Никита Филатов

Адвокат революции

Мужество — это когда заранее знаешь, что ты проиграл, и все-таки берешься за дело и наперекор всему на свете идешь до конца. Побеждаешь очень редко, но иногда все-таки побеждаешь… Только то, что мы были сметены за сто лет до того, как начали, еще не причина, чтобы не попытаться победить.

Харпер Ли. Убить пересмешника

Пролог

Вологодская ссылка, 1902 год

Русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе; вот почему Россия порождает столько революционеров; вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает в огромной части населения радость и сочувствие!

Из письма Исполкома «Народной воли» императору Александру III

Глубокой осенью на русском севере темнеет рано. Электрического освещения в Вологде еще не было, и потому на столе у начальника губернского жандармского управления уже который час горела керосиновая лампа. Мягкий свет этой лампы отражался в серебряном подстаканнике, в аксельбантах хозяина кабинета, в больших пуговицах и в погонах на кителе — а также в массивном, с орлами и пушками, приборе для письменных принадлежностей, который когда-то вручили ему сослуживцы при выходе из полка конной гвардии.

В те моменты, когда полковник Маньковский позволял себе откинуться на спинку кресла, пятно света выхватывало из полумрака парадный портрет Николая II, висевший напротив окна. лицо у государя-императора становилось при этом умное и усталое — такое, что даже могло показаться, будто давно уже он ничего хорошего не ожидает ни от верноподданных своих, ни от собственного недалекого будущего.

Полковник придвинул к себе очередной лист бумаги, исписанный аккуратным, старательным почерком:

Согласно словесному приказанию имею честь дополнительно донести вашему высокоблагородию о будто бы существующей колонии в г. Вологде неблагонадежных лиц.

В г. Вологде постоянно проживают 27 человек политических гласноподнадзорных, и 2 человека за студенческие беспорядки, и 26 человек политических негласноподнадзорных. Все эти лица имеют свой круг знакомств, но, согласно постоянному жандармскому наблюдении, эти лица большими группами сборищ не делают и, как видно из разговора прислуги означенных лиц и официальных, чтений вредного направления против правительства не бывает.

А. Богданова в числе поднадзорных нет, а ранее состоявший под негласным надзором Дмитрий Семенов-Богданов (помощник управляющего государственными имуществами) и жена его Анна Богданова с разрешения губернатора читают по воскресным дням в публичной народной бесплатной читальне. Читальня учреждена обществом «Помощь» с разрешения министра, для наблюдения за чтением постоянно посылаются в читальню жандармские унтер-офицеры, но никогда не замечали чтения вредного направления.

Врач Александр Малиновский, дворянин Анатолий Луначарский и бывший студент Николай Бердяев в своих квартирах никаких противоправительственных чтений не читают, но нередко бывают у негласноподнадзорного помощника присяжного поверенного Владимира Жданова, но и в квартире у названного лица никаких чтений вредного направления не замечали.

Вахмистр[1] Калагастов

— Александр Григорьевич, это какой такой Жданов? Не тот ли, которого…

— Так точно, ваше высокоблагородие. Этот самый и есть.

В Вологодском губернском жандармском управлении к вахмистру Калагастову почти все обращались по имени и отчеству. Эта исключительная для нижних чинов привилегия принадлежала ему в силу почтенного возраста и такой продолжительной выслуги лет, что представить ее было решительно невозможно. Некоторые офицеры при случае позволяли себе даже интересоваться у Александра Григорьевича, не знавал ли он лично кого-либо из наполеоновских гренадер, оказавшихся в здешних краях после Отечественной войны. На шутки подобного рода старый вахмистр не обижался и отвечал, что плененных французов, конечно же, не застал, но вот ссыльных участников польского мятежа помнит великолепно. Самолюбивый, скажем, был народ, горячий, с гонором, однако заведенный порядок вещей уважал, понимал, кто есть власть и какие пределы кому дозволяются!

«Не то что в нынешние времена», — добавлял Калагастов обычно, приглаживая седые, расчесанные по сторонам бакенбарды, обрамлявшие его вечно красную, будто распаренную, физиономию.

— Да, прескверный тогда анекдот с этим Ждановым приключился, — вздохнул полковник.

Как известно, после того как его сиятельство граф Муравьев, исполнявший дела вологодского губернатора, запретил ссыльным лицам встречать и провожать на вокзале и пристани своих товарищей, чинами полиции был произведен ряд преследований по отношению к ослушникам этого распоряжения. А спустя еще некоторое время его сиятельство изволили посетить театральное представление. Все-таки не Петербург — развлечений не так уж много. Да и то сказать…

В антракте граф зашел в театральный буфет, где уже находился присяжный поверенный Жданов в компании двоих ссыльных, неких Бориса Савинкова и Павла Щеголева, и велел принести себе бутылку шампанского. Жданов в ответ попросил подать ему три бутылки шампанского. Его сиятельство усмотрел в этом некую демонстрацию и немедленно, в крайней степени раздражения, отправился прямиком из театра в Дворянский клуб.

Спектакль вскоре закончился, и в тот же клуб — вполне вероятно, и не рассчитывая вовсе опять столкнуться с его сиятельством, — направился присяжный поверенный Жданов. Как член этого клуба он ввел в качестве гостей также обоих своих приятелей.

Ссыльный Савинков пришел в биллиардную комнату и, видя, что стол уже занят, записал себя на доске кандидатом. В этот момент в биллиардную вернулся граф Муравьев, но, заметив там Савинкова, возмущенный, бросил игру. И направился в буфет клуба, где потребовал себе порцию наваги. Однако в буфете графу, как назло, сообщили, что последняя порция наваги отдана сидящему по соседству господину, который оказался… ссыльным Щеголевым. Тут его сиятельство окончательно убедил себя, что политические ссыльные между собой сговорились его всячески преследовать, и посчитал за лучшее оставить клуб.

На другой же день из канцелярии губернатора был направлен запрос в администрацию Дворянского клуба: на каком основании ссыльные лица у них вообще появляются? Пришло также предписание об исключения из числа членов клуба присяжного поверенного Жданова.

Предписание это должно было рассматриваться на общем клубном собрании, назначенном администрацией через неделю. Но его сиятельство не изволили дожидаться и своими правами просто-напросто закрыли Дворянский клуб. Предводитель дворянства отправился с жалобой в Петербург, а стараниями газетчиков история эта приобрела нежелательную огласку, так сказать, сатирического характера, натворив много шума не только в губернии, но и далеко за ее пределами.

— Давайте, Александр Григорьевич, что вы там еще принесли…

Вахмистр сделал два шага к письменному столу и положил перед начальником управления несколько папок с казенным двуглавым орлом. При этом на сапогах Калагастова мелодично звякнули кавалерийские шпоры, а свет керосиновой лампы скользнул по мундиру, украшенному большой медалью «За усердие».

— Жданов Владимир Анатольевич, тридцати трех лет, из дворян Рязанской губернии. Отец — мировой посредник, мать — помещица. Братья, сестры… так, особые приметы… — полковник перевернул лист. — Состоит в браке, дети…

Согласно учетному формуляру и справке из Департамента, которые имелись в личном деле, после окончания гимназии в Рязани господин Жданов поступил на юридический факультет Московского университета. Продолжил образование на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, опять возвратился в Московский университет, где окончил весь курс дисциплин. А вот экзамены и диссертацию на кандидата прав защитил отчего-то в Юрьеве[2]. Даже тема диссертации имелась: «Система наказаний в русском праве XVII века и в законодательстве Петра великого».

Любопытно…

Да, вот! Член студенческих революционных кружков, вступил в партию «Народного права». Арестован в ноябре девяносто пятого года, сразу по получении юридического диплома, и выслан в Вологодскую губернию. Сначала устроился столоначальником в управе города Грязовца, затем помощником присяжного поверенного при окружном суде, а с нынешнего апреля — присяжный поверенный в Вологде. Ни в чем предосудительном замечен не был. Однако, по сообщениям агентуры, поддерживает весьма тесные отношения с кругом лиц из числа политических ссыльных самого разного толка. В настоящее время находится под негласным надзором полиции…

Полковник отложил в сторону папку с делом, лежавшую сверху, и открыл следующую:

— Луначарский Анатолий Васильевич, двадцати шести лет…

В секретном отношении, адресованном полицмейстеру, указывалось, что «…начальник Киевского губернского жандармского управления от 12 сего января за № 183 сообщил о разрешении им состоящему под особым надзором полиции в селе Полотняный Завод Калужской губернии дворянину Анатолию Васильевичу Луначарскому переехать на жительство в г. Вологду».

Вследствие этого вологодскому полицеймейстеру было предписано учредить за Луначарским, как только он прибудет в Вологду, особый надзор.

Пролистав еще несколько документов, полковник остановился на копии письма из Министерства юстиции на имя его превосходительства министра внутренних дел Плеве: «Государь император по всеподданнейшему докладу моему обстоятельств дела о дворянине Анатолии Луначарском, обвиняемом в государственном преступлении, в 15 день мая 1902 года высочайше повелеть соизволил разрешить настоящее дознание административным порядком с тем, чтобы выслать Анатолия Луначарского под гласный надзор полиции в Вятскую губернию на два года…».

Никуда, впрочем, дальше Вологды ссыльный так и не выехал. Как следовало из дальнейшей переписки между министерствами, «на основании высочайшего повеления, дворянин Анатолий Луначарский, проживавший в с. Кувшинове Вологодской губ., подлежал за противоправительственную пропаганду среди рабочих высылке под гласный надзор полиции в вятскую губернию сроком на два года. Но ввиду предоставленного медицинского свидетельства заведующего Вологодской лечебницей для душевнобольных о том, что названное лицо, страдающее тяжелой формой неврастении, нуждается в постоянном и внимательном наблюдении со стороны врача-специалиста, ему было разрешено временное пребывание в Вологодской губернии. В ноябре с. г. Луначарский, указывая, что здоровье его все еще не поправилось, обратился с ходатайством о разрешении ему остаться в Вологодской губ. до истечения определенного ему срока надзора полиции…».

Начальник губернского управления тяжело вздохнул и пробежался взглядом по строчкам агентурного сообщения, аккуратно подшитого в самом конце дела: «Поведения неодобрительного. Ведет знакомство со всеми поднадзорными и покровительствует им. В бытность в г. Вологде был замечен в тесном общении с рабочими Вологодского казенного винного склада, которые под влиянием его, Луначарского, начали вести себя неспокойно».

Хозяин кабинета поднял глаза на жандармского вахмистра:

— Вы тут пишете, что господа поднадзорные на квартире у Жданова ничего против правительства не читают и ни о чем предосудительном не говорят…

— Так точно, ваше высокоблагородие! — старый служака старательно вытаращил глаза и подобрал живот, как он это делал обычно, если чувствовал в поведении или в голосе начальства хотя бы намек на неудовольствие.

— А о чем же они между собой говорят, Александр Григорьевич?

— Со слов домашней прислуги, ваше высокоблагородие, по большей части они про деньги разговаривают.

— Про деньги? — приподнял брови полковник Маньковский.

— Про капиталы, — уточнил Калагастов. — Прислуга сама видела, что у них даже книга такая имеется. Какой-то немец написал.

— Маркс?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие.

— Господи, прости меня, грешного… — полковник истово перекрестился на икону, висевшую в красном углу кабинета, чтобы только не выругаться.

Нет, скажите на милость, ну каково? С кем прикажете государственные устои самодержавия оберегать? С полуграмотными городовыми, с вечными пьяницами филерами или с чинами жандармского управления, которые даже про «Капитал» Карла Маркса не слышали никогда?

— Ладно, ступайте, Александр Григорьевич. И велите там принести мне сегодняшние городские газеты. И чаю горячего.

— Как обычно, ваше высокоблагородие?

— Как обычно, — подтвердил полковник.

Начал он с официальных и респектабельных «Вологодских губернских ведомостей». Потом просмотрел «Вологодский листок объявлений» и напоследок внимательно, от первой до последней полосы, изучил свежий выпуск «Северного края», который придерживался так называемого либерально-демократического направления. Оттого что газеты пришлось читать при скупом желтом свете керосиновой лампы, у Николая Петровича под конец даже заболели глаза.

Встав из кресла, начальник жандармского управления подошел к окну и дотронулся до прохладного края шелковой шторы. За окном кабинета царили густые недобрые сумерки.

«Надо же, — подумал он, — электрического освещения в городе нет, а свобода печати — пожалуйте!»

Полковнику Маньковскому совсем недавно исполнилось шестьдесят лет, и ни во внешности, ни в судьбе его не было ничего примечательного. Происходил он из небогатой семьи, с отличием окончил юнкерское училище и попал служить в конную гвардию. Немного повоевал на Балканах, получил даже Анну за храбрость[3], но через какое-то время вынужден был оставить полк по причине стесненного материального положения.

В Отдельный корпус жандармов Николай Петрович попал, можно сказать, по протекции — годом раньше туда перевелся его старший товарищ, штаб-ротмистр, неудачно свалившийся с лошади на маневрах и признанный непригодным для гвардейской кавалерии.

Как оказалось, переходя на новое поприще, офицеры-жандармы формально числились на военной службе, однако обратного пути в полк для них уже не было. Тем не менее они почти никогда не снимали знаки своих кадетских корпусов, юнкерских училищ и бывших полков…

— Николай Петрович?

— Слушаю вас, — обернулся полковник.

— К вам господин Брянчанинов, — доложил дежурный офицер, звякнув кавалерийскими шпорами.

— Который?

— Писатель. — Произнося это, дежурный позволил себе едва заметную улыбку.

— Пусть подождет, — распорядился начальник жандармского управления. — Он ведь курит, по-моему? Предложите ему, ну, допустим, сигару… или еще что-нибудь…

Вообще-то за годы службы на русском севере Николай Петрович успел полюбить Вологду. Очень тихий, уютный и богобоязненный город с живописными набережными и неисчислимым многообразием храмов, церквей и часовен…

Больше века назад по указу Правительствующего сената здешние власти приняли постановление о сооружении каменных мостовых и о запрещении устройства мостовых бревенчатых. Каждому въезжающему в Вологду предписывалось платить специальный мостовой налог — либо деньгами, либо камнями для замощения улиц.

Улицы эти, как правило, были немноголюдны. В центре города, на Кирилловской, Гостинодворской или Московской, днем еще наблюдались определенные признаки человеческого движения и общественной жизни, однако на окраинах царила тишина, особенно зимой. Обыкновенными были здесь переулки — покрытые грязью, кривые и темные, на которых в распутье запросто могла застрять телега или пролетка. Расшатанные деревянные мостки, перекинутые вдоль домов, обывательский скот и утки, плавающие в лужах, разросшихся после дождей…

Впрочем, славился город по праву обилием зелени в летнюю пору, великим множеством садов, бульваров и аллей, а также уютными особняками в старом стиле, с высокими окнами, мезонином и колоннами, покрашенными в белый цвет. И особенно хороша была Вологда, когда еще только собирался пойти июньский дождь — теплый, парной, туманный, от которого густо темнели березы.

По всеобщему мнению, вологжане от бойких соседей из Ярославля или Архангельска отличались спокойствием, рассудительностью и миролюбием. Чиновники средней руки пили горькую по домам, музицировали или играли в карты. Мелкие лавочники и приказчики вечерами сидели в трактирах, гарнизонные офицеры ухаживали за барышнями и стреляли на пикниках по бутылкам. Фабричный люд тоже, наверное, находил для себя какие-то развлечения — но по этому поводу вологодские обыватели знали не много, да и не слишком-то интересовались.

Если бы еще не ссыльные, не политические…

Здешний край видел их многие тысячи, не считая тех, кто направлялся этапом в уездные северные города и Архангельск. Или, наоборот, возвращался из ссылки. В количественном отношении их присутствие могло сравниться только с бескрайними сибирскими просторами, поэтому не случайно вологодскую губернию так и называли: «подстоличной», «придворной» Сибирью.

Вологодская ссылка имела какие-то свои, складывавшиеся столетиями, писаные и неписаные традиции, правила поведения, обычаи. Однако в последние несколько лет буквально на глазах офицеров жандармского управления вокруг политических ссыльных образовался дух какого-то прямо-таки безмерного либерализма и вседозволенности! Что уж там говорить, если в земстве, особенно среди служащих земской губернской управы, считается признаком хорошего тона всячески покровительствовать поднадзорным и ссыльным. А задает тон такому непозволительному поведению не кто иной, как председатель губернской земской управы господин Кудрявый, который и сам состоит под негласным надзором полиции. Стремление разного рода неблагонадежных лиц попасть в Вологду, как вполне достоверно было известно полковнику, объяснялось легкостью верного заработка в местной губернской земской управе при поддержке вышеупомянутого председателя ее Кудрявого. Дошло до того, что, принимая на службу исключительно противников существующего государственного устройства, Кудрявый сделал почти невозможным доступ туда лиц, не скомпрометированных в политическом отношении!

Ввиду этого местные ссыльные находили возможность вполне игнорировать распоряжения губернской власти. Не желая подчиняться обязательным требованиям надзирающих органов, лица эти были высылаемы из Вологды в отдаленные уезды. Но на практике, едва отъехав сорок верст от города, они, наподобие упомянутого сегодня господина Луначарского, фиктивно заболевали и получали в земской больнице свидетельство от врача, который, по его же словам, не имел возможности поступить иначе, рискуя потерять место…

В сущности, ненормальный режим касательно политических ссыльных установился еще в бытность старого губернатора. Оказывая всевозможные послабления, его превосходительство даже изъявлял пожелание некоторым чинам губернской администрации и полиции ни в чем не стеснять ссыльных. Все просьбы последних о переводе из дальних уездов в Вологду исполнялись без отказа, ввиду чего в городе обосновалось почти взрывоопасное количество неблагонадежного элемента. Более того, частые отдельные требования, поступавшие в адрес полковника из других жандармских управлений, с достаточной очевидностью указывали на непрерывную тайную связь между местными ссыльными и их единомышленниками в других городах…

Николай Петрович отошел от окна и вернулся к столу. Взял секретное донесение престарелого вахмистра. Господи, с кем работать приходится…

Неужели так трудно было заглянуть в картотеку жандармского управления, чтобы понять, что загадочный «А. Богданов», который так интересует Департамент, и врач по фамилии Малиновский — это одно и то же лицо?

Часть первая

Глава первая

Санкт-Петербург, 1905 год

Христос, Христос! Слепит нас жизни мгла.

Ты нам открыл все небо, ночь рассеяв,

Но храм опять во власти фарисеев.

Мессии нет — Иудам нет числа…

Мы жить хотим! Над нами ночь висит.

О, неужель вновь нужно искупленье,

И только крест нам возвестит спасенье?..

Христос, Христос! Но все кругом молчит.

Иван Каляев, террорист

Подошедшая к столику барышня была очень юной и даже, пожалуй, красивой. Бледность ее кожи оттеняли большие глаза и иссиня-черные волосы, аккуратно уложенные в bouffant[4], в точности как на модных гравюрах известного иллюстратора Чарльза Гибсона. Очень строгое темное платье с белым кружевным воротничком; из украшений одна только брошь — хоть и недорогая, но очень приличная…

— Вы — присяжный поверенный Жданов?

Совершенно верно, сударыня, — Владимир Анатольевич приподнялся со стула. — Чем могу служить?

— Вы — подлец и мерзавец!

— Простите, сударыня?

— Только недостойный человек способен защищать от правосудия грязных насильников, убийц и погромщиков!

Несколько долгих, бесконечно томительных мгновений прекрасная барышня простояла, не двигаясь, в ожидании, очевидно, какой-то реакции. Не дождавшись, она еще раз смерила Владимира Анатольевича уничижительным взглядом и направилась обратно, к своему столику, за которым ее поджидала компания единомышленников.

Компания эта, из четырех человек, встретила героиню аплодисментами.

Громче всех бил в ладоши высокий прыщавый юнец в студенческой тужурке. Не отставал от него также тип с большим носом, у которого из-под расстегнутых пуговиц косоворотки выбивалась наружу густая кавказская поросль. Другой их приятель, тщедушный и лысоватый, в пенсне, тоже хлопал — однако чуть-чуть осторожнее, с некоторой оглядкой на официантов. Вместе с мужчинами, едва ли не в одну силу с ними, аплодировала своей подруге еще одна особа дамского пола — совершенно невыразительное создание с круглым лицом засидевшейся в девках поповны.

— Прикажете-с вызвать городового? — склонился над ухом Владимира Анатольевича возникший, как из-под земли, распорядитель.

Обычно знаменитая кондитерская Кочкурова на итальянской улице, куда присяжный поверенный Жданов привел на завтрак своего приятеля, весьма дорожила своей репутацией, обслуживала только приличную публику и никаких нарушений порядка по отношению к посетителям не допускала.

— Не надо, голубчик. Пустое… — Владимир Анатольевич сделал жест, будто бы отгоняя от себя насекомое. После чего посмотрел на встревоженное лицо гостя, Виктора Андреевича Кудрявого, приехавшего в Петербург из Вологды по делам земства:

— Да вы кушайте, кушайте, Виктор Андреевич. Здесь прекрасно готовят суфле!

— Благодарствуйте… — усмехнулся Кудрявый. — Интересно, я вижу, в столице живется.

— Хорошо хоть по физиономии не размахнулась. Или еще чего похуже…

— Похуже?

Виктор Андреевич был на десять лет старше своего приятеля, однако выглядел ему вполне ровесником. Происходил Кудрявый из старинного дворянского рода, окончил когда-то юридический факультет Петербургского университета, но карьеры не сделал — в скором времени его выслали за антиправительственную деятельность в город Грязовец Вологодской губернии. По окончании срока решил на берега Невы не возвращаться, много работал на ниве общественности, избран был председателем сначала уездной, а потом и губернской земской управы…

С молодым ссыльным Ждановым он сошелся на почве решительного совпадения взглядов на отечественную юриспруденцию и на ее роль в будущем переустройстве России. И поэтому, именно благодаря покровительству Виктора Андреевича, молодой юрист был зачислен сначала столоначальником в управе Грязовца, затем стал помощником присяжного поверенного при Вологодском окружном суде, а под самый конец ссылки — присяжным поверенным.

Виктор Андреевич, имевший в губернии благодаря своей деятельности широчайший круг разнообразных знакомств, оказал молодому коллеге-юристу поддержку на первых судебных процессах, в которых тот принял участие — в Великом Устюге, Тотьме, Кадникове, Вологде и Грязовце. Однако после того как отбывший свой срок наказания Жданов с позволения полицейского департамента окончательно перебрался из северных краев в Первопрестольную, чтобы вступить в число присяжных поверенных округа Московской судебной палаты, они больше так и не встречались.

Впрочем, приятели с той поры состояли между собой в переписке и уговорились встретиться, когда оба окажутся в Санкт-Петербурге…

— А вы как себе думали, любезный мой Виктор Андреевич? Вон, того же Крушевана, к примеру, вообще ножом порезали. Едва не до смерти.

— Какого Крушевана? — не понял земский председатель.

— Редактора газеты «Бессарабец». Из-за которого, собственно, все и началось…

— Видите ли, дорогой Владимир Анатольевич, — Кудрявый посмотрел на собеседника, стараясь подобрать необходимые слова, — вследствие прямого запрета правительства в нашей прессе, как известно, почти не писали про судебный процесс по делу о Кишиневском погроме. Обвинительный акт в России так и не был опубликован, напечатали его только за границей, по-моему, в Штутгарте…

— Да, приказано было конфисковать даже брошюры с проповедями православных иерархов, Иоанна Кронштадтского и епископа Житомирского Антония, которые обратились к пастве с осуждением погромщиков.

— Вот именно. Поэтому все, что я знаю, почерпнуто из нелегальной литературы и из иностранных газет, которые в Вологду к нам попадают нечасто и нерегулярно. Но когда я услышал, что вы приняли на себя по этому делу защиту некоторых активных погромщиков… — Виктор Андреевич отложил нож и вилку. — Не обижайтесь на меня, право слово, но такого поступка от вас — именно от вас, Владимир Анатольевич! — никто не ожидал.

Присяжный поверенный Жданов пожал плечами:

— Меня назначили.

Государственная ангажированность присяжных поверенных обеспечивалась в России не только присягой, в которой они обязывались сохранять верность государю императору, но и порядком комплектования адвокатуры. Состав присяжных поверенных контролировался Судебной палатой округа, при которой создавался Совет присяжных поверенных, чья деятельность также была поднадзорна Судебной палате. Совет, помимо прочего, рассматривал вопросы приема и отчисления, а также устанавливал очередность «хождения по делам лиц, пользующихся на суде правом бедности» и по делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними лицами, независимо от желания самих несовершеннолетних, а также их родителей или попечителей. Таким образом, формальное отсутствие административных отношений между адвокатом и государственной властью в реальности компенсировалось дисциплинарной практикой Совета присяжных поверенных.

— Но вы ведь могли уклониться?

— Да, в сущности, мог. Но не захотел.

— Простите великодушно, Владимир Анатольевич, однако я вас не понимаю.

Прыщавый студент за дальним столиком произнес что-то, видимо, в высшей степени остроумное и язвительное. Что-то такое, из-за чего вся компания молодежи громко расхохоталась, не переставая при этом разглядывать Жданова и его собеседника.

— Хорошо, — почти шепотом произнес присяжный поверенный, заглянув на дно пустой кофейной чашки. — Хорошо. Давайте я вам расскажу, как было дело?

— Я не настаиваю. Если это вам по какой-то причине неловко…

— То, что случилось в Кишиневе, по природе своей противно человеческому естеству. И тем не менее. Как известно, за два месяца до погрома в Дубоссарах сначала исчез, а потом был найден убитым четырнадцатилетний подросток. Ежедневная кишиневская газета «Бессарабец», возглавляемая неким господином Крушеваном, сразу же стала печатать и перепечатывать разного рода слухи и версии, будто это ритуальное убийство, совершенное евреями. Например, сообщалось, что труп якобы найден был с зашитыми глазами, ушами и ртом, с надрезами на венах и следами от веревок на руках. Или было написано, что один из убийц, ортодоксальный иудей, уже пойман и рассказал о деталях преступления… — Владимир Анатольевич жестом поманил официанта, показав ему на пустую кофейную чашку.

Виктор Андреевич молча слушал рассказ приятеля.

Настоящие преступники, родственники мальчика, зарезавшие его из-за наследства, были найдены позднее. Но еще до того, по требованию следователя, почти сразу установившего отсутствие ритуального характера убийства, газете «Бессарабец» пришлось опубликовать официальное опровержение напечатанных ранее домыслов. Приводились там и результаты вскрытия, показавшего, что подросток погиб от множественных колотых ран, а не от кровопотери, и подтвердившего отсутствие надрезов, швов на глазах и тому подобное. Опровержение помогло прояснить обстановку, но не успокоило население — многие обыватели посчитали его попыткой скрыть правду. Более того, агентами охранки был запущен по городу слух, будто царь лично издал секретный указ, разрешающий грабить и избивать евреев в течение трех дней после Пасхи. А за неделю до праздника в общественных местах города появились и листовки такого же содержания.

Присяжный поверенный дождался, пока официант отойдет от стола, и продолжил:

— И вот в воскресенье днем из толпы, собравшейся на площади, полетели первые камни в прилегающие еврейские дома, началось разорение лавок и магазинов…

— А что же городские власти?

— Полиция сразу арестовала шестьдесят человек. На улицы вывели воинские патрули из гарнизона, так что к вечеру все затихло, и ночь прошла спокойно. Но вот на следующий день началось нечто страшное… — Владимир Анатольевич сделал большой глоток кофе. — только представьте себе! До половины четвертого пополудни озверевшие толпы с окраин практически безнаказанно врывались в дома, убивали, насиловали, поджигали. Потом только солдатам раздали патроны и разрешили стрелять в негодяев. Погром подавили буквально за считанные минуты. Но к этому времени уже погибли сорок девять человек, почти шестьсот было ранено и покалечено, пожар уничтожил треть всех кишиневских домовладений…

— Цифры можно считать достоверными?

— По суду прошло сорок два трупа, из которых еврейского населения — тридцать восемь. У всех убитых найдены были повреждения, причиненные тяжелыми тупыми орудиями: дубинами, камнями, лопатами, у некоторых же острым топором. Многие из несчастных, которые остались в живых, были тяжело изувечены, женщин зверски насиловали на глазах у мужей…

— Огнестрельные раны? — над чем-то задумался председатель земской управы.

— Нет, таковых предварительным следствием обнаружено не было. Хотя в обвинительном акте указывалось, что евреи якобы стреляли в погромщиков из револьверов и ружей.

— И никого из них не привлекли к суду?

— Ни единого человека. Потому что это такой же бред прокуратуры, как и утверждение, что некие лица плескали в погромщиков из окон концентрированной серной кислотой.

— А сколько же всего народу проходило по делу? — поинтересовался Виктор Андреевич.

— Поначалу — свыше восьмисот человек, но суду оказалось предано меньше. Почти две с половиной сотни были освобождены от следствия и суда по недоказанности обвинения, многие получили судебные решения за мелкое хулиганство. В сущности, подследственных с серьезными обвинениями привлекли всего около сотни, однако из них только тридцать шесть обвинялись в убийствах и насилиях.

— А по окончательному приговору — сколько из них осуждено?

— Осуждены к тюрьме и каторге двадцать пять человек, остальные оправданы.

— Включая, насколько я слышал, и вашего подзащитного?

— Совершенно верно, — вздохнул присяжный поверенный. За дальним столиком все та же компания передовой молодежи принялась самозабвенно, на весь зал кондитерской, торговаться с официантом по поводу счета за чай и пирожные.

— На чем вы строили защиту, Владимир Анатольевич? — скорее из вежливости, чем из профессионального интереса, спросил земский деятель, в прошлом юрист.

— Не важно, — поморщился Жданов. — Намного важнее, милейший мой Виктор Андреевич, что уже в ходе судебного следствия появились вполне обоснованные подозрения, будто погром в Кишиневе был подготовлен и организован непосредственно Охранным отделением в лице ротмистра барона Левендаля. В ином случае отчего это будущие активные погромщики вдруг заволновались и как по команде стали собираться вместе? Неужели стихийно, и никто им заранее не указал ни времени, ни места, ни цели сбора? Во всяком случае, все это явно готовилось заранее, изо дня в день, на виду у губернатора, у жандармов, у местной полиции…

Кажется, молодежь все же наскребла по карманам какую-то мелочь и заплатила по счету. Во всяком случае обе девицы в сопровождении своих кавалеров вышли из-за стола, чтобы гордо проследовать к выходу. Остающихся в зале посетителей, включая Жданова и его собеседника, они не удостоили даже прощального взгляда.

Присяжный поверенный между тем продолжал:

— Адвокаты, участвовавшие в судебном процессе, не согласились ни с выводами и содержанием обвинительного акта, ни с решением суда. Они считали, что основные подстрекатели и участники погрома так и не были привлечены к суду, а количество осужденных не соответствовало масштабам преступления. Они требовали назвать виновниками погрома высокопоставленных царских чиновников, которые либо бездействовали, либо открыто помогали погромщикам. Потому что такая дьявольская затея, как погром, никогда не имела бы места, если бы она не была задумана в Департаменте полиции и не выполнялась по приказу оттуда.

— Ну, на это при нашем самодержавном режиме надеяться просто наивно, — покачал головой Виктор Андреевич.

— В конце концов из всех чиновников от должности отказался только губернатор. И, конечно же, господин прокурор нашел все обвинения против жандарма Левендаля несостоятельными, а про явного провокатора Крушевана и вовсе не вспомнил! Защита потерпевших пыталась сослаться, к примеру, на текст письма министра внутренних дел Плеве к кишиневскому губернатору. Но правительство только и нашлось, что отмахнуться лаконичным небрежным опровержением. Да и то лишь на девятый день после сенсационной публикации этого письма в «Таймс». А вместо следствия о распространении «заведомой фальшивки», которого следовало бы ожидать, и привлечения виновных в клевете к ответственности, просто выслало английского корреспондента за границу. Но, по моему мнению, это и не суть важно — писал что-то Плеве или не писал. Он вполне мог все, что требовалось, и по телефону сообщить. Вон, даже в обвинительном акте сказано было: «По телефону вызывали военные наряды».

— Значит, и вы все-таки допускаете, что к организации погрома было прямо причастно правительство?

— Нет, пожалуй. — Прежде чем ответить на этот вопрос, Владимир Анатольевич выдержал довольно длительную паузу. — Во всяком случае в ходе судебного следствия этому не было обнаружено прямых доказательств. Поэтому я лично полагаю, что речь должна идти скорее о наступившем параличе существующей власти, о ее политическом безволии. О постыдной недееспособности самодержавия защитить своих подданных. Вины правительства вполне достаточно уже и в том, что оно не справилось вовремя.

— Ну, мой друг, вам, конечно, должно быть виднее.

Жданов сразу почувствовал некоторое отчуждение в голосе собеседника и поторопился продолжить:

Знаете, дорогой мой Виктор Андреевич, я ведь ничуть не жалею, что принял участие в этом процессе. Я столько понял для себя про наше российское правосудие, я познакомился с такими адвокатами… Гольдштейн, Зарудный, Кальманович, сам Карабчевский, Сахаров — это же выдающиеся судебные ораторы, цвет адвокатского сословия, люди высочайшей профессиональной культуры. Это подлинные защитники правды и справедливости! Как вы сами, наверное, понимаете, они натолкнулись на такие трудности со стороны суда, которые лишали их почти всякой возможности свободно и по совести защищать интересы своих клиентов. Но, тем не менее, эти люди выстояли до конца, и никто не осмелится упрекнуть их в обратном…

* * *

Всего несколько дней назад по Неве прошел последний, запоздалый лед из ладожского озера.

«Минута, когда заключенный увидит затворившуюся за ним дверь, производит на человека глубокое впечатление, каков бы он ни был — получил ли воспитание или погружен во мрак невежества, виновен или невиновен, обвиняемый ли он и подследственный или уже обвиненный. Это уединение, вид этих стен, гробовое молчание — смущает и поражает ужасом. Если заключенный энергичен, если он обладает сильной душой и хорошо закален, то он сопротивляется и спустя немного просит книг, занятий, работы…»

Владимир Анатольевич поправил поднятый воротник пальто и перевернул страницу.

«…Если заключенный — существо слабое, малодушное, то он повинуется, но незаметно делается молчаливым, печальным, угрюмым; скоро он начинает отказываться от пищи и, если он не может ничем заняться, то остается неподвижным долгие часы на своем табурете, сложив руки на столе и устремив на него неподвижный взор. Смотря по степени его умственного развития, смотря по его привычкам, образу его жизни и нравственной конструкции, мономания принимает в нем форму эротическую или религиозную, веселую или печальную. Все это заставляет нас принять следующее положение: келейное содержание содействует более частому развитию сумасшествия».

Присяжный поверенный Жданов закрыл книгу, достал из портсигара папиросу, после чего попытался прикурить. Удалось это ему не сразу — сырой ветер с Ладоги погасил подряд несколько спичек, пока, наконец, Владимир Анатольевич не выпустил изо рта первую порцию ароматного дыма.

Мощные башни крепости, выстроенной в самом истоке Невы, видны были издалека. И еще лучше с пристани виден был водораздел между Ладожским озером и вытекающей из него рекой, которую остров и крепость делили на два мощных, не замерзающих даже зимой рукава.

— Ну, и где же обещанная переправа, любезнейший? — недовольно поинтересовался Жданов.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие. В скором времени будет, — заверил его полицейский урядник, дежуривший весь этот день на берегу. — Папироской не угостите?

— Прошу, прошу, любезный… Угощайтесь.

Про Шлиссельбургскую крепостную тюрьму с достоверностью мало что было известно. Да и те небогатые сведения, которые можно было почерпнуть из трудов по истории и художественных произведений, относились ко временам, удаленным от нынешних на вполне безопасное для царского правительство расстояние.

За свою многовековую историю крепость много раз переходила из рук в руки, однако с возведением Петропавловской цитадели и со значительным удалением северо-западных границ империи ее военное значение постепенно утратилось. Зато старинный замок стал идеальным местом для того, чтобы российские самодержцы могли надежно упрятать в нем врага или соперника, и в это же время держать его под рукой. В свой черед в Шлиссельбурге находились в заточении царевна Мария Алексеевна, дочь царя Алексея Михайловича, и Евдокия Федоровна Лопухина, первая жена Петра I. При Бироне в государевой тюрьме пытали и казнили четвертованием князей Долгоруких, при Елизавете Петровне здесь были заточены раскольники, а потом и сам Бирон с семейством, и, наконец, совершенно безвинный, несчастный государь Иоанн Антонович.

После событий на Сенатской площади так называемый Секретный дом шлиссельбургского замка стал местом заточения декабристов — Ивана Пущина, Вильгельма Кюхельбекера, братьев Бестужевых, Александра Поджио и других. Три года провел здесь кумир бунтующей молодежи Михаил Бакунин, много больше — участники польских восстаний. Однако уже в 1869 году все содержавшиеся в крепости политические заключенные были вывезены и распределены по центральным тюрьмам России. Шлиссельбург превратился в военно-исправительные арестантские роты, а еще через десять лет — в дисциплинарный батальон.

А в начале восьмидесятых решено было вновь вернуть Шлиссельбургу утраченный статус. Взойдя на престол после смерти отца, убитого террористами, император Александр III распорядился построить в Шлиссельбурге Новую тюрьму со строжайшим режимом, закрытую для какого-либо посещения. Это узилище, ставшее местом заключения особо важных политических преступников, стали сравнивать с Сахалином, о котором тогда говорилось: «Кругом море, а посередине горе». Здесь казнили народовольцев, убивших Александра II, и участников первого, неудачного, покушения на Александра III…

— Вон, идет, ваше благородие… видите? Вон, идет…

— Да, вижу, вижу…

Приглядевшись в том направлении, куда указывал урядник, Владимир Анатольевич не без труда разглядел нечто вроде парового баркаса, показавшегося из-за большой круглой Головиной башни, будто врезавшейся в Неву.

Открыв портфель, присяжный поверенный убрал в него книгу, которую перед этим читал.

