кабал, – прошептал я, все еще потрясенный увиденным. – Быстро, какова моя роль в нем?

– Вы хорошо соображаете на ходу?

– Получше многих.

– Отлично. Спрячьтесь за теми кустами. Действуйте, когда я подам сигнал.

– Какой сигнал?

– Узнаете, когда увидите. – С этими словами он направился прямиком к врагу.

Умтак Ктхарл заметил его приближение и повернулся, лишь слегка заинтересовавшись. Он поднял руку в ленивом жесте, который я отныне ассоциировал с жуткими убийствами, и тут Кабал сделал нечто невероятное. Он бросился ничком перед колдуном и начал трещать на странном языке. Думаю, на угольском. Когда образованный человек, да еще и европеец, пресмыкается подобным образом перед человеком с востока, выглядит довольно скорбно – настолько, что даже Умтак Ктхарл слегка опешил. Опустив руку, он слушал, что говорил Кабал. Затем он заговорил в ответ – судя по интонации, что-то спрашивал. Голос у него был странный – высокий, тонкий, полифонический, словно пение птицы. Я мог еще долго наблюдать за сценой, завороженный ею, но вспомнил о плане Кабала, а потому, крепко сжимая в руках винтовку, пополз на животе в кусты, готовый в любой момент действовать. Оказавшись в укрытии, я встал на колени и аккуратно развел ветви, чтобы посмотреть, как успехи Кабала.

Судя по всему, он сумел продвинуться, поскольку теперь стоял на коленях, склонив голову. Похоже, между ним и Ктхарлом шла сессия вопросов-ответов. Я догадался, что первая часть плана Кабала – это завоевать доверие ужасного мертвеца. Но я не имел ни малейшего понятия, что должно было произойти потом, даже представить не мог.

Как выяснилось, долго ждать мне не пришлось. За пятнадцать-двадцать минут Кабалу удалось втереться в доверие, ему позволили подняться на ноги, хотя он все еще должен был держаться на почтительном расстоянии, склонив голову. Говорил он громко и с энтузиазмом, что напомнило мне приверженцев менее цивилизованных религий.

Затем, к моему совершенному недоумению, Кабал указал прямо на то место, где прятался я. На миг я был огорошен, а затем мне открылись его истинные намерения. Он не собирался останавливать Ктхарла – он хотел лишь спасти собственную шкуру в грядущем апокалипсисе. И я должен был стать первой жертвой его спасения.

Отчаянно ругаясь, я вскинул винтовку, прицелился в Кабала и выстрелил. Я хороший стрелок, у меня острый глаз, но пуля так и не достигла цели. Проклятый Ктхарл, этот отвратительный выродок, который должен был умереть семьсот лет назад, просто протянул руку и поймал ее в воздухе. Положив патрон на ладонь, он пару секунд изучал его, явно впечатленный достижениями современной науки. Затем он поднес руку ко рту и аккуратно подул. Инстинктивно я нырнул в сторону, но недостаточно быстро – пущенная мной пуля вернулась ко мне с той же скоростью, что из винтовки.

Было очевидно, что я не могу с ним сражаться. Единственным шансом скрыться от него и его новой дворняжки, Кабала, был лес – бежать прочь, добраться до цивилизации и попытаться убедить власти в том, что вся эта невероятная история – правда. Я забросил винтовку на плечо и помчался прочь. Рискнув оглянуться, я увидел, что Умтак Ктхарл несется следом, скользя по опавшим листьям будто по льду. Кабал послушно трусил следом.

Моим единственным преимуществом была скорость, но стоило мне выдохнуться, я лишился бы и его. Ктхарл был неумолим и продвигался без устали. Прикинув свои варианты, я понял – о том, чтобы затеряться среди деревьев, можно забыть. Вместо этого стоило попытаться найти жилище и, как я надеялся, лошадь. Я, наконец сообразил, почему Кабалу было так важно, чтобы я покинул пещеру, – так я оказался вдали от привязанных там скакунов. Ругая самого себя за то, что доверился ему, я бежал, бежал и бежал. Тропинка вела меня вниз по склону холма в направлении, как я догадался, сенцианской границы. Оказавшись у подножия, я рванул через лес в надежде на лучшее.

Каждый раз, когда я оглядывался, Умтак Ктхарл был там. Не знаю, почему он меня не убил на месте – это определенно было ему по силам. Возможно, он имел на меня другие виды, и об этом мне совершенно не хотелось думать, но сама мысль гнала меня вперед со все большим отчаянием. Кошмарная ситуация, надеюсь, она никогда не повторится кроме как в дурных снах. Рана на руке кровоточила, стремительный бег не оставлял никакой надежды на то, что она закроется. Секунды погони перерастали в минуты, в голову мне пришла крайне неприятная мысль, что Умтак Кхтарл выслеживает меня по капелькам крови, которые я оставлял за собой, что он улавливает их запах, смешанный с ароматом моего страха.

