Татьяна Анатольевна Харитонова

Задание на дом,

или

Реферат о Фёдоре Коне

Повесть

От автора

Дорогой читатель.

Ты взял в руки повесть, которая посвящается Смоленску — городу с 1150-летней историей, городу, в котором прошлое и будущее России ходит совсем рядом, соединённое прочными нитями нашей памяти.

До сих пор живёт во мне радость первой встречи — красное ожерелье крепостной стены на белом снегу. Я знаю, это Чудо — жить в городе, подарившем России столько славных имён. Всё напоминает и них: памятники, названия улиц, книги, стихи, дома. Поэты и художники, музыканты и путешественники, и даже первый человек, дотянувшийся до звёзд. Невозможно не полюбить этот город с трагической судьбой пограничной крепости, город, где двадцать пять лет служил будущий Патриарх всея Руси, город, где возводятся новые храмы и восстанавливаются старые.

Еще больше я благодарна судьбе за встречи с замечательными людьми, живущими и строящими этот город сегодня. Бесценна для меня встреча с Юрием Васильевичем Пашковым — моим учителем, Мастером русской словесности, Леонидом Трофимовичем Дюгом — директором моей родной гимназии, творческим человеком, создающим школу будущего, иереем, отцом Василием (Зверевым) — настоятелем храма во Имя Тихвинской иконы Божией Матери, молитвами и трудами которого был возведен двадцатый храм Смоленска.

Город не был бы городом, если бы у него не было будущего. А это — наши дети, наши гимназисты, которым я посвящаю эту книгу.

Я хочу, чтобы через двадцать лет, приняв этот город, у них не было синдрома равнодушия и формализма, с истинной любовью продолжали бы они дело градостроителя Фёдора Коня и многих-многих других наших славных земляков.

Особая благодарность Александру Михайловичу Пономареву, архитектору, восстановившему Болдинский монастырь, который предоставил мне материалы из исторической летописи.

Сохрани свои крылья до  той минуты,

Когда придется летать.

Сохрани свое сердце  до  той минуты,

Когда придется прощать.

Сохрани свои руки до той минуты,

Когда придется отдать.

Сохрани свою душу до той минуты,

Когда тебе в небо взлетать.

И пусть она будет легкой, как птица —

Ни зависти, ни обид,

Пусть в небе, как птица, легко кружится,

Пока же, пусть Бог хранит!

Татьяна Харитонова

Задание на дом, или Реферат о Фёдоре Коне

— Анечка! Что это?

— Реферат, Ирина Сергеевна, как вы просили.

— Это все, что угодно, только не реферат.

Ирина Сергеевна полистала, пробежала глазами по строчкам.

— Так и знала, что ты принесешь текст из интернета.

— Интернет — это сила. Любая информация за пять минут.

— Вот-вот, пять минут. Аня, ты же умная девочка. Ты скачала, напечатала, принесла. И что?

— И что?

— Кто такой был Федор Конь?

— Как кто? Градостроитель. Стену у нас построил. Классная стена. Мы, кстати, лазили на нее весной. Там опасно. Один парень, Мишка из соседней школы, чуть не сорвался.

— И все?

— Что же еще? Это же так давно было, 450 лет назад. — Анечка обиженно сморщила нос, фыркнула недовольно. — Лучше бы я взяла что-нибудь другое. А можно тему поменять?

— А заодно и предмет. Пиши реферат по любому другому предмету, а не по истории. — Ирина Сергеевна раздражённо хлопнула папкой по столу. — История не терпит суеты и спешки, как, впрочем, и всё остальное. Всё надо делать с душой, а не для показухи, тяп-ляп. Создала эффект, красиво, цветной шрифт, фотография, папочка, а что за этим? Пустота и формальность…

— Все так пишут, и никакая не формальность, а факты. Интернет для того и нужен, чтобы оттуда брать информацию. Как в магазине. Вы же не хотите отменить магазины?

— Магазины? В том и дело. Скачем галопом по Европам! Другое! А что другое? В истории все темы удалены от нас, вернее, от нашего сегодня. И дело не во времени совсем, а в нашем отношении к нему. Если нет отношения, никакая тема не подойдёт.

— Ага, не во времени. А где его брать, это время?

Ирина Сергеевна удивленно приподняла очки, водрузила их на лоб. Спорить с семиклассницей никак не входило в её планы, тем более сегодня. Надо было сделать ещё тысячу дел: заполнить журнал к проверке, написать план, проверить дневники, да еще выступление на педсовете. Формализм наполнил и её время. Бумажки, бумажки, бумажки. Отмахнуться, принять реферат — полуфабрикат. Мало таких ей сдавали? Многие и читать не хотелось — сплошная повинность без души и сердца. Но только учитель в ней, не убитый отчётами и справками с процентами успеваемости, не сдавался. Да и Аня была её любимицей, отвечала на истории толково, задавала вопросы. Хотелось выпустить её на неделе истории. И тут такой реферат, который и на «три» не тянул. Стало обидно до слёз. Сеешь, сеешь разумное, доброе, вечное, а отклика никакого. Висят на сотовых телефонах, как обезьяны на пальмах, и ничего — то им не нужно и не интересно. Скоро, как американцы, будут считать, что во второй мировой войне Наполеон победил.

— Ой, Аня! И у меня со временем плохо. И магазины не хочу я отменить. Только ведь можно приготовить домашний борщ, а можно — суп из пакетика. Разница, надеюсь, ясна?

— Мой реферат — полуфабрикат?

— О! мы с тобой подумали в унисон. Полуфабрикат, причем, очень примитивный. Ты что-нибудь читала о Фёдоре Коне, кроме текста из интернета?

— Нет о нем ничего, он же жил почти пятьсот лет назад. Только стена и осталась.

— Грустно, если ты и вправду так думаешь. И за Фёдора Коня обидно.

— Да если бы этот Фёдор Конь пожил бы неделю в моей шкуре, и он бы полюбил суп из пакета. Мне сегодня еще в музыкалку, потом уроки сделать, в английскую школу, стихотворение назавтра выучить.

— Всё понятно. Ну, и нечего было браться. История не терпит суеты.

Нюша вышла из класса разобиженная. Навстречу мчался первоклассник, напуганный звонком на урок. Врезался в Нюшу и завизжал на весь коридор, как поросёнок.

— Чего кричишь? — достала из кармана платок, вытерла мокрый нос первоклассника.

— Звонок ведь! — удивлённо посмотрел на глупую семиклассницу.

— Ну и что?

— Наругают.

Передразнила:

— На-ру-гают. Тоже мне, мужик. Ты знаешь, кто такой Фёдор Конь?

— Не-а. Я с лошадками не играю, у нас Лерка лошадку в школу таскает, она у нее в портфеле. Как маленькая. А я уже большой.

Первоклассник по привычке шмыгнул носом и стремительно рванул в класс.

— Вот насекомые, надо же. Ведь повырастают когда-то, чудики, будут рефераты писать…

В коридоре тишина, урок. Из-за двери голос Ирины Валентиновны, первой учительницы. Объясняет что-то своим деревянным голосом. У Ани почерк никак не ставился, буквы вкривь и вкось. Лучшим способом было разорвать ее тетрадь в клочья. Писать лучше не стала, но с тех пор возненавидела чистописание. Хорошо, клавиатура компьютера появилась, подружка ненаглядная.

— Ты чего такая? — навстречу Катя, одноклассница.

— Реферат вчера готовила, уже в первом часу печатала, не выспалась, кроме него по математике к контрольной готовилась, по русскому куча правил, по биологии зачет. А в итоге реферат — полуфабрикат.

— Что не так?

— Все не так. А главное «не так» то, что он из интернета.

— Понятно. Что делать будешь, чтобы было «так»?

— Не знаю, времени мало осталось. Может, поменяю тему. Зачем этого Коня взяла? Древность дремучая. Фиг что найдешь про него. Может, на биологию попросишься, тему про лошадь возьмешь? Материала точно больше. У моей бабушки есть конь в деревне.

— В деревне?

— Ага, Фунтик, у соседа. Настоящий!

— Настоящий?

— Поедем, пообщаешься в живую.

— С таким именем смешным? Как у поросёнка.

— Имя для коня не подходящее. Это точно. Время Росинантов и Буцефалов прошло. Дядя Петя, хозяин — прикольный, без шуток не живёт. Тем более, Фунтик по весне — золотой конь: и накормит, и напоит.

— Тебе шуточки, а я зашиваюсь.

— Пошли в столовку, поедим, может, какая мысль придет умная на сытый желудок?

— Не, я домой. Отец сегодня дома, просил не задерживаться.

— Везёт, а мне можно не спешить, мама после восьми приезжает, только по телефону воспитывает.

Москва, апрель 1566 г.

Десятилетний мальчишка, Федька Петров, будущий великий зодчий, едет с отцом, Савелием Петровым, тверским мастером, в Москву строить Опричный двор[1]. На Руси тревожно. С запада норовит оторвать себе кусок — Смоленщину — Польско-литовское княжество. На юге — татары, память о которых еще слишком свежа. Тяжко. Непосильную эту ношу помогают нести труд да молитва. Строительство на Руси всегда начиналось с храма, причем строили всем миром. Поэтому деревня, где был храм, именовалась селом. Село — сила. Русь всегда крепка была своими селами. Село давало хлеб, село давало воинов — защитников.

Эти времена оставили в нашей памяти много святых молитвенников за Русь. Один из них — наш смоленский — Герасим Болдинский, русский святой, подвижник, основавший на Смоленщине Болдинский монастырь. Существуют неоспоримые сведения, что Федька Петров, а впоследствии — Федор Конь родился на Смоленщине, более того, он связан с Болдинским монастырем крепкими узами веры и любви к родной смоленской земле.

— Федька! Москва-матушка! Что зазевался? Приехали почти! — Савелий потрепал сына по непослушным густым вихрам, торчавшим из-под шапки. А Федька, закусив губу, восторженно смотрел на голубое московское небо. Весна как хорошая хозяйка, готовила город к Светлому празднику [2] — раскрашивала прозрачной синевой небо, золотила ласковым солнцем купола храмов, а потом, как юница[3] голубоглазая, засматривалась на свое отражение в тронувшейся ледоходом Москва — реке.

Отец неторопливо правил лошадкой. Задумчивое лицо его светилось тихой радостью. Предстояла работа, а отец любил ее заветно. Владел топором мастерски, возводил хоромы — залюбуешься, украшал резьбой — птицами да цветами. У Федьки первой игрушкой тоже был маленький топорик, сделанный отцом своему первенцу. Сколько себя помнил Федятка — всегда рядом отец. Видел, как дома из-под отцовского топора росли, как грибы в лесу. Больше всего, конечно, любил, когда строили церкви да колокольни — круглые купола, золотистые стены. Словно свечки, светили храмы, возведенные отцом.

— Святое дело, сынок, храм построить. А самое главное — храм в своей душе!

— Это как, тятя?

— Любовь растить надо, как цветок.

— Как можно любовь растить? Тут любишь или нет. Я вот тебя люблю, мамку, Андрюшку Клепку. А вот Домашу — нипочем, она у меня давеча свистульку забрала и не признается. Как ее любить, Домашу-то?

— Глупый ты еще, Федька. Усвоил, что любовь может быть за что-то. Вот птица сидит, видишь? — Отец отложил кнутовище и протянул сильную, словно вырубленную тем же топориком из дерева, ладонь.

— Где?

— Ну вот, на березе.

— Ну, вижу.

— Любишь ее?

— Еще чего! Птицу неразумную. Толку от нее, любить.

— Вот-вот. Как же мастером собираешься стать? Я вот давеча птицу вырезал, как же без любви? Мастера своего дела без любви не бывает. Так, подмастерье бездушный…Тпррру-у, Касатушка!

— Ты и Касатку любишь?

— А как же? Божья тварь. Везёт нас, не ропщет…

— Странно, тятя… Не думал я об этом.

— Подумай. Времени у тебя много, вся жизнь впереди. Бог — любовь. Смотри, с какой любовью он наш мир сотворил. Пчёлка летит, мёд собирает, травинка к солнышку тянется, почки на деревьях хранят внутри красоту небесную. Подумай, Федька, почки той — с ноготок детский, а внутри — чудо чудесное. От солнышка раскроется она, распахнется, а оттудова — листик аль цветик Божий. Расцветёт он красотой невиданной, два денька всего покрасуется, а потом — опять работа нам невидимая — яблочко будет взращивать или грушу какую. И всё тихо-тихо, сынок, без шума. И во всём красота, в самой безделице. И человеку, чтобы красоту сделать — ой как потрудиться надо. И шуметь поменьше. А без любви и красоты не сыщешь…

Федька молчал, поражённый словами отца. Он давно замечал, как светились глаза, когда он работал, как сердито хмурились брови, когда из-под топора выходило на Божий свет не то. Во всём отец стремился к красоте, все делал с любовью. Может, оттого и славился он мастерством своим. Вот едут они в Москву, позвали строить. Говорят, сам царь позвал.

Завернули к монастырю помолиться на начало доброго дела. У ворот их встретил монах. Он был похож на большую чёрную птицу, важно выхаживающую пред большой железной кружкой для подаяний. Савелий и Федька опустились на колени перед иконой у ворот монастыря. Богородица сверху взирала на гостей, словно благословляла.

— Матушка, не взыщи, прости грехи мои тяжкие! — Савелий горестно вздохнул, перекрестился натруженными перстами.

Федька, повторяя за отцом слова молитвы, перекрестился, вспоминая свои грехи. На последней исповеди поведал отцу Филарету про обиду свою на Домашу, да видно, не от души каялся — злится до сих пор. Уж очень свистульку жалко. Крёстный со Смоленска привёз, с ярмарки. Свистулька — всем свистулькам свистулька. Такого перелива ни у кого на селе не было. Сколько друг его, Андрейка, просил поменяться — никак не мог он с ней расстаться. Андрей ему и перо тёмно-синее с переливом предлагал, и подкову, что прошлым летом нашел за селом, и гребень костяной. Другу не отдал. Решил, что подарит на память, когда поедут с тятей в Москву, а тут незадача — пропала свистулька. Пропала после того, как Домаша за солодом прибегала к мамке…

Поехали дальше. Федька во все глаза смотрел вокруг.

— Тятя! Вот это сила! Глянь-ка, церковка, как у нас!

— Сиди, не вертись, вывалишься из саней!

Федька насупился.

— Чего пригорюнился, девка красная. По дому затосковал?

— Ага, мамку вспомнил. Как она там без нас?

— Мужицкое дело такое. Сами выбрали себе такое служение — строить. А сидеть у мамки под боком — науки никакой. А еще говоришь, строительное дело хочешь постигнуть.

— Это я так, тятя. Вспомнилось. Да без Андрюхи скучаю.

— Без Клёпки что ль?

— Ага.

— Ну, он при бочках. Батька при бочках, дед при бочках, и у Андрюхи доля такая.

— Стройка — важнее. Правда, тятя?

— Не гордись. У Бога все важно. Если по совести работать. Куда без бочки да без кадушки, да без ведра? Срубишь избу и что? Воды куда налить? Опять-таки: квашню[4] поставить, огурцы засолить да капусту? Мед налить? Эх, Федька! Мал ещё.

— Не мал.

— Как же не мал? Говоришь такое. Не зришь в корень. По верхам, как муха. Мал. — Отец потрепал Федькины вихры.

Федька вытер кулаком завлажневшие от обиды глаза. По дороге шли обозы, груженные всяким добром, скакали всадники, шли пешие к воротам красной стены Кремля.

— Красота то, какая, тятя! Москва-то, Москва! Каким тыном[5] огорожена!

— Тын, говоришь? — Савелий рассмеялся. — Всем тынам тын. Стена это, Федька, крепостная. Защита града сего! Видишь, башни! Укрепления. Ворог просто так не войдет.

— Вот бы научиться такое строить! Это тебе не изба бревенчатая! Целая наука!

— Научишься с Божьей помощью. Какие твои годы?

— А камни где они берут?

— И камни, и известь в обозах в Москву везут. Камня вокруг много. Добывают люди, трудом своим тяжким. Эхма! — стегнул лошадку, чтоб бежала резвее.

— А известь? Что такое?

— Известь специально в печах готовят, обжигают, для крепления камня.

— Как кашу? Чудно! — засмеялся.

— Как кашу? Ну, ты, Федюха, сравнил. Оголодал, верно?

— Есть маненько.

— Потерпи, скоро будем на месте. Вот и башня въезжая.

С нависших стрельниц[6] капала вода. Капля попала Федьке за воротник, он вскочил, побежал рядом с санями, закричал во всю мощь:

— О-го-го! Здравствуй, Москва! Встречай! Приехали! Федька я!

От Федькиного крика зазвенели прозрачные сосульки, встрепенулась стая галок и ворон, захлопала угольно-чёрными крыльями и взлетела, оглушительно каркая:

— Кто таков?

Дорогу пересек воротный сторож — бравый молодец в черной однорядке[7] с блестящими пуговицами.

— Чего орёшь? Всех ворон распугал!

— Неча им сидеть тут! Черномазые охальницы[8]! Федька едет! Пусть знают!

— Что за богатырь такой? Не слышал.

— Федька! Конь! Градостроитель!

— Эка, загнул! Конь! Градостроитель! Жеребчик неразумный.

Савелий слез с саней, радуясь весеннему солнцу, мальцу своему боевитому, распоясался и распахнул овчинную шубу — любо!

— Кто такие?

Достал берестяную грамотку из шапки, протянул:

— Савелий Петров, тверской мастер. Едем по приказу царя, строить Опричный двор.

Сторож уважительно поклонился:

— Проезжайте.

Москва поразила многолюдьем: ремесленники и купцы, боярышни, в крытых алым сукном меховых душегрейках[9], в цветных сапожках, мальчишки, серыми воробьями шныряющие под ногами. Вдруг все стихло. На черных конях мимо пронеслись всадники с собачьими головами и метлами, притороченными к седлу. Взмах кнута, щелчок — и Федькина шапка покатилась в лужу. Федька вскинулся вслед за обидчиком, чуть не схватился за развевающийся конский хвост, но крепкая отцовская рука опрокинула его навзничь в сани.

— Ты что? Тятя? — вспыхнул, сжал кулаки.

— Ништо! Хочешь, чтобы голова след за шапкой?

— Как?

— Так! Как кочан капусты!

— Разве можно? Человека? За что?

— Было бы за что, не лежал бы тут, как кутёнок[10] неразумный. Опричники[11] это, Федька.

— Опричники? Это мы для них — хоромы?

— Для них. Строителю все равно, что строить. Лишь бы без дела ни сидеть.

— Как же все равно, тятя! Давеча храм строили — душа пела. А теперь? Собачьи бошки повесили, метёлки. А им хоромы? Пошто?

— Метёлка, чтобы врагов вымести или погрызть, как собаки. Время тяжкое. Измены много. А ты не думай, не твоего ума дела. Мал еще.

— Хочу храм построить или стену такую.

— Храм, Федька, любо! Да разве нас спросят? Царя — батюшку не ослушаешься! А душа, Федька? Завяжи узлом и молчи. Иначе бит будешь батогами[12]…

Полозья саней постукивали по тесовой[13] мостовой, высыхающей кое-где на солнцепёке. Лошадка, чуя конец пути, побежала резвее. Федька понуро съёжился в санях. Вся радость его от встречи с Москвой пропала, словно выбил ее щелчок кнута опричника.

— Гони! — причмокнул Савелий, и санки понеслись, виляя из стороны в сторону, скользя по талому снегу — Гони!

Мужики и бабы, сторонясь, бранились вслед:

— Ишь понесло!

— В пекло мчишься?

Болдинский монастырь, липень (июль) 1590 г.

(24 года спустя)

А теперь перенесёмся в село, что рядом с Болдинским монастырем… Я хочу познакомить тебя с Нюшей — дочкой Андрея Клёпки, бондаря[14]… Ещё мальчишкой, он дружил со знакомым тебе Фёдором, будущим русским градостроителем. Итак, прошло 24 года… Давным-давно бочка была главной упаковкой. И что только в них не хранили: и капусту, и мёд, и квас. А еще в бочках перевозили известь для строек и многое другое.

Солнышко взошло над лесом — красным блинком покатилось по небу. Нюшка шла по путику[15] с коромыслом. Не шла, плыла лебёдушкой, как мамка когда-то учила, ступни ставила след в след. На лебёдушку пока мало похожа, так, утица серая. Это все из-за коромысла да вёдер. Тяжёлые. Впились в худенькие Нюшины плечики. А она старается, виду не кажет. Только лоб в испарине, да пятки пыль дороги припечатывают. Саян[16] на Нюшке старенький, какая уж тут лебедь, Ну, а сама — глаз не отвести. Коса за спиной — тяжёлая, бьёт, тянет Нюшину голову, спина прямая, тетивой лука натянута Глаза у Нюшки — серые. В них радость и удивление от всего, что на пути. Коза соседская колокольчики жует — сладкие, а они звенят:

— Нюшка, помоги! Прогони это чудо рогатое! Сжуёт ведь, не поперхнется.

Как тут? Коромысло не бросишь. Скорее надо, тятя купель[17] мастерит в монастырь, скоро закончит — покормить надобно.

— Нюшка — кадушка! Нюшка — кадушка!

Нюшка даже бровью не повела, как мамка когда-то учила: обзывают — делай вид, что не тебя, сами отстанут.

А тут еще пуще:

— Нюшка — кадушка!

Ясно, кто старается, Гришка, соседушка окаянный! И чего ему с утра пораньше не спится? Уже год прохода не дает. Она, конечно, догадывается, чего ему неймётся. Бабушка Фрося прошамкала давеча с печки:

— Кто кого чубит[18], тот того и любит.

Только Гришка зря старается, её сердечко занято уже. Правда, об этом никто не знает, кроме самой Нюшки, конечно. Сердечко ее ухает прямо к пяткам, когда она Егоршу видит, Гришкиного старшего брата. А тот и не смотрит. Она для него — пустое место, чадо несмышлёное. Егорша у тяти в подмастерьях[19], клёпки мастерит. Руки у него сноровистые. Клёпка, она как есть — главная часть у бочки.

Егорша молчаливый, слова из него не вытянешь, не в пример братцу Гриньке- озорнику и балаболке. Молчун с серыми глазами. Как глянет порой на Нюшу, сердце, как птица, забьётся. Не поймёшь, чего смотрит. Сказал бы словечко заветное, она бы точно взлетела. Бабушка давеча про него молвила — парень утешный[20], а то, что молчун, так это правильно. Мужик болтун — последнее дело. Это Нюша и без бабушки знает. Мужик — основа, камень, а кто видел болтливые камни? Женщина — да, хотя празднословие и женщину не красит. Так ей бабушка внушает.

— Юница скромностью и целомудрием красива, а не внешней красой. Очи не поднимай, если хлопец рядом, вперед не лезь. Тебя и так заметят по добродетелям и трудам твоим.

Про внешнюю красу Нюша не согласна. Как же без красы юнице? Как же косу свою не холить, как же на отражение свое не полюбоваться? Может и грешно, только отказаться от этого это по силам. Да и на Егоршу она смотрит украдкой, по той тропке бежит, где он ходит. К батюшке лишний раз не преминет забежать: то квасу поднесет, то спросит что. Егорша глаз не кажет, утешный. Может и утешный, только Нюша этого пока не видит.

Изба Нюшина стоит на краю села у леса, Егорша с братом живут с теткой, на другом конце. За селом в лесу — Болдинский монастырь. Колокол из-за леса поет, будит, зовет к заутрене[21]. Выйдет Нюша с рассветом на крылечко — а вокруг птицы поют. Душа у нее, как птица, взлетит над лесом да над полем. Нюша — певунья не удержится, запоет своим звонким голоском:

В уголочке три постели,

А на них сидят три мамки,

Каждая сыночка кормит,

Кормит, имя выбирает…

Егорша выглянет, а сесть рядом постесняется, будет стоять у двери, на лес засмотрится, будто и не поёт Нюша для него…

Одному — так жарко Солнце,

А другому — светел Месяц,

Третьему — так тихий Дождик.

Волосы у Егорши русые, совсем как у отца, кожаным ремешком собраны, рубаха вышита. Отец любит Егоршу, как родного сына. Да они и похожи, статные, русоволосые. Правда, отец крепкий, как дуб, а Егорша тоненький, как тополёк. У отца волосы прямые, а у Егорши кудри вьются. Уж как он их гребешком чешет, расправляет, да все без толку. Отец подшучивает над ним, любя, называет барашком.