Из нелегальной литературы, которая время от времени проходила через руки Владимира Анатольевича, можно было узнать, что условия тюремного содержания в Шлиссельбурге постоянно менялись — в зависимости от настроений, которые господствовали в правительстве в тот или иной момент. Однако всякий раз эти условия оставались такими, что не надо было никаких пыток в духе испанской инквизиции. Камеры были выкрашены в черный цвет, а предметы мебели — в темно-зеленый. Окна, закрытые решеткой из дюймовых полос железа, почти не пропускали дневного света через матовые стекла, и нельзя было бросить через них взгляд на волю. В камере неизменно царила такая сырость, что белье, несколько дней пролежавшее в ней, полностью покрывалось плесенью. Ни книг, ни письменных принадлежностей узникам крепости не давали, койка в камере даже у больных открывалась только ночью, днем спать запрещалось не только на полу, но даже сидя за столом. Все без исключения заключенные страдали самыми разнообразными заболеваниями; общим уделом были туберкулез, ревматизм и цинга, неизбежная при постоянном недоедании. Однако самым страшным было повальное безумие, которое в той или иной степени, в той или иной форме овладевало заключенными. И сколько доведенных до сумасшествия было замуровано в этих камерах! Одна из характерных особенностей Шлиссельбурга в том и заключалась, что здоровых и больных держали вместе. Лиц, «нарушающих тишину и порядок», вместо лечения били смертным боем — для того, в первую очередь, чтобы, глядя на сумасшедших, здоровые люди предвидели свою ужасающую судьбу. За нарушение тюремного режима заключенных могли поместить в карцер «с содержанием на хлебе и воде, с наложением оков», применить розги, лишить матраца на койке, обеда, ужина или чая. Личные данные заключенных держались в тайне и не выносились за стены крепости. Даже память об этих несчастных должна была умереть. В рапортах запрещалось упоминать фамилии и имена узников, которые фигурировали только под номерами, и лишь комендант крепости знал, кто есть кто. Сами же заключенные представления не имели о том, что происходит в мире за тюремными стенами. Прибавьте к этому однообразную отвратительную пищу и невозможность общаться с кем-либо — неудивительно, что многие узники подчас добровольно выбирали смерть…

Спустя час с небольшим Владимир Анатольевич уже высаживался на острове. Небольшая пристань, как две капли воды похожая на ту, с которой он только что покинул невский берег, встретила его почти у самой стены тюремного замка. В сопровождении местного стражника присяжный поверенный проследовал к прямоугольной Государевой башне, которая, как оказалось, имела определенную особенность. В отличие от большинства средневековых замков, куда можно попасть с перекидного моста напрямик, проход внутрь этой башни был развернут под углом в девяносто градусов — чтобы штурмующие не имели возможности пользоваться тараном.

…Так называемая Новая тюрьма на острове представляла собой двухэтажное здание, в котором оборудовали сорок одиночных камер. В качестве образца был взят проект американских мест заключения — коридор проходил сквозь оба этажа, а вдоль верхних камер по периметру тянулись галереи для круглосуточного надзора. Однако мест для узников здесь периодически не хватало, и часть из них стали размещать в переоборудованных помещениях гарнизонной казармы, которые именовались «нумерами». При этом камеры старинного «секретного дома», ставшего теперь Старой тюрьмой, использовались как карцер — и сюда же переводили из Новой тюрьмы заключенных, лишившихся рассудка. Здесь также проводили свои последние дни особо опасные государственные преступники, приговоренные к смертной казни.

— Портфельчик не изволите открыть?

— Да, конечно. Пожалуйста.

Защита обвиняемых по уголовным делам никогда не считалась в Российской империи занятием прибыльным или престижным. Взять хотя бы необходимые посещения арестантов: за последние годы присяжный поверенный Жданов столько раз побывал с этой целью в «казенных домах», что суровые правила, заведенные здесь, уже начали для него превращаться в привычку и почти не вызывали более внутреннего протеста против нарушения личных прав.

— Ничего недозволенного?

— Вот, пожалуйста, немецкое перо, чернила, бумаги по делу…

— Это что? — тюремный служащий наметанным взглядом выделил из содержимого адвокатского портфеля небольшой плотный сверток.

— Это курительный табак, совсем немного… конфеты… он любит, знаете ли…

— Не положено.

— Но, быть может, в порядке исключения… — Ни малейшей надежды на то, что из уговоров получится толк, у Владимира Анатольевича не было.

— Не положено! — повторил неумолимый сотрудник тюремного ведомства, однако вслед за этим указал на подоконник:

— Оставьте здесь. Я доложу по команде. Чем черт не шутит, могут потом разрешить…

— Спасибо. Я готов. — Сердясь на самого себя и одновременно испытывая какое-то неясное смущение, Владимир Анатольевич щелкнул замками портфеля.

— Тогда пойдемте, милостивый государь. — тюремщик встал и отстегнул от пояса тяжелую звонкую связку ключей. — Нет, не туда — вот в эту дверь, по лестнице. Да подождите вы, сейчас открою!

…Одиночная камера, в которой содержался приговоренный к повешению за террор социалист-революционер Каляев, имела одну сажень[5] в ширину и две сажени в длину. На удивление чистые белые стены с темной широкой полосой внизу подпирали белый же потолок. На значительной высоте находилось окно, замазанное темной краской и зарешеченное изнутри дюймовыми железными полосами. Возле окна стоял зеленый столик крохотных размеров с принадлежностями для письма, при нем того же цвета табурет и стул. У стены — обыкновенная деревянная лежанка с тощим матрацем, покрытым серым больничным одеялом, а в углу, возле двери, — классическая параша. Солнце, кажется, никогда не заглядывало сюда, и все в камере было насквозь и навечно пропитано сыростью.

— Приветствую, иван!

— Владимир! Здравствуй, друг мой дорогой, здравствуй, здравствуй…

Едва успела захлопнуться за тюремщиком кованая корабельным железом дверь, особо опасный государственный преступник и его адвокат заключили друг друга в объятия — после чего трижды, по обычаю, расцеловались. Ни для кого, включая следователя и агентов охранного отделения, не являлось секретом, что присяжный поверенный Жданов хорошо знал своего подзащитного еще по Вологодской ссылке, куда тот приезжал из Ярославля в гости к Борису Савинкову.

— Как добрался? Как чувствуешь себя? Как здоровье?

Владимир Анатольевич даже не сразу нашел, что ответить:

— Да все благополучно — вот, доехал…

Иван Каляев, двадцати восьми лет от роду, за время пребывания в тюрьме практически не изменился — такой же худой и бледный, как и на воле, с немного оттопыренными ушами и с пронзительным взглядом больших, чуть навыкате, глаз.

— Веришь ли? Я действительно нахожусь на волне радости, что задуманное совершил, и жду смерти без унизительного страха. На днях меня повесят. И по ночам я сплю, а ты сам знаешь, что спокойный сон возможен только при исполнении желания — человек перестает спать, когда нет ответа и когда он бессилен что-то изменить. Может быть, сейчас я самый счастливый человек на свете…

Следовало бы признать, что Боевая организация социалистов-революционеров очень тщательно выбирала объекты для своих террористических актов. В первую очередь устранялись прагматики и профессионалы, способные своими действиями если и не спасти правящий режим, то отсрочить на долгие годы падение самодержавия. По этой причине эсерами были убиты министры Боголепов, Сипягин, Плеве, за которыми в начале 1905 года в мир иной должен был последовать генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович.

Боевики нового поколения считались в революционной среде прямыми продолжателями дела народовольцев. Они даже заимствовали у них формы и методы исполнения терактов — хотя за четверть века технологии убийства стали значительно совершеннее. Появились и пулеметы, которые вполне можно было установить на безопасном расстоянии, и разрывные гранаты армейского образца, однако эсеры оставили прежний, самый рискованный способ ручного метания самодельных бомб.

Сознательно избранный ими, этот способ практически не оставлял шансов выжить самому метальщику и превращал террористический акт в нечто вроде жертвоприношения, искупления собственной смертью греха человекоубийства.

«Убивший да убьет себя!» — провозглашала новая заповедь боевиков.

Второго февраля 1905 года в Большом театре должен был состояться спектакль в пользу склада Красного Креста, находившегося под покровительством великой княгини Елизаветы Федоровны. Великий князь не мог не посетить театра в этот вечер, на который и было назначено приведение в исполнение приговора, который вынесла Сергею Александровичу партия социалистов-революционеров.

Террористка Дора Бриллиант, остановившаяся в гостинице «Славянский базар» на Никольской, еще днем приготовила бомбы — одна из них предназначалась Каляеву, известному членам Боевой организации под конспиративными кличками Поэт и Янек. Было неясно, в котором часу великий князь поедет в театр, поэтому решили ждать его от начала спектакля, то есть приблизительно с восьми часов пополудни.

В семь часов на Никольскую пришел Борис Савинков, встретился с Дорой и забрал у нее обе бомбы. В условленном месте Иван Каляев забрал у Савинкова свою бомбу и занял позицию на Воскресенской площади, возле здания московской городской Думы. От Никольских ворот Кремля великому князю было только два пути в Большой театр, на одном из которых дежурил Каляев, а на другом, в проезде Александровского сада, — боевик Куликовский. Оба метателя были одеты крестьянами — в поддевках, картузах и высоких сапогах; бомбы их были завернуты в ситцевые платки. Стоял сильный мороз, подымалась февральская вьюга, однако Иван терпеливо ждал на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя — Каляев тотчас же отличил ее по ярким белым огням фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте боевику показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, он бросился наперерез и уже поднял руку, чтобы метнуть смертельный снаряд… в карете, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал великую княгиню и детей великого князя Павла — Марию и Дмитрия. Террорист опустил бомбу и отошел.

Карета остановилась напротив подъезда Большого театра. Иван Каляев поспешил сообщить о случившемся Савинкову:

— Я думаю, что поступил правильно, — разве можно убить детей?

От волнения ему было тяжело говорить. Каляев понимал, как много по собственному усмотрению поставил на карту, пропустив такой исключительный для убийства случай — он ведь рискнул не только собой, он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение пришлось бы надолго отложить…

Было все-таки решено дожидаться конца театрального представления. Террористы надеялись, что, быть может, великой княгине подадут ее собственную карету, и великий князь уедет один. Однако расчеты эти не оправдались. Иван Каляев вернулся к Савинкову и передал ему обратно свою бомбу. Узнав о случившемся, Дора Бриллиант произнесла только:

— Поэт поступил так, как должен был поступить…

Как бы то ни было, спустя два дня на территории Кремля член Боевой организации эсер Иван Каляев все-таки исполнил партийное поручение. Как и в прошлый раз, получив на Ильинке взрывное устройство, он через Красную площадь направился к часовне Иверской Божией Матери. Оттуда медленно двинулся к Никольским воротам, вошел в Кремль, заметил едущую ему навстречу от великокняжеского дворца карету. У здания судебных присутствий роковая встреча все-таки произошла.

В этот раз великий князь ехал один…

Иван бросил бомбу с расстояния четырех шагов, не более, с разбега, в упор. Он был объят вихрем раскаленного воздуха, видел, как разрывалась карета, — поддевка его была истыкана щепками, висели клочья материи, вся она обгорела. С лица бомбиста обильно лилась кровь, и Каляев отчетливо осознал, что ему не уйти, хотя и прошло несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг…

Когда полицейские вытащили террориста из набежавшей толпы, он все еще размахивал руками и кричал: «Свободу! Всем свободу!». Останки великого князя собрали на чью-то шинель, несколько офицеров подняли эту шинель и понесли ее во дворец. Площадь оцепили, удаляя народ. Одна из женщин, покидая ужасное место, увидела вдали, за оцеплением, что-то красное — это оказался оторванный мизинец…

Судили Каляева той же весной.

Владимир Анатольевич на всю жизнь сохранил в памяти первый день процесса, проходившего в особом присутствии Правительствующего сената:

— Подсудимый Иван Каляев, вы получили обвинительный акт?

— Прежде всего фактическая поправка: я не подсудимый перед вами, я ваш пленник. Мы — две воюющие стороны. Вы — представители императорского правительства, наемные слуги капитала и насилия. Я — один из народных мстителей, социалист и революционер. Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по всей стране потоками ужаса и возмущения. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов… Суд, который меня судит, не может считаться действительным, ибо судьи являются представителями того правительства, против которого борется партия социалистов-революционеров!

— Подсудимый, я запрещаю вам продолжать! Секретарь, огласите список свидетелей…

Адвокаты заявили ходатайство о предоставлении десятиминутного перерыва для совещания с подзащитным.

Председательствующий ответил отказом и велел увести подсудимого. Защитник Жданов немедленно заявил, что в таком случае он считает свое нахождение в зале бесцельным — и удалился вслед за Каляевым. Так же поступил и второй защитник, Михаил Львович Мандельштам…

После чтения обвинительного акта подсудимому задан был вопрос, признает ли он себя виновным.

— Признавая, что убийство Сергея Александровича совершено мною, виновным себя не признаю по мотивам нравственного содержания, — ответил Каляев. — В деле этом личность моя не играет никакой роли, не имеет никакого значения. Я исполнил свой долг и думаю, что и впредь бы исполнял его.

Государственный обвинитель был умен, образован и убедителен.

В своей речи он сделал акцент на нравственной стороне дела, заключавшейся в том, что руководители партии социалистов-революционеров, отличаясь самомнением и отсутствием каких-либо моральных критериев, легко жертвуют жизнями таких вот «каляевых», стремясь к разрушению государственности. Все цивилизованные страны борются против подобных преступников, на Женевском конгрессе даже удалось договориться об их международной выдаче…

— Нет сомнения, что правительство само толкает людей на террор, ибо своим деспотизмом и жестокостью разжигает в стране всеобщее недовольство! — возразил обвинителю Мандельштам.

— В этом тяжелом процессе совершенно неинтересна фактическая сторона деяния, — согласился с коллегой присяжный поверенный Жданов. — Слишком она очевидна. Я обращаюсь лишь к выяснению нравственной стороны события, его мотивов, ибо для многих они остаются темной загадкой и, да простит мне Каляев, вверивший нам, защитникам, честь свою и судьбу, если не хватит у меня ни душевных сил, ни слов, чтобы остаться на высоте своей задачи. В тяжелые минуты пришлось вам, господа сенаторы и сословные представители, разбираться в этом тяжелом деле. Безмерный административный гнет, полное экономическое разорение, полное банкротство военной системы, этого единственного оправдания современного политического строя, привели в брожение всю Россию. Волнуются все окраины, сотнями гибнут рабочие на улицах столицы, в дыме пожаров помещичьих усадеб ищет разрешения гнетущих вопросов крестьянин, и безумно страдает, мучась и умирая за всех, наша интеллигенция. Столкнулись две великие силы: старый, веками утвержденный строй, и новая, так страстно стремящаяся к свободе Россия. Теряется надежда на мирный исход этой борьбы, и все ближе надвигается чудовищный призрак гражданской войны. И в летописях этой борьбы Боевая организация социалистов-революционеров пишет страницу самую яркую, самую ужасную, ибо пишет ее кровью своей и кровью тех, кого считает врагом народа. Видя в народных массах, в их воле единственных вершителей судьбы страны, они не дожидаются их движения и с безоглядной смелостью бросаются в борьбу с громадной правительственной организацией. Избрав политическое убийство как средство, револьвер и бомбу как оружие, они путем террора пытаются ускорить политическое освобождение России. Это не убийство из-за угла. Изменились условия жизни — изменились и способы борьбы. Они видят невозможность, при современном оружии, народным массам с вилами и дрекольями, этим исконным народным оружием, разрушать современные Бастилии. После девятого января они уже знают, к чему это приводит; пулеметам и скорострельным ружьям они противопоставили револьверы и бомбы, эти баррикады двадцатого века. Они — беспощадные враги современного строя, но они не ищут пощады и себе. На смертный приговор они смотрят как на смерть за свои убеждения с оружием в руках. Они не щадят чужой жизни, но с дикой роскошью расточают и свою. Они губят, но гибнут и сами. Погибнет и он. Но и вы отнеситесь к нему не как к преступнику, но как к врагу после сражения. И, свершая свой суд, помните, что в грядущие дни, кровавая заря которых уже виднеется на небосклоне, на чаше весов, коими будет мериться все прошлое, не последнее место займет и ваш приговор. Не отягчайте этой чаши. Крови в ней без того достаточно…

Полный текст выступления Жданова рукописными копиями распространялся в революционной среде и в кругах политической эмиграции — что, конечно же, принесло молодому московскому адвокату известность и составило ему репутацию непримиримого судебного оратора.

…В последнем слове подсудимый заявил, что признает единственный суд — суд истории. Он верит, что деятельность партии увенчается успехом, видит грядущую свободу России и гордо умирает за нее…

Как и следовало ожидать, террориста Ивана Платоновича Каляева приговорили к смертной казни через повешение.

— Я счастлив вашим приговором, — подчеркнул Каляев, — и надеюсь, что вы исполните его надо мною так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии. Учитесь мужественно смотреть в глаза надвигающейся революции!

И вот теперь обитатель единственной в крепости камеры смертников по-приятельски предлагал посетителю табурет:

— Ты присаживайся, присаживайся… вот сюда! А я — здесь, на постели…

— Иван, знаешь, я пытался тебе пронести, передать кое-что, но они…

— Да пустое все это, Владимир! — отмахнулся Каляев. — Обойдусь. Тем более, ведь не так уж и много осталось.

— Ты имеешь в виду…

— Конечно же, именно это я и имею в виду! Неужели же что-то еще? Как раз именно это… — Осужденный вскочил с кровати, на которую перед тем только-только присел, и рукой описал вокруг собственной шеи невидимую петлю. — Я же ведь отказался просить, ты знаешь!

— Да, но, может быть, Иван…

Собственно, присяжному поверенному Жданову было позволено навестить своего подзащитного только с тем непременным условием, что он попытается склонить смертника к написанию на высочайшее имя прошения о помиловании. Поговаривали, что государь император Николай II, узнав, что кассационная жалоба отклонена, дал секретное указание директору Департамента полиции всеми способами добиться покаянного письма. И что тот командировал нынешнего главного военного прокурора, с которым террорист был знаком по Московскому университету, в Шлиссельбургскую крепость — без какого-либо, впрочем, успеха.

— Оставь, Владимир! Они уже много кого подсылали ко мне с этим, вон третьего дня даже тюремный поп заходил. Между прочим, на удивление развитый и порядочный человек. Представляешь? Мы с ним очень славно поговорили, он пообещал еще зайти… перед самым концом.

— Значит, решение твое окончательное?

— Я хочу и должен умереть, моя смерть будет еще полезнее для дела, чем гибель Сергея Александровича. — Иван с улыбкой посмотрел на своего судебного защитника. — Знаешь, друг мой, если я уж перед великой княгиней устоял…

В официальных газетах о встрече вдовы великого князя с убийцей ее мужа писали по-разному — в основном, со слов самой Елизаветы Федоровны. Насколько было известно Жданову, они действительно виделись в тюрьме, седьмого февраля, спустя несколько дней после кровавого террористического акта.

— Мы смотрели друг на друга, не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых, — рассказывал потом иван Каляев об этой встрече своим адвокатам. — Я — случайно, она — по воле организации, по моей воле… Она принесла мне евангелие. Я сказал, что готов читать его, если она прочтет записки о моей жизни. Чтобы она поняла, почему я убил ее мужа. Она отказалась смотреть то, что я написал. И пообещала молиться за мою душу. Я тогда поинтересовался, почему со мной говорят только после того, как я совершил убийство? Ведь если бы даже теперь я пришел к великому князю и указал ему на все его действия, вредные народу, ведь меня бы посадили в сумасшедший дом или, что вернее, бросили бы в тюрьму, как бросают тысячи людей, страдающих за свои убеждения… А так она сама пришла ко мне — и она была бессильна в ничтожестве своего развенчанного величия перед лицом карающего рока! Впервые член императорской фамилии склонил перед народным мстителем свою голову, отягченную преступлениями династии…

Даже сейчас, после вынесения смертного приговора, террорист не изменил своим взглядам:

— Ты же понимаешь, Владимир, что царскому правительству мало убить меня, ему нужно скомпрометировать все наше дело. Показать, что революционер, отнявший жизнь у другого человека, сам боится смерти и готов любой ценой купить себе жизнь и смягчение наказания.

— Но ведь мы с тобой подавали кассационную жалобу…

— Как известно, это делалось исключительно с той целью, чтобы еще раз предоставить трибуну для пропаганды революционных идей. Необходимо быть честными перед самими собой — никто, даже твой милейший коллега и тезка Беренштам, не надеялся на то, что приговор будет изменен.

— Владимир Вильямович, кстати, велел тебе кланяться, — заторопился переменить тему Жданов, услышав в голосе собеседника нарастающее раздражение.

— И ты ему передавай поклон, взаимно…

Присяжный поверенный Владимир Вильямович Беренштам, которого партия подключила к защите Ивана Каляева на стадии рассмотрения дела в кассации, пришелся террористу по душе почти сразу же, на первом свидании. За короткое время знакомства адвокат и его подзащитный не только сошлись в политических взглядах, но даже, насколько это было возможно при сложившихся обстоятельствах, подружились.

— Чем он сейчас занимается?

— Ведет защиту Николая Баумана.

— Не знаю такого, — пожал плечами осужденный.

— Насколько я слышал, его арестовали за подготовку рабочих волнений в Москве.

— Вероятно, социал-демократ? — снисходительно улыбнулся Каляев, герой народного террора и член Боевой организации партии социалистов-революционеров.

— Да, кажется.

— Владимир, друг мой, если говорить по совести, то я не считаю и никогда не считал господина Ульянова вместе с его окружением людьми настоящего дела. Одними газетами, умными книжками по политической экономии и прокламациями самодержавие не разрушить. — Иван Каляев застыл на мгновение, будто что-то припомнив. — Ну ладно, пустое. Оставим это. Скажи лучше, как там наш литератор, как Ремизов? Пишет ли что-нибудь новое?

— О, представь себе, Алексей входит в моду! Среди читательской публики его причисляют даже к восходящим светилам — не то символизма, не то модернизма.

— Я читал один его рассказ — что-то, кажется, про золотоискателя без золота и про какую-то затравленную девочку. Признаться, мне не особо понравилось. Но только ты ему не говори, нельзя писателя ни в коем случае обидеть…

Глава вторая

Москва, 1906 год

Народу кажется, что он свободен в революциях, это — страшный самообман. Он — раб темных стихий… В революции не бывает и не может быть свободы, революция всегда враждебна духу свободы…

Николай Бердяев

На московских рабочих окраинах уже недели три как никто ни в кого не стрелял. Что же касается улиц и площадей в центре города, густо выбеленного январским снегом, так здесь и вовсе не было никаких напоминаний o недавних беспорядках. Разве что из-за годовщины Кровавого воскресенья несколько чаще, чем в обыкновенные дни, попадались навстречу прохожему конные патрули.

Да еще вот, пожалуй, примета тревожного времени: городовые, старательно мерзнущие на перекрестках, вместо того чтобы сидеть себе где-нибудь в теплом месте и прихлебывать чай с баранками…

Впрочем, некий добропорядочный господин с аккуратной бородкой, только сегодня прибывший из Петербурга, делал все, чтобы не привлекать к себе внимания стражей порядка. От Николаевского вокзала до Никитских ворот он проехался на извозчике. А вот дальше, по соображениям конспирации, пришлось пойти пешком, проходными дворами — так что до квартиры в Мерзляковском переулке, которую занимал со своей семьей присяжный поверенный Жданов, господин из столицы добрался хоть и без происшествий, но с некоторым опозданием.

Совещание литературно-лекторской группы при Московском комитете РСДРП уже было в самом разгаре. Очаровательная супруга хозяина, Надежда Николаевна, позаботилась первым делом о том, чтобы горничная приняла у посетителя пальто и меховую шапку. После чего дала ему возможность привести себя в порядок и проводила в гостиную комнату.

— Добрый вечер, товарищи! — поздоровался гость, потирая озябшие ладони. Он заметно картавил — хотя и не до такой степени, чтобы речь его делалась вследствие этого неразборчивой.

— Господа, если кто-нибудь не знаком… — Присяжный поверенный Жданов первым протянул для пожатия руку.

— Ленин, — представился гость своим партийным псевдонимом, добавив к нему настоящие имя и отчество: — Владимир Ильич[6].

Многие из присутствующих уже встречались с этим человеком лично. Остальным он известен был как талантливый партийный журналист, популяризатор марксизма и умелый организатор фракционной борьбы в социал-демократическом движении.

Еще не прошло и трех месяцев, как Ульянов-Ленин тайком появился в Санкт-Петербурге, чтобы возглавить работу центрального и Петербургского комитетов большевиков. За это время, занимаясь непосредственной подготовкой вооруженного восстания, он успел не только наладить систематическое издание газеты «Новая жизнь», но и написал брошюру «Две тактики социал-демократии в демократической революции», которая вызвала, впрочем, далеко не однозначную реакцию в партийной среде.

— Владимир Ильич нелегально приехал из Петербурга в Москву, чтобы ознакомится с положением дел после декабрьского вооруженного восстания. Посетить места баррикадных боев, повстречаться с участниками событий…

Если не считать Надежду Николаевну, хозяйку дома, то нынешним вечером на квартире присяжного поверенного Жданова собрались одни мужчины, младшему из которых было всего двадцать восемь лет, а самому старшему еще не исполнилось и тридцати восьми. Белоснежные воротнички и манжеты, аккуратно расчесанные бороды и усы — или, наоборот, чисто выбритые подбородки. Запах хорошего табака и дорогой туалетной воды…

В сущности, эти люди являли собой цвет московской интеллигенции: врачи, передовые научные деятели, педагоги. Ульянов-Ленин обменялся поклонами с великолепным переводчиком и литературным критиком Шулятниковым, сестра которого Анна уже успела побывать в заточении в Петропавловской крепости. Потом поискал глазами историка Михаила Покровского, с которым летом прошлого года встречался в Женеве, однако почти сразу вспомнил, что тот арестован полицией после разгрома восстания.

— Владимир Ильич, вы позволите, я закончу свое сообщение? — произнес Жданов.

— Да, конечно же, сделайте одолжение…

Пожимая по пути протянутые руки, новый гость обошел вокруг стола и уселся на свободное место, между активным большевиком товарищем Курским и членом московского комитета РСДРП Николаем Рожковым.

— Угощайтесь пока, угощайтесь, пожалуйста, — любезно предложил хозяин, и обернулся к супруге. — Душа моя, ухаживай за гостем…

Стол, покрытый белоснежной парадной скатертью, оказался не бедным, не скудным и вовсе не постным: мясные закуски, какая-то рыба, нарезанная прозрачными ломтиками, соления разного рода, два пирога с подрумяненными боками. Среди блюд и приборов совершенно естественным образом дополняли друг друга наливка из вишни и северная рябиновая настойка в пузатых графинчиках — между которыми, разумеется, занимал свое место недорогой, но отменный коньяк производства товарищества «Н. Л. Шустов с сыновьями».

— Вы, может быть, голодны? Велеть, чтобы подали что-нибудь с кухни? — шепнула Надежда Николаевна, наклонившись к уху Владимира Ильича.

— Нет-нет, благодарю, — так же тихо, чтобы не мешать докладчику, ответил гость.

— Итак, — говорил между тем хозяин дома, — я уже имел честь напомнить, что слово «адвокат» имеет латинское происхождение, от «advocare» — призывать на помощь. В Древнем Риме, когда лицо задерживали или вызывали в суд, оно сообщало, чьим клиентом является, указывая на своего патрона, и таким образом сложилось общее понятие «advocati» — «призванный в защиту кого-либо на суд»…

Присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов примкнул к социал-демократам совсем недавно и в качестве добровольной партийной нагрузки принял на себя издание и редактирование московской газеты «Свободное слово». Однако доклад его на сегодняшнем собрании литературно-лекторской группы был посвящен совершенно другой проблеме:

— Вместе с тем, как указывают в своих работах некоторые видные теоретики права, деятельность по защите интересов в суде не в отношении себя лично, а в отношении другого лица, впервые оформилась в публичную самостоятельную форму в Древних Афинах. Именно благодаря Древним Афинам, в отличие от Спарты, родился и получил развитие суд, доступ в который для свободных граждан был открыт в равной степени. Собственно, отсчет римской традиции европейского права следует вести с того момента, как легионами Суллы были взяты Афины и на месте большей части Греции образовалась очередная римская провинция Ахайя…

Владимир Анатольевич перевел дух и продолжил:

— Разумеется, Древний Рим был успешен не потому, что он просто заимствовал что-то от уходящих цивилизаций, а вследствие того, что умел эти заимствования развивать и применять. Так, например, в римском обществе занятие правом было делом коллегии жрецов-понтификов, откуда и происходит используемое до настоящего времени слово «коллегия». Это обеспечивало таинство власти и составляло дополнительный ресурс контроля над обществом и государством. Вместе с тем, предательство интересов службы неким Гнеем Флавием, который похитил у своего понтифика и обнародовал сборник юридических формул, которые тот использовал в судебных процессах — так называемые legis actiones, положило начало публичной юриспруденции. А спустя еще какое-то время действующий понтифик Тиберий Корунканий, плебей по происхождению, пошел еще дальше: он стал за плату открыто разбирать вопросы юриспруденции и высказывать свое мнение публично, вне процедуры судопроизводства. Именно вследствие этого правосудие окончательно сделалось доступным познавательной способности каждого свободного гражданина Рима…

Все, о чем рассказывал докладчик, было прекрасно известно юристу Ульянову-Ленину еще из университетского курса. Однако большинство присутствующих к вопросам теории и истории права отношения не имело, поэтому Жданова слушали с интересом. Кое-кто даже делал пометки и записи.

— В римском праве первоначально отсутствовала возможность замещения истца или ответчика на процессе. Однако Рим развивался прежде всего как империя, раскинувшаяся на огромные расстояния. А суд был уделом патрициев или состоятельных римлян, и зачастую лицо, привлекаемое к суду, было занято по делам государственной службы. А это давало повод к спору о приоритетности — например, в случае выбора между необходимостью далекого военного похода против варваров и судебного разбирательства в метрополии. Поэтому Римское государство сделало для своих служащих первое исключение — было разрешено представительство на суде для лиц, попавших в плен при военных походах или отсутствующих по делам государства. В дальнейшем круг представляемых распространился на малолетних, женщин и больных, а также на городские общины, которых, соответственно, представляли опекуны, агенты и синдики городских общин. Следующим шагом развития представительства явился допуск к участию в деле без согласия противной стороны, по одному поручению доверителя. Таких представителей называли прокураторами — procurator ad litem.

Присяжный поверенный старался не перегружать свое сообщение именами и датами:

— Знаменитые «Дигесты» или «Пандекты» Юстиниана, которые легли в основу правовых систем практически всех западноевропейских стран, состоят из тридцати восьми сочинений практикующих римских юристов. Таким образом, в западной цивилизации благодаря удивительнейшему стечению обстоятельств появилась та форма снятия социальных противоречий, которую сегодня мы называем правосудием. Очевидным является тот факт, что подобное развитие юриспруденции было бы невозможно без свободного доступа к правосудию граждан, которое обеспечивали профессиональные представители — адвокаты. Адвокатура в исторической смысле рождалась как форма индивидуального участия в коллективном публичном общем деле — res publica, и являлась формой равномерного нормативного влияния индивидуального начала на государственное. В качестве обратного примера вполне можно привести развитие права на Востоке, где основным источником права до сих является Коран, а отправление правосудия носит, по существу, религиозный характер…

Владимир Анатольевич перехватил взгляд потомственного востоковеда, знатока Священного писания Николая Никольского, и улыбнулся ему в ответ.

— А вот о некоторых особенностях и путях исторического развития нашего с вами российского правосудия мы побеседуем в следующий раз. Сейчас же, господа, я покорнейше благодарю всех присутствующих за внимание и хотел бы предоставить слово…

Окончание фразы Владимира Анатольевича утонуло в аплодисментах и одобрительных репликах по поводу сделанного доклада, из-за чего ему даже пришлось повторить:

— Слово для политического доклада предоставляется товарищу Ленину.

Прежде чем выйти из-за стола, чтобы предстать перед соратниками, Владимир Ильич отложил вилку, нож и промокнул салфеткой губы, блестевшие от янтарного балыка.

— Товарищи! Позвольте начать со слов искренней признательности за работу московской литературно-лекторской группы. После публикации Октябрьского манифеста[7] в России одно за другим начали возникать легальные объединения всевозможных политических направлений, которые создавали свои печатные органы. Необходимо было противопоставить им наши, также легальные большевистские газеты. Борьба между идеологиями различных партий в этих условиях приобрела ярко выраженные конкретные формы. Дискуссий и митингов, прокламаций и листовок в нынешних условиях явно недостаточно; газеты, издающиеся за границей, уже не могут обеспечить социал-демократическим содержанием арену политический борьбы. Московским комитетом РСДРП поставлены четкие вопросы, за что вести агитацию, что пропагандировать. И чтобы ответить на эти вопросы, необходимо понять, как оценивает партия текущее состояние революционной борьбы.

Ульянов-Ленин умел говорить так, чтобы его хотелось услышать:

— В последние годы в России созрели предпосылки народной революции — первой революции новой, империалистической эпохи. Противоречия, порожденные пореформенным развитием, достигли особой остроты. Экономический кризис потряс всю систему российского капитализма, он начался в легкой промышленности, но с наибольшей силой поразил новые отрасли тяжелой индустрии. Кризис сопровождался массовой безработицей, ухудшением условий труда рабочих, разорением множества мелких и средних предпринимателей. Одновременно усилилась концентрация производства, увеличилась мощь крупных и крупнейших предприятий, поддерживаемых банками — иностранными и русскими. Характерной чертой этого периода является возникновение монополистических объединений… в нефтяной промышленности, например, господствует всего несколько фирм — Нобеля, Ротшильда, Манташева, — связанных между собой, а также с другими международными монополиями соглашениями о разделе внутренних и внешних рынков. Как известно, еще на третьем съезде партии, в апреле прошлого года, было решено, что главная задача начавшейся революции — покончить с самодержавием и остатками крепостничества в России. Несмотря на буржуазный характер этой революции главной ее движущей силой должен был стать рабочий класс, как наиболее заинтересованный в победе, а естественным союзником рабочего класса — крестьянство. Исходя из этого съезд определил и тактику партии: организация стачек и демонстраций, подготовка вооруженного восстания… еще год назад мы предупреждали петербургских товарищей, что такой малой ценой, как одна петиция, хотя бы и поданная попом от имени рабочих, свободу не покупают. Свобода покупается кровью, свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. И действительно, тогда все закончилось расстрелом мирной демонстрации, тысячами убитых и раненых — хотя, с точки зрения исторического процесса, это были необходимые жертвы. Для рабочего класса события Кровавого воскресенья явились суровым уроком: революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни.

Руководитель центрального комитета партии большевиков с благодарностью принял из рук Владимира Анатольевича стакан с водой, сделал глоток и продолжил:

— Только в течение января прошлого года число бастующих составило более четырехсот тысяч человек — больше, чем за все предыдущее десятилетие. В некоторых крупных пролетарских центрах — Риге, Иваново-Вознесенске, Варшаве, Лодзи, Ревеле — стачки сопровождались многодневными кровопролитными схватками рабочих с войсками и полицией. Возобновились крестьянские выступления, начался массовый разгром и поджоги помещичьих усадеб. С каждым месяцем усиливалось недовольство в армии и особенно на флоте, рядовой состав которого включал в себя немало бывших рабочих, проникшихся революционными идеями. В июне восстали матросы на броненосце «Князь Потемкин Таврический», который так и остался непобежденной территорией революции. И какова бы ни была его дальнейшая судьба, перед нами налицо несомненный и знаменательнейший факт — попытка образования ядра революционной армии!

Владимир Ильич Ульянов-Ленин говорил, по обыкновению, страстно и громко. Небольшая картавость лишь придавала его словам дополнительную достоверность.

— К концу осени прошлого года именно здесь, в Москве, революция достигла высшей точки своего развития. В первых рядах вооруженной борьбы выступил именно московский пролетариат, которым руководил комитет РСДРП. После того как забастовали рабочие мастерских Московско-Казанской железной дороги, стачка охватила большинство дорог Московского узла, а спустя пять дней — еще четырнадцать крупнейших железных дорог страны общим протяжением в тридцать с лишним тысяч верст! Почин железнодорожников подхватили рабочие фабрик и заводов, так что к началу зимы, по некоторым сведениям, по стране бастовало более полутора миллионов человек. К рабочим и служащим примкнули мелкие чиновники, демократическая интеллигенция, студенты… Несмотря на царский манифест и прочие уловки перепуганного самодержавия мы, большевики, призвали рабочий класс и весь народ продолжать решительную революционную борьбу, чтобы завоевать свободу не на словах, а на деле. Под нашим руководством пролетарии Петербурга и других промышленных центров стали явочным порядком вводить на фабриках и заводах восьмичасовой рабочий день, что, разумеется, приводило к массовым увольнениям и репрессиям со стороны властей. В результате большой агитационно-пропагандистской и организаторской работы большевиков в гарнизонах и на кораблях Кронштадта, Севастополя, Владивостока систематически вспыхивали восстания нижних чинов, которые также жестоко подавлялись. Достаточно вспомнить крейсер «Очаков» и погибших на нем моряков… Нам удалось расшевелить и деревню — к осени более половины губерний уже было охвачено крестьянскими восстаниями, в ходе которых было разгромлено и сожжено более двух тысяч помещичьих усадеб. Особенностью движения в Красноярске и Чите было объединение сил рабочих с революционно настроенными солдатами запасных частей Маньчжурской армии; вообще же многие города России пережили в те дни период образования местных маленьких «республик», в которых правительство было смещено, а Совет рабочих депутатов действительно функционировал в качестве новой государственной власти. К сожалению, эти периоды были слишком краткими, временные победы — слишком слабыми, слишком изолированными…

Ульянов-Ленин сделал еще один глоток воды и продолжал:

— Благодарю вас! Как известно, обстоятельства революционной борьбы сложились таким образом, что третьего декабря был арестован весь состав петербургского Совета. Этим царский режим бросил открытый вызов трудящимся, и руководство большевистской партии приняло решение о нанесении ответного удара не в столице империи, а здесь, в Москве. Невзирая на то, что выступления революционно настроенных солдат московского гарнизона уже были подавлены, через два дня московский Совет по предложению большевиков и при горячей поддержке рабочих принял решение об объявлении с седьмого декабря всеобщей политической стачки — с тем, чтобы в дальнейшем превратить ее в вооруженное восстание. Замоскворечье, Рогожская застава, Пресня и другие пролетарские районы покрылись баррикадами, из Иваново-Вознесенска прибыл вооруженный отряд рабочих во главе с товарищем Фрунзе. По постановлению московского Совета была прекращена работа всех типографий, выходил только орган Совета — газета «известия». исполнительный комитет взял под свой контроль работу водопровода и других жизненно необходимых предприятий, снабжение рабочих продовольствием, потребовал открытия бесплатных столовых и предоставления рабочим кредита в продовольственных лавках, а также запретил лавочникам повышать цены на продукты. Совет организовал и связь с крестьянами, которые доставляли из окрестных деревень в Москву продовольствие для рабочих. На Пресне был выбран рабочий суд, вынесший смертный приговор приставу и агентам охранки. Полицию разоружали, охрану порядка осуществляли вооруженные рабочие дружины…

Вообще-то рассказывать московским социал-демократам о событиях, которые они видели собственными глазами и в которых многие из них лично участвовали, было несколько странно. Однако сам по себе взгляд со стороны, с некоторого удаления, а также несомненные ораторские способности докладчика заставляли слушателей как-то по-новому оценивать случившееся.