Лишь по счастливой случайности я не провалился в ущелье, когда добежал до него. Я торопился, а в нем было футов восемьдесят, быстрая река внизу и острые камни по краям – достаточно, чтобы убить человека. Без специального оборудования спуститься по скале было невозможно, к тому же, мне не хватило бы времени. Оставалось лишь бежать по краю. Тропа стала забирать вверх – я испугался, что мне не хватит сил, поскольку каждый шаг давался с трудом. Подъем был небольшим, но в моем измученном состоянии только этого мне не хватало. К счастью, я заметил мост.

Подвесной, явно непредназначенный для повозок, лошадей и прочих животных. Даже для человека предприятие казалось устрашающим – преодолеть шесть или больше футов над жуткой пропастью. Однако все лучше, чем оставаться на одной стороне реки с Умтаком Кхтарлом. Крепко держась за перила, я быстро прошел по мосту, который раскачивался и накренялся под ногами. Я бежал, словно канатоходец, преследуемый самим дьяволом.

Надежда росла – что, если Умтак Ктхарл не сможет пройти по мосту, раз он уязвим перед проточной водой? Может, он, как вампир, не сумеет пройти над ней. А даже если сумеет, я с радостью перережу веревки, когда он – и я очень надеялся, Кабал вместе с ним – будут на середине моста. Я представил себе, как парочка падает в бушующие пенящиеся воды внизу. Думаю, к тому моменту, когда я достиг противоположного берега, я даже истерически посмеивался.

Но стоило мне добраться до укрытия за столбами, к которым крепились веревки, как показался царственный Умтак Ктхарл. Он даже не остановился перед тем, как ступить на мост. Похоже, моя первая надежда рухнула. Однако когда на противоположном берегу к столбам, спотыкаясь, вышел Кабал и, тяжело дыша, с несчастным видом тут же прислонился к одному, это напомнило о моей второй надежде. Я полез в карман за складным ножом, замышляя убийство. Но рука нащупала лишь старый чек и огрызок карандаша. Ножа не было.

Я едва не закричал от досады. Конечно, не было, ведь его украли проклятые поганые бандиты, пока снимали с моего «трупа» и с лошади пожитки.

Оглянувшись, я увидел, что зигзагообразная тропа ведет вверх по крутому, поросшему лесом склону. Так я далеко не убегу. Силы были почти на исходе – конец представлению. Но будь я проклят, если сдамся без боя. Гнев вернул ясность мыслям. Я снял с плеча винтовку и аккуратно прицелился в приближающегося колдуна. На самом выдохе я спустил курок.

Первый выстрел пришелся прямо в грудь, но Умтак Ктхарл замер лишь на миг, словно забыл о чем-то, а потом решил, что это неважно.

Вторая пуля ударила в лицо – думаю, у меня была смутная мысль попасть в глаз, в надежде, что в них сокрыта его сила. Настолько я отчаялся. Пуля отрикошетила от колдуна, словно от камня. Покачав головой, будто потревоженный насекомым, он продолжил наступать.

У меня оставался последний патрон, надежда утекала сквозь пальцы. Обыкновенное оружие явно не причиняло Умтаку Ктхарлу никакого вреда. Но я сомневался, что то же можно сказать и о перебежчике Кабале. Я решил последнюю пулю предназначить ему.

Я благодарен бандиту, которому принадлежала винтовка, за то, что за оружием он следил куда тщательнее, чем за собственной гигиеной. Каждый сделанный мною выстрел попадал точно в намеченную цель. Несмотря на кочевую жизнь предыдущего владельца, ствол был в отличном состоянии: механическая часть работала без перебоев, а прицел оставался идеальным. Доверившись им, я направил мушку на Кабала. Целился в голову, ожидая, что в итоге пуля попадет ему либо в лоб, либо в верхнюю часть груди. Меня устраивал любой исход. Он все еще пытался отдышаться, все тело жалко сотрясалось в попытке набрать воздуха, он стоял, почти повалившись на столб. Я замер. В том, как он двигался, было что-то странное, что-то особенное. Я опустил ствол и к своему восторгу и стыду обнаружил, что Кабал пыхтел не от истощения, а от усилий… пока яростно пилил трос, поддерживающий одну сторону моста, маленьким перочинным ножиком. Вся погоня была лишь уловкой в надежде на то, что представится подобная возможность, за которую Кабал сейчас ухватился обеими руками.