Многие бабы да девки на них заглядываются. Егорша ни на кого не смотрит, да и отец не хочет в дом мачеху вести — дочку жалеет. Никак забыть не может свою Анастасию Никитишну, Настёну, Настеньку. Да и разве нет ее? Смотрит на него каждый день голубыми, как небушко, Нюшкиными глазами, звенит в песне колокольчиком:

Светел Месяц — для прохожих,

Тихий Дождик — для пшеницы,

А пшеница — для печенья,

А печенье — для молодок,

А молодки — для юнаков[22],

А юнаки — для народа,

А народ всегда — для Правды,

Ну,  а, Правда — в сердце Божьем.

— Славно, поёшь, дочка. Откуда эту песню знаешь?

— Мамина песня. Она мне пела, когда я еще маленькая была. Вспомнилась вот…

Замолчали. У Нюши слезинка по щеке прозрачной капелькой.

— Не плачь. Мамка с нами. Песню ее поешь и плачешь. Рази можно?

— Да я не плачу, тятя! — уткнулась шмыгающим носом в рукав альняной рубахи.[23] — Вот Егорша, и вовсе сирота, — Андрей повернулся к стоящему в проеме двери парню. — А нос не вешает, в уныние не впадает.

Тот встрепенулся, словно от сна очнулся:

— Да как же, дядя Андрей, вы мне заместо[24] отца и матери, чего же Бога гневить?

- Это точно, грех нам жаловаться. Не было бы хуже…

Отец поправил ремешок, потянулся. Складка между бровей стала глубже и суровей.

— Только наладились чуть, опять ляхи[25] грозят. Так и живём от разрухи до разрухи.

— Построят новую стену вокруг Смоленска, может и не пойдут.

— Пойти — пойдут, Егорша, этим панам всегда чужой кусок слаще. Вера наша православная им покоя не дает, подсластили себе католичество, сдобили, а покоя нет — не то! Сердцем чуют — не то! Сердце человеческое не обманешь, оно правду Божью знает! Правду православную, силу ее. Был я в костёле, когда на ляхов ходили.

— Ну и как там, батюшка?

— Чудно. Лавки, как в избе. Перед Господом сидят, кто как. Срам, зато удобно. Удобств ищут во всём, даже в вере — тело свое потешить. Даже перед Богом не соромно.

— А иконы есть?

— Иконы, как картинки, красота — да не та! Богородицу нашу, Свет наш, Правды вместилище — чтут. Не скажу ничего — чтут. Везде ей молятся и почитают. Матка Бозка по-ихнему. Ну да ладно, Бог им судья. Что нам ляхи? Век бы их не видать, пся крэв.[26] Придут — будем биться.

— Тятя, никому тебя не отдам! — притулилась щекой, уткнулась носом в отцовское плечо, затрепетала. Страшная правда предстоящей опасности обожгла. Вот он, отец, рядом, сильный, красивый — счастье то, какое! Древом от него пахнет, свежей стружкой, хлебом. И запах войны и горя она помнит. Горький запах сожжённых домов, сухаря из мякины, крови и сладковатый запах трупов, сваленных у деревни. Короткий миг счастья на Руси, когда вот так можно притулиться[27] к плечу. Нюша своим маленьким сердцем почувствовала эту исконную бабью тревогу и боль. Андрей понял, погладил мозолистой широкой ладонью по русым волосам, задумался:

— Есть счастье у него в жизни — дочка. Есть ремесло в руках — кормит, есть помощник добрый — Егорша. Есть село его, где родился и пригодился с могилами отцов и дедов. Есть монастырь. Есть Бог в сердце. Что еще у Него просить? Совестно. Разве только, чтобы ляхов отвел от села? Совестно. От одного села отведет, а рядом? Все рядом православные. Всем миром надо, иначе не сдюжишь. Вот стена будет в Смоленске, говорят — сила. Стена всегда сила. Может и побоятся. А главная — молитва и защита Богородицы. Покров ее над Русью. Им и спасёмся…

— Ну, Нюша, пора, некогда сидеть. А песню эту не забывай. Мамкина песня. Денег за купель выручим, а потом, глядишь, на ярмарку. Что купить тебе в Смоленске?

— Вощаницу[28] новую.

— Добро! Может гребень какой, колты[29] или бусы?

— Купи мне, тятя, зендяни лазоревой[30] на сарафан. Домаша обещалась сшить. А бусы у меня мамкины, ожерелье, что ты от ляхов ей привез в подарок, оно у меня — самое любимое, и другого не надо мне, тятя.

— Да ты, Нюша, заневестилась у меня, а я и не приметил.

— Вот еще! Скажешь тоже, — Нюша залилась пунцовой краской.

Отец встал:

— То, что ожерелье мамкино бережешь — правильно. Я его у ляха выменял, ювелирных дел мастера. Самоцветов у него было — невиданных. Только мне в глаза это бросилось сразу. Червоное как рябина наша на снегу полыхало. Лях за него уцепился: дрога, пан, ну дорого значит, каменья не обычные самоцветы, а со дна моря, не достать у нас. Только мне было все равно, шибко оно красивое было. Настя его любила, только по святам[31] и надевала. Вишь, сохранилось…

Андрей вздохнул тяжко, поправил ремешок на волосах, словно прогоняя воспоминания:

— Давай, Егорша, дело не ждет. Осталась самая малость.

Работа спасала. Запах свежей струганной доски любил с детства. Любил, как из рук выходило дело — то бочкой, то братиной, то купелью. Этот миг был самым большим счастьем. Ну и еще, конечно, дочка. Есть слабость у Андрея — дочку балует, ни в чем не отказывает. Но Нюша многого и не просит: скромница, работящая, в обиходе покладиста, незудлива и несварлива. Язычок острый, правда. Есть такое — отбреет, не оробеет.

Попадает ей за это от бабки, за косу оттащит она Нюшу, внушает, что отроковице не пристало языком молотить. В молитве да трудах надо дни свои проводить. А Нюшка поплачет в уголочке:

— Ну, смотри, бабушка, состаришься, совсем на печь переберёшься, посмотришь потом, кто тебе водицы поднесет. Та, которую ты за косу таскала?

— Не серчай, внуча, кто ж тебя уму разуму выучит? Сиротинушкой растешь, как цветочек в поле одинокий!

— Да какая ж я сиротинушка одинокая! — встрепенётся Нюша. — Ты у меня есть! Хоть и поколачиваешь, а, чай, своя кровинушка.

— Ой-ёшеньки! Да коли это я тебя поколачивала?

— Запамятовала, родимая? Да я не то том! Дяденька Терентий, тятя любимый! Видишь, родни сколько? — Подмигнёт бабушке, рассмеётся, поцелует, а та и пожалеет, что наказала. До чего ж девка хороша, отходчива, обиды в туесок[32] не собирает, сердце чистое, доброе. Да еще травница искусная. Хоть и возраст воробьиный, а науку бабушкину усваивает на лету. Травки собирает, сушит, знает, какая от живота, какая, если кости ломит. Давеча вылечила мастера Терентия, сродника, что колокольню в монастыре строит. Спину потянул, дело то тяжкое, стройка каменная. Если кто спросит, как — отшутится:

— Кошку по спине погулять пустила, вот и полегчало Терентию.

Подросла дочка, а бабка недужит, посиживает в горнице, кутается в плат у прялки — без работы руки ее места не найдут себе никак. А давеча в жару слегла, вовсе с печи не слезает уже неделю. Сверху командует Нюшей. Да и за косу сверху дернет, если что. А Нюша и на ропщет, сквозь ресницы зыркнет на бабушку — вот и вся обида. Жаль, да помочь никак не может. Травки против старости бессильны. Годы бабушку уводят все дальше, обезножили вовсе. Теперь дом на Нюше. Правда, бабушка зовет ярыжку[33] Домашу, девку-вековуху из соседнего села, сироту болезную. Домаша — хромоножка, но спорая девка. Работа кипит в руках. Ушла она в Смоленск к тетке, спросилась у бабушки на неделю. Так Нюша и стала полноправной хозяйкой. Сегодня ни свет, ни заря поднялась, за водицей сходила, опару собралась ставить — блины печь, мамку поминать. Три года, как мамки нет. Поставили скудельницу[34] для всех отошедших к Богу из-за мора. Тогда полсела скосило.

Службу поминальную в Троицкой церкви отстояла, помолилась за мамку и всех ушедших:

— Помяни, Господи, душу усопшей рабы твоей, Анастасии и всех сродников по плоти, и прости их вся согрешения вольная же и невольная, даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоея безконечныя и блаженныя жизни наслаждения.

Отец Феоктист — настоятель[35] Болдинского монастыря, молится за всех ушедших: от мора ли, от ворога. Неспокойно на Руси. Поляки зубы точат, все откусить норовят кусок от Руси Великой. Только отстроится чуть мужик русский, коровку заведет, лошадёнку, деток по лавкам посадит у стола — беда тут как тут — стучится. А порой и без стука — врывается, косит всех, в скудельницу укладывает. Иль так, косточки неупокоенные белеют на просторах Руси. Сколько таких косточек? По полям, по лесам? По берегам рек и речушек? Да и ворогов голову сложило на русской земле. А науку не приемлют. Все неймётся.

Смоленск, ноябрь 2009 г.

Удивительно, но мы с тобой оказались в современном Смоленске. Хочешь, я познакомлю тебя с Нюшей поближе? Нет, это наша современница, хотя совпадение явно присутствует. И фамилия у нее — Петрова. Петровых на Руси много, фамилия распространенная. Вот и наша Нюша — Петрова, обычная девочка, ученица 7 класса. Живет она с отцом в обычной двухкомнатной квартире на шестом этаже девятиэтажного дома. Мамы у нее нет, есть бабушка, и живёт она в известной тебе Слободе, селе рядом с монастырем. Монастырь жив, более того, восстановлен архитектором, Александром Михайловичем Пономарёвым, учеником Петра Дмитриевича Барановского — уникального Человека и Гражданина, который спас от разрушения много монастырей и храмов на Руси, и известный тебе, наверное, Собор Василия Блаженного, который тоже, даже страшно представить, чуть было не разрушили. Наша современница Нюша и не подозревает, как тонкая нить истории связывает ее с прошлым! Живет обычной жизнью, учится, «чатится» в интернете, общается в «Контакте», любит пиццу и колу, а также современную музыку, «тащится» от «Ранеток», играет в «Любимую ферму», выращивает там всякие яркие виртуальные овощи. А еще любит котят, цветные блестящие наклейки, мороженое, мягкие игрушки — их у нее в комнате превеликое множество. Не любит пылесосить — нудно(!), классическую музыку — тоскливо(!), соседку Елену Кирилловну — которая ее всегда пытается воспитывать — смешно(!), старые тапки — (отстой!), когда дома нет горячей воды — (достали!), вчерашние макароны(жуть!), хомяков(муть! контурные карты (кошмар!), папину работу(ужас!), когда много уроков задают(жесть!), Федьку из 7 «В»(чучело!), который обзывается, как увидит, а еще свой обшарпанный лифт, которого в душе еще и побаивается…

— Нюша, дай списать задачу по алгебре!

— Сама не решила, попроси у Никиты.

— Да он мне не даст ни за что. Попроси, спишем вдвоем.

— Ладно. Он что с Алиной сейчас общается?

— Вроде да. Видела их вчера, шли из школы вдвоем.

— Алинка — кукла, что он в ней нашел? Дурра дуррой.

— Да им такие нравятся. Смотрит на него, рот открыт, как на приеме у стоматолога.

— Скоро надоест, у него девчонки больше месяца не держатся. Ты как, перестрадала? Страсти-мордасти улеглись?

— Да ну его! Противно! Просто, для него девчонки — так, развлечение, а я развлечением быть не хочу. Знаешь, хочется романтики, чтобы парень вздыхал…

— Писал стихи, краснел, смущался, запинался.

— Пел под балконом серенады, дрался на дуэли в конце концов… Почему это время ушло? Жалко.

— Жалко. Папа рассказывал, что в маму влюбился в пятом классе — они в одной школе учились. Он только через пять лет ей признался в любви, на выпускном вечере. И то, потом в училище военное поступил, и они только переписывались.

— Класс! Настоящие письма?

— Настоящие, интернета тогда не было. Катал на пяти листах мелким почерком, даже стихи ей посвящал.

— А потом?

— Мама в это время в институте училась. Так и дружили в письмах. Он в отпуск два раза в год приезжал.

— И она его ждала?

— Да. После его выпуска уехали на Дальний Восток, папа в политотделе работал, замполит. А потом армию стали сокращать, политотделы расформировали — вернулись в Смоленск, папа стал журналистикой заниматься, учился. Литературный талант открылся.

— Ясно, такие письма писать, на пяти листах. Это тебе не эскимоски щелкать с всякими глупостями.

— Ты знаешь, он ведь до сих пор не смотрит ни на кого. Мамы уже три года нет.

— Думаешь?

— Я бы почувствовала. Он весь в работе. Командировки какие-то, статьи, вечные авралы. Иногда смотрит на маня грустно так, я ведь знаю, что на маму похожа, бабушка говорила — вылитая Настя, Анастасия Никитична.

— Знаешь, Нюшкин, лучше бы он женился. Мужику жена нужна. Это женщина может сама. Мамуль моя с отцом разошлась и не собирается больше замуж, самодостаточная, типа. Денег хватает — главный бухгалтер на фирме. Может, он тебя боится, что ты против будешь?

— Буду. Не могу представить в доме тётку чужую. Зачем она? У нас машинка стиральная есть и пылесос. Что ей у нас делать?

— Скажешь тоже. Эгоистка.

— Да нет, ему не нужен никто, это точно. Говорю, я бы знала. Он работой заполнил всю пустоту, которая после мамы образовалась.

— А ты?

— Что я?

— Ты чем заполнила?

— Я — ничем. У меня пустота так и осталась. Глубоко. Мне без нее, знаешь, как плохо? Особенно, когда в школе:

— Без мамы в школу не приходи!

— Ты что? Все же знают.

— Было такое, учительница пришла новая, на замену, объясняла — ничего не понятно, мы привыкли к своей Людмиле. Я тихо под партой «Метро»[36] читала, у меня в сотике загружено. Слезы полились ручьём, выскочила из класса.

— Что же поделаешь?

— Когда мама умерла — не знала, как дальше. Как будто забрали у меня самое дорогое. Знаешь — есть, и ты без этого не можешь и вдруг — нет. Пустота. Может быть, с комнатой можно сравнить, наполненной солнцем, в ней — твои игрушки, вещи, твой любимый диванчик, игрушки, юбка на стуле висит, тапочки валяются, книжка, которую ты читаешь на столе, диски с любимыми мультфильмами. И вдруг ты входишь в комнату — а там только пустые голые стены и пол, и ничего, и окно без штор, за которым пасмурный серый день. Я села на пол в этой пустой комнате и замерла.

— Ужас.

— Мне бабушка здорово помогла. Она верующая, знает, что смерти нет. Бабушка помогла мне увидеть солнце за этим голым окном, в этой комнате. Солнце — это Бог. Жаль, что понимаешь это только тогда, когда невыносимо тяжело. Мама просто ушла. Вышла из этой комнаты. А солнце всегда есть. Бог любит всех нас, и меня, и маму. Так бабушка говорит, и я ей верю. Так легче.

— Как же он любит маму? Если она так болела и умерла молодой?

— Я тоже это не приняла сначала, кричала, топала ногами. Как Он может любить маму? Как Он позволил ей так мучиться? Ведь одно Его слово — и мама бы выздоровела. Он ведь даже Лазаря мертвого воскресил.[37] Я, если честно, до сих пор это не хочу понять. Но только в храме мне легче. Когда в храм приду, свечку поставлю — поговорю с ней. Когда одна — всегда с ней разговариваю. Представляю, чтобы она мне ответила.

— Зачем такие молодые болеют этим чёртовым раком?

— Не знаю…

Болдинский монастырь, май 1590 г.

Рядом с монастырем, во сторожке, живет дедушка Терентий — церковный мастер. Крепкий могучий старик, как дуб кряжистый[38]. Терентий живет один — бобыль. Он для Нюши сродник по бабкиной линии. Балует он Нюшу, никогда без гостинца не оставит: то ленту в косу, то калачик монастырский. Да и девочка старика без ответа не оставляет: пирогов ему принесет с капустой, рубаху постирает. А как приболеет Терентий — Нюша вмиг ему травы заварит своей, заветной. Так Терентию и полегчает.

Отстраивает он колокольню каменную. Артель под его началом. Тяжкий труд — храм строить. Да на Руси всегда с Божьей помощью идет работа. Только на Бога надейся, а сам не плошай. Давеча начали возводить колокольню, так Терентий весь извелся. До мороза надо было фундамент заложить, а дело стопорилось. Известь подвозили с заминкой, дороги то какие — беда одна, а не дороги.

Нюша отстояла заутреню, а после службы завернула к Терентию. К его хатке вела тропка, почти невидимая в густой траве. Подслеповатые околенки, затянутые слюдой, немо взирали на девочку. Сердце ее сжалось от нахлынувшей тревоги. Нюша постучала кулачком по сероватым доскам двери:

— Эй, дедушко!

Из-за двери послышался глухой кашель Терентия.

— Это ты, коза-дереза?

— Я, дедушко, — Нюша толкнула дверь, звякнув тяжелой железной щеколдой.

— Хвораешь, что ль?

— Да маненько, кашель прихватил, в нутрях штось бренчить — стучить, мабыть давеча таракана проглотил с балалайкой.

Нюшка прыснула в кулачок, но тут же спохватилась, приняла забаву Терентия — пересмешника:

— А таракан откуда?

— Дык откуда? Монах Авдейка вечером кашу принес — вкусная! Видать енто и приключилось! Если каша всласть, то рядом с миской завсегда таракан на балалайке наяривает. Видать, я ложкой работал так усердно, что его, горемыку, и прихватил.

— О-ё-ёшеньки! Беда мне!

Терентий лежал на пристенной лавке, застеленной серой дербенью[39]. Старый потёртый полушубок свесился длинным рукавом к утоптанному земляному полу. Видно, услышав Нюшу, Терентий пытался встать — да не смог.

— Шутишь все, скоморошничаешь. Чай, не первый снег на голову пал, а ты, дедушко, как Гринька наш. Тот языком улицу подметает.

— Брани, брани старика. Так мне, так.

— Ой, да что это я? Прости Христа ради. Я ж тебя проведать.

— Только то?

— На службе стояла, мамку сегодня поминаем.

— Царствие небесное.

— Блинков тебе принесла. Поснедай пока.

— Спаси Господи тебя, Анна.

— Ой, дедушка, никто меня так не называет, только ты.

— Анна тебе больше подходит. Анна — имя доброе, так бабушку Спасителя нашего звали, маму Богородицы.

— Да какая же я Анна! Чудно. Вот вырасту, стану Анной. А пока мне и Нюшей хорошо.

— Ну и хорошо, что хорошо. Как бабушка?

— Болеет. С печи не слезает.

— Да, старость. Хвори тут как тут. У меня давеча тоже спина.

— Опять спина?

— Да что ей станется? Болит. Ох, грехи мои тяжкие. Испытания нам для смирения даются. Болезни не каждому Бог посылает. Болезнь — награда!

— Да что ты, дедушка Терентий! Как болезнь сможет быть наградой?

— А так, человек в скорбях да страданиях ближе к Богу, отвлекается от суеты своей мирской, от поспешения. Мала ты еще, Нюша Анна, не поймешь. Только мне хворать сейчас ни к чему. Колокольню поднять надобно. А там — как Бог даст, и помереть не страшно.

— Что это вы? Бабка на печи на тот свет собирается, ты об этом.

— Человек, Нюша, каждый день должен жить как последний, и бояться этого не надо.

— Как это?

— А так. Радость тогда в сердце. Радость.

— Как это, радость?

— А так. Проснулся утром — солнце ли, снег ли, дождик сыплет — а ты радуйся! Господь тебе еще один день подарил. Целый день! Сколько добрых дел можно сделать, добрых слов сказать! Утешить, ободрить, накормить, рубахой поделиться.

— Я и не думала, дедушко!

— Мала еще, как птица вешняя поешь, в лазури небесной купаешься. Это нам, старикам, такие мысли приходят, слава Богу. Знаешь, Нюша, я последнее время все молодость вспоминаю, совсем недавно, кажись, как Егорша, В рубахе хороводы водил на Ивана Купалу[40]. Вспоминаю жену свою ненаглядную. Она венок, помню, пустила по Болдинке, а я в кустах притаился, да венок ее перехватил лозиной длинной. Он к берегу и прибился.

— Красота какая!

— Да и ты, красота, скоро венок поймаешь.

— Да куда уж мне. Ты, дедушко, поменьше слов молви, таракана не пугай. Я тебе травки заварю, будешь у меня молодец.

— Пособи уж, врачевательница моя, целительница! Известь привезли давеча, некогда лежать вовсе. Колокольня не ждет. Мои — то градодельцы без меня, как кутята несмышлёные. Нешто доверить не могу. Нет у меня сына, передал бы ему мастерство свое. Был бы помощником добрым.

— Дедушко, печка — то у тебя нетопленая?

— Авдейка давеча уехал, вот и не топлена. Дак, лето на улице, чай, не примерзну.

— Лето! А поесть? Снедал[41] сегодня?

— Не, и не могу. Кусок не лезет в горло.

— А я тебе рыбки сейчас, яишенку в печке припеку. Откуда силам то, если пусто в животе?

Нюша живо засновала по избе, затопила печку, положила щепы да сухих веток, чтобы скорее прогорели, нашла в решете на печке пяток желтеньких яиц, кусочек соленого сала.

Терентий, покряхтывая, как ветхий старец, спустил ноги с лавки, сел.

— Куда? Лежи пока! Собрался!

— Буду глядеть — за тобой глаз да глаз. Кто давеча мне лягушку в горшке вместо карася сварил и сказал, что уха наваристая?

— Заметил! — Нюшка взяла кочергу, разровняла угольки в печке, поставила сковородку. Через минуту на ней вкусно заскворчало сало. Разбила яйца, щедро посолила из берестяного туеска на припечке.

— Вкусно пахнет как!

— Ты ж говорил, кусок не лезет.

— Так не было куска, вот и не лез.

— Это правда, дедушко. Садись, ешь. — Нюша понесла сковороду на чепеле[42] к столу.

— Стой! Нельзя!

— Что такое? — удивленно остановилась. На столешнице была нарисована колокольня, та, которую начал возводить Терентий.

— Ну и догадался! А где трапезничать будешь теперь?

— На вот, лавица пока, я все одно один, — подвинул небольшую широкую лавицу, накрыл ее рушником, положил две скибицы[43] хлеба. Нюша поставила посеред сковородку со скворчащей яишней, миску с рыбой, жбан[44] кваса медового.

— Поснедай со мной!

— Ага.

Терентий неторопливо перекрестился на красный угол[45], так же неторопливо проговорил молитву, осенив крестом трапезу, сели на лавку, принялись за еду.

— Вкусно!

— Вкусно.

— Я тебе травки от кашля заварила в горшке на печке, пей по три глотка. Не забывай. Сегодня отлежись, не ходи. А завтра полегчает тебе. Авдейка когда приедет?

— Как управится. С келарем Леонидом в Можайск поехали за сукном на свитки да рясы новые.

— Не ближний свет. Побежала и я, дедушко. Не хворай, завтра прибегу навестить тебя.

— С Богом, касатка. Бабке кланяйся да тяте.

Стукнула дверь, звякнул железный засов. В комнате снова загустела тишина, нарушаемая глухим кашлем Терентия. Ровно горела лампадка у Спаса, огонек ее плавал, дробясь, в слюдяном оконце горницы. Терентий думал о колокольне. Некстати захворал он, некстати. Строители Трофим да Станята проштрафились давеча, известь сырую взяли из творильной ямы, надо было ждать еще неделю, чтобы дошла она. А они, торопыги бестолковые лишь бы скорее. Поспешность никогда до добра не доводит, ни в каком деле. Вот Федька приедет, дело пойдет. Федька Конь — мастер знатный…

Смоленск, 2010 г.

— Нюшка, отлипни от монитора, сгоняй за хлебом, да минералки купи!

— Вот еще, водицы из крана испей!

— Козленочком стану.

— Козленочком уже поздно, сороковник разменял!

— Ну-ну, договаривай?

— Я этого не говорила.

— Нюша, дочь, воды! Не дай отцу засохнуть, мне статью надо закончить!

— У тебя статья, а у меня и дел нет.

— Нюшка, не цепляйся к словам, сгоняй.