— Царское правительство спешно стягивало к Москве преданные силы. Пользуясь тем, что движение на Николаевской железной дороге не было прекращено, власти перебросили из Петербурга в Москву гвардейские части. Семеновский полк осадил Пресню. Здесь было всего четыре сотни дружинников, однако они героически оборонялись. Не сумев взять рабочий район прямым штурмом, войска открыли по нему ураганный артиллерийский огонь. Шестнадцатого декабря штаб пресненских боевых дружин издал последний приказ. В нем говорилось: «весь мир смотрит на нас. Одни — с проклятием, другие — с глубоким сочувствием… враг боится Пресни. Но он нас ненавидит, окружает, поджигает и хочет раздавить… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим. Но это — ничего. Будущее — за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству», — процитировал по памяти Ульянов-Ленин. — Спустя еще три дня рабочий класс Москвы организованно прекратил борьбу. Оружие было спрятано. И лишь небольшой части дружинников удалось выехать из Москвы, чтобы спастись от зверств карателей…

— Владимир Ильич, я, конечно, прошу извинения, — не удержавшись, перебил докладчика Николай Рожков, который за участие в боях с царскими войсками был объявлен в розыск и находился теперь на нелегальном положении. — Все, что вы нам сейчас рассказали, весьма убедительно и логично. Однако вы не видели собственными глазами, что здесь происходило во время восстания. Москву буквально захлестнула волна насилия, политических и уголовных убийств, грабежей, экспроприаций и вымогательств…

— Да, действительно, — без промедления ответил Ленин. — В свете новых задач дня мы, большевики, просто вынуждены были прибегнуть к террору как к одному из методов революционной борьбы. И еще на этапе подготовки восстания нам пришлось, как вы знаете, создавать отряды всяких размеров, начиная с двух-трех человек, которые должны были вооружаться сами, кто чем может: ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога. Разумеется, они не способны были противостоять царской армии. Однако вполне подходили для того, чтобы совершать нападения на городовых и прочих государственных служащих, убивать квартальных и жандармов, черносотенцев и казаков, взрывать полицейские участки, обливать солдат кипятком, а служителей закона — серной кислотой. Знаете, товарищи, когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: «Мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну», — тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят? Между прочим, известно ли вам, что в Екатеринбурге, по некоторым свидетельствам, сторонники «черной сотни» уже несколько раз обращались в полицию с жалобами на то, что товарищи из боевого отряда Якова Свердлова постоянно терроризируют их и убивают при каждой возможности?

— Значит, большевики больше не осуждают тактику социалистов-революционеров и не возражают против политических убийств? — уточнил кто-то из присутствующих.

— Совершенно верно, товарищ! Однако индивидуальный террор должен сочетаться с массовыми движениями.

— А какова позиция Центрального комитета по вопросу экспроприаций? — поинтересовался присяжный поверенный Жданов.

— Это также вполне допустимое средство революционной борьбы.

— Любопытно… — покачал головой товарищ Курский, член Бутырского райкома РСДРП и активный участник вооруженного восстания.

— Владимир Ильич, насколько я понимаю, задача нашей революции заключается в ликвидации царизма и его главного оплота — помещичьего землевладения? Вы действительно полагаете, что эта задача все еще достижима в сложившейся после разгрома восстания политической ситуации? — задал очередной вопрос Николай Рожков.

— Нет. Я так не считаю.

— Значит, жертвы наши были напрасны? — продолжил Рожков. — Возможно, и вовсе не следовало браться за оружие?

— Товарищ, вы повторяете позицию Плеханова, меньшевиков и прочих господ оппортунистов! — возмущенно парировал Ульянов-Ленин. — Вы совершенно не учитываете того, что до вооруженного восстания народ в России оказывался не способным на массовую вооруженную борьбу с эксплуататорами. После декабря это уже совсем не тот народ! Он переродился. Он получил боевое крещение. Он закалился в восстании. Он подготовил ряды бойцов, которые непременно еще победят в будущих сражениях с самодержавием! А это, поверьте мне, стоило тех человеческих жертв, которые были принесены на алтарь революции. Несмотря на поражение декабрьского вооруженного восстания, именно мы, большевики, использовали все революционные возможности, мы первыми вступили на путь восстания — и последними покинули его, когда этот путь стал невозможен.

— Владимир Ильич, в чем видит партия причины нашей неудачи?

— Почему вообще революция не смогла победить?

Но и на эти вопросы у гостя из Петербурга имелся продуманный, емкий и складный ответ:

— Мы непременно победим. И если не получилось сейчас, то это произойдет в самом ближайшем будущем, можете даже не сомневаться! В этот же раз одной из коренных причин нашего поражения было отсутствие прочного союза пролетариата и крестьянства. Такой союз только складывается, среди крестьян все еще распространены иллюзии о возможности получить землю мирным путем — от царя или через Думу. Недостаточно наступательный, очень неровный характер носила также борьба рабочего класса, из рук вон плохо велась пропаганда в армии и на флоте. Подгадили, конечно, и господа меньшевики, со своими вечными поисками компромисса… — Он брезгливо поморщился при упоминании о недавних соратниках и продолжил. — А после победы над самодержавием от революции демократической мы сейчас же начнем переходить — как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного пролетариата, — начнем переходить к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути!

…Заседание литературно-лекторской группы московских большевиков Владимир Ильич покинул первым. Хозяин конспиративной квартиры, присяжный поверенный Жданов проводил его до площадки на лестнице, где передал с рук на руки двум похожим, как близнецы, молчаливым боевикам из «военно-технической группы», которые всюду сопровождали товарища Ленина и обеспечивали его безопасность в Москве.

* * *

Десятого мая 1906 года состоялось торжественное открытие Государственной думы Российской империи I созыва, призванной преобразовать Россию из самодержавной в парламентскую монархию.

Восемнадцатого июня прекратила свое существование Марковская республика — уникальное крестьянское самоуправление, установленное еще в октябре на территории Московской губернии. Репрессиям подверглись более трехсот крестьян, однако это не остановило пассивное сопротивление: распоряжения новых властей не выполнялись, назначенные чиновники игнорировались, а на помещичьих владениях подозрительно часто происходили пожары.

А спустя еще три недели государь назначил нового премьер-министра и распустил Думу, которая просуществовала лишь семьдесят два дня и успела провести всего одну сессию…

Первоначально правовой статус Государственной думы и ее место в системе органов власти определялись Манифестом императора Николая II «Об учреждении Государственной думы» и «Положением о выборах в Государственную думу». Согласно этим документам, создаваемому парламенту отводилась роль скорее не законодательного, а «законосовещательного» учреждения с декоративными правами и с весьма ограниченным кругом избирателей.

Однако под давлением многочисленных акций протеста и политических выступлений правительству пришлось существенно расширить полномочия Думы, что нашло свое отражение в историческом Манифесте от семнадцатого октября девятьсот пятого года.

«Установить как незыблемое правило, — провозгласил государь император, — чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность избирательного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей».

Выборы были непрямые, неравные и не всеобщие.

И все же это были выборы…

В общей сложности в Думе оказалось четыреста девяносто девять депутатов — в возрасте преимущественно от тридцати до пятидесяти лет. Почти половина из них имела высшее образование, каждый четвертый принадлежал к крестьянскому сословию, каждый шестой был чиновником, а девять депутатов проходили по всем документам как «лица неизвестных занятий»[8].

Большинство мест, сто семьдесят шесть, заняли кадеты — конституционные демократы; за ними следовали сто два представителя «трудового союза», сто беспартийных и двадцать три социалиста-революционера.

В первую очередь депутаты поставили вопросы об амнистии всех политических заключенных, отмене смертной казни, упразднении Государственного совета, установлении ответственности Совета министров перед Думой, а затем направили еще без малого четыреста запросов о незаконных действиях правительства. Кадеты и «трудовики» разработали и выдвинули свои законопроекты по земельному вопросу, фракция эсеров предложила немедленно национализировать все природные богатства и вообще отменить частную собственность на землю…

Дальнейшее развитие ситуации оказалось вполне закономерным. Государственная дума выразила недоверие правительству, после чего ряд министров стал бойкотировать ее заседания. В знак своего презрительного отношения к народным избранникам на обсуждение в Думу правительство вынесло законопроект об ассигновании сорока тысяч рублей на постройку пальмовой оранжереи и на сооружение прачечной при Юрьевском университете. Шестого июля председателем Совета министров был назначен решительный Петр Столыпин, сохранивший за собой и пост министра внутренних дел, а еще через два дня последовал роспуск парламента…

— Владимир Анатольевич, а вы прочитали Выборгское воззвание? — сорокалетний, с густыми усами и с гривой черных волос, уже немного тронутых сединой, присяжный поверенный Михаил Мандельштам выглядел старше и представительнее своего спутника.

— Да, имел удовольствие… — кивнул его коллега Жданов. Девятого июля депутаты, пришедшие на заседание, обнаружили запертые двери таврического дворца, а рядом был прикреплен Манифест государя о роспуске Думы. Часть депутатов, примерно двести человек, большинство из которых составили кадеты и «трудовики», с подобным оборотом событий не примирилась и организованно выехала в город Выборг, расположенный неподалеку от столицы, на территории Княжества Финляндского. Там депутаты приняли воззвание «Народу от народных представителей», в котором говорилось о том, что правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать с населения налоги, ни призывать это самое население на военную службу. И поэтому Выборгское воззвание призывало народ к гражданскому неповиновению: ни рубля в казну, ни единого рекрута в армию! Особого отклика в массах это воззвание, впрочем, не вызвало, зато все, кто его подписал, получили по три месяца заключения и пожизненное лишение избирательных прав.

— Простите, дорогой мой Михаил Львович, но никакого иного исхода этой затеи и не следовало ожидать, — по поводу выборов в первую Государственную думу присяжный поверенный Жданов стоял на позициях принципиального бойкота, которые занимали большевики. — План правительства и состоял как раз в том, чтобы опереться на либеральную буржуазию, а также на сравнительно многочисленное представительство от крестьян. А затем, используя монархические иллюзии крестьянства, направить его против пролетариата. В сущности, ваша Дума оказалась лишь попыткой свернуть Россию с революционного пути в сторону неких декоративных реформ, поэтому она изначально была обречена на поражение.

— Ах да, Владимир Анатольевич, совсем забыл! Вы же у нас теперь социал-демократ, последователь господина Ульянова… — снисходительно покачал головой Мандельштам.

— И что же в этом дурного, по-вашему?

— Пока ничего…

Сам-то Мандельштам еще с минувшего октября, с опубликования царского манифеста, без каких-либо внутренних колебаний вступил в конституционно-демократическую партию. И достаточно скоро, благодаря артистическому темпераменту и профессиональным навыкам судебного оратора, стал одним из членов ее центрального комитета.

— Чудесная погода, — заметил Владимир Анатольевич, желая переменить щекотливую тему.

Присяжные поверенные как раз в этот момент вышли из здания московских Судебных установлений, чтобы направиться к выходу из Кремля.

— Да, пожалуй, — с охотой отозвался его коллега.

Летний день и действительно выдался приятным, не жарким; солнечные лучи отражались от великолепного купола здания, украшенного короной и лаконичной надписью «Закон». К сожалению, спустя сорок лет после судебной реформы из учреждения, излюбленного властями, сосредоточившего на себе самые дорогие чаяния народа и общества, суд Российской империи перешел в разряд институтов скорее терпимых, чем обязательных…

— Ах, пустая голова! Чуть было не запамятовал… — присяжный поверенный Мандельштам остановился и сделал несколько шагов назад, к двери, возле которой вывешивались списки дел, назначенных на ближайшие даты. — У меня по кассационной инстанции жалобу подавали помощники, надо бы посмотреть…

— Да сделайте милость, Михаил Львович, — улыбнулся Жданов, раскланиваясь со знакомым секретарем судебного присутствия.

— Один момент, буквально! — Мандельштам поискал глазами нужную запись.

Во вторник для слушания в заседании по второму гражданскому департаменту было назначено несколько жалоб. По иску некоего А. Измайлова к Управлению железной дороги — о взыскании четырехсот рублей; по иску Московской городской управы — о сносе самовольных построек к домовладельцам М. Езупову, А. Пименову, А. Монастырской; по иску В. Шервуд и А. Топильской — о взыскании ста семнадцати рублей сорока двух копеек с Тверского акционерного управления.

— Нет, что-то не нахожу, — сокрушенно вздохнул Мандельштам.

— Ну, значит, не расписали еще, — успокоил Владимир Анатольевич коллегу.

Сам Жданов гражданских процессов не то чтобы не любил — если можно так выразиться, он их не «чувствовал» и от участия в подобных делах по возможности уклонялся. Тем более что в последние годы защита именно по уголовным делам обеспечивала Владимиру Анатольевичу известность в определенных кругах и вполне приличный уровень доходов.

— Ладно, пойдемте. Потом пришлю кого-нибудь из молодых, пускай посмотрят в канцелярии… — Михаил Львович переложил портфель в правую руку, левой рукой подхватил под локоть Жданова, и коллеги направились дальше.

Народу навстречу им попадалось довольно много, причем публика была очень разнообразная. Большую часть ее составляли, конечно же, провинциалы, пришедшие поглазеть на достопримечательности, отставные чиновники и военные, с дамами или без дам, — проход на территорию Московского Кремля был свободным для всех. Император с семьей не слишком баловал посещениями свою московскую резиденцию, поэтому, взяв бесплатный билет в дворцовой конторе, благонамеренный посетитель имел право пройтись также и по всем кремлевским дворцам.

И тут Владимир Анатольевич высказал мысль, которой ему хотелось поделиться сразу после окончания слушаний:

— Дорогой коллега, вы сегодня блестяще выступили. Особенно по поводу свободы совести и ненасильственных методов управления государством.

С точки зрения уголовного права, Московская судебная палата являлась апелляционной инстанцией для дел, рассмотренных окружными судами без участия присяжных. По первой ступени она принимала дела о государственных и должностных преступлениях, а также, в распорядительных заседаниях, прошения об изменении обвиняемым меры пресечения.

К примеру, вот только что Жданов и Мандельштам покинули утреннее заседание, на котором рассматривалось прошение их подзащитного, содержащегося в Московской губернской тюрьме, об изменении принятой против него меры пресечения.

— Шутить изволите-с? — недоверчиво сдвинул густые брови Михаил Львович.

— Отнюдь нет! — Жданов процитировал по памяти, с переменным успехом пытаясь воспроизвести не только интонации, но и мимику своего спутника: «Пожелаете ли вы опять усиленной репрессией выбросить реку из ее берегов? Взгляните на Волгу. Как мирно катит она свои могучие волны! Но попробуйте запрудить ее. Река вырвется из своего естественного русла…»

— Ах, да толку-то что из того, сударь мой? — тяжело вздохнул присяжный поверенный Михаил Мандельштам, от громогласных и негодующих речей которого, как неоднократно писали судебные репортеры, дрожала не только его собственная фигура, но даже скамейки и стены в судах. — Все у них заранее решено было, как бы мы ни старались…

Палата сегодня действительно после недолгого совещания определила: прошение обвиняемого оставить без последствий. И как раз в этом-то не было ничего необычного. Исключением из правила скорее следовало считать те политические дела и процессы, в которых адвокатам удавалось, хотя бы в некоторой степени, облегчить судьбу своих подзащитных или смягчить судебный приговор.

— Да, но как же дело Ременниковой, например? — напомнил Владимир Анатольевич своему коллеге как раз о таком исключительном случае.

Немногим более двух лет назад на процессе по делу Боевой организации эсеров в Петербургском военно-окружном суде присяжный поверенный Мандельштам столь убедительно опроверг обвинение своей подзащитной, построенное лишь на провокации и оговоре, что добился для нее редкого по мягкости приговора: три месяца ареста. В то время как всем остальным подсудимым приговоры были вынесены либо смертные, либо каторжные.

— Во всяком случае, — в очередной раз вздохнул Михаил Львович, — исполнить всегда удается значительно меньше, чем нам бы хотелось… — он немного посторонился возле Спасских ворот, пропуская карету тюремного ведомства, которую сопровождала пара конных жандармов. — Кстати, Владимир Анатольевич, я хотел бы поблагодарить вас за сегодняшнее выступление. После проделанного вами анализа документов, представленных товарищем прокурора, у него было такое выражение физиономии, будто черти ему в панталоны горячих угольев насыпали! Порядочный человек на месте этого господина непременно бы застрелился.

— Ну, где же вы теперь среди них порядочных-то увидите…

На Красной площади коллеги распрощались. Жданову надо было зачем-то пораньше домой, а Михаил Львович собирался сегодня же вечером ехать в столицу, на очередную премьеру к своей знаменитой супруге, драматической актрисе Ольге Голубевой.

— Передавайте от всех нас поклон очаровательной Ольге Александровне! — попросил Жданов.

— Непременно, с большим удовольствием, — улыбнулся в ответ Мандельштам, пожимая протянутую на прощание руку. — И вы тоже кланяйтесь Надежде Николаевне, наши самые искренние пожелания всему вашему дружному семейству!

— Они с детьми сейчас выехали на дачу.

— Ох, завидую… вы, конечно же, к ним на выходные собираетесь?

— Вы забыли, наверное? У меня ведь процесс начинается в Севастополе.

— Ах, ну да… Ладно-ладно, всего наилучшего!

…Порядочный человек никогда не отказывается помочь старинному приятелю, если тот оказался в беде. Даже если их политические воззрения и методы революционной борьбы имеют с некоторых пор принципиальные различия.

— Владимир Анатольевич?

— Что вам угодно?

Возвратившись домой из Московской судебной палаты, присяжный поверенный Жданов отпустил прислугу и теперь сам должен был открывать дверь в квартиру. Впрочем, сделал он это не сразу — с тех пор как минувшей весной черносотенцы совершили подряд сразу несколько нападений на журналистов и адвокатов, людям демократических взглядов следовало соблюдать определенные меры предосторожности.

— Меня просили передать привет из Крыма, от Бориса Викторовича.

— С кем имею честь?

Сосредоточенный юноша, переодетый приказчиком, назвал Жданову какое-то придуманное имя и произнес пароль.

— Проходите… — пригласил хозяин дома.

Владимир Анатольевич познакомился с Борисом Савинковым несколько лет назад, еще во время вологодской ссылки — когда тот числился секретарем консультации присяжных поверенных при Вологодском окружном суде. Отец Бориса был когда-то уволен из прокуратуры за либеральные взгляды и умер в психиатрической лечебнице; старший брат Александр, социал-демократ, попал в ссылку в Сибирь, где покончил с собой.

Сам Борис Савинков учился в варшавской гимназии в одно время с легендарным Иваном Каляевым. Затем поступил в Петербургский университет, из которого был исключен за участие в студенческих беспорядках. Некоторое время повышал образование в Германии, а уже в девяносто седьмом впервые попал под арест за революционную деятельность. Спустя два года Савинков был опять схвачен по делу социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя», но вскоре освобожден. Женился на Вере Глебовне Успенской, дочери знаменитого писателя, завел двоих детей, однако от подпольной работы не отошел. Печатался в газете «Рабочая мысль», сотрудничал с группой пропагандистов в «Петербургском союзе борьбы за освобождение рабочего класса», за что снова был арестован — и на этот раз по суду выслан в Вологду.

В июне тысяча девятьсот третьего года, уже после того как у Владимира Анатольевича окончился срок ссылки, Борис Савинков бежал в Женеву, где не просто вступил в партию социалистов-революционеров, но и вошел в состав ее Боевой организации.

За короткое время он успел принять участие в подготовке и осуществлении самых громких террористических актов на территории России. Таких, как убийство министра внутренних дел Плеве, убийство великого князя Сергея Александровича, неудавшиеся покушения на министра внутренних дел Дурново и на московского генерал-губернатора Дубасова… В двадцать семь лет Борис Викторович Савинков уже становится правой рукой Азефа, руководителя Боевой организации, а после разоблачения последнего как провокатора — руководителем эсеровских боевиков. В конце концов сотрудникам царской охранки все же удалось арестовать Савинкова и предъявить ему обвинение в покушении на коменданта Севастопольской крепости генерал-лейтенанта Неплюева, а также в подготовке убийства командующего Черноморским флотом адмирала Чухнина. Перед новым лидером эсеровских боевиков вполне отчетливо замаячила перспектива примерить на себя «столыпинский галстук»…

Защиту отчаянного террориста Савинкова в суде принял на себя присяжный поверенный Жданов. Уговаривать Владимира Анатольевича не пришлось. Мало того, что процесс этот неминуемо должен был оказаться в самом центре внимания читающей русской публики, — чего уж тут скрывать, участие в нем адвокатов очень щедро оплачивалось социалистами-революционерами из их партийной кассы.

— Когда вы возвращаетесь в Севастополь?

— Завтра утром, на поезде.

От еды и от чая переодетый приказчиком юноша отказался. В комнаты проходить он тоже не стал и предпочел сесть на кухне, напротив холодной печи.

— Затяните начало процесса хотя бы до середины июля. Заявите какие-нибудь ходатайства, что-то придумайте, чтобы дело оказалось отложено…

— Зачем? — позволил себе поинтересоваться хозяин квартиры.

— Нам нужно время на подкуп тюремщиков и подготовку побега.

— Вот даже как?

— Борис Викторович полагается на вас больше, чем на остальных адвокатов, — сообщил гость многозначительно и торжественно. — Вы ведь уже не один раз оказывали нашей боевой организации услуги в Москве.

— Очень лестно. Такое доверие…

Не услышать глубокой иронии в голосе Жданова было почти невозможно. Однако, судя по всему, сосредоточенному юноше это удалось.

— Да, и вот еще что. — Он достал откуда-то из-под жилетки обычную ученическую тетрадь, завернутую в кусок полотна. — Тут два новых рассказа Бориса Викторовича. Он написал их в тюрьме и просил через вас разместить их в каком-нибудь прогрессивном журнале…

— Разумеется, под псевдонимом?

— Да, на ваше усмотрение.

Вообще-то Владимир Анатольевич не был в восторге от литературного творчества Бориса Савинкова. Помнится, года три назад ему довелось прочитать небольшую новеллу «В сумерках», главным героем которой являлся некий революционер, испытывающий глубокое отвращение к своей деятельности и ощущающий греховность убийства. Новелла тогда не произвела на Жданова особого впечатления, однако отказать человеку, ожидающему смертного приговора, было бы неприлично:

— Хорошо. Я попытаюсь.

Уже собираясь покинуть квартиру, в прихожей, гость поинтересовался:

— Вы слышали про Дору Бриллиант?

Имя верной соратницы Савинкова было знакомо Владимиру Анатольевичу.

Встречаться лично им не приходилось, однако присяжный поверенный многое знал об участии Доры в убийствах министра внутренних дел и великого князя. Если верить словам самого руководителя Боевой организации социалистов-революционеров, она всегда была молчаливой, скромной и даже застенчивой девушкой, которая редко улыбалась и жила лишь своей всеобъемлющей верой в террор.

Перед каждым очередным покушением она просила отвести ей роль метальщицы «адской машины» — потому что, по мнению все того же Савинкова, террор для нее окрашивался в первую очередь жертвой, которую приносит террорист.

— Писали, что она арестована этой зимой в Петербурге, прямо в химической лаборатории, — ответил Жданов гостю.

— Это правда, — кивнул молодой человек. — После суда ее содержат в изоляции, в каземате Петропавловской крепости. И имеются сведения, что состояние рассудка товарища Бриллиант оставляет желать лучшего…

Глава третья

Москва, 1907 год

Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.

А. С. Пушкин

Третьего сентября, сразу после обеденного перерыва, Московский военно-окружной суд на Арбате продолжил рассматривать уголовное дело в отношении известного адвоката Владимира Жданова и четырех его соучастников. Подсудимые обвинялись в том, что двадцатого февраля того года они экспроприировали на революционные нужды шесть тысяч рублей, ограбив некоего статского советника.

Слово для выступления в прениях было предоставлено Николаю Константиновичу Муравьеву, согласившемуся принять на себя защиту коллеги.

— Господа судьи! Обвинитель в своей речи, между прочим, заявил перед вами: «Я не буду утверждать, что в действиях подсудимого Жданова был определенный состав преступления». И тем не менее обвинитель потребовал осуждения моего подзащитного… — начал присяжный поверенный Муравьев. — Я уверен, что вы не последуете за этим приглашением. Ибо, как бы ни возмущало вас поведение подсудимого, как бы вы ни были с ним не согласны, думая, что на его месте следовало поступить совершенно иначе, — стоящий выше прокурора закон обязывает вас как судей вынести оправдательный приговор, если в деяниях подсудимого нет состава преступления. Но нет, не составом преступления намерена занять ваше внимание защита Жданова. Не ищем мы и снисхождения — нет нам нужды взывать к чувству вашего сострадания! Мы находимся в более привилегированном положении, ибо все судебное и, в значительной части, предварительное следствие дают нам право заявить, что вовсе не существуют те факты, из-за которых посажен на скамью подсудимых наш товарищ Жданов…

Николай Константинович поправил очки и продолжил:

— Я утверждаю, что у прокурора нет решительно никаких оснований полагать, что Жданов участвовал в распространении экспроприаторской литературы, приобрел и содержал лошадь, пользуясь ею для развоза нелегальных изданий и нелегальных лиц, или делал попытки к устройству побегов, как гласит соответственная часть формулы обвинительного акта. Утверждая все это, обвинение было введено в заблуждение. Оно черпало свои сведения из сомнительного источника. От одного из этих источников оно уже отказалось, дав перед всеми нелестную характеристику свидетеля Александрова. Вы сами слышали, что обвинительная власть ошиблась, опираясь на него…

— Кто такой этот Александров? — почти неслышно поинтересовался у своего соседа высокий старик с породистым, хотя и несколько грубоватым лицом.

— Знакомый Жданова. Свидетель обвинения… — таким же тихим шепотом ответил ему господин средних лет с внешностью того сорта, которая не бросается в глаза и совершенно не отпечатывается в памяти окружающих.

Мужчины сидели на самой последней скамейке, в местах, предназначенных для публики, и прекрасно слышали каждое слово защитника:

— Однако столь же плох и другой оплот обвинения — оговор подсудимого Сумина, ветеринарного фельдшера. Я не буду говорить перед вами о «красноречии» этого человека и об удивительной запутанности его мысли — история его показаний вам известна. Они написаны на шпаргалке Александрова, в то время как сам Сумин представляет какую-то шпаргалку некоего загадочного «грабителя по кличке Петр», который якобы скрылся — и до сих пор не обнаружен следствием. Сумин снял здесь свой оговор. Но я докажу перед вами, что если бы он этого не сделал, мы могли бы шаг за шагом, утверждение за утверждением, опровергнуть его показания во всем, что касается Жданова. Однако последуем сперва за обвинительной формулой. Ею приписывается Жданову участие в приобретении лошади и в ее помещении в Ново-Гирееве. Каково же было, вероятно, ваше удивление, когда, наблюдая за ходом дела, вы убедились, что ни на следствии, ни на суде не было и намека на то, чтобы Жданов не только принял малейшее участие в покупке лошади, но даже чтобы он знал об этом приобретении!

Николай Константинович Муравьев возвысил голос:

— Эта самая будто бы «ждановская» лошадь, о которой узнала Москва, о которой кричали в газетах все уголовные репортеры, фотографии которой мы видели напечатанными в сотне тысяч экземпляров, — лошадь эта оказалась мифом, неизвестно как проникнувшим в дело и пущенным в публику! Бесспорно и другое. Мой подзащитный не имел ни малейшего понятия о помещении лошади в Ново-Гирееве на даче господина Дмитриева. Бесспорность этого положения признана и представителем обвинения, который заявил здесь, на суде, что «Жданов ни при чем» и в этом.

Муравьев перевел взгляд на скамью подсудимых:

— Из совокупности свидетельских показаний выясняется знакомство Александрова, поставившего собственную лошадь своему дяде Дмитриеву, с ветеринарным фельдшером Суминым, купившим лошадь по просьбе некоего Петра. Также установлено незнакомство Жданова с Суминым до октября прошлого года, когда Сумин стал ходить к Жданову под видом родственника одного из его подзащитных, и, наконец, знакомство Сумина с этим самым Петром, с которым они даже жили одно время вместе на съемной квартире. Таким образом, цепь всех этих людских отношений легко замыкается помимо присяжного поверенного Жданова. Он совершенно посторонний этому кружку лиц. У него они бывали только как клиенты либо как родственники клиентов. А вот Сумину, человеку уже скомпрометированному в политическом отношении, не оставалось иного спасения после ареста, как объявить пресловутую лошадь партийной…

Над скамьями, которые занимала публика, прокатился негромкий, но вполне выразительный смех. Конвой и приставы немного оживились, однако председательствующий, сурово сдвинув брови и покачав головой, не посчитал необходимым призывать кого-либо к порядку или удалять из зала. Подсудимые же явно получали удовольствие от унизительного положения, в котором пребывал сейчас товарищ прокурора. — Вот почему Сумин, действуя по указке провокатора Александрова и из вполне понятного чувства самосохранения, в первом своем показании, взятом обратно еще на предварительном следствии, ложно оговорил Жданова. И это он сам, уличенный несколькими свидетельницами, признал и на суде…

Далее защитник красиво и убедительно расписал картину нравственных мучений, которые испытал присяжный поверенный Жданов, когда ему предъявлено было обвинение в пособничестве разбою:

— Как вы помните, жена подсудимого, сама истерзанная бедою, разразившеюся над ее мужем, передала суду душевное состояние Жданова в первое время ареста. Он запрещает ей бывать где бы то ни было, велит взять детей из гимназии. «Пусть обвинят в чем угодно, только не в этом», — говорит он ей на одном из свиданий. Быть привлеченным по обвинению в любом политическом, а не в уголовном преступлении кажется ему недосягаемой мечтой. Лишь бы сбросить скорее арестантский халат и стать в привилегированное положение арестованного за политическое преступление!

— Однако дожили, — не удержавшись, прошептал старик, сидящий в зале.

— То ли еще будет, погодите… — вздохнул его сосед.

Тем временем адвокат перевел взгляд на своего подзащитного:

— Присяжного поверенного Жданова привлекают к суду по сто двадцать шестой статье Уголовного уложения, то есть по обвинению в недонесении о содеянном уже преступлении. Однако ни по этой, ни по другой позорной статье он обвинен быть не может. Что свело на скамье подсудимых моего коллегу Жданова и других обвиняемых? Где встретился он с ними или теми другими, главными участниками дела, оставшимися не разысканными и, быть может, единственно виновными? Их свела наша адвокатская профессия. Они встретились в адвокатском кабинете Жданова. Если бы Жданов не был адвокатом, он не сидел бы теперь на этой скамье, замирая от ужаса перед позором того обвинения, которое пыталось связать с его именем раньше введенная в заблуждение следственная власть, а теперь и обвинитель — здесь, на суде.

Какая-то дама, сидевшая в первом ряду, на скамейках для публики, громко всхлипнула. Товарищ прокурора поежился, но промолчал, не прерывая поток адвокатского красноречия:

— Жданов — жертва нашего тяжкого профессионального долга. Нет лучшего барометра экономической и политической жизни страны, ее экономического и политического состояния, нежели кабинет адвоката. Если нормально экономическое положение страны, если спокойно и правильно идет ее развитие и работают ее политические учреждения, — немного дела суду, мало поводов вмешиваться в жизнь населения органам правосудия, призванного принудительно регулировать частные и общественные отношения граждан. Но если вышла из устойчивого равновесия хозяйственная жизнь государства, если идет в нем ломка политических форм, — оживляется деятельность органов правосудия и наполняется ищущими защиты своих интересов приемная адвоката. Длинною вереницею проходят они перед нами — люди самого разнообразного общественного положения, различных нравственных качеств, личных достоинств и недостатков. Здесь и бедный, и богатый, и вкусивший верхушки знаний, и темный неуч, и скорбный главою, и богатый талантами, и действительно преступивший закон, и ни в чем неповинная жертва ошибки власти. Все они несут к нам свое горе и радость, свои предположения и надежды, свои нужды, свои просьбы отстоять их интересы, помочь им и близким. «Как на духу», как на исповеди священнику, они открывают нам самые сокровенные закоулки своей души. А мы призваны законом понимать их нужды и желания и при посредстве закона, нами изучаемого, добиться ограждения их интересов от домогательств, не всегда справедливых и законных, представителей власти, в свою очередь охраняющей интересы целого, интересы государства. И мы обязаны перед законом нашей клятвой[9] никогда никому не выдавать тайн людей, к нам как к адвокатам приходящих…

Выступление Муравьева слушали очень внимательно все присутствующие — включая даже и самого подзащитного, который, конечно же, в общих чертах был уже знаком с его текстом.

— Без этого обязательства не может существовать защита, без него величайшая привилегия адвоката превратилась бы в источник новых недоразумений, страданий, мук и проклятий. Без правильно организованной и полноправной защиты интересов личности невозможно правовое существование страны. В этом смысл общественного существования адвокатуры, в этом долг, возложенный на нее законом. Но адвокат обязан прийти на помощь, среди других, и представителям той «безымянной Руси», того уголовного мира, о котором так много здесь говорилось. Обязан прийти, не спрашивая их имен, не справляясь о том, не имеют ли они сами какого-либо, хотя бы отдаленного, отношения к преступлению и преступнику. И когда иной раз в тиши вашего кабинета к вашим ногам приникнет страдающее человеческое существо — мать, невеста, брат, друг — в невыразимом страхе за своего близкого и дорогого, вы не будете делать между ними никакой разницы, не проведете никакой грани; вы обязаны помочь им безотносительно к тому, не имеют ли, быть может, они сами какого-либо касательства к тому, что сделано их близкими. Нестерпимою болью и мукой сжимается в такие минуты сердце адвоката — человека, и великое чувство сострадания к ближнему наполняет вашу грудь. И вы забываете тогда задавать всякого рода осторожные вопросы, обеспечивающие вам вашу личную безопасность. Да, легко стать в эти моменты жертвой людской недобросовестности, жертвой волка, пришедшего в овечьей шкуре. Но нет тут вины ни перед законом, ни перед Богом и совестью. — Николай Константинович Муравьев точным жестом трагического актера убрал со лба прядь волос и закончил. — Таким адвокатом, таким человеком был и присяжный поверенный Владимир Жданов. Таким он и будет тогда, когда, уповаем мы, веруя в ваше беспристрастие и в справедливость вашего судейского приговора, он оправданным и желанным вернется в нашу товарищескую среду!

В большом зале Московского военно-окружного суда воцарилась пронзительная неустойчивая тишина — такая, которую можно услышать, пожалуй что, только в хорошем театре за считаные мгновения до того, как на сцену обрушится шквал аплодисментов…

Высокий старик и мужчина, сидевший с ним рядом, покинули зал вместе с публикой.

— И что теперь скажете, господин полковник? — поинтересовался старик.

— Анатолий Александрович, я же просил…

— Простите великодушно. Запамятовал совсем, что нельзя вас по званию.

— Да уж, лучше по имени-отчеству.

Это был среднего роста, крепко сложенный, старавшийся быть внешне выдержанным, но внутренне беспокойный и суетливый человек с большим лысоватым лбом и бледным лицом литовско-польского типа с маленькими редкими усиками. Звали его Евгением Константиновичем, фамилия его была Климович, и состоял он в браке с Екатериной Петровной, урожденной Тютчевой, которая имела определенные связи в придворных сферах.

Злые языки поговаривали, что без этого обстоятельства, при всем природном уме, таланте и других выдающихся качествах Евгения Константиновича ему все же не удалось бы сделать столь выдающуюся карьеру — и в неполные тридцать шесть лет стать подполковником[10], заняв должность начальника Московского охранного отделения. Как бы то ни было, два года назад Климович, еще в звании ротмистра Отдельного корпуса жандармов, был ранен, и довольно сильно, осколками брошенной в него революционерами бомбы. С тех пор он всегда носил особый бандаж на ноге и неизменные высокие сапоги, при этом несколько прихрамывал.

— Постойте, пожалуйста, здесь…

Дождавшись, пока коридор опустеет, Евгений Константинович повел старика за собой — однако не в направлении лестницы, а совершенно в противоположную сторону. И спустя несколько минут они уже проходили в кабинет председателя Московского военно-окружного суда.

— Милости прошу, господа…

Хозяину кабинета Иакинфу Ивановичу Иллюстрову было немного за шестьдесят, и в своей форме с погонами генерал-лейтенанта, при многочисленных орденах и регалиях, он являл собой живое воплощение великолепия и незыблемости государственного строя.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — по-военному приветствовал офицер полиции Климович высокого судейского чиновника. — Позвольте представить господина Брянчанинова, непременного члена Вологодского губернского присутствия — и, в некотором роде, вашего коллегу.

— Ах вот как?

— Анатолий Александрович много лет прослужил мировым судьей и мировым посредником, он участвовал, если можно так выразиться, еще в самых первых шагах судебной реформы.

— Очень рад случаю познакомиться лично, — кивнул генерал, протягивая ладонь для пожатия.

— Господин Брянчанинов, помимо того — основатель и руководитель Вологодского отдела Союза русского народа. В этом качестве он оказал нам весьма существенные услуги в изобличении подлинного лица присяжного поверенного Жданова, а также многих его опасных «товарищей» из числа бывших ссыльных.

— А, простите великодушно, не тот ли вы Анатолий Александрович Брянчанинов, который уже с давних пор публикуется в журналах? — председатель Московского военно-окружного суда сделал вид, что вот только сейчас это припоминает.

— Совершенно верно, имеется за мной такой грех. — Гость растаял в улыбке, польщенный вниманием и к себе, и к своему литературному труду.

— Неужели действительно вы это? Тогда знайте, что ваше стихотворное переложение русских сказок мне весьма и весьма понравилось. Недаром же предисловие к нему сам Иван Тургенев написал…

— Ваше превосходительство, — поторопился ответить на комплимент Брянчанинов, — так ведь и я, в свою очередь, на протяжении многих лет являюсь искренним поклонником вашего творчества. Составленный вами словарь «Юридические пословицы и поговорки русского народа», без преувеличения, уникален, а ваш «Сборник российских пословиц и поговорок», поверьте мне…

— Ну, это не мое, это народное творчество. А я лишь собрал материал, так сказать, и привел его в некоторую систему… — проявил хозяин кабинета скромность, достойную всяческого уважения. Заметно было, впрочем, что похвала собеседника явно льстит его авторскому самолюбию. — Присаживайтесь, господа, я сейчас же велю подать чаю…

На протяжении первой части довольно живой беседы между его превосходительством и Брянчаниновым, которая касалась вопросов и судьбы отечественной словесности, подполковник Климович чувствовал себя лишним и немного скучал, хотя старался не подавать виду.

Однако достаточно скоро собеседники все-таки затронули громкий процесс, который проходил сегодня в Московском военно-окружном суде.

— Неужели вообще возможно оправдание этих злодеев? — не на шутку обеспокоился гость.

— Нет, не думаю, — отрицательно покачал головой генерал Иллюстров. — Полагаю, что четверо из них точно будут осуждены.

— Кто же именно, позвольте полюбопытствовать?

— Студент Владимир Биланов, крестьянин Василий Куколев, фельдшер Павел Сумин и бельгийский подданный Александр Брюно, — почти сразу ответил генерал, сверившись с записями, лежащими перед ним на столе.

— А присяжный поверенный Жданов?

— Как это ни прискорбно, Анатолий Александрович, обвинение так и не сумело собрать против него достаточных доказательств.

— Разумеется, прокурор безотлагательно опротестует перед Главным военным судом оправдание Владимира Жданова, — посчитал возможным вмешаться в разговор подполковник Климович. — Однако сейчас предсказать исход будущего кассационного разбирательства вряд ли возможно…

— Но ведь, судари мои, это же… это же…

На старика Брянчанинова было жалко смотреть. Московский присяжный поверенный Жданов за последние несколько месяцев стал буквально бельмом на глазу черносотенцев — или «союзников», как тогда было принято называть в обиходе членов Союза русского народа. Именно Жданов выступал адвокатом по делу Пресненского вооруженного восстания, по так называемому делу фидлеровцев, по делу Минераловодской республики, по делу Московской социал-демократической лаборатории бомб, а в деле о покушении на адмирала Дубасова защищал эсерку Беневскую.

И вот теперь, когда, казалось бы, карающая десница правосудия должна была неминуемо и неотвратимо обрушиться на этого продажного злодея…

— Полагаю, вам следует знать, что господина присяжного поверенного мы взяли в активную разработку еще прошлым летом, после побега опаснейшего социалиста-революционера Бориса Савинкова. Вот, не изволите ли полюбоваться. — полицейский офицер протянул Брянчанинову не слишком свежий бумажный прямоугольник с напечатанным на нем типографическим текстом.

«В ночь на 16 июля, — прочитал Анатолий Александрович, — по постановлению Боевой организации партии социалистов-революционеров и при содействии вольноопределяющегося 57 Литовского полка В. М. Сулятицкого, освобожден из-под стражи содержавшийся на главной крепостной гауптвахте член партии социалистов-революционеров Борис Викторович Савинков. Севастополь, 16 июля 1906 года».

— Прокламации эти были распространены не только по всему Севастопольскому гарнизону, но и далеко за его пределами, — продолжил Климович. — По достоверным сообщениям секретной агентуры, господин Жданов намеренно затянул тогда судебный процесс, предоставив возможность пособникам и соучастникам Савинкова подкупить стражу и подготовить побег. Информация точная, но найти доказательства вины адвоката нам так и не удалось.

— Мы специально не захотели привлекать его к суду по статье Уголовного уложения от тысяча девятьсот третьего года, предусматривающей ответственность для участников сообщества, заведомо поставившего целью своей деятельности ниспровержение путем вооруженного народного восстания, существующего в России, основными законами установленного образа правления и замену его демократической республикой, — пояснил в свою очередь генерал-лейтенант Иллюстров. — Чтобы этот, с позволения сказать, юрист не снискал себе модные лавры политического заключенного. Непременно следовало предъявить ему обвинение как обычному соучастнику ограбления.

— Не получилось? — вздохнул Брянчанинов.

— Да, как сами изволите видеть.

Анатолий Александрович на короткое время задумался, а затем произнес:

— А возможно хотя бы лишить его права заниматься профессиональной защитой?

— Ну, для этого, сударь мой, как известно, необходимо решение общего собрания департаментов судебных палат.

Действительно, при наличии определенных оснований судебная палата могла принять решение о запрете присяжным и частным поверенным заниматься адвокатской практикой в течение определенного времени. В ряде случаев, когда присяжные или частные поверенные, а также их помощники допускали весьма серьезные нарушения законодательства, судебные палаты принимали даже решение об их исключении из числа присяжных или частных поверенных. При принятии таких решений палата извещала об этом старших председателей и прокуроров всех судебных палат, которые, в свою очередь, должны были донести запрет до председателей и прокуроров окружных судов своего судебного округа…

За чаем с маленькими рассыпчатыми пирожными разговор сам собой перешел на взаимные отношения между «революционерами» и чинами полиции.

— Вот, к примеру, так называемая Боевая террористическая группа, с которой поддерживал конспиративные связи присяжный поверенный Жданов, — заметил подполковник Климович. — До того как Московское охранное отделение произвело аресты, ее состав насчитывал примерно дюжину человек, из которых двое было «красных», трое, если так можно выразиться, — «розовых», а остальные — простое глупое пушечное мясо. Полицию они ненавидели как самых непримиримых врагов своих, стоящих на пути к великой цели. Партийные руководители их воспитывали соответственно, науськивали в этом, притравливали, как борзых щенят, — и они готовы были, кажется, не только руками, но и зубами вцепиться в горло первому встречному городовому.

— Право слово, Анатолий Александрович… — покачал головой председатель Московского военно-окружного суда. — А ведь господа радикальные демократы еще и клеймят нас в своих прокламациях и газетах за неоправданную жестокость и кровожадность репрессий, применяемых к революционерам! На самом же деле большинство из тех, кто за противозаконную деятельность оказался на скамье подсудимых, уходят отсюда живыми и невредимыми. Вот, к примеру, не далее как в сентябре наши судьи рассматривали дело тайной группы большевиков под руководством некоего товарища Крыленко. Доказательства проведения ими агитации среди военнослужащих имелись. Но военные судьи наши сочли их недостаточными и неполными. И семнадцать из пятидесяти четырех подсудимых, в том числе этот самый Крыленко, были оправданы «за недоказанностью обвинения».

— Или вот, социал-демократ Михаил Фрунзе, который разыскивался полицией по подозрению в покушении на убийство урядника конно-полицейской стражи, — напомнил Климович. — Причастность Фрунзе к этому преступлению была установлена еще тринадцатого марта, в ходе допроса потерпевшего по делу, которое рассматривалось судом в отношении его соучастника. После чего уголовное дело было возвращено судебным следователям на доработку, а через десять дней и сам Фрунзе был нами арестован. При дополнительном расследовании обоих преступников опознал еще один очевидец, крестьянин Быков. Однако, насколько нам стало известно, теперь политические друзья Фрунзе, оставшиеся на свободе, пытаются обеспечить ему ложное алиби. А боевики из военной организации большевиков так запугали свидетеля, что тот готов уже письменно отказаться от всех своих показаний…

— Черт знает что творится в нашем государстве! — в сердцах отставил чашку Брянчанинов.

— Сейчас что еще, господа… — подполковник Климович невесело усмехнулся. — Пустяки! А вот оглядываясь назад, на прожитое тяжелое лихолетье, как-то даже не верится, откуда брались силы вынести все то, что выпало на нашу долю в эти ужасные «революционные» годы. Это был какой-то сплошной кошмар, что-то необычайно жестокое и, казалось, непреодолимое в своем роковом стихийном движении.

Собеседникам не пришло даже в голову перебивать Евгения Константиновича, и он продолжил:

— Тяжело идти человеку на верную гибель. Но когда знаешь, что, может быть, будешь сегодня жив, а может быть, и нет… когда вокруг тебя валятся друзья и сослуживцы от предательских пуль и бомб «товарищей», когда из-за каждого угла, дерева, окошка, из ночной тьмы на тебя глядит, осклабившись, безобразный призрак смерти… Глядит и сегодня, и завтра, и так годами изо дня в день, — то, право, и названия подыскать этому ужасу, этому постоянному умиранию нет возможности. Говорят, что люди, побывавшие раз-другой в бою, осваиваются с опасностью, что и понятно: там знаешь, откуда и какая тебя смерть может ждать. А тут полная случайность, подчас самая невероятная, нелепая, а в результате — увечья и смерть.

— Да уж, отыскали себе врага «товарищи» революционеры, — поддержал подполковника хозяин кабинета. — Этот враг — городовой, «фараон», как они выражаются. Да! Да, городовой, вчерашний еще деревенский парень, мирно шедший за сохой, потом бравый солдат, потом за восемнадцать рублей с полтиной в месяц днем и ночью не знавший покоя, и под дождем, и на морозе оберегавший нас от воров и разбойников и разве что изредка бравший рублевую взятку. Мне приятель мой, барон Николай Егорович Врангель, рассказывал после декабрьских событий, что во дворе его дома жил околоточный. Самого околоточного на квартире толпа не нашла, только жену. Ее и убили, да, кстати, и двух ее ребятишек. Меньшего, грудного — ударом каблука в темя…

— Не приведи Господь, чтобы все это опять повторилось в России! — не в силах сдержать себя, потомственный дворянин Брянчанинов выскочил из-за стола, едва не опрокинув чашку с чаем, а затем трижды истово перекрестился на образ, висящий напротив окна в кабинете.

Вслед за ним, встав из кресел, поторопились осенить себя крестным знамением председатель суда и Климович.

— А вот для этого, собственно, мы и делаем свое дело, — пояснил подполковник. — Каждый по-своему, каждый на своем месте. С божьей помощью да по своему разуменью. И не ради чинов, не ради награды…

— Сообщу доверительно, и только вам, Анатолий Александрович, — генерал понизил голос так, будто кто-то из посторонних способен был слышать их разговор. — Вопрос с господином Ждановым будет решен так, как следует, — то есть в любом случае дело закончится обвинительным приговором. В случае же его оправдания этим составом суда начальник Охранного отделения нынче же подаст соответствующее секретное представление генерал-губернатору. После этого прокурор немедленно опротестует перед Главным военным судом оправдание Жданова, и генерал-губернатор вернет дело к нам на вторичное рассмотрение. А уж тут мы с Евгением Константиновичем подберем таких новых судей, чтобы сомневаться в них не было ни малейшего основания…

* * *

Вопреки ожиданиям и прогнозам широкой общественности, семнадцатого октября того же года на повторном процессе дворянин Владимир Жданов, состоявший до ареста присяжным поверенным при Московской судебной палате, был приговорен к лишению всех прав состояния и к каторжным работам на четыре года.

Срок для российского каторжанина минимальный, но все-таки — срок настоящего заключения, поэтому Щеголев, самый близкий приятель Владимира Анатольевича со времен ссылки в Вологду, смог добиться с ним встречи еще до того, как осужденного «подняли» на этап.

— Здравствуй, Владимир!

— Здравствуй, Павел…

Мужчины трижды, по православному обычаю, расцеловались — и старший надзиратель, который привел Жданова в специальную камеру, предназначенную для подобного рода свиданий, даже не попытался им в этом препятствовать.

— Спасибо, любезный, — поблагодарил его Щеголев.

Вместо ответа сотрудник тюремного ведомства молча кивнул, запер дверь и остался стоять перед ней, не выпуская из поля зрения арестанта и посетителя. Надзиратель был очень рослым, громоздким, физически сильным мужчиной в мундире, с медалями за усердие и с полицейским свистком на шнурке. Не вызывало сомнений, что в случае крайней необходимости он вполне мог бы справиться с любым из обитателей тюрьмы даже при помощи одной только связки тяжелых ключей, постоянно звеневших при всяком его шевелении.

— Прекрасно выглядишь, Павел, — не слишком ловко начал разговор Владимир Анатольевич.

Впрочем, его приятель действительно смотрелся в высшей степени солидно — демисезонное пальто от модного московского портного, трость с серебряным набалдашником, лакированные штиблеты, слегка забрызганные грязью с улицы.

— Да и ты молодцом! Право слово, я даже и не ожидал, — заторопился ответить Щеголев. — Я-то уж, грешным делом, подумал, что тебя…

Владимир Анатольевич усмехнулся, заметив, что слова свои Щеголев произносит тем неестественно бодрым тоном, каким принято разговаривать со смертельно больными людьми или с близкими родственниками покойного:

— Подумал, наверное, что обрили уже мне половину головы по каторжанскому обычаю? Нет, брат Павел, пока еще не обрили. И кандалы мне пока тоже не полагаются. — Арестант посмотрел на свои запястья, свободные от оков, и зачем-то добавил: — Потом их наденут, всему свое время…

На самом деле содержание в кандалах ему вряд ли грозило. Приговором суда это не было предусмотрено, и отправлять бывшего присяжного поверенного в особую «кандальную» тюрьму никто не собирался.

Вообще же, по сообщениям очевидцев, кандалы могли быть как ручными, так и ножными. Однако в любом случае время пребывания в них, составлявшее обычно треть всего срока осуждения и нередко превышавшее пять лет, превращалось в тяжелое испытание для физического и психического здоровья. Ножные кандалы весили примерно полпуда, ручные же были устроены таким образом, что закованный человек не мог развести руки больше чем на тридцать сантиметров. Понятно, что в кандалах даже самые простейшие бытовые отправления усложнялись невероятно… В бане кандалы тоже не снимались — рукава и штанины продергивались в зазоры между телом и железом, а чтобы металл не терся по телу и не рвал одежду, под кованые манжеты вставлялись специальные кожаные прокладки.

Длительное ношение кандалов приводило, как правило, к истончению костей на запястьях и лодыжках и к атрофии мышц. Кроме того вырабатывалась специфическая походка, которая делала узнаваемым бывшего кандальника через много лет после снятия оков, так что опытные полицейские легко распознавали таких граждан в толпе. Цепи на кандалах непременно состояли из крупных звеньев, чтобы заключенный не мог повеситься на ней. Чтобы цепь не волочилась по полу, ее обычно подвязывали к поясному ремню, но если заключенный имел наклонности к самоубийству, ремешки для подвязывания ему не выдавались, и цепь приходилось носить в руках.

— Господь с тобой, Владимир! К чему такие мысли, право слово? Я вчера виделся с твоими адвокатами, они намерены еще до пятницы подать какое-то прошение…

— Оставь! Пустое это все, — отмахнулся Жданов. — Дай-ка ты лучше мне папиросу…

— Ты же не куришь?

— Да придется тут, видимо, начинать.

Поняв, что собеседник не шутит, Павел Щеголев полез в карман за портсигаром, оглянувшись на охранника:

— Вы позволите, любезный?

Однако старший надзиратель отрицательно помотал головой:

— Не положено.

— Черт знает что творится в нашем государстве!

— Ну и ладно, — успокоил приятеля Жданов. — Не очень-то и хотелось.

— Можно ли хотя бы передать моему товарищу папиросы? Заключенным же в камерах, насколько я знаю, курить дозволяется? — не отставал, однако, посетитель.

Некоторое время старый служака находился в томительных размышлениях. С одной стороны, передавать что-либо арестантам во время свидания запрещалось. Но, с другой стороны, и само уже по себе это свидание было нарушением установленного порядка. А высокие чины тюремного ведомства его тем не менее разрешили…

Причин этого вопиющего либерализма надзиратель не знал, но они, разумеется, были. Дело в том, что сидевший сейчас перед ним Павел Елисеевич Щеголев был известным на всю страну редактором журнала «Былое» — первого в России легального издания, посвященного… революционному движению! Разумеется, материалы издания стали подлинным откровением для массового читателя, и успех «Былого» превзошел даже самые смелые ожидания. Первая книжка журнала, вышедшая тиражом в десять тысяч экземпляров, разошлась молниеносно, в результате чего потребовались еще две допечатки тем же тиражом. Это был один из наиболее популярных журналов того времени, и номера его зачитывались до дыр в библиотеках, становясь необходимым пособием в руках пропагандистов различного рода. Поговаривали, что даже сам Лев Толстой, как только получал почту, оставлял у себя, читал и перечитывал каждый выпуск «Былого»…

Как бы то ни было, в самые первые месяцы существования, когда подъем революционного движения был еще достаточно высок, журнал не подвергался правительственным преследованиям. А затем уже власть не могла не считаться с репутацией, которую он снискал в самых широких читательских кругах в России и за рубежом. Правда, в марте полиция все-таки провела обыск в редакции «Былого» и в типографии — поговаривали, что это было связано с разоблачением провокатора Азефа. Однако тогда позиции журнала были еще достаточно крепкими, так что никаких последствий не наступило. И даже сейчас, когда царский режим перешел в контрнаступление на революционные силы, «Былое» считалось недосягаемым для полицейского произвола — а значит, ничто не предвещало скорых неприятностей ни для издания, ни для его редактора лично.

Обо всем этом надзиратель, скорее всего, даже и не догадывался. Однако, поразмыслив какое-то время, он решил все-таки не проявлять излишнего служебного рвения и кивнул:

— Дозволяется…

— Как соседи по камере? Не обижают? — поинтересовался издатель, передавая Владимиру Анатольевичу содержимое своего портсигара. — Свидание с Надеждой Николаевной разрешили?

— Да, мы с ней виделись третьего дня… — арестант аккуратно сложил папиросы в карман. — Павел, как там на улице? Холодно?

— Ветер, дождь уже второй день, — сморщился Щеголев, передернув плечами.

— Завидую, — вздохнул Жданов и посмотрел на испачканные в луже туфли своего гостя.

Чтобы прервать затянувшуюся неловкую паузу, посетитель заговорил про их общих знакомых. Анатолий Васильевич Луначарский, как оказалось, успел эмигрировать. Врач Богданов, по слухам, разыскивался полицией за участие в боевой технической группе большевиков. А вот Николай Бердяев окончательно перешел от марксизма к философии личности и свободы и написал брошюру под названием «Новое религиозное сознание и общественность», которая принесла ему некоторую популярность в определенных кругах…

Видно было, что разговоры подобного рода не нравятся старшему надзирателю. И действительно, при других обстоятельствах он давно прекратил бы свидание или, по крайней мере, вмешался. Однако тюремное начальство приказало без необходимости не устраивать скандала с влиятельным посетителем, и надзиратель решил делать вид, будто ничего особенного не происходит.

Впрочем, достаточно скоро и ему, и Щеголеву стало понятно, что все эти новости арестанту не особенно интересны, что они далеки от него, не нужны ему, и что выслушивает их Владимир Анатольевич скорее из вежливости, чем по желанию.

— Павел, я тебя просил узнать все про Централ.

— Да-да, конечно же…

Разумеется, кое-какое, основанное на рассказах и слухах, представление о том месте, где ему предстояло провести ближайшую часть своей жизни, присяжный поверенный Жданов имел. Знал он, например, что Центральная каторжная тюрьма, или, проще говоря, Александровский централ, учреждена была немногим более тридцати лет назад в селе Александровском Иркутского уезда, на территории бывшего Александровского винокуренного завода. В тюрьме содержались, по большей части, уголовные преступники, высылаемые из европейской части России на каторжные работы в Восточную Сибирь. В двух ее корпусах размещались тридцать три общие и двадцать одна одиночная камера, рассчитанные примерно на тысячу заключенных. Кроме Центральной каторжной тюрьмы, в том же селе находилась и Александровская центральная пересыльная тюрьма, предназначенная для временного содержания каторжан, отправляемых в Иркутскую губернию, Якутскую и Забайкальскую области.

— Говорят, что его закрывали на время Японской войны?

— Да, тюрьму переоборудовали под госпиталь для раненых. Но уже год, как опять используют по назначению. В основном для политических заключенных.

Сведениям, которые сообщил Павел Щеголев, вполне можно было доверять. В качестве редактора популярнейшего в России издания по историко-революционной тематике он имел доступ к таким источникам информации, каким завидовало даже охранное отделение.

— Какие там назначаются каторжные работы?

— Человек сорок трудится на Усольском солеваренном заводе, еще около сотни — на каменноугольных копях Макаревича в Черемхово. Говорят, этим летом не менее трехсот каторжан было послано для строительства Транссибирской железнодорожной магистрали. Еще обувь там шьют и одежду, выполняют кузнечные и слесарные работы…

— Очень заманчиво, — с невеселой улыбкой покачал головой осужденный.

В газетах демократического направления ему приходилось читать, что условия работы каторжан были ужасающими. Отсутствие воздуха убийственно отражалось как на здоровье рабочих, так и на производительности их труда. Содержание кислорода в забоях очень часто падало до пятнадцати процентов, при которых воздух уже не годился ни для дыхания, ни для горения.

— Но тебе, право слово, Владимир, не должно быть до всего этого ни малейшего дела! — безошибочно угадал состояние Жданова старый приятель. — На подземные работы при добывании руд могут быть отправлены лишь каторжные первого разряда, то есть осужденные без срока или на срок свыше двенадцати лет. А у тебя разряд третий, самый что ни на есть незначительный! С твоим разрядом вообще через какое-то время могут разрешение дать, чтоб ты жил не в остроге, а на поселении, и чтобы деньги мог получать от родных… — Для приличия покосившись на надзирателя и немного понизив голос, Щеголев добавил: — К тому же, тебя наши там встретят, товарищи. Все будет хорошо! Они предупреждены.

— Гхм-хм! — не выдержал тюремщик. — Я буду вынужден…

— Всё-всё, любезный, всё! — выставил перед собой ладони посетитель. — Прости великодушно…

Количество «политических» заключенных в Александровском централе в разные годы составляло от двух с половиной сотен до семисот человек. Между ними и уголовниками постоянно возникали конфликты, верх в которых, как правило, одерживали вторые. Но после поражения революции в тюрьму поступило много бывших солдат и матросов, осужденных по политическим статьям, так что в последние год или два положение изменилось.

В распоряжении редактора «Былого» оказался весьма любопытный документ — доклад начальника Иркутского жандармского управления губернатору, сделанный в июне девятьсот пятого года: «…Начальник гарнизона с. Александровского сообщил мне, что политические арестанты, содержащиеся в одиночных камерах Александровской центральной каторжной тюрьмы, с утра до вечера гуляют все вместе во дворе тюрьмы или в коридорах своих помещений, и камеры запираются уже поздно ночью. Вечерами, часов до 11–12, собравшись около окон, выходящих на улицу, хором поют революционные песни, которые привлекают слушателей частных лиц и нижних чинов».

А до этого времени, говорят, отбывать «политическим» каторгу в Александровском централе было еще вольготнее. Они могли отлучаться из тюрьмы даже в Иркутск, да и для уголовников был смягченный режим — хотя по их спинам порой погуливали розги и практиковался карцер. Тюремное начальство делало все возможное, чтобы организовать работы, в которых арестанты были бы заинтересованы. Возник целый ряд мастерских, прибыль с которых шла на улучшение положения заключенных, а третья часть заработка копилась, записывалась на счет и выдавалась по отбытии наказания. В санитарном и гигиеническом отношении Александровский централ представлял собой образцовое учреждение; пища и одежда арестантов были таковы, что им завидовали даже крестьяне из окрестных сел. Открылась школа, проводились популярные лекции, существовал даже театр с оркестром, которым дирижировал сам начальник тюрьмы.

Однако примерно лет пять назад в Александровскую пересыльную тюрьму был доставлен двадцатилетний Феликс Дзержинский, осужденный на ссылку в Восточную Сибирь. Как раз на это время пришлось объявленное администрацией распоряжение о лишении политических ссыльных ряда льгот — таких как покупка продуктов, позднее закрытие камер, свобода чтения книг и собраний… Несколько десятков ссыльных во главе с Дзержинским собрали сходку, на которой администрации был предъявлен ультиматум об отмене ограничений. Тюремное начальство ответило отказом. Тогда на новой сходке было принято решение о восстании в пересыльной тюрьме. Стражников и надзирателей разоружили и выкинули за забор, ворота забаррикадировали и подняли над ними красный флаг с надписью «Свобода»… К тюрьме были немедленно стянуты воинские подразделения из ближайших сел, но применить оружие ее начальник не решился. Переговоры между сторонами к успеху не привели, однако приехавший на другое утро вице-губернатор, наделенный чрезвычайными полномочиями, принял все требования восставших, пообещав никого не подвергать репрессиям.

Слово свое вице-губернатор, конечно, сдержал. Однако после этих событий правительство решило покончить с либерализмом и основательно «закрутило гайки», так что и политические, и уголовные заключенные еще долго вспоминали товарища Дзержинского недобрым словом: ужесточение режима в пересыльной тюрьме не могло не сказаться и на условиях содержания каторжан соседнего Александровского централа…

Из-за двери послышался нарастающий металлический перезвон — именно таким образом, монотонно потряхивая связкой ключей, тюремщики предупреждали друг друга о том, что по коридору ведут арестанта.

— Наших много теперь здесь, — напомнил зачем-то редактор журнала «Былое».

— Я знаю, — кивнул Жданов.

Снаружи, из коридора, два раза, уверенно и почти по-хозяйски, постучали в дверь камеры.

— Свидание окончено, — отреагировал на это старший надзиратель. — Извольте попрощаться!

— Чем могу я тебе помочь? — заторопился посетитель с воли. — Что мне сделать, Владимир?

— Попроси передать мне бумаги. Побольше бумаги и письменных принадлежностей… — как обычно, для самого важного времени не хватило, поэтому Жданов попробовал сосредоточиться: — Да, еще сообщи моей Наденьке, что вещей теплых больше не надо. Пусть лучше сахара пришлет два фунта… и какого-нибудь чаю… ну, не знаю я…

— Книги нужны? Журналы?

— Нет-нет, глупости — лишний груз! — отмахнулся арестант от предложения. — Сам представь, что же мне, библиотеку с собой от Москвы до Сибири таскать по вагонам?

— Право слово, конечно же, я не подумал…

— Хотя постой-ка, Павел! Знаешь, что? — спохватился вдруг бывший присяжный поверенный. — Если разрешит начальство, передайте мне Свод уголовных законов Российской империи. Наденька сразу найдет этот том, он стоит у меня в кабинете, на полке, напротив стола…

— Свидание окончено! — напомнил надзиратель, уже не пытаясь скрывать нетерпения.

— Да-да, любезнейший…

— Ко мне тут многие обращаются, и соседи по камере тоже. Просят жалобу на приговор написать или прошения разного рода составить по уголовным делам, — пояснил свою просьбу Владимир Анатольевич. — Я, конечно же, помогаю по мере возможности. Я же все-таки был адвокатом.

Мужчины опять, но теперь уже на прощание, обнялись и расцеловались.

— Знаешь, мне предлагали уехать… бежать из страны после первого оправдания, — прошептал прямо в ухо приятелю Жданов. — Предупреждали ведь, как все для меня обернется. А я, дурак такой, никого не послушался…

Часть вторая

Глава первая

Минск, 1917 год

Революцию в России сделал не чумазый пролетариат, не юнцы с самодельными бомбами и даже не пьяные матросы. По-настоящему революцию совершили присяжные поверенные…

Владимир Виноградов

На днях Владимиру Анатольевичу Жданову исполнилось сорок восемь лет. Впрочем, толком отпраздновать это событие так и не получилось — обстановка на Западном фронте меньше всего располагала сейчас к поздравлениям и веселым застольям.

Первоначально большое стратегическое наступление русской армии планировалось на весну семнадцатого года. Однако стремительное разложение войск, начавшееся сразу после Февральской революции, заставило перенести наступление на конец июня. Основную роль в операции должны были сыграть войска Юго-Западного фронта. Остальным же, включая армии Западного фронта, надлежало нанести по противнику вспомогательные удары.

На рассвете в назначенный день артиллерия Юго-Западного фронта открыла массированный огонь по позициям австро-германских войск. Затем в наступление перешли пехотные части и кавалерия. Ценой значительных потерь им удалось захватить две, а то и три линии неприятельских окопов, на основании чего сам господин Керенский посчитал необходимым заявить в открытой телеграмме Временному правительству: «Сегодня великое торжество революции. Русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление».

Однако затем события на фронте приняли совершенно иной оборот.

Отборные дивизии, полки и батальоны, начинавшие наступление, были выбиты в самые первые дни. Обычные же пехотные части отказывались наступать, предпочитая не выполнять приказы, а обсуждать их на митингах и заседаниях многочисленных комитетов. В итоге несмотря на значительное превосходство русских войск в живой силе и технике наступление было прекращено — ввиду решительной невозможности заставить войска идти вперед. Например, на участке, где действовала Восьмая армия, войска под командованием генерала Корнилова, прорвав оборону противника, захватили более семи тысяч пленных и полсотни орудий, заняли города Станислав, Галич и еще несколько стратегически важных населенных пунктов. Но после того как ударные части оказались обескровлены в первых штурмовых боях, остальная солдатская масса категорически отказалась наступать. А затем и вообще потеряла воинский облик, превратившись в неуправляемую вооруженную толпу, готовую бежать от малейшего нажима неприятеля. Этим тут же воспользовалось германское командование, великолепно представлявшее ситуацию в русских частях благодаря повальному «братанию» немецких разведчиков с нашими солдатами. Перегруппировав силы и подтянув резервы, австро-германские войска нанесли контрудар, прорвали фронт и заставили русскую армию откатиться назад.

К этому моменту войска настолько утратили боеспособность, что контратака трех немецких рот опрокинула и обратила в бегство сразу две русские стрелковые дивизии — 126-ю и 2-ю финляндскую. Прославленная русская пехота бежала, заполняя толпами солдат все дороги и, по словам очевидцев, производя величайшие зверства: расстреливая попадавшихся на пути офицеров, разоряя и убивая местных жителей, насилуя женщин.

И на Северном фронте только две дивизии из шести оказались пригодны для наступательной операции. 36-я дивизия, взявшая было две линии неприятельских окопов и шедшая уже на третью, повернула назад под влиянием окриков сзади. Солдат 182-й пехотной дивизии пришлось загонять на плацдармы силою оружия — и как только противник начал вести артиллерийский огонь, пехотинцы открыли беспорядочную стрельбу по своим. Изо всей 120-й дивизии в атаку пошел только один батальон, а Нейшлотский полк не только не захотел сам наступать, но и препятствовал другим частям боевой линии, перехватывая походные кухни и расстреливая офицеров. Бегство с фронта приняло почти поголовный характер — об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что всего один «ударный батальон», присланный в тыл 11-й армии в качестве заградительного отряда, возле местечка Волочиск только за ночь задержал двенадцать тысяч дезертиров!

Вместе с тем, настроения в армии никак нельзя было считать однородными: кавалерия воевала успешнее пехоты, а наиболее надежными были казаки и артиллерия. Последнее, в общем, не удивляло: стрелки находились на некотором удалении от переднего края и не так рисковали своей жизнью при наступлении. К тому же в русской артиллерии служили самые образованные и квалифицированные офицеры, которые пользовались уважением у солдат. Более того, для противодействия развалу армии уже с апреля семнадцатого года стихийным образом начало разворачиваться патриотическое движение по созданию батальонов георгиевских кавалеров и так называемых революционных, ударных отрядов, или частей смерти. В июне командование ввело для них даже специальный знак отличия в виде «адамовой головы». И, как оказалось, недаром. Например, «Ревельский ударный батальон смерти», сформированный из моряков-добровольцев, получив задачу прорвать две линии окопов, прорвал четыре и, желая закрепить успех, попросил поддержки. Но вместо этого был обстрелян своими же! Потери оказались огромны — из трехсот моряков, входивших в состав батальона, избежали ранений всего пятнадцать человек. Три офицера, не желая отступать, застрелились. Командир батальона штабс-капитан Егоров скончался от полученных им тринадцати ран…

— Итак, давайте продолжим. — Владимир Анатольевич поднялся из-за стола, отодвинул прозрачную штору и достал папиросу: — «…Начавшееся шестого июля немецкое наступление разрастается в неизмеримое бедствие, угрожающее, может быть, гибелью революционной России. В настроении частей, двинутых недавно вперед героическими усилиями меньшинства, определился резкий и гибельный перелом. Наступательный прорыв быстро исчерпал себя. Большинство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже и речи, уговоры и убеждения потеряли силу — на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом…» Вы успеваете, Верочка?

— Да-да, не беспокойтесь, — кивнула стенографистка.

Одета она была в очень строгое, по военному времени, светло-серое платье с высоким воротом и, несмотря на полнейшее отсутствие внешнего сходства, чем-то напоминала Владимиру Анатольевичу ту давнюю барышню из кондитерской, которая почти двенадцать лет назад дала ему, начинающему адвокату, пощечину за участие в деле о Кишиневском погроме.

— «…Некоторые части самовольно покидают позиции, даже не дожидаясь подхода противника. На протяжении сотни верст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Положение на германском фронте требует самых серьезных мер…» — продолжил диктовать Владимир Анатольевич.

Открытое настежь окно его номера выходило на пересечение Губернаторской улицы и Соборной площади, а сама шестиэтажная гостиница «Европа» считалась в Минске самой шикарной и современной. Располагавшийся при ней первоклассный ресторан не прекращал работу даже в военное время, а посетителей по вечерам развлекали румынский и венский дамские оркестры. К тому же в каждом из ста тридцати номеров имелись телефон, умывальник, электричество, водяное отопление, ванная.

«…Сегодня Главнокомандующий с согласия комиссаров и комитетов отдал приказ о стрельбе по бегущим изменникам. Пусть вся страна узнает правду, содрогнется и найдет в себе решимость обрушиться на тех, кто малодушием губит и предает Россию и революцию…»

Город медленно плавился от июльской жары. Даже медные звуки гвардейского марша, доносившиеся откуда-то со стороны вокзала, кажется, безнадежно увязли в густом неподвижном воздухе, наполненном пылью и запахами цветущих садов. Вдоль по улице, оставляя за собой длинный шлейф механического перегара, прокатил санитарный автомобиль с ярким красным крестом на брезентовом кузове. Редкие пешеходы — в основном это были мужчины призывных возрастов в военной или полувоенной форме, — торопились как можно быстрее укрыться в тени.

— Эту телеграмму необходимо сегодня же разослать по дивизиям, во все солдатские комитеты. За моей подписью и за подписью командующего фронтом.

— Будет исполнено, Владимир Анатольевич, — почти по-военному ответила стенографистка, закрывая блокнот и убирая карандаши в специальный футляр.

— Ну, тогда у меня, в общем, все на сегодня. Спасибо за работу, Верочка. Можете взять мой дежурный мотор, он стоит внизу. Шофер предупрежден…

Оставшись в одиночестве, Жданов опять поймал себя на мысли, что так и не смог до конца осознать всех стремительных перемен, произошедших в его жизни и в судьбе государства Российского за последние несколько месяцев. Казалось, еще вчера было: продуваемая ветрами ложбина в горах, двухэтажное здание темно-красного кирпича с вывеской «Александровская центральная каторжная тюрьма» и двуглавым орлом на фасаде. Ряды окон, закрытых решетками, тюремный двор за оградой, а по углам — караульные вышки…

На дворе централа можно было встретить лишь каторжанина в арестантском бушлате или фигуру сурового надзирателя — здесь не бывало других людей. Вокруг тюрьмы, разбросанные в беспорядке, лепились серые дома села Александровское. Сколько раз засыпало их снегом по самые крыши! Сколько раз год за годом суровые сибирские морозы заковывали мертвым льдом унылый окружающий ландшафт — а потом все снова таяло, возвращалось весеннее солнце и тянуло с тайги упоительными ароматами вольной воли…

Уголовное братство жило на каторге по своим законам. Главных авторитетов здесь называли «иванами», они противопоставляли себя остальным уголовникам — «шпанке» или «кобылке», которых удерживали в подчинении. Достигалось это разнообразными способами. Например, «иваны», по согласованию с начальством, добывали на воле водку, закуску, различные мелкие товары и открывали «майдан» — тайную тюремную лавочку. Цены в ней были высокими, а деньги ссужались под огромные проценты. Администрация старалась, конечно, контролировать майданщиков и не давала им развернуться в полную силу, однако негласный союз между властями и уголовными авторитетами позволял поддерживать дисциплину среди каторжан без применения крайних мер. Хотя, случалось, заключенных все-таки лишали прогулок, отправляли в одиночку, надевали смирительные рубашки или подвергали телесным наказаниям несмотря на официальную отмену таковых в соответствии с Уложением от второго июля тысяча девятьсот третьего года.

Владимир Анатольевич прикурил от серной спички и незаметно для себя принялся едва слышно, под нос, напевать заунывную каторжанскую песню, своего рода гимн Александровского централа:

Далеко в стране Иркутской,

Между скал и крутых гор,

Обнесен стеной высокой

Чисто выметенный двор.

На переднем на фасаде

Большая вывеска висит,

А на ней орел двуглавый

Позолоченный блестит…

Известие о Февральской революции застало Жданова и его семью на поселении в Чите, где он после отбытия заключения занимался «подпольной адвокатурой». Вернувшись по амнистии Временного правительства через Вологду и Петроград в Москву, Владимир Анатольевич первым делом добился ускоренного пересмотра своего уголовного дела. Был, конечно, оправдан и восстановлен в правах, после чего успел послужить председателем суда в Кронштадте, войти в состав Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений царского режима и стать активным участником Политического Красного Креста. А уже в июле семнадцатого года Владимир Анатольевич Жданов получил назначение на должность военного комиссара при главнокомандующем армиями Западного фронта генерале Деникине, в связи с чем и не замедлил прибыть в прифронтовой город Минск.

Изначально Временное правительство наделило своих представителей в действующей армии большими властными полномочиями. В их обязанности входило информирование правительства обо всех происходящих в армии событиях, разрешение постоянных конфликтов между командованием и войсковыми организациями, пресечение любых антиправительственных выступлений, восстановление дисциплины и наказание ее нарушителей. Временному правительству необходимо было не только поднять боевой дух солдат и офицеров, но и, самое главное, вернуть их доверие к государственной власти — а следовательно, создать армию, преданную новому революционному строю. Для этого в распоряжении у каждого из комиссаров находился небольшой штат сотрудников, транспорт и прямой доступ к линиям связи.

Подбором кадров на должности военных комиссаров занимался лично управляющий военным министерством Борис Савинков. Поэтому неудивительно, что комиссарами становились, как правило, профессиональные революционеры, прошедшие школу подпольной борьбы, или демократически настроенные офицеры военного времени. По политическим взглядам все они были социалистами разного толка, и большинство из них являлось членами или сторонниками партии эсеров или меньшевиков.

От воспоминаний о каторге, ссылке и о недавних революционных событиях Владимира Анатольевича оторвало пронзительное дребезжание телефона.

— Жданов у аппарата!

— Говорит помощник товарища военного министра Савинкова. Борис Викторович приглашает вас к себе в четырнадцать ноль-ноль с последними отчетами о политической ситуации в войсках Западного фронта…

Прошедшие бурные годы подполья и революционной борьбы, разумеется, не могли не оставить следа на внешности Бориса Савинкова. Прибавилось морщин на его некрасивом, но умном лице, поредела заметно шевелюра, и только взгляд был все тот же — пронзительный, пламенный и одновременно холодный взгляд человека, готового без сомнения убивать или умирать за свои идеи.

И действительно, за неполные четыре десятка лет жизни ему выпадало на долю и то, и другое.

Именно Савинков, ставший руководителем Боевой организации социалистов-революционеров, организовал убийство священника Георгия Гапона, заподозренного в сотрудничестве с Департаментом полиции. За подготовку покушения на командующего Черноморским флотом Савинков был приговорен к смертной казни, бежал из крепости и несколько лет скрывался в эмиграции. После начала мировой войны он вступил добровольцем во французскую армию, участвовал в боевых действиях, потом стал военным корреспондентом. После Февральской революции вернулся в Россию и был назначен комиссаром Временного правительства сначала Седьмой армии, а затем и всего Юго-Западного фронта.

Теперь же, с недавнего времени, Савинков стал управляющим военного министерства и товарищем, то есть заместителем, министра.

— Проходите, голубчик! Прошу, проходите, — сделал он несколько быстрых шагов навстречу Владимиру Анатольевичу. — Рад видеть вас, чертовски рад…

Одет недавний радикальный террорист был в оливковый френч с накладными карманами, в темно-синие бриджи и хромовые сапоги до колена — так что вид у него был намного более воинственный, чем у многих из тех генералов, с которыми довелось пообщаться Владимиру Жданову за последние две-три недели. — Тоже рад видеть вас, Борис Викторович, в добром здравии.

— Вы не знакомы? — спохватился Савинков, оборачиваясь к молодому, лет тридцати, очень коротко стриженному господину в безупречном, английского кроя, костюме.

— Простите, не имею чести…

— Тогда позвольте представить вам Максимилиана Максимилиановича Филоненко, военного комиссара при Ставке Верховного главнокомандующего всей Русской армии генерала Корнилова… А это мой старинный приятель — адвокат Жданов Владимир Анатольевич. Мы с ним были в ссылке когда-то, а потом он меня защищал по делу о терроре.

— Очень приятно, — кивнул Жданов, отвечая на крепкое рукопожатие молодого человека.

— Взаимно. Я очень многое слышал о вас от товарищей…

— Вы, между прочим, коллеги, — улыбнулся управляющий военного министерства Савинков, возвращаясь к огромному письменному столу, из-за которого встал, чтобы приветствовать гостя. — До войны Максимилиан Максимилианович тоже состоял в коллегии присяжных поверенных.

— Надо же!

— Ну, не так уж долго, — вздохнул Филоненко. — Меня на войну почти сразу призвали, в августе четырнадцатого.

— Присаживайтесь, друзья мои! — предложил Савинков на правах гостеприимного хозяина. — Сейчас я распоряжусь насчет чаю и бутербродов… Вы ведь, кажется, закурили на каторге? Вот, пожалуйста, пепельница.

— Благодарю, — потянулся в карман за папиросами Жданов.

— Как семья? Как супруга? Как дети? — быстро поинтересовался у него старый друг.

— Все в порядке, все благополучны. Они в Москве сейчас. На квартире у родственников.

— Поклон им от меня передавайте непременно. В особенности очаровательной Надежде Николаевне… — Борис Савинков посчитал долг приличия выполненным. И вернулся к тому, о чем только что разговаривал с собеседником: — Тут Максимилиан Максимилианович рассказал, как они по железной дороге добирались до Минска. Все крыши поезда, включая штабные вагоны, понятное дело, были облеплены солдатами, удирающими с передовой. Так, любимым развлечением этой публики было, представьте себе, — мочиться в вентиляторы, чтобы досадить буржуям, едущим внутри вагонов! — На стратегических коммуникациях сейчас вообще черт знает что творится! — комиссар Филоненко нервическим жестом поправил крахмальный воротничок. — Противодействующих безобразиям железнодорожников вооруженные дезертиры избивают, угрожают им смертью, силой заставляют отправлять в тыл свои эшелоны, задерживая другие поезда, в том числе с продовольствием и пополнением, следующие на фронт…

— Позволю себе заметить, что и у нас здесь не лучше. Вот, Борис Викторович, я принес политические донесения относительно обстановки на Западном фронте за две недели, — положил на стол перед Савинковым папку с бумагами Жданов.

— Спасибо, Владимир Анатольевич, — вежливо, но без особого интереса придвинул к себе документы управляющий военного министерства. — Я непременно все прочитаю во время поездки.

— Вы опять собираетесь на передовую, к войскам?

— Нет, друзья мои. Сегодня вечером я отбываю в столицу.

— Там сейчас, кажется, тоже не слишком спокойная ситуация? — уточнил Филоненко.

— Неспокойная? — Борис Викторович Савинков покачал головой: — Это еще мягко сказано… Неудавшееся наступление до критического предела накалило политическую обстановку среди частей Петроградского гарнизона, не желающих отправляться на фронт. Из-за массового отказа солдат покинуть город там сейчас накопилось почти в восемь раз больше нижних чинов, чем должно было разместиться в казармах! И, конечно же, начали возникать перебои с поставками продовольствия. Так вот, у нас имеются достоверные сведения, что большевики и анархисты активно готовят под этим предлогом вооруженное выступление в Первом пулеметном полку, а также среди матросов Кронштадта.

— Только этого еще не хватало…

— Господствующее настроение в армии — жажда мира, — пожал плечами Максимилиан Филоненко. — Популярность в армии легко может завоевать всякий, кто будет проповедовать мир без аннексий и контрибуций. На этом и строят свою агитацию большевики.

— Но ведь понятно же, что дисциплина составляет саму основу существования армии! — обернулся к нему Владимир Анатольевич. — Если мы будем идти по этому пути дальше, то наступит полный развал. Этому способствует и недостаток снабжения. Надо учесть еще и происшедший в армии раскол. Офицерство угнетено, если не сказать, что запугано, — а между тем именно офицеры ведут массу в бой. Надо подумать еще и о конце войны. Потому что сразу несколько миллионов человек немедленно устремятся домой, а это может внести такой хаос в жизнь страны и железных дорог, который трудно учесть даже приблизительно. К тому же при стихийной демобилизации не исключен захват какого-то количества стрелкового оружия, и даже большевики не могут этого не понимать.

— Да вы о чем вообще говорите, голубчик мой! — Борис Савинков вскочил с места и стремительными шагами прошелся по кабинету. — Действия большевистской партии сейчас — это фактически не что иное, как участие в войне на стороне немецкого генерального штаба! Призывы большевиков к поражению России и превращению империалистической войны в войну гражданскую — это не просто политическая демагогия, это прямая диверсия по разложению нашей армии и откровенное натравливание солдат на офицеров. Что же касается самовольного оставления фронта… — Савинков возвратился на место и сел за свой стол: — Как ни прискорбно, это явление приняло массовый и, на мой взгляд, уже совершенно необратимый характер. Дезертирам назначаются сроки обратной явки, затем эти сроки отодвигаются, а затем вообще. На совещании по созыву Учредительного собрания постановили лишить дезертиров избирательных прав. Более того, Керенский проектирует отнять у них и права на землю. Но все это мало пока помогает.

— У меня есть достаточно достоверные сведения о том, что в военно-медицинских учреждениях широко распространилось составление фальшивых свидетельств о болезни — под угрозой расправы над санитарным персоналом, — заметил Максимилиан Филоненко. — А в отношении командиров, которые пытаются навести элементарный порядок, развернута настоящая травля.

— Здесь, на Западном фронте, по требованиям комитетов к июлю уволено до шестидесяти полковников и генералов, — поддержал его Владимир Анатольевич.

— Ну, считайте, что им еще повезло! Вот, смотрите, — военный комиссар при Ставке Верховного главнокомандующего порылся в своих документах, — телеграфное сообщение помощника комиссара гвардейского корпуса: «…За то, что офицеры высказывались за наступление, они были в течение двух дней лишены всякой пищи». Или вот: «в 299-м полку солдаты убили своего командира, предварительно засыпав ему глаза песком, а подполковника Рыкова, который уговаривал Двадцать второй полк идти на позицию, закололи штыками». А вот еще телеграмма от командира 61-го Сибирского стрелкового полка: «Мне и офицерам остается только спасаться, так как приехал из Петрограда солдат 5-й роты, ленинец. В шестнадцать часов будет митинг. Уже решено меня, Морозко и Егорова повесить. Офицеров разделить и разделаться. Много лучших солдат и офицеров уже бежало. Полковник Травников».

— Это ужасно! Это несправедливо… — Владимир Анатольевич нервно смял об дно пепельницы недокуренную папиросу: — Не понимаю, зачем я здесь. Не понимаю, что, черт возьми, вообще происходит! Обязанности в действующей армии у меня совершенно неопределенные. Прав, по существу, никаких… Генералы считают нас, политических комиссаров Временного правительства, чем-то вроде досадного и бессмысленного обременения. Солдатские комитеты нам совершенно не доверяют и не подчиняются. Отчего все пошло совершенно не так, как задумывалось? Отчего?..

— А я, думаете, понимаю? — неожиданно резко прервал его Савинков. — Кто-нибудь, думаете, понимает? Между прочим, одной из жертв самосуда стал даже сам большевик Соколов, автор этого чертова «Приказа № 1». Представляете? В июне он прибыл на фронт в составе делегации ВЦИК и за попытки агитировать солдат не нарушать дисциплину был избит ими до полусмерти. Говорят, после этого товарищ Соколов несколько дней пролежал без сознания, а теперь еще ходит с повязкой на голове.

— Надо же… — не удержался от усмешки Филоненко. — Ну так и поделом.

«Приказ № 1» был опубликован Петроградским советом в разгар Февральской революции и первоначально предназначался только для восставших солдат тылового столичного гарнизона, однако большевики почти сразу распространили его по всей армии. Из всех положений этого документа наиболее тяжелые последствия имел пункт о формировании солдатских комитетов, фактически отменивший в армии принцип единоначалия. Уже весной семнадцатого года начала формироваться многоступенчатая система солдатских комитетов — ротного, полкового и армейского уровней. В результате в России на удивление быстро образовался фактически целый «комитетский класс» — несколько сотен тысяч унтер-офицеров, солдат и «офицеров военного времени», предпочитавших окопному быту различные конференции, съезды и митинги в ближнем и дальнем тылу. В соответствии с приказом, во всех политических выступлениях воинские части подчинялись теперь не офицерам, а своим выборным комитетам и Совету. Предусматривалось, что всякого рода оружие передается в распоряжение и под контроль солдатских комитетов, а офицеров назначают на должности путем открытых выборов.

— Я хочу назад, в Москву, в Петроград… да куда угодно, лишь бы заниматься делом. — Владимир Анатольевич Жданов произнес это неожиданно твердым, уверенным голосом.

— Каким делом? — позволил себе уточнить хозяин кабинета.

— Юриспруденцией, — сразу было видно, что ответ на вопрос этот уже неоднократно обдумывался недавним политкаторжанином. — Новой России, новому обществу ведь непременно понадобятся новые законы — демократические и справедливые. Не так ли?

— Понадобятся, — признал Борис Савинков.

Спустя почти полгода после победы революции в стране все еще продолжали действовать судебные уставы середины прошедшего века и царское Уголовное уложение. В марте, правда, было образовано Юридическое совещание, на которое возлагались «обсуждение вопросов публичного права, возникающих в связи с установлением нового государственного строя» и подготовка заключений по законопроектам, «по которым такие заключения будут признаны Временным правительством необходимыми». Требовалось по возможности сохранить правовую традицию и сложившуюся юридическую практику — но при этом ввести, например, такие новшества, как административная юстиция, которой не существовало при самодержавии. Поговаривали, что для этих целей готовится даже некий особенный документ — «О согласовании Свода законов с издаваемыми Временным правительством постановлениями», призванный определить критерии для использования в новых условиях старого дореволюционного законодательства…

— Борис Викторович, вы же сами учились когда-то на юридическом факультете, — напомнил Жданов своему бывшему подзащитному, а теперь товарищу военного министра. — И вы не можете не понимать, что без настоящего правосудия развивать революционную демократию будет решительно невозможно! Простите великодушно, однако мне кажется, что наш недавний коллега господин Керенский слишком заботится о собственной популярности — забывая при этом, что произвол демократический точно так же недопустим, как и любой другой.

С этим тоже трудно было не согласиться. При первом посещении Министерства юстиции, еще в самом начале весны, глава правительства сделал символический жест — подал руку швейцару. Этот его демонстративный поступок породил много неодобрительных комментариев, усилившихся по мере уничтожения прежней судебной системы. Однако уже третьего марта был реорганизован институт мировых судей: суды стали формироваться из трех членов — судьи и двух заседателей. На следующий день были упразднены Верховный уголовный суд, особые присутствия Правительствующего сената, судебные палаты и окружные суды с участием сословных представителей… Александр Керенский своим единоличным распоряжением прекратил разбирательство по делу об убийстве Распутина — при этом сам следователь Департамента полиции, арестованный в ходе Февральской революции, тут же отправился в Петропавловскую крепость.

При новом правительстве судебные деятели массами удалялись со службы без всяких объяснений, иногда на основании телеграммы какого-нибудь помощника присяжного поверенного, утверждавшего, что такой-то судья «не приемлем общественными кругами».

Прежде чем дать хоть какой-то ответ, управляющий военным министерством и товарищ военного министра Временного правительства Борис Савинков снова вышел из-за стола и пересек кабинет. Приоткрыв дверь, он убедился, что никто не подслушивает разговор, после чего вернулся к собеседникам:

— Нет, дорогой мой Владимир Анатольевич, уж не взыщите — придется вам задержаться здесь, в Минске, еще на какое-то время. Потому что сейчас вы необходимы революции именно тут, на Западном фронте, в непосредственной близости к генералу Деникину.

— И зачем же, позвольте спросить?

Савинков выдвинул ящик письменного стола, положил перед собой страницу текста и начал говорить:

— «Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед, и страна всей тяжестью рухнет в эту пропасть. Враг занял восьмую часть ее территории. Его не подкупишь утопической фразой “мир без аннексий и контрибуций”». Он откровенно говорит, что не оставит нашу землю…» — Савинков перевел взгляд со Жданова на Максимилиана Филоненко, после чего опять вернулся к тексту, который, как оказалось, зачитывал вслух: — «Да, в силу неизбежных исторических законов пало самодержавие и страна перешла к народовластию. Мы стоим на грани новой жизни, однако нет свободы и в революционном застенке, нет силы в той безумной вакханалии, где кругом стремятся прибрать к рукам все, что возможно, за счет истерзанной Родины! Где тысячи жадных рук тянутся к государственной власти в великой России, расшатывая ее устои…»

— Для чего вы нам это сейчас прочитали? — удивился Владимир Анатольевич. — Простите великодушно, но мы не на митинге, так что…

— Да уж, Борис Викторович, пожалуй, не стоит терять драгоценное время, — поддержал его третий участник беседы, военный комиссар Временного правительства при Ставке главковерха. — Все, что вы говорите, конечно же, правильно, хотя…

— А это не я говорю. Это стенограмма выступления командующего Западным фронтом генерала Деникина — между прочим, Владимир Анатольевич, вашего нынешнего политического подопечного. Он произнес эти слова совсем недавно, на учредительном съезде Союза офицеров армии и флота. — Борис Савинков убрал обратно в стол страницу с текстом, отпечатанным на пишущей машинке, и заговорил уже от себя: — Друзья мои, я пригласил вас, чтобы сообщить известие исключительной важности и конфиденциальности. Судьба нынешнего Временного правительства решена! Дни его — а возможно, что и часы, — сочтены. К сожалению, не успевшие сформироваться либерально-демократические институты на данном этапе оказались не в силах исполнить ту величайшую миссию, которую возложила на них история. Для того чтобы остановить развал России и спасти ее от позора военного поражения… для того чтобы затем, на надежной и крепкой основе, усилиями всего общества приступить к построению нового, подлинно всенародного государства — именно сейчас необходима твердая рука. Необходимы решительные, крайне жесткие и, возможно, жестокие действия для спасения революционных завоеваний!

— Диктатура?

— Военная диктатура, не так ли? — уточнил вопрос бывшего политкаторжанина социалист-революционер Филоненко.

— Исключительно в качестве временной меры! — Далее Борис Савинков заговорил торопливо, вполголоса, будто бы опасаясь ненужных вопросов и не желая выслушивать возражения: — Финансирование подготовки военного переворота координируется «Республиканским центром», разместившимся в Петрограде, в помещениях «Общества Бессарабской железной дороги». Номинально руководит Центром директор правления этой дороги, но военный отдел возглавляет некий полковник Генерального штаба, в распоряжении которого находятся руководители всех наиболее крупных офицерских организаций: Союза георгиевских кавалеров, Военной лиги, Союза офицеров армии и флота, Союза воинского долга, Всероссийского союза казачьих войск…

— Чего они, собственно, добиваются? Хотят царя Николая обратно вернуть на престол? — не удержавшись, перебил Жданов хозяина кабинета.

— Ни в коем случае, что вы! Главными политическими задачами переворота провозглашаются лишь упразднение Советов на фронте и в тылу, временный запрет деятельности профсоюзов и фабрично-заводских комитетов, ограничение распространения печати в армии. Верховной властью в стране станет Совет народной обороны, состоящий из лиц, разделявших необходимость наведения порядка… — Борис Савинков сделал паузу и перечислил по памяти: — Это сам Александр Федорович Керенский, генерал Корнилов, адмирал Колчак, ваш покорный слуга… и другие. При Совете будет сформировано правительство с широким представительством, от бывшего царского министра Покровского до марксиста-экономиста Плеханова. А вот в отношении Учредительного собрания высказываются пока разные точки зрения. Думаю, что его вообще не следует созывать до конца войны.

— Любопытно, кого же прочат в диктаторы? Уж не вас ли, уважаемый Борис Викторович?

— К счастью, нет, дорогой мой Максимилиан Максимилианович. Кандидатура моя даже не обсуждалась ни разу, поскольку было решено, что возглавить страну следует непременно кому-то из популярных в народе военачальников. Называли Поливанова, Брусилова, Гурко, Колчака, Алексеева. Но сейчас окончательно ставка сделана на Верховного главнокомандующего Лавра Корнилова, в самый ближний круг которого входят генерал Крымов и генерал Деникин… да-да, Владимир Анатольевич, — ваш Деникин, который сейчас командует Западным фронтом!

— Что конкретно планируют предпринять эти ваши генералы после взятия власти?

Даже если произнесенное Владимиром Анатольевичем словечко «ваши» и резануло слух социалиста-революционера Савинкова, тот сделал вид, что не обратил на это внимания:

— Первым делом они настаивают на аресте Ленина, германского шпиона и провокатора.

— Ну, тут у нас с ними нет особенных противоречий, — кивнул Максимилиан Филоненко.

— Затем следует безотлагательно объявить на железных дорогах военное положение. Любое неисполнение распоряжения технического характера должно караться как неисполнение боевого приказа на фронте! То же в отношении заводов, работающих на оборону, и угольных шахт. Обеспечить строжайшую дисциплину труда, безусловное выполнение минимальной нормы выработки, немедленно увольнять тех, кто этому противится. Запретить на территории промышленных предприятий митинги, собрания, стачки, локауты… — Борис Савинков перевел дух и продолжил с нарастающим воодушевлением, будто бы перед многотысячной аудиторией: — Как это ни прискорбно, до окончания войны нам придется категорически не допускать вмешательства со стороны рабочих в дела управления предприятиями. Будет создан государственный земельный фонд из удельных, казенных и части помещичьих и монастырских земель, выкупленных у их владельцев. Этими землями наделят солдат, беспорочно и доблестно прошедших военную службу. Смертная казнь будет временно введена не только на фронте, но и повсеместно — как для военных, так и для гражданских лиц. Возобновится деятельность военно-полевых судов; разложившиеся войсковые части будут расформированы, в остальных опять начнут действовать требования дисциплинарного устава. При этом солдатские и матросские комитеты, разумеется, подлежат безусловному роспуску.

— А не кажется ли вам, уважаемый Борис Викторович, что все это…

— Нет, мне не кажется! — перебил Жданова хозяин кабинета, не дав ему закончить вопрос. — Мне не кажется, драгоценный мой Владимир Анатольевич! Нет, я просто уверен в том, что предлагаемые «Республиканским центром» меры — это колоссальное отступление от демократических идеалов и принципов. Однако я также прекраснейшим образом понимаю, что именно такая жертва сейчас является неизбежной и необходимой для того, чтобы спасти нашу многострадальную Родину, чтобы сохранить основные завоевания революции.

— Чего именно вы хотите от нас?

— Во-первых, чтобы все услышанное держалось в секрете…

* * *

Курить и говорить разбитыми губами было больно.

Тем не менее Владимир Анатольевич пару раз затянулся, после чего возвратил папиросу мужчине в мундире без знаков различия и погон, но с «адамовой головой»[11] на рукаве:

— Благодарю вас, господин полковник…

После того как Февральская революция отменила титулование, существовавшие в армии обращения «благородие», «высокоблагородие», «превосходительство», «высокопревосходительство» были заменены обращением по званию: «господин поручик», «господин штабс-капитан». Это было одно из немногих демократических нововведений, которые офицерский корпус воспринял почти безболезненно.

— Я всего третий день как вернулся с позиции. Никакой русской армии больше нет… — принимая окурок, продолжил вполголоса собеседник Владимира Анатольевича. — Товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют. Средства связи не используются, телеграфные и телефонные линии свалились и даже полки не соединены со штабом дивизии! Орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, и тут же валяются снаряды со снятыми колпачками. А колпачки перелиты в ложки, подстаканники и тому подобное. Немцам все это отлично известно, так как они под видом обмена братания и покупок забираются в наш тыл верст на тридцать пять — сорок от линии фронта…

Наслаждаясь щекочущим ноздри запахом терпкого и густого табачного дыма, Владимир Анатольевич Жданов закрыл глаза и прислонился спиной к стене подвала. Впрочем, долго просидеть таким образом было бы все равно невозможно — кирпичная кладка успела насквозь пропитаться холодом и осенней сыростью.

— По различным оценкам, — продолжал бывший полковник Генерального штаба, — за последние месяцы в результате подрывных действий и провокаций большевиков на фронте было убито несколько сот офицеров. Не меньше покончило жизнь самоубийством — только зарегистрированных случаев более восьмисот, — многие тысячи лучших начальников смещены или изгнаны из частей…

Владимир Анатольевич опять прикрыл глаза.

Да, двадцать седьмого августа Александр Керенский распустил кабинет, отстранил генерала Корнилова от должности Верховного главнокомандующего, назначил на его место самого себя и потребовал отменить движение на Петроград ранее им же отправленного конного корпуса.

Генерал от инфантерии Корнилов такой приказ выполнять отказался, после чего Керенский объявил его мятежником. В ответ Корнилов объявил о принятии на себя всей полноты государственной власти, пообещав «спасти великую Россию» и «довести народ путем победы до созыва Учредительного собрания». Выступление генерала Корнилова поддержали все офицерские организации, о своей солидарности с ним объявили командующие четырьмя фронтами. Двадцать восьмого августа подчиненный Корнилову корпус генерала Крымова занял Лугу, разоружив местный гарнизон. У станции Антропшино Туземная дивизия вступила в перестрелку с правительственными войсками…

Временное правительство было вынуждено раздать оружие рабочим Петрограда и прибегнуть к помощи большевиков, которые отправили в мятежные части своих агитаторов. В результате диверсии на железной дороге продвижение корниловцев было остановлено на участке Вырица — Павловск, а затем большевистские агитаторы убедили солдат разоружиться.

Командующий корпусом генерал Крымов покончил с собой. Верховный главнокомандующий Корнилов и его единомышленники — генералы Деникин, Марков, Эрдели и другие, — а также весь исполком Союза офицеров оказались за решеткой…

При таких обстоятельствах оставить должность было бы для военного комиссара Временного правительства Владимира Жданова непростительной слабостью. И на протяжении следующих месяцев он добросовестно продолжал выполнять свои обязанности при штабе Западного фронта: еженедельно писал политические отчеты, засыпал Петроград телеграммами, сообщая о происходящих эксцессах, постоянно высказывал предложения о мерах, которые необходимо принять для нормализации ситуации в армии и в стране. Приходилось ему также заниматься восстановлением дисциплины и ходатайствовать о наказании ее нарушителей, работать над разрешением конфликтов, постоянно возникавших между офицерами и нижними чинами, над попытками сглаживания причин всевозможного и всеобщего недовольства. В равной степени важными считал Владимир Анатольевич как наблюдение за командованием фронта, за его лояльностью к Временному правительству, так и задачу по пресечению незаконной деятельности некоторых солдатских комитетов, а также большевистских агитаторов.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что уже четвертого ноября семнадцатого года минский Военно-революционный комитет арестовал Жданова «за явно контрреволюционные действия, выразившиеся в вызове войск с фронта для борьбы против Советской власти».

— Вы только представьте себе, — кажется, Владимир Анатольевич задремал на мгновение, однако жаркий шепот собеседника опять вернул его к реальности, — под давлением националиста Симона Петлюры идет активная «украинизация» ряда частей и создание какой-то опереточной Армии Украинской народной республики. При этом сформирован уже отдельный Польский корпус; разбросанные по Юго-Западному фронту разрозненные чехословацкие части также развертываются до корпуса примерной численностью в пятьдесят тысяч штыков… Атаман забайкальских казаков Семенов — так тот вообще собрал в Забайкалье добровольческий отряд из монголов и бурят, не подлежащих призыву…

— На кого же теперь положиться? — разговаривать на давно надоевшие темы не слишком хотелось, но Жданов все-таки поддержал беседу, чтобы не обижать соседа. — Даже генерал Корнилов смог привлечь к своему походу на Петроград лишь несколько сотен казаков. Да и сейчас, по-моему, готовы воевать с большевиками только юнкера да гимназисты.

— Положиться действительно не на кого, — вздохнул полковник, докуривая последнюю папиросу до края бумажного мундштука. — Разве что на латышские части. Представьте себе, среди латышей до сих пор не замечается ни массового дезертирства, ни самосудов над офицерами!

— И это притом, что на выборах Учредительного собрания у них за большевиков проголосовало почти сто процентов, — не удержался от замечания Владимир Анатольевич.

Но полковник российского Генерального штаба вновь заговорил о своем, наболевшем:

— Ленин и Троцкий — вот кто подлинные могильщики нашей государственности! Я прочитал где-то наимудрейшую мысль о том, что германские деньги и кокаин — это лопата и заступ, с помощью которых большевики роют могилу, чтобы столкнуть в нее израненное, но еще живое тело многострадальной России. Думайте как вам будет угодно, однако эти господа с деньгами кайзера возникли из политического ничтожества не когда-нибудь, а именно после февральской трагедии! Как и у великого Цезаря, у государя императора Николая Александровича оказался свой Брут — в лице вскормленного им и вознесенного до высших военных должностей крестьянского сына, генерала от инфантерии Михаила Алексеева, склонившего его величество к отречению от престола. Да разве один только он виноват? Многие генералы постарались: и республиканец Корнилов, который малой крови убоялся, вместо того чтобы Россию спасти, и совершенно запутавшийся Брусилов, и великий князь Кирилл Владимирович со своим алым бантиком на шинели…

Ни возразить, ни согласиться Владимир Анатольевич не успел — громко лязгнул замок опираемой двери, и на пороге подвала возник часовой:

— Гражданин Жданов!

— Я здесь, — проглотив подкатившийся к горлу комок, отозвался арестант.

— На выход. С вещами.

— Прощайте, друг мой. — полковник Генерального штаба по-отечески перекрестил Владимира Анатольевича, после чего раскинул руки в стороны: — Давайте обнимемся, мы же русские люди! Будьте мужественны. Не доставляйте им удовольствия перед смертью…

— Я постараюсь, — пообещал Жданов.

— Эй, служивый! — окликнул часового полковник, остающийся в одиночестве. — А меня-то когда поведете?

— Торопишься? — с равнодушной издевкой ответил солдат.

— А чего ждать-то? Все равно вон и курево уже кончилось…

— Успеешь.

Часовой запер дверь, спрятал ключ и штыком показал Владимиру Анатольевичу, чтобы тот поднимался вверх по лестнице.

Глава вторая

Москва, 1918 год

Только дурные и пошлые натуры выигрывают от революции. Но, удалась революция или потерпела поражение, люди с большим сердцем всегда будут ее жертвами.

Генрих Гейне

На этот раз Владимир Анатольевич проснулся далеко не в лучшей форме — с несвежей головой и привкусом какой-то ржавой проволоки во рту. А ведь вчера они, казалось бы, не так уж долго и просидели с Павлом Щеголевым, старинным приятелем по вологодской ссылке…

Если быть до конца откровенным, в квартире Ждановых прошлым вечером гостей не ждали. Сам Владимир Анатольевич едва закончил править текст сегодняшнего выступления на процессе; его жена занималась детьми, которых подрастало уже четверо, а крестьянская девушка Пелагея, проживавшая в их семье на правах, как теперь говорили, «домашней работницы», готовила ужин.

Жарким летом восемнадцатого года простым обывателям новой советской столицы[12], конечно же, было чего опасаться. Разгул революционной стихии мог запросто и в любой момент обернуться для них вороненым стволом револьвера, нацеленным между глаз, или проломленным черепом, или внезапными самочинными обысками. Поэтому на звонки и на стук в дверь теперь москвичи отзывались не всякому и не сразу. Однако, услышав за дверью знакомый голос, Владимир Анатольевич тут же отодвинул засов и повернул ключ в замке:

— Павел! Здравствуй, какими судьбами? Проходи, проходи давай.

— Да вот как-то так получилось… — улыбнулся Павел Елисеевич Щеголев, переступая порог. Выглядел он лет на десять моложе хозяина, был полноват и давно уже начал носить очки, придававшие ему некоторое сходство с писателем Грибоедовым. — Не прогоните?

— Ну о чем же ты говоришь, как не стыдно!

— Надежда Николаевна, голубушка, простите, что без предупреждения. — Гость поцеловал руку супруге хозяина, появившейся в этот момент в прихожей, после чего протянул Ждановой довольно большой, упакованный в газеты сверток: — Это все к столу… осторожнее, бога ради!

— Право, Павел, не стоило, — покачала головой Надежда Николаевна, принимая подарок. — Ох, тяжелый какой…

— Осторожнее только, прошу вас! — напомнил Щеголев. — Там хороший чай от Елисеева, крупа, сахара полголовы, леденцы для детей — настоящий «Ландрин»…

— Откуда ж такое роскошество? — принимая от гостя увесистый сверток, поинтересовалась Надежда Николаевна. — Право слово, не стоило…

Разумеется, вслух супруга хозяина ничего больше не произнесла. Но во взгляде ее, мимолетом скользнувшем по мужу, Владимир Анатольевич безошибочно прочитал: «Вот, милый мой, полюбуйся — умеют же люди устраиваться».

В ответ на этот невысказанный, но несомненный упрек Жданов смог только виновато пожать плечами. С его собственным пайком все еще было как-то неопределенно, про гонорары за участие в процессах речь пока что вообще не шла. В сущности Владимир Анатольевич толком даже не представлял себе, каким образом при их нынешнем положении, в полуголодной и полувоенной Москве, его жена вообще ухитрялась вести хозяйство так, чтобы обеспечивать детей и мужа хотя бы самым необходимым. Кажется, время от времени она вместе с домашней работницей Пелагеей носила на рынок и продавала какие-то книги и вещи…

Слава богу — и благодаря грозной охранной бумаге за подписью самого председателя Совнаркома товарища Ульянова (Ленина), — семейство бывшего царского каторжанина пока не уплотнили, хотя пару раз какие-то шумные, грязно одетые типы уже заявлялись к ним в квартиру подселяться.

Вода в Москве была, с дровами тоже как-то все решилось. Одним словом, первую зиму после октябрьского переворота Ждановы пережили, а значит, и самое тяжкое время осталось теперь позади. Во всяком случае Владимиру Анатольевичу отчаянно хотелось в это верить…

— Там бутылочка еще! К ней особое уважение проявите, прошу вас, голубушка…

— С чем бутылочка-то?

— С категорическим нарушением сухого закона! — торжественно и громко провозгласил Павел Щеголев, не обращая никакого внимания на дверь за спиной, которая все еще оставалось наполовину открытой.

— Тише ты, черт! — одернул гостя осторожный Жданов.

— А что такое? Впрочем, в защиту свою перед лицом новой власти не премину заметить, — демонстративно перешел на театральный шепот гость, — что принес я тебе вовсе не буржуазный коньяк, и не какое-нибудь легкомысленное дворянское шампанское. Нет! Я принес самогон! Чистейший картофельный самогон — вот, по-моему, самое великое достижение победившего пролетариата и трудового крестьянства…

— Да ты уже, Павел, никак того. — Владимир Анатольевич запер дверь на лестницу и недвусмысленным жестом постучал себя по шее тыльной стороной ладони: — Никак причастился?

— Ну, не стану отрицать, — кивнул Щеголев. — Напиток требовал определенной дегустации.

— Ладно, ладно уж, проходи-ка в гостиную…

За семейным ужином гость повел себя очень прилично, так что мужчины выпили всего по паре стопок. Зато после того как Надежда Николаевна повела детей спать, а Пелагея отправилась с грязной посудой на кухню, приятели прихватили со стола графинчик, в который предусмотрительно был перелит самогон, пару крупно нарезанных луковиц, вяленой воблы — и перешли в кабинет.

Закурили, налили, расслабились…

Разумеется, как и заведено постоянно при встречах подобного рода, приятели начали разговор с воспоминаний об общих знакомых. Знаменитый вологодский черносотенец Брянчанинов, по слухам, недавно был все же расстрелян рабочими, а вот легендарный бомбист Борис Савинков, напротив, день ото дня становился все более заметной фигурой в лагере контрреволюции. Зато аристократ, философ Николай Бердяев вполне нашел себя при новой власти и даже основал какую-то «Вольную академию духовной культуры». А поддерживает его в этом начинании, как ни странно, сам бывший ссыльный Анатолий Васильевич Луначарский, который теперь стал министром или, по-новому, народным комиссаром просвещения. Да, кстати, вот и Богданов, который Малиновский, тоже после октябрьского переворота вдруг занялся вопросами воспитания пролетариата…

— Про Кудрявого Виктора Андреевича слышно что-нибудь?

— Нет. Я знаю только, что после Февраля он стал председателем Временного комитета в Вологде, а потом, кажется, губернским комиссаром… — Владимир Жданов взял хрустальный графинчик: — Павел, а ты помнишь Маньковского?

— Жандарма нашего? — не сразу сообразил, о ком идет речь, собеседник.

— Да, при нас он был начальником Вологодского жандармского управления… — кивнул Владимир Анатольевич. — Так вот, Павел, его расстреляли. Причем фактически, можно сказать, у меня на глазах.

— Ну и что? — пожал плечами Щеголев.

— Ничего. — Владимир Анатольевич наполнил рюмки тягучим, противно пахнущим самогоном.

Опять припомнилось: поздняя осень семнадцатого, пыль, ветер, мокрые листья, разлетающиеся из-под колес автомобиля… А на заднем сидении автомобиля он сам — тогда еще военный комиссар при командующем Западным фронтом, — и шофер по какой-то причине вдруг притормаживает возле солдат-конвоиров, ведущих по улице старика с некрасивым, разбитым до крови, но смутно знакомым лицом.

— Полковник Маньковский? Николай Петрович?

— Да, это я, — кивает арестант.

— В чем вас обвиняют?

— Меня ни в чем не обвиняют, милостивый государь. Меня просто ведут убивать.

— Это правда, товарищи? — сдвигает брови Жданов, обращаясь к старшему из конвоиров.

— Так что, он у нас числится как кровавый прислужник царизма, — отвечает солдат, безошибочно угадав в пассажире автомобиля большое начальство. — Забираем по общему списку, согласно постановлению городского Военно-революционного комитета.

— Знакомый ваш? — вмешивается в разговор его напарник. — Али, может быть, сродственник? Заменить кем-нибудь?

На мгновение военный комиссар Жданов встречается взглядом со стариком. Немного помедлив, качает головой:

— Нет. Не надо…

А спустя пару дней минский Военно-революционный комитет возьмет под стражу его самого.

— Ну, Володя, давай-ка выпьем теперь за здоровье твоей очаровательной супруги!

— С удовольствием. — Жданов чокнулся с гостем и решительно опрокинул в себя содержимое рюмки. — Ох, прости меня господи, что же за гадость!

Ничего не поделаешь — самогон, принесенный приятелем, приходилось употреблять только так: одним махом, зажмурившись и по возможности уберегая себя от пронзительного сивушного запаха.

— Знаешь, друг мой, ведь если бы не Надежда… — Владимир Анатольевич закусил кружком белого лука без соли, громко выдохнул и прослезился: — Знаешь, если бы не жена — поставили бы меня тогда к стеночке.

— За что?

— Какая разница! — поморщился Владимир Анатольевич. — За контрреволюционные действия. За саботаж, за агитацию против большевиков, за поддержку Керенского…

— Да уж, брат, за такое вполне могли шлепнуть.

— Повезло, что Надежда узнала про мой арест в тот же день, когда это произошло. И всех на ноги подняла! Луначарского разыскала в каком-то театре, потом дозвонилась до знаменитого Беренштама — того самого, который когда-то в суде Николая Баумана защищал. Даже в Смольный сумела пройти, чтобы с Лениным встретиться, представляешь? Ну вот, минские «товарищи» и отправили меня от греха подальше в столицу. В распоряжение Петроградского комитета… — уже несколько захмелевший хозяин квартиры пару раз помахал перед носом ладонью, чтобы разогнать устойчивый сивушный запах: — Ладно, хватит об этом. Не хочется вспоминать. Павел, сам-то ты как? Как работа в комиссии? Много ли раскопал интересного?

После Февральской революции Щеголев вошел в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и вместе с другими ее членами занимался разбором архивов Департамента полиции. Поговаривали, что Павел Елисеевич был принципиальным противником освобождения из-под стражи агентов охранки и полицейских чинов, объясняя свою позицию тем, что «пусть посидят, я же сидел».

— Так ведь, Владимир, расформировали нашу комиссию большевики.

— Неужели? — не то удивился, не то посочувствовал Жданов.

— Давно уже разогнали, сразу после октябрьского переворота. — Павел Щеголев взял с тарелки кусок пересушенный воблы и попытался занюхать им выпитый самогон. — Ну и ладно. Я теперь другими делами занимаюсь. Создаю принципиально новый, Историко-революционный архив! Сижу в помещении бывшего Сената, продуктовый паек получаю по высшей категории, ордера мне выписывают на вещевое довольствие, и все такое прочее…

— Молодец.

Сам-то бывший присяжный поверенный Владимир Анатольевич, как это выяснилось почти сразу же после его возвращения с фронта и переезда в Москву, оказался не слишком востребован советской властью. Большевики вообще поначалу считали профессиональных юристов чем-то вроде еще одного совершенно бессмысленного и обременительного наследия рухнувшего царизма.

Впрочем, некоторое понимание ими необходимости создания хоть какой-то модели осуществления правосудия можно было найти еще в Инструкции о революционных трибуналах, опубликованной примерно через месяц после октябрьского переворота. А уже в начале восемнадцатого года Комиссариат юстиции разработал существенные поправки и дополнения в Декрет «О суде»: «При Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов учреждается коллегия лиц, посвятивших себя правозаступничеству, как в форме общественного обвинения, так и в форме общественной защиты. В эти коллегии поступают лица, направленные Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Только эти лица имеют право выступать в суде за плату».

Декретом «О суде» № 2 предусматривалось также, что члены коллегий правозаступников избираются и отзываются Советами, при которых состояли коллегии. Каждый обвиняемый имел право сам приглашать себе защитника или просить суд о назначении правозаступника. Сохранялся порядок, согласно которому в судебных прениях могли выступить по одному обвинителю и защитнику из числа присутствовавших в зале заседания. При этом другим лицам, не являвшимся членами коллегии правозаступников, запрещалось оказание юридической помощи населению под угрозой штрафа или лишения свободы до одного года…

— Я в газетах читал, что ты принял на себя защиту командующего Балтийским флотом? — поинтересовался гость. — Это ведь первый твой судебный процесс при новой власти?

— Да, это мой первый процесс. И, кажется, последний, судя по всему, — покачал головой Владимир Анатольевич. — Знаешь, Павел, не хочется даже рассказывать.

…Состав суда, в котором слушалось дело по обвинению капитана первого ранга Алексея Михайловича Щастного, был образован специальным декретом «Об особом трибунале ВЦИК». Начался суд двадцатого июня — в том же здании и даже в том самом Митрофаньевском зале Кремля, где когда-то присяжный поверенный Жданов отчаянно защищал террориста Ивана Каляева. Основным обвинителем был назначен товарищ Крыленко. А вот одним из членов Революционного трибунала по иронии судьбы оказался рабочий Галкин, которого в свое время царская юстиция приговорила к смертной казни и которого спас от виселицы все тот же Владимир Анатольевич.

В сущности, драматическая история «красного адмирала» Щастного началась еще в те дни, когда большевики подписали позорные и унизительные условия Брестского мира. В их сепаратном договоре с немцами имелся пункт шестой, надолго засекреченный, по которому Советская Россия обязалась убрать боевые корабли из Ревеля и Гельсингфорса до первого марта. В то же время там было указано, что «…пока лед делает невозможным перевод военных судов в русские порты, на них должны быть оставлены лишь незначительные команды». Таким образом, с учетом исключительно тяжелой ледовой обстановки, сложившейся на Балтике в ту зиму, германское командование было уверено, что большевики не смогут выполнить свои обязательства и корабли легко достанутся наступающим на прибалтийские города частям германской имперской армии.

Однако русские моряки под руководством капитана первого ранга Щастного и других офицеров-патриотов все же вывели флот из Гельсингфорса, на окраинах которого уже появились передовые германские подразделения.

«Согласно полученным телеграммам от командующего морскими силами в Балтийском море, все боевые суда вышли из Гельсингфорса в Кронштадт, — сообщила двенадцатого февраля газета «Известия». — С последним отрядом, состоящим из 100 вымпелов, идет командующий».

А уже двадцать первого февраля Щастный докладывал о завершении операции.

Переход кораблей до Кронштадта, почти сразу же получивший название «Ледовый поход», продолжался, вместо обычных двадцати часов, девять дней и ночей. Сам Алексей Михайлович все это время был на штабном судне «Кречет», держал связь по радио, координировал действия ледоколов — да так, что в результате ни один корабль не утонул и не попал во вражеские руки!

Первый Всероссийский съезд моряков присвоил капитану первого ранга Щастному звание адмирала. В апреле восемнадцатого года декретом Совнаркома «красный адмирал» был утвержден на должность начальника морских сил Балтийского моря, однако уже двадцать седьмого мая арестован и отдан под суд. И вот теперь человека, который сумел сохранить для Республики флот, уведя по замерзающему морю военные корабли буквально из-под носа противника сначала в Кронштадт, а затем и на Ладогу, обвиняли в государственной измене! А заслуги его обернули против него же:

— Этот бывший царский офицер, совершая подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти, — заявил на суде второй человек в большевистском правительстве Лев Давидович Троцкий. — Контрреволюционные цели этого ясны сами по себе…

По уголовному делу народный комиссар по военным и морским делам товарищ Троцкий выступал и в качестве свидетеля обвинения, и в качестве одного из государственных обвинителей. Более того, находясь в перерывах между заседаниями среди судей, он участвовал в обсуждении хода процесса, то есть нарушил тайну совещательной комнаты.

— Знаешь, Павел, по-настоящему все показания Троцкого вполне можно разделить на две части: на фактические данные, очень ценные для дела, и на выводы, основанные на предположениях. Например, среди материалов обвинения имеются личные записи моего подзащитного. Но ведь эти записи являются лишь изложением мыслей и взглядов автора! Их можно было бы поставить в вину подсудимому только в том случае, если бы имелись указания, что он пытался осуществить эти планы. А вот этому нет решительно никаких доказательств… — Владимир Анатольевич поднял вверх указательный палец. Его собеседник пожал плечами, но Жданов уверенно продолжил:

— Ты же слышал, наверное, фразу министра Фуше: «Дайте мне три строчки из любого письма, и я приведу всякого автора к эшафоту»? Так вот, во время подготовки к процессу Щастного я сумел разыскать материалы о том, что творилось в феврале семнадцатого на Балтике. Какое-то массовое безумие, какое-то бешенство крови… «Революционные» матросы в Кронштадте резали на куски командиров, пытали и жгли их на кострах, и никто ничего не мог с ними поделать! Даже по данным Петроградского Совета за несколько месяцев было без суда и следствия убито более тысячи адмиралов и офицеров. Но затем как-то все успокоилось. Нижние чины осознали, что без опытных, образованных командиров нести службу на боевых кораблях невозможно. Хотя до самого последнего времени никто из выживших на флоте офицеров не знал толком ни своих прав, ни обязанностей. И вот теперь обвинители говорят, что так называемое Положение о Балтийском флоте внесло ясность в эти отношения… — Жданов разгреб стопку бумаг на рабочем столе, достал нужную и придвинул ее собеседнику: — Но ты сам посмотри, прочитай, как один параграф здесь противоречит другому! При такой противоречивости у обвиняемого не оставалось другого выхода, как применять обычную морскую практику — даже больше того, он по всякому поводу обращается за советами к всевозможным органам новой власти!

Павел Щеголев без особого интереса пробежался глазами по строчкам очередного декрета:

— Так в чем, собственно, твоего моряка обвиняют-то?

— Алексея Михайловича обвиняют в том, что он якобы смешивал оперативные и политические функции. Но ведь за соблюдением этого разграничения должен следить комиссар Балтийского флота! Почему же не он сидит на скамье подсудимых? С другой стороны, Щастному предъявили обвинение, что он не принял мер к установлению демаркационной линии с германскими войсками. Но ведь переговоры об установлении такой линии как раз и лежат в области политической, а он обязан был только выполнять технические задачи, определенные этими переговорами. Так что все стрелы, пущенные Троцким в связи с этим вопросом в адрес подсудимого, должны быть направлены в их собственного комиссара! — Хозяин едва не задел локтем рюмку и отставил ее чуть подальше от края стола: — А еще моего подзащитного обвиняют в том, что он не принял надлежащих мер к аресту контрреволюционных офицеров. Но ведь это, прости меня, полный бред! В действительности существовал приказ об их увольнении, а не об их аресте. И я, представь себе, этот приказ откопал в канцелярии флотского штаба! Увольнение же офицеров, согласно правилам, могло последовать только по распоряжению Морской коллегии, но не по личному приказанию командира.

Не совсем правильно истолковав жест Владимира Анатольевича, гость наполнил самогоном сначала его рюмку, потом свою:

— Да ладно, не переживай ты так.

— Легко сказать! У этого Троцкого хватает наглости для обвинения моего подзащитного в непринятии мер к взрыву флота в случае необходимости. Но если вчитаться в его же собственную телеграмму, которая была представлена суду, — вот ее копия, кстати! — станет ясно, что мысль о необходимости ради сохранения флота увести корабли в Ладожское озеро была подана именно Щастным. Согласись, Павел, что укорять человека, первым заговорившего о спасении флота, в том, что он не принял должных мер к его защите от немцев, является, по меньшей мере, странным…

— Будем здоровы!

— Непременно! — Владимир Жданов выпил, поморщился и продолжил: — Мой подзащитный не занимался политикой. Он просто хорошо и честно делал свое дело. Вот, к примеру, если внимательно просмотреть дневниковые записи Алексея Михайловича, станет ясно, что особенно важным для него являлся вопрос о проходе кораблей под петербургскими мостами. Это касалось его репутации как моряка. И для Щастного было бы слишком оскорбительно, если брошенное ему обвинение в непринятии мер к уничтожению флота основывалось на фактах. Но смотри сам — телеграмма Троцкого по этому вопросу не давала Щастному необходимых указаний, начало ее противоречит концу! — Владимир Анатольевич вновь схватил со стола документы: — Да, Алексей Михайлович тогда активно воспротивился тому, чтобы матросам были обещаны и выданы награды за уничтожение кораблей. А фразу: «Наш моряк продаваться не будет», которую теперь использует обвинение, сказал вовсе не Щастный, а комиссар Балтийского флота. Это и сам комиссар подтвердил в показаниях на суде. Подтвердил точно так же, как и то, что у него нет и не было никаких оснований считать, будто мой подзащитный вел контрреволюционную агитацию или вообще выступал против Совета народных комиссаров!

— Так чего ж ты тогда опасаешься? — пожал плечами Щеголев. — Если стороной обвинения не представлено никаких доказательств вины подсудимого…

— Ох, не знаю я, Павел. Не знаю. Посмотрим.

Профессиональный и жизненный опыт подсказывали Жданову, что не стоит особо надеяться на справедливость судебной системы. В конце концов суды — всего лишь часть государственного аппарата, который, согласно марксистской теории, предназначен функционировать исключительно в интересах господствующего класса. Вон, к примеру, народоволец Александр Ульянов, старший брат нынешнего председателя Совнаркома, на основании слабых и крайне сомнительных доказательств был приговорен к повешению и казнен, невзирая на титанические усилия лучших защитников.

И напротив, в тех случаях, когда дело касалось верных приверженцев правящего режима, судебная система проявляла по отношению к ним исключительную снисходительность.

Коллега Владимира Анатольевича, знаменитый присяжный поверенный Владимир Беренштам, когда-то защищал на процессе революционера Баумана и добился освобождения своего подзащитного из-под стражи. Большевик-агитатор Николай Бауман, председатель Московского городского комитета РСДРП(б), который провел в крепостной одиночке почти полтора года, вышел на свободу, однако спустя всего несколько дней был убит.

«Восемнадцатого октября, во время демонстрации в Москве, — сообщалось в докладе министра юстиции Щегловитова, — во главе ее появился Бауман; выхватив из рук одного участника красный флаг, он сел в извозчичью пролетку и, держа флаг, быстро поехал в направлении Покровки. В это время крестьянин Михальчук Николай Федотович, Тамбовской губ., стоящий на тротуаре, замахнулся на него железной палкой, но последний успел соскочить с пролетки и бросился бежать. Михальчук настиг его посредине улицы и ударил по голове, а когда тот упал, ударил его еще несколько раз, раздробив ему череп. Бауман в тот же день скончался. Михальчук тут же явился в полицейский участок…»

На суде Михальчук открыто заявил, что лишил жизни Баумана из ненависти ко всем, кто ходит с красными флагами, и он намерен таких людей и в дальнейшем убивать. Михальчук показал также, что он потребовал у Баумана убрать флаг, а тот в ответ выстрелил в него из револьвера, и тогда Михальчук ударил Баумана.

Двадцать второго октября газеты сообщили, что толпа верноподданных манифестантов осадила окружной суд и потребовала у прокурора Судебной палаты отпустить Михальчука. Прокурор согласился и отдал распоряжение о немедленном освобождении арестованного. Манифестанты отправились в тюрьму и торжественно вывели оттуда убийцу, устроив ему овацию.

В конце концов Михальчук все-таки был приговорен Окружным судом «за убийство в состоянии раздражения» и — по совокупности — за кражу какого-то самовара на один год и шесть месяцев исправительного арестантского отделения…

В общем, отношения между судебной властью и адвокатурой в Российской империи никак нельзя было назвать безоблачными. И без того напряженные, они ухудшились еще больше после событий девятьсот пятого года — в основном из-за активной позиции присяжных поверенных в известных политических процессах. Главным и едва ли не единственным оружием в руках самодержавия против нарастающей революционной активности населения было уголовное преследование, а независимые адвокаты ему противодействовали. В качестве ответной меры царское правительство всячески препятствовало формированию и развитию объединений присяжных поверенных. Полиция довольно часто не разрешала им проводить общие собрания, а в Санкт-Петербурге за год до начала Великой войны городской прокурор даже опубликовал распоряжение о том, что на таких собраниях разрешено только обсуждать годовой отчет совета и выбирать его новый состав. А однажды все до одного члены Иркутского совета присяжных поверенных оказались под арестом, а функции этого органа были возложены… на окружной суд!

В общем, каких-то особенных оснований для оптимизма по поводу справедливого приговора у Жданова не было. Успокаивала Владимира Анатольевича, пожалуй, только спасительная уверенность в том, что его подзащитного в любом случае не расстреляют — смертная казнь в революционной России была отменена II Съездом Советов.

— Сколько времени? — прервал размышления Жданова гость.

— Половина второго.

— Ого, засиделись! — Павел Щеголев чуть раздвинул полотнища занавески и посмотрел за окно. — Да, рассвет уже скоро.

— Давай-ка укладываться! А то утром мне раньше из дома приходится выходить. Извозчиков-то в Москве теперь нет, лошади все большевиками отмобилизованы. Вот и шагаю пешком до Кремля…

Ночевать гость остался в квартире Ждановых, на диванчике в кабинете. Нет, конечно же, встречи с вооруженными патрулями рабоче-крестьянской милиции Павел Елисеевич не опасался: для свободного передвижения по столице в любое время суток у него при себе был мандат — не то за подписью самого председателя ВЦИК товарища Свердлова, не то с круглой печатью Всероссийской Чрезвычайной комиссии. Но вот уголовники разных мастей — или, как теперь говорили, несознательный преступный элемент, — относились к подобным бумажкам без всякого уважения, то есть запросто могли убить, покалечить или раздеть до исподнего любого, даже самого уполномоченного представителя власти. В сущности, с позднего вечера и до утра большевики не чувствовали себя хозяевами в Москве: налетчики громили магазины и винные склады, врывались в квартиры, насиловали, грабили, убивали. Случалось, они совершали кровавые вооруженные нападения даже на районные комиссариаты милиции и государственные учреждения[13]…

* * *

Двадцать второго июня тысяча девятьсот восемнадцатого года суд приговорил «красного адмирала» Алексея Михайловича Щастного к расстрелу.

«…Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, заслушав в открытых судебных заседаниях своих 20 и 21 июня 1918 года и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гражданина Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он (Щастный) сознательно и явно подготавливал условия для контрреволюционного переворота, стремясь своей деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и ВЦИК. В связи с возможной необходимостью в интересах страны уничтожения флота и кронштадтских крепостей вел контрреволюционную агитацию в Совете Комиссаров флота по документам об имеющемся якобы у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или сдаче его немцам. То лживо внушал, что советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора, то разглашал секретные документы относительно срочной подготовки на случай уничтожения флота, то ссылался на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦК положения об управлении флотом…

Трибунал постановил, считая его виновным во всем вышеизложенном, — расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов».

— Да как вы смеете? — не удержался Жданов. — Смертная казнь отменена!

— Чего же вы волнуетесь, гражданин? — с нехорошей улыбкой ответил обвинитель Крыленко. — Подзащитный ваш приговорен не к смерти, а к расстрелу… а это не одно и то же.

Жданов безотлагательно направил в Президиум ВЦИК заявление об отмене несправедливого и незаконного приговора. Вслед за ним соответствующее ходатайство подали и левые эсеры, которые тогда еще входили в состав ВЦИК. А любимец балтийских матросов Дыбенко поместил в газете «Анархия» письмо следующего содержания: «Неужели нет ни одного честного большевика, который публично бы заявил протест против восстановления смертной казни? Жалкие трусы! Они боятся открыто подать свой голос — голос протеста. Но если есть хоть один честный социалист, он обязан заявить протест перед мировым пролетариатом…

Мы не повинны в позорном акте восстановления смертной казни и в знак протеста выходим из рядов правительственной партии. Пусть правительственные коммунисты после нашего заявления-протеста ведут нас, тех, кто боролся и борется против смертной казни, на эшафот, пусть будут и нашими гильотинщиками и палачами».

Двадцать третьего июня, в два часа пополуночи Президиум ВЦИК под председательством Якова Свердлова рассмотрел и отклонил все ходатайства в защиту осужденного. Объяснить это даже с точки зрения революционного права и логики было невозможно. Летом восемнадцатого года ЦИК отпускал на свободу и куда более серьезных преступников — например, в скором времени были помилованы все члены Центрального комитета левых эсеров, а затем даже Блюмкин, непосредственный исполнитель убийства немецкого посла Мирбаха.

В знак протеста против несправедливого осуждения Щастного левые эсеры демонстративно вышли из состава Революционного трибунала, однако это не помешало большевикам в ту же ночь привести приговор в исполнение.

Казнили Алексея Михайловича Щастного во дворе Александровского училища — соблюдая при этом все меры секретности, чтобы сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп.

— Адмирал! — обратился начальник расстрельной команды к приговоренному моряку. — У меня маузер. Видите — инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам?

Прежде чем ответить, Алексей Михайлович снял фуражку и отер лоб платком:

— Нет, благодарю! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреливают китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в нее.

— Ну, это как пожелаете…

Китайцы, из которых состояла команда, зарядили винтовки. Подошли поближе.

Адмирал Щастный прижал фуражку к сердцу — так, что видна была только его тень да белоснежное пятно на груди.

Грянул залп. Алексей Михайлович взмахнул руками, пробитая фуражка отлетела, и моряк тяжело рухнул на землю…

Китайцы засунули его тело в мешок, а начальник расстрельной команды послал в Кремль помощника — за дальнейшими указаниями по поводу трупа. «Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти», — распорядилось начальство. Пока выбирали подходящее место, послышался шум автомобиля, и во двор Александровского училища въехал лимузин с потушенными фарами, на котором к месту казни прибыл лично товарищ Лев Троцкий.

Нужно было спешить — начинало светать…

Вошли внутрь здания, пустовавшего со времен прошлогодних боев между революционными отрядами и юнкерами. В какой-то классной комнате, где стоял один-единственный стол, решено было остановиться и закопать тело прямо здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что подвал отсутствует. Китайцы раздобыли откуда-то плотничьи инструменты, вскрыли паркет, вырыли яму, опустили мешок, закопали, опять все закрыли паркетом…

Защитнику Жданову так никогда и не удалось выяснить местонахождение захоронения адмирала.

Зато спустя всего пару месяцев после казни, в конце августа восемнадцатого, за столом в кабинете председателя ВЧК Дзержинского состоялась беседа, определившая дальнейшую судьбу уже самого Владимира Анатольевича. — Представляете, как я его припечатал? «Да чего ж вы волнуетесь, — говорю, — гражданин адвокат… Мы же ведь вашего подопечного не к смертной казни приговорили, а к расстрелу!» — Председатель Революционного трибунала, член коллегии Наркомата юстиции РСФСР Николай Крыленко совершенно искренне, по-солдатски, расхохотался и даже хлопнул себя по колену от удовольствия. — Нет, каково?

Специального юридического образования Крыленко не имел.

Зато он отличался абсолютным классовым чутьем и пониманием партийной дисциплины, что на новом посту в большевистском правительстве оказалось несоизмеримо важнее.

— В этом деле необходимо было показать всем, что суд Верховного Ревтрибунала нужен не для установления чьей-то вины или невиновности. Прежде всего он является орудием классовой диктатуры и самообороны пролетариата против его врагов! Отсюда и вытекает неограниченное господство принципа полной свободы судебной совести. Потому что по-настоящему народный суд есть явление политическое… — товарищ Крыленко расстегнул одну пуговицу на вороте военной гимнастерки. В тридцать три года это был статный, красивый мужчина с расчесанными на пробор волосами и аккуратной бородкой, которая делала его отдаленно похожим на тезку — отрекшегося от престола российского императора. — Если выбор для нашего трибунала опять встанет между законом и революционной целесообразностью, колебаться не следует ни минуты! И расстрел этого самого Щастного продемонстрировал всему миру, как беспощадно советская власть покарает любые поползновения против интересов пролетариата…

Годы каторжных тюрем и тесные камеры предварительного заключения приучили Дзержинского терпеливо выслушивать собеседников. Однако он был прежде всего человеком дела, поэтому посчитал, что настала пора ограничить поток красноречия Николая Крыленко:

— Какие сведения поступают из Петрограда? Как матросы Балтийского флота отреагировали на приговор?

Основания для беспокойства у новых хозяев России, конечно, имелись.

Еще в конце мая сообщение об аресте чекистами «красного адмирала» вызвало глухой ропот на кораблях и в береговых частях. Большевикам пришлось даже организовать подряд несколько митингов и собраний, чтобы любой ценой успокоить балтийцев, многие из которых о героическом и профессиональном поведении своего командира знали не понаслышке. Агитаторы-ленинцы тогда едва сумели удержать моряков от очередной «бузы», клятвенно пообещав им, что разбирательство в отношении Щастного будет открытым и справедливым.

— Могло быть и хуже, — немного подумав, ответил Крыленко. — Разумеется, нашлись товарищи, недовольные приговором. Особенно среди левых эсеров и анархистов. Но мы полностью контролируем ситуацию, Феликс!

Сразу задать очередной вопрос Дзержинскому помешал приступ кашля.

— А как ведут себя военспецы?

— Военспецы? — таким новым коротким словечком после формирования первых частей Красной армии стали называть адмиралов, генералов и офицеров, поступивших на службу к большевикам. И в устах бывшего прапорщика Крыленко это название прозвучало презрительно, почти как нецензурная брань. — Они, конечно, подавлены и запуганы. Ожидают дальнейших репрессий.

Еще в марте Совет народных комиссаров принял постановление о широком привлечении в новую армию царских военных специалистов, а приказ Реввоенсовета об отмене выборного начала в войсках открыл им доступ к любым командным должностям. Впрочем, к середине лета восемнадцатого года под красное знамя пришло добровольно всего несколько тысяч человек — и это никак не могло удовлетворить возрастающую потребность большевиков в опытных кадрах. Поэтому Совнарком вынужден был издать очередной декрет, согласно которому вводилась поголовная мобилизация бывших офицеров и чиновников. И уже ранней осенью в ряды Красной армии оказалось зачислено до сорока тысяч профессиональных военных и медиков.

— Вот и правильно делают, что боятся, — улыбнулся Дзержинский одними губами. — Надо будет арестовать на днях еще несколько офицеров из штаба Балтийского флота. А то какой же получится заговор из одного человека?

— Заговор? — переспросил Крыленко.

— Пусть это будет, к примеру, секретная организация монархистов. Или группа шпионов германского Генерального штаба… давайте подумаем? — Феликс Эдмундович кашлянул пару раз и сделал пометку в раскрытом блокноте. — Необходимо, чтобы солдатские массы ни в коем случае не доверяли царским военным специалистам и относились к ним с высшей степенью подозрения. И чтобы ни у тех, ни у других никогда не возникло соблазна объединиться против интересов революции! — Дзержинский отложил ручку с дорогим стальным пером: — С юридическими формальностями и с буржуазной игрой в правосудие затягивать не следует. Я поручу это дело надежным товарищам из Петроградской Чека, они справятся.

— И безо всяких там правозаступников!

Крыленко было прекрасно известно, что Феликс Эдмундович главной функцией Всероссийской Чрезвычайной комиссии считал именно осуществление репрессий против врагов революции. Он категорически возражал против любого ограничения карательных полномочий своего ведомства. А многочисленные замечания и жалобы по поводу злоупотреблений со стороны чекистов неизменно оправдывал тем, что «там, где пролетариат применил массовый террор, там мы не встречаем предательства», и что «право расстрела для ЧК чрезвычайно важно, даже если меч ее при этом попадает случайно на головы невиновных».

Совсем недавно, седьмого июля, Дзержинского отправили в отставку с поста председателя ВЧК как свидетеля и возможного подозреваемого по делу об убийстве его подчиненными германского посла фон Мирбаха. Однако двадцать второго августа он вновь был назначен на эту должность и сразу вернулся в свой прежний кабинет.

— Да кому они вообще нужны… адвокаты? — пожимал плечами Дзержинский.

Еще в мартовской Декларации свергнутого большевиками Временного правительства провозглашалась полная и немедленная амнистия по всем политическим и религиозным делам; свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек; отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. Подкомитет по законопроектам Временного правительства начал готовить новый закон об адвокатуре России; было разрешено заниматься юридической практикой женщинам.

Но уже в ноябре ситуация начала принимать совершенно иной оборот.

При кровавом режиме царизма почти все руководители молодого Советского государства были неоднократно судимы за политические или уголовные преступления. Поэтому, с одной стороны, те из них, кто получил когда-то суровые обвинительные приговоры и побывал на каторге или в ссылке, к институту присяжных поверенных относились без особого уважения, не видя в нем никакой целесообразности и пользы. Тем более что теоретические основы марксизма не рассматривали и не упоминали адвокатуру как механизм гражданского общества, предполагая в самой ближайшей исторической перспективе отмирание государства и «управление народом посредством самого народа». Да и кроме того, услуги хорошего адвоката в суде всегда стоили больших денег, что не соответствовало принципам поголовного равенства и социальной справедливости.

С другой же стороны, очень многие большевики благодаря юридическим знаниям и ораторскому мастерству своих защитников оказывались или вообще оправданы, или приговорены к гораздо менее строгому наказанию, чем то, на котором настаивало обвинение. Поэтому в глазах таких людей — одним из которых был, кстати, и сам Крыленко, — принцип состязательности сторон в процессе убедительно доказал свою опасную несовместимость с административным, политическим и прочим контролем над правосудием со стороны государства.

Именно эти недавние обвиняемые, кстати, и проявили себя самыми непримиримыми противниками возрождения профессиональной адвокатуры. В эпоху коренных революционных преобразований они просто не могли себе позволить подобной роскоши. Перехватившие власть в России большевики одним махом закрыли юридические факультеты университетов, упразднили судебные учреждения и органы следствия, остановили течение всех процессуальных сроков, отменили прокурорский надзор…

«Безусловной обязанностью пролетарской революции было не реформировать судебные учреждения, а совершенно уничтожить, смести до основания весь старый суд и его аппарат, — несколько позже припоминал Председатель Совнаркома Владимир Ульянов (Ленин). — Эту необходимую задачу Октябрьская революция выполнила, и выполнила успешно».

Следует отметить, что к российской адвокатуре Владимир Ильич всегда относился если и не с откровенной враждебностью, то уж во всяком случае негативно. И это несмотря на то, что он сам, получив довольно приличное юридическое образование, некоторое время проработал помощником присяжного поверенного — без особого, впрочем, успеха. Еще в январе девятьсот пятого года в письме товарищам, содержавшимся под арестом в Московской тюрьме, Ленин советовал: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Брать адвокатов только умных, других не надо… Но все же лучше адвокатов бояться и не верить им»…

— Да, вот еще, кстати, по поводу Революционного трибунала! — Дзержинский потянул на себя верхний ящик письменного стола. — Прочитайте. Это было написано адмиралом в тюрьме, перед самым расстрелом. И адресовано послание вашему оппоненту, гражданину защитнику Жданову.

Николай Васильевич Крыленко взял протянутый собеседником лист бумаги: «Дорогой В. А., сегодня на суде я был до глубины души тронут Вашим искренним и настойчивым желанием спасти мне жизнь. Я видел, что Вы прилагаете усилия привести процесс к благополучному для меня результату, и душой болел за Ваши переживания. Пусть моя искренняя благодарность будет Вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело. Крепко и горячо жму Вашу руку. Сердечное русское Вам спасибо».

— Разумеется, мы не стали передавать это письмо адресату. Но на всякий случай оно будет приобщено к уголовному делу, — пояснил председатель Всероссийской Чрезвычайной комиссии, убирая листок назад, в стол.

— Вы теперь собираете материалы на самого адвоката? — догадался Крыленко.

Прежде чем дать ответ соратнику по партии, Феликс Дзержинский помедлил. Потом все-таки достал из того же ящика очередную бумагу:

— Нашим товарищам в аппарате Кремля удалось очень вовремя перехватить докладную записку, которую этот ваш Жданов сдал в приемную управляющего делами Совнаркома. Вот, вы только послушайте, как он рассуждает: «…деятельность Чрезвычайной комиссии необходимо будет являться сильнейшим дискредитированием Советской власти. Единственное средство уничтожить вредные стороны деятельности Комиссии — это лишить Комиссию права самостоятельно вершить суд, обязав ее каждое дело в определенный срок представлять в соответствующий трибунал для гласного разбирательства и допускать защиту к участию в дознаниях, производимых Комиссией…» — прервав чтение на полуслове, Феликс Эдмундович вновь зашелся тяжелым и долгим чахоточным кашлем. Справившись наконец с очередным приступом застарелой болезни, он внимательно посмотрел на Крыленко: — Ну, что скажете?

— И по форме, и по существу — документ явно контрреволюционный и клеветнический! Так писать может только враг трудового народа.

— А с врагами у нас может быть только один разговор, — напомнил Дзержинский. — Невзирая на прошлое и на былые заслуги перед социал-демократией.

Глава третья

Петроград, 1922 год

…Мы разрушили в России, и правильно сделали, что разрушили, буржуазную адвокатуру, но она возрождается у нас под прикрытием «советских» «правозаступников»…

Владимир Ульянов (Ленин)

Товарно-пассажирский состав из Москвы прибывал на Николаевский вокзал почти по расписанию. После долгих лет хаоса, беспорядка и повсеместной разрухи это не могло не вызывать приятного удивления — так же, впрочем, как и само по себе существование в поезде «классных» вагонов, в которые следовало покупать проездные билеты с плацкартами. По всему было видно, что жизнь в новой Советской России постепенно налаживается, а укрепление государственной власти приходит на смену кровавым кошмарам Гражданской войны.

— Ну конечно же, большевики провалились. Они думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению! Между тем это вопрос десятилетий и поколений… — экономист Рожков, сегодняшний попутчик и сосед Владимира Анатольевича, в очередной раз посмотрел в окно на проползающий вдоль полотна дороги сельский пейзаж. — И лишь для того, чтобы их партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, большевики должны изображать возврат к меновой экономике как некоторое временное отступление. Однако любой мало-мальски соображающий человек понимает, что попытка Ульянова-Ленина не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя! А если снова попробовать силой загнать народ в светлое будущее, то вопрос еще, сохранят ли большевики власть в очередной российской мясорубке…

— Николай Александрович! — укоризненно покачал головой Жданов, покосившись на дверь купе.

— А, наплевать! — отмахнулся профессор Рожков. — Совершенно же очевидно, что возрождение государственной промышленности при общей хозяйственной структуре нашей страны находится в теснейшей зависимости от развития сельского хозяйства! Необходимые оборотные средства должны образоваться в деревне в качестве избытка сельскохозяйственных продуктов над потреблением самой деревни, прежде чем промышленность сможет сделать решительный шаг вперед…

С Владимиром Анатольевичем они были почти ровесниками — обоим не так давно пошел шестой десяток, и знакомство их состоялось еще до первой русской революции, когда член подпольного Московского городского комитета РСДРП Николай Рожков встречался на конспиративной квартире присяжного поверенного Жданова с единомышленниками. С тех пор многое во взглядах Николая Александровича на экономику и политику переменилось до такой степени, что большевики весной прошлого года вынуждены были даже отправить его на какое-то время в Петропавловскую крепость.

— Но при этом принципиально важно для государственной промышленности не отставать от земледелия, иначе на основе последнего возникнет частная индустрия, которая в конце концов поглотит или рассосет государственную промышленность. А победоносной может оказаться только такая промышленность, которая дает больше, чем потребляет! Вы, надеюсь, меня понимаете? С точки зрения большевиков, промышленность, живущая за счет бюджета, то есть за счет сельского хозяйства, не может создать устойчивой и длительной опоры для пролетарской диктатуры. И, таким образом, вопрос о создании в государственной промышленности прибавочной стоимости есть вопрос о судьбе Советской власти, то есть о судьбе пролетариата.

Владимир Анатольевич никогда не считал себя большим специалистом в сфере политэкономии и в марксистской теории государственного управления. Однако даже ему было ясно, что новая экономическая политика большевиков, пришедшая всего полтора года назад на смену «военному коммунизму», почти сразу же стала приносить плоды. После замены продразверстки продналогом, который оказался почти вдвое ниже, начала восстанавливаться деревня — у крестьян появился стимул работать, производить и продавать излишки продовольствия.

Для инвестирования в промышленность были созданы банки и кредитные учреждения, возобновили работу первые шахты и рудники, постепенно оживали Донбасс, Бакинский нефтяной район, Урал, Сибирь… Так называемые тресты — объединения однородных или взаимосвязанных между собой предприятий, получившие полную хозяйственную и финансовую независимость, — теперь сами решали, что производить и где реализовывать продукцию. Законом предусматривалось, что «государственная казна за долги трестов не отвечает». Благодаря этому стали возникать синдикаты — добровольные объединения трестов на началах кооперации, занимавшиеся сбытом, снабжением, кредитованием, внешнеторговыми операциями. Реализация готовой продукции, закупка сырья, материалов, оборудования производилась на полноценном рынке по каналам оптовой торговли. Начала формироваться широкая сеть товарных бирж, ярмарок, торговых предприятий. Была восстановлена денежная оплата труда, введены тарифы, зарплаты, исключающие «уравниловку», сняты ограничения для роста заработков в зависимости от результатов труда. В промышленности и торговле появился частный сектор; некоторые государственные предприятия были денационализированы, другие сданы в аренду, разрешено было даже создание собственных промышленных предприятий частным лицам.

Бурно развивалась кооперация различных форм и видов, появилось кооперативное кредитование и кооперативное законодательство. Вслед за установлением разрешительного порядка открытия торговых заведений последовали отмена государственной монополии на различные виды продукции и денационализация мелких и кустарных предприятий. А весной тысяча девятьсот двадцать второго года ВЦИК даже издал специальный декрет «Об основных частных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых ее законами и защищаемых судами РСФСР»…

В общем, временное отступление от коммунизма по направлению к свободному рынку и появление стимула свободного хозяйствования привели к очень быстрому и наглядному улучшению условий жизни. Крестьяне снова начали сеять, частная торговля и кустарничество принялись налаживать доставку на рынок давно исчезнувших товаров — страна понемногу оживала. А проводимая рабоче-крестьянским государством денежная реформа неминуемо должна была привести к замене обесценившихся бумажных «совзнаков» солидным и твердым червонным рублем.

В любом случае следовало признать, что на станциях и полустанках между советской столицей и Петроградом стало значительно чище. Деревянные здания с новыми вывесками, свежая краска на стенах, перила с явными следами плотницкой работы…

Вдоль состава неторопливо прохаживались милиционеры — в обмотках и в новеньком летнем обмундировании. Среди многочисленных провожающих и отъезжающих граждан то и дело сновали носильщики с медными бляхами, а торговки-лоточницы предлагали по сходной цене пассажирам картошку, свежие ягоды и дивно пахнущие пирожки. Даже беспризорников возле железной дороги, стараниями товарища Дзержинского и его Комиссии по улучшению жизни детей, за последние месяцы стало значительно меньше.

И, возможно, поэтому, разглядывая через окно поезда вот такую картину почти позабытого мирного существования и нарождающегося достатка, почти невозможно было поверить, что всего в нескольких часах езды отсюда советские люди вымирают от голода целыми деревнями…

— Неужели действительно все так ужасно, Николай Александрович?

— Все еще хуже, чем можно представить, милейший Владимир Анатольевич, — вздохнул профессор. — Конечно, свою роль во всем этом сыграла и жестокая засуха прошлого года, от которой погибло около четверти всех посевов. И разрушительные последствия Гражданской войны тоже нельзя не учитывать. Однако в первую очередь наступившая катастрофа стала результатом бездарной грабительской политики большевиков по отношению к деревне. В результате хлебной монополии и завышенных объемов продразверстки прошлых лет, из-за которой крестьяне лишились большой части посевных семян и необходимых продуктов питания, посевные площади сократились. Даже по официальным данным на Южном Урале, в Поволжье и еще в нескольких десятках губерний голодает около тридцати миллионов человек. В действительности вполне можно прибавить еще миллионов десять…

— Ну, это вы, батенька мой, хватили… — отказался поверить своим ушам Жданов.

— Ничего подобного! Я сумел раздобыть через своих знакомых в АРА[14] финансовые и статистические отчеты об оказании международной продовольственной помощи за прошлый год. Так вот, американцы умеют считать не только деньги. Чтобы распланировать снабжение и размещение своих благотворительных столовых и пунктов питания, они проводили подробный сбор данных, особенно в пострадавших районах. И я не думаю, что когда-нибудь власти Советской России разрешат публикацию этих сведений в открытой печати. — Николай Александрович опять невесело вздохнул и посмотрел в окно, за которым уже показались пригороды Петрограда: — Так что нынешний голод в Советской России, не считая военных потерь, есть крупнейшая в европейской истории катастрофа со времен Средневековья!

— Надеюсь, все-таки, что вы преувеличиваете.

— Даже и не надейтесь, дорогой мой Владимир Анатольевич! Думаете, отчего большевикам пришлось чуть ли не на коленях просить помощи у капиталистических стран? Да потому что за полтора года число погибших от голода составило более пяти миллионов человек! И вся эта затея с разграблением монастырей и храмов…

В декабре двадцать первого года ВЦИК издал декрет «О ценностях, находящихся в церквах и монастырях». Затем появились постановление «О ликвидации церковного имущества» и еще одно — об изъятии музейного имущества. И наконец, декретом ВЦИК «О порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих» местным органам Советской власти прямо предписывалось конфисковать из храмов все золотые, серебряные изделия и драгоценные камни для немедленной передачи их в Центральный фонд помощи голодающим[15]…

Несмотря на гуманитарную риторику большевиков, это вызвало настоящую волну народных возмущений. Власти вынуждены были повсеместно применять силу. И если в отдаленных уездах чекисты особо не церемонились с недовольными, проводя настоящие войсковые карательные операции с массовыми расстрелами и арестами, то в столицах властям пришлось соблюдать хотя бы видимость приличий.

Летом в Петрограде был организован масштабный судебный процесс над православным духовенством. На скамье подсудимых оказалось более восьмидесяти человек, которых обвинили в организации массовых беспорядков, произошедших во время изъятия ценностей из петроградских церквей.

Процесс проходил в зале бывшего Дворянского собрания, и, разумеется, приговор был предопределен заранее — он почти дословно воспроизвел доказательства обвинительного заключения, включая и те, ложность которых была неопровержимо доказана во время суда. Десять человек, включая митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, архимандрита Сергия (Шеина), адвоката Ковшарова и профессора Новицкого, были приговорены к смертной казни за «распространение идей, направленных против проведения Советской властью декрета об изъятии церковных ценностей, с целью вызвать народные волнения для осуществления единого фронта с международной буржуазией против Советской власти». Остальные подсудимые получили различные сроки лишения свободы от одного месяца до пяти лет; двадцать шесть человек оказались оправданы.

Рассмотрев жалобы защиты, ВЦИК оставил в силе смертный приговор, заменив при этом шестерым осужденным расстрел на тюремное заключение. Остальных казнили в ночь с двенадцатого на тринадцатое августа…

Владимир Анатольевич Жданов в этом громком процессе участия не принимал.

С начала июня и до недавнего времени он был целиком поглощен другим делом — участием в так называемом процессе партии социалистов-революционеров, по которому показательно привлекались к суду двенадцать членов Центрального Комитета и еще десять эсеровских активистов.

Процесс продолжался больше двух месяцев и проходил все в том же Колонном зале Дома Союзов. Рассматривала дело высшая судебная инстанция — Верховный Революционный трибунал при ВЦИК, а в роли главного государственного обвинителя на этот раз опять выступал Николай Крыленко.

Все подсудимые условно подразделялись на две группы.

К первой группе следовало отнести так называемых непримиримых — в основном, это были известные социалисты-революционеры с многолетним стажем подпольной работы, повидавшие царские тюрьмы и каторгу, эмиграцию, ссылку и беспощадную правду Гражданской войны.

Во вторую же группу входили «раскаявшиеся» эсеры — как правило, бывшие члены партии, роль которых на следствии и в судебном процессе сводилась к поддержке позиции обвинения.

Основная статья обвинения, которое Верховный Революционный трибунал предъявил подсудимым из первой группы, была ст. 60 Уголовного кодекса рабоче-крестьянской республики, согласно которой участие в организации, созданной для совершения контрреволюционных действий, направленных на свержение Советской власти, для совершения вооруженных действий и для пособничества иностранным государствам, каралось смертной казнью. В частности, правых эсеров обвиняли в организации терактов против большевистских лидеров в восемнадцатом году — хотя мало у кого возникало сомнение в том, что правящая партия лишь сводит счеты с последней, все еще популярной оппозиционной партией, которая некогда выиграла у нее выборы в Учредительное собрание.

Небывало активная пропагандистская кампания по дискредитации подсудимых началась еще до начала судебного разбирательства — и продолжалась даже после вынесения приговора. Большевистские газеты — а других в Советской России к тому времени уже просто-напросто не оставалось, — постоянно печатали злобные карикатуры на подсудимых «первой группы», разоблачительные стихи соответствующего содержания, а также написанные по шаблону «письма трудящихся» с требованием скорой и беспощадной расправы. Не обошлось и без массовых шествий и демонстраций под лозунгами «Смерть предателям и врагам революции!».

Адвокатов, среди которых, помимо Жданова, были такие знаменитости, как председатель Политического Красного Креста Николай Муравьев или сам Александр Тагер, защищавший когда-то Бейлиса, травили, пожалуй, не меньше, чем их подзащитных. В ответ на очередной протест Владимира Анатольевича по поводу давления на сторону защиты и на суд, председательствующий заявил, что трибунал «одобряет демонстрации, исходя из революционного понимания пролетарского права».

С другой стороны, на поддержку известных в недалеком прошлом борцов против самодержавия поднялся не только Социалистический интернационал, но и многие западные интеллектуалы левых убеждений, собиравшие средства на передачи в тюрьму и на гонорар адвокатам. Против преследования большевиками представителей оппозиции протестовали легендарный анархист князь Кропоткин, писатель Короленко, Вера Фигнер.

К тому же, как вспомнил впоследствии очевидец процесса, «своими высокопрофессиональными действиями и мужественной гражданской позицией защитники, подкрепляя весьма сильные моральные и политические позиции обвиняемых эсеров грамотной юридической защитой, доставили немало хлопот сценаристам процесса». Поэтому достаточно скоро почти всех иностранных «правозащитников» и представителей прессы вынудили покинуть страну. А затем, в связи с грубыми нарушениями законодательства и открытой политизацией дела, с разрешения своих подзащитных сразу несколько адвокатов, включая Владимира Жданова, демонстративно отказались от дальнейшего участия в процессе.

Газета «Правда» моментально окрестила их «продажными профессионалами» и «прожженными судейскими крючками», а председатель ОГПУ товарищ Дзержинский в своей докладной записке ЦК РКП(б) попросил дать ему санкцию на высылку из Москвы «бывших защитников ЦК ПСР Муравьева, Тагера и др.».

«Непримиримым» социалистам-революционерам пришлось защищаться самим. Они отвергли предъявленные обвинения и постарались использовать свой публичный процесс как трибуну для обличения антинародной политики большевиков.

Разумеется, при таком поведении на оправдание подсудимым рассчитывать не приходилось.

Трибунал приговорил двенадцать из них к смертной казни, остальных — к тюремному заключению на различные сроки. И даже после того как против этого публично выступили виднейшие деятели европейской культуры — такие, как Анатоль Франс, Фритьоф Нансен, Максим Горький, — Президиум ВЦИК не отменил, а лишь «приостановил» исполнение приговора. Осужденных социалистов-революционеров следовало безотлагательно расстрелять, если их партия станет использовать вооруженные методы борьбы против Советской власти…

Вдоль коридора вагона один за другим по-хозяйски протопало несколько человек. Кто-то что-то задел на ходу, кто-то выругался в полный голос…

Владимир Анатольевич Жданов взглянул на серебряные карманные часы и в очередной раз порадовался тому, что к определенным слоям населения вновь возвращается напрочь забытая за последние годы привычка носить при себе такие вот предметы буржуазной роскоши.

— Опаздываем? — поинтересовался у него сосед.

— Не намного, — покачал головой Владимир Анатольевич.

Паровоз сбавил скорость, и железнодорожный состав неторопливо потянулся вдоль бесконечного однообразного каменного забора. В глаза Жданову бросилась выцветшая театральная афиша, приглашавшая на премьеру драматической поэмы Николая Гумилева с непонятным названием «Гондла»[16].

— Кстати, помните Луначарского?

— Да, конечно, — кивнул профессор Рожков. — Обаятельный умница, донжуан и красавец!

— Я ведь, знаете ли, с ним после ссылки впервые увиделся только на этом судебном процессе. Анатолий Васильевич выступал со стороны обвинения. Как и прежде, он был блистательно красноречив и весьма многословен. Причем слабость к прекрасному полу нисколько не помешала товарищу Луначарскому настаивать на смертном приговоре для двух обвиняемых женщин… — Владимир Анатольевич тяжело вздохнул и продолжил: — Большинство руководителей партии социалистов-революционеров вообще нельзя было привлекать к суду по обвинению в преступлениях, якобы совершенных ими четыре года назад!

— Отчего же?

— Да оттого, дорогой мой Николай Александрович, что почти все они — активные участники Гражданской войны. А Советская власть, если помните, не единожды объявляла амнистию всем ее участникам, включая даже белых офицеров, петлюровцев, шпионов и прочих противников большевизма.

Некоторое время соседи по купе молчали.

— Зачем вы вообще ввязались в это дело? — спросил наконец профессор экономики.

— Видите ли, после процесса над адмиралом Щастным мне какое-то время пришлось посидеть без работы… Большевики тогда как раз приняли Положение «О народном суде РСФСР», по которому для того, чтобы заниматься профессией, нужно было в обязательном порядке поступать в так называемую коллегию защитников, обвинителей и представителей сторон в гражданском процессе. А поступить туда мне никак не давали — тем более что члены этой коллегии фактически признавались должностными лицами и получали, между прочим, содержание в размере оклада, установленного для судей по смете Народного комиссариата юстиции!

— Ого! — понимающе поднял брови Рожков. — Нечто наподобие государственной юридической монополии?

— Ну, практически да, — улыбнулся одними губами Владимир Анатольевич. — Конечно, в разбирательствах по гражданским спорам представителями сторон в суде могли быть и близкие родные тяжущихся, как то: родители, дети, братья и сестры, супруги, а также юрисконсульты советских учреждений по уполномочию их руководящих органов. Обязательным участие члена коллегии в уголовном процессе было, однако, во всех случаях, когда дело рассматривал народный суд с участием шести народных заседателей. И еще, если в процессе выступает обвинитель — то есть по делам об убийстве, разбое, изнасиловании, спекуляции…

— Не обижайтесь, друг мой, однако звучит не слишком привлекательно.

— Да, согласен. Но ведь уголовное право, защита по уголовным делам — это именно то, чем я занимался всю жизнь, в чем я разбираюсь, что чувствую, что понимаю! — Разгорячившийся Жданов в сердцах махнул рукой, едва не задев собеседника. — А потом еще того глупее началось… Решено было упразднить даже эти коллегии, материально и дисциплинарно зависевшие от губернских отделов юстиции. Под тем предлогом, что в них якобы оказались «сильны элементы буржуазной адвокатуры». А уголовная защита начала осуществляться — только представьте себе! — в порядке трудовой повинности.

— Вы шутите?

— Нисколько! Соответствующие списки потенциальных «адвокатов» составлялись местными исполкомами. Было даже, если помните, издано в мае двадцатого года постановление Совнаркома «О регистрации лиц с высшим юридическим образованием», согласно которому в трехдневный срок после опубликования постановления указанные лица обязаны были зарегистрироваться в подотделах учета и распределения рабочей силы по месту жительства. Лица же, не зарегистрированные в указанный срок, считались дезертирами и карались судом…

Все, о чем рассказывал сейчас Владимир Анатольевич, было чистейшей правдой, хотя и напоминало больше скверный анекдот.

Жданов продолжил:

— Разумеется, подобные эксперименты не могли не привести к возрождению и распространению частной практики — так называемой подпольной адвокатуры. Обвиняемый — он ведь все равно пойдет за квалифицированной юридической помощью не к тому, у кого партийный стаж больше, а к тому, кто имеет уже определенную профессиональную репутацию, знания, опыт. Так что даже новые власти в конце концов сообразили, что у них мало что получается. Вы ведь, по-моему, должны помнить Дмитрия Курского?

— Ну да, как же, прекраснейшим образом помню! Мы же встречались у вас в Москве, на конспиративной квартире РСДРП. Если не ошибаюсь, в шестом году?

— Правильно. Он сейчас, между прочим, назначен народным комиссаром юстиции. Так вот, Курский так прямо и заявил: «Либо мы создадим организацию адвокатов, которая будет находиться под нашим контролем, либо возьмет верх частная практика». И поэтому в позапрошлом году большевики ввели все-таки в уголовно-процессуальный закон некое подобие профессионального ценза защитника — «способность исполнять эту обязанность». Ну а недавно совсем, в конце мая, на третьей сессии Всероссийского Исполнительного комитета родилось Постановление «Об адвокатуре», где нам позволили даже иметь свое самоуправление.

— Что вы говорите!

— Разумеется, новое государство адвокатов все равно из поля зрения не выпустит. Губернский исполком всегда имеет право отменить принятие в члены коллегии любого неугодного лица, исполком формирует и таксу по оплате труда. Опять же непременное партийное руководство! — развел руками Жданов. — Впрочем, как бы то ни было, я на днях тоже подал заявление о перерегистрации и зачислении в коллегию защитников Московской губернии, образованную по этому новому Постановлению ВЦИК…

— В общем, как заявил мне недавно один высокопоставленный большевик: «У нас несколько партий. Но, в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные — в тюрьме…» — невесело усмехнулся экономист Рожков и добавил: — Простите, Владимир Анатольевич, но мы, кажется, прибываем?

— Да, профессор, вот он, Петроград!

И действительно, за окном уже наплывало на поезд широкое здание Николаевского вокзала, украшенное портретами обоих революционных вождей — Льва Троцкого и Владимира Ленина.

* * *

Владимира Анатольевича арестовали семнадцатого августа, почти сразу по возвращении в Москву.

В те же дни, едва ли не одновременно, многочисленные обыски и аресты прошли не только в столице, но и в Казани, на Украине, в других городах и советских республиках. Забирали по спискам, составленным органами ГПУ: шестьдесят семь человек по Москве, пятьдесят один — по Петрограду, семьдесят семь человек на Украине…

Несколько позже выяснилось, что еще в середине мая сам товарищ Ленин обратился к Дзержинскому с предложением о поголовной высылке за границу «писателей и профессоров, помогающих контрреволюции», а также «активно выступающих против Советской власти» — в качестве замены им смертной казни. Идею Владимира Ильича целиком поддержал даже Троцкий, который заявил совершенно открыто: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

Удивляться подобной реакции большевистской верхушки не следовало. На Всероссийских съездах агрономов, врачей, геологов, которые состоялись весной двадцать второго года, российские ученые открыто критиковали социально-экономическую политику новой власти — особенно в сфере сельскохозяйственного производства. Поэтому первыми из страны, еще в июне, были выдворены известные общественные деятели, бывшие руководители Всероссийского комитета помощи голодающим.

Спустя пару недель ГПУ произвело аресты участников Второго Всероссийского съезда врачебных секций. В отношении медиков затем был применен специальный декрет ВЦИК от 10 августа 1922 года «Об административной высылке», согласно которому без суда допускалась «высылка за границу или в определенные местности РСФСР лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям» — на срок до трех лет.

Арестовать удалось почти всех. В основном это оказались врачи, профессора, университетские педагоги, экономисты, кооператоры, агрономы, юристы, инженеры. Кроме них — двадцать два литератора, несколько политических и религиозных деятелей, да еще три десятка студентов, у которых оперативные уполномоченные сразу же отобрали подписку о невозвращении в РСФСР под угрозой смертной казни.

«Среди высылаемых почти нет крупных научных имен», — сообщала читателям большевистская «Правда». В это было, однако, достаточно трудно поверить любому, кто слышал хоть что-нибудь о работах историка Антония Флоровского, физиолога Бориса Бабкина, философов Николая Бердяева и Николая Лосского, профессора МВТУ Всеволода Ясинского, социолога Питирима Сорокина и полутора сотен других выдающихся представителей русской интеллигенции…

Как известно, в историю эта специальная операция ГПУ вошла под названием «Философский пароход». Хотя на самом деле пароходов для выдворения из страны нежелательных элементов использовалось, по меньшей мере, два — «Обербургомистр Хакен» и «Пруссия». Эти пассажирские суда доставили из Петрограда в немецкий порт Штеттин более ста шестидесяти человек. Кроме того, высылка производилась морским путем из Одессы и Севастополя, а также поездами из Москвы.

…Впрочем, даже речи о том, чтобы отправить за пределы Советской России правозащитников, «засветившихся» на процессе социалистов-революционеров, новые власти не заводили.

Одними из первых, по личному распоряжению начальника Следственного отдела ГПУ Самсонова, были арестованы адвокаты Жданов, Муравьев и Тагер. С Муравьева и Тагера тут же взяли письменное обязательство о прибытии к восьмому декабря в Казань, куда они ссылались на три года. Адвокат Гуревич, которого ГПУ уличило в передаче своему подзащитному стенограммы судебного заседания, был выслан в административном порядке в Нижний Новгород сроком на два года. А вот за адвоката Карякина, которого тоже забрали чекисты, успела вступиться фракция большевиков, приславшая выписку из протокола своего заседания. В протоколе содержалось ходатайство «оставить Карякина в Москве как лучшего защитника рабочих и крестьян на процессах во время царского правительства, причем фракцией одновременно с сим с Карякина взято обязательство о согласовании всех его публичных выступлений с мнением и решением фракции». И, несмотря на то, что по материалам Следственного отдела ГПУ Карякин проходил как «антисоветский деятель», это ходатайство было удовлетворено — адвоката передали на поруки трудового коллектива, а также первичной партийной организации[17].

— Стоять. Лицом к стене! Не двигаться…

Некоторое время Владимира Анатольевича заставили подождать в коридоре.

— Проходите. Присаживайтесь. — За столом в кабинете сидел молодой человек, похожий на студента. У него были умные глаза и хорошее, открытое лицо человека, добросовестно выполняющего свою работу. — Фамилия, имя, отчество?

— Жданов Владимир Анатольевич.

— Дата, год и место рождения?

— Четырнадцатое июля шестьдесят девятого года, деревня Ивицы Одоевского уезда Тульской губернии.

— Социальное происхождение?

— Из дворян. Отец — мировой посредник.

— Что это значит? — переспросил сотрудник ГПУ.

— В его обязанности входило содействие проведению крестьянской реформы. Проверка, утверждение и введение в действие Уставных грамот, рассмотрение жалоб крестьян на помещиков и разрешение споров, образование органов крестьянского общинного и волостного самоуправления…

— Понятно.

Далее последовало еще несколько непременных вопросов относительно образования, партийной принадлежности и стажа, семейного положения — здесь были упомянуты родные братья, сестры, жена Надежда Николаевна, урожденная Лебедева, и четверо детей: Наталья, Нина, Андрей, младший Григорий…

— Распишитесь! Здесь… да, и вот здесь.

— Вы позволите сначала прочитать?

— Да, конечно. Читайте, пожалуйста.

Согласно постановлению Комиссии по административным высылкам от 17 октября 1922 года, гражданин Жданов Владимир Анатольевич подлежал высылке в город Рыбинск сроком на два года.

— Имеются какие-нибудь заявления?

— Нет, — пожал плечами Жданов.

О чем-то спорить сейчас с представителем победившего пролетариата, что-то доказывать ему и чем-то возмущаться не имело ни малейшего смысла.

— У вас есть жалобы по поводу условий содержания под стражей?

Владимир Анатольевич отрицательно покачал головой:

— Нет. Тюрьма как тюрьма… бывало и похуже.

Молодой сотрудник Главного политического управления освежил перо лиловыми чернилами и сделал нужную отметку в протоколе.

— Сколько лет вы всего просидели при царском режиме?

— Вполне достаточно, чтобы иметь возможность сравнивать.

Сотрудник ГПУ внимательно и с интересом посмотрел на арестанта. Для своего отнюдь не юношеского возраста и нынешнего положения гражданин Жданов выглядел вполне прилично: немного седины в коротких волосах, чисто выбритое лицо, очки в дешевой металлической оправе, опрятный воротник сорочки…

Следовало признать, что очередное свое задержание и внесудебный арест Владимир Анатольевич переносил намного легче, чем большинство его теперешних товарищей по заключению — и с психологической точки зрения, и в бытовом отношении. С оперативниками, следователями и с тюремным начальством различного ранга он держался подчеркнуто вежливо, но с достоинством и без суеты, как и подобает бывалому каторжанину. Режим содержания арестованных, установленный большевиками, сам Жданов без необходимости не нарушал, помогал всем, чем мог, новичкам, оказавшимся за решеткой впервые, и даже подкармливал из своих передач тех, кто в этом нуждался.

Впрочем, некоторая нездоровая бледность все же указывала на недостаток свежего воздуха и двигательной активности в образе его жизни последних двух месяцев — но вот это как раз было вовсе не удивительно.

— Владимир Анатольевич, вы ведь не курите?

Обращение следователя по имени и отчеству не сулило арестованному ничего хорошего. Поэтому Жданов ответил на вопрос очень коротко и без подробностей:

— Бросил.

— Завидую, честное слово! Я вот тоже пытаюсь. Да все никак не получается… — неожиданно улыбнулся чекист. — Наверное, силы воли не хватает, как думаете?

Доверительный разговор был им начат вполне профессионально и грамотно. Владимиру Анатольевичу пришлось даже сделать над собой определенное усилие, чтобы не втянуться в обсуждение этой темы, которая не оставляет равнодушным никого из бывших или настоящих курильщиков:

— Не могу знать, гражданин начальник.

Но хозяин кабинета как будто вовсе и не замечал демонстративного поведения арестанта:

— Вы позволите? Все-таки я закурю. — он достал из жестяной коробки папиросу, размял ее пальцами, пару раз чиркнул колесиком зажигалки и выпустил под потолок струю дыма. Потом отодвинул на край стола папку с делом: — Чаю хотите?

— Я домой хочу, гражданин начальник, — не стал лукавить Жданов. И выразительно посмотрел на увесистый матерчатый баул, с которым его «подняли» из общей камеры.

— Да-да, конечно.

Разработанная властями процедура административной высылки была уже всем известна и считалась довольно гуманной. Арестованному выписывали сопроводительные документы, после чего отпускали домой, к жене и детям, предоставляя какое-то время на сборы, прощание с родственниками и друзьями, а также на улаживание разного рода необходимых формальностей.

— Владимир Анатольевич, у вас в распоряжении семь дней. Не так уж много, но вполне достаточно, чтобы прибыть на место и встать на учет в специальной комендатуре. Билеты на поезд до Рыбинска, правда, придется покупать за свои деньги — Советская Республика еще не настолько богата, чтобы оплачивать поездки по стране для врагов трудового народа.

— Послушайте, я не враг трудового народа! — сверкнул очками Жданов.

— Да неужели? — Сотрудник ГПУ откинулся на спинку стула и покачал головой: — Нам хорошо известны ваши прежние заслуги перед революцией. Но ведь теперь вы служите ее классовым, непримиримым врагам. Именно вы помогаете им уйти от карающего меча пролетарского правосудия! Именно вы, а не кто-то другой, используете в своих интересах любую ошибку, любую недоработку сотрудников нашего следствия и прокуроров… Вы пытаетесь защищать врагов мирового пролетариата при помощи разнообразных адвокатских уловок, при помощи буржуазного красноречия и политической демагогии! Разве это не значит, что и сами вы стали врагом революции? — не дожидаясь ответа, чекист посмотрел на часы, украшавшие кабинет еще со времен императора Николая II, и пододвинул к себе стопку с бланками пропусков. Окунул перо в чернильницу-непроливайку, поставил часы, минуты, и расписался. — Вы свободны, гражданин. Можете идти.

— Спасибо.

Владимир Анатольевич чуть замешкался, прежде чем протянуть руку за своими вещами, и это не укрылось от внимательного взгляда собеседника.

— Мне только хотелось бы задать вам один вопрос. Не для протокола.

— Спрашивайте, — неожиданно для самого себя кивнул Жданов.

— Почему? Почему это произошло? Почему вы, заслуженный революционер, социал-демократ, политический каторжанин и узник царизма — почему вы теперь оказались не с нами, а с ними?

Вообще-то еще с вологодской ссылки Владимир Жданов избегал, сколько это было возможно, задушевных бесед с представителями тюремных властей. Но на этот раз он решил изменить своим правилам:

— Видите ли, молодой человек… Я всю жизнь был защитником. Адвокатом, присяжным поверенным, членом коллегии правозаступников — в сущности тут название не так важно. Значительно важнее то, что, с моей точки зрения, защитник по уголовным делам — это несколько больше, чем просто профессия. Это некий особенный взгляд на людей, на события, на причины и следствия…

Хозяин кабинета не прерывал его, и Владимир Анатольевич продолжил:

— При исполнении обязанностей перед клиентом, который доверил ему свою судьбу, адвокат знает только одного человека в целом мире — этого клиента. И никого другого! Помогать своему подзащитному всеми доступными средствами, охранять его, не стесняясь возможными последствиями для всякого другого лица — в том числе, и для пострадавшего, и для самого себя, — именно в этом и есть высший долг адвоката. Адвокат не может и не должен отступать перед тревогой, страданиями, мучениями, гибелью, которые может принести другим. Отделяя даже свой долг перед высокими идеалами, перед товарищами по партии, от своего профессионального долга, адвокат просто обязан идти вперед — даже если, на его несчастье, судьба поставит интересы подзащитного в противоречие с благом всего человечества.

Сотрудник ГПУ приподнял брови:

— Цель, по-вашему, оправдывает средства?

— Нет. Но цель всегда определяет избранные средства. Поверьте мне, в адвокатском деле нет каких-либо чрезвычайных трудностей. Оно не требует гениальных способностей — нужно только иметь мозги немножко выше среднего уровня и привычку добросовестно выполнять свою работу! — Владимир Анатольевич указательным пальцем поправил очки: — Допустим, что ваш клиент занимает высокое положение в обществе. Он вполне может быть даже членом царствующей фамилии или, например, народным комиссаром — ваше дело не станет значительнее от этого, и обязательства ваши тут также не станут важнее. Область адвокатской деятельности есть высшая отрасль человеческой деятельности вообще, понимаете? Независимо от того, выступает ли адвокат в защиту требований отдельного лица или прав целой нации! Значение его труда не меняется и в зависимости от того, служит ли он богатому или бедному человеку. Вы можете перейти от одного клиента к другому; перейти от представительства интересов главы монархической организации, который готовит вооруженный переворот, к защите простого рабочего или крестьянина, укравшего на базаре отрез на пальто, — это никак не должно отражаться на отношении вашем к работе. Вы можете быть поверенным того и другого подзащитного перед законом и судом — однако первый не прибавит блеска вашему призванию, а второй ничего не отнимет от него.

— Слова, слова! Красивые слова. Неужели вы все это сами придумали?

— Нет, конечно. Один адвокат, англичанин… он умер уже больше века назад.

— И вы действительно рассуждаете так же, как он?

— Во всяком случае, именно таким образом я всегда поступаю, — неожиданно сухо ответил на вопрос собеседника Владимир Анатольевич. — И поэтому, между прочим, имею сейчас удовольствие беседовать с вами в ожидании высылки, без обвинения, следствия и суда.

— Вас это не устраивает, гражданин Жданов? Но ведь вы не можете не понимать, что позиция ваша — опасная для молодой Советской власти, классово вредная и совершенно негодная в текущем политическом моменте. Посмотрите, что делается вокруг, в буржуазной Европе… — Молодой чекист даже приподнялся со стула, чтобы очертить в воздухе воображаемую карту мира: — Германские милитаристы расстреливают на улицах голодных рабочих! По приговору эстонского военно-полевого суда убит товарищ Виктор Кингисепп, а на Дальнем Востоке все еще зверствуют недобитые белые банды. Государство рабочих и крестьян только-только поднимается на ноги, мы почти уже справились с голодом и с разрухой…

— Все равно, вряд ли следует подменять правосудие классовой целесообразностью.

— Не мы первые начали это делать! Припоминаете хотя бы рейды Палмера?

Фамилия генерального прокурора Североамериканских Соединенных Штатов Александра Митчелла Палмера была, конечно же, известна адвокату Жданову. Этот яростный борец с левыми политическими группировками, который сам дважды становился объектом террористических атак, организовал не так давно в своей стране целую серию погромных рейдов против известных радикалов, используя принятые Конгрессом законы о шпионаже и о подстрекательстве к мятежу. В результате видный анархист Луиджи Галлеани и восемь его сподвижников были во внесудебном порядке депортированы из страны. После этого агенты прокурора Палмера провели в офисах профсоюзов, коммунистических и социалистических организаций еще несколько внезапных обысков и арестов, на которые не было получено судебных ордеров. Еще какое-то время спустя полиция арестовала двести пятьдесят человек, включая известных радикальных активистов Эмму Голдман и Александра Беркмана. Их посадили на пароход «Бьюфорд» и отправили в Советскую Россию. Всего за пару лет жертвами так называемых «рейдов Палмера» стали примерно десять тысяч неблагонадежных граждан САСШ и иностранцев — в основном, это были члены союза «Индустриальные рабочие мира»…

— Ладно, ладно, оставим политику… — не дождавшись ответа, собеседник Владимира Анатольевича потянулся за следующей папиросой. — Я вот слышал, у вас в Петрограде, перед самым арестом, карманники часы срезали. Было дело?

— Да, было, — подтвердил с удивлением Жданов. — Неужели нашлись?

— Нет, не нашлись, — разочаровал его сотрудник ГПУ. — Дорогие часы, наверное? Золотые? Швейцарские?

— Да, швейцарские. Старой работы. Они достались мне давным-давно в наследство и были дороги как память об отце.

— А представьте себе, Владимир Анатольевич, что поймаем мы вашего вора-карманника. И отправим его за решетку. Но какой-нибудь дорогой адвокат-крючкотвор вроде вас возьмется интересы этого самого вора защищать со всей, так сказать, добросовестностью и талантом… и запутает суд, и добьется того, что преступника оправдают! Вам-то как, не обидно ли будет? Скажите, пожалуйста?

Жданов мог бы не отвечать, но, помедлив какое-то время, все же сказал:

— Да, конечно, обидно. По-человечески.

— Но при этом, вы завтра же, если представится случай, дадите согласие защищать на суде абсолютно такого же вора?

— Это мой профессиональный долг.

— Долг по отношению к убийцам, к вооруженным бандитам, к налетчикам?

— По отношению к обществу.

Хозяин кабинета пару раз энергично помахал перед собственным носом ладонью, чтобы разогнать густой табачный дым:

— Нет, простите великодушно, но я все-таки не понимаю! Не понимаю, как может порядочный человек защищать интересы того, о ком сам-то он с достоверностью знает, когда и кого тот ограбил, убил, изнасиловал?

— Видите ли, гражданин начальник, — бывший присяжный поверенный Жданов снял очки и устало потер переносицу, — что бы я вам сейчас ни сказал, вы меня все равно не поймете. Вы меня даже скорее всего не услышите. Только, может быть, спустя годы или даже десятилетия, если мы повстречаемся при иных обстоятельствах… — Владимир Анатольевич повертел в руке пропуск: — Вы не возражаете, если я пойду? А то жена еще, наверное, не знает ничего. Волнуется…

Эпилог

Малаховка, 1929 год

Уже теперь все устанавливается по будничному ранжиру. Пошатнувшаяся было жизнь возвращается в положенный для цивилизации порядок: чиновник скребет пером, водопроводчик свинчивает и развинчивает, жена дипломата чистит ногти… Организм обтягивается новой кожей, ибо без кожи жить и нечистоплотно, и жутко, и просто холодно.

Леонид Леонов. Вор

Лето в этом году наступало на Подмосковье решительно, быстро и беспощадно — почти так, как врывались когда-то в деревни и города лихие эскадроны Красной конницы.

Прошлой ночью гремела гроза, но к утру все утихло. Поднимающееся над горизонтом солнце пока еще грело, а не припекало, поэтому после завтрака хозяин дачи, член губернской коллегии защитников Жданов, и его гость, известный историк и литератор Павел Щеголев, решили пойти прогуляться.

— Видишь ли, мы ведь с Надеждой, по существу, люди городские и не представляли себя никогда сельскими жителями. — Владимир Анатольевич покачал головой, прикрывая калитку. — А теперь потянуло к земле, на природу! Вот, достроили домик, деревья садовые завели. Проживаем теперь здесь всей семьей. Как ты думаешь, это не буржуазное перерождение?

— Это возраст, мой друг.

— Ох, даже и не напоминай, сделай милость! Через пару недель Владимиру Анатольевичу Жданову предстояло отметить шестидесятилетие, и бренное тело периодически не давало забыть своему хозяину о столь почтенной годовщине — в основном, разнообразного рода хроническими недугами. Однако острый ум и профессиональная память по-прежнему не изменяли ему, а дух оставался молод и энергичен, что, безусловно, в очередной раз подтверждало диалектический тезис о вечном противоречии между формой и содержанием.

— Куда пойдем?

— Да куда угодно. — Владимир Анатольевич огляделся по сторонам, определяя направление для начала утренней прогулки.

— Широкий выбор, — не удержался от улыбки Щеголев.

— Напрасно иронизируешь, между прочим! Здесь у нас очень даже есть на что полюбоваться.

Пригородный дачный поселок Малаховка располагался всего в нескольких километрах от Москвы, по направлению к юго-востоку. Причем среди столичных обывателей Малаховка заслужила репутацию довольно хулиганского предместья — в основном благодаря тому, что в ней долгое время располагалась еврейская трудовая школа-колония «III Интернационал» для беспризорников. Из других же достопримечательностей здесь обычно показывали приезжим деревянную Петропавловскую церковь, здание бывшей гимназии и Летний театр, в котором некогда выступал сам Шаляпин.

В поселке имелся также свой пруд с купальнями, однако приятели все же направились в сторону железнодорожной станции, где был рынок и где в кооперативном буфете все еще подавали приличное свежее пиво с вареными раками.

— Ну, и чем же теперь, говоришь, занимается Луначарский? — продолжил Владимир Анатольевич разговор, начатый еще за завтраком.

— У него опять новое увлечение появилось, — сообщил с удовольствием Щеголев. — Представь себе только, задумал наш Анатолий Васильевич русский язык перевести на латиницу! Даже комиссию специальную образовал при Народном комиссариате просвещения для перехода народов и национальных меньшинств РСФСР на единый интернациональный алфавит на латинской основе.

— Фантазер… — снисходительно покачал головой Владимир Анатольевич. — Мы в последний раз виделись с ним год назад, на похоронах Малиновского.

По возвращении из ссылки Жданов возобновил свою деятельность не только в адвокатуре, но и во Всероссийском обществе политкаторжан и ссыльнопоселенцев, получив членский билет с номером 972. Это давало бывшему заключенному возможность время от времени встречать старых друзей и знакомых, которые при Советской власти заняли очень высокое положение.

Впрочем, далеко не все из тех, кто оказался когда-то одновременно с ним в Вологде, дожили до наступившего лета. Например, Виктор Кудрявый, старший приятель и покровитель Владимира Анатольевича, скончался от оспы еще в девятнадцатом. Александр Богданов-Малиновский, создатель первого в мире Института переливания крови, трагически погиб, производя на себе медицинские опыты. Организатор массового террора против большевиков Борис Савинков был арестован чекистами и умер на Лубянке при загадочных обстоятельствах четыре года назад.

— Осторожнее! — придержал Щеголев спутника, и они оба посторонились к обочине, пропуская телегу с какими-то ящиками. — Между прочим, Анатолий Васильевич Луначарский напечатал весьма приятную рецензию на мою пьесу «Заговор императрицы».

— Ну, вот тут как раз нечему удивляться!

Павел Щеголев не совсем уловил интонацию, с которой это было произнесено. Но на всякий случай решил не развивать дальше тему, касавшуюся его совместного творчества с «красным графом» Алексеем Толстым.

Тем более этого не стоило делать после скандала, связанного с публикацией дневников некой Анны Александровны Вырубовой, фрейлины последней императрицы. «Дневник Вырубовой», призванный окончательно дискредитировать царские двор и семейство, был напечатан в журнале «Минувшие дни» к десятой годовщине Октября. Когда об этой публикации стало известно в эмигрантских кругах, сама Вырубова, находившаяся за рубежом, сразу выступила с опровержением в мировых средствах массовой информации. И это было бы еще полбеды — значительно хуже оказалось то, что виднейший советский историк, влиятельный коммунист Михаил Николаевич Покровский для чего-то добился признания текста фальшивкой с последующим принятием специального постановления ЦК ВКП(б).

А еще через некоторое время, благодаря невоздержанности Толстого на язык, по Москве поползли неприятные слухи о том, что к созданию грязной фальшивки приложил руку не кто иной, как сам «красный граф» — вместе с большевиком, архивистом и литератором Щеголевым. В пользу этого предположения некоторых критиков говорили использование в публикации уникальнейшего фактического материала, профессиональные навыки авторов и умение стилистически безупречно подражать первоисточникам…

В таком свете Павел Елисеевич Щеголев как нельзя лучше подходил на роль предполагаемого соавтора «Дневников» — у него была репутация крупнейшего эксперта по последним годам Российской империи, он входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по расследованию преступлений царского режима, имел доступ к секретным архивам Охранного отделения, полиции и Министерства внутренних дел.

Справедливости ради, впрочем, следует отметить, что сам Павел Елисеевич очень тщательно относился к отбору использованного в «Дневниках» фактического материала. Он искренне полагал, что опубликованный текст необходимо рассматривать как вполне достоверную историческую работу, написанную двумя авторами в форме литературной мистификации, под общим псевдонимом.

…За разговорами, незаметно и неторопливо, приятели подошли к людной площади перед станцией.

— Подожди-ка минуточку. — Жданов остановился перед специальной доской с козырьком, на которой уже был наклеен сегодняшний выпуск газеты. — Ах ты, черт, я, наверное, снова оставил их на веранде!

— Очки дома забыл?

— Ну конечно! Который раз уже.

— Хочешь, попробуй мои.

— Да нет, наверное, не надо. — Владимир Анатольевич наклонился поближе к неровным столбцам типографского шрифта: — Ну вот… Опасность «правого уклона» и позиция товарища Бухарина… Трудящиеся Нижегородского края единодушно поддерживают провозглашенный партией отказ от нэпа… Крепнет и ширится социалистическое соревнование — почин рабочих трубного цеха завода «Красный Выборжец»… Троцкий, выдворенный за пределы СССР, нашел пристанище на островах у побережья Турции… После победы на однопартийных парламентских выборах в Италии фашисты начали репрессии против своих политических противников… Очередная вооруженная провокация китайских милитаристов на КВЖД…

— Что-нибудь новенькое?

— Нет, особенного ничего. Как обычно, — покачал головой Жданов, и приятели продолжили свой путь через площадь.

Обратно они возвращались уже после полудня, с удовольствием выпив холодного пива.

— Власть, конечно, всемерно пытается коллективизировать адвокатуру. — Владимир Анатольевич аккуратно, чтобы не замочить парусиновых туфель, переступил через лужу. — Но наладить полноценное политической управление в этой сфере не очень-то удается — что, конечно же, раздражает большевиков. Они, собственно, и не верили никогда, что суд в принципе может помочь в устройстве справедливого общества и государства. Поэтому я полагаю, что большевики будут все дальше и дальше идти по пути такого усиления правоохранительной системы в целом, которое гарантировало бы полный контроль процесса судопроизводства. Жесткий контроль, при котором любая адвокатура была бы лишь видимостью и фикцией.

— Но ведь приняты меры по укреплению партийной прослойки среди адвокатов? Было, помнится, даже опубликовано несколько постановлений по этому поводу. Например, я читал циркуляр «О вступлении коммунистов в коллегии защитников»…

— Тем не менее абсолютное большинство в новых коллегиях защитников составляют так называемые буржуазные специалисты — члены профессиональной корпорации, получившие образование еще при царском режиме. Таких у нас почти семьдесят пять процентов! Взять, хотя бы, того же легендарного Михаила Мандельштама, который вернулся из эмиграции и теперь опять занимается практикой. Или вот, например, Муравьев Николай Константинович — ты его должен помнить, он еще меня защищал, а теперь мы с ним вместе к одной юридической консультации прикреплены.

— Да, конечно же, помню! — Щеголев поскользнулся на чем-то, но при помощи спутника удержал равновесие. — Прекраснейший, очень порядочный человек.

— И при этом советская адвокатура сейчас все равно малочисленнее дореволюционной. Наверное, не больше четверти от прежнего числа. Да еще с прошлого года, по инициативе коллегии Наркомата юстиции, началась очередная компания по борьбе с частнопрактикующими юристами, которые якобы «способствуют засорению адвокатуры»…

— Может, в этом есть политический смысл?

— Нет, не думаю. — Владимир Анатольевич остановился и внимательно посмотрел на приятеля: — В сущности, среди руководителей наших коллегий и так достаточно членов партии. Только многие из них профессией не занимаются, а только сидят по своим кабинетам и сочиняют отчеты! Между прочим, адвокатам-коммунистам одно время категорически запрещалось принимать поручения по защите «буржуазных элементов» в их спорах против рабочих или государственных предприятий и учреждений. Нельзя было также защищать в судах «явных контрреволюционеров, расхитителей имущества и взяточников». Но, с другой стороны, из того же Наркомата юстиции постоянно требуют расширять бесплатную юридическую помощь населению.

— Разве это, по-твоему, несправедливо? — удивился Павел Елисеевич.

— Отчего же, вполне справедливо! Хотя вообще-то оплата труда адвоката и без того производится в зависимости от имущественного положения клиентов. Бесплатно, по таксе, по соглашению… — Владимир Анатольевич приподнял шляпу, чтобы раскланяться с кем-то из дачных знакомых, прошедших навстречу. — К тому же адвокаты, помимо немалых налогов, и так вносят из своего заработка довольно значительные отчисления в коллегию — на расходы по содержанию президиума, на организацию работы юридических консультаций, на оплату коллегам за выступления по назначению…

— Ну уж представителям твоей профессии грех жаловаться на заработки! — подмигнул Щеголев и махнул рукой куда-то в направлении приятельской дачи. — Как вы до революции не бедствовали, так и сейчас, видно, удалось понемногу устроиться…

— А я на доходы не жалуюсь, Павел, — ответил Жданов. — «От каждого по способностям, каждому по труду» — разве не к этому призывают большевики? Адвокатура в России со времен царской судебной реформы является свободной профессией. Свободной в полном смысле этого слова — произносимые, например, в судах речи присяжных поверенных не подлежали никаким цензурным ограничениям, и это, если помнишь, давало возможность печатать их полностью, без купюр. Даже в тех случаях, когда мысли и слова, произнесенные адвокатом, были прямо направлены против государственного и социального строя! При этом присяжный поверенный или, как нас теперь называют, защитник, сам договаривался с клиентом о размере гонорара. А клиент имел возможность выбирать адвоката по своему усмотрению. Причем выбирать того, кого считает наиболее знающим, ловким и подходящим для собственных интересов.

— Да, но как же великие идеалы всеобщего равенства, за которые мы с тобой были в ссылке?

Видно было, что Павел Елисеевич всего лишь подшучивает над старинным приятелем, однако Жданов ответил без тени улыбки:

— Знаешь, я тут у писателя Леонида Леонова в новом романе прочитал интересную мысль. Он считает, что в революцию большевики дрались за великие блага людей — в суматохе, мало думая о самих людях. И большая любовь к человечеству, разделенная поровну на всех, согревала порою не жарче стеариновой свечки…

— Я читал этот его роман, «Вор», интересная вещь. Хотя, конечно, достаточно спорная, — заметил Щеголев. — Между прочим, там же Леонов некоторое сомнение высказывает, стоит ли на преступников народные сбережения и продукты продовольствия изводить. Если на те же самые средства вполне можно вечерние университеты оборудовать или водные станции с наймом лодок для отдыха трудящихся. И не лучше ли, без поднятия лишнего шума, спустить преступников на мыло… конечно же, только техническое!

— Когда-то один судья в Англии заявил перед присяжными, что… я не ручаюсь за абсолютную точность цитаты, но приблизительно так: «Если исходить из предположения, что подсудимый совершил преступление, тогда многие подробности произошедшего кажутся подозрительными. Но если не делать такого предположения, эти обстоятельства не представляются подозрительными, ибо каждое из них легко находит объяснение…». Я ведь, Павел, достаточно повидал в своей жизни людей, признанных виновными только из-за ошибок защитников. Но знаю и немало несомненных преступников, уходивших на свободу вследствие неумелости обвинителей. Можно быть превосходным законником и плохим адвокатом. Потому что, не зная людей, не обладая значительным жизненным опытом, нельзя заниматься нашей профессией. Одно только знание закона никого и никогда не сделает хорошим судебным защитником — как длинный шест сам по себе не научит ходить по канату!

— Ну, возможно, ты прав… — примирительно кивнул Щеголев. Полуденная жара и выпитое пиво не располагали его к продолжению обстоятельного разговора, однако Владимир Анатольевич этого, кажется, не желал замечать:

— Наверное, молодому юристу прежде чем поступать в адвокаты по уголовным делам следовало бы поработать какое-то время следователем. Или же получить определенную практику выступления перед судом в качестве государственного обвинителя — это, что ни говори, превосходная школа. Впрочем, некоторые люди никогда не научатся искусству защиты, сколько бы они ни обвиняли на суде…

Павел Елисеевич достал из кармана платок и вытер пот, проступивший на лбу и на шее:

— Далеко нам еще?

— Да вон, за перекрестком… — увлеченный собственными рассуждениями Жданов, казалось, совсем не замечал жары и не испытывал от нее неудобства: — Никто, конечно же, не застрахован от ошибок. Вести судебные дела не так просто, как бить в барабан! Хотя, если верить моему личному опыту, ошибки более всего сознаются и признаются как раз теми, кто уже почти их не делает. Потому что вся работа адвоката проходит в сфере человеческой природы. Люди — его рабочий инструмент и, одновременно, та нива, на который он трудится. Оттого ключ к успеху для адвоката лежит в знании человеческой природы и человеческого характера. Адвокат не может, да и не должен позволять себе обращаться с людьми, как с бездушными винтиками какой-то машины, — то есть так, как уже десять лет это делают большевики!

…Первое, что бросилось в глаза старым приятелям, когда они подошли к даче Жданова, — это пыльный и черный автомобиль с московскими номерами, который почти полностью перегораживал улицу. Калитка во двор была чуть приоткрыта, и возле нее, в тени старой развесистой яблони, меланхолично докуривал папиросу какой-то мужчина с невыразительным лицом оперативного работника.

— Это не за тобой, Павел?

— Нет, не думаю. Видимо, это к тебе…

Жарким летом тысяча девятьсот двадцать девятого года чужая машина и незнакомые люди у дома уже могли означать все, что угодно…

Вологда — Санкт-Петербург — Москва

Март 2013 года

Историко-биографический указатель

БАУМАН Николай Эрнестович (1873–1905) — российский революционер. Учился во 2-й Казанской гимназии, из 7 класса которой ушел, не поладив с преподавателями, затем окончил Казанский ветеринарный институт. В годы учебы увлекся нелегальной народнической и марксистской литературой, участвовал в работе подпольных рабочих кружков. Недолго проработав по профессии, уехал из деревни в Петербург, где за участие в пропагандистской деятельности «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» был арестован и заключен на 22 месяца в одиночную камеру Петропавловской крепости. Был сослан в Вятскую губернию, откуда бежал за границу. Стал активным участником издания и нелегальной транспортировки в Россию газеты «Искра». В декабре 1901 года приехал в Москву, стал членом, а затем руководителем Московского комитета РСДРП и Северного бюро ЦК партии. В июне 1904 года опять был арестован и 16 месяцев находился в Таганской тюрьме. Убит черносотенцами в октябре 1905 года во время антиправительственной демонстрации.

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948) — выдающийся русский религиозный и политический философ. Дворянин, сын офицера-кавалергарда, учился в кадетском корпусе. В 1897 году за участие в студенческих беспорядках отчислен из Киевского университета и арестован, несколько лет находился в ссылке в Вологде. Во время ссылки перешел от марксизма к философии личности и свободы. В 1913 году за антицерковную статью в защиту афонских монахов был приговорен царским правительством к депортации в Сибирь, после Октябрьской революции основал «Вольную академию духовной культуры», но в 1922 году по политическим мотивам был выслан советскими властями из СССР. В эмиграции жил в Германии и во Франции, являлся одним из главных идеологов Русского студенческого христианского движения, много писал и печатался, активно участвовал в европейском философском процессе.

БЕРЕНШТАМ Владимир Вильямович (1870–1931) — российский адвокат и публицист. Дворянин, из семьи потомственных педагогов. Работал санитаром в Саратовской губернии во время эпидемии тифа и холеры. Побывал в ссылке, затем стал присяжным поверенным, практиковал в Санкт-Петербурге и в Москве. При большевиках недолго исполнял обязанности юрисконсульта в торгпредстве в Праге. Автор литературных очерков. Похоронен на Казачьем кладбище Александро-Невской лавры, на памятнике из красного гранита надпись: «Первый рабочий адвокат в России и политический защитник».

БОГДАНОВ (Малиновский) Александр Александрович (18731928) — социал-демократ, социолог, экономист, врач. Отбывал ссылку в Вологде в 1901–1903 годах за пропаганду среди московских рабочих. Участник III и V съездов РСДРП, член ЦК, организатор партийных школ в Болонье и на Капри. В 1907 году вместе с Лениным редактировал газету «Пролетарий», впоследствии стал лидером отзовистов-ультиматистов. В 1911 году отошел от политики, занялся наукой и предвосхитил некоторые положения кибернетики. После Октябрьской революции — один из организаторов и руководителей Пролеткульта, создатель и директор первого в мире Института переливания крови. Погиб, производя на себе медицинский опыт.

БРИЛЛИАНТ Дора Владимировна (Вульфовна) (1879–1909) — российская революционерка, член партии социалистов-революционеров и их боевой организации. Родилась в Херсоне в семье еврейских торговцев, училась на акушерских курсах. В партию эсеров вступила в 1902 году и вскоре стала членом боевой организации, возглавляемой Борисом Савинковым. С начала 1904 году работала в динамитной мастерской в Швейцарии, затем принимала непосредственное участие в убийствах министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича. В конце 1905 года во время облавы была арестована, за участие в терроре осуждена к лишению свободы и заключена в Петропавловскую крепость, где сошла с ума и скончалась в октябре 1909 года.

БРЯНЧАНИНОВ Анатолий Александрович (1839–1918) — действительный статский советник, писатель, черносотенец. Родился в Вологде в родовитой дворянской семье. Учился в Главном инженерном училище в Петербурге, служил в лейб-гвардии, с 1862 года — на гражданской службе (мировой посредник, мировой судья, непременный член присутствий по крестьянским делам, служащий Земельного банка), в 1884–1904 годах — непременный член Вологодского губернского присутствия. В 1859 году в «Русском инвалиде» напечатал первое произведение — очерк «Счастье в тумане», затем много публиковался в литературных журналах. Автор пьес, повестей и романов, в т. ч. книги «В годину лихолетья» (Харьков, 1913). Состоял в переписке с Тургеневым, который написал предисловие к его стихотворному переложению русских народных сказок.

ДЗЕРЖИНСКИЙ Феликс Эдмундович (1877–1926) — русский революционер и советский государственный деятель, основатель ВЧК. Сын мелкопоместного польского дворянина, гимназистом вступил в литовскую социал-демократическую организацию, вел пропаганду в кружках ремесленных и фабричных учеников. В 1897 году арестован и заключен в Ковенскую тюрьму, где пробыл почти год. В 1898 году выслан на три года под надзор полиции в Вятскую губернию, затем еще дальше на север, откуда бежал на лодке и пробрался в Вильно. Участвовал в работе I съезда социал-демократии королевства Польского и Литвы, в феврале 1900 года арестован и заключен в Варшавскую цитадель, позже в Седлецкую тюрьму. В январе 1902 года выслан на пять лет в Вилюйск, но по пути опять бежал и эмигрировал. Во время Русско-японской войны организовывал в Польше бунты рабочих и диверсии, в июле 1905 года вновь арестован, но в октябре освобожден по амнистии. В дальнейшем стал представителем польских социал-демократов в военно-революционной организации РСДРП и неоднократно арестовывался, а в 1909 году приговорен к лишению всех прав состояния и пожизненному поселению в Сибири, откуда снова бежал на остров Капри. В 1910 году вернулся, продолжил революционную деятельность в Польше, опять был арестован и осужден к отбыванию каторги. После Февральской революции вел активную подготовку большевистского переворота, во время которого руководил захватом Главпочтамта и телеграфа. После октября 1917 года являлся наркомом обороны, затем возглавил ВЧК (с 1922 года — ГПУ). В качестве председателя ВЧК проводил жестокую политику репрессий против противников большевистского режима, был инициатором массового террора, провокаций, института заложников и т. п. Помимо руководства ВЧК занимал, иногда одновременно, целый ряд высоких и ответственных постов в партии и советском правительстве. С февраля 1924 года — председатель ВСНХ СССР. Скончался от сердечного приступа, похоронен в Москве у кремлевской стены.

ДЕНИКИН Антон Иванович (1872–1947) — русский военачальник, герой Русско-японской и Первой мировой войн, генерал-лейтенант Генерального штаба (1916), один из главных руководителей белого движения в годы Гражданской войны. Из семьи крепостного крестьянина, дослужившегося до звания майора пограничной стражи. В связи с тяжелым материальным положением семьи с 13 лет подрабатывал репетиторством, за успехи в учебе получал казенное содержание. В 1890 году после окончания реального училища был зачислен вольноопределяющимся в 1-й стрелковый полк, окончил Киевское юнкерское училище и в 1892 году был произведен в подпоручики. В 1899 году успешно окончил курс Академии Генерального штаба, однако не был причислен к Генеральному штабу «за характер». За отличия в Русско-японской войне был произведен в полковники, награжден орденами Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантами и Святой Анны 2-й степени с мечами. Первую мировую войну встретил в чине генерал-майора, был ранен, неоднократно получал награды за личную храбрость и умелое руководство своей Железной бригадой, преобразованной затем в дивизию. Февральскую революцию встретил, командуя корпусом на Румынском фронте, в звании генерал-лейтенанта, недолго исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, после чего был перемещен на должность командующего армиями Западного, а затем Юго-Западного фронта. В августе 1917 года был арестован за поддержку «корниловского мятежа», затем перебрался в Новочеркасск, где принял участие в создании Добровольческой армии. С января 1919 года по апрель 1920-го — во главе Вооруженных сил Юга России. В эмиграции оставался убежденным противником советского строя, однако призывал эмигрантов не поддерживать Германию в войне с СССР. Талантливый литератор, автор очерков, повестей и рассказов на тему армейского быта (под псевдонимом) и неоконченных мемуаров.

ЕЛИЗАВЕТА ФЕДОРОВНА (1864–1918) — при рождении Елизавета Александра Луиза Алиса, принцесса Гессен-Дармштадтская, в супружестве — великая княгиня царствующего дома Романовых. Основательница Елисаветинского благотворительного общества и Марфо-Мариинской обители в Москве (на средства от продажи личных драгоценностей). Активная деятельница Красного Креста, почетный член Императорской Казанской духовной академии. С началом Русско-японской войны организовала Особый комитет помощи воинам. После гибели великого князя Сергея Александровича от рук террориста заменила мужа на посту председателя Императорского Православного Палестинского общества и исполняла эту должность с 1905-го по 1917 годы. В обители вела подвижническую жизнь сестры милосердия, во время Первой мировой войны оказывала помощь раненым и военнопленным. В октябре 1917 года отказалась бежать из России, была заключена под стражу и вывезена из Москвы. В ночь на 5 (18) июля 1918 года убита большевиками (живой сброшена в шахту). Тело великой княгини вывезено из России при отступлении Белой армии и похоронено в Иерусалиме. Прославлена в лике святых Русской православной церкви в 1992 года, посмертно реабилитирована Генеральной прокуратурой в 2009 году.

ЖДАНОВ Владимир Анатольевич (1869–1932) — российский адвокат и общественный деятель. Дворянин, сын мирового посредника. Учился в Московском и Петербургском университетах, степень кандидата прав получил в Юрьеве (ныне Тарту). В студенческие годы увлекся революционно-демократическим движением, вступил в партию «Народного права», затем примкнул к большевикам. Впервые был арестован в 1895 году, затем сослан в Вологду. После возвращения из ссылки в качестве присяжного поверенного на судебных процессах защищал террористов Каляева и Савинкова, участников Пресненского вооруженного восстания и других. В 1907 году сам был осужден на 4 года каторги за активную революционную деятельность, полностью отбыл срок и до 1917 года находился на поселении в Чите, занимаясь «подпольной адвокатурой». После Февральской революции вошел в состав Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений царского режима, исполнял обязанности военного комиссара при главнокомандующем армиями Западного фронта — до того момента, когда в первый раз был арестован большевиками. Осуществлял в суде защиту бывшего начальника морских сил Балтийского флота А. М. Щастного (1918) и видных членов партии правых эсеров (1922), в связи с чем был опять арестован ГПУ и административно выслан в Рыбинск. После возвращения из ссылки в 1929 году получил назначение на работу в юридической консультации при редакции «Крестьянской газеты». Умер своей смертью; в 2000 году посмертно признан необоснованно репрессированным по политическим мотивам.

ИЛЛЮСТРОВ Иакинф Иванович (1845–1917) — военный юрист, генерал от инфантерии, председатель Главного военного суда, исследователь русских пословиц и поговорок. Родился в духовной семье в Пензенской губернии. Окончил духовную семинарию, затем поступил на военную службу, пройдя курс 2-го военного Константиновского училища и Военно-юридической академии. Служил в военно-следственных и военно-судебных органах, стал действительным членом Московского юридического общества. Исполнял должности судьи и председателя (с 1905 года) Московского военно-окружного суда, судьи и председателя (с 1911 года) Главного военного суда. Вышел в отставку с мундиром и пенсией в 1912 году; обстоятельства гибели не установлены. Помимо служебной деятельности известен своим многолетним трудом по собиранию, публикации и изучению русских народных пословиц и поговорок («Юридические пословицы и поговорки русского народа» (1885), «Сборник российских пословиц и поговорок» (1904, 1910, 1915)), получившим высокую оценку Л. Н. Толстого.

КАЛАГАСТОВ Александр Григорьевич (1831 —?) — вахмистр Вологодского губернского жандармского управления. Из крестьян Вологодского уезда. Службу начал в 1855 году в Павловском лейб-гвардейском полку, с 1860 года — в Вологодской жандармской команде.

КАЛЯЕВ Иван Платонович (1877–1905) — социалист-революционер, поэт и террорист. Из семьи околоточного надзирателя, выходца из крепостных. Учился в гимназии, был студентом Московского, затем Петербургского университетов. Вступил в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и в 1899 года за участие в студенческой забастовке выслан в Екатеринослав. После возвращения из ссылки и полученного отказа в восстановлении на учебе в 1902 году поехал учиться в Германию, но за перевозку запрещенной литературы был выдан России как социалист. После трехмесячного заключения в Варшаве был выслан в Ярославль, в 1903 году выехал в Женеву, где вступил в Боевую организацию эсеров. В 1904 году вернулся в Петербург и участвовал в убийстве министра внутренних дел Плеве. В 1905 году лично привел в исполнение приговор, вынесенный московскому генерал-губернатору, великому князю Сергею Александровичу, дяде Николая II. Повешен в Шлиссельбургской крепости.

КЕРЕНСКИЙ Александр Федорович (1881–1970) — российский политический и общественный деятель, юрист, масон, министр-председатель Временного правительства. В 1899 году с золотой медалью окончил Ташкентскую гимназию и поступил на юридический факультет Петербургского университета. В 1905–1906 годах был арестован по обвинению в принадлежности к Боевой дружине эсеров, провел несколько месяцев в «Крестах» и отправлен в ссылку. В качестве помощника присяжного поверенного, а с конца 1909 года — в качестве присяжного поверенного участвовал в ряде крупных политических процессов, в 1912 году возглавил комиссию Государственной думы по расследованию расстрела рабочих на Ленских золотых приисках. Был избран в состав IV Государственной думы от фракции «трудовиков», приобрел славу одного из лучших ораторов левого крыла, входил в бюджетную комиссию. В 1914 года по «Делу 25 адвокатов» за оскорбление Киевской судебной палаты был приговорен к 8-месячному тюремному заключению, замененному по кассационной жалобе на запрет заниматься адвокатской практикой на тот же срок. Активный и деятельный участник Февральской революции 1917 года, после вступления в партию эсеров занимал посты министра юстиции, военного и морского министра во Временном правительстве, а затем, с июля по октябрь 1917 года, возглавил Временное правительство, оставаясь верховным главнокомандующим. Бежал из Петрограда от большевиков, с июня 1918 года — в эмиграции, в 1939 году женился на бывшей австралийской журналистке Лидии Тритон, и когда Гитлер оккупировал Францию, бежал в США. В 1968 году попытался получить разрешение на приезд в СССР, однако переговоры с советским правительством ничем не закончились. Умер от рака в Нью-Йорке, и местная Русская православная церковь отказалась отпевать его, сочтя виновником падения России.

КЛИМОВИЧ Евгений Константинович (1871–1930 (1932)) — генерал-лейтенант, участник Первой мировой и Гражданской войн, бело-эмигрант. Из дворян, окончил Полоцкий кадетский корпус и Павловское училище. С 1898 года перешел на службу в жандармерию, в 1906–1908 годах занимал ответственные полицейские должности в Москве. В 1916 году стал директором Департамента полиции, затем сенатором. После ареста в 1917 года бежал на юг, служил в белой армии, в начале мая 1920 года был назначен начальником Особого отдела (контрразведка) штаба Врангеля и помощником начальника гражданского управления, а затем получил под командование всю государственную стражу юга России. После эвакуации из Крыма проживал в Белграде, где и скончался.

КУДРЯВЫЙ Виктор Андреевич (1859–1919) — общественный и государственный деятель. Из дворян, в 1885 году окончил юридический факультет Петербургского университета, в 1888 году за антиправительственную деятельность выслан в Вологодскую губ. В 1891–1900 годах — председатель Грязовецкой уездной, в 1900–1907 годах — Вологодской губернской земских управ. Один из организаторов Вологодской группы кадетов. После Февральской революции председатель Вологодского губернского временного комитета, в 1917–1918 годах — губернский комиссар Временного правительства. Умер от оспы.

КРЫЛЕНКО Николай Васильевич (1885–1938) — советский государственный и партийный деятель, партийная кличка «Абрам». Окончил классическую гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета. Член партии большевиков с декабря 1904 года, активно участвовал в революционном студенческом движении. С 1906 года — на нелегальном положении, был арестован и предан военно-окружному суду, но оправдан. Затем еще несколько раз арестовывался, побывал в эмиграции и в ссылке. Отбывал в 1912–1913 годах воинскую повинность в 69-м Рязанском полку вольноопределяющимся, в 1915 году попал в тюрьму как уклоняющийся от службы офицер и был отправлен в действующую армию, где получил чин прапорщика и служил офицером службы связи в 13-м Финляндском стрелковом полку. После Февральской революции был избран председателем сначала полкового, затем дивизионного и армейского комитетов 11-й армии. В июле 1917 года арестован по обвинению в государственной измене, но освобожден по приказу военного министра. Уже 12 ноября 1917 года назначен Верховным Главнокомандующим всеми вооруженными силами. Впоследствии занимал посты члена коллегии Наркомата юстиции РСФСР, председателя Революционного (Верховного) трибунала, заведующего управлением охоты, члена коллегии Наркомата земледелия РСФСР, заместителя Наркома юстиции РСФСР, старшего помощника прокурора РСФСР, прокурора РСФСР, народного комиссара юстиции РСФСР и СССР. Увлекался языком эсперанто, альпинизмом и шахматами, руководил соответствующими спортивными обществами. В 1938 году снят со всех постов, исключен из ВКП(б), арестован и расстрелян. Впоследствии реабилитирован.

КУРСКИЙ Дмитрий Иванович (1874–1932) — первый советский прокурор, народный комиссар юстиции РСФСР, прокурор РСФСР. Родился в семье железнодорожного инженера-технолога в Киеве, в 1900 году окончил юридический факультет Московского университета. В 1904 году вступил в РСДРП, член Бутырского райкома РСДРП, активный участник Декабрьского вооруженного восстания в Москве. В 1909 году был арестован, но вскоре освобожден. Участник Первой мировой войны, прапорщик, с мая по август 1917 года — председатель Совета солдатских депутатов 4-й армии на Румынском фронте, делегат I Всероссийского съезда Советов, затем член Военно-революционного комитета в Одессе. После октября 1917 года — комиссар Всероглавштаба и Полевого штаба Реввоенсовета республики; вместе с Дзержинским и Сталиным входил в состав комиссии по организации в Советской России разведывательных органов. В период с 1918-го по 1928-й годы нарком юстиции РСФСР и одновременно первый советский прокурор, член Президиума ВЦИК, делегат партийных съездов, председатель Центральной ревизионной комиссии ВКП(б), член ЦКК ВКП(б). Возглавлял Институт советского права, участвовал в создании первых советских законов и кодифицированных актов. В 1928–1932 годах посол СССР в Италии. Покончил с собой в Москве.

ЛУНАЧАРСКИЙ Анатолий Васильевич (1875–1933) — русский революционер, советский общественный и политический деятель, литератор. Дворянин, еще в гимназии примкнул к марксистам и вел пропаганду среди рабочих. Окончил университет в Швейцарии, после возвращения из-за границы включился в нелегальную революционную деятельность, несколько раз подвергался арестам, тюремному заключению и ссылкам. В 1904 году примкнул к большевикам, стал видным пропагандистом, участвовал в партийных съездах и конгрессах Интернационала. После февраля 1917 году избран делегатом Первого Всероссийского съезда Советов, затем арестован Временным правительством по обвинению в государственной измене. После Октябрьской революции стал наркомом просвещения и занимал этот пост до 1929 года, внеся значительный вклад в социалистическую культуру, образование, издательское дело и театральное искусство. Драматург, талантливый литературовед. В период Гражданской войны выезжал в прифронтовые области в качестве представителя Реввоенсовета, был одним из государственных обвинителей на процессе эсеров в 1922 году и сторонником перевода русского языка на латиницу. В начале 1930-х стал академиком АН СССР, директором НИИ литературы и искусства, одним из редакторов Литературной энциклопедии, затем был направлен на дипломатическую работу.

МАНДЕЛЬШТАМ Моисей Лейбович (Михаил Львович) (18661939) — адвокат, писатель и участник революционного движения в России. Родился в Казани в семье врача. В 1883 году поступил на юридический факультет Петербургского университета, познакомился с А. И. Ульяновым и за участие в студенческих волнениях в 1886 году был выслан на родину, где руководил студенческими кружками. Сдал экзамены на звание кандидата права в Казанском университете, но почти сразу был выслан в Симбирск с запрещением проживать в университетских городах. Однако уже в 1891 году стал магистрантом политической экономии университета. В числе его слушателей на нелегальных марксистских собраниях был Владимир Ульянов. В 1902 году стал присяжным поверенным, практиковал в Москве с 1903 года. Известен защитой обвиняемых по политическим делам. С октября 1905 года — член ЦК конституционно-демократической партии. После 1917 года покинул Россию, жил в эмиграции, но вернулся, и в 1928 году был принят в Московскую губернскую коллегию защитников. Спустя 10 лет был арестован и в 1939 году умер в Бутырской тюрьме «от упадка сердечной деятельности». Полностью реабилитирован в 1990 году.

МАНЬКОВСКИЙ Николай Петрович (1843 —?) — полковник. Из дворян Новгородской губернии. В 1896–1902 годах — начальник Вологодского губернского жандармского управления.

МУРАВЬЕВ Николай Константинович (1870–1936) — присяжный поверенный при Московской судебной палате, выдающийся адвокат, общественный деятель. Из дворян; получил сначала медицинское, а затем юридическое образование. Ни в каких политических партиях не состоял, но часто и успешно выступал защитником на громких политических процессах. Составил завещание Л. Н. Толстого. В 1917 году возглавил Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, в 1918–1921 годах возглавлял Политический Красный Крест. После Октябрьской революции продолжил адвокатскую практику, за активную и принципиальную позицию на процессах был арестован и отправлен в ссылку. С 1930 года отчислен из коллегии защитников и отправлен на персональную пенсию.

МУРАВЬЕВ Николай Леонидович (1866–1940) — граф, тайный советник и егермейстер. Служил вице-губернатором в Томске, Вологде, Симферополе, Рязани. В 1908–1913 годах полтавский, а в 1913–1916 годах московский губернатор, с 1916 года — сенатор.

ПОКРОВСКИЙ Михаил Николаевич (1868–1932) — видный русский историк-марксист, советский политический деятель. Родился в семье статского советника, окончил с золотой медалью Вторую Московскую гимназию (1887), окончил историко-филологический факультет Императорского Московского университета (1891) с дипломом первой степени. В 1902 году примкнул к т. н. «легальным марксистам», член РСДРП с апреля 1905 года. Накануне Первой русской революции познакомился и сблизился с социал-демократами, входил в состав лекторской группы Московского комитета РСДРП, собиравшейся в доме В. А. Жданова. В 1908–1917 годах жил в эмиграции. Активно участвовал в Февральской и Октябрьской революциях, затем до конца жизни занимал пост заместителя наркома просвещения РСФСР. Неоднократно избирался в состав ВЦИК и ЦИК СССР. Академик Белорусской АН (1928), АН СССР (1929).

РЕМИЗОВ Алексей Михайлович (1877–1957) — русский писатель, один из наиболее ярких стилистов в русской литературе. Произошел из купеческой семьи, окончил Московское Александровское коммерческое училище и поступил на физико-математический факультет Московского университета. По ошибке был арестован за сопротивление полиции во время демонстрации и сослан на север. Первая публикация состоялась в 1902 году в вологодской газете «Курьер», но активную литературную деятельность начал после возвращения из ссылки в 1905 году. Сразу был причислен к символистам и модернистам. По политическим взглядам был близок к кругам эсеров, до 1921 года оставался в России, а затем эмигрировал. В конце жизни получил советское гражданство. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

РОЖКОВ Николай Александрович (1868–1927) — русский историк, экономист и политический деятель, член РСДРП с 1905 года, являлся членом Московского, затем Петербургского комитета большевиков. Сотрудник ряда большевистских изданий, активный участник вооруженного восстания в Москве. С августа 1917 года член ЦК партии меньшевиков, с мая по июль 1917 года товарищ министра Временного правительства, автор ряда трудов по русской истории, экономике сельского хозяйства России, экономической и социальной истории. В марте 1921 года был арестован и помещен в Петропавловскую крепость, вскоре выпущен, но вновь арестован в 1922 году по списку членов Объединенного совета профессоров Петрограда. Политбюро ЦК РКП(б) постановило выслать ученого за границу. Однако, учитывая его заявление о выходе из партии меньшевиков и согласие сотрудничать с советской властью, это решение по предложению Ленина заменили ссылкой во Псков. До самой смерти преподавал, вел научную деятельность, в 1926 году был назначен директором Государственного исторического музея.

САВИНКОВ Борис Викторович (1879–1925) — писатель, террорист, русский политический деятель. Из дворян, учился в Петербургском университете, откуда был отчислен за участие в студенческих беспорядках. Впервые арестован в 1897 году в Варшаве, затем еще несколько раз подвергался арестам, тюремному заключению и ссылкам за революционную деятельность, осуществление террористических актов и руководство Боевой организацией эсеров. Был приговорен к смертной казни, однако бежал из-под стражи и скрывался в эмиграции. С началом Первой мировой войны добровольно записался во французскую армию, после Февральской революции вернулся в Россию и занимал высокие посты во Временном правительстве. В период Гражданской войны и после нее вел непримиримую борьбу с большевиками, считался одним из лидеров Белого движения до тех пор, пока ОГПУ не заманило его в СССР. Погиб на Лубянке при странных обстоятельствах. Талантливый литератор, автор нескольких остросюжетных романов и поэтического сборника.

ТРОЦКИЙ (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — деятель международного рабочего и коммунистического движения, идеолог троцкизма (одного из течений марксизма). Из семьи зажиточных еврейских колонистов-землевладельцев. С отличием по всем дисциплинам окончил училище Святого Павла в Одессе. В революционном движении с 1896 года, при царском режиме неоднократно подвергался арестам и тюремному заключению, дважды побывал в ссылке, несколько лет провел в эмиграции. В 1905 году был лишен всех гражданских прав. Один из организаторов октябрьского переворота, один из создателей Красной армии, один из основателей и идеологов Коминтерна, член Исполкома Коминтерна. После октября 1917 года занимал посты наркома по иностранным делам, наркома по военным и морским делам, председателя Реввоенсовета РСФСР и СССР, члена Политбюро ВКП(б). В 1927 году снят со всех постов, отправлен в ссылку, затем выслан за пределы СССР. В 1932 году лишен советского гражданства. Создатель и главный теоретик Четвертого интернационала (1939). Смертельно ранен агентом НКВД.

ФИЛОНЕНКО Максимилиан Максимилианович (1885–1960) — юрист, масон, русский политический деятель. До 1914 года состоял в коллегии присяжных поверенных, затем стал подпоручиком лейб-гвардии Гренадерского полка. Член партии эсеров, после Февральской революции — комиссар 8-й армии, которой командовал генерал Корнилов, с июля 1917 года — комиссар при ставке Верховного Главнокомандующего. После октября 1917 года — участник подпольных антибольшевистских организаций, организатор ряда террористических актов. Во время Гражданской войны был членом городской думы Архангельска, в эмиграции с 1919 года. Жил в Париже, занимался адвокатской практикой, с июля 1933 года — профессор кафедры римского права Брюссельского университета. 22 июня 1941 года арестован немецкими оккупационными властями, содержался в лагере Компьень. Офицер ордена Почетного легиона. Награжден медалью за участие в движении Сопротивления. После Второй мировой войны — член общества советских патриотов, работал военным корреспондентом на Корейской войне, чудом выжил в авиакатастрофе.

ЩАСТНЫЙ Алексей Михайлович (1881–1918) — русский военный моряк, дворянин и патриот. Окончил Владимирский Киевский кадетский корпус, Морской корпус (вторым в выпуске), Минный офицерский класс. Участник Русско-японской войны. Первую мировую войну встретил на Балтийском флоте в должности старшего офицера линкора «Полтава». С мая 1917 года — флаг-капитан по распорядительной части штаба командующего флотом Балтийского моря, с июля — капитан 1-го ранга. За боевые отличия награжден орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, орденами Святого Станислава 2-й степени и Святой Анны 2-й степени с мечами. В апреле 1917 года был назначен начальником Морских сил Балтийского моря, с января 1918 года фактически командовал Балтийским флотом, в феврале 1918 года руководил героическим «Ледовым походом» — эвакуацией кораблей из Ревеля и Гельсингфорса, что спасло флот от захвата немецкими войсками. Вскоре арестован, судим Революционным трибуналом, приговорен к расстрелу и казнен. Реабилитирован в 1995 году.

ЩЕГОЛЕВ Павел Елисеевич (1877–1931) — историк литературы и общественного движения, пушкинист. Учился на факультете восточных языков и на историко-филологическом факультете Петербургского университета, в 1899 году исключен за участие в организации студенческого и рабочего движения, выслан в Вологодскую губернию. После возвращения из ссылки закончил учебу в университете, издавал историко-революционные журналы «Былое» и «Минувшие годы», опубликовал воспоминания декабристов. После Февральской революции — член Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, разбирал архивы Департамента полиции. После октября 1917 года — один из организаторов Петроградского историко-революционного архива и Государственного архивного фонда, участвовал в создании Музея революции. Один из крупнейших биографов А. С. Пушкина, автор документального исследования «Дуэль и смерть Пушкина», ряда научных исследований о декабристах и пьесы «Заговор императрицы» (в соавторстве с А. Н. Толстым). Вместе с А. Н. Толстым в 1927 году также изготовил для большевиков подложный «Дневник Вырубовой».

Примечания

1

Воинское звание унтер-офицерского состава в царской русской армии (кавалерия, казачьи войска, Отдельный корпус жандармов) — здесь и далее примечания автора.

2

В настоящее время — город Тарту, Эстония.

3

Императорский Орден Святой Анны — самый младший офицерский орден, причисленный к государственным наградам Российской империи. Низшая, 4-я степень предназначалась для награждения только за боевые заслуги.

4

Начес (англ.).

5

Приблизительно три шага.

6

Партийный псевдоним «Н. Ленин» постоянно использовался В. И. Ульяновым с 1901 года. Также в разное время и при разных обстоятельствах имели место псевдонимы «В. Ильин», «В. Фрей», «Ив. Петров», «К. Тулин», «Карпов» и др.

7

17 октября 1905 года царь Николай II подписал Манифест о даровании политических свобод и о созыве законодательной Думы.

8

Кроме того, в состав Государственной думы Российской империи I созыва входили 6 священников, 39 адвокатов и 11 журналистов.

9

До 1917 г. каждый юрист, вступая в корпорацию присяжных поверенных, давал соответствующую присягу, или «Клятвенное обещание».

10

В дореволюционной русской армии к подполковникам было принято обращаться на звание выше. К моменту описываемых событий Е. К. Климович уже получил назначение на вышестоящую полицейскую должность, став помощником московского градоначальника.

11

Символ смерти и одновременно бесстрашия перед ее лицом — нашивка с черепом и костями, которую носил в 1917 году личный состав добровольческих ударных частей, верных Временному правительству.

12

По распоряжению Совнаркома 12 марта 1918 года столица Советской России была перенесена из Петрограда в Москву.

13

Например, 19 января 1919 года в Сокольниках потерпевшим стал сам Председатель Совнаркома В. И. Ульянов-Ленин, у которого бандиты отняли автомобиль, бельгийский браунинг, часы и документы.

14

Американская администрация помощи (American Relief Administration) — негосударственная общественно-религиозная организация в США, первоначально созданная для противодействия продвижению большевизма в странах Европы. Получила мировую известность благодаря помощи Советской России в ликвидации голода 1921–1923 годов, когда по линии АРА было поставлено продовольствия на сумму более 42 млн долларов. В разные месяцы 1922 года АРА на территории РСФСР кормила и спасала от голодной смерти от 7 до 10 млн человек.

15

Согласно опубликованным сведениям, всего было изъято церковных ценностей на 2,5 млрд золотых рублей. Из этих средств, даже по официальным данным, лишь примерно 1 млн рублей оказался потрачен на закупку продовольствия для голодающих Поволжья и других губерний.

16

К моменту премьерного показа пьесы в Петрограде в январе 1922 года Гумилев уже был расстрелян.

17

На заседании комиссии под председательством Ф. Э. Дзержинского 31 августа 1922 года по различным причинам было решено отменить административную высылку из Петрограда и Москвы в отношении 28 человек.

Content

Никита Филатов
Адвокат революции

Пролог Вологодская ссылка, 1902 год

Часть первая

Глава первая Санкт-Петербург, 1905 год

Глава вторая Москва, 1906 год

Глава третья Москва, 1907 год

Часть вторая

Глава первая Минск, 1917 год

Глава вторая Москва, 1918 год

Глава третья Петроград, 1922 год

Эпилог Малаховка, 1929 год

Историко-биографический указатель

Примечания