Без промедления я вскинул винтовку и выстрелил.

Со стыдом признаюсь, что выстрел получился неточным – могу сослаться лишь на то, что был не знаком с оружием и тем, как оно ведет себя на таком расстоянии. И все-таки пуля подрезала второй трос, оборвав половину веревок. Кабал от удивления едва не выронил нож, однако увидел, что я собирался сделать и помахал мне. Он удвоил усилия, и канат, над которым он трудился, лопнул с хлестким щелчком. Мост сильно накренился в сторону – Умтак Ктхарл впервые выразил столько эмоций, выглядел он довольно злым. Поврежденный мною трос не выдержал веса моста и мелодично оборвался. Теперь его удерживали лишь тросы с моей стороны, поэтому вся конструкция описала дугу и врезалась в утес. Щепки и обломки посыпались вниз, их тут же подхватил бурный поток.

Однако Умтак Ктхарл к ним не присоединился. С выражением полнейшей ярости на лице, он завис в воздухе посреди ущелья, нарушая законы гравитации и разрушая наши надежды.

Я едва соображал, но, благо, Кабал сохранял трезвость ума, за что мы все должны быть ему благодарны. Он запустил руку в нагрудный карман и швырнул что-то в безжалостного монстра.

– Умтак Ктхарл! – прокричал он, пока предмет, посверкивая на солнце, описывал дугу. – Лови!

Мне нравится думать, что безграничное высокомерие Ктхарла, неверие в то, что он уязвим, и стали причиной его конца. Он должен был поступить как угодно, но только не ловить то, что ему бросили. Полагаю, за непродолжительное знакомство Кабал раскусил его характер и сыграл на этом. Что там, говорят, предшествует падению?

Как бы то ни было, Умтак Ктхарл поймал предмет. Не прошло и секунды, как он вспыхнул ярким кобальтовым синим – настолько ярким, что мне показалось, будто я разглядел кости колдуна. Я вдруг понял, что это, и воспрял духом. Крохотная вещь… ничего особенного в привычном мире.

Небольшой фиал, на две трети заполненный святой водой.

Должно быть, вода вскипела, поскольку пробирка лопнула с характерным треском, – я отлично помню его со школьных уроков по химии, на которые не сильно торопился. Выглядело так, словно в руках у колдуна взорвалась пробирка с кислотой. Ее не хватило бы, чтобы убить или даже покалечить его, но фиал полностью завладел его вниманием, нарушив концентрацию, а в тот момент ничего другого и не требовалось. Там, где святая вода соприкасалась с колдуном, она загоралась, как огни святого Эльма и превращалась в пар; Умтак Ктхарл предпринял жалкую попытку сбить неестественное пламя с руки, и полетел вниз. Спустя миг раздался всплеск, и он погрузился в пенящиеся воды.

Кабал и я побежали вниз по течению, желая удостовериться, что он не выберется на берег. На этот раз я точно смеялся, с облегчением хохотал. Завтра наступит. Конец света отменялся.

Я первым увидел Умтак Ктхарла – кусок руки, что проглядывал в бурных водах водоворота. Его придавило к камню под водой, которая вновь принялась смывать его грехи.

– С ним покончено! – восторженно крикнул я поверх шумящего потока.

– А вот и нет, – прокричал в ответ Кабал. – Его может выбросить на берег, жарким летом уровень воды может упасть, его может кто-то найти – все, что угодно может случиться. Временно он попался, но с ним еще не покончено. – Кабал зашагал в обратном направлении, вверх по реке. – Мне надо подумать.

За последующие несколько часов мне не удалось вытянуть из него почти ни слова. Мы шагали каждый на своей стороне ущелья, затем, по мере того, как ущелье становилось все менее глубоким, уровень реки начал подниматься. Наконец, мы наткнулись на второй мост – на этот раз полноценный, металлический, – и наши пути пересеклись. Не приходилось сомневаться, что дикие земли остались позади, к ночи мы добрались – пусть неожиданно, но довольно удачно – до пограничного пункта. Мы оказались на границе между Сенцой и Миркарвией, со стороны Сенцы. Я пересек границу несколькими днями ранее, когда находился в беспамятстве. Должно быть, мы выглядели очень непрезентабельно, когда подошли к зданию; навстречу нам вышли несколько офицеров. Мы последовали за ними внутрь и наслаждались предложенным кофе, пока те допрашивали нас. Бандиты оставили мне только документы – командующий офицер взял их и внимательно изучил.

Удовлетворившись, он повернулся к Кабалу и попросил его паспорт. Тот вздохнул и пожал плечами.