— Ладно, без Нюшки никуда. А то, что Нюшке еще работы непочатый край работать — это никого не волнует.

— Какой такой работы? Машинку стиральную решила включить, или посудомоечную?

— Реферат надо к завтрашнему дню.

— Ой! В кои веки ты пишешь реферат? Скачаешь из Интернета. О чем хоть реферат?

— Ни о чем, а о ком. О Коне!

— По биологии?

— По истории.

— При чем тут история? Конь Александра Македонского? Буцефал[46]? Или Росинант?

— Сам ты Росинант. Про нашего, родного смоленского Коня.

— Фёдора?

— Фёдора! Надо еще успеть, возле памятника сфотографироваться.

— А это еще зачем?

— Для пущей убедительности. Представляешь, он жил более четырехсот лет назад? А стена, которую он построил, стоит до сих пор.

— Так строил на века.

— Я хочу в проекте поучаствовать, создать туристический маршрут, связанный с его именем. Но это случится, если мой реферат пройдет. Пока не реферат, полуфабрикат получился. Кстати, у тебя про Фёдора Коня ничего нет интересного?

— Да вроде не попадалось, поэма есть у Дмитрия Кедрина, точно. Кажется, бабушка одно время собирала какой- то материал. Если я не путаю.

— Хорошо было бы.

— Ну, дерзай, чадо. Только водицы, водицы тяте принеси. Посмотри, там и хлеб у нас закончился.

— Есть еще немного.

Нюшка обычно прыгала по ступенькам серым зайцем. Жили на шестом, она лифтом не пользовалась, терпеть не могла эту тесную кабинку. Да еще эти страшилки про маньяков. В любом незнакомце маньяка видела легко. Стоило кому — то войти в подъезд следом — сердце в пятки. Ну, а в лифт с незнакомцем войти? Однажды мчалась на свой шестой этаж — пятки сверкали. Только потому, что в лифт не рискнула. Потом оказалось, что это сосед с восьмого. Но бережёного Бог бережёт — так бабушка всегда говорит. Сегодня решила съехать — все быстрее будет. Вниз ухнула вместе с лифтом, привычно прочитала все выцарапанные надписи. То, что Федька — дурак, она знала не первый год. Новость старая. А вот и её, про Егора. Тут, на серой стене царапала ключом от квартиры:

А + Е = любовь

Из подъезда вышла не спеша, задерживая дыхание — вдруг Егор со своим мотоциклом возится. Нет, уехал.

А Федька тут как тут:

— Нюшка — кадушка!

— Какая я тебе кадушка? Ты кадушку видел когда-нибудь?

— Ну, тогда подушка или игрушка.

— Дурак, набитый компьютерными стрелялками!

— А сама чем набита? Барби Петровна.

— Остынь! Не парься. Тебе же мыслить больно. Я с Барби уже сто лет не играю.

— Куда ж ты их? У тебя ж в комнате целый Барбиград.

— Там же, где и твои роботы и Черепашки Ниндзя.

— В зоопарке? Я своих в зоопарк определил. За дополнительную плату.

— Кормят хоть?

— А как же! Они нормальные. Не дистрофики, как твои. Пластиковые мумии в париках. Ты ночью от них не кошмаришь?

— Федька, я от тебя кошмарю. Изыди! Кстати, имя у тебя оказывается, классное! Может, из тебя человек все-таки получится.

— А что имя? Имя как имя!

— А то! Историю города знать надо, — щёлкнула Федьку по лбу. — Я реферат пишу, про Фёдора Коня. Про Фё-до-ра! А тут ты, Фёдор, проходу не даешь! Правда, ты не Конь, так, жеребёнок несмышлёный — последнюю фразу кричала, убегая.

Огорошенный таким поворотом Федька прошептал растерянно:

— Сама ты жеребёнок. — А потом, видно, понял несуразность новой обзывалки и прокричал без прежнего энтузиазма:

— Нюшка — безделушка!

Но Нюшка уже не слышала, она мчалась к магазину.

Магазин за углом. Сто тридцать семь шагов по дорожке. Зашла за угол, перевела дух, пошла супермоделью — ступня в ступню. Только лучей прожектора не хватает. Супермодель пока сказано с большой натяжкой. Ей всего двенадцать, но красота ее вот-вот проявится: брызнет из удивленных серых глаз, разольется по хрупким плечикам, прокатится по длинной косе к маленьким ступням, весело бегущим по асфальту родного города. Рядом голубь, смотрит черным глазом-бусинкой, булки хочет. Нюшка никогда мимо не пройдет, если с батоном, всегда ему бросает. А может и не ему. Поди, их узнай, городских голубей.

Жаль, Егор уехал, а так хотелось увидеть его. Почему в жизни все наоборот? Федьку, его брата, век бы не видать, а он тут как тут! Вечно обзывается кадушкой. Какая я кадушка? И что такое кадушка? Надо в Интернете посмотреть.

Двери магазина разъехались перед ней. Она важно прошествовала внутрь. Полки с минеральной водой рядом, не надо бродить по лабиринтам в поисках. Взяла бутылку папиной любимой и пошла в кассу. Опля! А деньги то забыла. Вот, голова садовая! Дубина стоеросовая! Маша — растеряша! Вернулась, поставила бутылку на место, пошла к выходу. С Нюшкой так часто случается. Задумается, замечтается — и забудет обо всем на свете! Папа тоже хорош! Воды ему принеси! Коромысло на плечи и к роднику. А родники то! Родники! Они теперь в супермаркетах. И деньги дочери дать не мешало бы.

Болдино, 1590 г.

— Нюшка! А, Нюш? Прибежала? Как там Терентий?

— Кланяться тебе велел, хворает. Кашель привязался. Киселька овсяного поднести?

— Молитовку, внученька, молитовку почитаю. Помоги присесть.

— А ты, лежа, бабушка, лежа шепчи. Тяжело тебе, болезная.

— Нет, лежа не гоже пред Богом. Еще не совсем я плоха.

Нюша подсунула под бабушкину худенькую спину вытертый овечий зипун[47].

— Что за день сегодня у меня? Одни хворые вокруг. Терентия на лавке кашель бьет. Ты тут умирать собралась, дел других как будто нет.

— А какой день сегодня?

— Осьмой. Липень [48] 1590 года от рождества Христова.

— Ой, батюшки, зажилась то как — промолвила тоненьким голосочком нараспев.

— Не чуди! Не смеши меня с утра. Сама ругаешь, если без ума смеюсь. Да и что ты, бабуля! Не гневи Бога. Мне без тебя никак. Посиди пока, а я опару[49] посмотрю.

— При месяце ставила?

— При месяце!

— Слова не забыла?

— Не забыла. Да ведь грешно это — твои заклинания.

— Не грешно! Не грешно! Еще моя бабушка так ставила. И ее бабушка так ставила.

— Чай, тоже грешили, Перуном[50] клялись.

— Поминали Перуна, а как же? Только это так, по привычке. А ты с молитвой, если сумнения одолевают. Тятя то где?

— Тятя купель мастерит, в монастырь.

— Чаво?

— Чаво, чаво! Говорю, купель. — Махнула рукой да выскочила из избы. Постучала пяточками по ступенькам, мимоходом, присела на коленки у крылечка, заглянула в темноту, пронзенную солнечными лучами.

— Фомушка! Фомушка! — приоткрыла дощечку.

Из- под крыльца выскочил серый заяц, пушистым колобком запрыгнул к Нюше на колени.

— Ну что, дружочек, проснулся? Морковки хочешь?

Зайчик пошевелил ушами — словно понял Нюшу.

— Как твоя спинка? Дай-ка посмотрю, — нежно на нее подула. Шерстка разошлась, и девочка увидела почти зарубцевавшуюся глубокую царапину. — Молодец, зажила твоя ранка. Скучно тебе под крыльцом, а отпускать тебя в лес не хочется. Ты же мой дружочек сердешный!

Фомушка ткнулся в ладошку носиком, словно благодарил за свое чудесное спасение. Нюша отбила зайчонка у совы, которая почти уже утащила его в свое дупло на старом дубе. Сова Акулина, старая Нюшина приятельница, и не обиделась особенно. Еды у нее в лесу достаточно. Подумаешь, зайчонок — махонький, с кулачок. Нюша думала — не выходит. Ан, нет, выходили вместе с бабушкиной кошкой, у нее как раз котята были. А теперь Фомушка ест все подряд. Только подавай. Совсем ручной. В избе скачет за Нюшей, как собачонка.

— Фомушка, давай-ка в избу, будем блины печь.

Зайка прыг-скок по ступенькам серым колобком, покатился за Нюшиными лапоточками.

Нюша просеяла муку, выскочила в клеть[51] за кринкой молока да за яйцами, вернулась в избу, проверила опару. Опара белоснежной шапкой поднялась в горшке. Не зря она вышла во двор, когда еще месяц светил, попросила у него:

Месяц ты, месяц,

Золотые твои рожки,

Взгляни в окошко,

Подуй на опару, дай печке жару.

Добавила муки пшеничной да гречневой, прикрыла рушником и поставила на теплый припечек, чтобы тесто подходило. А с печки снова:

— Нюшка?

— Чего, бабушка!

— Вот сказать тебе хотела: все в избе с печи начинается и печью заканчивается.

— Ой, бабушка, может киселька подать? Ты как мудрствовать начинаешь — точно трапезничать пора.

— Да погоди ты, трапезничать. Слухай бабку. Кто на печи? Малый и старый. Косточки, где еще прогреешь? Печка вытянет любую хворь. Хлебом накормит да щами. А каша в печи? Зернышко к зернышку, духмяная, рассыпчатая. Чем трапезничать будем, Нюша?

— Горох тертый да кисель овсяный. Молочко топлёное.

— Гороха не хочу, нутро от него сотрясается, Перуном бьеть.

— Ой, бабушка! — Нюша прыснула в ладошку. — Опять меня смешишь! Перуна своего вспомнила. Давай киселька тебе поднесу!

— Киселька неси, да молочком топленым сдобри. До поста порадоваться, мамон[52] потешить.

— Ой, какой там, мамон! Кожа да кости. Лядащая[53] совсем.

— Ой, Нюша, а молодая я была дородная — страсть! — бабушка залилась тененьким смехом, словно колокольчик чуть надтреснутый зазвонил.

— Ты, дородная[54]? Окстить, где там та дородность таилась?

— Где надо — там и таилась! — бабка обиженно замолкла на печке.

Смоленск, октябрь 2009 г.

Нюша шла из школы домой. Пошла специально между домов, там клёнов много, кленовые листья не успели смести дворники. Ковёр на земле — загляденье. Шла, шуршала осенними листьями. У соседнего дома — любимая ее рябинка. Листья уже опали, а кисти — загляденье! Как мамино ожерелье коралловое, горят на солнце. Рябинка эта — Нюшина подружка. Она так решила еще в первом классе, когда умела играть со всем на свете. Однажды взяла мамино ожерелье, нацепила на платье. У них праздник был — Осенний бал, надо было в костюме прийти. Нюша так и представилась — рябина. Ей тогда, правда, приза никакого не дали, не поняли, что рябина она самая настоящая, даже в календаре друидов все совпало. Ожерелье мамино лежит в шкатулке до сих пор. Мама его любила очень, старинное, папа подарил, а папе оно от бабушки досталось…

До каникул — неделя: в школе — суета сует, итоговые контрольные, зачеты. И папа на работе пропадает. Дома пусто. Опять сварить пельмени и за уроки.

— Нюшка, ты чего по чужим дворам?

— Ну, куда от тебя, Федька? Куда не пойду — ты. Следишь за мной?

— Вот ещё!

— Чего тогда здесь делаешь?

— Домой иду. Яблоко будешь? — достал из кармана куртки яблоко, подал Нюше.

— Буду, спасибо. Голодная.

— Жуй.

— А ты?

— У меня есть, — достал второе.

— У тебя что, в карманах яблоки растут?

— Ага, «Любимая ферма», 100 % готовности. Урожай снимаю.

— Ты что, тоже в «Любимую ферму» играешь?

— Вот еще, делать нечего, у меня игры покруче. Сестра зависла, выращивает помидоры, коров доит. Такая сельскохозяйственная стала, прямо фермерша. Вчера захотелось ей расширить свои шесть соток, выпросила у отца денег, приобрела еще земли. И раскулачить некому. Корову на поводок и в Сибирь, на вольное поселение…

— И это любимый брат?

— Да ну её. Знаешь, какие у нас из-за компа бои. Расписали время по-честному, а она:

— У меня клубника созрела, пусти, иначе расскажу родакам, что у тебя сигареты в столе.

— Ты что, куришь?

— Да так, пробовали.

— Ну и дурак. Сейчас только лохи курят. Нормальные ребята спортом занимаются и ведут здоровый образ жизни.

— Да не курю я, так, попробовали.

— Ну и выбрось. Зачем искушаться? Бабушка мне говорила, что все скверные помыслы сначала в голове…

— Чё на каникулах делаешь?

— К бабушке поеду. В Болдино. А ты?

— А мы с Егором в деревню, будем отцу помогать баню строить.

— Здорово. Настоящую баню?

— А какую? Конечно. Уже и сруб купили. Будем собирать.

— Ну, Федька, даешь. Прямо зодчий.

— Чего обзываешься?

— Да ты что! Это же красивое слово. Вслушайся! Зодчий! Зод-чий… Слово произошло от древнерусского, в переводе — строитель, каменщик.

— А ты откуда знаешь?

— Я же тебе уже говорила — реферат пишу, про Фёдора Коня. А он — кто? Зод-чий!

Подошли к дому, постояли молча у подъезда.

— Ты не обижайся, что я тебя обозвал кадушкой в прошлый раз.

— Ты что? Кадушка — классная штука. На Руси в древности без кадушки никак.

— Реферат?

— Да нет, это я так знаю.

— Википедия?

— Википедия.

— Пока.

— Пока.

Болдино, липень 1591 г.

Знакомься — Мартын, сын великого зодчего Федора Коня. По сведениям летописи доподлинно известно, что Мартын работал в Болдинском монастыре, есть запись в летописи, что 30 декабря 1591 года ему выплачена зарплата за полгода — целых двенадцать алтын[55] и три деньги, а 30 июня, через полгода «Мартыну, прозвище Конь, дано ему на полгода четыре гривны[56]…» Причем, в летописи его имя пишется то Мартын, то Мартин. Видно летописец сомневался, а может, просто ошибка. Такое ведь бывает, когда пишешь, правда?

По улице ехал парень на серой мохнатой лошадёнке.

Из-за тына появилась вихрастая голова. Два круглых голубых глаза с любопытством смотрели на всадника.

— Эй, где двор Андрея Клёпки, бондаря?

Голова поморгала и исчезла за тыном, а вместо нее из лаза в лопухах вынырнул малец в портах, крашеных бузиной и белой холщовой рубахе. Гришка, к которому обратились с таким уважением, приосанился, одернул рубаху.

— Да на краю села, у леса. А зачем тебе, добрый человек?

— У вас все на селе такие любопытные?

— Через одного. Время такое — держи ухо востро, — важно хмыкнул. — А дядька Андрей у нас — человек незаменимый. Сманят иль еще чего — без бондаря пропадем.

— Он у вас один что ли, бондарь на все село?

— Ну, не один, положим, я у него в подмастерьях, да брат мой старшой, Егор.

— Ну, ты, я смекнул, главный среди них мастер?

Гришка залился пунцовой краской:

— Да не! Я пока на подхвате. А дядька Андрей такой — один. В наших бочках все бабы грузди да капусту солят.

— Обойдутся бабы.

— Дык, не только бабы. Давеча, князь купель для бани заказал, из самого Смоленска. Да и в монастыре все бочки да купели — наших рук дело.

— Ты откуда ж такой разумной?

— Оттуда. Тётка говорила, что мамка меня в квашеной капусте нашла, оттого и мыслю крепко.

— Ого! Палец в рот тебе не клади.

— И правильно, мне бы чего послаще!

— Ну, так и быть, на тебе послаще! — достал из кармана яблоко, бросил Гришке. Тот поймал на лету, укусил крепкими белыми зубами, да так, что сок брызнул.

— И, правда, сладкое.

— Зовут-то тебя как?

— Григорием. Тетка Авдоня Гриней кличет, а как разозлится — чёртом окаянным. Называй, как тебе хочется.

— Григорий! Крепкое имя! А я Мартын, Мартын Конь. У меня отец — Фёдор. Фёдор Конь. Может, слыхал? Градостроитель.

— Слыхал. Дедушка Терентий, что Болдинский монастырь отстраивает, рассказывал. Он же и родом из наших краев, только уехал давно.

— Точно. Пойдёшь со мной в Болдинский монастырь? Работы там! Трапезную строить нужно. Колокольню опять-таки.

— Пойду, коль тетка Авдоня отпустит.

— А мамка-то где?

— Померла мамка.

— Сам-то уже не маленький, чай! Ремесло какое в руках держишь?

— Ты чаво, дяденька, запамятовал?

— Ой, запамятовал, ты ж бондарь.

— Бондарь. Клёпки дяде Андрею подсобляю мастерить.

— А тятька?

— Тятька сгинул под Полоцком, с литовцами бился.

— Так ты кормилец теперича?

Гришка приосанился, важно произнес:

— Кормилец. С Егором, старшим братом. Так и есть. Кормильцы!

— И много заробляете?

— Прибыток идет — полушка к денежке, деньга к полтине, полтина к рублю. Не бедствуем. Тетка Авдоня все складает в горшок. Будем жаницца — пригодицца.

— Эка, молодчик! Ну, бывай, а над моим предложением продумай.

— Вдругорядь, дяденька Мартын.

— Дяденька, — передразнил. — Так возле леса изба то?

— Возле леса то. Только смотри, дяденька, у него дочка, ты уж с ней поосторожнее, поберегись.

— А что, хворая иль ещё чаво?

— Хворая. Нюшкой величают. Только она, когда ее Нюшкой зовут, может вцепиться, как кошка, в бороду. И не смотри, выдернет все, что под руку попадется.

— А как же величать ее, чтоб бороду не выдрала? — Мартын погладил едва берущуюся курчавую растительность на округлом, с ямочкой подбородке.

— Величай Кадушкой! Зело[57] обрадуется, расцелует да в красный угол посадит.

— Чавой-то Кадушкой? Не внемлю. Много плоти на ей наросло?

— Да не, плоти мало. — Гришка растопырил руки, примериваясь к Нюшкиной плоти. — Зело гордится тятькой своим. Тятька — бондарь, вот она на «Кадушку» и отзывается.

— Ну, спасибо, мил человек, чудно у вас на селе. Дочь кузнеца на «Наковальню» ведется?

— Точно.

— А дочь конюха?

— На «Уздечку». Разумной ты, дяденька Мартын. Палец в рот не клади.

— На што мне твой заскорузлый палец. Мне б чаво послаще.

Гришка вынул из кармана штанов яблоко и бросил удивленному Мартыну. Тот словил на лету и чуть не свалился со своей мохнатой лошадки от неожиданности:

— Ну, ты, даешь, малец. Заберу тебя в подмастерья к Терентию, это точно. Ему такие мастера на вес золота. Беги, у тётки отпрашивайся. Штаны не потеряй на бегу! Зело красивые! Сколько бузины извели на краску?

Парень поехал дальше. Звали его Мартын. Ехал он из Смоленска в Болдинский монастырь к мастеру Терентию. Мартын, как и его отец, был мастером строительного дела, градостроителем. Так гордо именовались мастера, возводившие храмы и города. По дороге Мартын должен был заехать в дом Андрея Клёпки, чтобы передать ему от Фёдора привет.

Подъехал к невысокому тыну, постучал. Хозяин видно, крепкий, дом добротный, по сердечному капризу выстроен, а не по нужде. Повезло, ляхи не спалили. Верно, что возле леса стоит.

Из калитки выглянула юница, брови на излёте, глаза синие, глядят, пытают — кто таков? Откуда и куда? Добрый человек иль тать какой? Иной, кажется, творит свой путь и дело от доброты, а в итоге выходит — по соблазну сатанинскому иноязычных приведет. Дорога к монастырю людная. И кто только не ездит. А парень-то вроде добрый, лицо светлое, открытое.

— Добрый день в хату.

— И вам добрый!

— Никак Анна?

— А вам отколь известно?

— Да слава о твоей красе до града Смоленска докатилась. Такой юницы окрест не найдешь.

— Я о вас, дяденька, тоже слыхала.

— Что молвят?

— А то, что из Смоленска молодчик едет, бороденка курчавая (Мартын поёжился, погладил ошицей[58] подбородок) — а язык за ним волочится, как хвост у лисы, дорогу заметает.

Мартын и не нашёлся, что ответить Нюше, а она улыбнулась очень ласково, калитку распахнула:

— Водицы поднести?

— Дык…

— Поднести, поднести. Язык сполоснуть. Чай, запылился.

— Нюша! — зычный голос отца прервал беседу с гостем. — Кто там, Нюша?

— Гость из самого Смоленска, тятя.

— Из Смоленска? Кто таков? Приглашай.

Мартын спешился с конька и пошел след за Нюшей во двор. На широком подворье лежали бочки и кадушки. Пахло свежим деревом. Гудели пчелы, обирая медовую благодать с огромной липы у избы. Нюша метнулась впереди гостя, оставив его с отцом на крыльце, схватила веник, подмела половицы у щербатого порожка. Пол блестел ярким медом. Еще бы. Уж сколько она скоблила его веником — голышом, сколько водой окатывала. Пол у них не земляной — отец расстарался. Настелил в горницах полы новые, деревянные. Стены у них гладко тесанные, у стен стоят широкие лавицы, покрытые тканой бабушкой дербенью — толстым альняным холстом. А еще есть у Нюши еще одна радость — окончина стекольчата цветная. Такие только в горнице у князя увидишь — дорого для простого кармана. Тятя три алтына заплатил, большие деньги, расщедрился для Нюши — поставил ей в горнице такое чудо. Князь одарил его за работу мастерскую. Батюшка терем ему украшал резными наличниками да иными красотами.

Утро разноцветными зайчиками прыгает в горницу, раскрашивает светёлку[59] юницы то в красный, как солнышко, то в зеленый, как майский листочек, то в синий, как водица Болдинки, речки их развеселой. В других горницах окошки простые, слюдяные, а то и просто бычьим пузырем затянутые. Да и все убранство обычное. Только вот на всем лежит печать Нюшиной любви и заботы. Печь Нюша белит перед каждым престольным праздником. На столе в горнице — скатерть вышитая, на стенах — рушники. Тягучими зимними вечерами вышивают они с подругами, песни поют. Кажется — их песни укладываются на рушниках плавными линиями, кружочками, точками, стежками, а потом эта застывшая мелодия наполняет избу ровным чистым сиянием, оберегает от злых сил. Песни — молитвы наполняют дом силой. В красном углу — иконостас. И изба у них — загляденье, большая, в два яруса с подклетом[60]. Полки-воронцы[61], резные да узорчатые, под потолком делят стены на черную, закопченную и светлую. Черная, как вороново крыло, часть избы тянется под потолком на два венца. Дым от печи стелется по потолку и уходит в дымник[62]. Все, что находится ниже воронцов, блещет чистотой. Уж Нюша тут старается.

— Ты чавой-то запрыгала зайцем по горнице?

— Гость к батюшке, из Смоленска.

— Кто таков?

— Не знаю, бабушка. Мартын зовется.

— Жаних, чую жаних, внуча. Собака снился всю ночь, кусал меня за ногу. Тудыть яго у кости!

— Тебя кусал?

— А кого ж? Меня и кусал!

— Значицца, твой жаних, бабка! — рассмеялись обе. Нюша звонко, заливисто, бабушка тихонько, глуховато.

— Ну-ну, егоза, накрывай на стол…

Смоленск, 2010 г.

— Анька, на каникулах что делаешь?

— Не знаю еще.

— А мы с предками в Турцию, там тепло.

— Круто. А я к бабушке, наверное. В Болдино.

— Со скуки помрёшь.

— Точно. Только в городе сидеть все каникулы неохота.

— Бабушка у тебя нормальная? Мозги взрывать не будет нравоучениями типа «в наше время?»

— Нет, бабушка классная. Она у меня на рыбалку ходит.

— Бабушка? На рыбалку? Круто.

— С Тимошкой. Это её кот. Так вдвоем и ходят.

— Лукоморье какое-то, а не деревня.

— Точно, Лукоморье. Там ведь дубы раньше росли вековые. Болда — дуб. Болдино от них так называется.

— Там монастырь красивый?

— Да, реставрируют. Ой, звонок! Ты реферат написала?

— Да, скачала с интернета, только Ирина забраковала.

— Чего?

— Сказала — формальность.

— Это как?

— Ну, в смысле, отписка. Надо доработать. Я даже не представляю. Одна надежда на бабушку. Она у меня историк.

* * *

— Ешь, Мартын, ешь. Нюша, квасу холодного поднеси. Да огурчиков соленых.

Нюша метнулась за квасом.

— Как же там Фёдор? Я думал, он забыл меня.

— Что вы, дядя Андрей. Он мне про вас рассказывал. — Мартын, проголодавшись за дорогу, с аппетитом уплетал овсяный кисель с блинами.

— Эх, и блины у вас, дяденька Андрей.

— У меня — бочки. Это Нюшины. Она у нас мастерица. Мамку поминаем сегодня.

— Царствие небесное. — Мартын перекрестился.

— А с Федькой, на одной печке, все детство просидели. Когда они с тятей в Москву подались, лет десять нам было. Тятя его умер потом, а потом и мамка его. Страшный мор тогда накатился, почти вся деревня. Скудельница[63] только, одна на всех.

— Да, смерть косит на Руси. То хвори, то вороги.

— А Фёдор? Отец умер, а он как?

— Остался в Москве, куда ему было возвращаться, сироте? Жил на дворе попа, Гурия Агапитова. Рассказывал, полюбил его батюшка, как сына родного, грамоте обучил. Он уже в двенадцать лет знатным мастером был.

— А далей?

А весной 1573 года артель Фёдора ставила двор немчуре, опричнику Штадену. И было ему 17 лет. Тятя уже тогда — видный, красивый. Рост, стать, сила! А уж строил. С душой! Дом поставил — загляденье. Резьба, наличники.

— Эка удивил! Федька с детства такой. Помню, заглядится на дерево ли, на цветок и скажет — вот Божья красота, нам, человекам, такого никогда не смастерить.

— Только, что русскому красота — немцу чужое. Мало, что не понравилось. Еще и ткнул тятю палкой в грудь.

— Это он, конечно, зря сделал, не подумал, — Андрей погладил бороду, поднял братину с квасом.

— Зря, конечно, — Мартын погладил растущую бороденку, расправил плечи, чокнулся своей братиной с Андреем.

— Да. Зная Федьку, думаю, не стерпел.

— Не стерпел. И стукнул-то, главное, совсем легонько, вот что обидно.

— Понятно, что легонько.

— Чуть жизни не лишил немца. Да и немца там того, с кукиш. В чем душонка его немецкая держалась, а туда же…

— И, что же Федьке за это?

— Ясное дело, худо бы было, кабы не добрые люди. Давний друг тяти Федькиного, Иван Фрязин дал ему рекомендательное письмо и переправил в Германию, пришлось бежать за границу. Слава Богу, у него письмо было рекомендательное от Иоганна Клеро. Тот Иоганн еще батюшку его Савелия Петрова знавал и почитал за мастерство. Вот и спас Федьку…

— На чужбине, поди, не сладко пришлось?

— Да какая уж сладость. Сначала в Германии, потом во Фрязии. Работал день и ночь до седьмого пота, постигал мастерство каменного дела.

— Как он там? В латынскую ересь не впал? — переспросил Андрей.

— Нет, тосковал по Руси, хоть искушений было не мало.

— Эх, девки я слышал, во Фрязии красивые!

— Да не! — Мартын покосился на Нюшу с миской, плывущую к столу, — Чернявые больно да худосочные. Наши краше!

— А ты откель ведаешь?

— Тятя говорил. Он ведь мамку в Москве нашёл. Там и я появился.

— Сам-то женку не нашёл еще?

— Так ищу! — Мартын покосился на Нюшу. — У вас, дядька Андрей, какая невеста подросла!

— Нюша? Да какая она невеста! Малая еще, да и язык, как бритва. Без бороды останешься.

Нюша прикрылась рукавом от смеющихся мужиков, а потом поставила на столь миску с грибами и редькой.

— Кушайте, а то квас в голову ударил. У тебя, тятя, шишка во лбу.

— Где? — Андрей схватился за лоб, а Мартын от смеха чуть не свалился под лавку.

— Во, видишь, Мартын? Разве то девка? Холера с глазами. Коза рогатая!

— Ой, девка, дядька Андрей, все девкам девка. Точно посватаюсь!

— А что? И сватайся. С Федькой породниться всегда рад. Присылай сватов! Только из Болдино никуда. Не отпущу. У меня, акромя дочки, нет никого.

— Тятя! Что ж ты меня первому встречному отдаешь? А вдруг он тать какой?

— Я? — Мартын даже куском поперхнулся.

— Нюшка, геть из горницы, не зря тебя бабка за косу таскает. Рази можно на гостя так?

— А как? Пригласили, за стол посадили, а ему еще и жаницца? Рази скромные гости себя так ведут? Только тати.

— Тать? Я в монастырь еду, буду помогать мастеру Терентию строить. У меня и грамотка с собой.

— Грамотка — это хорошо. Покажи грамотку.

Мартын достал из шапки грамоту, протянул Андрею, а тот передал Нюше:

— Читай, дочка!

— Она и грамоту ведает у вас?

— А то как же? Школа при монастыре. Нюша псалтырь читает — заслушаешься.

— Ну, любо, вот устроюсь у Терентия — приеду свататься.

Мартын встал, сдержанно поклонился в пояс, поблагодарил за хлеб-соль.

— Ты чего заторопился? Обидел тебя чем?

— Да нет, дядька Андрей, пора, мне до монастыря еще засветло добраться — Терентий ждет.

— Нюша, собери Терентию гостинец, Мартын отвезет.

Нюша ушла в подклеть за гостинцами.

— Нюша моя — мастерица. Бабка всему научила. И опару поставить, и щи сварить. А еще бабка Нюшу научила травы собирать да сушить. От любой хвори у них сбор травяной: и от головы, и от спины, и от живота.

— А бабка-то где?

— Дак, хворает, с печки уже не слазит, в тёмной горнице. С печки Нюшке покомандует, что да как. А она и сама уже не хуже разбирается. К Нюшке вся округа идет за травками.

— Лечит?

— Лечит, никому не откажет, с молитвой да любовью глядишь и поможет. За травками ходит в лес на заветные полянки.

Мартын оглядел горницу:

— Ромашкой пахнет у вас.

— Ромашкой.

— И дочка ваша, как ромашка, пригожая. Посмотришь — вроде обычная, а приглядишься — всмотришься — радость из глаз льётся.

— Ты, Мартын, не торопись. Девок на селе много. Вдруг еще кто приглянется.

— Что мне смотреть? Присмотрел! Али я вам не подхожу, дядька Андрей?

— Надо, чтобы у Нюши душа к тебе тянулась. Вот что главное.

— Это так, только я, дядька Андрей, упрямый. Потянется, как к такому не потянуться.

— Смотри, не загордись, шапку потеряешь.

Вышли во двор.

Мартын у коновязи ласково охлопал свою лошадку, вздел удила, проверил подпругу, легко, привычно взмыл в седло. Нюша поднесла торока с гостинцами, Мартын взял из ее рук, словно нечаянно, задержал ее руку в своей. Нюша выдернула, ожгла его взглядом: ну, не балуй! Андрей крикнул с крыльца:

— Заезжай, Мартын, не забывай.

— Заеду, — парень покосился на Нюшу, — в следующий тыдень[64] в Смоленск надо, не проеду мимо…

Смоленск, 2010 г.

— Так, так, Федор Конь. Что тут у нас еще о Федоре? Посмотрю побольше материала, скомбинирую, может, прокатит на этот раз? Что там папа говорил? Дмитрий Кедрин? Поищем. Вот оно, поэма, скопировать, почитать. Хотя, что она мне даст? Стихи в реферат не вставишь? Но почитать надо обязательно, может, хоть что-то прояснится.

Ура! Скопировать, распечатать — и готово! Вот классно! Как люди жили без Интернета? Итак, начнем сначала:

Памятник архитектору в Смоленске

Годы жизни

Гражданство: Россия

Дата рождения: XVI век

Место рождения: Неизвестно

Дата смерти: XVI век

Место смерти: Неизвестно

Работы и достижения: Работал в городах Москва, Смоленск

Архитектурный стиль: крепостные сооружения

Важнейшие постройки: стены и башни Белого города, стены Смоленского Кремля

Фёдор Савельевич Конь — русский зодчий второй половины XVI века, выдающийся строитель крепостных сооружений: каменных стен и башен «Белого города» Москвы (1585–1593; по линии теперешнего Бульварного кольца), мощных городских стен Смоленска (1596–1602), возможно начинал строительное поприще в Болдинском Дорогобужском монастыре. Год рождения и время смерти Федора Коня неизвестны.

О жизни зодчего известно немного: краткие и отрывочные записи в источниках конца XVI — начала XVII века дают лишь некоторые представления о нём.

Смоленский кремль — главное детище Фёдора Коня

К таким источникам относятся приходные и расходные книги Болдина — Троицкого монастыря под Дорогобужем за 1568–1607 годов, наказы и грамоты царя Федора Иоанновича 1591 г. и 1595 г., различные хронографы и летописцы XVII века. В существующих источниках он назван и Конем Федоровым, и Кононом Федоровым, и Кондратом Федоровым, и Феодором. Для Федора Савельевича прозвище «Конь» могло быть связано либо с его личными качествами, либо с его происхождением. Исследователи предположительно считают Федора Коня выходцем из Троицкого монастыря в Болдине. В 1594 году Фёдор Конь сделал вклад в Болдин Монастырь (35 руб.), с Болдиным были связаны и родные Коня: в 1600 году «с Москвы из суконного ряду Федор Петров сын, а Федора Коня пасынок, дал вкладу 20 руб.; среди работников Болдина монастыря сын Коня Мартын Иванов».

Постройки Коня отличались высокой техникой строительства, продуманностью конструкций, большим архитектурным мастерством.

— Так, класс! Коротко, но емко! С этим можно что-то делать. На «Любимую ферму» зайду, там у меня земляничка поспела.

Нюша привычно вошла на страничку своей любимой игры. На виртуальных грядках созрела земляника, пора было ее убирать. Кликом мышки Нюша собрала урожай, получив при этом сумму денег, вошла в магазин, купила семена лука и засадила грядки.

— Отлично. Расти, лучок, приду послезавтра, соберу тебя, дорогой!

Болдино, 1590 г.

Красота открылась Мартыну, словно и невиданная ранее — цветастые дали с темными крапинами елей да белыми мазками березовых рощиц. Музыка зазвучала в сердце. Было в ней и пение птах лесных и шум легкого ветерка, шелест трав под копытами коня. Нюшины глаза высветили на сердце такую радость, что дыхание у Мартына перехватывало. Ехал он и думал о своей неожиданной встрече. Дядька Андрей ему очень понравился. Именно таким его и рисовал батька. Крепкий, основательный, мастеровой. А ведь столько лет прошло. Вот она — детская дружба. А уж дочка. Глаза — утонуть можно. Такую бы жёнку — жить бы — не тужить, дом построить, деток нарожать. Совсем замечтался Мартын и не заметил — лес расступился, как заботливый хозяин, зелёными колючими ладонями высоких елок показал дорогу, словно приглашая Мартына — проезжай.

Высокая стена укрывала монастырь от чужого глаза. Из ворот вышел монах.

— Чей будешь, странник?

— Я, отче, к Терентию, по строительному делу.

— Так вон его домишка — монах указал перстом одесную от ворот. Мартын спешился и повел свою лошадку к маленькой домишке, как назвал монах избушку у старой развесистой липы. Цветущая липовая благодать закружила голову. С детства он любил липовый цвет, мать сушила, а зимой варила сбитень медовый, да такой силы, что все хвори как начинались, так и сходили на нет.

Постучал.

— Кого Бог несёт?

— Открывай, дедушка Терентий, это я, Мартын, сын Фёдора Коня.

— Федьки? — дверь отворилась, солнечные лучи высветили высокую фигуру крепкого еще старика. Светло-серые глаза под мохнатыми бровями внимательно ощупывали Мартына. Мол, каков молодец пожаловал? Крепок иль так, ветром зашатает, коль тяжко придётся. Остался доволен, крякнул:

— Ну, коли от Коня — заходь! Гостей у порога не держу.

Мартын пригнулся, вошел из маленьких сеней в горницу, перекрестился на Спаса в углу и замер.

Посеред стоял большой стол, а на столешнице углем была нарисована колокольня, красивая — ух!

У Мартына дух захватило. Он подошёл поближе и стал рассматривать.

— Колокольня?

— Колокольня, тятя твой колись[65] начертал на бересте, а я перенёс на столешницу, чтоб виднее было и прочнее.

— А это что это за цыфирьки, дедушка?

— То высота, а это — Терентий провел пальцем с острым обломанным наполовину желтоватым ногтем поперёк колокольни — ширина ейная. Вслепую не построишь, мил человек. Вслепую только кошки родятся. Колокольня — это брат мой, глас Божий. Колокол новый заказали, большой! Колокольня — матушка да колокол — батюшка — мир да любовь вокруг разольётся.

— А материал?

— Кирпич обжигают, известь везут. Дел невпроворот, добрый помощник мне, ой как нужон. Тятю твоего ждал, да видно пока без него придется поднимать колокольню. Да чтой-то я тебя баснями кормлю. Поесть с дороги да в баньку. Я баньку топлю.

— Банька — это хорошо. А где банька?

— Да у речки, монастырская. Симеон там, послушник при баньке, как пропарит кости мои — горы могу своротить. Тебе — то это особо без надобности, молод еще. А я без бани не работник…

Парились до одури, поддавали квасом на каменку, обливались студёной водицей из Болдинки. А потом сидели, тихие и благостные, на лавке в предбаннике, пили квас.

После бани перекусили душистым монастырским хлебом с медом, запили молоком. А потом повели неспешный разговор, все больше о делах строительных.

— Вот ты, Мартын, как думаешь, почему мы, русские люди, себе избы бревенчатые строим?

— Не думал, дедушко. А какие еще бывают?

— Э! Мил человек, каких только нет!

— Точно, тятя рассказывал, из камня во Фрязии строят. У ляхов тож каменные палаты.

— Ну и как?

— Крепко, на века.

— Что на века — правда, только у нас в такой избе каменной век будет с воробьиный нос. Выстрой себе из каменьев избу, дак простудной хвори не оберёшься! У нас ведь дожди да сырость. А без печки да бани и вовсе сгинешь.

— Татары в шатрах ютятся.

— Да что за жизнь? Может, поэтому им и дома не сидится? Скачут по степи, как волки, рыщут, разоряют.

— Эка, дедушка, мудрый ты! Может, нам научить татар хаты бревенчатые строить?

— Может, и научить. Только вот дерева там наши не растут, да и наша наука им, как курице шапка.

Смоленск, 2010 г.

— Ирина Сергеевна, я тут кое-что нашла, посмотрите, пожалуйста. В те времена все города окружались стенами, рвами всякими, наполненными водой, чтобы враг не прошел в город.

— Вот, уже тепло. Ты сказала, в те времена. А какие это были времена?

— Ну, древние. Врагов много было: татары, в смысле, татарское иго, шведы, французы, немцы. Короче, все, кому не лень, шли на нас.

— Все собрала. Не мудрствуя лукаво. Знаешь, Анечка, самое неприятное во всех наших делах — формальность. Ты, наверное, обиделась. Но это так. За ней ничего не стоит, знаешь, как красивая коробка, ничем не наполненная. Твой реферат — вот такая коробка. Все правильно: родился, построил, умер. А что за этим? Теперь для тебя Федор Конь просто некая историческая фигура, памятник, а я хочу, чтобы ты познакомилась с ним поближе, может быть, даже, подружилась.

— Я? С Федором Конем? Как это?

— Ну, понятно, что я шучу. Но надо же тебя как-то расшевелить. «Градостроитель!» — дежурные слова. Человек. Прежде всего, человек, мальчишка, ведь у него было детство?

— Конечно, было. А как же без детства?

— Подумай, как мальчик стал великим зодчим? Есть исследования Владимира Косточкина, почитай. Литературы много. А ты отделалась дежурными фразами.

— Ну, так там всё основное.

— Это три балла. Даже с минусом. Тебя устраивает эта оценка?

— Нет, меня папа за тройку прибьёт.

— А самой нормально?

— Не, лучше «два», тройки ненавижу. Они серые какие-то, как мыши.

— А двойки какого цвета?

— Это зависит от их количества и качества. У меня всего одна была в шестом классе по самостоятельной. Папа сказал тогда: «Ученик без двойки, что солдат без винтовки!». Так она у меня — белый лебедь. А у кого их много — вороны, наверное, чёрные. Каркают, покоя не дают бедным детям.

— Это точно. И учителям. Я тоже не люблю двойки. Это ведь оценка и учительского труда. Так научил.

— Да нет, вы так не думайте. Мы иногда просто не хотим. Потом лично у меня всяких дополнительных заданий море. Художка — раз, музыкалка — два, бассейн — три, репетитор по английскому — четыре. А еще уроки. Просто физически не успеваю.

— Ну, ты как раз-то успеваешь. Не успевает тот, кому никуда не надо.

— Это я по поводу реферата. Если честно, скачала из интернета за 15 минут.

— Понятно. И это нужно, как начало твоей работы — вполне. Да, вот еще над чем подумай. В строительном колледже и тем более, в институте он не учился, а построил стену, которая стоит четыреста лет? Посмотри, наши дома. Сколько им лет?

— Нашему — двадцать всего, а выглядит!

— А стена? Рушится, конечно, но скорее не от времени, а от нашего равнодушия! Кстати, ее будут реставрировать. Она ведь защищала наш город. А еще и украшала!

— Визитная карточка. Мне бабушка говорила, что раньше строили с молитвой, поэтому и крепко, а сейчас с матом, поэтому и так. У нас по соседству новый дом построили — трещины пошли. Укрепляют теперь.

— Вот — вот. Мне вчера одна девочка сказала, что не любит наш город и больше всего мечтает уехать за границу.

— Так многие сейчас девчонки хотят, выйти замуж за иностранца и уехать.

— Главный аргумент — плохо. И я у нее спросила: а ты лично что-то сделала, чтобы в городе стало лучше? Посмотрела на меня удивлённо. Знаешь, мне кажется, что ей ничего не стоит бросить шкурку от банана под ноги, чего уж там — грязно и так. Пока мы не начнём с себя, не полюбим и не начнём уважать город в себе и себя в городе, нам не помогут ни дворники, ни президенты.

— Фёдор Конь любил?

— Фёдор Конь любил. У него была возможность жить в теплой Италии, а он мечтал об одном — вернуться на Родину, домой…

— И вернулся?

— Вернулся, стал строить. Построил Белый город в Москве, отстраивал Болдинский монастырь, а потом стену в Смоленске.

— Въезжаешь в город — а она среди снегов среди зелени деревьев, как красное ожерелье.

— Да, вот такое чудо у нас.

— Ирина Сергеевна, я не смогу. Это ведь целую поэму надо, а не реферат! Это должны быть какие — то возвышенные строчки.

— Да есть стихи. Дмитрий Кедрин написал поэму. А наш земляк, Евгений Алфимов, написал повесть замечательную. Почитай обязательно! И ода есть. Наша стена — это и есть ода. А ты напиши свое. Покопайся в материале. В Интернете, кстати, много источников. Сходи в библиотеку. Может, там что-то найдется. Да, обязательно изучи время, в котором он жил. Время, скажу тебе, было очень непростое. Скажем, трудное.

— Кризис, как у нас сейчас?

— Да, пожалуй, кризис. Кстати, фамилию Федора Коня знаешь?

— Конев?

— Да нет, Конём его за силу назвали. Фамилия его Петров. Фёдор Савельевич Петров.

— Стойте, так и я Петрова. Может, он мой предок?

— Почему нет? Он ведь тоже на Смоленщине родился. Исторические документы говорят, что возможно, под Дорогобужем.

— Дорогобужем?

— Это было время правления Фёдора Ивановича и Бориса Годунова. Князья Звенигородские имели вотчины на Смоленщине, в том числе и в районе Дорогобужа. Троицкий монастырь в Болдине был в то время одним из самых крупных на Руси.

— Ирина Сергеевна, у меня бабушка под Дорогобужем, рядом с Болдинским монастырем. Всю жизнь историю в школе преподавала. А теперь на пенсии.

— Ну, Анечка, я думаю, тут тебе целый кладезь материала. Давай-ка, у тебя осенние каникулы!

— Нормальные люди на каникулах отдыхают…

— Не ворчи. Это нормальные. А ты — Анна Петрова. Звучит — то как!

— Нюша.

— Нюша?

— Да, меня так все зовут. Близкие.

— Спасибо, Нюша.

Болдино, 1590 г.

Нюша отправилась за земляникой. Туесок на правую руку повесила, в левую березовую ветку от комаров отмахиваться. Бежала по тропке в строну монастыря. Ягод вокруг — видимо невидимо. К обеду хотела управиться. Часть дедушке Терентию отнести — он страсть как землянику любит, а вторую половинку домой, бабушке, может, хоть ягод поест. Бабушка совсем слаба. Нюша для нее старается, хоть и пост, молочка да сметанки. Для старых да хворых нужно. Только бабушку не заставишь, сухарик размочит в квасу березовом — вот и вся трапеза. Громко треснула ветка, кто-то шёл в ее сторону.

— Матушка Богородица, спаси и помилуй, — привычно зашептали губы, присела у берёзы, среди высоких стеблей папоротника.

— Эй, кто здесь хоронится?

— Заяц да ёж, больше некому. Ты чего, Егорша, пугаешь?

— С какой поры пугливой стала?

— С такой поры! Выскочил из-за берёзы, как леший.

— Лешие на мохнатых лошаденках по дворам рыщут, а я так — Егор рассерженно сломал ветку папоротника. Шмель, сидящий на коричневом пупырчатом стебле, загудел на Егоршу.

— Уймись, мохнатый! Разлетался.

— Ты чего, Егорша, злишься? Шмель, и тот тебе не такой. Какая букашка тебя укусила?

— Да так, девки на селе совсем от рук отбились, с молодчиками чужими слово молвят, не краснеют. А ты за ягодой?

— За ней.

— Хочешь, подсоблю?

— Ты то? — закусила травинку, рассмеялась. Алый земляничный румянец залил щеки.

— Я то. Ты что, думаешь, я землянику собирать не умею?

— Эх, спасибо молодчикам чужим, не они, так наши бы молодчики и не вспомнили бы, что ягода в лесу поспела. Ну, подсоби, быстрее будет.

Егорша сорвал веточку земляники с белым цветочком и алой ягодкой, поднес к Нюшиным губам. Та откусила ягодку, сладко зажмурилась.

— Сладкая?

— Сладкая.

— Как уста твои?

— Ой, Егорша, ты о чём?

— Кто это к вам вчера приезжал?

— Так к мастеру Терентию, в монастырь, Мартын. Будут с Терентием колокольню возводить.

— Говорят, он сын Фёдора Коня, что в Москве Белый город строит?

— Гринька твой все выпытал? Что ещё говорят?

— А то, что ты ему приглянулась.

— Ой! Правда, что ли? А кто говорит? Опять твой братец?

— Да нет, Болдинка нашептала.

— Ты, Егорша, не выдумывай, чего попадя. Я сама об этом не знаю ничего.

— Когда узнаешь, поздно будет. Сосватают тебя.

— Я замуж за нелюбого не пойду.

— А кто тебе люб?

— Тимошка, зайчонок мой. А больше и нету никого.

— Так и нет?

— Так и нет.

— Ладно, пойду я, дел невпроворот.

— А ягоду?

— Что ягоду?

— Кто мне поможет собирать?

— Где это видано, чтобы мужик ягоды собирал? Дел у меня нет, что ли?

— А что же обещал?

— Привиделось тебе иль прислышалось.

— И про уста прислышалось?

— Про уста нет! — Егорша стеганул веткой папоротника по траве.

— Ах, про уста нет? А мне Болдинка нашептала, что тебе Ульяша люба.

— Ульяшка? Не, Ульяшка — не-е-е! Ледащая! Мне жонка работящая нужна, а она спит до обеда.

— Так тебе на Каурке жаницца надо.

— На какой такой Каурке?

— Да на нашей. Работящая — страсть! И просыпается рано! И не ледащая, все при ней: и круп, и стать, и грива — хоть косы плети! А уста! Как сено жует — всем устам уста!

— Ну, Нюшка, была б ты не девка, отвесил бы я тебе…

— Эка невидаль! Жаницца на Каурке не хочет! Переборчивый! Так неча наших девок поругивать! Стать ему не та! Ледащая! А сам то! Кудри вьются, как у девки красной.

— И что мне с ними? Голову остричь?

— Хочешь, подскажу, что делать?

— Ну? — нетерпеливо переспросил доверчивый Егор.

— В новолуние сметаной намажь да платком повяжи, а утром, на заре, в речке искупайся, только смотри, платок не сымай, пока до речки не дойдёшь.

— Эх, Нюшка, язык у тебя, как помело!

— Уста нравятся, а язык нет?

— Да вся ты мне люба — от косы до лапоточков. Идешь с коромыслом — глаз оторвать не могу, спать не могу, есть не могу.

— Ой, Егорша! Если бы не зайчонок мой, Тимошка, и я бы тебя полюбила, а так сердечко занято мое! — Нюша залилась своим смехом-колокольчиком и оставила огорошенного Егора у березы.

— Нюша! Ню-ша! Стой! Хватит шуток! Скажи!

Егор бросился следом, раздвигая руками колючие лапы елок. — Нюша! Да где ты?

— Крррррр, крррр! — откликнулся старый крук[66] на вековом дубе.

Смоленск, 2010 г.

— Тятя, я на каникулах к бабушке поеду.

— Правильное решение.

— Смотри, без меня тут не оженись. Приеду — а у нас мачеха новая по избе бродит, порядки наводит.

— Да хоть пол помоет. Пыль по углам клубится.

— Некогда мне, сам знаешь, реферат пишу. Шутка тебе? Про самого Федора Коня.

— Наслышан, чадо. Наслышан.

— Он, кстати, вполне мог быть нашим родственником. Фамилия его Петров.

— Так Конь — не фамилия?

— Кликуха.

— Кликуха! Реферат она пишет. Прозвище, прозвище. Есть нормальные слова, а не ваш этот мусор под названием «сленг».

— Вот ты, тятя, когда был в моем возрасте, ничего такого не говорил?

— Да были и у нас словечки. Родителей «шнурками» называли.

— И у нас профессиональное, язык тинэйджеров. Профессия наша так называется.

— Ага. Основная деятельность — тусоваться, клубиться и в интернете чатиться.

— О! Да ты сечешь, тятя!

— Главное, чтобы вы родной язык не забыли, пока в профессии своей совершенствуетесь. Был вчера «в контакте», увидел русский язык современный, вернее, то, что от него осталось.

— Не тужи, голубчик! Это так, вариации на тему. Там скорость — главное, а не витиеватость фраз. А что это ты «в контакте» делал?

— Чатился. Что я еще мог там делать? Но мне это ничем не грозит, а вот вы книжки читать скоро разучитесь. Кстати, надо у бабушки коробку с моими детскими фотографиями забрать, а фото оцифровать потом. И продукты, сама посмотри, что купить.

— Пирожок и горшочек маслица.

— Деньги с карточки сними, сколько надо, в разумных пределах, конечно.

— Сто рублей и ни в чем себе не отказывай. Отвезешь меня завтра к бабушке или автобус запрягать?

— У меня статья горит. Надо редактору сдавать, а там еще конь не валялся.

— Коня не трогать!

— Ой, прости. Я не того имел в виду.

— Так отвезешь?

— Ну, если туда и обратно — свезу.

— А приедешь? Заберешь через неделю?

— Заберу.

— Вот спасибо! Тогда ноутбук возьму. Я туда еду не просто, буду реферат писать. Да еды нормальной поем. Надоели полуфабрикаты. Хочу настоящих блинов — Нюша облизнулась. Или пельменей, только настоящих! Или вареников с картошкой, только настоящих!

— Не дразни. Что у нас на ужин?

— Блины. Или пельмени. Или вареники с картошкой.

— Понятно. Вот если бы не твоя антиреклама, мы бы так замечательно с тобой поужинали бы. А сейчас кусок в рот не полезет. Давай картошки сварим. Просто.

— Настоящей?

— Настоящей, в мундирах, да с огурцом соленым, бабушкиным.

— Настоящим?

— Ясное дело.

Болдино, 1590 г.

Тропка вилась меж березок к земляничной полянке. Помнит Нюша, как с мамкой и бабушкой да с соседями утекали[67] они когда-то в лес, прятались в землянке от ляхов. Мамка коровку их вела по тропке. Коровка тяжелая да мамка тяжелая. Нюшка санки катила с узелком. Тятя тогда в походе был, воевал с ляхами под Полоцком. Зима стояла лютая, завируха была, руки у Нюши от вервии саночной закоченели. Шли они за теткой Параскевой, мамкой Гришани и Егора. Мальцы тащили санки с пожитками. Егорша топал да оглядывался на Нюшу. Нюша, обвязанная большим платком, как колобок, катилась следом по протоптанной лаптями дорожке. Запнулась, упала в снег, да лицом прямо. Бабка вскрикнула, а Егорша поднял девчушку да посадил на свои санки, прямо на мешок с картохами. Так и доехали до нового жилища. Уж как они перезимовали тогда, одному Богу известно. Боялись ляхов, даже костер жгли с опаской. Корова от голода чуть не пала, кору обгрызла всю в округе, пришлось зарезать кормилицу. Так теленка не дождались. Мамка плакала, как будто чувствовала что-то. И братика не дождались, Ванюшку. Тятя сына ждал, воина, защитника. Назад возвращались без коровушки, да без мамки, да без тетки Параскевы. Сгорели они от лихоманки за три дня. Бабка с Нюшей, да Егорша с Гришкой вернулись домой в начале апреля. Чудом изба их уцелела да припасы, во дворе закопанные.

Тятя вернулся живой. И то, слава Богу. Как узнал, что Настены его больше нет, почернел от горя, лоб между бровей прорезала морщина. Да жизнь продолжается. Земля — кормилица не любит унылых. А тут пора подошла пахать да сеять. Некогда плакать. Егоршу и Гришку та зима вовсе осиротила, батька под Полоцком от ляхов, и мамка в лесу… Погоревали, да жизнь снова потекла неспешно, как речка их Болдинка. Коровку купили, хлеб посадили. Мальцов тетка пригрела, Авдоня-бобылка[68].

Авдоня черная, так ее на селе называют. Когда ляхи налетели, она спряталась в сараюшке, береглась от полону. Сараюшку ту подожгли, Авдоня чудом выжила, обожжённая, выскочила из пламени, на снег холодный упала. Это и спасло. Долго потом лечили ее медом да травами. Оправилась, а лицо с тех пор изувечено. Только глаза зелёные на лице от прежней Авдони. Она лица своего стесняется, платком черным повязывает наглухо от бровей до подбородка. Если бы не тонкий стан, на бабку похожа. Грише да Егорше заместо мамки стала. Столько воды утекло, а лес не меняется, да и земляника тут знатная, крупная, сладкая. Быстро наполнился туесок. Запах смолы сосновой кружил голову. Села на поваленный ствол, туесок рядом поставила. На сосне постукивал клювом дятел, где-то плакала кукушка, деток своих искала. В траве гудел шмель, деловито обирал сладкую конюшину[69].

Все трудились, каждая Божья тварь, птица ли, зверюшка дело свое знала. Нюша любила лес, каждое деревце свое, родное. Вот там, на дубе у ручейка — в дупле белка, старая знакомая, на другом — сова Акулина, у ручья в овражке размытом — логово, волчица вывела волчат. Нюшу она знает, не трогает, да и Нюша лишний раз не тревожит, понимает, материнскую тревогу.

Однажды на тропке сохатый вышел наперерез, сквозь ельник, огромный лохмач с ветвистыми рогами. Да и тут не испугалась, знает — на что ему девчонка с туеском среди леса?

— Иди, иди своей дорогой, не замай.

Тот взмахнул большой головой, пожевал задумчиво губами веточку дерева и неторопливо двинулся дальше. Жизни своей без леса она не представляла. Лес кормил ягодами и грибами, поил берёзовым соком весной, лечил травами, обувал в лапти лыковые, служил домом, спасал от ворога, учил красоте и порядку во всём. Всем сердцем радовалась Нюша и благодарила Бога за красоту, ей подаренную так щедро. Душа её в такие минуты воспаряла к небу в молитве. Словно песня, лилась она из сердца.

Прекрасна весна, когда каждая тварь взывает к тебе, Господи — источник жизни.

При свете месяца и песне соловья стоят долины и леса в своих белоснежных подвенечных платьях.

Вся земля — невеста твоя, Господи, ждёт Жениха.

Если ты траву так одеваешь, то как же нас преобразишь в будущий век воскресения?

Господи! Как хорошо гостить у тебя. Ветер благоуханный, озёра — зеркала беспредельные, вся природа таинственно шепчется, вся полна ласки. Звери и птицы носят печать Твоей любви!

Спасибо тебе за спелые ягоды, за драгоценные капли утренней росы!

Где не тебя, Господи — там пустота. Где Ты — там богатсво. Не страшны бури житейские, если Ты рядом. Кругом непогода, тьма, ужас, а в душе тишина и свет: там Христос! И сердце поёт: Аллилуйя!

Твоя любящая десница всюду хранит меня!

И холодной зимой я видела, как в лунной тишина вся земля тихо молилась тебе, облачённая в белую ризу, сияющую алмазами.

Я видела, как радовалось тебе восходящее солнце и хоры птиц гремели славу. Я слышу, как таинственно шепчет о Тебе лес, поют ветры, как проповедуют о тебе хоры светил!

Слава Тебе, показавшему нам свет!

Нюша вытерла слёзы. В такие минуты сладкой тишины и молитвы они всегда лились из глаз её, очищая, умывая душу. Всё хорошо, всё славно. Радость в сердце. Егорша любит. И не гадала она, думая ночами о любви своей безответной. Просила Богородицу в молитвах своих девичьих о Егорше, и вот — возьми, Нюша. Любит, утешный.

Подхватила туесок, полный земляники, побежала к дому. Тропка вилась между берёзок, вела к дому. Из-за соседнего тына высунулась круглая Гринькина голова.

— Дай земляники, Нюшка!

— А самому до леса дойти мочи нет?

— Да некогда мне!

— Ой! Чем это занят с утра? Все высматриваешь?

— А у вас опять тот, гость заезжий, Мартын который!

— Правда? Давно?

— Да уже вторую годину сидит. Домаша сбилась с ног, угощает. Все тебя высматривает, выйдет на крыльцо и смотрит в сторону леса. А ты всё не идешь.

— Да я за ягодой, ягоды — видимо-невидимо! Как уйти?

— А я скоро пойду монастырь строить, меня Мартын звал, говорит такие, как я — на вес золота.

— Ой, Гринька, ну и хвастун. Некогда с тобой. Дай ладошку, ягод насыплю.

— Ой, спасибо! Хочешь, скажу тебе заветное? Только побожись, что не скажешь никому? — Гринька собирал губами алые ягодки с ладошки.

— Ну?

— Егорша о тебе кручинится, не спит ночами, все вздыхает. А вчера в сеннике с ним спали, жарко было, так он среди ночи как крикнет! Я прислушался, а он — «Нюша, Нюшенька!»

— Ой, удивил. Так это он бабку Косариху звал.

— Как Косариху?

— А так! Косариха давеча приходила за кадушкой под огурцы, Егорша ей вынес. А Косариха уж сильно хвалила:

— Ну Егорша, ну красив, ну статен, ну кудряв! Вот Егорша и растаял. Видно ночью ему Косариха и приснилась. А она ведь Анна.

— Точно! — Гришка почесал затылок. А потом видно не сложилось у него в голове, представил бабку Косариху в вечно затрапезном обличье, с одним зубом на весь рот и крикнул вслед убегающей Нюше:

— Не, Нюшка, это точно не Косариха…

Лапоточки застучали по ступенькам, Тимошка высунул серенькую мордочку из-под крыльца.

— Тимошка, гости у нас? А ты чего не в избе? Отсиживаешься тут, трусишка. Мартын хороший, да и зайчатину он не любит, не трусь…

Нюша взяла Тимошку на руки и вошла в сени, поставила корзинку с земляникой на лавку.

Нюша, ты?

— Я, тятя!

— Вовремя, Мартын приехал.

— Что-то зачастил, — прошептала, покраснела от своих девичьих догадок и громко, отцу:

— Земляникой угощу сейчас.

Нюша насыпала земляники в глиняную миску, залила молоком из кринки[70], принесла в горницу, поставила на стол, потупив глаза.

— Вот спасибо, меня мамка так кормила в детстве. — Мартын с немым восхищением смотрел на девушку.

— А ты угощайся. В лесу земляники много. — Глянула, обожгла глазами.

— Полянку покажешь заветную?

— Ну, тятя, говорила я, тать? Где это видано, пришлому заветные полянки показывать?

— Принеси — ка квасу ещё!

— Хорошо, тятя! Может еще огурцов? — Нюша покосилась на полную миску с огурцами посеред стола.

— Огурцов?

— Так я ж и говорю, огурцов!

— От, холера, а не девка, иди, кому говорю! Ты мне, Мартын, далей про Федора поведай, как он там, в Москве?

— Белый город строит. Стену белую. Красота!

Смоленск, октябрь 2010 г.

— Запрягай лошадку свою, готовая я.

— Все собрала, ничего не забыла?

— Сарафаны, жемчуга, душегрейка соболиная — все в сундуке.

— Хватит шутки шутить. Забудешь что, ни в жизнь возвращаться не буду. Мне еще в редакцию надо попасть, статья горит синим пламенем.

— Рукописи не горят, папа.

— Так-то рукописи. Машинописный текст полыхает, будь здоров. А еще лучше — вирус его кушает, с аппетитом.

— Знал бы Гоголь, как все просто у нас, взял бы второй том «Мёртвых душ», выделил курсором и нажал бы «делит». Одно движение. А то: дров принеси, печку растопи, а еще и напиши, а еще и в печку брось. И с концами, сгинули души.

— А вместо печки в корзину? Опомнился бы и восстановил.

— Нет уж, нам учить потом? Я этого Чичикова терпеть не могу. Мутный какой-то бизнесмен. Торговал бы нефтью или газом, ну киоск бы открыл с овощами и фруктами, а то придумал — душами людскими.

— Разве в этом дело? Гоголь нарисовал коллективный портрет русских обывателей. Вот Коробочка — все помнят, имя нарицательное. Ты, кстати, коробку со старыми фотографиями взяла? Бабушка просила в прошлый раз. Хотела рассортировать в альбом.

— Некогда фотографиями заниматься, у меня реферат! Ре-фе-рат! А ты свою статью написал?

— Нет, надо доработать. Я пишу как раз про старую Смоленскую дорогу. Будем проезжать, расскажу тебе.

— Я слышала. Наполеон по ней шёл.

— Что ты, чадо, она проложена давным-давно. Причем, участок от Дорогобужа до Смоленска сложился позже других. Шёл этот путь по Днепровской пойме и был проложен еще в древние времена.

— Интересно, тогда дороги лучше строили?

— Мостили камнем. Тут леса были дремучие, непроходимые, речки, ручейки, поэтому дорога до 16 века поворачивала на северо-запад и шла в обход, выходя в пойму Днепра. А далее выходила к Соловьёвой переправе.

— Знаю про Соловьёву переправу. Мы с классом ездили. Говорили на истории, что столько погибло наших солдат, что вода в Днепре красная была от крови.

— Да, местам этим досталось во всё времена, вернее, людям. Прямой путь от Усвятья к Соловьевой переправе был проложен после присоединения Смоленска к Московскому государству еще в 1514 году. Русь укрепляла западные рубежи на завоёванных смоленских землях.

— А зачем эту дорогу прокладывали?

— Очень много людей в те времена ехали в Болдинский монастырь.

— А зачем? Как паломники?

— Конечно, не как туристы, это точно. Путешествия были в основном паломнические. Да бедный народ в основном пешком к святыням. Котомку за плечи с сухарем да лаптями про запас.

На своих, на двоих да в Киев

Через лес, где не видно ни зги.

Не щадя скороходных опорок

И крылатых лаптей, и сапог,

За день шпарили вёрст вы по сорок.

«Тук да тук» — стучал посошок.

— Чьи это стихи?

— Пашкова. Юрия Васильевича.

— Здорово! Наизусть знаешь?

— Да.

Спали в тереме из соломы.

Просыпались — светало едва,

За краюху, «дуранды» обломок

Луг косили, кололи дрова…

— Здорово, в тереме из соломы. В стогу?

— В стогу.

— А дуранда? Что это?

— Выжимки. Из конопли давили масло, а этот жмых ели.

— Из конопли? Очень вкусно, наверное, — Нюша хмыкнула.

— Конопляное масло очень вкусное и полезное. В нашей средней полосе подсолнечник не рос. Давили масло изо льна, из конопли. Сейчас оно на вес золота, как лекарство, а раньше в каждой избе у хорошей хозяйки.

— А зачем они бродили то по Руси? Путешествовали? Или новые места для жительства искали?

— Нет. Род жил в одном месте. Помнишь? Где родился — там и пригодился. От отцовских могил не бегали по свету без нужды. По святым местам ходили. Паломники. Если нужда, болел кто, брали на себя обет, обещание, поклониться святыне, попросить. Очень чтились иконы Богородицы на Руси, много было чудотворных, к ней и ходили…

— А купцы?

— Ну конечно, купцы. Да и государственность окрепла, нужны были дороги, связующие важные центры страны. Поэтому, в 1570 Иван Грозный установил государеву ямскую службу. По дороге были организованы ямы — дворы, где стояли лошади.

— Ямщик, не гони лошадей — запела Нюша.

— Мне некуда больше спешить, — подхватил Александр Петрович. — Правда, Мария Мнишек написала, что дорога прегадкая.

— Как же она была права, эта Мария Мнишек! Права на века! А кто она?

— Полька, ехала венчаться с русским царем Лжедмитрием.

— Ужас! Дорога прегадкая, муж — Лжедмитрий. С ума сойти можно.

— Это точно. Самым слабым местом всей Старой Смоленской дороги стал участок под Дорогобужем, где в Днепр впадает Осьма. В этом месте находится большая низменная пойма, которая заливается в половодье.

— Весной не пройти, не проехать?

— Да. Только мостов было больше сорока пяти. Они разрушались, заливались. Это создавало большие проблемы. Так что дорожная проблема давняя-я-я!

— Папка, сколько же ты знаешь всего! Не голова — компьютер.

— По долгу службы обязан. Я же историк и журналист. А компьютеру до человеческого мозга еще долго топать, что по объему информации, что по скорости передачи.

— Ну, по поводу объёма информации могу и поспорить.

— Ну, поспорь.

— В компьютере всё обо всём. А в голове иногда пусто.

— Зато как красиво там пусто! Да и пусто там не бывает.

— Вот послушай, наберу я слово «сирень» в поисковике. Мне за секунду выдадут все о сирени.

— Что всё?

— Ну, всё.

— А запах ее чудный, а капли росы? А пчелку жужжащую? А вот вянет ее сорванная ветка, источая уже совсем другой запах, горьковатый? А память? Букет, который я твоей маме в девятом классе подарил? Она лицом зарылась в этот букет, а глаза — на пол-лица сиреневые? А сиреневый пояс нашего Успенского собора? Вот тебе и все! Груда металла и пластика. Не надо идеализировать компьютер. Помощник он хороший, слуга. Не надо только превращать его в господина!

— Папка, с тобой спорить невозможно!

— А ты и не спорь. Чего со старшими спорить? Придумала тоже!

Болдино, 1591 г.

В красном углу — иконы, тихо светит лампада. Иконы бережно обвиты рушником. Еще Нюшина прабабушка Прасковья вышивала. Рушник этот Нюша никому не доверяет, стирает сама перед каждым престольным праздником, полощет в речке Болдинке. Вода журчит, струится, тянет рушник. Он вырывается из рук, как большая белая птица, плещет крылом. Если бы не бабушкина вышивка — отпустила бы его Нюша. Плыви к морю далекому, расскажи там про Болдино, про дубы огромные, про березы с зелеными шелковыми косами в белых сарафанах, про медовые стволы сосен в зеленых игольчатых шапках, подброшенных в небо, про белые снега от неба до неба, а в них белые столбы из печных труб.

Батюшка рассказывал, что Болдинка их бежит к теплому морю и снега там такого нет. Целый год лето. Бог им дал все четыре времени года, и каждое так красиво! Их Болдинка зимой в белом пуховом одеяле нежится, как княжна, а весной просыпается, журчит, смеется по камушкам, первоцветами любуется, птиц слушает. Соловьиные трели нанизывает, как бусы, на ветки ивняка, что по берегам полощется, за стрекозами гоняется прозрачными брызгами.

Летом — вся в делах. Столько жизни в ней. И работы у Болдинки летом невпроворот, не смотри, что речка. На глубине рыбы хороводятся, словно красны девки с парнями, на поверхности всяких мошек не счесть. Стрекозы голубые, словно лазурные, бабочки расписные, пчелки да жуки, всех сберечь, накормить, укрыть. А птицы по берегу? Утицы с утятами, лебеди белые жили давеча.

А осенью Болдинка темнеет, успокаивается, к зиме готовится. Деревья одаривают речку золотыми бусами — листочками, благодарят за труды ее нескончаемые. Дубы строго взирают: не суетись, мол, не спеши, речушка — резвушка! Да разве речка послушает? Не спеши. Это только дубу спешить некуда. Сам не знает, сколько ему лет, может сто, а может и все триста. Старик, одним словом. А речка спешит, журчит, переливается, с камушка на камушек прыгает, радуется, знает, что скоро отдохнет подо льдом да одеялом пуховым.

На берегу, у дуба — снежная избушка. Старая ива, словно белый шатер над речкой раскинулась, а внутри, под ветками, примерзшими ко льду — избенка ледяная.

Под дубом у речки Нюша с Егоршей встречается сегодня. Он про Мартына узнал и вдруг разглядел Нюшину красоту. А то и не видел, что сохнет по нему.

— Ты куда, девка, собираешься? — это бабка с печи.

— Да пойду с подружками, на санках кататься.

— Домаше накажи, чтобы Красаву посмотрела, запускать пора…

Первый снег ложился после Покрова, засыпает их село, монастырское подворье, убаюкивает, ласково, шепчет сказки котом-баюном. Нюша любит зиму. Печку натопят, пирогов напекут с Домашей, снег встречают пирогами. От снега вся радость земле-матушке. Ей тоже отдохнуть, сил набраться нужно. Зимой забав всяких не перечесть. Работы поубавилось, можно и погулять. Болдинка льдом покрывается, бережок высокий, вот они на санях и катаются с бережка крутого. Вчера Егор догнал, шел рядом, не дышал.

— Ты чего, Егор?

— Нюша, скажи, люб тебе Мартын?

— Да к тяте он ходит.

— К тяте?

— А я слышал, свататься хочет.

— Хочет.

— К кому?

— Так, к бабке моей! — Нюша со всей серьезностью посмотрела на Егора, а тот от неожиданности так и присел в сугроб.

— К бабке? Ты чего?

— А ты чего!

— Шутки шутишь.

— А что мне их, в кадушку складывать?

— Люб он тебе?

— Не знаю, — Нюша залилась смехом — колокольчиком.

— Тебе бы все смеяться…

— А что? Поверил, что к бабке? Поверил?

— Тебе все смеяться, а ты люба мне, еще с детства. Помнишь, в лесу зимовали?

— Да ты что, Егор! Что же ты виду не казал?

— Да ты ж еще малая была, что тебе казать. Я тогда еще себе сказал, что женюсь на тебе, если выживем в том лесу…

— Выжили! Что же молчал столько?

— Так малая была.

— Вот и не знаю, Егорша, а Мартына куда? Куда девать Мартына?

— Я его на клёпки разберу, бочонок сделаю, будет знать, как к чужим девкам клинья подбивать.

— Чужим! То-то, что чужим! Ты, Егорша, не больно то гоношись, бочонок он из Мартына делает! Мартын колокольню строит, мастер! Дяденька Терентий знаешь, как его ценит. Руки золотые. А ты!

— А что я? Мы с тятькой твоим, сколько бочек смастерили! Куда прикажешь известь грузить? А без извести, какая стройка! Слыхала, в Смоленске будет стена возводиться? Федор Конь, горододелец, будет строить. Людей собирают по сёлам.

— Как же не знать. Так и Мартын при деле.

— Что ты заладила? Мартын да Мартын. Люб тебе?

— Бабке люб.

— И что с того?

— Бабка с печки командует, чтобы выходила за него. Мастер.

— Нюша, Нюшенька, а я как же?

— Не знаю. Как тятя скажет.

* * *

Нюша любила сидеть на переднем сидении, рядом с отцом и смотреть вокруг. И пусть дорога не европейская, зато красота какая. Ей нравились тихие перелески, бегущие мимо сиреневыми лентами иван-чая, или золотистые осенние березки. В городе разве увидишь такую красоту? Рядом с домом был небольшой лесопарк. И даже небольшое озеро. Зимой очень здорово было пробежаться на лыжах, а летом они гуляли по тропинкам мимо деревьев, купались в маленьком озере, загорали на зеленом берегу. Правда, в последнее время вокруг лесопарка развернулась стройка, кататься на лыжах стало негде, со всех сторон теснили его дома. А у бабушки просторы вокруг — в лесу грибы, в речке — рыба. Как в сказке.

С тех пор, как умерла ее мама — они живут вдвоем с отцом. Первое время к ним переехала бабушка, Помогала. Да и Нюша еще маленькая была. А потом бабушка домой уехала, так и не привыкла к городской жизни. А Нюша с отцом справлялись сами, да и хозяйство у них — машинка стирает, плита готовит, пылесос убирает, хлебопечка хлеб печет, соковыжималка сок к завтраку, кухонный комбайн овощи шинкует — красота. Нюша и готовить научилась, даже блины получаются. Правда, у бабушки все равно вкуснее…Нюша достала из рюкзачка листок с печатным текстом.

— Что это?

— Это про колокольню в Болдинском монастыре. Нашла для бабушки. Она же все про монастырь материал собирает. Я ей из интернета скачала. Хочешь, почитаю?

— Давай…

По современным данным строительство колокольни завершается к 1592 году. Возглавлял работы талантливый зодчий «государев каменных дел мастер» Фёдор Савельевич Конь. В это время он еще трудился над укреплением крепостной стены Смоленска, поэтому непосредственно работы в монастыре шли под наблюдением его помощника «церковного мастера» Терентия.

По своей форме колокольня продолжает традицию столпообразных храмов «иже под колоколы». Это шестигранный столп, увенчанный горкой кокошников. Согласно средневековым канонам строительства, высота колокольни не могла превышать высоту главного собора монастыря. И в Болдинской обители высота колокольни с крестом составляет около 25 метров, что на 10 метров ниже центральной главы Троицкого собора.

Несмотря на свой достаточно традиционный облик, эта колокольня никогда не была храмом. Небольшие помещения двух первых ярусов столпа не были предназначены для службы, а имели хозяйственное значение. В третьем ярусе размещались колокола и часы, механизм которых, как и у всех средневековых часовых механизмов, приводился в действие при помощи поднятого на высоту груза. Сейчас мы могли бы сравнить этот груз с гирьками маятниковых часов. До самой революции на колокольне находился большой благовестный колокол, отлитый в Москве в 1585 году новгородским мастером «государевым колокольным литцом» Иваном Афанасьевым. Этот мастер в 1571 году отливал 450-пудовый колокол «Медведь» для колокольни Иван Великий в Москве. Однако вес самого большого из семи колоколов не превышал 50–60 пудов. В наши дни вес благовестника совсем не велик и составляет всего 12 пудов[71].

— Колокола пострадали не меньше людей. Во время богоборчества их снимали с колоколен и переплавляли на металл для экономики. У нас в Авраменском монастыре колокола до сих пор нет.

— А чем звонят?

— Не поверишь, пустым газовым балоном. Знаешь, как поет?

— А что делать? Монастырь-то древний. Помнит…

— Точно…

Болдино, 2010 г.

Бабушка встретила их у калитки. Уж как она чувствовала гостей, диву даешься. На все вопросы отшучивалась:

— Тимошка у печки стал умываться, а вы тут как тут. Тимошка на связи.

— Билайн у него, что ли?

— МТС: «Мыши, тише, спать!»

— Понятно. Как ты, бабуля?

— Что мне сделается? Хожу. В классе пять человек, и то сборная команда. Не дай Бог закроют школу — все, деревни нет.

— Мам, это же не выгодно, держать школу из-за десяти учеников.

— Вот так и живем, Саша. Выгоду ищем, за ней ничего и не разглядим.

Прошли по тропинке в дом.

— Тепло у тебя, бабушка?

— Тепло. С газом тепло. Включу себе отопление — благодать. Разве бы дров напаслась бы одна?

— А как каникулы? Ходишь в школу?

— Педсовет был, ходила, а так — дома. Что там на каникулах. Журнал сдала.

— Что у тебя в этом году, часов много?

— Хватает. Веду и историю, и географию, и труды. Да вы садитесь, отдохните с дорожки. Саша, ты, когда назад?

— Да завтра, с утра пораньше. Статью надо сдать. А ты, с каких пор труд ведешь?

— Да в этом году подбросили еще и труд. Некому. Учителей нет, доживаем.

— А у нас труда нет.

— Конечно, на что вам труд. За вас все машинки делают.

— Разве это плохо?

— Плохо, внуча, плохо. Без труда не выловишь и рыбку из пруда.

— Какой пруд, ба? Магазин. Рыбка любая. Пословицы устарели уже.

— Да разве может народная мудрость устареть?

— А то! Посмотри, соседка наша, Алина, помнишь?

— На третьем этаже которая, рыженькая?

— На третьем, только она уже жгучая брюнетка. Так вот: с утра — в спа-салон.

— Что это?

— Да ладно, не отвлекайся, в обед — маникюрша. Ноготь в сауне потеряла.

— Чего? Дверью прищемила? Так печеной луковицей приложить. У меня давеча слез сам.

— Не отвлекайся, ба. Вечером на йогу.

— Йогнулась слегка? А была, вроде, хорошенькая девочка. Вежливая. Здоровалась всегда.

— Вежливая. Вот и всё, бабушка.

— Что, всё?

— Весь ее труд. А рыбку кушает, и не минтай, а семгу.

— Цыплят по осени считают.

— Ага, и цыплят кушает, табака, круглогодично. Причем, готовит их тоже не сама. И курит, кстати, как паровоз.

— Ой, Нюша, сколько у вас в голове опилок?

— Ага, клиповое мышление. Это от телевизора, ба. Пройдет.

— Как же мышление может пройти? Пусть уж лучше не проходит, хоть и клиповое. Тебе ведь еще реферат писать.

— Точно, ба. Так вот, о рыбке. Не трудится она.

— Как это, не трудится? Это же надо еще как потрудиться, чтобы такую пустую жизнь вести. Скорбный труд у нее, праздность называется. Все беды от нее, от праздности. Все беды, скорби и печали. Вот читала у Митрофана Воронежского…

— Кто это?

— Наш русский святой. Жил при Петре Первом. Петра все боялись, резок был, батюшка. Только Митрофан мог правду ему сказать, не робел. — Бабушка двигалась по комнате, неслышно ступая, накрывала на стол.

— Дай помогу тебе, ба. Продукты куда?

— На веранду, там холодно, она у меня теперь вместо холодильника.

— Так что Митрофан?

— Пётр организовал в Воронеже корабельную верфь для строительства флота. Планировал поход на Азов.

— Помню, учили про Петра. Окно прорубил в Европу.

— Саша, давай стол, подвинем, ты сразу к телевизору!

— Новости, мам, новости!

— Бабушка, да мы сами, новости для папы — святое! Что там Митрофан? Имя, какое смешное!

— Настоящее русское. Митрофан оказывал Петру всяческую поддержку, влияние монастырей в ту пору было очень большим. Более того, помогал царю деньгами.

— И что?

— Однажды государь пожелал видеть у себя Митрофана, и велел ему явиться во дворец. Святитель тотчас же отправился к царю пешком. Но, войдя во двор, увидел статуи греческих богов и богинь.

— Ну и что? Красота, наверное.

— Языческие боги. Не видел Митрофан в них красоты никакой, повернулся и пошел домой. — Бабушка поставила на стол тарелку с пирожками. — Чай заварила с травками.

— И что?

— Об этом доложили императору.

— Грянула буря?

— Как ни странно, Пётр вторично отправил к нему посланника.

— И что?

— А то. Митрофан ответил: «Пока государь не прикажет снять идолов, соблазняющих весь народ, я не могу войти в его дворец».

— Пётр разбушевался?

— Да, приказал передать святому: «Если он не придёт, то ослушанием предержащей власти подвергнет себя смертной казни».

— Ой! Убил Митрофана?

— На эту угрозу епископ Митрофан отвечал: «В жизни моей государь властен; но неприлично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца».

— Убедительно. Точно не убил. — Нюша взяла пирожок, откусила половинку. — С капустой? Ты от темы ушла, что ты про труд, про пословицы?

— Не торопись, руки быстро помыть! Сейчас. Царь простил епископа и приказал убрать статуи, после чего Владыка явился во дворец благодарить государя.

— И что?

— Митрофан писал, что только в труде человек может научиться планировать свои действия, только в труде можно стать аккуратным, организованным. Теоретически этому научиться нельзя.

— Не верю. Ну что тратить время на стирку, если машинка стирает. Зачем?

— А затем, что можно стать рабом машинки. Современные дети даже пол вымыть не умеют. Опять скажешь, зачем?

— Зачем?

— В том то и дело, что человек должен быть независимым, должен все уметь сам. А детей не учат, вот в чем беда. А отсюда нет трудолюбия, остается что?

— Что?

— Праздность. А эта опасная штука. Для чего время освободилось?

— Как для чего? Для учебы, например. Бабуля, а эти с какой начинкой?

— Эти с картошкой. И мы учились, только при этом еще и трудились. Саша! Давай к нам! Пирожки остывают.

— Да ну, бабушка, не убедишь ты меня. Качество жизни улучшилось.

— Качество? А в чем оно?

— Ну, как в чем? Удобно.

— Вот-вот. От чего ушли, к тому пришли. Чем отличается суп из рыбной консервы от живой ухи?

— Ой, где-то я это уже слышала!

— Вкусом. Тимошка опять таки. Ваши «Китти Кэты» не жалует. Проголодается — и давай тереться об удочки. Мол, пойдем, бабушка.

— До их пор ходит с тобой?

— А что ему сделается. Сидит, на поплавок смотрит. Как начнет клевать — хвост трубой. Ждет.

— Эй, кормилицы, наговоритесь еще, целая неделя у вас будет. Мама, с чем пирожки?

— А с чем хочешь?

— С капустой хочу!

— Есть.

— И с картошкой!

— Есть.

— И с зеленым луком с яйцом!

— Есть.

— Ой, бабушка, да ты волшебница.

— Да уж. С вами это легко. Вы же все любите.

— Точно, все, что ты готовишь.

— Надоели полуфабрикаты?

— Ой, надоели. Хотим картох!

— И огурцов!

— И квасу твоего домашнего.

— Да не кричите наперегонки, руки мойте. Тимоша, полотенце есть там свежее, посмотри! — Тимоша помчался, распушив хвост, за гостями.

Болдино, 1595 г.

Осень щедро осыпала золотом Березовые рощицы. Яркие багряные пятна кленов испестрили зеленую зендянь[72] леса. С пологих холмов открывались цветастые дали с темно-зелеными крапинами хвойных боров. Так прекрасна, так хороша была родная смоленская земля, что у Фёдора временами сладко замирало сердце, и далекая пышная краса Фрязии не вспоминалась райским садом. Отступали, уходили в прошлое его воспоминания, не будили сердце, не рвали душу на лоскуты. Стала забываться черноглазая Фабиа, любившая его беззаветно. И все же рвался он назад, ныло его сердце, терзаемое воспоминаниями о доме. Все здесь было чужое: костёлы, колющие небо острыми стрелами куполов, холодные камни зданий, пронизывающая до костей ночная сырость. Спасала работа. Он работал, как проклятый, пытаясь заглушить боль от разлуки. Барбарини, старый наставник его, уговаривал:

— Теодоро, что тебе в холодной Московии делать? Кто тебя там ждет? Царь больно жесток, не помилует. Оставайся. Да и Фабиа, дочь Барбарини, сердцем прикипела к русичу голубоглазому. Да и какая девица не засмотрится. Высок, строен, русые кудри ветром пахнут, глаза голубые, как небо весеннее. Ну, а в работе — пятерых заменит — силища. Да кроме работы ничего его сердце не занимало, уж как не старались, а Фёдор засобирался. Тут обоз с купцами подвернулся, с ними и возвращался в родные края.

Болдино, 2010 г.

— Проснулась?

— Да, бабушка, у тебя такая тишина! Можно спать до обеда! У нас слышно, как соседка просыпается справа, сосед умывается сверху, дети в сад собираются с воплями снизу. Никакого будильника не надо. А что так тихо?

— Снег выпал.

— Ой, конец ноября.

— Самое время. Поэтому и тишина. Первый снег всегда очень тихий, бесшумный. На цыпочках спускается на землю.

— Ой, бабушка, какая ты у меня поэтичная.

— Просто люблю очень зиму.

— Да уж помню. Папа уехал?

— Да, в шесть утра. Позавтракал. Ему на работу. Это у тебя каникулы.

— Знаешь, как я устала? Думала, не дождусь.

— Да когда же ты успела? Только первая четверть закончилась.

— Знаешь, как трудно в седьмом классе. Это тебе не шестой.

— Понятно. Не шестой. Ну, отдыхай, сил набирайся.

— Да что ты, бабушка. У меня куча дел. Реферат пишу.

— Какой реферат?

— Про Коня, только не говори, что по биологии.

— Про Федора?

— Про Федора, градостроителя.

— Молодец. Сама тему выбрала?

— Вместе с учительницей по истории.

— Анютка, у меня, кажется, для тебя что-то есть, я ведь собирала материал о Болдинском монастыре. А Федор ведь из наших мест, земляк.

— Да, бабушка, и фамилия у него Петров.

— А ведь правда, Нюша!

— Выходит, он наш предок?

— Возможно, детка, возможно…

Бабушка достала из книжного шкафа зеленую картонную папку, завязанную на белые ленточки-тесемки, положила ее на стол.

— Садись, чайку выпей, я тебе кашки сварила, гречневой, как ты любишь, с молоком. Позавтракай, а потом займемся твоим рефератом.

— Спасибо, ба! Ты мне про труд вчера говорила. Давай я тебе пол помою!

— Так мыла вчера, Нюша, перед вашим приездом всегда мою. Как Тимошка начинает намываться — так и я за тряпку.

— Ну, давай, еще что сделаю.

— Сделаешь, неделя длинная. — Бабушка перекладывала пожелтевшие странички. — Так, нашла, нашла, книгу Владимира Косточкина о Федоре Коне как-то мне давали, я выписки из нее делала, вот они в этой папке и сохранились.

— Покажи!

— А вот и письмо. — Бабушка бережно расправила листок. — Нюша, вот текст письма, которое Фёдору Коню дал Иван Фрязин — Иоганн Клеро, когда спасал его от суда.

— От какого суда, ба?

— Так он немца пристукнул, да так, что тот чуть жив остался.

— За что?

— Дом он ему построил. Всю душу вложил. Фёдор — мастер, все с душей да молитвой делал. Дом получился — загляденье. Наличники резные, конек на крыше белым лебедем выгнул шею, крыльцо узорчатое.

— И что, такая красота не понравилась?

— Красота. Только что русскому красота — немцу ни к чему. Кривился немец, выхаживал вокруг, искал, к чему придраться. В итоге, ткнул в Федора палкой, что-то по-немецки пробормотал.

— Зря он это, бабушка?

— Зря. Только вот Федьке бежать пришлось.

— Ты, бабушка, откуда все это знаешь?

— Читала, я же историк. Это моя профессия. Да и как же не знать? На Смоленщине живем. Он же земляк. Слава Богу, и тебе вот интересно. Давеча, к Петровне внука привозили маленького, так у него одни черепашки Ниндзя на уме да динозавры. Всех динозавров знает. Я и не выговорю.

— Давай письмо, я почитаю.

— Читай вслух.

Нюша расправила листок с написанным от руки бабушкиным круглым почерком.

Письмо

«Дорогой друг! Это письмо передаст тебе русский человек Фёдор Конь. Чрезвычайное притеснение, испытываемое им со стороны царских чиновников, а также искренне желание учиться каменному делу заставило его покинуть Москву. Он отличается редкой скромностью и обладает большими способностями к строительному ремеслу. Помоги ему, и он сумеет отблагодарить тебя, а также оправдать надежды, которые я возлагаю на его будущее. Московия дикая и страшная страна. Жители ее суеверны и главным своим занятием почитают пьянство… Они больше думают о войне, чем об украшении государства дворцами и храмами. В художниках прежде всего ценят угодливость и верность великому князю. Моего друга, русского инженера Ивана Выродкова, казнили за непочтительные ответы ему (Ивану Грозному). Проклинаю дьявола, толкнувшего меня ехать к этим дикарям, вырваться от которых труднее, чем грешникам из ада…

Твой друг Иоган Клеро».

— Зачем он так про Россию, бабушка, ведь это не правда?

— А что ему Россия, чтобы правду о ней знать, да тем более писать? Им Россия всю жизнь, как кость в горле. Чужеземец он и есть чужеземец. А вот что Фёдора спас от расправы, спасибо ему большое.

— И что же с Фёдором дальше было?

— в Страсбурге он учился три года у строителя Лоне.

— Это ему письмо было адресовано?

— Да. А потом он еще шесть лет работал в Европе.

— А где?

— Во Франции, Бельгии, Дании, Польше.

— Ого, представляю. Домой, наверное, хотелось.

— Некогда было. Он же труженик, учился строительному делу. В Европе уже тогда каменное строительство было в расцвете, замки, крепостные стены, монастыри и храмы.

— А когда он в Россию вернулся?

— Чуть позже, еще два года в Италии, в Лугано работал. Вот там и начались настоящие искушения. Он стал настоящим мастером. И его мастер, Иннокентий Барбарини, уговаривал его остаться в Италии.

— Ого, сейчас бы студент какой-нибудь за счастье бы посчитал, если бы после стажировки предложили остаться.

— Барбарини предрекал ему, что если он останется — станет великим инженером и архитектором.

— Может, и не знали бы мы такого инженера, если бы он там остался. И в Смоленске стены бы не было.

— Трудно представить. Но на все воля Божия. Он ведь православный человек — Фёдор Конь. Что ему чужбина? В марте 1584 г. он появился в Москве.

— Как же? Он ведь убегал? Его, наверное, в розыск подали? Интерпол?

— Какой тебе Интерпол? Наверное, была какая — то служба, да что Федора искать то было? Мальчишкой ведь совсем сбежал. А вернулся — мастер. Понятно, что надо было как-то заявлять о себе.

— Пошел к царю?

— Не пошел, а подал Ивану Грозному челобитную, сейчас поищу, где-то ведь писала в тетради то своей. А вот, слушай:

«Государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси городовых дел мастеришка Федька сын Савельев Конь челом бьет. А в 7083 г. бежал я раб недостойный Федька в чужие земли и у тамошних мастеров учился. И ныне я могу городовое строение ставить и пруды, и тайники, и рвы копати. А о том тебя государя молю и челом бью, чтобы дозволил жить на Русии и делать работишку, какую ты, великий государь прикажешь! А дать бы мне работишку, чтоб я свое умение показал во имя Божие и во твое государь прославление Государь смилуйся».

— Как он о себе, бабушка? Мастеришка Федька.

— Смирение, Нюша, смирение. Сегодня каждый малыш к себе уважение требует, не просит, прошу заметить, а требует. Личность, видите ли. А личность эта, кроме как требовать, ничего другого еще и не умеет. А тут — мастер, и на тебе, мастеришка Федька!

— Ой, бабушка, правда. И что царь?

— Через неделю ответил. Разрешил жить на родине, а за побег в чужие земли бить батогами пятьдесят раз.

— Знал бы — не вернулся, точно, не вернулся бы!

— Это ты так думаешь со своим характером и личностью. А у него дело было. Он ехал на родину строить во имя Господа, Русь поднимать. Думаешь, не знал про грозный нрав царя? Да уж знал.

— И что?

— Наказали его на Ивановской площади в Кремле, да еще и посадили в Ямскую избу, правда, ненадолго.

— А дальше?

— Пару лет он строил лавки и погреба купцам.

— Погреба? После Италии? Мастер?

— Погреба и лавки. А что было делать? Он должен был показать себя в деле. Тем более после бегства. Кто ему доверил бы строить что-то важное?

— И что? Строил?

— Строил. Через два года его терпение было вознаграждено. В 1586 году ему поручили первую большую работу — строительство укреплений Белого города в Москве. Целых семь лет строили красивейшую стену.

— Бабушка, стоп. А можно на нее посмотреть? Где она в Москве?

— Нет ее. Императрица Екатерина Великая велела царственным своим указом порушить ее.

— Как порушить? Это же красота такая, наверное?

— Красота. Шедевр русского зодчества. Только город рос. А стена эта стояла на месте современного Бульварного кольца.

— Жалко, и ничего от нее не осталось?

— Ничего, только воспоминания очевидцев.

— И что же они вспоминают?

— А то, что Фёдор строил с душей. Старался, чтобы и крепко было и красиво. Поэтому, некоторые башни пришлось перестраивать.

— Почему, плохо строили?

— Фёдор, по-видимому, был большой мечтатель, настоящий творец, а не просто строитель. Об этом непорядке было тут же доложено царю.

— Ивану Грозному?

— Нет, тогда уже правил Борис Годунов.

— И как он, не «грозный»?

— Такой же. Приказал бить Фёдора батогами нещадно.

— Да что же это, бабушка, творилось? Опять батоги?

— Вот так и было. Да разве только в шестнадцатом веке? Сколько истинных патриотов страны погибло, а не только бито было. Не ищи в истории справедливости. Ее делают люди, обычные, грешные, обуреваемые страстями. Поэтому история — тетка злая, сплошные войны да интриги.

— Да уж. Это я поняла. Может, летописцы просто писали об этом больше? Ну что в мирной жизни интересного?

— Может и так. Слава Богу, детка, что ты в мирное время живешь…

— Что еще в твоей тетради?

— Давай ты это перечитай, да подумай, как оформить, а потом дальше пойдем!

Бабушка ушла на кухню. Звякнула крышка чайника, полилась вода. Нюша положила перед собой исписанную круглым бабушкиным почерком тетрадь, открыла следующую страницу.

А в 1597 г. Фёдора Коня послали в Смоленск — строить крепость. О строительстве Смоленской крепости Б. Годунов писал:

«Построим мы такую красоту неизглаголенную, что подобной ей не будет во всей поднебесной… Смоленская стена станет теперь ожерельем всей Руси… на зависть врагам и на гордость Московского государства».

— Бабушка! Какая же ты молодец! Не поленилась писать столько от руки! Как будто знала, что это пригодится! Точно, стена наша — ожерелье!

— Ожерелье. Иди чай пить, ожерелье!

Болдино, 1595 г.

— Терентий, мне в село надобно, отпусти.

— Что-то ты зачастил, паря. Зазнобу нашел?

— Нашел, дедушко. Да ты ее знаешь. Анна, Андрея Клёпки дочка.

— Эх ты, губа не дура у тебя, Нюша — девка завидная. Ты гляди, не обижай. Только, кажется мне, не ты ей люб.

— Ты про Егоршу?

— Про него. Он давно по ней томится. А тут ты. Не страшно? У Егорши кулак тяжелый.

— Да и мой не легче. А про Нюшу? Ее обидишь, как же. — Улыбнулся, вспомнил что-то. — Дедушко, люба она мне. Да так, что и жизни без нее нет.

— Ну, дело молодое. Кровь горячая. Только ты, Мартын, ее спроси, Нюша девка гордая, с ней нельзя напролом, как через чащу лесную. А ты ей люб?

— Не ведаю. Вот и хочу спытать.

— Ну, давай. С Богом.

Мартын вышел в осеннюю непогодь. В рваных пробелах темнеющего неба давно уже не светилась небесная лазурь. Серые холодные тучи, словно стая волков, рвались по небу, цеплялись за острые верхушки озябших елей. Моросил дождь. Деревья замерли, тихие и смиренные, теряя последние почерневшие листья. Не шептались, не переговаривались, тихо взмахивали ветвями, словно знали — это последний дождь перед студеной морозной зимой. Шуршание дождевых капель гасило все звуки.

Мартын запахнул поглубже однорядку. Быстро темнело, только изредка рваные края туч обнажали темно-синий краешек неба с молодиком — месяцем. В такую погоду только дома сидеть, у печи, слушать неторопливый говорок Терентия о былой его молодости, о том, как хлопцы да юницы отличаются от былых, как не чтут они родителей своих, как в речах и поступках вольны, как Бога не боятся. Вот он, Мартын, что возле девки вьётся? Терентий шел к венцу, а невесту свою видел то всего три раза, когда засватал батюшка, и потом, когда сговаривались о свадьбе. Вышла она к нему во дворе, у коновязи, вся пунцовая от страха и стыда. А он и прикоснуться робел. На прощание ткнулся губами в щеку, сердце чуть не выпрыгнуло. А теперича! Куда ехать? В ночь? Нюшу разве выпустит бабка со двора? Да разве остановишь?

Мартын в последнее время и не дышит, все о ней. Так и есть. Любовь, словно этот дождь, словно ветер, словно солнце, наполняло его до краешка, застилало все остальное, неважное. Закрывал глаза — Нюша, смотрит, глаза лазоревые, смеются. Говорит что-то, а он не слышит, пьет до донышка, налюбоваться не может. Тоненькая, словно березка, а не сломаешь, сила. Разве наклонится под порывом ветра, а потом, глядишь, выпрямится и ввысь, к небу. Ехал в село, а зачем — думал на ходу. Надо было к кузнецу заехать, заказать ему гвоздей, можно было и другое время выбрать, не в ночь, только другого времени ждать не по силам. Мартын продрог порядком, и, когда увидел в поредевших деревьях луговину с редкими копнами неубранной соломы, пустил лошадку свою шагом. Где-то брехнула собака, засветился в волоковом оконце огонек светца. Потянула жильем, теплым запахом навоза, дымком от печи.

Вдруг, лошадь всхрапнула, испугавшись чего-то. Никак, волк, — промелькнуло в голове. — Совсем страх потерял. — Нащупал нож за голенищем — нет, оставил в хате. Кто-то схватил коня под узцы, у Мартына холодом прошло по спине, от неожиданности слетел с коня, проехал по мокрой от дождя жесткой осенней траве, влетел в копну с соломой. Тучи на мгновение разошлись, и Мартын увидел в неярком свете крепкую фигуру.

— Вот леший лесной! Чего надо? — поднялся, отряхнул налипшую на порты мокрую солому. Перед ним стоял Егор. Посмотрели друг на друга, набычившись. Мартын хмыкнул, разлепил сжатые от боли в плече губы.

— Чего надо?

— Мартын, оставь Нюшу. Моя она, зразумей[73] ты! — Егор похлопал лошадку:

— Тпррру! Стой.

Мартын сердито дернул за уздцы, лошадь всхрапнула, мотнула головой.

— Она не лошадь. Девка, — одернул однорядку, потер ломившее тупой болью плечо.

— Она мне с детства люба. Сколько с ней хлебнули, когда в лесе прятались, Ждал, пока она вырастет, а тут ты. Жаних, явился — не запылился.

— Явился, а что мне? Тут уж судьба. Моя она. И мила она мне поболе. И я ей мил.

— Неправда твоя. Брешешь!

— Не брешу. Спытай у ей самой.

— Уезжай, Мартын. Нечего тебе тут делать. Моя она, — упрямо повторял Егор. Убеждать Мартына не хотелось. То, что его жизнь без Нюши и не жизнь вовсе, никакими словами не объяснить.

— Это мне нечего? Не тебе решать, Егорша. Я монастырь строю.

— Строй, только нечего к Андрею ездить без нужды. Чего повадился?

— У тебя точно не спрошу, куда ездить.

— Ну, не хочешь добром — будет худо.

— Гляди, Егорша, худо, так худо…

Болдино, 2010 г.

— Нюшенька, пойдем-ка ужинать. Твоих любимых блинов с творогом приготовила.

— Постой, бабушка… Дочитаю, тут совсем чуть-чуть осталось. Оказывается, Федор приехал в Смоленск строить стену в 1695 году, зимой, на Рождество, а до того он был в Болдинском монастыре?

— Возможно. В то время монастырь отстраивал мастер Терентий, Из летописи ясно, что помогал ему Мартын, сын Федора Коня, Более того, упоминается, что 30 июня 1591 ему было дано за полгода двенадцать алтын три деньги.

— Значит, и он там работал?

— Выходит так.

— Мастер Терентий тоже часто упоминается в летописи. В монастыре его уважали и любили.

— С чего ты взяла?

— Так ни о ком с такой заботой не упоминается. Обычно, основные записи касаются всяких хозяйственных вопросов для монастыря, а Терентию и зендянь лазорева куплена, и сапоги деланы и даже замок куплен к коробью.

— А Болдинский монастырь давно возник?

— Болдинскому монастырю без малого 500 лет. Он — древнейший на Смоленщине.

— Вот это да! Пятьсот лет!

— Верно. Так и наше Болдино. Основатель его — преподобный Герасим. 9 мая 1530 года им был освящен здесь первый деревянный Троицкий храм с приделом Сергия Радонежского.

— Бабушка, а что такое придел?

— Придел — это пристройка православного храма. Если два придела в храме — можно совершать две литургии, то есть воскресные службы. Раньше людей в храмах было очень много, все и не вмещались.

— А почему Болдинский?

— Да потому, что устроил Герасим монастырь около небольшой речушки, среди вековых дубов, от древнего названия которых «болда» и происходит название местности.

— А я раньше думала, что он с Пушкиным связан, помнишь, болдинская осень?

— Да, только у Александра Сергеевича свое Болдино. Дубов в России много, как ты понимаешь, так и Болдино не одно. Как и Березовок, Осиновок и других красивых названий, связанных с деревьями. Дерево — ведь это все для русского человека — и дом, и мебель, и посуда, и обувь.

— И книги, и лекарство. В те времена много монастырей было на Руси?

— Много, Нюша. С великого почина батюшки Сергия Радонежского и стали на Руси возводиться монастыри. Обитель Герасима стала быстро известна. Богатейшая была обитель. Дорогу к ней проложили от Смоленска. Вот эта старая дорога Смоленская — она и есть. Жизнь кипела. Богатый был монастырь. В 90-х гг. 16 в. в монастыре развернулось большое каменное строительство.

— Это перед строительством Смоленской стены?

— Да, стену начали строить в 1595 году, тогда запретили все каменное строительство на Руси, потому что весь камень и известь шли в Смоленск. Но к тому времени в Болдино успели возвести основные монастырские здания — пятикупольный Троицкий собор, колокольню, трапезную, палату с церковью Введения во храм Богородицы.

— А кто строил? Мастер Терентий?

— Мастер Терентий. А еще, по мнению Петра Дмитриевича Барановского — реставратора и знатока русского зодчества, в проектировании принял участие знаменитый зодчий, «государев мастер» Фёдор Конь.

— Вот это да! Вот это пласт мне открылся! Оказывается, Фёдор Конь столько всего сделал на Руси! Еще и монастырь отстраивал. Кстати, я читала, что в монастырях трудились лучшие художники, летописцы, да и ремесленники. Это были центры культуры.

— А у Болдинского монастыря в конце 16 века- а это как раз время жизни Фёдора Коня — было 80 сел только в Дорогобужском уезде, кроме этого, 20 деревень в других уездах, а торговые монастырские лавки были в Москве и Смоленске.

— А чем торговали?

— Всего было много. Слово «богатство» от слова Бог. А у Бога всего много. Монастыри славились крепким хозяйством. В труде и молитве трудились в них монахи и трудники.

— А трудники — кто такие?

— Люди, которые приехали поработать во славу Божью.

— Откуда ты знаешь все это?

— Так мы всю жизнь рядом с монастырем жили. И бабка моя, и прабабка. Прабабушка твоя родилась еще до революции, вспоминала, какая жизнь царила в Болдино.

У них в 1919 году жил реставратор Барановский, восстанавливал монастырь. В семнадцатом году как раз революция грянула. Храмы и монастыри не то, что реставрировали — превращали в склады или конюшни.

— В конюшни? Я слышала, французы ставили лошадей в храмы. Наполеон.

— Точно. Так тут понять можно, они ведь иноземцы, чужаки. А тут свои. Так Барановский все-таки придумал, как спасти монастырь.

— Как?

— Придумал уловку хитрую — сделать монастырь музеем. В экспозицию музея вошли фрагменты изразцовых печей 17века, деревянная скульптура. В Болдино был перевезен деревянный храм из села Усвятье. В двадцатые годы, уже после революции были укреплены трапезная палата и шатровая церковь Введения. Музей закрыли в двадцать девятом. Опомнились.

— А потом?

— Быстренько конфисковали церковное имущество. В Троицком соборе устроено зернохранилище, в трапезном Введенском храме — колхозный сырзавод, в часовне — сепаратор для переработки молока. Мощи Герасима Болдинского осквернили, директора и остальных монахов отправили в лагеря.

— И Барановского?

— И его сия чаша не минула. Но, слава Богу, выжил, более того, в шестьдесят четвертом году, да в шестьдесят четвертом, сестра моя младшая Верочка родилась как раз, начал восстанавливать монастырскую колокольню. Ее в войну разбомбили, в сорок третьем году.

— Немцы?

— А кто же? Немцы. В отместку партизанам. У нам тут очень мощное партизанское движение было. Не давали немцам покоя наши отряды. Вот немцы и взорвали и Троицкий собор, и колокольню, и трапезную палату с Введенской церковью в марте 1943 года.

— А потом?

— За послевоенные годы монастырь пришел в полное запустение. Руины постепенно разбирались местными жителями на кирпич. Только в 1964 г. по сохранившимся обмерам и фотографиям под руководством Барановского начаты восстановительные работы.

— Восстановили?

— Слава Богу. Дело своего учителя продолжает Александр Михайлович Пономарёв, Он и живет здесь, даст Бог, я тебя с ним познакомлю.

— А почему первой колокольню восстанавливали?

— Колокольню? Да с ней проще всего было. Строили в старину на века, Нюша. Вот тут мастерство Фёдора Коня и проявилось. Кирпичная кладка была невероятной по прочности. Сейчас разрушенный дом — груда щебня. А колокольня на огромные куски от взрыва развалилась. Самый большой кусок весил сорок тонн. Так вот ее и сложили снова, из этих кусков.

— Как конструктор! Вот это да, бабушка. Как интересно!

— А четвертого декабря, в твой день рождения, наш митрополит Кирилл освятил Введенский трапезный храм. Он был полностью разрушен. А теперь, слава Богу, снова нас радует.

— В мой день рождения освятили Храм?

— В твой, в твой, Нюша!

— Вот так совпадение.

— Ничего случайного не бывает, Нюша. Бог каждого ведет светлой дорогой, и только мы сами выбираем, по ней идти или сворачивать в дебри. Вот ты заинтересовалась историей родного края, работу про Федора Коня пишешь, про Болдинский монастырь расспрашиваешь. Это же чудо! А еще лучше будет, если мы с тобой в воскресенье на службу пойдём.

Болдино, 1599 г.

— Мамка! Хлебца! — с печи свесилась белобрысая головенка, следом еще одна с косичками — хлебца, мамка!

Нюша протянула две тоненькие морковки.

— Ешьте!

— Не хотим морковку, хлебца!

— Где ж я вам возьму? Мука закончилась. Вот сварю щец — поснедаете.[74]

— С лебедой?

— И с лебедой, и с крапивкой! Вкусные, сласть! Потерпите, тятя приедет из Смоленска, привезет хлебца.

— Ага, привезет, я давеча слышал, что там, на стене, люди голодуют.

— Где это ты, Ванюшка, собираешь глупости? Неправда, не слухайте, тятя обещался. Вот дождик пройдет, грибы пойдут, каши с грибами наварим в печке.

— Хлебца!

Нюша в сердцах уронила ухват, которым пыталась засунуть в печку горшок для щей. Вода с листиками крапивы разлилась по полу. Нюша села на лавку и горько заплакала.

— Мамка, не плачь, не надо хлебца, только не плачь. Будем тятю ждать и дедушку Андрея.

В амбаре и правда было пусто. Егор уже месяц был в Смоленске на строительстве стены. И тятя, и почти все мужики из села. А тут еще неурожай. Хлеб не уродился. Если бы не монастырь — давно бы в скудельнице лежали. Нюша билась одна на хозяйстве, Домаша после смерти бабушки ушла в монастырь, приняла постриг, теперь она сестра Евдокия.

Нюша и Егор повенчались через год. Случилось то, о чем она так мечтала. Правда, Мартына жаль. До сих пор Нюша вспоминает, как пришёл он к ним свататься, и как она ему отказала — просто убежала в лес, не вышла к жениху. Тятя потом вожжами ее отходил, первый раз за всю жизнь, да что делать — сердцу не прикажешь. Да и против Егора тятя не пошёл, любил его, как сына родного. Свадьбу справили на Красную горку. Самое счастливое лето было в жизни Нюши и Егора. Сердечко ее от любви замирало. Егор носил ее на руках. А когда родился у них Ванятка, а потом через год и Настенька, жизнь потекла, как у всех — в трудах да заботах. В Болдино приехали царские посланцы — забрали мужиков на стройку в Смоленск. Тятя все надеялся, вернется — да не случилось. Правда, Фёдор Конь назначил его главным у творильной ямы, где известь обжигали, научил его этой премудрости, так тятя оттуда и не вылазил. Егор хоть изредка вырывался домой, а тятю она уже полгода не видала, слышала, живет Андрей у вдовушки в Смоленске, нашёл таки свое счастье. Нюша порадовалась за него. Дай Бог тяте. Только бы лихая година закончилась…

— Мамка, можно в лес? Ягод пособираем.

— Нет, без меня ни шагу!

— Пойдем с нами!

— Некогда пока, поиграйте во дворе. Настёнке щепочек дай, куколку смастери, вон, на лавке лоскутков положила разноцветных.

Дети вышли на улицу, а у Нюши начались каждодневные ее заботы. Захлопоталась и вдруг услышала — Егор. Сердечко забилась от радости. Выскочила на крыльцо и замерла. В ожидании. Егор привязал коня у коновязи, а тут и Настена закричала:

— Тятя из Шмаленска! Хлебца пливез! Хлебца.

Сбежала с высокого крыльца, вытирая руки о передник на ходу, припала к пропахшей потом рубахе:

— Егорушка! Родимый! Надолго ли?

— Завтра назад? Как вы?

— Ничего. Держимся? Зерна привез?

— 16 копеек в день платят, купил мешок ржи, продержитесь пока.

— А сам то как?

— Сам у тяти перехвачу, не дадут помереть. — Достал из — за пазухи два медовых пряника, протянул детям. Те от радости замерли, вопросительно поглядели на мамку: — можно?

— Можно, берите, ешьте. Только не все сразу. Сначала один разломайте, второй опосля. — Повернулась к Егору.

— Как жонка его?

— Злющая, как змеюка. Да ничего, тятя ей особо не потакает.

— А с чего взял, что злющая?

— Дак поглядела на меня давеча, когда щи хлебал — чуть не подавился.

— Ясно дело, может последние щи доедал. Кому нынче нахлебники нужны. Самим, поди, голодно.

— Как же? Жадная просто. Тятя принес ей мешок овса да сала кусок — на стол не выложила, пока не цыкнул на нее.

— Сало? — Ванятка, бросил деревянную лошадку и бросился к притороченной к седлу торбе.

— Сало! А то, как же. Дед и вам сала передал — Егор достал из мешка кусочек сала, завернутый в тряпицу. — Только негоже на улице куски хватать. В избу пойдем. А пряники? Съели уже? — подхватил малышей, посадил себе на плечи — двинулись в избу.

— А у нас щи, вкусные — сласть! С клапивой. Она в щах не жжется! А давеча Ванятка меня крапивой — больно! — Настена схватила тятю за ухо, потрепала ласково.

— Кыш, воробьи, дайте тяте умыться с дороги. Нюша налила в глиняный рукомой водицы, достала вышитый рушник. Егор сбросил суконный кафтанец, пропотелую темную рубаху, повесил на спицу рядом с дверью, забрякал медным соском, умылся. Нюша подала чистую белую рубаху, вышитую красными узорчатыми дорожками, погладила мужнино плечо — засияли искорками голубые глаза ее. Егор повесил рушник ей на плечи, поднял тяжелую косу поверх рушника, погладил золото волос, туго заплетенных. Это было давняя их забава. Когда юницей была — любовался косой ее, а прикоснуться и не мечтал. А уж распущенные волосы только темной ночью при свече, когда Нюша снимала повойник[75] и расчесывала волосы свои частым гребнем, и покрывали они и округлившиеся ее плечи, и спину, и падали с лавицы золотистой волной почти до пола в горнице…

Сел за стол. Детишки притулились рядышком, вопросительно поглядывая на тятю.

— Ну, Иван, давай, как старший брат ответ держать. Как вели себя? Мамку слухали?

— Слухали, тятя. — Иван покосился на сестру.

— Слюхали — слюхали — закивала головой Настенка, — только хлебца просим, а у мамки нету, вот она и забижается на нас.

Егорша тяжело вздохнул, прижал к себе ребятишек.

Нюша споро достала из печи горшок со упревшими щами, две пареные репки, налила в кружки молока. Егор встал, перекрестился на Красный угол, детишки повторили за отцом слова молитвы, повернув светлые головенки к мерцающей лампадке.

— Ешьте, родимые!

— А ты?

— Я поснедала уже. Ешьте.

Ванятка и Настя схватили репки, дружно захрумкали. Егор хлебал щи деревянной ложкой.

— Щи царские, Нюша.

— Да уж, крапивушка не даст помереть. Дай Бог, Красава — кормилица доится, знает, горемыка, что нам без нее никак.

— Потерпи, родимая, выберемся.

— Да я ничего, нам с коровкой то грех плакаться. Как в городе то?

— Голодно. Давеча челобитную царю писали, просили хлебушка подкинуть. Фёдор Савельич подписал.

— Прислали хлеба?

— Как же, — отложил ложку. — Батогов прислали. Безобразов солдат пригнал из гарнизона, зачинщиков, кто челобитную писал, повязали.

— А Савельич?

— Пятьдесят ударов батогами прилюдно!

— Как же? Господи! Мастера! Батогами? Перед честным народом? — Нюша всхлипнула, вытерла рушником набежавшие слезы.

— Что, мамка, плачешь? Кого батогами?

— Кыш с лавки, на улицу ступайте, неча во взрослые разговоры встревать.

— Запил Фёдор Савелич, уже неделю на стройке не появляется, тятя говорил, пьет. В кружало[76] завалился на торговой площади, там и спит на лавке в задней горнице. Хозяин не гонит, знает, что Фёдор Савельич расплатится. Не тот человек, чтобы обмануть.

— Чтой — то делается? Безобразов то! Имя, какое!

— Имя в самый раз! Злой, что Кащей. Сказал, если Савельич стену к весне не достроит — не сносить головы. Мир с поляками заканчивается. Ждем войны.

Нюша перекрестилась на образа:

— Господи, помилуй! Матушка Богородица, помоги, спаси землю русскую.

— Выдюжим, Нюша! Не горюй!

— Да как же, Егорушка, помнишь, малые в землянке мерзли? Неужто и детушкам нашим такая судьба уготована?

— А зачем стену строим? Ты бы увидела ее, Нюша! Богатырь — стена. Шесть тысяч люду строит. Яблоку негде упасть: камень возят со всех городов, Старицы в Рузе, а известь жгут в Бельском уезде и у Пречистой в Верховье.

— Красивая стена?

— Красивая! Что твое ожерелье! Горит. Червоная, ожерелье и есть. Вокруг Смоленска огибает, башни, что кораллы твои, Нюша. Знатный подарок… — Там и тятя с Мартыном.

Нюся вспыхнула.

— И Мартын там?

— Там, где ему быть.

— На тебя серчает?

— Серчает. Давеча к тяте ездил — видел его. Жанился, девка смоленская, Дарья.

— Пригожая?

— Да где там? Рябая. С тобой разве сравнится? — притянул Нюшу, обнял — Голубка моя, любушка. Измаялся без тебя.

Вечером, когда все дела были переделаны, банька истоплена, дети перемыты, Нюша надела бабушкино ожерелье, увидела свое отраженье в темной глади воды в ушате, подмигнула:

— Не горюй!

Болдино, 2010 г.

Утро тихо вошло в комнату. Бабушка тихонько хлопотала в кухне.

Доброе утро, бабуля!

— Доброе. Выспалась?

— Выспалась, в храм пойдем?

— Пойдем, собирайся.

— Только вот юбки у меня нет. В джинсах?

— Нет, негоже.

— А почему, бабушка, нельзя в брюках? На западе в костелах женщины, в чем хочешь, да еще и сидят.

— В чем хочешь — это в миру. А в храме — свои законы.

— Зачем?

— Ну как? Ты же к Богу приходишь? Вот если к тебе в гости кто-то придет и начнет вести себя, как захочет — хорошо это будет? Нет, ты такого гостя врятли еще раз позовешь. Еще и обидишься. Но Бог всемилостив, он принимает каждого. Другое дело, в храме ничто не должно отвлекать от главного — от молитвы — разговора с Богом, а наши наряды там ни к чему.

— Я видела, как в храме тетенька ругала девушку в джинсах и майке. Лето, жара, а ей захотелось в храм зайти, свечу поставить. Разве можно ругаться? Она ведь больше и не зайдет, побоится.

— Если умная, не побоится, посмотрит, как нужно одеться и придет.

— Побоится. Поругали, кому захочется еще раз. Первый опыт знаешь, какой сильный?

— Да, согласна. Бабушки у свечных ящиков иногда излишне строги. Но здесь проверяется еще одно качество — смирение. Она ведь, бабушка, жизнь прожила, и наверняка — нелегкую, что же сразу обижаться? Улыбнись, попроси прощения и увидишь — самая строгая бабушка улыбнется в ответ. А то — не приду больше. Разве можно?

— И все-таки я про брюки. Времена меняются. Сейчас в брюках много женщин. Удобно. А из-за этого в храм не зайти?

— Да зайти то можно. Первый раз, ну второй, ну пятый. А потом и сама не захочешь. Это так. В храме память просыпается. В брюках женщина никогда не ходила на Руси, во время татаро-монгольского ига в штанах иноземки скакали на лошадях, землю разоряли, отсюда к брюкам на женщине такое предубеждение. Да и неженственно это. Парням это не нравится. Они не говорят, конечно, но на уровне генной памяти для мужчины девушка в юбке безопаснее, она на мужчину не похожа, то есть на врага.

— Поняла, бабушка. Если рядом женщина в брюках — она скорее товарищ, может враг — в подсознании, но никак ни любимая? Прикольно, я и не думала.

— Точно. На Руси разводов практически не было. А сейчас?

— У нас в классе половина без пап…

* * *

Монастырь был белый — белый, как снег, как зимнее небо, тихо и умиротворенно взирающее на колокольню, купола, луковицы храма и трапезной. Вокруг спали большие мохнатые ели в добротных мягких шубах. И только зеленые лапы выглядывали из рукавов, всем своим видом молвя: разве может быть нам холодно здесь, возле монастыря, где все пропитано теплом Божественной любви?

Нюша с бабушкой вошли в калитку. На стене с иконы на них внимательно взирал Герасим Болдинский, словно спрашивал:

— С чем пришли: с унынием, гордыней, сомнением? Или еще, какой тяжкий груз лежит на ваших сердцах?

Бабушка поклонилась, тихо прошептала:

— Здравствуй, батюшка Герасим. С внучкой пришла. Анной зовут. Моли Бога о нас.

Нюша точно, как бабушка, сложила пальчики щепоткой и перекрестилась. Все было чудно и непривычно: эта торжественная тишина, этот нетронутый белый снег — такого в городе не увидишь, эти молчаливые деревья. Они прошли по тщательно выметенной, выложенной плиточкой дорожке на монастырский двор. Справа белел небольшой яблоневый сад. Нюша представила, как красиво здесь в мае, когда вместо холодных снежинок на ветвях расцветают бело-розовые цветы.

— Бабушка, придем сюда в мае?

— Даст Бог, внуча, придем, конечно…

Литургия была торжественной. Пели монахи, горели свечи. Людей было очень мало. Монахи, насельники да группа паломников из Смоленска. Храм был очень красивым. Колонны поддерживали расписанные фресками потолки. Нюша, не отрываясь, рассматривала картины из жития святых. Справа от алтаря покоились мощи Герасима Болдинского.

— Бабушка, можно к мощам?

— Можно, приложись обязательно. Благодать великая от молитвенника за Смоленщину нашу.

Нюше было боязно, вдруг что-то не так сделает, не так подойдет. Бородатый монах с удивительно добрыми глазами почувствовал ее робость, улыбнулся:

— Не бойся, подойди! Батюшка Герасим детям особенно рад.

Нюша подошла, приклонила колени, зашептала сокровенное:

— Здоровья всем близким и счастья…

Тихонечко отошла, уступая место женщине в белом платке с малышом на руках…

Вышли из монастыря уже ближе к обеду. Время пролетело незаметно.

— Я, бабушка, и не заметила, как время пролетело.

— В храме всегда так. Время там останавливается, особенно, если суету отбросишь и научишься молиться сосредоточенно, не отвлекаясь. Единственное место на земле, где можно остановиться. Я поэтому из города уехала. Суета сует для меня — деревенского жителя была невыносимой.

А монастырь — корабль спасения в этом мире, наполненным суетой. Представляешь, Нюша? 15 монахов отмаливают человечество в Болдинском, отмаливает больных и страждущих. Ведь мы приходим с одной мыслью:

— Дай, Господи, дай, дай! Что просить? Надо покаяться, прости ты меня! Я тебя распинаю каждый день своими грехами, сколько ты терпеть меня будешь? А ты терпишь меня, все пойдем и все перед ним станем с ответом!

Суета сует, круговерть греха в природе, бежим из маршрутки в семейно-бытовую свору, по пути хапнул, обманул, осудил, оклеветал мимоходом — не заметил, зато к празднику купил кулич, освятил — успел! Ура! На Крещении в очереди отстоял за водой святой, принес домой в банке трехлитровой! Ура! И пробивается наша вера бледным цветочком сквозь асфальт, а важное, истинно вечное ускользает и просыпается только в храме! Душевная лечебница, другой мир.

— Я это почувствовала, бабушка. Тишина. Так хорошо, даже в город возвращаться не хочется.

— Здесь — свет мира, соль земли. А монахи — сердце христианства. Поэтому у них такие светлые добрые лица. Это великая миссия — отмаливать мир. Россия — могучая страна. Представляешь? Солнце всходит на Камчатке и там начинается Литургия, а потом она благодатным огнем идет на запад, час за часом выносится драгоценная Чаша из алтаря. Камчатка передает ее, а православные храмы Калининграда принимают, когда на Камчатке вечер…

— Получается, что в России воскресное богослужение не заканчивается почти целый день?

— Так. Жаль, не всегда мы это понимаем. Слаб человек, любить Бога можем, но только когда ничего не болит, ботинок не жмет, не жарко. И от мяса отказаться не могу, а на молитву и не собрался…

— У многих дела поважнее.

— Туда, в заоблачную келью

В соседство Бога скрыться мне

— Это чьи стихи?

— Пушкина.

— Здорово. Он тоже верил в Бога?

— Верил. Разве такие стихи может написать неверующий поэт? Да и неверующим поэт быть не имеет право.

— Почему? Ведь это дело свободного выбора?

— Если поэт берет буквы для своих слов из алфавита — это одно, а если из Азбуки — другое.

— Не поняла, бабушка, разница в чем. Везде буквы.

— Э! Нет. В алфавите — буквы, а вот в азбуке…

— Что в азбуке?

— За каждой буквой целый мир, светлый, Божественный.

— Как это?

— Помнишь? Аз, Буки, Веди?

— Да, и что?

— Я Бога ведаю.

— Я? В алфавите «Я» на последнем месте.

— Плохо. Человек — образ Божий! И ты, и я! Нельзя так к себе относиться.

— Но это гордыня!

— Нет. Я Бога ведаю! Там нет места гордыни.

— А дальше?

— Глагол Добро.

— Говори о добре?

— Верно. Помнишь, Александр Сергеевич?

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Это его завещание поэтам.

— Я слышала это стихотворение. Но то, что это написано буквами из Азбуки, не думала.

— То, что невозможно в миру, открывается в монастыре, приходит осознание: чего хочет Бог — того и я хочу, потому что нет ничего сильнее его любви…

* * *

Дом встретил теплом натопленной с утра печки.

— Давай чайку попьем, Нюшенька.

— Потом бабушка, у меня вдохновение, буду реферат писать.

— Чай то вдохновение спугнет разве?

— Спугнет, еще и как. Сытое брюхо к учению глухо!

— Это не про чай, я про чай в детстве слыхала от отца: корова то чай то пила, а брюхо то холодное.

— Ой, ты про отца, а я вспомнила. Давно спросить тебя хотела про ожерелье коралловое, старинное, мамино, оно ведь раньше твоим было?

— Да, и мне оно досталось от бабушки. Сколько себя помню, ожерелье это у нее в шкатулочке лежало. Когда я еще совсем девчонкой была, любила, как и все примерять, перед зеркалом красоваться. А бабушка мне говорила — береги, оно чудом сохранилось от ее бабки, и лет то ему очень много. Кораллы потемнели, замочек меняли уже много раз. Когда-нибудь и твоя внучка возьмет его из шкатулки, примерит перед зеркалом.

— Нюша села за стол, взяла ручку и стала писать:

Фёдор Конь.

Я долго думала, прежде чем написать этот реферат, искала материал в интернете, нашла очень много, но хочу начать просто своё. У меня такое чувство, что Фёдора Коня, вернее, Фёдора Савельевича, знаю давно — давно. Когда он со своим отцом только учился строительному делу — таких мальчишек на Руси было очень много. В те времена дети очень рано начинали трудиться по- настоящему. В кузнице рядом с отцом трудились его сыновья, бочки мастерили целыми семьями. Наверное, оттуда пошли фамилии, говорящие об этом. Люди спрашивали: «Чьи?» А им в ответ: «Кузнецовы!» Или, например, Бондаревы, или Плотниковы, или Горшковы. А Фёдор был Петров, но Конь к нему прилепилось из-за его недюжинной силы. Поэт Дмитрий Кедрин в своей поэме «Конь», вольно пересказывая легенду, писал:

Он был конем за силу прозван:

Мощь битюга играла в нем!

Сам царь Иван Васильевич Грозный,

Детину окрестил Конем.

И впрямь точна, хоть и не лестна,

К нему та кличка привилась.

Его взлохмаченная грива,

Точь-в-точь как у коня, вилась…

Я думаю, стройка в старину было делом нелегким. Это сейчас на строительную площадку подгоняют всякую технику, а тогда — основной инструмент — топор да руки. Избы рубили, складывали по бревнышку очень быстро, как конструктор. Детишки собирали мох, конопатили щели между бревнами. Здорово было все устроено, мох, сфагнум (мы учили по биологии) был бактерицидным, потому-то болели редко. Деревянная изба была экологически чистой. А самое главное в ней — печь. Она и кормила, и грела, и лечила и даже иногда служила банькой, правда, маленькой, особенно не развернешься, но помыться можно было. Печь была и яслями для малышей, и лежанкой для стариков. Глина, которой ее обмазывали, вытягивала все хвори. Вот на такой печи под бабушкины сказки росли целые поколения наших прапрапрабабушек и прапрапрадедушек. Правда, не всегда было так тихо да мирно. Врагов было на Руси всегда много.

Время, в котором жил Фёдор Савельевич, было смутным. Набеги поляков будоражили Русь, не давали покоя. Горели города и сёла, гибли люди, но только сила была небывалая, которая поднимала с колен — вера. Русь была православная. Молитва и труд помогали отстроить порушенное и жить дальше. Да еще любовь к красоте. Каждая вещь в доме с любовью была сделана — поэтому была красивой, живой.

В небольшое затишье, в 16 веке был установлен двенадцатилетний мир с Речью Посполитой. За это время надо было успеть укрепить главный бастион Руси на западных границах — град Смоленск. Решено было назначить главным зодчим смолянина, уроженца Дорогобужской земли, что прославлена была Болдинским монастырем, Фёдора Коня. Был он очень сильным и непокорным бунтарем. Не раз был бит Фёдор батогами прилюдно. Конечно, сведений о нем мало очень, многие детали из его жизни — сплошные догадки исследователей его биографии. Но то, что не баловала его судьба — это точно.

Рано остался сиротой, да еще пришлось бежать за границу от царского наказания. Факт этот не доказан, но где бы он так мастерски научился бы каменному делу? На Руси в те времена каменное строительство только начиналось, а он строил не просто крепко, но и очень красиво. Белый город в Москве был отстроен с такой душой! Красота невиданная, утверждали очевидцы. Жаль, не сохранилась до наших дней. Так что, поверим, что мастер усвоил секреты каменного строительства в Европе. Ему бы там и остаться, тем более итальянский мастер Барбарини души в нем не чаял, видел талант его бесценный. Фёдор Савельевич научился обжигать известь и делать кирпич. Эти знания потом и пригодятся ему при строительстве сначала Белого города в Москве, а потом крепостной стены в Смоленске. Белый город в Москве он строил, как песню пел. Башни из белого камня поднимались легко и узорчато. Однажды глянул Фёдор на свою работу и остался недоволен. Не то! Приказал порушить и перестроить. Узнал об этом царь — приказал высечь прилюдно батогами за разбазаривание государственных денег, целых пятьдесят ударов. Вот она — царская милость. Не раз потом будут «миловать» Фёдора, но всё стерпит. Есть версия, что после строительства Белого города в Москве он жил в Болдинском монастыре, более того, отстраивал его вместе с мастером Терентием. Имя его тоже упоминается в летописи 18 июня 1594 года. Он пожертвовал монастырю деньги на строительство. Я думаю, это те деньги, что ему заплатили за работу в Москве. Приехал он в монастырь еще и потом, что здесь работал его сын Мартын, который тоже занимался строительством. А из Болдина зодчего вызвали царской грамотой в Смоленск.

25 декабря 1595 года под благовест[77] колоколов прошел он по Днепровскому мосту и торжественно вступил в Смоленск, чтобы навсегда в нем остаться. Правящий архиепископ Феодосий благословил его на смоленское каменное «городовое дело».

Официально к подготовительным мероприятиям было приступлено зимой 1595 г. Царским указом 15 декабря этого года князю Василию Андреевичу Звенигородскому, Семену Владимировичу Безобразову, дьякам Поснику Шипилову и Нечаю Перфирьеву «да городовому мастеру Фёдору Савельеву Коню» предписывалось «ехати в Смоленск… делати… государеву отчину город Смоленск каменой». Отправиться в Смоленск руководители строительства были обязаны «наспех», а прибыть на место «в Рождество Христово, часу в третьем или в четвертом дни». Строительство велось быстрыми темпами, сроки поджимали, заканчивался двенадцатилетний мир с поляками, Смоленск нужно было укрепить во что бы это не стало. Казалось, это должна была быть задача государственной важности. Так и было. В это время запретили всякое каменное строительство на Руси, весь кирпич — плинфа, так он назывался, — шел на строительство. На этом забота царя заканчивалась. Денег на содержание строителей практически не поступало. Люди, согнанные со всей округи, валились с ног от голода, мора и побоев.

Труд был нечеловеческий. Фёдор, возмущенный положением строителей, подписался под челобитной царю Борису Годунову. Это был 1599 год, четвертый год строительства.

Опять он был нещадно высечен батогами перед растущей крепостной стеной на площади… Мастер 2 месяца пил и стену крепости, «выходящую к Литве… сделал худо». Его подручный А.Дедюшин о слабом участке стены знал, но исправить и не пытался. Это знание пригодилось ему потом — чтобы показать слабое место крепости воеводам польского короля Сигизмунда III. В Смоленске Фёдор Конь возвел могучую крепостную стену длиной в 5 км, толщиной в 5 м и высотой — 14 м. 38 башен высотой 22 м были главными оборонительными узлами крепости. Навесные бойницы, падающие решетки в проемах ворот, подъемные мосты, — все это делало ворота, ведущие в крепость, неприступными. Позади построенных стен Фёдор Конь сохранил валы старой крепости, образовав вторую линию укреплений.

Постройка этой крепости — видимо, вершина творчества Фёдора Коня. Имеющая общие черты с оборонительными сооружениями более раннего времени, крепость Смоленска отличалась от них самобытностью и оригинальностью архитектуры. Нигде не встречавшимися ранее особенностями этого величественного сооружения были трехъярусная система боя, подошвенные и средние бойницы которого мастер снабдил большими, не применявшимися ранее камерами, и богатое для крепостного сооружения декоративное убранство, среди которого особенно выделяются белокаменные ордерные порталы, вытесанные из блоков белого камня профилированные карнизные вставки и более развитые, чем в Пафнутьев-Боровском монастыре, кирпичные рамочные обрамления по краям бойниц, сближающие крепость с гражданскими зданиями. На современников и иностранцев эта крепость производила большое впечатление. Говоря о высоких качествах ее архитектуры и обороноспособности, они называли ее строителя не иначе, как опытным инженером.

Позднее архитектурные формы, свойственные для Смоленской крепости, в несколько иной трактовке были применены в крепости Борисова городка, которая создавалась в условиях быстрой ухудшавшейся обстановки на западе и представляла собой передовой форпост Можайска, прикрывавшего путь на Москву. Хронологически следующая за укреплением Смоленска, эта крепость также могла быть постройкой Федора Коня. Ею и закрывается, по существу, та творческая биография зодчего, которую мы можем воспроизвести сегодня. В период польской интервенции имя зодчего бесследно исчезает из документов также неожиданно, как неожиданно оно в них и появилось.

Конечно, изложенный путь деятельности Федора Коня очень несовершенен. В нем подлинные сведения переплелись с предположениями, которые сами по себе могут быть сомнительными. Однако надо надеяться, что кропотливые архивные и натурные изыскания других исследователей не только внесут в творческую биографию зодчего существенные коррективы, но и дополнят ее новыми сведениями, что даст возможность дописать ее незаконченные страницы. Но какими бы не были данные новых, не известных нам сейчас источников, даже и без них можно категорически заявить: несмотря на то, что исторические данные о Федоре Савельевиче Коне в настоящее время очень бедны и отрывочны, сквозь них четко проступает все же фигура крупного и эрудированного мастера, строительная деятельность которого была не только широкой и разнообразной, но и отличалась от деятельности других мастеров-строителей (в том числе и приглашенных из-за рубежа), работавших на Руси в то же время.

Нюша закрыла тетрадь и задумчиво посмотрела в окно. За окном шел снег. Белые пушистые снежинки- бабочки кружились на ветру. Всё. Вечером приедет папа и отвезёт её в Смоленск. И снова они будут ехать по старой Смоленской дороге, и снова встретит ее красное ожерелье крепостной стены, сияющее на белом снегу. Жизнь продолжается, пришивается крепкими нитками истории к прошлому, стирает невидимую грань между прошлым и будущим. Нюша подошла к зеркалу, подмигнула сероглазой девчонке в стареньком сарафанчике, с русой косой через плечо — своему отраженью из 16 века.

Как же здорово, что она может вот так прикоснуться к прошлому, заглянуть туда. А может, и нет его, прошлого? Всё, что в сердце — настоящее. Надо просто остановиться, всмотреться, вслушаться и сказать «спасибо», тихо, почти неслышно, ведь «спасибо» — это «спаси, Бог».

Слишком уверенное в себе человечество сначало пыталось построить Вавилонскую башню, развернуть реки вспять, порушить храмы, и, наконец, просто выбросить букву из Слова. А с ней и радость, и любовь, и счастье.

А нужно — то всего самую малость, или не малость? Сказать:

— Где не тебя, Господи — там пустота. Где Ты — там богатсво. Не страшны бури житейские, если Ты рядом. Кругом непогода, тьма, ужас, а в душе тишина и свет: там Христос! И сердце поёт: Аллилуйя!

Твоя любящая десница всюду хранит меня!

И холодной зимой я видела, как в лунной тишина вся земля тихо молилась тебе, облачённая в белую ризу, сияющую алмазами.

Я видела, как радовалось тебе восходящее солнце и хоры птиц гремели славу. Я слышу, как таинственно шепчет о Тебе лес, поют ветры, как проповедуют о тебе хоры звёзд в ночном небе:

— Слава Тебе, показавшему нам свет!

Смоленск, октябрь 2010 г.

Примечания

1

Опричный двор — одна из резиденций царя Ивана IV Грозного, центр образованного им опричного удела. Сооружён в 1565—67 за р. Неглинной (здесь и далее, кроме особо отмеченных — прим. автора).

2

Светлый праздник — Пасха Христова.

3

Юница — девочка-подросток.

4

Квашня — деревянная емкость, которую используют для замешивания теста. В квашне оставляют дрожжевое тесто, чтобы оно подошло.

5

Тын — ограждение, забор.

6

Стрельница — в древнерусской архитектуре — крепостная башня с площадкой для стрелков из лука. В отличие от других типов башен не имеет шатрового покрытия. Отводная стрельница — предмостная крепостная башня.

7

Однорядка (стар.) — верхняя широкая, долгополая одежда, без воротника, с длинными рукавами, под которыми делались прорехи для рук. О. шились из зуфы, сукна и др. шерстяных тканей; украшались кружевом, нашивками, образцами и золотыми строками.

8

Охальник — нахал, озорник.

9

Душегрейка, сшитая из неширокой полосы ткани с прокладкой из ваты или кудели, распашная, однобортная, застегивавшаяся сверху на один крючок.

10

Кутенок — щенок, собачонка.

11

Опри́чник — человек, состоящий в рядах опричного войска, то есть гвардии, созданной Иваном Грозным в рамках его политической реформы в 1565 году. Опричник — более поздний термин. Во времена Ивана Грозного опричников называли «государевыми людьми».

12

Батоги — палки или толстые прутья толщиной в палец с обрезанными концами, употреблявшиеся в XV–XVIII веках в России для телесных наказаний, вначале за мелкие провинности; а с XVII по решению суда. Битьё батогами считалось более легким наказанием, чем битьё кнутом. Различалось наказание простое и нещадное, когда число ударов не ограничивалось. Удары наносились как через платье, так и по обнаженному телу. Слово «батоги» встречается уже в «Русской Правде».

13

Тесовой — сделанный из теса, обшитый тесом (тесовая крыша, тесовые ворота). Тесинами называют в русской деревянной архитектуре тонкие доски, которые используют для кровли, стен, мостовой.

14

Бондарь — мастер, ремесленник, выделывающий бочки.

15

Путик — тропинка.

16

Саян — прямой сарафан из сатина, собранный в мелкую складку по спинке и бокам.

17

Купель — большой чашеобразный сосуд. Служит для проведения таинства крещения в христианской церкви. Купель может быть выполнена из различных материалов и играет важную роль в создании внутреннего убранства церковного помещения.

18

Чубит — таскает за чуб, обижает.

19

Подмастерье — в средневековых цехах ремесленник, не имевший собственной мастерской и работавший по найму у полноправного члена цеха — мастера. Проработав несколько лет у мастера, подмастерье сам становился мастером.

20

Утешный — то же, что утешительный. «Он одни слова утешные говорил мне».

21

Заутреня (ж.) — церковная служба до обедни, ранняя, утренняя, утреня. Заутренний — к заутрени относящийся.

22

Юнак — юноша.

23

Альняной — льняной, из льна.

24

Заместо — вместо.

25

Ляхи — поляки.

26

Пся крэв — польское ругательство.

27

Притулиться — припасть.

28

Вощаница — доска, покрытая воском, на которой обучались грамоте.

29

Колтки, колты — подвески к головному убору.

30

Зендянь лазорева — хлопчатобумажная ткань. Лазорева — голубая.

31

Свято — праздник.

32

Туесок — небольшой берестяной короб с крышкой. Классический туес имеет цилиндрическую форму, на его поверхности наносится резной узор, содержание которого обычно берётся из русских народных сказок, таких как «Три медведя», «Три богатыря».

33

Ярыжка — человек, выполняющий самую черную работу по двору и дому.

34

Скудельница — общее место погребения, общая могила. Ставились во время массовых бедствий.

35

Игумен — настоятель монастыря (греч. — предводительствующий) — название начальственного лица в монастыре, в древности всякого монастыря, по штатам 1764 г. в России — монастыря третьеклассного.

36

Роман Дмитрия Глуховского «Метро 2033»- главный бестселлер года, лучший фантастический дебют Европы.

37

Притча о воскресении Лазаря — очень значимая и в наше время история, так как свидетельствует о Великой Славе Бога.

38

Кряжистый — крепкий, плотный, толстый, похожий на кряж.

39

Дербень — грубый льняной холст.

40

Ива́н Купа́ла, также Ива́нов день — летний народный праздник языческого происхождения, называемый так у восточных и западных славян. Иванов день имеет старинную традицию празднования практически по всей Европе.

41

Снедать — вкушать пищу.

42

Чепела — прихватка для сковороды.

43

Скибица — краюха, кусок.

44

Жбан — небольшой сосуд для жидкостей с крышкой; бидон. Жбан используется для хранения всякого рода напитков, пива в домашних условиях. В основном используются деревянные жбаны.

45

Кра́сный у́гол (от ст. — слав. красьнъ — красивый, прекрасный) — часть жилого помещения, где установлена икона, либо домашний иконостас, а также сам этот иконостас.

46

Буцефа́л или Букефа́л (греч. Βουκεφάλας, букв. «бычьеголовый»; лат. Bucephalus) — кличка любимого коня Александра Македонского. Росинант — имя коня Дон Кихота.

47

Зипун (полукафтан) — в старину верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

48

Липень — июль. Другие названия — макушка лета, червенец, серпан, седмик, шерпен.

49

Опара — кулинарный термин, обозначающий смесь из дрожжей, разведенных теплой водой и заправленных сахаром с мукой до густоты сметаны.

50

Перун — в славянской мифологии самый знаменитый из братьев Сварожичей. Он бог грозовых туч, грома и молнии.

51

Клеть (ж.) — холодная половина избы, через сени; под нею подклеть; или омшеник, отдельная избушка для поклажи, без печи; чулан, амбар, кладовая; летом спят в клетях, там же устраивают новобрачных.

52

В эпоху Ренессанса жадных до денег людей называли рабами Мамоны. Слово «мамон» в просторечии получило значение: утроба, брюхо.

53

Лядащий — дурной, дрянной, непутный, нехороший, негожий, негодный, малогодный, неспособный.

54

Дородный — рослый, крупный, полный.

55

Алтын — старинная русская мелкая монета, а также единица денежного счёта. Первоначально равнялась 6 московским или 3 новгородским деньгам. С XVII в. алтыном стали именовать монету, которая по стоимости приравнивалась к шести московским деньгам (денгам) — серебряным монетам, имевшим хождение в Московском княжестве.

56

Гривною в древней Руси называлась единица ценности. Различаются три вида гривен: 1) кунная, 2) серебряная и 3) золотая.

57

Зело — наречие церковно-старославянское: весьма, очень, сильно, крепко, больно, дюже; много, название осьмой буквы церковной азбуки, см. земля.

58

Ош — левая рука

59

Светёлка — небольшая светлая комната в верхней части дома. Иначе — светлый чердак (сравн. светлица).

60

Подклет — нижний, нежилой этаж деревянного или каменного дома, предназначенный для хозяйственных нужд.

61

Воронцы (от воронка) — в деревянной архитектуре восточных славян — длинные и широкие доски, полки, расположенные вдоль стен или посередине (от печи) избы, на которых стояла посуда, утварь, можно было лежать и сидеть.

62

Дымник — деревянный дымоход с задвижкой в курных избах, куда уходит дым во время топки.

63

Скудельница (скудельня) — старинное название погоста или кладбища, происходящее от евангельского рассказа, по которому первосвященники, получив от Иуды обратно 30 серебреников, купили «село скудельниче в погребение странным» (Мф. 27:6–7).

64

Тыдень — неделя.

65

Колись — когда-то.

66

Крук — ворон.

67

Утекали — убегали.

68

Бобылка, бобы́ль — в Русском государстве XV — начала XVIII вв. одинокий крестьянин, не имеющий земельного надела (бестягольный, нетяглый, т. е. не несущий государственных повинностей).

69

Конюшина — клевер. Народные названия: белая кашка, белый клевер, дятлик, дятлина красная, красноголовка, клевер красный, красная коврига, лихорадочная трава, медовник, медовый цвет.

70

Кринка — высокий глиняный сосуд для молока.

71

192 кг. — Прим. книгодела.

72

Зендянь — льняная ткань.

73

Зразумей — пойми.

74

Поснедаете — поедите.

75

Повойник (волосник; подубрусник) — это старинный головной убор замужней женщины, который был известен уже в X веке.

76

Кружало — кабак.

77

Благовест — церковный звон, извещающий о начале богослужения. Производится одним большим колоколом, в отличие от трезвона и перезвона. — Прим. книгодела.

Content

Татьяна Анатольевна Харитонова
Задание на дом,
или
Реферат о Фёдоре Коне

От автора

Задание на дом, или Реферат о Фёдоре Коне

Примечания