– Боюсь, мои документы потерялись, пока я бежал. – Затем он посмотрел офицеру в глаза и заявил: – Меня зовут Герхард Майсснер, я бывший каталогизатор первого класса, работавший в миркарвианском отделе координации административной работы. Я прошу политического убежища.

Я странно посмотрел на Кабала, тогда тот послал мне предупреждающий взгляд, который заставил меня взять себя в руки и придать лицу более нейтральное выражение.

Таможенник одарил его странным взглядом и принялся листать бумаги на своей планшетке. Он нашел то, что искал, и кивнул.

– Конечно, герр Майсснер, вас ждут.

На лице Кабала появилось то еще выражение. На какой-то миг он совершенно не понимал, что происходит. Затем взял себя в руки.

– Меня? То есть, я хочу сказать – прекрасно. Должен признаться, я беспокоился из-за утери документов.

– Это неважно, синьор. Конечно, министру внутренних дел нужно будет с вами переговорить. С вами проведут беседу.

– Естественно, – ответил Кабал, но я видел, как он сбит с толку.

Нам предоставили запряженную лошадью двуколку, несколько миль до ближайшего города Садильи мы ехали в тишине. Единственный раз Кабал – а я подозреваю, что его настоящее имя было все-таки Кабал, – заговорил, чтобы указать на реку, идущую параллельно дороге:

– Если когда-нибудь она пересохнет, мы все окажемся в большой беде».

– И это ваша история, Энрайт? – спросил в повисшей тишине Чилтерн.

– Вот моя история, – ответил Энрайт. – По крайней мере, большая ее часть. Есть небольшое послесловие. В первую ночь в Садилье случились две странные вещи. Около двух часов ночи весь город был разбужен взрывом. Он произошел далеко, на расстоянии нескольких миль, но грохот прокатился под землей и повыкидывал людей из кроватей, а с крыш посыпалась черепица. Те, кто бодрствовали в сей поздний час, отметили странную вспышку в небе, к югу от города, но через несколько минут яростное кобальтовое сияние исчезло.

– О! – восторженно воскликнул Томпкинсон. – Я знаю, что это было. – Он призадумался и спустя мгновение покачал головой. – Хотя нет, не знаю. Продолжайте.

– А что второе? – поинтересовался Мунро.

– Про это я узнал лишь на следующее утро. Кабал исчез, растворился во мраке. Несомненно, у него имелось несколько секретов, которыми он не желал делиться с властями. Его побег мало кого заинтересовал – все были куда больше возмущены тем, что произошло ночью.

В то время архиепископ Парилы объезжал приход. Вскоре после полуночи таинственный незнакомец вытащил его из постели, приставив ко лбу пистолет. Беднягу архиепископа заставили одеться и отвезли к небольшой реке, что проходит сквозь город. Направив на него пистолет, злодей приказал архиепископу освятить реку и продолжать до тех пор, пока он не скажет ему остановиться. В сложившихся обстоятельствах он готов был освящать реку столько, сколько потребуется. Примерно в два часа небеса озарила синяя вспышка – в лесу прогремел взрыв. Напавший на архиепископа, судя по всему, был очень доволен, он упомянул, что теперь сможет спать спокойно, и скрылся. Незнакомец, описанный архиепископом, очень походил на Кабала.

Почтительную тишину нарушил голос Томпкинсона.

– Нет, я не понимаю.

– Объясню вам на следующей неделе, – сказал Мунро. – Сегодня я слишком устал, так что откланяюсь, джентльмены. Спокойной ночи, Энрайт. Благодарю вас за захватывающий рассказ.

Собравшиеся начали расходиться по домам. В гардеробе Кей наткнулся на Энрайта, который надевал пальто. Пока они пересекали фойе и выходили на улицу, Кей поинтересовался:

– Иоганн Кабал. Вы так и не выяснили, кто он такой?

– Вернувшись домой, я навел справки, – ответил Энрайт. – Выяснилось, что в определенных кругах он пользуется дурной славой.

– Шпион?

Энрайт улыбнулся, наклонился и прошептал:

– Некромант.

Шок и возмущение, отразившиеся на лице Кея, позабавили Энрайта.

– Смотрите на все позитивно, Кей. Я рад, что он оказался некромантом, а не, скажем, катологизатором, пусть даже первого класса. И вы тоже должны этому радоваться. А то какой бы от него был толк в таком случае. Спокойной ночи!

БЛАГОДАРНОСТИ

Кабала и Кабала за их энтузиазм и за то, что позволили мне почувствовать себя крутым ребенком – не часто доводится такое ощутить.

Моим агентам, Сэму Коуплэнду в Великобритании, Кристи Флетчер и Мелиссе Шиншилло в США, – без них ничего этого не было бы. За все вините их.

Моим редакторам в “Doubleday”, Эллисон Каллаган и Кори Хантер, за их профессионализм, хорошее чувство юмора и милые голоса по телефону.

Джону Бетанкорту, Марвину Кею и Джорджу Скитерсу за то, что впервые выпустили Кабала в непорочный, ничего не подозревающий мир на страницах «Журнала ужасов Г. Ф. Лавкрафта». Вас предупреждали.

Линде «Snugbat» Смит за иллюстрации к заголовкам и за то, что она терпеливо выносила поток иллюстраций-образцов и мои просьбы подкорректировать рисунки, когда я беспокоился по поводу шапок у испанских полицейских и крышках на бочках.

Грэму Блитману за то, что мои прозаические описания и неряшливые каракули он превратил в прекрасные иллюстрации.

Моим лучшим друзьям – Майклу и Марше Дэйвис, а также Катарине Лонг за поддержку и советы.

И в довершение –

Луизе и Мэдди за то, что остаются самими собой,

что бы они ни делали.

Примечания

1

Перевод с англ. П. В. Мелковой

2

Книги большого размера, примерно 24х30 см, на одном листе располагалось по четыре страницы. Так печатались старинные книги. (Прим. пер.)

3

Egri Bikavér (в переводе с венгерского – «Эгерская бычья кровь») – купажное вино, производимое в Венгрии.

4

Салфетки различных размеров и форм, бумажные и тканевые; кладутся на подлокотники и подголовники мягких диванов и кресел.

5

Бог ты ж мой. (пер. с нем.)

6

Речь о различных типах сабельной защиты.

7

Стрела (бросок или «флеш») – прием нападения, выполняемый бегом или прыжком из боевой стойки с приземлением на отставленную назад ногу.

8

Пассато сото, инкуартата (итал. Passato sotto, Inquartata) – хрестоматийный прием в фехтовании, при котором происходит атака в темп с отшагом или подшагом под вооруженную руку противника.

9

Casus belii – причина войны (пер. с лат.)

10

Кличка любимого коня Александра Македонского.

11

Кличка лошади Наполеона, а также французский линейный корабль (1796 г.).

12

Сан Джованни другое имя Иоанна Крестителя.

13

У Кабала имелась целая коллекция. Больше всего ему нравилась гравюра по дереву с правильной пунктуацией и – тут не обошлось без толики самовлюбленности – огромной наградой за его голову, от которой на глазах проступали слезы. (Прим. автора)

14

Инкунабула (от лат. incunabula – «колыбель», «начало») – книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года.

15

В переводе с французского – «я не знаю». Англичане используют фразу для обозначения особых привлекательных вещей, которые сложно описать и передать.

16

Говядина, запеченая в слоеном тесте.

Content

Джонатан Л. Говард
Иоганн Кабал, детектив

Глава ПЕРВАЯ В которой поджидает смерть и завязывается интрига

Глава ВТОРАЯ В которой выступают с речью и происходит ссора

Глава ТРЕТЬЯ В которой звучат оскорбления и герой пускается в бега

Глава ЧЕТВЕРТАЯ В которой Кабал действует, но будущее остается туманным

Глава ПЯТАЯ В которой подают ужин и завязываются знакомства

Глава ШЕСТАЯ В которой случается смерть и подмечаются интересные детали

Глава СЕДЬМАЯ В которой Кабалу грозит ужасная опасность, после чего он отправляется завтракать

Глава ВОСЬМАЯ В которой допрашивают подозреваемого и у допрашивающего возникают подозрения

Глава ДЕВЯТАЯ В которой Кабал узнает о барных закусках будущего и подшучивает над аристократами

Глава ДЕСЯТАЯ В которой свет истины оказывается под натиском тьмы

Глава ОДИННАДЦАТАЯ В которой Кабал ведет себя отвратительно и проявляет любопытство

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ В которой напряженность нарастает

Глава ТРИНАДЦАТАЯ В которой Кабал обращается к некромантии, а пути героев расходятся

Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ В которой раскрываются злодеяния, а герои оказываются в опасности

Глава ПЯТНАДЦАТАЯ В которой Кабал обрисовывает ситуацию

ИНТЕРЛЮДИИ

Глава ШЕСТНАДЦАТАЯ В которой многое объясняется и совершаются безрассудства

Глава СЕМНАДЦАТАЯ В которой опасность сменяется катастрофой и смертью

СВОЕГО РОДА ПОСЛЕСЛОВИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания