Джеймс Ганн

Бессмертные. Сборник

James Gunn

THE IMMORTALS

THE MAN WHO INVENTED TOMORROW

FUTURE IMPERFECT

THE WITCHING HOUR

© James Gunn, 1964, 1970, 2000, 2004, 2014

© Перевод. Н. Виленская, 2020

© Перевод. И. Меньшакова, 2020

© Школа перевода Баканова, 2020

© Перевод. О. Корчевская, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Бессмертные

Посвящается Ричарду

Предисловие

Идеи рассказов приходят неожиданно и так же неожиданно получают развитие, а иногда обретают и собственную жизнь.

Идея «Бессмертных» пришла ко мне, когда я второй раз устроился писателем на полный рабочий день. В первый раз, в 1948–1949 годах, я протянул всего двенадцать месяцев и оставил идею писать для театра, а затем и для радио. Я продал несколько историй (первые десять под псевдонимом Эдвин Джеймс), но этого не хватало, чтобы сводить концы с концами. Тогда я решил вернуться в Университет Канзаса и получить степень магистра филологических наук. Два года спустя я устроился редактором в Западную компанию печати и литографии в Расине, штат Висконсин. Она выпускала книги в мягкой обложке и комиксы Диснея по заказу издательства «Делл», а также серию «Маленькие золотые книги» по заказу издательства «Саймон и Шустер». Предполагалось, что я разработаю оригинальную серию научной фантастики. Но когда я побывал на первой в своей жизни Всемирной конвенции научной фантастики (и на пятой конвенции вообще) в Чикаго в 1952 году, а затем узнал, что мой агент, Фред Пол, продал четыре моих рассказа, я снова решил начать писать на постоянной основе.

Где-то в середине этого периода, продлившегося около двух с половиной лет, ко мне и пришла идея «Бессмертных». Привлекательность научной фантастики состоит в поиске удивительного, во всех этих «а что, если?..». Однажды и я начал задумываться, что бы случилось, если бы человечество достигло бессмертия? Этот вопрос стал отправной точкой, с которой и начался мой поиск, оформившийся потом в ряд историй. Я обнаружил, что некоторые создания никогда не умирают естественной смертью. Из другого источника я вынес идею о том, что люди стареют из-за неэффективной работы кровеносной системы; она не обеспечивает клетки необходимым питанием и не удаляет побочные продукты окисления. Что бы случилось, если бы появился человек с более совершенной кровеносной системой? И что, если бы это улучшение передавалось путем переливания крови? И что, если бы омолаживающая клетки сила находилась в протеине крови, таком как гамма-глобулин, который вводится людям для обеспечения приобретенного иммунитета к инфекциям (например, беременным женщинам, чтобы они не заразились краснухой). Тогда и омоложение носило бы лишь временный характер и длилось всего 30–45 дней, как и приобретенный иммунитет, данный гамма-глобулином. Именно эти «а что, если?..» стали причиной создания этой истории.

Я сел и написал «Молодую кровь», которую мой агент отправил Джону Кэмпбеллу, редактору журнала «Поразительная научная фантастика». Рассказ был опубликован в ноябрьском номере 1955 года. К тому времени я уже закончил вторую историю в серии, «Донора», но Кэмпбелла больше не интересовали рассказы про бессмертную кровь, поэтому я продал его журналу «Невероятные истории»; предполагалось, что он выйдет в зимнем выпуске 1955 года, но осенний выпуск стал последним («Невероятные истории» не единственный журнал, которому я помог скончаться). Я перепродал его «Фантастическим выдуманным историям», в ноябрьском выпуске которых он и появился в 1960 году.

К моменту публикации «Молодой крови» я перевез семью из Канзас-Сити назад, в Лоуренс, штат Канзас, и был приглашен читать пару курсов по литературной композиции. Еще до окончания семестра меня пригласили на пост редактора университетского «Журнала выпускника». Мне удалось договориться о том, что работать я буду только три недели в месяц и получу месяц отпуска летом. Таким образом, у меня было время писать. В первое лето я написал «Студента». Боб Миллс опубликовал его в июльском номере «Захватывающей научной фантастики», в 1957 году, под названием «Не самый злейший враг». На следующее лето я написал «Лики бессмертия», опубликованные Фредом Полом в четвертом номере «Звездной фантастики» в 1958 году.

К этому времени издательский дом «Бантам Букз» запустил собственную серию научной фантастики. Я продал им романы «Станция в космосе» и «Создатели радости». Третьей книгой, которую взял Дик Робертс, были «Бессмертные». Роман был опубликован в 1962 году.

На другом конце страны Роберт Шпехт, будущий сценарист, работал в отделении «Бантам Букз» в Лос-Анджелесе. Каждый месяц с Восточного побережья присылали пачку книг в мягкой обложке; однажды Шпехт выбрал «Бессмертных», чтобы прочитать дома. Позже он говорил мне, что сразу же решил сделать из этой книги сценарий фильма.

Четыре года спустя, будучи редактором сценарного отдела у Эверетта Чэмберса в телесериале «Пейтон Плейс», Шпехт убедил его совместно приобрести права на создание фильма и телесериала по «Бессмертным». Они связались с моим агентом, к тому моменту им был Гарри Альтшулер (Фред Пол ушел из агентского бизнеса). Мы заключили контракт на два года с фиксированными выплатами каждые шесть месяцев. Я получил три чека, но четвертого так и не дождался. Я написал Бобу Шпехту, и он сообщил, что Чэмберс отказался от проекта. Шпехт безуспешно предлагал роман каждому продюсеру, режиссеру и ведущему актеру в Голливуде, однако теперь появились новые перспективы. Мы заключили новый контракт, который – ко всеобщему удивлению – действительно стал началом фильма.

В Эй-би-си решили снимать собственные телефильмы, вместо того чтобы брать их в прокат у Голливуда. Показывать их собирались в передаче «Телефильм недели на Эй-би-си». Внезапно возник спрос на сценарии телефильмов, и Боб Шпехт продал сценарий «Бессмертных» компании «Парамаунт». Фильм был снят весной 1969 года под названием «Бессмертный», с актерами Кристофером Джорджем, Барри Салливаном, Ральфом Беллами, Кэрол Линли и Джессикой Уолтер. Режиссером стал Джозеф Сарджент. Фильм вышел на экраны в следующем сентябре. Предполагалось, что он станет первым фильмом в новой серии Эй-би-си, но в последний момент его заменили на «Семеро в темноте» с Милтоном Берлом. Возможно, его решили приберечь на сладкое.

Фильм, очевидно, оценили хорошо («Он был четвертым в рейтинге Нильсена по 80 городам», – как-то сказал мне Боб), хотя, для большей уверенности в успехе, фокус сместился с изменений в обществе на историю преследования Кристофера Джорджа богатыми стариками, жаждавшими его крови. На следующий год Эй-би-си запланировала выпуск сериала – каждая серия длилась по часу – под тем же названием, «Бессмертный». В сериале из фильма остался только Кристофер Джордж (Боба Шпехта даже не рассматривали на роль редактора сценария), к тому же Эй-би-си решила сделать его приключенческим, а не фантастическим. Но я в это не вникал.

Тем временем Боб Шпехт позвонил и сказал, что Эй-би-си хочет, чтобы по сценарию написали книгу для рекламы сериала. Мне предложили третью часть от роялти, и я дал добро. И в последнюю минуту мне позвонили из «Бантам» и сказали, что не могут найти подходящего для переложения писателя, поэтому я все написал сам. Наверное, это единственный случай, когда автор романа, по которому снят фильм, участвует в беллетризации сценария в качестве писателя (наш начальник отдела особо ценных коллекций назвал это «изощренно жестоким наказанием»). Утешает лишь то, что это были легкие деньги: я написал все за шесть дней, чтобы книгу можно было выпустить до начала сериала в сентябре 1970 года.

О’кей, перенесемся на 25 лет вперед. За эти годы тоже произошло кое-что интересное: в «Бантам Букз» переиздали роман в 1968 году, а в «Покет Букз» – в 1979-м, его перевели на итальянский, японский, немецкий, португальский и французский, переиздали в Британии. А затем, в середине 1990-х, мне позвонила женщина, сказавшая, что выступает от лица кинокомпании «Дисней» и ищет владельца прав на художественный фильм «Бессмертные».

– Вы нашли его, – сказал я.

Еще в 1968 году студия «Парамаунт», перекупая контракт у Боба Шпехта, предпочла купить только права на телефильм, не желая тратиться на более дорогие права на художественный фильм.

Затем начались голливудские мытарства (которые Вонда Нил Макинтайр описала как «истерический энтузиазм с последующим полным молчанием»). «Тачстоун Пикчерз», дочерняя компания «Диснея», захотела снять художественный фильм («Мы думаем, это будет блокбастер с какой-нибудь звездой и именитым режиссером, например с Сидни Поллаком или Джеймсом Кэмероном», – сказал мне президент «Тачстоун», когда я был у него со своим агентом, Доррис Халси). Но того, кто заинтересовался этим проектом, похоже, уволили, и «Дисней» не продлил со мной контракт. Тем не менее еще до того, как истек контракт с «Диснеем», другого продюсера заинтересовали права на фильм (говорят, о нем продюсеру шепнул сценарист, которого «Тачстоун» попросила предложить «передачу» фильма), и он перекупил права на тех же условиях. Но затем и он не продлил контракт. Третий, а следом за ним и четвертый продюсеры, заключив контракт, не достигли успеха. Теперь права на художественный фильм по этому роману принадлежат «Уорнер Бразерс».

Пока вокруг прав на фильм закрутилась эта чехарда, я продал права на переиздание «Покет Букз» и по просьбе редактора немного освежил материал, в том числе добавив новую часть из 20 000 слов в середине. Президент «Тачстоун» заметил (довольно проницательно, как мне показалось), что это и правда история доктора, поэтому в середине появилось описание поисков «эликсира жизни» доктором Расселом Пирсом.

Люди всё еще не нашли способ стать бессмертными, хотя недавно в «Нью-Йорк таймс» появилась статья, в которой предполагалось, что около 2200 человек, вероятно, могут прожить 600 лет. Ну а пока наш единственный путь к бессмертию – это наше потомство и книги.

Джеймс Ганн

Лоуренс, Канзас

Часть первая

Молодая кровь

Ворвется свет туда, где солнца нет;

Где море не шумит, но волны сердца

Плещут яро.

Ворвется свет туда, где солнца нет

И власти нет у смерти над живущим.

Дилан Томас

Молодой человек развалился на откидывающемся больничном кресле, положив левую руку, загорелую и мускулистую, на столик, стоящий рядом. Широкая плоская лента сфигмоманометра туго обхватывала его предплечье, а сгиб локтя, с узором голубоватых вен, был обработан спиртом и бетадином.

Его глаза следили за специалистом по забору крови, деловито снующей по кабинету. Ее действия были такими же аккуратными, как и ее до хруста накрахмаленный халат.

Она открыла левую дверцу огромного холодильника и достала со второй полки сдвоенный пластиковый пакет, отделения которого соединялись трубкой. На нижнем крае было отверстие, за которое пакет можно было повесить на стойку капельницы. Пакет был пустой, плоский и мятый. К нему с помощью длинной прозрачной пластиковой трубки крепилась игла шприца.

Лаборант сняла защитный колпачок с иглы и вытянула трубку, а затем внимательно осмотрела руку донора там, где она была обработана антисептиком и обезболена лидокаином. Вена на руке была крупной, отчетливо проступающей под кожей, и она ввела в нее иглу быстрым профессиональным движением.

Темно-красная кровь устремилась по трубке прямо в одно из отделений пакета, медленно скапливалась на дне, расправляя смятые стенки.

Лаборант взяла самоклеящийся ярлык с отпечатанными на нем датой и номером и прилепила его на пакет, написав внизу свои инициалы.

– Держите кулак сжатым, – велела она, глядя на пакет.

Когда он наполнился, лаборант закрыла клапан на трубке и вытащила иголку из вены донора, заменив ее ватным тампоном, закрепленным пластиковой повязкой.

– Повязку нельзя снимать в течение часа, – строго сказала она.

Затем слила кровь, оставшуюся в трубке, в пробирки для образцов и приклеила на них такие же ярлычки, как на пакете, только меньшего размера. Пробирки она поместила на подставку в холодильнике.

Трубка и иголка отправились в бак для утилизации отходов.

– Группу крови определят в Центре, – сказала лаборант. – Если подтвердится, что первая отрицательная, то при случае вы сможете на ней подзаработать. Кровь этой группы нам приходится покупать, когда не хватает донорской.

Донор презрительно скривил губы.

– Мне необходимо записать ваше имя и адрес, – привычно выдала лаборант, поворачиваясь к компьютеру на столе и набирая порядковый номер. Записав продиктованные молодым человеком данные, она добавила: – Мы можем сообщить вам, когда появятся результаты. Анализы на СПИД, гепатит, венерические болезни и другие заболевания, передаваемые через кровь. Все полностью конфиденциально. Если хотите, ваши данные будут добавлены в наш список постоянных доноров.

Не задумываясь, молодой человек отрицательно качнул головой.

Лаборант пожала плечами и протянула ему листок бумаги.

– Все равно спасибо. Посидите в комнате ожидания минут десять. Там есть апельсиновый сок, кексы и кофе. А это чек на пятьдесят долларов. Вы можете обналичить его в кассе рядом со входной дверью.

Пару секунд после того, как широкая спина парня скрылась за дверью, лаборант смотрела ему вслед. Затем она снова пожала плечами, повернулась и положила упаковку с кровью на левую верхнюю полку холодильника.

Пакет необработанной крови, небольшая прозрачная упаковка может оказаться последним шансом для смертельно больного человека. Через несколько дней в ней начнется отмирание белых кровяных телец, ухудшится свертываемость. Благодаря охлаждению красные кровяные тельца, а точнее, некоторые из них, продержатся до трех недель. После этого кровь прогонят через сепаратор, чтобы получить плазму, если ранее из нее не выделяли эритроцитарную массу. Возможно, ее продадут частной компании для выделения из плазмы протеинов, которых в ней содержится свыше семидесяти. Например, сывороточный альбумин или гамма-глобулин…

Рыночная цена такого пакета 50 долларов. После проведения всех необходимых анализов ее поместят в правое отделение холодильника, на вторую полку сверху, с другими упаковками крови первой группы.

Но эта кровь явно выделялась из общей кучи. В ней было все то же, что и в обычной крови, однако кое-что делало ее уникальной. Никогда еще не существовало крови, подобной этой.

Пятьдесят долларов? А во сколько можно оценить жизнь?

Старик прожил уже восемьдесят лет. Его тело безвольно обмякло на жесткой больничной койке. Кондиционер работал так тихо, что тяжелое, неровное дыхание больного было слышно весьма отчетливо. Единственным движением в палате интенсивной терапии оставалось судорожное колыхание простыни, прикрывающей тело старика.

Жизнь еще теплилась в нем – но едва-едва. Помимо отпущенных среднестатистическому мужчине семидесяти, он умудрился протянуть еще десяток лет. И дело даже не в том, что его ждала смерть – кого она не ждет? Просто в его случае она уже стояла у изголовья.

Доктор Рассел Пирс задержал тонкое, иссохшее запястье больного в своей крепкой, полной сил ладони и посмотрел на мониторы, проверяя кровяное давление, работу сердца, пульс, уровень кислорода… Лицо Пирса, бледное, с четкими чертами, было сосредоточенно, а его темные глаза – спокойны.

Лицо старика, с желтоватой кожей и синюшно-серыми тенями на ней, казалось безжизненным. Морщинистая кожа обтягивала череп, как неудачно подобранная маска. Возможно, когда-то он был хорош собой; сейчас его глаза с темными, плотно закрытыми веками ввалились, губы вытянулись в узкую линию, а нос напоминал тонкий, изогнутый клюв.

Все старики похожи между собой так же, как похожи младенцы. Между младенчеством и старостью – двумя крайними точками – все люди разные, но в этих точках их как будто что-то роднит.

В процедурных кабинетах Пирс видел тысячи стариков, чаще всего неимущих, бездомных, грязных, подсевших на наркотики или алкоголь. Их подбирали на Норд-Сайд, когда они были настолько беспомощны, что не могли самостоятельно вылезти из своей коробки или мусорного бака. И вся разница между ними и его нынешним пациентом заключалась в том, что последний имел пару миллиардов долларов. Его снежно-белые волосы были тщательно подстрижены, а их желтовато-серые космы спускались на морщинистые, тонкие шеи. Его кожа была безукоризненно чистой и ухоженной, а их – покрыта язвочками, ранками и грязью, забившейся в складки.

Пирс аккуратно положил руку пациента вдоль его тела и медленно приподнял простыню. Незначительные отличия. Приближающаяся смерть уравнивает всех. Когда-то этот старик был высок, силен и полон жизни. Теперь его чахлое тело бессильно раскинулось на кровати; подрагивала только грудная клетка, туго обтянутая кожей. На ногах, тонких как спички, выпирали искореженные варикозом, вздутые веревки вен.

– Пневмония? – спросил доктор Истер с профессиональным интересом. Он был старше, на висках уже засеребрилась седина, и весь его облик дышал спокойным достоинством.

– Пока нет. Истощение. Ему следовало бы лучше питаться и вообще тщательнее следить за своим здоровьем. По-моему, с такими деньгами позаботиться о себе легче легкого.

– Совсем не обязательно. Как его личный врач, я давно понял, что нельзя отдавать распоряжения тому, кто сам распоряжается миллиардами долларов.

– Анемия, – продолжил перечислять симптомы Пирс. – Предполагаю, что причина – язва двенадцатиперстной кишки с кровотечением. Мы могли бы его прооперировать, но я не уверен, что он выдержит операцию. Пульс слабый, частый. Давление низкое. Артериосклероз и все сопутствующие ему осложнения.

Медсестра, стоящая рядом, внесла отметки в карту больного. У нее было гладкое, молодое лицо, кожа просто сияла здоровьем.

– Делаем анализ крови, – отрывисто сказал ей Пирс. – И мочи. Найдите две упаковки крови его группы и проверьте их на совместимость. Если получится, возьмите эритроцитарную массу. Как только все доставят, подготовьте один пакет.

– Переливание? – спросил Истер.

– На какое-то время это может помочь. Если сработает, сделаем еще одно, и, возможно, он окрепнет в достаточной мере, чтобы начать операцию.

– Но он умирает.

Это прозвучало почти как вопрос.

– Ну да. Как и все мы, – мрачно ухмыльнулся Пирс. – Наша задача – оттягивать его смерть столько, сколько сможем.

Несколько минут спустя, когда Пирс открыл дверь и вышел из палаты, доктор Истер что-то убедительно втолковывал высокому, широкоплечему и светловолосому мужчине в деловом костюме, явно сшитом на заказ. Они с Истером были приблизительно одного возраста, от сорока пяти до пятидесяти лет. Его лицо странным образом не сочеталось с остальным телом. Возможно, из-за тяжелого, хищного взгляда его грязно-серых глаз.

Звали мужчину Карл Янсен. Он был личным секретарем умирающего в палате старика. Доктор Истер представил мужчин друг другу, и они обменялись рукопожатием. Пирс подумал, что должность «персонального секретаря» включает в себя множество разнообразных обязанностей.

– Доктор Пирс, я задам вам только один вопрос, – заявил Янсен голосом таким же неприятным, как и его пустой, холодный взгляд. – Мистер Уивер умрет?

– Безусловно, – ответил Пирс. – Никому этого не избежать. И если вас интересует, случится ли это в ближайшую пару дней, то при выборе между «да» и «нет» я бы ответил «да».

– Что с ним? – спросил Янсен. В этом вопросе явно слышалось подозрение, как, впрочем, и во всем, что он говорил до того.

– Его тело исчерпало свои ресурсы. Как любой механизм, оно износилось и теперь просто распадается на куски.

– Его отец дожил до девяноста одного года, а мать – до девяноста шести.

Пирс спокойно, не мигая, посмотрел на Янсена.

– Но они не нажили несколько миллиардов долларов. Мы живем в век, когда болезни практически побеждены, но скорость жизни с лихвой это компенсирует. Постоянные стрессы просто рвут нас на части. Каждый миллиард, который заработал Уивер, стоил ему пяти лет жизни.

– И что теперь – вы просто позволите ему умереть?

Взгляд Пирса заледенел так же, как у Янсена.

– Мы сделаем ему переливание, как только это станет возможным. У него есть родственники, близкие друзья?

– Никого ближе меня.

– Нам нужны две пинты крови взамен каждой пинты, что мы отдадим Уиверу. Организуйте это.

– Мистер Уивер оплатит все, что потребуется для его лечения.

– Если есть возможность, кровь необходимо возместить. Это правило больницы.

Янсен опустил глаза.

– В офисе найдется множество добровольцев.

Когда Пирс отошел достаточно далеко, чтобы не слышать низкий голос Янсена, он спросил:

– Его можно кем-нибудь заменить? Мне он не нравится.

– Это потому, что он жестче вас, – заметил Истер. – Из него вышел бы достойный противник старику, когда тот был в самом расцвете сил.

– Он слишком молод.

– Этим он и хорош. Лучший гериатр на Среднем Западе. Беспристрастный, объективный специалист. Все доктора должны быть немного безжалостными. А Пирс – тем более; он рано или поздно теряет каждого своего пациента. В нем это есть.

Истер глянул на Янсена и сочувственно улыбнулся.

– Достигая нашего возраста, люди неизбежно слабеют. В смерти для них теперь слишком много личного.

Запрос на одну упаковку крови прибыл в хранилище. И начался обычный для больницы процесс. Лаборант, в накрахмаленной до хруста белой униформе, пришла из хранилища, размещенного в цокольном этаже. Из узловатой вены старика она взяла пять кубиков крови, отливающей пурпуром за тонкой стенкой шприца.

Он не шелохнулся. Тишину комнаты нарушало лишь его хриплое дыхание.

Вернувшись на свое рабочее место, она мазнула три образца крови на две стеклянные пластинки, одна из которых была разделена на две части – А и В. Затем положила образцы на подсвеченную крышку светового короба; к одному из них добавила каплю прозрачного раствора из стоящей на стеллаже зеленой бутылки с ярлыком «Анти-А». «Анти-В» взяла из коричневой бутылки; «Анти-О» – из прозрачной.

Она слегка качнула короб из стороны в сторону. По истечении шестидесяти секунд в образцах, помеченных буквами А и В, красные кровяные тельца распределялись все так же равномерно. А вот в третьем образце они явно склеились друг с другом.

Она ввела результаты в компьютер: имя больного, дата, номер палаты, лечащий врач… Тип: О. Резус: отрицательный.

Она нажала следующую клавишу. На экране появился список имеющейся в наличии крови, сформированный по группам. Лаборант открыла правую дверцу холодильника и просмотрела все этикетки на пластиковых упаковках, лежащих на второй полке сверху. Затем выбрала упаковку и поместила образцы крови донора и пациента в две маленькие пробирки.

Смешение капли сыворотки из крови донора с кровью пациента показало их совместимость: красные кровяные тельца не слиплись, и даже под микроскопом, после помещения в центрифугу, клетки оставались идеально ровной, округлой формы. Пара капель сыворотки из крови пациента в образец с кровью донора – и вспомогательный тест на совместимость пройден.

На этикетке она написала:

ДЛЯ

ЛЕРОЯ УИВЕРА 9–4

Отделение интенсивной терапии

Доктор ПИРС

Она позвонила дежурной сестре и сообщила, что готова предоставить кровь по первому требованию. Уже спустя пару минут сестра пришла за ней. Вместе с лаборантом она проверила имя получателя, группу крови и порядковый номер на упаковке, а затем расписалась на ярлыке, прикрепленном к пакету. Лаборант оторвала один экземпляр ярлыка для своих записей, и медсестра унесла упаковку. На сестринском посту она сняла второй экземпляр и внесла данные в картотеку. Затем вместе со второй медсестрой пошла в отделение интенсивной терапии и вклеила заполненную копию в карту пациента, еще раз просмотрев перед этим информацию из запроса доктора и данные пациента, а также сверив комбинацию цифр на опознавательном браслете пациента с цифрами на упаковке с кровью и на ярлыке.

Доктор Пирс изучал историю болезни с пометкой «Лерой Уивер». Он просмотрел результаты анализа крови из клинико-диагностической лаборатории. Количество эритроцитов: 2 360 000/мм^3. Определенно анемия. Хуже, чем он мог предположить. Причиной такой кровопотери стала язва двенадцатиперстной кишки.

Переливание может помочь. Это временная мера, как, впрочем, и любая другая. В конечном итоге все это лишь вопрос времени. Может быть, благодаря переливанию состояние Уивера настолько улучшится, что получится дать ему хоть немного обычной пищи. Он еще может удивить их всех и уйти из госпиталя на своих ногах.

Доктор забрал историю болезни и результаты анализов и вышел в коридор – длинный, тихий, с прорезиненным напольным покрытием и неизменным запахом спирта и анестетика, вечных бойцов с бактериями и болью. Открыв дверь в отделение интенсивной терапии, он окунулся в прохладу.

Отстраненно кивнул дежурной сестре на посту. Она была не из персонала больницы. Ее, как и еще двух медсестер, Янсен нанял для круглосуточного дежурства у постели Уивера.

Пирс вытащил планшет, помещенный в специальное отделение в изножье кровати, и заглянул в него. Без изменений. Он тщательно изучил лицо старика, напоминавшее посмертную маску. Пациент дышал все так же тяжело, с хрипами; и бесцветные веки по-прежнему прикрывали запавшие глазные яблоки.

Чем он был? Назовем его мистер Пять миллиардов долларов. Он олицетворял собой Деньги. В данный момент его жизни он был совершенно бесполезен; он ничего не давал ни обществу, ни своему народу. Он был слишком занят, чтобы жениться, слишком поглощен делами, чтобы стать отцом. Основное занятие: накопительство. Он копил деньги и власть; ему всегда было мало.

Пирс вовсе не считал, что человек с деньгами непременно должен быть злодеем. Но любой, кто сделал состояние в один или несколько миллиардов долларов, точно был отчасти хищником, отчасти сорокой.

Пирс знал, почему волновался Янсен. Когда умрет Уивер, вместе с ним умрут Деньги и Власть. Деньги и Власть далеко не вечны, и когда им приходит конец, вместе с ними обычно рушатся империи.

Пирс изучающе рассматривал Уивера, и все эти мысли проносились в его голове. Но это ничего не меняло. Несмотря ни на что, он являлся личностью, человеком. И он все еще был жив. А значит, его стоило попробовать спасти. Никакие другие соображения здесь роли не играли.

Три пластиковых пакета были закреплены на капельнице – один с пятипроцентным раствором глюкозы для внутривенного питания, другой с физраствором, а в третьем находилась та самая темная живительная влага. Тройники сводили множество трубок в одну, проходящую через инфузионную помпу, закрепленную на капельнице и подключенную к ближайшей розетке. Трубка, выходящая из помпы, соединялась с катетером, введенным в латеральную вену, выступающую на сгибе локтя пациента.

– В хранилище не оказалось готовой эритроцитарной массы первой отрицательной группы, – сказала сестра. – Пришлось брать цельную кровь.

Пирс кивнул, и медсестра перекрыла зажимом трубку с внутривенным питанием и ослабила зажим, закрывающий трубку с физраствором, прежде чем сделать то же самое на трубке с кровью. На короткое время жидкости смешались, а затем чистая кровь потекла, преодолевая длинный путь по прозрачной трубке со встроенным фильтром к вене пациента, даря новую жизнь старому, изношенному механизму на жесткой больничной койке.

Молодая кровь для старика, – подумал Пирс. – За деньги можно купить что угодно.

– Чуть побыстрее.

Медсестра настроила помпу. Время от времени помпа издавала предупреждающий сигнал, и медсестра вносила изменения в настройки. Уровень живительной влаги в пакете начал понижаться быстрее.

Жизнь. Капающая. Текущая. Обновляющая старое.

Старик глубоко вздохнул. Его грудная клетка, до сих пор едва шевелящаяся, стала опускаться и подниматься быстрее.

Пирс изучал лицо старика, его нос, похожий на клюв, тонкие, бескровные губы, даже сейчас придающие этому лицу выражение жестокости. Возможно, новая жизнь? Но ничто не обернет вспять разрушительное воздействие прожитых лет. Тела изнашиваются. И новым старое тело сделать невозможно.

Капля за каплей текла кровь из пакета по трубке в вену старика. Кто-то отдал или продал ее. Кто-то молодой и здоровый, чей организм может выработать сколько угодно красной жидкости, насыщенной эритроцитами, активными белыми чистильщиками, тромбоцитами, неисчислимыми протеинами; кто-то способный восстановить отданное меньше чем за девяносто дней.

Пирс вспомнил о жившем в XVII веке в Англии враче, Ричарде Лоуэре, который произвел первое в мире переливание крови, и об иммунологе из Вены, Карле Ландштейнере, который в начале XX века открыл группы крови и их совместимость, сделав переливание крови более безопасным.

И вот теперь совместными усилиями Лоуэра, Ландштейнера и неизвестного донора этот старик получал новую кровь. Кровь тем более необходимую ему, поскольку его организм был уже не в состоянии производить красные кровяные тельца так быстро, как он их терял.

По трубкам капельницы струилась сама жизнь, дар молодого старому, здорового больному.

Веки старика дрогнули.

* * *

Когда Пирс завершал свой утренний обход, старик уже смотрел на него своими выцветшими голубыми глазами. Пирс удивленно моргнул и привычным движением снова взял высохшее запястье пациента.

– Вам лучше?

Тут Пирс удивился еще больше. Старик кивнул.

– Отлично, мистер Уивер. Сейчас мы вас немного покормим, а там, глядишь, вы уже и к работе сможете вернуться.

Пирс внимательно посмотрел на показания мониторов, закрепленных на стене. С выражением удивления на лице, он аккуратно положил руку старика рядом с тощим телом, укрытым простыней.

Затем присел у кровати в глубокой задумчивости, не обращая внимания на хлопочущую медсестру. Учитывая ужасное состояние здоровья Уивера, нынешнее улучшение было весьма неожиданным. Пульс – сильный и ровный. Кровяное давление поднялось. Как будто переливание запустило некие скрытые механизмы сопротивления в его организме, высвободило спрятанную в нем энергию.

Уивер начал бороться.

Пирс ощутил странный и крайне непрофессиональный прилив восторга.

На следующий день Пирсу показалось, что глаза старика странным образом прояснились и не выглядят такими выцветшими, как раньше.

– Вам удобно? – спросил он.

Старик кивнул. Пульс был практически идеальным для человека его возраста; кровяное давление упало; уровень кислорода в крови повысился.

На третий день Уивер заговорил.

Слабым, еле слышным голосом старик озвучивал свои несвязные, порой бессмысленные воспоминания. Пирс кивнул ему, делая вид, что понимает. Затем кивнул сам себе, осмысливая процесс, который явно двигался к завершению. Артериосклероз оставил свои следы: хронический цирроз почек, повреждение левого желудочка сердца, нарушение работы мозга, вызванное одним или двумя кровоизлияниями в мозг.

На четвертый день Уивер уже сидел на кровати и разговаривал с сиделкой слегка надтреснутым, но бодрым голосом.

– Таа-ссс, – прошепелявил он. – В тот день я утер им нос. Показал им, это уж точно. Вдарил прямо между глаз. Всегда терпеть не мог этих сопляков. А вы, наверное, доктор, – внезапно повернулся он к Пирсу. – Вы мне нравитесь. Прослежу, чтобы вам как следует заплатили. Забочусь о тех, кто мне нравится. Да и о тех, кто не нравится, тоже.

И он хихикнул; это был злой смешок избалованного ребенка.

– Вам не стоит об этом беспокоиться, – мягко заметил Пирс, взяв Уивера за запястье. – Сосредоточьтесь на выздоровлении.

Старик кивнул с довольным видом и засунул палец в рот, чтобы почесать десны.

– Вам жаплатят, – пробормотал он. – Уж вы не бежпокойтесь.

Пирс взглянул на запястье, которое держал. Оно как будто налилось силой. Ничего подобного раньше видеть ему не доводилось.

– Что с вашими деснами?

– Чешутся. – Уивер вытащил палец изо рта. – Просто-таки огнем горят.

На пятый день Уивер самостоятельно дошел до туалета.

На шестой день принял душ. Когда Пирс вошел, Уивер сидел на кровати, свесив ноги. Он настороженно глянул на Пирса, и тот заметил, что глаза старика уже не выглядят запавшими. Его кожа будто светилась здоровьем изнутри. И так же как его запястье и рука, лицо тоже налилось и округлилось. Даже его ноги теперь выглядели более крепкими, почти мускулистыми.

Здоровое сбалансированное больничное питание помогло ему окрепнуть, нарастить жирок и увеличить мышечную массу.

Теперь со своими ухоженными белоснежными волосами он стал походить на идеального дедушку из рекламы.

На следующий день его волосы потемнели у корней.

– Сколько вам лет, мистер Уивер? – спросил Пирс.

– Восемьдесят, – гордо ответил Уивер. – Как раз исполнилось восемьдесят 5 июля. Родился в Вайоминге, парень, в горной хижине. В те года там еще медведи вокруг бродили. Не раз видел их – вот как тебя сейчас. И волков тоже. Хотя к нам они никогда не лезли.

– Какого цвета были ваши волосы?

– Цвета воронова крыла. Самые черные, самые блестящие волосы во всей стране. Помнится, девчонки в очередь выстраивались, чтобы их потрогать. – Он ностальгически усмехнулся. – А я был не против. Кучу черноголовых ребятишек оставил, прежде чем уехал из округа Уошеки.

Он сунул палец в рот и начал ожесточенно тереть десны.

– Все еще чешутся? – спросил Пирс.

– Будто вайомингский клещ цапнул. – Он снова хихикнул. – Ты знаешь, что со мной, парень? У меня второе детство. Вот так. Зубы режутся.

На вторую неделю Уивера перевели из интенсивной терапии в частную палату, и он снова вспомнил о бизнесе, оставив воспоминания о прошлом позади. Рядом с его кроватью установили телефон, и, пока он бодрствовал, добрую половину его времени занимали короткие, резкие разговоры о непонятных сделках и сложных махинациях. Другую половину он посвящал Янсену, который всегда столь уместно оказывался у босса под рукой, будто поселился прямо в больнице. По крайней мере, Пирсу казалось, что он точно прикупил здесь комнату.

Уивер выбирал наследника своей империи.

И пока его мозг был занят вопросами сохранения и приумножения его владений, тело восстанавливалось, как хорошо отлаженная самодостаточная машина. Вылез его первый зуб – это был клык. За ним довольно быстро прорезались остальные. Его волосы ощутимо потемнели; когда парикмахер пришел подравнять их, Уивер велел ему срезать всю седину и остался с ежиком таких черных волос, какими они, по его словам, были раньше. Его лицо округлилось, морщины разгладились, как воды озера в безветренный день. Тело стало мускулистым и полным энергии; вены больше не выделялись, просвечивая сквозь кожу тонкими нитями. Даже в его глаза будто синьки плеснули.

Лабораторные анализы только подтвердили то, что начал подозревать Пирс. Артериосклероз никогда не поражал эти вены; или, точнее, каким-то невероятным образом, все скопления бляшек рассосались сами собой. Почки работали превосходно. Сердце, словно помпа, работало, как никогда, мощно и бесперебойно. Не осталось и следа от кровоизлияния в мозг.

К концу недели Уивер выглядел на тридцать с небольшим, и его тело было телом зрелого, полного сил и энергии мужчины.

– Карл, – говорил Уивер, когда Пирс вошел в комнату. – Мне нужна женщина.

– Какая-то конкретная женщина? – кивнув, спросил Янсен.

– Ты не понимаешь, – заявил Уивер тоном, полным нетерпения, который он использовал в разговоре с теми, кто напрямую зависел от его прихоти. – Я хочу жениться. Я уже допустил ошибку однажды и не собираюсь ее повторять. Человеку с моим положением необходим наследник. И он у меня будет. Да, Карл, – и свой скептицизм, будь добр, прячь тщательнее – «в моем возрасте»! – Он резко повернулся к Пирсу: – Не так ли, доктор?

Пирс пожал плечами:

– Нет ни одной физической причины, препятствующей вам стать отцом.

– Вот так, Карл. Я умен и силен, как прежде, а может быть, даже больше. И некоторые скоро почувствуют это на своей шкуре. Мне дан второй шанс, правда, доктор?

– Можно и так сказать. И как вы собираетесь его использовать?

– Я все сделаю наилучшим образом. Не так, как раньше. На этот раз я не допущу ни одной ошибки. А вы, доктор, знаете, чем займетесь?

– Тем же, чем занимался до сих пор: буду делать свою работу настолько хорошо, насколько это возможно.

Уивер впился взглядом в лицо Пирса.

– Думаете, я тут просто болтаю? Ошибаетесь. Вы должны выяснить причину.

– Причину чего?

– Причину моего выздоровления. Не пытайтесь меня надуть. Вы с таким никогда прежде не сталкивались. Мне больше не восемьдесят лет. Моему телу тоже. И мозгу. Почему?

– У вас есть какие-либо догадки?

– Мне не нужно гадать. Мне нужно знать. Я получаю факты от тех, у кого они есть, а потом решаю, как с ними поступить. И вот что мне от вас нужно – факты. Я омолодился.

– Вы разговаривали с доктором Истером?

– Конечно. Он мой личный врач. С него-то я и начал.

– Но вы говорите не его словами. Он бы никогда не стал использовать слова вроде «омоложение».

Уивер исподлобья глянул на Пирса.

– Что со мной делали?

– Какое это имеет значение? Если вы «омолодились», этого должно быть достаточно для любого человека.

– Когда мистер Уивер задает вопросы, – холодно вставил Янсен, – мистер Уивер привык получать ответы.

Уивер отмахнулся от него.

– Доктор Пирс не из пугливых. Но он разумный человек. Он верит фактам. Основа его жизни – логика, так же как и у меня. Поймите меня, доктор! Сейчас-то мне, может быть, и тридцать, но мне же снова будет восемьдесят. И к этому времени я хочу знать, как снова стать тридцатилетним.

– А, – вздохнул Пирс. – Вы сейчас говорите не об омоложении. Вы говорите о бессмертии.

– А почему нет?

– Оно не для людей. Тело изнашивается. Семьдесят лет. Примерно столько всем нам отпущено. После этого мы начинаем разваливаться на части.

– Я прожил свои семьдесят и даже немного больше. А теперь начну заново, с тридцати. У меня впереди еще сорок, может, пятьдесят лет. А что потом? Еще сорок-пятьдесят?

– Мы все умрем, – заметил Пирс. – Этого ничто не сможет изменить. Ни один рожденный человеком не минует могилы в итоге. Эту болезнь мы подхватываем при рождении, и ни одному из нас ее не победить; она неизлечима. Это смертность.

Похоже, кто-то все-таки смог с ней справиться?

– Не нужно понимать мои слова слишком буквально. Я не имел в виду, что смертность – это какая-то определенная болезнь, – пояснил Пирс. – Мы можем умереть по многим причинам: несчастный случай, инфекция.

И старение, – подумал Пирс. – Насколько нам известно, это болезнь. Точнее, могла бы быть болезнь. Этиология: Вирус, открытый, латентный, попадает в организм при рождении или вскоре после него – может передаваться при зачатии.

Процент заболеваемости: 100 %.

Симптомы: медленный распад физической сущности, проявляющийся вскоре после вступления в зрелость, растущая слабость, нарушения в работе кровеносной системы, вызванные артериосклерозом и болезнями сердца, отказ иммунной системы, нарушение работоспособности органов, в том числе и органов чувств, потеря способности клеток к восстановлению, восприимчивость к внешним вторжениям…

Прогноз: 100 %-ная вероятность летального исхода.

– Все умирает, – продолжил Пирс без паузы. – Деревья, планеты, звезды… Это естественно, неизбежно…

Хотя нет. Естественная смерть – это сравнительно новое понятие. Оно появилось только тогда, когда жизнь стала многоклеточной и сложной. Может быть, такова цена за сложность, за способность мыслить.

Простейшие не умирают. Многоклеточные – губки, плоские черви, кишечнополостные организмы – не умирают. Некоторые виды рыб не умирают, не считая несчастных случаев. Полёвки никогда не перестают расти и не стареют. Где же я это читал? И даже ткани высших позвоночных бессмертны при определенных условиях.

Каррел и Эбелинг это доказали. Обеспечь клетке бесперебойное правильное питание, и она никогда не умрет. Клетки каждой части тела сохранялись живыми в пробирке неопределенно долгое время.

Дифференциация и специализация – вот причина того, что отдельно взятая клетка никогда не развивалась в идеальных условиях. Помимо сохранения жизнеспособности, у клетки, как у части целого, было множество других функций. Правдоподобное объяснение, но соответствовало ли оно истине? Оно так же правдиво, как и утверждение, что клетка умирает потому, что нарушается работа кровеносной системы?

Если кровеносная система будет здоровой, действующей, регенерирующей, то все тело может стать бессмертным.

– Когда мы называем что-то естественным, это значит, что мы отчаялись понять, что это такое, – сказал Уивер. – Вы сделали мне переливание. Истер сказал мне, что иммунитет может передаваться с кровью. Кто был донором этой крови?

Пирс вздохнул:

– Данные доноров конфиденциальны.

Уивер насмешливо фыркнул.

* * *

Хранилище располагалось в подвале. Пирс прокладывал путь по людным, шумным коридорам, заполненным пациентами на колясках, которые ждали своей очереди на рентген или другие исследования. Некоторых пациентов в лаборатории и назад в комнаты доставляли на каталках.

– Если вы достаточно умны, – сказал ему Янсен, спускаясь по ступеням, – то вы поймете необходимость сотрудничества с мистером Уивером. Сделайте то, о чем он просит. Скажите ему то, что он хочет знать. И вы не останетесь внакладе. А если нет… – Лицо Янсена искривила неприятная ухмылка.

Пирс рассмеялся:

– И что же Уивер может мне сделать?

– Лучше бы вам этого никогда не узнать, – посоветовал Янсен.

Хранилище отличалось от других кабинетов чистотой, высокой функциональностью и в данный момент было пустым, не считая лаборанта. Когда Янсен попросил предоставить информацию о переливании крови Уиверу, лаборант ввела его имя в компьютер.

– Уивер? – уточнила она. – Вот здесь. На четвертой.

Ее палец скользил по экрану.

– Первая отрицательная.

– Были ли поступления крови из офиса мистера Уивера? – спросил Пирс лаборанта.

– Ни одного, кто назвал бы себя.

– Вы все усложняете, – сказал Янсен. – И, хотя правила о возмещении крови не существует, не волнуйтесь: будет вам кровь прямо завтра. Кто был донором?

– Такую информацию мы не предоставляем, – сказала лаборант.

– Мы можем в течение двух часов предоставить вам распоряжение суда, – ответил Янсен.

– Ответьте ему, – сказал Пирс. – Под мою ответственность.

Лаборант нажала еще одну кнопку, и на экране компьютера замелькали данные.

– Маршалл Картрайт, – сказала она. – Первая отрицательная. ЭДС в норме. Теперь припоминаю. Он пришел на следующий день после выхода на экраны нашего объявления. Нам не хватало первой отрицательной, и из списка постоянных доноров уже не к кому было обратиться… Реакция на объявление была довольно слабая.

– Помните его? – спросил Янсен.

Она наморщила лоб и отвернулась к окну.

– Он приходил третьего числа. К нам приходит более двадцати доноров в день. А с тех пор прошла неделя.

– Вспоминайте! – потребовал Янсен.

– Я пытаюсь, – бросила она. – Что вы хотите узнать?

– Как он выглядел. Что говорил. Его адрес.

– Какие-то проблемы с кровью?

Пирс внезапно усмехнулся:

– «Задом наперед, совсем наоборот», – сказал Траляля».

Быстрая улыбка скользнула по лицу лаборанта:

– Нечасто к нам поступают подобные жалобы. Я легко найду вам его адрес. – Она нажала несколько клавиш на компьютере.

– Забавно. Он продал свою кровь однажды, но больше решил этого не делать.

– Картрайт. Маршалл Картрайт. «Эббот-отель». Телефон не указан.

– «Эббот», – задумчиво повторил Янсен. – Похоже на какую-то ночлежку. Что-нибудь еще вспомнили? – настойчиво спросил он лаборанта. – Он не захотел, чтобы его имя вносили в список доноров?

Она медленно, с явным сожалением покачала головой.

– К чему все это? Уивер? Это не тот ли богатый старичок из триста пятой, который чудесным образом поправился?

– Верно, – угрюмо буркнул Янсен, отметая дальнейшие расспросы. – Мы бы хотели получить копии компьютерных данных.

– Вы получите эти данные, как только лаборант подготовит их к передаче.

– Не позднее чем через час, – заявил Янсен.

– Не позднее чем через час. – Пирс не стал спорить.

– Тогда на этом все, – сказал Янсен. – Если что-нибудь вспомните, свяжитесь с мистером Уивером или со мной. Меня зовут Карл Янсен. Вам это может быть полезно.

Полезно, полезно, – подумал Пирс. – Жизненное кредо людей подобного типа.

– Полезно ли это человеческой расе? Не важно. Главное, чтобы вы получили то, что нужно вам.

– Как всегда, – жестко ответил Янсен. – И мистер Уивер, и я – мы оба получаем то, что нам нужно. Запомните это!

Пирс помнил об этом, пока помолодевший старик по имени Лерой Уивер отращивал новые зубы, ослепительно белые по контрасту с его черной шевелюрой, пока он управлял своей империей из больничной палаты. Не забывал, и когда Уивер начинал нервничать из-за того, что Пирс все еще не дал ему ответа, из-за постоянных анализов и вынужденного безделья, и когда тот приставал к медсестрам, дежурившим днем. Пирс не пытался выяснять, что тут происходило ночью.

Еще до конца недели Уивер решил покинуть больницу, а Пирс нашел частного детектива.

Черные буквы на матовом стекле двери складывались в надпись:

ДЖЕЙСОН ЛОКК

ЧАСТНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

Однако сам Локк нисколько не соответствовал представлениям Пирса о сыщике. Он не выглядел крутым парнем, по крайней мере снаружи, тем не менее явно был покрепче многих других, но никак не выказывал своих скрытых достоинств.

Локк был крупным человеком средних лет, с проглядывающей в волосах сединой и строгим, загорелым лицом, одетым в хорошо сидящий летний костюм цвета какао с молоком; он выглядел как руководитель процветающего предприятия. Но предприятие, похоже, не слишком-то процветало: обшарпанный офис, мебель среднего качества и ни секретаря, ни приемной.

Именно такой человек и был нужен Пирсу.

Он выслушал Пирса, не сводя с него взгляда своих темных, спокойных глаз.

– Мне нужно, чтобы вы нашли человека, – начал Пирс. – Маршалл Картрайт. Последний адрес: «Эббот-отель».

– Зачем?

– Это имеет значение?

– Я хотел бы сохранить лицензию – как, впрочем, и свою свободу.

– Никакого криминала, – сказал Пирс, – но это может быть опасно. Я не обманываю вас, речь идет о медицинской проблеме, суть которой я не могу объяснить. Для меня очень важно, чтобы вы нашли Картрайта. И для него тоже – от этого может зависеть его жизнь. Более того, это может быть важно для всего человечества. Опасность состоит в том, что его ищут и другие люди; и если они вас засекут, то могут применить силу. Я хочу, чтобы вы нашли Картрайта раньше их.

– А кто это «они»?

Пирс пожал плечами:

– Пинкертон, Бернс, Международное детективное агентство – я точно не знаю. Одна из крупных фирм, скорее всего. Может быть, частная группа.

– По этой причине вы к ним и не обращаетесь?

– Это одна из причин. Хотя я не стану ничего скрывать от вас. Их наниматель – Лерой Уивер.

В глазах Локка зажегся огонек интереса.

– Я слышал, старикашка снова в деле. У вас есть фото, описание или еще что-нибудь, что может помочь мне в поисках этого Картрайта?

Пирс уставился на свои руки.

– Ничего, кроме имени. Он молод. Он продал пинту своей крови третьего числа. Он отказался от внесения его имени в список постоянных доноров. Тогда он указал отель «Эббот» в качестве места проживания.

– Я знаю это место, – сказал Локк. – Клоповник на Девятой улице. Я бы сказал, что он уже уехал из города.

– Почему вы так считаете?

– Для того он и сдавал кровь. Чтобы выбраться из города. Он отказался сдавать кровь повторно, потому что не собирался здесь задерживаться. А те, кто обычно останавливается в местах вроде «Эббота», никогда не упустят шанс время от времени урвать деньжат без особого напряга.

– Я так и подумал, – согласился Пирс. – Так вы возьметесь за это дело?

Локк крутанулся в кресле и уставился в окно, на фонарные столбы, трансформаторные будки и линии электропередач Двенадцатой улицы. Смотреть там было не на что, но ему этот вид, казалось, помог принять решение.

– Двести пятьдесят долларов в день плюс расходы, – заявил он, повернувшись к Пирсу. – И пятьдесят сверху, если придется выехать из города.

Во второй половине дня Пирс обнаружил, что за ним следят.

Было тепло, он не спеша шел по осенней улице – мимо безразличных ко всему толп неизвестных, спешащих куда-то покупателей, которые расступались в стороны и смыкались за его спиной, – и с каждым шагом его уверенность крепла. Он проходил через кондиционированные помещения магазинов, иногда быстро, иногда задерживаясь, чтобы рассмотреть выставленные на стойке дезодоранты, невзначай оглядываясь в попытке скрыть свое беспокойство, ничего не замечая, но все больше убеждаясь в том, что он под наблюдением.

Симптомы были ему знакомы. Они характерны для паранойи, для того мучительно-тревожного периода в жизни, когда человек, достигая средних лет, понимает, что нереализованные планы оборачиваются сожалениями, и ищет, кого бы в этом обвинить, кроме себя. Пирс не ожидал, что ему придется столкнуться с подобным: неприятное покалывание в районе затылка и лопаток, вызывающее желание передернуть плечами, сковывающее шаг желание поторопиться, пуститься бегом, нырнуть в дверной проем, в лифт…

Пирс кивнул своим мыслям и замедлил шаг. К своей машине он шел медленно, перед отъездом остановился на минуту поболтать с охранником на парковке и направился прямиком домой.

Он так никогда и не узнал, что за человек или, может быть, несколько незнакомцев следили за ним тогда. Это чувство не отпускало его пару недель, и после того, как оно в итоге пропало, Пирс ощутил непривычную пустоту и одиночество.

Когда он вошел в квартиру, телефон звонил. Это было неудивительно. Телефон у врача звонит намного чаще, чем у обычных людей.

Это был доктор Истер. Смысл всей беседы сводился к тому, что Пирс не должен делать глупости; ему следует сотрудничать с мистером Уивером.

– Конечно же, я сотрудничаю, – согласился Пирс. – Я сотрудничаю со всеми своими пациентами.

– Я совсем не то имел в виду, – сказал Истер. – Работайте с ним, а не против него. И вы поймете, оно того стоит.

– Мне стоит заниматься медицинской практикой в меру моих скромных сил, – спокойно ответил Пирс. – Помимо этого ни у кого нет и не будет права ничего от меня требовать.

– Весьма достойные убеждения, – согласился Истер добродушно. – Вопрос в том, посчитает ли мистер Уивер, что вы занимаетесь вашей медицинской практикой правильно? Подумайте об этом.

Пирс аккуратно положил телефонную трубку на рычаг, размышляя о своей практике и профессии врача в целом – он знал, что не сможет быть счастливым, занимаясь чем-то другим. Он обдумал завуалированную угрозу, прозвучавшую в словах Истера; вполне осуществимая угроза. Призрак врачебной ошибки всегда витал где-то рядом, а деньги в сочетании с респектабельностью – могущественная сила, с помощью которой легко можно лишить врача лицензии или, допустим, сделать так, чтобы его услуги сильно подорожали. Цены на страхование профессиональной ответственности и так были чрезмерно высоки – некоторым его коллегам, особенно в акушерстве, пришлось в результате сменить профессию или стать перестраховщиками, в результате чего стоимость госпитализации и амбулаторного лечения взлетала до небес – а судебный иск, выигранный или проигранный, мог привести к тому, что расходы на страховку превышали бы его доходы.

Он обдумал слова Истера и понял, что лучше рискнет должностью, чем прогнется под такую реальность.

Всю следующую неделю он ждал, волновался и пытался чем-нибудь занять себя – а с такой проблемой докторам приходится сталкиваться крайне редко. За это время ни одно событие не нарушило больничную рутину.

А затем на него обрушилось все и сразу.

Когда он шел от машины к парадному своего дома, из вечнозеленого декоративного кустарника высунулась рука и утащила его в темноту.

Прежде чем он успел хоть слово сказать, не говоря уже о сопротивлении, рука запечатала его рот, и рядом с ухом раздался шепот:

– Тихо! Это Локк. Частный сыщик, помните?

Пирс постарался кивнуть. Рука медленно разжалась. Когда глаза Пирса привыкли к темноте, он смог разглядеть Локка. Тот зарос густой темной щетиной, и что-то было явно не так с его носом. Было похоже, что Локк с кем-то подрался; нос был сломан, а лицо всё в ссадинах и синяках.

– Не беспокойтесь обо мне, – прохрипел Локк. – Посмотрели бы вы на тех, кто это сделал.

Отодвинувшись немного, Пирс увидел, что Локк одет в какое-то тряпье, похожее на обноски из запасов Армии спасения.

– Простите, что втянул вас в это, – сказал он.

– Это часть моей работы. Послушайте. У меня не так много времени, а я хотел бы предоставить вам полный отчет.

– Это может подождать. Давайте поднимемся ко мне. Позвольте мне взглянуть на ваши ушибы. Можете потом отправить мне письменный…

– Не выйдет, – мрачно заявил Локк. – Я не стану ни под чем подписываться. Слишком уж опасно. С этого момента я умываю руки. Пару дней все было довольно легко. Потом они меня поймали. Ну, об этом они тоже сожалеют. Нужны подробности?

Пирс кивнул.

Сначала Локк думал, что напал на след. Он вселился в «Эббот», завязал знакомство с портье и как-то между делом спросил о своем дружке, Картрайте, который зависал тут пару недель назад. Портье был не прочь поболтать. Проблема была в том, что знал он немного, но и этого не стал бы рассказывать незнакомцу. Постояльцы «Эббота» чаще всего скрывались от полиции и коллекторов, поэтому портье подозревал, что все любопытствующие – из соответствующих органов.

Картрайт оплатил счет и съехал внезапно, не оставив обратного адреса. Они ничего о нем с тех пор не слышали, однако этим человеком уже интересовались.

– Вляпался в неприятности, да? – прозорливо спросил портье.

Локк кивнул с серьезным видом.

Портье доверительно придвинулся к нему и прошептал:

– Есть у меня подозрение, что он отправился в Де-Мойн. Вроде бы он что-то такое говорил – сейчас точно не вспомню.

Локк направился в Де-Мойн с образцом почерка Картрайта, взятым из журнала регистрации «Эббота». Он прошерстил все отели, мотели и ночлежки Де-Мойна. Наконец он увидел запись «Маршалл Картер» в одном из высококлассных отелей.

Картрайт выехал из «Эббота» девятого числа. Картер вселился в отель Де-Мойна десятого. Почерк казался похожим.

Локк нашел Картера в Сент-Луисе. Он оказался торговым агентом средних лет, продающим фотооборудование, и вот уже год как не бывал даже рядом с Канзас-Сити.

След прервался.

– Кто-нибудь другой может его найти? – спросил Пирс.

– Нет, если он сам того не захочет, – ответил Локк. – Общенациональный розыск – большая рекламная кампания – мог бы помочь делу. Но если он сменит имя и не станет светить его там, где это могут увидеть сыскные агенты, никто его не найдет. Вы же этого хотели, не так ли?

Пирс спокойно смотрел на него, не говоря ни слова.

– У него нет приводов, – продолжил Локк. – Это его спасает. Я пробивал по базе полиции и ФБР. Совпадений нет. Ни приводов, ни отпечатков пальцев. Не под этим именем.

– Как вы получили ваши травмы? – спустя секунду спросил Пирс.

– Они ждали меня у моего офиса, когда я вернулся. Двое. Хороши, конечно. Но недостаточно. «Не лезь!» – сказали они. Ладно. Я же не тупица. Я и не лезу, просто хотел довести дело до конца.

Пирс медленно кивнул.

– Меня все устраивает. Пришлите мне счет.

– Как же, счет! – проворчал Локк. – Пять тысяч. Кладете наличку в конверт, понемногу, чтобы не было заметно, и отправляете в мой офис – никаких чеков. Следовало бы взять с вас больше за то, что использовали меня для слежки, но у вас, наверное, были свои причины. Будьте осторожны, док!

Затем он исчез, растворился в тенях так быстро и тихо, что Пирс, начав ему что-то говорить, не сразу заметил его отсутствие. Пирс задумчиво смотрел ему вслед несколько долгих секунд, а затем открыл дверь парадного.

Поднимаясь на лифте, он был задумчив. Перед дверью в квартиру рассеянно достал ключи и вставил их в замочную скважину. Когда ключ не повернулся, Пирс вытащил его, чтобы посмотреть, в чем дело. Секунду спустя до него дошло, что дверь просто была не заперта.

Пирс повернул ручку и легонько толкнул дверь. Она тихо качнулась внутрь квартиры. Свет из холла попадал в квартиру, но освещал только небольшую часть погруженной во тьму комнаты. Пару мгновений он вглядывался в эту тьму, напрягая плечи, как будто это могло как-то помочь.

– Входите, доктор Пирс, – мягко произнес чей-то голос.

Вспыхнул свет.

Пирс моргнул.

– Добрый вечер, мистер Уивер. И вам, Янсен. Как поживаете?

– Замечательно, доктор, – сказал Уивер. – Просто замечательно.

Замечательно он не выглядел, подумал Пирс. Он выглядел постаревшим, истощенным, уставшим. Он был обеспокоен? Уивер сидел в любимом кресле Пирса, зеленом, кожаном, стоящем около камина. Янсен стоял рядом с выключателем.

– Я вижу, вы неплохо тут устроились.

Уивер хихикнул.

– Мы сказали управляющему, что мы ваши друзья, и, конечно, у него не было повода сомневаться в наших словах. Такие солидные граждане обычно не лгут. Но мы ведь и правда друзья, не так ли?

Пирс посмотрел на Уивера, а затем на Янсена.

– Сомневаюсь. Есть ли у вас вообще друзья – или только наемники? – Он снова повернулся к Уиверу: – Вы плохо выглядите. Я бы рекомендовал вам прийти ко мне на осмотр…

– Я же сказал, у меня все замечательно. – Уивер слегка повысил голос, прежде чем вернуться к прежнему ровному тону. – Мы бы хотели немного побеседовать – о сотрудничестве.

Пирс взглянул на Янсена.

– Забавно – я совсем не настроен на беседы. У меня был тяжелый день.

Уивер уставился в лицо Пирсу.

– Выйди, Карл, – сказал он спокойно.

– Но, мистер Уивер… – начал Янсен, сузив свои серые глаза.

– Выйди, Карл, – повторил Уивер. – Подожди меня в машине.

После того как Янсен ушел, Пирс устроился в соседнем кресле лицом к Уиверу. Его взгляд скользил по комнате, задержавшись на темном, отполированном пластике музыкального центра и чуть более светлой древесине стола в углу.

– Что-нибудь нашли? – поинтересовался он.

– Не то, что искали, – ответил Уивер.

– А что искали?

– Разумеется, Картрайта.

– Почему вы думаете, что я что-то об этом знаю?

Уивер легко хлопнул ладонью по колену.

– Может, будем работать вместе?

– Конечно. Что бы вы хотели узнать – что-то касательно вашего здоровья?

– Что вы сделали с образцами крови, взятыми у меня? Вы, наверное, выцедили всю ту пинту, что мне перелили.

– Почти. Часть ее мы обработали. Получили плазму. Из плазмы при помощи цинка выделили гамма-глобулин. Тестировали его на разных животных.

– И что выяснили?

– Иммунитет – в гамма-глобулине. Так и должно быть. Это один из иммунных факторов. Вы бы видели мою старую крысу. Игривая, как самый юный крысеныш в лаборатории.

– Так во мне это тоже есть? – спросил Уивер.

Пирс отрицательно покачал головой.

– Ваш глобулин растворил все постороннее в вашей крови.

– Тогда, чтобы жить вечно, мне периодически нужно делать переливание?

– Если вообще возможно жить вечно, – заметил Пирс, пожав плечами.

– Возможно. И вы это знаете. По крайней мере один человек точно будет жить вечно – это Картрайт. Если с ним ничего не случится. Это стало бы настоящей трагедией, правда? Несмотря на все предосторожности, несчастные случаи время от времени происходят. Людей убивают. Только представьте, что какой-нибудь неосторожный парень может пролить эту золотую кровь в сточную канаву. Какая-нибудь ревнивая женщина воткнет нож в это бесценное тело.

– Чего вы хотите, Уивер? – спокойно спросил Пирс. – Вы получили отсрочку смерти. Чего же больше?

– Еще одну. И еще. Без конца. Почему какому-то ничтожеству по воле случая достался такой дар? Что хорошего он ему принесет? Или миру? Этого парня нужно защищать – и использовать. Если с ним правильно обращаться, он будет стоить – да, столько, сколько человек готов заплатить за жизнь. Я бы платил по миллиону в год – и больше, если нужно. И другие тоже бы платили. Мы бы сохранили жизни лучшим людям планеты, тем, кто доказал свою способность быть успешным. Ах да. Ученым тоже – мы бы выбрали кого-то из этой братии. Людям, не занимающимся бизнесом, – главам государств, политическим деятелям…

– А как же сам Картрайт?

– А что с ним? – Уивер моргнул, будто бы возвращаясь в реальность из прекрасного сна. – Вы думаете, у кого-либо из живущих была бы лучшая жизнь, защита, уход? Да ему даже просить ни о чем не пришлось бы! Ему бы никто не посмел ни в чем отказать из опасения, что он убьет себя. Он был бы курицей, несущей золотые яйца.

– У него было бы все, кроме свободы.

– По-моему, ее значение слишком преувеличено.

– Единственный бессмертный на весь божий мир.

– В этом вся суть, – наклонившись вперед, сказал Уивер. – Но вместо одного было бы много.

Пирс покачал головой, словно не слыша последних слов.

– Случайное сочетание генов – небольшое воздействие космических лучей или чего-то еще более неуловимого и непредсказуемого – и появилось бессмертие. Иммунитет к смерти – способ поддерживать молодость, способность к восстановлению, к обновлению у кровеносной системы. «Человек стар настолько, насколько стары его сосуды», – сказал Касали. Позаботьтесь о ваших артериях, и клетки вашего организма будут бессмертны.

– Скажи мне, парень! Скажи мне, где Картрайт, пока не стало слишком поздно. – Уивер наклонился вперед, будто бы пытаясь таким образом передать свою жажду.

– Человек, знающий, что способен прожить тысячу лет, будет чертовски осторожен, – заметил Пирс.

– В том-то вся и загвоздка, – сказал Уивер, сузив глаза. – Он не знает. А если бы знал, ни за что не пошел бы сдавать кровь.

Его лицо неуловимо изменилось.

– Или он знает – теперь?

– О чем вы?

– Ты ему все рассказал?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Не понимаешь? И не помнишь, как ходил в «Эббот-отель» вечером девятого числа, спрашивал Картрайта, разговаривал с ним? А должен бы помнить. Портье узнал тебя по фотографии. В ту же ночь Картрайт съехал.

* * *

Пирс прекрасно помнил «Эббот-отель», узкий, темный холл, кишащий мухами и тараканами. Когда он проходил через него, то думал о холере и бубонной чуме. Он помнил и Картрайта – это мифическое создание, на деле выглядевшее довольно обычно, даже несколько потрепанно. Однако Картрайт его выслушал, поверил, взял деньги и уехал…

– Я этому не верю, – сказал Пирс.

– Я должен был сразу догадаться, – вкрадчиво сказал Уивер, будто бы разговаривая сам с собой. – Ты умен. Ты, наверное, что-то заподозрил сразу, как только я проснулся, а затем понял, что это могло бы значить.

– Допустим, так и было. Если я и проделал всё, что вы сейчас перечислили, думаете, мне это легко далось? Для вас он – разменная монета. Как вы думаете, кем он стал бы для меня? Этакой невероятной ходячей лабораторией! Чего бы я только не отдал за возможность изучать его! Выяснить, как работает его организм, попытаться синтезировать вещество, подобное его крови. У вас свои мотивы, Уивер, но и у меня есть свои.

– Так почему бы нам не объединить усилия?

– Наши мотивы слишком разные.

– Не строй из себя праведника, Пирс. Жизнь – не райские кущи.

– Жизнь такова, какой ее делаем мы, – мягко заметил Пирс. – Я не хочу участвовать в том, что вы задумали.

Уивер резко поднялся из своего кресла и шагнул к Пирсу.

– Некоторые из вас, профессионалов, верят в эти бредни об этике, – приглушенно прорычал он. – Их не так много. Скорее наоборот. В вашей работе нет ничего от священного таинства. Вы просто ремесленники, механики – выполняете ту работу, за которую вам платят. Не нужно делать из этого религию.

– Не городите чушь, Уивер. Если ваша профессия так и не стала вашей религией, нужно было сменить профессию. Ваша религия – деньги. Они для вас священны. Ну а для меня священна жизнь. Вот с чем я имею дело дни напролет, без перерыва. Смерть – мой старый враг. И с ним я буду бороться до конца.

Пирс вытолкнул себя из кресла, встал лицом к лицу с Уивером, пронзая его свирепым взглядом.

– Попытайтесь понять, Уивер. То, что вы задумали, просто невозможно. А что, если бы каждый смог вернуть себе молодость? Вы имеете хоть малейшее представление, что бы тогда произошло? Задумывались ли вы, чем бы это обернулось для всей нашей цивилизации?

Нет, вижу, не задумывались. Начнем с того, что все общество стало бы плясать вокруг золотого тельца. Цивилизация уничтожила бы себя, как разлетается на куски разбалансированный маховик. Вся наша культура основана на предположении, что два десятилетия мы растем и учимся, следующие несколько десятилетий обзаводимся потомством и увеличиваем свое благосостояние, а последнее десятилетие или два медленно угасаем, прежде чем умереть.

Оглянитесь! Посмотрите, что наука и медицина сотворили за столетие. К средней продолжительности жизни добавилась пара – и всего-то! – лет, а наше общество вынуждено мучительно перестраиваться. Только подумайте, что принесут дополнительные сорок лет! Представьте, что случится, если люди перестанут умирать!

Такие изменения человечество может принять только постепенно, чтобы общество смогло адаптироваться, не подозревая о процессах, бурлящих в его недрах. Все дети Картрайта унаследуют эту мутацию. Непременно. Она должна быть доминантной. И они выживут, потому что в мире никогда еще и никто не был так приспособлен к выживанию.

– Где он? – спросил Уивер.

– У вас ничего бы не вышло, Уивер, – повысил голос Пирс. – И я могу объяснить почему. Потому, что вы просто убили бы его. Вы думаете, я не прав, но вы бы убили его. Это так же точно, как то, что вы – человек. Вы бы выцедили всю его кровь или прикончили его потому, что вам стала бы невыносима мысль о бессмертном рядом с вами. Вы или другие ущербные особи человеческого рода. Вы бы убили его сами, или он погиб бы во время восстаний тех, кому отказано в бессмертии. Рано или поздно его бы просто разодрали на куски. Люди уничтожают то, чем не могут обладать.

– Где он? – повторил Уивер.

– Это не тянет на решающий аргумент. – В дрогнувшем голосе Пирса теперь слышались нотки жалости. – Но я вам этого не скажу. Я позволю вам догадаться самому.

– Где он? – с мягкой настойчивостью спросил Уивер.

– Я не знаю. Вы мне не поверите. Но я действительно не знаю. Я и не хотел этого знать. Признаю́: я рассказал ему правду, дал немного денег и велел покинуть город, сменить имя, спрятаться – сделать всё, чтоб его не нашли; плодиться и размножаться, заселяя планету…

– Я тебе не верю. Ты спрятал его для себя. Ты бы не дал ему тысячу долларов просто так.

– Вам и сумма известна? – спросил Пирс.

Уивер скривил губы.

– Я знаю о каждом взносе и снятии денег с твоих счетов за последние пять лет. Ты ничтожество, Пирс, дешевка, и я тебя раздавлю.

Пирс беззаботно улыбнулся.

– Вы этого не сделаете. Вы не посмеете применить насилие, пока думаете, что мне известно местонахождение Картрайта. Тогда вы потеряете всё. Ничего другого вы делать тоже не станете, иначе я опубликую статью, которую написал о нем, – я вам пришлю экземпляр, – и вот тогда-то эту лавину будет уже не остановить. Если бы все узнали о Картрайте, то у вас больше не было бы шанса контролировать процесс, даже доведись вам его найти. Вы – большая шишка с огромной властью в руках, но в этом мире есть люди, организации и страны, которые проглотят вас и не подавятся.

Уивер поднялся с кресла и сказал:

– Ты бы этого не сделал. Тогда Картрайта искали бы тысячи, а не один я.

Он повернулся к двери и спокойно добавил:

– Но ты прав – я не могу упустить этот шанс. Я приду еще не раз.

– Я и не сомневаюсь, – согласился Пирс и подумал: «Хотя помочь не могу, потому что вы никогда не поверите, что ни одна ниточка не тянется от меня к Картрайту».

Но жаль мне вовсе не вас.

Через два дня после этой встречи появились слухи о том, что Уивер женился на двадцатипятилетней девушке из богатейшего района Канзас-Сити по имени Патриция Уоррен. Это стало главной новостью уик-энда – богатство и красота, старость и юность.

Пирс посмотрел на фото девушки в воскресной газете и подумал про себя, что она наверняка получила то, чего хотела. Как и Уивер – Пирс знал о нем достаточно, чтобы быть уверенным, что он добился того, что ему было нужно. Можно с уверенностью утверждать, что наследник у Уивера будет. Иначе он бы никогда не доверил себя и свою империю женщине. Есть тесты, надежные даже на таком сроке.

Четвертая неделя с момента переливания прошла без событий, пятая была отмечена только вызовом от Янсена, который Пирс проигнорировал. А в начале шестой недели позвонил доктор Истер, его голос дрожал от нескрываемой тревоги. Пирс отказался ехать в новоприобретенный особняк Уивера.

Расчищая улицы перед собой истерически воющей сиреной и вспышками мигалки, прорвавшись сквозь бешеное движение, «Скорая» привезла в больницу бесценный груз: деньги во плоти.

Пирс стоял рядом с жесткой больничной койкой, проверяя пульс на иссохшем запястье, и смотрел на истощенное тело перед ним. Сейчас оно не производило большого впечатления. В тишине палаты тяжелое, неровное дыхание больного было слышно весьма отчетливо. Единственным движением оставалось судорожное колыхание простыни, прикрывающей тело старика.

Жизнь еще теплилась в нем – но едва-едва. Помимо отпущенных среднестатистическому человеку семидесяти, он умудрился протянуть еще немного. И дело совсем не в том, что его ждала смерть. Кого она не ждет? Просто в его случае она уже стояла у изголовья.

Пульс прослушивался слабо. Юность, только что подаренную, снова отняли. За несколько дней Уивер словно выцвел, лишившись пятидесяти лет жизни разом.

Он снова стал стариком на грани смерти. Его лицо, с желтоватой кожей и синюшно-серыми тенями на ней, казалось безжизненным. Оно осунулось, и морщинистая кожа теперь обтягивала череп, как неудачная маска. Возможно, когда-то он был хорош собой. Сейчас его глаза с темными, плотно закрытыми веками ввалились, губы вытянулись в узкую линию, а нос напоминал тонкий изогнутый клюв.

На этот раз, отстраненно подумал Пирс, отсрочки не будет.

– Ничего не понимаю, – бормотал доктор Истер. – Я думал, у него в запасе еще лет пятьдесят…

– Он сам так решил, – сказал Пирс. – А на деле вышло всего сорок дней. Тридцать-сорок дней – именно столько гаммаглобулин остается в кровеносной системе. Этот иммунитет был приобретенным. Единственный человек с врожденным иммунитетом к смерти – Картрайт, и передаст он его только своим детям.

Истер оглянулся, проверяя, не подслушивает ли медсестра, и шепнул:

– Может, мы бы организовали этот процесс лучше? Удаче иногда тоже нужна помощь. Учитывая наличие банков спермы и возможность искусственного оплодотворения, мы могли бы изменить лицо человечества за пару поколений…

– Если бы нас не уничтожили до этого, – сказал Пирс и отвернулся.

Он ждал, прикрыв глаза, слушая тяжелое дыхание Уивера, размышляя о трагедии жизни и смерти – о рождении и угасании, неразрывно связанных, как две стороны одной медали. Вот лежит доживающий свои последние дни Уивер, а где-то его ребенок будет ждать рождения еще долгие месяцы. В этом и есть целостность, равновесие – жизнь за жизнь. Этот принцип помогает человечеству уже миллионы лет стабильно существовать.

И все-таки – бессмертие? Что бы это могло значить?

Он подумал о Картрайте, бессмертном, преследуемом беглеце. Пока есть те, кто помнит о нем, его не оставят в покое, и, если он устанет прятаться и убегать, он обречен. Поиск будет продолжаться – к счастью, затрудненный тем, что Уивер выбыл из игры, – и Картрайт, несущий свое тяжкое бремя, никогда не сможет жить как обычный человек.

Он подумал о Картрайте, пытающемся скрыть бессмертие посреди торжества смерти, и понял, что оно – самое ценное из всего, что может получить человек – требует достойной оплаты, как и все в этом мире. Приобретая бессмертие, ты теряешь право на жизнь.

Именно тебя мне жаль, Картрайт.

– Переливание, доктор Пирс? – повторила медсестра.

– Да, – ответил он. – Можно и его.

Он еще раз взглянул на Уивера.

– Найдите две упаковки крови его группы и проверьте их на совместимость. Как только все доставят, подготовьте один пакет. Группу крови мы уже знаем – первая отрицательная.

Часть вторая

Донор

Поиск был рассчитан на сотню лет. Половина этого срока уже прошла, а успех был так же далек, как и в самом начале. Только предельное отчаяние способно поддерживать надежду, если не появляется и тени результата.

Национальный исследовательский институт был уникален. У него не было клиентов, он ничего не производил. Его годовой отчет отражал его убыточность. И все же тайные спонсоры регулярно и без жалоб делали взносы. Если кто-либо из них умирал, все его имущество переходило Институту.

Целью Института было знание, но не обучение. Он, как всеядное чудище, с неизменным аппетитом поглощал информацию всех видов, записанную и на бумаге, и на всевозможных электронных носителях, предпочитая данные статистики естественного движения населения, необычные сообщения в газетах, истории болезни, отчеты сыскных агентств… Река данных, широкая как Потомак, протекала через это серое, похожее на куб и способное выдержать прямое попадание бомбы здание недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Здесь она сужалась до тонкого ручейка невнятных сигналов, на основании которых компьютеры могли строить бездоказательные предположения и проводить смутные параллели.

Возможно, единственный человек в Институте знал, каков смысл этой работы. Тысячи других работников, фамилии которых часто не фигурировали в ведомостях на зарплату, слепо исполняли свои обязанности, получали более чем щедрое вознаграждение и не задавали вопросов. Конечно, если хотели сохранить работу.

Институт вырос благодаря надежде и развивался благодаря смерти.

* * *

В главном компьютерном зале царило столпотворение, до сих пор не перешедшее в хаос разве что чудом. Текущую почту вскрывали, регистрировали, подшивали и передавали дальше, как на конвейере. Старые газеты пропускались через сканеры, компьютеры находили в них ключевые слова, а затем люди проверяли совпадения, читая строчку за строчкой. Компьютерные диски всех видов вставлялись в разнообразные слоты и информация с них, как в клетках ДНК, выстраивалась в одинаковые экземпляры, с новым содержанием. Мальчишки-копировальщики гоняли по проходам на роликах. Клерки редактировали, сокращали и добавляли комментарии к информации, выдаваемой компьютерами. Операторы выбивали искры из клавиш…

Эдвин Сиберт прокладывал себе путь между столами, с трудом сдерживая волнение, как будто шел на свидание с самой желанной женщиной в мире. Для него копировальный зал был вчерашним днем; проведя здесь полгода, он так ничего и не узнал. Не оглядываясь, он поднимался по лестнице в офис, нависший над копировальным залом, как сторожевая вышка над тюремным двором.

Приемную заполняли запертые картотечные шкафы с бесполезным содержимым. Пожилой и как будто выцветший делопроизводитель перебирал бумажки в одном из них.

– Привет, Сандерс, – беззаботно поздоровался Сиберт.

Стол перед дверью в кабинет руководителя был оснащен коммутатором, шифратором, диктофоном и весьма миловидной темноволосой секретаршей. Когда она увидела Сиберта, ее глаза удивленно округлились.

– Привет, Лиз, – выдал он, с интонацией столь же эффектной, как и его внезапное появление.

– Локк у себя?

Он прошел мимо нее к двери, не дожидаясь ответа.

– Тебе нельзя, Эд… – начала она, подскочив с места. – Мистер Локк будет…

– …очень зол, если немедленно не узнает мои новости, – закончил фразу Сиберт. – Я нашел ключ, Лиз. Поняла, в чем соль – ключик к замочку?[1] Шутка дешевая, но зато придумал сам.

Его чуткие пальцы скользнули по мягкому изгибу шеи на скулу девушки.

Она поймала его руку, прижав ее на мгновение к щеке.

– О, Эд! – отрывисто шепнула она. – Я…

– Будь хорошей девочкой, Лиз, – легко перебил он, и в голубых глазах, освещавших его выразительное лицо, мелькнула улыбка. – Может быть… чуть позже… кто знает?

Но оба знали, что никакого «позже» не будет. Он потратил на нее целый месяц, прежде чем окончательно убедиться, что ей ничего не известно. Он высвободил руку, открыл дверь и шагнул в кабинет.

Стена за спиной Локка была сделана из стекла, зеркального с внешней стороны. Отсюда директор Института мог видеть, что происходит в копировальном зале, или, если пожелает, перейти на скрытое наблюдение за другими комнатами и кабинетами этого здания без окон. Локк говорил с кем-то по личному телефону.

– Терпение – наше главное богатство, – сказал он. – Все-таки Понсе де Леон…

Сиберт быстро повернулся, но смог лишь мельком увидеть лицо человека, старого настолько, что он выглядел бесполым. Оно было морщинистым, серым и неподвижным, и только в глазах горели жизнь и страсть.

– Помеха, – мягко заметил Локк. – Я перезвоню позже.

Экран, установленный в стене напротив его стола, погас, как только он коснулся подлокотника своего кресла.

– Сиберт, – заявил он, – ты уволен.

Локк и сам уже не молод, подумал Сиберт. Ему наверняка под девяносто, хотя он смотрится бодрячком. Медицина сохранила его тело здоровым; гериатры и гормональные препараты не дали его плечам согнуться, а мышцам стать дряблыми и слабыми. Скорее всего ему пересадили молодое сердце и еще какие-нибудь органы, но вот омолодить его изношенные артерии и умирающие клетки не смогли.

– Хорошо, – отрывисто бросил Сиберт, совсем не тем тоном, которым любезничал с Лиз в приемной. – Тогда и то, что я узнал, вам неинтересно…

– Возможно, я немного поторопился, – сказал Локк. Эти непривычные для него слова он произнес с явным трудом. – Если информация стоящая, то я пересмотрю свое решение.

– А вознаграждение? – намекнул Сиберт.

– Посмотрим, – буркнул Локк, сузив глаза. – Чего такого сногсшибательного ты узнал, что нельзя было передать обычным путем?

Сиберт пристально разглядывал лицо Локка. По нему было видно, что тот явно не провел в офисе всю жизнь. Шрамы вокруг глаз, еще один, пересекающий щеку почти до челюсти; нос, сломанный как минимум один раз. Локк был старым матерым медведем. Нужно быть осторожнее, подумал Сиберт, и не слишком дразнить его.

– Похоже, я нашел одного из детей Маршалла Картрайта.

На мгновение лицо Локка дрогнуло, но он тут же взял себя в руки.

– Где? Под каким именем он живет? Что он…

– Помедленнее, – спокойно сказал Сиберт. Он расположил свое молодое, сильное тело в мягком кресле, стоящем возле стола, и беззаботно прикурил сигарету. – Я пять лет горбатился в потемках. Прежде чем что-то рассказать, я хочу узнать, ради чего.

– Тебе отлично платят, – холодно ответил Локк. – А если твоя информация подтвердится, ты больше никогда не будешь нуждаться в деньгах. Но не пытайся влезть в эту игру, Сиберт. Ставки слишком высоки для тебя.

– Вот об этом-то я и думаю, – задумчиво протянул Сиберт. – Пара сотен тысяч баксов – разве это сумма для организации, ежегодно тратящей больше ста миллионов? А за пятьдесят лет, выходит, все пять миллиардов. На то, чтобы найти чьих-то там детей.

– Информацию из тебя можно и выбить.

– Упустите время. Чего у вас нет, так это времени. Я оставил письмо. Если я не вернусь в отпущенный срок, письмо доставят адресату. И ребенок Картрайта узнает, что на него открыта охота…

– Повтори свои слова под сывороткой правды.

– Нет. Не потому, что я солгал. Просто вы можете задать и другие вопросы. К тому же это займет часы и часы. Поэтому я и не мог ждать, пока мне назначат время. Если хотите, можете попробовать выдавить из меня то, что я знаю.

Он вытащил левую руку из кармана куртки и продемонстрировал крохотный десятизарядный пластиковый пистолет.

– Но опять же это займет много времени. И вы, возможно, потеряете все, к чему стремились, будучи в шаге от успеха. Может быть, умрете вы. А может быть, и я.

Локк тяжело вздохнул и расслабил напряженные плечи.

– Что ты хочешь узнать?

– Что особенного в детях Картрайта?

– Если исключить несчастные случаи, они могут жить вечно.

Мужчина средних лет с озабоченным выражением лица медленно пересек зал станции, засунув руки глубоко в карманы. Он вытащил небольшую сумку из шкафчика и пошел с ней в ближайшую уборную, где занял свободную кабинку. Из уборной он так и не вышел. И бронь на Тальго-экспресс до Торонто не была выкуплена.

Молодой человек в шляпе с мягкими полями и с испанской бородкой поймал такси рядом со станцией и вышел, когда оно встало в пробке в деловой части города. Он лавировал между неподвижными машинами, пока не добрался до смежной улицы и не поймал другое такси, поехавшее в обратном направлении. В аэропорту он выкупил чью-то неподтвержденную бронь на ближайший рейс.

В Детройте он пересел на рейс до Сент-Луиса. Оттуда полетел в Уичито на тихоходном самолетике, рассчитанном на две дюжины пассажиров. Там он нанял старую двухместную авиетку и заполнил план полета, которому не собирался следовать. Два часа спустя он приземлился в полупустом Международном аэропорту Канзас-Сити, поймал старенький автобус, пылящий по магистрали между штатами, через обветшалый мост Нью-Ганнибал, в центр города.

Эта часть города умирала. Деловая жизнь переместилась в пригород вслед за средним классом. Здания и магазины не ремонтировались уже десяток лет. На улицах почти не было людей, но молодой человек с бородкой старался как мог: пробегал через пассажи, притормаживал у выходов и, наконец, нырнул в лифт универмага за секунду до закрытия дверей.

Лифт поскрипел наверх. Когда он достиг пятого этажа, внутри остался только молодой человек. Он быстро пересек этаж, направляясь в мужской туалет.

Две минуты спустя он смыл отвратительную массу черных волос в унитаз, закопал шляпу под горой бумажных полотенец и улыбнулся своему отражению в зеркале.

– Мои поздравления, мистер Сиберт, – весело заявил он. – Что там Локк сказал тебе?

– Ты же был актером, не правда ли, Сиберт?

– Когда-то. Боюсь, довольно посредственным.

– И почему бросил?

– Не получал того, чего хотел.

– Чего же?

– Если ваши психологи этого не выяснили, я им не помощник. Не хочу упрощать вам работу.

– В этом твоя ошибка, Сиберт. Живой актер – пусть и бедный – лучше, чем мертвый авантюрист. А именно им в конце концов ты и станешь, если потянешь одеяло на себя. Ты – наш с потрохами, Сиберт. Ты – набор данных, записанных на пленку и бумагу, просто трехмерная картинка. В какую бы нору ты ни забился, мы тебя отовсюду вытащим…

– Если сможете меня найти, Локк, – обратился к зеркалу Сиберт. – А сейчас вы меня потеряли.

Он пробежал по служебной лестнице к выходу на Мэйн-стрит, прошел через несколько отделов подержанной одежды, пару раз поднялся на эскалаторе и спустился по ступеням и, наконец, через запасный выход выбрался на Двенадцатую улицу. Когда едущий на восток автобус приподнялся на колодках и рванул со стоянки, Сиберт ужом проскользнул в закрывающиеся двери. На милю отъехав от мэрии, он вышел, пробежал через две аллеи и нырнул в свободное такси.

– Едем на запад. Я скажу, когда остановиться, – выдал он, немного запыхавшись.

Таксист кинул на него быстрый взгляд в зеркало заднего обзора, круто развернул дребезжащий «Мерседес» 44-й модели и двинулся на запад. В этот момент Сиберт сравнил лицо водителя с голографической проекцией на заднем сиденье. Они совпали, хотя уверенности Сиберту это не добавило.

Отпустив такси, он подождал, пока оно скроется из глаз, и только потом направился на север. Улица была пустынной, а небо – ясным. Он быстро миновал пять кварталов, чувствуя, что по мере приближения к многоэтажкам Кволити Тауэрс в нем растет нездоровое волнение.

Он не смог разглядеть то место, где река Канзас впадает в Миссури. Дым из промышленной части города заволакивал долину.

Когда город был еще молод, в районе Кволити Хилл жили состоятельные люди, но с тех пор он уже дважды приходил в упадок и возрождался снова. Когда город разросся, здешние дома превратились в трущобы. Их снесли, чтобы построить комплекс Кволити Тауэрс, но за пятьдесят лет небрежение, уменьшение вложений и безответственные арендаторы сделали свое черное дело.

Сейчас настало самое время для района возродиться опять, но шансов на это не было. Очередная волна дыма достигла района, и Сиберт зашелся кашлем.

Деньги уходили из города. Те, кто мог себе это позволить, переезжали в пригород, где воздух был чище, а жизнь удобнее и безопаснее. В городе оставались те, кому некуда было деться. Оставалось только вместе умирать.

Сиберт направился к двери, на ходу оглянувшись на дорогу, по которой пришел сюда. На целые кварталы позади никого не было видно. Он поднял глаза на холм, возвышающийся за проезжей частью. Там находилось единственное за последние несколько лет новое сооружение в городе.

Госпиталь на Больничном холме вырос в огромный комплекс. Среди повсеместного упадка он сиял новизной. Он протягивался все шире и шире, захватывая серые трущобы и превращая их в крепкие, чистые строения из стекломагниевого листа, в которых торговали здоровьем и даже жизнью.

Возможно, он не прекратит расти до тех пор, пока не поглотит весь город. Жизнь была всем. Без нее ничего не имело смысла. Люди никогда не будут экономить на медицине и больницах, от чего бы им ни пришлось отказаться. И все же, несмотря на огромные вложения и успехи в медицине, достигнутые в последнем столетии, теперь сохранять здоровье на желаемом уровне человеку обходилось все дороже и дороже.

Может быть, однажды здоровье будет стоить больше, чем человек сможет заработать. Поэтому люди искали детей Картрайта. Это – а еще и неутолимая жажда жизни вместе с непреодолимым страхом смерти – стало причиной начала охоты на эти мифические создания.

Все люди, не только дети, боятся надолго остаться в темноте, – подумал Сиберт. – Абсолютно все.

Поежившись, он вошел в дверь.

Лифт, как обычно, не работал. Сиберт быстро взбежал по ступеням. Он остановился на пятом этаже, переводя дыхание и радуясь, что выше подниматься не нужно. Подъем по лестнице – даже для молодого человека занятие опасное, заставляющее сердце биться чаще.

Но от одного вида женщины, стоящей перед ближней дверью с длинным белым конвертом в руках, его сердце едва не выскочило из груди.

Секунду спустя Сиберт наклонился к ней и аккуратно высвободил конверт из ее пальцев.

– Его нужно было доставить не раньше шести, – мягко попенял он женщине, – а сейчас только пять.

– Мне приходится следить за целым зданием, – обиженно пожаловалась она. – И мне есть чем заняться, кроме того чтобы носиться вверх-вниз по лестнице с письмами. Я была наверху и решила отнести его по пути, как вы и просили.

– Я бы не просил, не будь это важным.

– Ну, – на маленьком, сморщенном личике появилась слабая улыбка, – извините. Но ничего страшного же не случилось.

– Нет. Доброй ночи, миссис Джентри.

Когда шаги домовладелицы стихли в глубине голого, пропахшего чем-то непонятным коридора, который освещался единственной лампочкой где-то на верхней лестничной площадке, он повернулся, чтобы посмотреть на табличку с именем на двери: Барбара Мак-Фарланд.

Мысленно он дополнил надпись: Бессмертная.

* * *

Быстрые, энергичные шаги приблизились к двери и остановились. Пальцы нащупали замок. Сиберт подумал о бегстве и тут же отбросил эту мысль. Дверь открылась.

– Эдди! – Голос у молодой женщины был мягкий, с нотками радостного удивления. – Я не знала, что ты уже вернулся.

Она не красавица, – подумал Сиберт отстраненно. Черты лица обычные, ничего яркого. Для нее, с ее мышино-каштановыми волосами и светло-карими глазами, самой щедрой характеристикой было «привлекательная». Но женщина просто лучилась здоровьем. Сияла. Это слово подходило ей больше.

Или так ему казалось в свете его нового знания?

– Бобс, – нежно сказал он и взял ее руки в свои. – Я только зашел. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Глупый, – шепнула она робко, заметно обрадовавшись его вниманию, но из смущения стремясь избежать его. – Что со мной могло случиться?

Она слегка откинулась назад, с улыбкой глядя в его глаза.

На мгновение он опустил взгляд, и тут же встретился с ней глазами снова.

– Не знаю и знать не хочу. Собери небольшую сумку с самым необходимым. Мы уезжаем.

– Я же не могу просто собраться и уехать, – быстро возразила она, с удивлением глядя на него. – В чем…

– Если ты любишь меня, Бобс, – сказал он низким, сдавленным голосом, – ты сделаешь, как я прошу, без вопросов. Я вернусь не позже чем через полчаса. Надеюсь, ты будешь полностью готова к этому времени. Объясню все позже.

– Хорошо, Эдди.

Ее согласие было вознаграждено мягкой улыбкой.

– Тогда за дело. Запри дверь. Не открывай никому, кроме меня.

Он легонько толкнул ее в квартиру, захлопнул дверь снаружи и подождал, пока щелкнет замок.

Его комната была в конце коридора. Внезапно внутри его приливной волной поднялась усталость, и он упал в кресло, полностью расслабившись. Пять минут спустя поднялся и вскрыл письмо, которое забрал у миссис Джентри. Оно начиналось со слов:

«Дорогая Бобс!

Если я прав – а ты получила бы это письмо только в таком случае, – ты стала объектом величайшей охоты, когда-либо устраиваемой за всю историю человечества…»

Он торопливо пробежал письмо глазами, порвал на мелкие кусочки и сжег их в пепельнице. Разбив пепел на нераспознаваемые ошметки, он сел за стол, к переносному компьютеру. Его пальцы заплясали по клавиатуре, и на экране появились слова:

«Недалеко от Капитолия, в семиэтажном, хорошо защищенном здании, находится штаб-квартира организации, тратящей по 100 000 000 долларов в год и не производящей ровным счетом ничего. Так продолжается уже пятьдесят лет. И продолжится еще столько же, если ее цель не будет достигнута раньше.

Ее цель – охота.

Охота за бессмертием.

Если вы читаете эти строки, значит, теперь вы третья сторона, знающая этот секрет, помимо меня и основателей организации. Сделайте так, чтобы это перестало быть секретом.

Имя организации – Национальный Исследовательский Институт. Он ведет охоту за детьми Маршалла Картрайта.

Почему же на поиск этих детей потрачено уже пять миллиардов долларов?

Маршалл Картрайт – бессмертный. Предполагается, что его дети унаследовали его иммунитет к смерти.

Это само по себе является достаточным основанием, а ведь есть еще и тот факт, что иммунитет передается через кровь. Один из гамма-глобулинов борется с болезнями. Организм Картрайта вырабатывает антитела к самой смерти. Его кровеносная система постоянно омолаживается; при достаточном питании его клетки никогда не погибнут.

Через кровь. А ведь кровь можно переливать; гамма-глобулин можно вводить в организм. Результат: новая молодость для стариков. К сожалению, как и гамма-глобулин, эта кровь дает только вторичный иммунитет, который сохраняется до тех пор, пока в крови живут введенные протеины – то есть 30 или 40 дней.

Для того чтобы человек был вечно молодым, как Картрайт, ему требуется ежемесячное переливание бессмертной крови. Это может привести к смерти Картрайта. И, безусловно, в этом есть что-то нездоровое. Его придется держать в заточении, чтобы быть уверенным в том, что он всегда под рукой.

Пятьдесят лет назад, случайно сдав кровь, Картрайт узнал о своем бессмертии. И бежал, спасая свою жизнь. Сменил имя. Скрылся. И, вероятно, последовал библейской заповеди плодиться и размножаться.

Такова была его цель: распространить семя новой жизни так широко, чтобы его уже не смогли уничтожить. Он надеялся, что в конце концов все люди станут бессмертными.

Другого способа прожить больше пары веков для него не существовало. Он мог погибнуть вследствие несчастного случая или из-за людской жадности. Если бы его обнаружили, его судьба была бы предрешена.

Картрайт исчез без следа, хотя последние свидетельства его существования были найдены около двадцати лет назад. В Институте на стене висит карта, на которой отмечены бесцельные блуждания беглеца, спасающегося от самого главного страха человечества, страха смерти. Агенты проверили и перепроверили этот маршрут в поисках детей, отцом которых мог быть Картрайт.

Если найдут хотя бы одного, то из него буквально выпустят всю кровь – но прежде его основной задачей будет зачать как можно больше детей, чтобы гамма-глобулина в итоге хватало на омоложение почти пятидесяти человек.

Когда-то их было сто, сотня богатейших людей мира. Теперь больше половины уже нет в живых, а их состояния – с их согласия – перешли в распоряжение Института для продолжения поиска.

Эти люди оказывают огромное влияние на правительства всего мира. Они не боятся ничего – кроме смерти. Если они преуспеют, будет не важно, сможет ли Человек достичь бессмертия.

Ему больше незачем будет жить».

Сиберт перечитал написанное, внес небольшие поправки и ухмыльнулся. Нажал на клавишу, и компьютер выдал ему печатный экземпляр. Сиберт сложил листы пополам и еще пару раз в обратную сторону. На маленьком конверте он написал: Я направляю это Вам, доверяя вашей сознательности и журналистской чести. Не открывайте этот конверт в течение тридцати дней. Если я пришлю за ним до того – подтверждением моей просьбы станет повторение этих слов, – я надеюсь получить назад невскрытый конверт. Я доверяю Вам.

Он вложил листы с отпечатанным текстом в конверт и заклеил его. На конверте размером побольше он написал: Главному редактору, «Звезда Канзас-Сити».

Доверять госслужащим больше не было смысла. Их не просто могли подкупить, они прямо-таки находились в свободной продаже. Может быть, и газетчики продавались тоже, но покупателю сначала пришлось бы найти того, чья информация действительно стоила денег.

Сиберт достал маленький пистолет, чтобы убедиться, что магазин полон и предохранитель снят, а затем снова сунул его в карман куртки. Осторожно открыв дверь, он оглядел темный коридор и нахмурился. Единственная лампочка, освещавшая лестницу, погасла.

Он скользнул в коридор, сунув под куртку руку с зажатым в ней конвертом, чтобы его белизна не привлекла внимания. Наверху лестницы он помедлил, а затем повернул к почтовому ящику. Выудив монетку из кармана, он кинул ее в щель. Через пару секунд она звякнула, ударившись о стенку ящика.

Тот был пуст. Решительным жестом Сиберт сунул письмо в щель.

– Страховка, Эдди?

Сиберт резко обернулся, сунув руку глубже в карман куртки. Медленно прислонившись к стене, он наблюдал как из теней под лестницей выступила темная фигура и двинулась к нему, превращаясь в подтянутого смуглолицего мужчину с тонкими губами, сложенными в мягкую, будто извиняющуюся улыбку.

– Так и есть, Лес, – беззаботно заявил Сиберт. – Что ты здесь делаешь?

– Брось, Эдди, – беззлобно усмехнулся Лес, – хватит этих игр. Ты знаешь, что мне нужно. Парень, Эдди.

– Понятия не имею, о чем ты, Лес.

– Не хитри, Эдди. Меня послал Локк. Все кончено.

– Как ты меня нашел?

– Я тебя и не терял. Я твоя тень, Эдди. Ты в детстве учил такой стишок?

Со мною рядом ходит тень,

То впереди, то позади.

Зачем она мне? Каждый день

Ответ хочу найти.

– Локк, может, и старик, Эдди, но из ума пока не выжил. На самом деле совсем наоборот. Уж он-то в курсе всех уловок. Тебе не стоило переходить ему дорогу, Эдди. У всех есть тень. Я думаю, и у меня тоже. Интересно, кто это. Мне не нужно было преследовать тебя, Эдди. Локк сказал, что ты возвращаешься домой. А теперь, Эдди, парень. Где он?

Так вот почему Лес снял квартиру прямо на первом этаже, уныло размышлял Сиберт. И поэтому он торчал под дверью час за часом, в темноте.

– Ты прекрасно знаешь сам, Лес. Я тебе не могу ничего сказать. Слишком уж много мне известно.

– Локк сказал то же самое, – негромко подтвердил Лес. – Парень в здании, Эдди, и мы это знаем. Может быть, даже на этом этаже. Ты бы не позволил ему далеко уйти. И первым делом ты бы поспешил к нему. Я хочу облегчить твою участь, дружок. Но если тебе больше по вкусу страдания…

В его поднимающейся руке оказался карманный пистолет.

Сиберт сжал под курткой свое оружие. В пустом коридоре звук сдвоенного выстрела прогремел как раскат грома. Удивление застыло на скуластом лице Леса; боль скрутила его, когда он качнулся к Сиберту, сгорбив плечи и прижимая руку с пистолетом к простреленному животу. Словно в замедленной съемке он рухнул на пол.

Сиберт вытащил пистолет и начал сбивать пламя с дыры в кармане, когда прогремел третий выстрел. Стреляли с лестницы. Пуля попала в Сиберта, прижавшегося к почтовому ящику. Зажимая рану на груди левой рукой, он трижды выстрелил в сторону вспышки.

В наступившей тишине раздался вздох. Как мешок со старыми костями, с верхней лестничной площадки по ступенькам скатилось тело. Внизу оно остановилось, и голова его, словно в поисках опоры, откинулась к стене.

В старом, морщинистом лице, обрамленном седыми волосами, не осталось ни капли жизни. Несмотря на боль, Сиберт не смог сдержать улыбку.

– Какая у вас замечательная гостиница, миссис Джентри, – негромко заметил он.

Он засмеялся, но смех тут же перешел в приступ кашля. На губах выступила розовая пена.

Кто-то шлепал его по лицу, повторяя при этом:

– Эдди! Эдди!

Снова и снова.

Его голова качнулась в попытке подняться, и он изо всех сил попытался открыть глаза.

Позади него был почтовый ящик. Он все еще прислонялся к нему, но тела своего не чувствовал, как будто был в другом месте, и все ощущения, достигающие его мозга, смягчались и ослаблялись расстоянием. Похоже, он на минуту потерял сознание, пришла в голову горячечная мысль. Если ему дадут еще пару минут, он снова будет в полном порядке.

– Эдди! – В голосе прорезались истерические нотки. – Что случилось? У тебя кровь!

– Привет, Бобс, – слабо прошептал Сиберт. – Забавная штука… – Он засмеялся и тут же зашелся кашлем.

Когда приступ прошел, вся его рука была забрызгана кровью. Это его отрезвило.

– Ты… опасный спутник, Бобс, – едва выговорил он, задыхаясь. – Давай… пора убираться отсюда.

Он поймал ее руку и двинулся к лестнице. Она потянула его назад.

– Ты ранен. Тебе нужен врач. Мы не можем никуда пойти, пока тебе не окажут помощь. И эти тела… там же лежит миссис Джентри…

– Прекрасная женщина, эта миссис Джентри, – сказал Сиберт. – Особенно мертвая. Это она меня подстрелила. Давай, Бобс – нет времени. Объясню все позже. Им нужна… ты.

Она покорно дошла с ним до лестницы. И тут ноги перестали его держать. Тогда она закинула его правую руку себе на плечи, левой рукой обняв его за талию. Она оказалась на удивление сильной. Его левая рука отчаянно цеплялась за перила, пока они вместе спускались по бесконечным ступеням – вниз, площадка, вниз – и наконец добрались до первого этажа. Его колени подогнулись.

Широкий холл первого этажа расплывался перед глазами, как на старой фотографии. Сиберт нахмурился, пытаясь сфокусироваться и думая: так вот каково это – стареть, терять остроту чувств, силу мышц, чувствовать, как постепенно внутренние органы приходят в негодность. И в конце концов умирать.

Кто-то что-то говорил. Опять Барбара, понял он, настойчиво добивалась его ответа.

– Куда мы теперь? – снова и снова спрашивала она.

Он попытался обдумать вопрос, но любая мысль была пыткой.

– Прятаться. Где угодно. Не верить никому. Все… против нас.

А потом все воспоминания исчезли, оставив лишь одну, полную иронии, мысль, преследующую его даже во снах. Она была о парне, который охотился за жизнью, а нашел попутчика-тень.

Он проснулся, окруженный жемчужно-серой затхлостью, и решил, что еще спит. Он был один. В груди полыхал пожар, который он попытался унять, прижав к ней руку. Когда он отнял ее, рука была в чем-то темном. Попытка определить цвет в полумраке не удалась, в его состоянии это оказалось слишком сложно. И он снова провалился в беспамятство.

Во второй раз он понял, что уже не спит. Абсолютно точно. Он был в подвале. Ему удалось найти в себе силы, чтобы слегка приподняться на локте. Он лежал на койке. Барбара стояла на коленях около него. Рядом с койкой, тоже на коленях, стоял незнакомец в белом халате. В руке у него был шприц.

– Прочь от меня! – хрипло крикнул Сиберт. – Бесполезно…

Барбара легонько толкнула его назад на койку.

– Это врач, Эдди. Я привела врача.

Он лег, пристально глядя на незнакомца и чувствуя прилив сил. Может, тот и был доктором, а может, кем-то еще. Все были под подозрением.

Его рука скользнула в карман, но тот был пуст. Пистолет пропал.

Шприц отправился в коробку, а коробка – в свой отдел в черной сумке. Значит, укол ему уже сделали, подумал Сиберт.

– Я сделал все, что смог, – угрюмо сказал врач. – Подлатал дыры в плече, но до пробитых легких мне не добраться. Ему помогло бы время и правильный уход. Но, думаю, теперь уже слишком поздно. Этот человек умирает. По-моему, чудо уже то, что он в сознании.

– Переливание поможет? – тихо спросила Барбара.

– На данном этапе вряд ли. Все равно что лить воду в сито. К тому же у меня нет с собой крови. Если бы вы позволили забрать его в больницу…

– Используйте мою кровь.

– Исключено! Мы даже не можем проверить вашу совместимость, не говоря уже о полнейшей антисанитарии…

– Я сказала, используйте мою кровь. – В голосе Барбары зазвучал метал.

Сиберт посмотрел на нее. В руках она держала пистолет – его пистолет. Он был направлен на врача, и, хотя ее руки не дрожали, костяшки пальцев, сжимающих рукоять, побелели от напряжения.

Врач нахмурился, скрывая неуверенность.

– Какая у вас группа крови? – спросил он Сиберта.

– Первая отрицательная, – ответил тот. Казалось, что голос его доносится издалека.

– А ваша? – повторил вопрос врач, повернувшись к Барбаре.

– Какая разница? Если вы этого не сделаете, он все равно умрет.

Это было жестоко, отстраненно подумал Сиберт. Он и не подозревал, что Барбара может быть такой суровой.

Врач молча достал из сумки маленькую квадратную коробочку. Центрифуга, догадался Сиберт. Следом появились пластиковые трубки, снабженные иглами, и он прикрепил их к коробке…

– Цельную кровь, – заявила Барбара, – не только плазму!

Реальность опять уплывала. На Сиберта накатила слабость, и он почувствовал себя старым и выжатым как лимон. Он изо всех сил пытался остаться в сознании.

Барбара присела рядом с койкой, по-прежнему крепко сжимая пистолет. В подвале было темно и грязно, повсюду высились горы мусора, скопившегося за годы запустения.

Сиберт смутно ощущал, как врач протирает его руку и вводит иглу. Но когда в его венах потекла чужая кровь, он почувствовал прилив сил. Как будто внутри его забурлила жидкая жизнь.

– Литр, – сказал врач.

– Хорошо, достаточно.

– Мне придется сообщить об этом, вы же знаете. Ранение огнестрельное.

– Не имеет значения. К этому времени нас здесь уже не будет.

– Если вы только попробуете сдвинуть раненого с места, он умрет от шока.

Голоса затихали. Он опять засыпает, билась в голове Сиберта испуганная мысль. Он пытался бороться с широкой, темной волной, накрывающей его, но это было бесполезно.

Прямо перед тем, как нырнуть в эту волну с головой, он увидел, что врач отвернулся, убирая свое оборудование. Перед глазами Сиберта мелькнула рука с зажатым в ней металлическим предметом. При ударе о голову врача он издал странный, глухой звук.

– Просыпайся, Эдди! Ты должен проснуться!

В лицо снова повеяло прохладой, остужая жар внутри его. Он шевельнулся, и стон вырвался изо рта.

– Нужно вставать, Эдди! Нам придется искать другое укрытие.

Он с трудом открыл глаза. Прямо над собой он увидел измученное лицо Барбары с широко распахнутыми, полными тревоги глазами.

Она снова протерла его лицо влажной тканью.

– Постарайся, Эдди! – поторопила она. – Мы больше не можем здесь оставаться.

Я умру, – подумал он. – Так сказал врач. Затем он вспомнил Локка, а также то, за что боролся, и попытался встать. После нескольких бесплодных попыток он со стоном рухнул назад. Во второй раз Барбара помогала ему. Она просунула руку ему под спину и приподняла его. Он сел, и темный подвал пошатнулся, а затем бешено закрутился перед глазами.

Немного погодя он уже стоял, хотя так и не смог вспомнить, как ему удалось подняться на ноги. Казалось, что ноги от него за тысячу миль. Он велел им идти, а они не слушались. Ему пришлось по очереди аккуратно поднимать и не менее аккуратно опускать каждую ногу. Только поддержка Барбары помогала ему удержаться в вертикальном положении.

К старому, темному осьминогу, который оказался древней газовой печью, прислонился врач. Его голова лежала на груди.

– Мертв? – спросил Сиберт тонким, будто чужим голосом.

– Не болтай. Он просто без сознания. Его скоро хватятся. Он только что вышел из больницы, когда я его перехватила. Нас никто не видел, но они забеспокоятся, когда он не придет на следующее дежурство. Я дала тебе отдохнуть, сколько смогла, но теперь нам надо уходить.

Кое-как они добрались до шатких ступенек, ведущих наверх, к свету. Рядом, все так же обнимая и поддерживая его, внезапно всхлипнула Барбара.

– Эдди, Эдди! Что же нам теперь делать?

Сиберт молча собрался с силами, расправил плечи и постарался опираться на нее не так сильно.

– Брось, Бобс, – сказал он, – мы не можем сдаться сейчас.

– Хорошо, Эдди. – Ее голос стал тверже, уверенней. – Они ведь хотят убить тебя, правда, Эдди? Не меня?

– Откуда ты… знаешь?

– Ты бредил. И пытался мне что-то рассказать.

– Ага.

Они с трудом взбирались по шатким ступенькам. Старые доски опасно прогибались под их весом.

– Это точно, меня они убьют. Тебя – нет. Кого угодно, кроме тебя.

Когда они выбрались на свет, безжалостно выставляющий на обозрение пустыню потрескавшегося асфальта, заваленного всяким мусором – пеплом, досками, консервными банками, бутылками, коробками, – Сиберт почувствовал головокружительный прилив сил. Он пришел и ушел, оставив пробелы в памяти.

Они внезапно оказались посреди аллеи, миновав горы мусора. Здесь стоял сверкающий новизной, изящный турбированный пятисотый «Кадиллак». Когда он оперся на гладкий бок, Барбара распахнула дверь.

– Где ты его взяла? – спросил он слабым голосом.

– Украла.

– Это плохо. Слишком заметный. Нас засекут.

– Не думаю. В любом случае менять его нет времени. Лезь назад. И ложись на пол.

Пластиковая поверхность машины была восхитительно прохладной по сравнению с его горячим телом. Он попытался найти другой вариант, но голова отказывалась думать. Тогда он позволил Барбаре затолкать его в машину и с огромным облегчением прижался к полу. Грудь была липкой и горячей; снова открылось кровотечение.

На заднем сиденье лежали чемоданы. Барбара поставила их вокруг так, что он был совсем незаметен.

Единственное пятнышко света пробивалось в щель между ними. Он бездумно смотрел на него, когда завелся мотор и машина тронулась с места, увлекаемая вперед турбиной мощностью в 500 лошадиных сил. Оно начало прыгать и расплываться, когда машина поехала. Сиберт заснул.

Когда он проснулся, машина стояла, и резкий голос прямо у него над ухом произнес:

– Извините, мисс. У меня приказ останавливать все машины, покидающие город. Мы ищем раненого мужчину. Он не один.

Они не знают о Барбаре и о том, как сильно он ранен. Они порядком отстали.

И тут вмешался холодный голос рассудка. Глупый оптимизм. Они могущественны настолько, что могут привлечь к поискам полицию; они на шаг от поимки. И, как только доктор придет в сознание, информации у них станет намного больше. Разумнее было бы убить его.

– Тут я вам ничем помочь не могу.

Голос Барбары звенел нежным, чистым колокольчиком.

– Раненые мужчины – это не по моей части. Я предпочитаю, чтобы они были как вы, офицер, – крепкими и здоровыми парнями. Но, – добавила она беззаботно, – если хотите, можете сами заглянуть.

Полицейский хмыкнул.

– Не нужно меня соблазнять. Могу поспорить, под юбкой вы его не прячете. А в этой машинке место осталось только для двигателя. Сколько она выжимает по прямой?

– Я лично разгоняла ее до двухсот, – мимоходом заметила Барбара. – Двести пятьдесят вроде бы предел.

– Поверить не могу.

В его голосе отчетливо звучало благоговение.

– Глядите!

Машина сорвалась с места, как ракета. Через пару секунд загудели шины. Сиберт почувствовал, как машина взлетела, когда воздух, рвущийся через крепкий, крылообразный стабилизатор, приподнял ее. Он был уверен, что она вот-вот остановится, но машина по-прежнему набирала и набирала скорость.

Разве все может быть так легко? – подумал он.

Скорость начала падать. Они мчались по дороге под шум колес. Он сливался в колыбельную, которая снова убаюкала Сиберта.

Вскоре Сиберт проснулся от толчка, разбередившего рану. Машина опять остановилась, и шум стих.

Пришла та же мысль: я умираю. Доктор так сказал. С ясностью, которой не ощущал с тех пор, как его подстрелили, он понял: пуля миссис Джентри прошла сквозь легкое. Он истечет кровью до смерти. Каждое движение делает такой исход более вероятным.

Он почувствовал, как в нем поднимается злость на Барбару, которая так легко отнеслась к его ранению, которой было наплевать, жив он или нет, из-за которой ему пришлось слепо метаться в поисках убежища, буквально умирая на ногах.

Незамедлительная медицинская помощь могла бы его спасти. Так предполагал доктор.

Она поделилась с ним своей кровью, это верно. Но что значила пинта крови, когда из его тела непрестанно и неизбежно утекал целый поток красной жидкой жизни. Даже если это кровь бессмертного.

Беспричинный гнев разгорался все сильнее. Черт ее возьми! – подумал он. – Я умираю, а она будет жить вечно.

Смерть была странным действом, очень похожим на рождение, с длинными периодами дремы и серыми, полубессознательными периодами бодрствования. Каждый раз, когда эта серость на мгновение отступала, Сиберт удивлялся тому, что все еще жив. Картинки из жизни тонули в долгой, тяжелой дреме, пока наконец он не проснулся полностью, с абсолютно ясным сознанием.

Серый свет падал сквозь пыльное окно и освещал пестрые квадраты тяжелого одеяла, которым он был накрыт. Я буду жить, – подумал он.

И, повернув голову, увидел Барбару, спавшую в массивном кресле рядом с его кроватью. Его старая обивка была изодрана; поролон торчал наружу серыми, отвратительными комками.

Лицо Барбары, измученное и усталое, казалось почти уродливым. Ее одежда была мятой и грязной. Сиберту не нравилось то, что он увидел. Он хотел отвести взгляд в сторону, но ее глаза открылись, и он улыбнулся.

– Тебе лучше, – сказала она хрипло. Ее рука прикоснулась к его лбу. – Жара нет. Ты скоро поправишься.

– Думаю, ты права, – тихо сказал он. – Благодаря тебе. Как долго?

Она поняла.

– Прошла неделя. А сейчас засыпай.

Он кивнул, закрыл глаза и с головой нырнул в глубокий, темный, освежающий омут сна. В следующий раз, когда он проснулся, появилась еда, наваристый куриный бульон, который легко скользнул в желудок, согревая и придавая сил – сил для дальнейшей беседы.

– Где мы? – спросил он.

– На старой пустой ферме. Заброшена уже лет десять или больше, я думаю.

Она нашла время, чтобы вымыться и переодеться в платье, которое, должно быть, нашла в чулане; оно было хоть и старым, но чистым.

– Гидропоника, наверное, выдавила фермера с рынка. По дороге сюда мне никто не встретился. Вряд ли кто-то вообще заметил, что я сюда поехала. Я спрятала машину в амбаре. Там гнездятся куры. Кем были те люди, которых ты застрелил?

– Позже, – сказал он. – Сначала скажи, ты помнишь своего отца?

Она озадаченно покачала головой.

– У меня не было отца. По крайней мере настоящего. Это важно?

– Не для меня. Мать тебе ничего о нем не рассказывала?

– Совсем немного. Она умерла, когда мне было десять.

– Тогда почему ты настояла, чтобы доктор взял твою кровь для переливания?

Барбара на мгновение задержала взгляд на старом дощатом полу. Когда она снова посмотрела на Сиберта, ее светло-карие глаза были спокойны.

– Кое-что мне мама все же рассказала, но заставила поклясться, что я этого никому не скажу. Это было для нее очень важным.

Сиберт мягко улыбнулся.

– Вот и не нужно мне ничего говорить.

– Но я хочу, – быстро возразила она. – В этом суть любви, правда, – ты хочешь делиться всем, ничего не утаивая?

Ее лицо озарила застенчивая улыбка.

– Мама сказала, это мое наследство – дар от отца. Его кровь. В ней есть особое волшебство, которое не даст мне состариться, и я всегда буду молодой. Если я с кем-нибудь поделюсь этим волшебством, он снова станет здоров и молод. Но если я кому-нибудь расскажу об этом или сдам кровь – волшебство исчезнет.

Улыбка Сиберта стала шире.

– Ты смеешься надо мной, – сказала она, отодвигаясь. – Ты думаешь, это были просто девчоночьи глупости или моя мать была сумасшедшей.

– Нет, нет.

– Может, это и были глупости, – мягко продолжила она, отсутствующе глядя перед собой. – Может, это все было придумано, чтобы утешить маленькую некрасивую девочку, с которой никто не хотел играть. Может, ее просто пытались убедить в том, что она заколдованная принцесса, которая со временем из гадкого утенка станет прекрасным лебедем. Я тогда в это верила. И когда ты умирал, поверила вновь. Мне хотелось верить в то, что я могу спасти тебя, что это волшебство настоящее.

– Твоя мама говорила правду, – сонно пробормотал Сиберт. – Ты и правда принцесса, прекрасный лебедь. И волшебство – настоящее. В следующий раз…

В следующий раз на обед Сиберту досталось белое куриное мясо с бульоном, в котором плавали хлопья яичного желтка. Он смог ненадолго сесть. Немного дергало рану, и болели мышцы плеча.

Он быстро утомился и спустя пару минут снова рухнул на подушку.

– Твоя мама говорила правду, – повторил он. – Только ничего сказочного в этом нет. В действительности в тебе течет кровь, чьи иммуномодулирующие протеины – гамма-глобулин – способны предотвращать клеточную дегенерацию, побеждая смерть как самую обычную болезнь.

Он рассказал ей историю Маршалла Картрайта, легендарного существа, путешествовавшего по стране и оставлявшего после себя бессмертных детей, как Джонни Эпплсид когда-то оставлял за спиной яблоневые сады. Он рассказал ей об Институте и его основателях, а также об их цели. Рассказал, что был невольным участником всего этого, пока случайно не обнаружил, что ищут остальные.

– Как ты меня нашел? – спросила она, побледнев.

– Я занимался старыми медицинскими документами – записями докторов, историями болезни и тому подобным. Одной из них была карта течения беременности: Дженис Мак-Фарланд, незамужняя. Она родила дочь, Барбару. Ей нужно было переливание; она умирала. Лечащим врачом был доктор Рассел Пирс. Вероятно, он знал твоего отца.

– Почему?

– На обороте одного из бланков с результатами анализов я обнаружил такую запись: Ребенок здоров, но мать умирает. Связаться с Картрайтом. Единственный шанс.

– Кажется, это такой пустяк.

– Когда я вытащил информацию из Локка, я узнал, что был прав. Все сошлось.

– Получается, ты обнаружил меня до этого, – сказала она отстраненно.

– Да, – тихо согласился Сиберт, – но произошла забавная вещь: я влюбился в девушку, которую искал.

Выражение ее лица изменилось.

– Ох, слава богу! – с чувством выдохнула она. – На минуту я испугалась…

– Что меня, как вампира, влечет только твоя кровь?

Сиберт с упреком покачал головой.

– Бобс, Бобс…

– Прости! – Барбара сжала его руку, полная искреннего раскаяния.

– Затем ты вернулся за мной, – подсказала она.

– Лес – по крайней мере, я знал его под этим именем – ждал меня, ведя слежку из своей квартиры на первом этаже. А миссис Джентри следила за ним, может быть, даже и не зная, каким было его задание.

– А потом он пытался застрелить тебя потому, что ты не сказал ему мое имя, – быстро продолжила Барбара.

– Нет, не поэтому. Он знал, что я ничего не скажу, но это был самый быстрый способ заткнуть мне рот. Раз уж я сразу направился в этот дом, они были уверены, что смогут найти в нем тебя. Но я выстрелил первым. Миссис Джентри ранила меня и погибла сама, попав под ответный огонь. Все остальное ты знаешь.

– Все остальное? – На ее лице медленно расцветала улыбка; она сияла так, что в комнате становилось светлее. – Все остальное – это награда за то, что нам пришлось пережить. Все будет прекрасно, Эдди, так замечательно, что это кажется невозможным, нереальным. Если то, что ты сказал, – правда, значит, я никогда не умру и смогу сделать тебя вечно молодым, и мы будем вместе всегда.

– Если бы все было так просто! – Он вздохнул.

– А что не так?

– Богатство и страх смерти – чудовищное по своей мощи сочетание. После пятидесяти лет сплошных разочарований, в Институте почуяли кровь. И они не собьются со следа до тех пор, пока не найдут тебя – и не уничтожат меня.

– Но что же нам тогда делать?

– Я все думаю: каким человеком был твой отец? И вот что приходит мне в голову: он, должно быть, что-то приготовил, чтобы защитить тебя – убежище, помощь. Как только я встану на ноги, мы приступим к собственному поиску.

Электрический «Форд», пыхтя, полз по хайвею со скоростью меньше восьмидесяти миль в час. Это был старенький, пыльный, иссеченный дождями фермерский автомобиль. Поравнявшись со стариком, тяжело плетущимся по обочине, он дернулся и встал.

Седой, бородатый старик не спеша дошел до машины. За рулем сидел фермер средних лет. Старик коротко кивнул в знак приветствия, забираясь внутрь. Захлопнув за собой дверцу машины, он прислонился к ней, угрюмо уткнувшись головой в сложенные руки.

– Незнакомое лицо, – дружелюбно начал фермер. – В наших местах недавно или просто проездом?

– Проездом, – ответил старик надтреснутым голосом.

– Многие нынче куда-то едут, – сказал фермер, размеренно качая головой. – Даже пожилые вроде вас. Гидропоника их задавила, да еще эти рыболовецкие хозяйства, вроде как морские фермы – через пару лет человеку негде будет добыть денег даже на медицинские счета. Так откуда вы, говорите, родом?

– Не говорил.

Фермер пожал плечами и уставился на дорогу.

Десять минут спустя «Форд» проехал мимо того же места. Двигался он в обратном направлении, на перекрестке повернул налево и затормозил. Фермер исчез, а за рулем сидел старик.

Молодая блондинка с практически бесцветными волосами вышла из рощицы и быстро подбежала к машине. Машина тронулась прежде, чем она устроилась на сиденье. Когда она повернулась к старику, стрелка спидометра замерла на отметке в 120 миль.

– Почему ты изменил планы? – задала вопрос Барбара. – Ты сказал мне подождать час, поймать попутку и ждать тебя в Джоплине.

– По уму так и надо было сделать, – ответил Сиберт, – но я не смог. Не смог отпустить тебя одну так далеко.

Он глянул на себя в зеркало обзора и кивнул. Борода и вакса радикально изменили его внешность. После болезни его лицо сморщилось и осунулось. Он выглядел стариком. А его навыки помогли ему ходить и говорить, как старик. Он почти что чувствовал себя стариком.

Хмурый взгляд Барбары прояснился.

– А что ты сделал с фермером?

Сиберт быстро глянул на нее. Почти не прилагая усилий, она изменилась сильнее его. Просто невероятно, что старый добрый пероксид делает с людьми. Она осветлила волосы, и все лицо стало другим. Контраст с ее темными глазами был поразительный. Сиберт почувствовал, как зачастил его пульс.

– Я его вырубил и оставил в каких-то кустах. С ним все будет в порядке. Он придет в себя и найдет помощь, может, доктора.

– Если мы все равно едем вместе, могли бы взять и «Кадиллак».

– К этому времени они уже связали его пропажу с нами, а с вертолета его будет заметно за десять миль. На данном этапе поисков вся территория поделена на сектора и перекрыта. Оставаясь на месте, мы были в безопасности до тех пор, пока они не начали бы прочесывать все вокруг. Но, двинувшись, мы можем привлечь внимание, вызвать тревогу, попасть под наблюдение.

Барбара посмотрела на свои руки, сцепленные в замок на колене.

– Мне все это не нравится – ни стрельба, ни воровство, ни насилие…

– Бобс! – резко прервал ее Сиберт. – Посмотри на меня!

Она подняла глаза, и он встретился с ней взглядом.

– Думаешь, мне это нравится? Но от этого нам никуда не деться. Это всё время, в которое нам приходится жить. И ты. Ты просто магнит для жестокости. Ты же принцесса, помнишь, и наследница величайшего сокровища на земле – вечной жизни. Куда бы ты ни пошла, люди будут драться ради тебя, лгать ради тебя, убивать ради тебя.

– Я никогда такого не хотела.

– Ты получила этот подарок при зачатии. Имя ему – жизнь. Так же, как все остальные получают в подарок смерть. С этим ничего не сможешь сделать ни ты, ни кто-либо другой.

После этого салон наполнило молчание.

Когда они подъезжали к Джоплину, Сиберт сбросил скорость.

– Мне это ужасно не нравится, но теперь выбора нет – нам придется разделиться. Они будут искать двух людей и, возможно, уже знают, что это мужчина и женщина. Выходи здесь. Поймай такси и поезжай в аэропорт. Там купи билет на первый самолет до Вашингтона…

– Почему Вашингтон? – быстро вставила она.

– Сейчас некогда объяснять. Поверь мне. Я постараюсь сесть на тот же самолет. Ты не должна показывать, что знаешь меня, или заговаривать со мной. Независимо от того, буду я на борту или нет, по прибытии в Вашингтон сними комнату в мотеле рядом с аэропортом под тем же именем, на которое будешь брать билет – скажем, Мария Кассата. С такими темными глазами ты легко сойдешь за одну из этих крашеных итальянок с севера. Если я не появлюсь в течение суток, забудь обо мне. Значит, ты теперь сама по себе.

Она молча выбралась из машины и двинулась прочь. Сиберт не оглянулся.

Старик проковылял по трапу нетерпеливо ждущего самолета так быстро, как только позволяли его больные ноги. Когда он наконец поднялся на борт, самолет подъехал к началу взлетной полосы. Спустя две минуты он был уже в воздухе.

Устроившись на сиденье, Сиберт огляделся с типичным старческим любопытством. Когда он увидел Барбару позади себя, то с трудом сдержал вздох облегчения. Их глаза встретились, но Барбара, не изменившись в лице, тут же вернулась к чтению газеты.

Остаток полета Сиберт не оборачивался – сойти она не могла.

Хотя он не засек наблюдателей в аэропорту Джоплина, без сомнений, они там были. И когда он выполз из самолета в Вашингтоне, украдкой осматриваясь, ни одного знакомого по Институту не увидел.

Он устроился на обшарпанном пластиковом кресле в зале ожидания и наблюдал, как поток людей то увеличивается, то уменьшается, пока не почувствовал, что не в силах больше сидеть спокойно. Почти час прошел, и он не увидел ни одного человека, задержавшегося в зале. Все проходили к билетным автоматам или к выходу.

Он сел на ближайший отъезжающий до мотеля автобус, и тот доставил его прямо к вестибюлю. В компьютере на стойке регистрации он нашел номер комнаты Марии Кассата, поднялся на лифте, спустился по коридору и тихо назвал себя в переговорник на двери. Барбара молча впустила его. Как только дверь за ним закрылась, он распрямил согнутую спину и подхватил ее в объятия.

– Мы это сделали, – радостно объявил он.

Она не отреагировала, оставаясь все такой же напряженной.

– Правда?

– Конечно. Что с тобой?

Она оттолкнула его и взяла газету со столика. Это была газета из Джоплина. Заголовок гласил:

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ УБИТ НЕПОДАЛЕКУ ОТ АВТОСТРАДЫ

– Ты мне соврал, – сказала она тусклым голосом.

Он медленно кивнул, глядя в ее лицо и пытаясь оценить степень ее разочарования.

– Зачем ты убил его?

– Думаешь, я хотел его убивать? Этого добродушного старикана? – Сиберт скорчил гримасу. – Но это был единственный безопасный путь. Я же говорил тебе, как это все будет. Я не мог допустить, чтобы он поднял тревогу до того, как мы сбежим.

– Да, ты мне говорил.

– Бобс, я сделал это для тебя.

– Да? – Она утомленно прикрыла и тут же вновь открыла глаза. – Ну, может, так и есть. Но теперь ты должен сказать мне правду – хватит с меня лжи – зачем мы приехали в Вашингтон?

Сиберт пожал плечами:

– Абсурдная догадка, предчувствие, интуиция. Я попытался поставить себя на место Картрайта. Он не имел возможности следить за своими детьми; не мог даже связаться с ними и рассказать, кто они на самом деле. Любая необычная мелочь отразилась бы в бумагах или в компьютерах Института и направила бы все ресурсы этой организации на поиски тех, кого Картрайт попытается прикрыть.

– Как это связано с Вашингтоном?

– Перед Картрайтом стояла та же задача, что и у Института: найти своих детей, разбросанных по всем Соединенным Штатам, а то и по всему миру. Ему нужна была штаб-квартира, из которой он мог бы следить за всеми необычными явлениями в стране: значит, она в Вашингтоне. Но он не создавал организацию; любой намек на организованность насторожил бы Институт. Он привлек только нескольких людей, которым мог доверять – одного, максимум двоих. Где должен был бы находиться такой человек, чтобы успешно выполнять свою задачу? Только в одном месте это возможно: в самом Институте. До тех пор пока Институт не обнаружил никого из детей Картрайта, они в относительной безопасности. Но если Институт обнаружит кого-то из них – вот тут-то и придет время действовать агенту Картрайта.

Барбара медленно кивнула.

– Звучит логично. И что ты собираешься делать?

– Связаться с агентом – кем бы он ни был. Я его выкурю, а ты станешь моей дымовой завесой. Я сообщу о тебе в Институт, как обещал, и предложу продать им тебя – за определенную сумму. Агент это услышит – его должность скорее всего позволяет ему слышать много всякого-разного – и непременно свяжется со мной.

А ты, как только я уйду, сразу же съезжай отсюда. Найди комнату в другом месте – по возможности, в частном доме. Используй другое имя. Нет, не называй его мне. То, чего я не знаю, Локк из меня не выбьет. Когда я захочу выйти на связь, я выложу сообщение в Сети. Адресатом будет Леон, Понсе де Леон[2]. Это будет нашим знаком.

– К чему такие предосторожности?

Сиберт мрачно усмехнулся.

– Отныне ты – моя страховка. Пока ты на свободе, они не посмеют убить меня.

Как только такси доползло до остановки перед похожим на куб зданием, Сиберта схватили. Четыре человека с оружием в руках выскочили из машины, ехавшей сзади. Еще четверо выбежали из самого здания.

Они аккуратно и быстро взяли его в кольцо, отобрав маленький пистолет, а затем притащили в кабинет Локка подземным ходом, о котором Сиберт даже не подозревал.

Только Сандерс, делопроизводитель, и Лиз, секретарь Локка, были в приемной, когда они проходили через нее, но и те даже не взглянули на него: как будто его не существовало.

Локк не изменился, а вот кабинет был другим. Один угол скрывался за непреодолимым барьером сияющего света. Локк взмахом руки выставил сопровождающих Сиберта людей из комнаты.

Сиберт распрямил плечи и расправил смятое пальто, а затем тщетно уставился в скрытый светом угол.

– Кто там? – спросил он.

– Для тебя это не имеет значения, – охотно ответил Локк.

Он пристально посмотрел на Сиберта. Затем медленно улыбнулся.

– Итак, блудный сын вернулся, бородатый, изможденный, но такой долгожданный? А постарел-то как. Может, нам заколоть откормленного тельца?

– Зависит от того, кто, по-вашему, этот откормленный телец.

Лицо Локка посерьезнело.

– Что привело тебя назад?

– Деньги.

– За что?

– За ребенка Картрайта.

– И ты можешь доказать, что это – ребенок Картрайта?

– Как вам наверняка известно, – начал Сиберт, расстегивая рубашку, – меня подстрелили чуть больше двух недель назад.

Он распахнул полы рубашки. Шрам на его груди был похож на розовую звездочку.

– Довольно?

Локк поднял на Сиберта взгляд, в котором отразились все прожитые им годы и неутолимый, яростный голод.

– Чего ты хочешь?

– Безопасности: денег и гарантию того, что я останусь в живых и мне сделают переливание по первому требованию.

– Деньги – это легко. Как ты намереваешься добиться остального?

– Мне нужна история Картрайта, целиком, – ровно сказал Сиберт, – документы, письменные свидетельства, все полностью. Я хочу, чтобы она хранилась там, где ее никто не достанет. И в день, когда я не подтвержу, что жив-здоров, она будет разослана во все новостные издания Соединенных Штатов.

Локк кивнул, обдумывая сказанное.

– Тогда ты решил бы, что в безопасности, да? Любой бы так решил. Ведь мы бы сохранили тебе жизнь даже ценой жизни любого другого. Нам бы это было крайне неудобно, но выбора бы у нас не осталось. Если бы ребенок Картрайта был у тебя.

– Он у меня.

– Был у тебя, – мягко возразил Локк.

Он дотронулся до подлокотника кресла.

– Приведите девчонку.

Три человека привели ее в кабинет. Она вошла с высоко поднятой головой; глаза обежали комнату. Локк кивнул, и сопровождающие вышли. Как только дверь закрылась, из скрытого светом угла выкатилось электрическое инвалидное кресло. В нем сидел старейший человек, которого Сиберт когда-либо встречал.

Он был абсолютно лыс, лицо и голова казались бесформенной массой серой, сморщенной плоти, покрытой старческими пятнами. На нем выделялись выцветшие глаза, как мраморные шарики на засыхающей плесени. Из вялого рта бесконтрольно текла слюна.

Его взгляд был прикован к Барбаре. Несмотря на всю свою выдержку, она слегка отпрянула назад.

– Не сейчас, мистер Тейт, – сладко пропел Локк, будто бы разговаривал с малышом. – Ее необходимо полностью обследовать, прежде чем мы сможем взять еще крови. Она недавно отдала литр, а ее здоровье на первом месте. Дети, вы же понимаете.

Барбара посмотрела на свое будущее в лице мистера Тейта и вздрогнула. Когда она перевела взгляд на Сиберта, в ее лице не было ни кровинки.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

– Ты все не так поняла, Бобс… – начал он оправдываться.

– Нет, – без всякого выражения сказала она, – я наконец все поняла именно так. До сих пор просто не позволяла себе задумываться, почему ты влюбился в такую посредственность, как я. Все-таки заколдованные принцессы не должны сомневаться в своих рыцарях. Теперь мне все ясно.

– Нет, Бобс! – хрипло возразил Сиберт. – Я действовал по плану…

– По собственному плану, должно быть. Финал ты немного изменил. Ты и правда собирался меня продать. Мне не следовало вообще верить той абсурдной истории, которую ты рассказал в мотеле. Я должна была догадаться, что ты и сам в нее не веришь. Ты слишком жесток, чтобы понимать человеческие порывы. Ты уже убил троих…

– Бобс, я клянусь, это не было частью плана!

– О, в это я верю. Ты оказался хоть и умен, но недостаточно. Они победили. А ты проиграл все. Мне жаль тебя, Эдди. Я любила тебя. И могла сделать бессмертным. Но ты сам упустил свой шанс.

Сиберт не смог выдержать ее взгляда, отвернулся, чтобы не видеть холодного понимания в ее глазах. Когда он снова посмотрел на нее, рядом с девушкой стояли трое сопровождающих. Они повели Барбару к двери; она ушла, не оглянувшись.

– Отведите ее в квартиру под нами, – велел Локк. – Вы знаете, в которую, – она давно готова. По человеку на каждый пост; за ней должны наблюдать каждую секунду. Она попытается покончить с собой. Тот из вас, кто это допустит, будет умирать день за днем целый год.

И вот ее увели. Локк повернулся к Сиберту. На лице его играла улыбка.

– Тебе не победить организацию; ты должен был это понимать. Никто на это не способен.

Он на секунду замолк.

– Ты как-то сказал мне, что был не очень хорошим актером, Сиберт. Ты был прав; мы засекли тебя в Джоплине. Когда ты вышел из мотеля, мы схватили девчонку. И теперь мне осталось решить, что же делать с тобой.

– У меня есть страховка, – быстро вставил Сиберт.

– Письмо, которое ты написал перед тем, как тебя ранили? – Локк с жалостью покачал головой. – Обычное дело – проверить почтовый ящик после твоего побега.

Губы существа в коляске шевельнулись; прерывистый шепот просочился в комнату. Локк кивнул.

– Мистер Тейт не видит здесь проблемы: ты должен умереть. Ты видел его лицо. Конечно, ты должен умереть. Вопрос в том, как? Мы могли бы сдать тебя властям за убийство, но ты слишком много знаешь. Отложим пока этот вопрос. У тебя есть время подумать о своем грехе. Одном из старейших грехов – Адам и Ева тоже совершили его – и непростительном к тому же. Это грех излишнего познания.

В камере на одном из бесчисленных этажей под зданием не было ничего, кроме пластиковой койки. Сиберт неподвижно сидел на ней, неспособный ни заснуть, ни перестать думать.

Где-то он допустил ошибку. Однако он был не в силах вспомнить ни одного момента, где он мог бы поступить по-другому. Он должен был позаботиться о себе; кроме него некому. Он должен был заключить единственно возможную сделку, дающую ему бессмертие и защиту от мучительной смерти.

Нельзя победить Организацию. Они с Барбарой не смогли бы постоянно ускользать и вечно прятаться. Однажды их бы обнаружили, и тогда ему пришел бы конец, а ее настигла бы нынешняя судьба. Она была уникальна – слишком редкой вещью, чтобы считаться личностью, и слишком ценной, чтобы не стать чьим-то имуществом. Она предназначалась для использования.

Да, Барбара его любила; его любили многие женщины. Но только потому, что он их изучил, умело играл на их чувствах, ухаживал с неизменным терпением.

Где же он допустил ошибку?

За крепкой стальной дверью – единственным выходом из камеры – скрипнул засов. Сиберт молча поднялся на ноги, и все его тело напряглось, готовясь к чему угодно. Дверь перед ним открылась.

– Лиз!

Она стояла в дверном проеме, впившись взглядом в его лицо. Он в два шага подлетел к ней.

– Я думал, что ты… Лиз! – отрывисто бормотал он. – Я так рад тебя видеть!

В руках у нее был пистолет. Она выставила его перед собой. Он накрыл рукой и пистолет, и ее руку, сжимавшую его. Свою руку она высвободила.

– Лиз! – повторил он. – Я не знаю, что…

– Не говори этого! – велела она. – Ты меня использовал, как использовал всех, кто попадался на твоем пути. Ты хладнокровный гад и убийца. Но я не смогла допустить, чтоб тебя убили. Теперь все зависит только от тебя. Больше не попадайся мне на глаза, или я сама тебя убью.

Она отвернулась и быстро пошла прочь, не оборачиваясь.

– Лиз! – шепотом окликнул ее Сиберт. – Где девушка?

Тогда она взглянула на него, ткнула пальцем вверх и пропала из виду.

Сиберт осторожно крался за ней по темному коридору. Когда он добрался до пандуса, ведущего наверх, даже ее шаги стихли. Сиберт легко миновал один пандус. Коридор перед ним был пуст. Он взобрался на второй пандус, удивляясь тишине.

Во втором коридоре на холодном, бетонном полу скрючился человек. Сиберт склонился над ним. Человек тяжело дышал, но на голове и лице не было никаких следов насилия.

Внезапно коридор наполнился лязгом!

Сиберт мгновенно выпрямился и побежал. Через несколько метров он увидел у окна во внутреннюю комнату второго поверженного охранника. Сиберт не остановился.

На верхнем пандусе он опять рванул вперед – и наткнулся на спускающийся вниз отряд охраны. Они тут же выбили оружие у него из рук. После секундного обсуждения двое из них повели его к Локку.

В кабинете бушевала гроза. На стенных экранах мелькали изображения различных комнат, и в каждой царил хаос. Тут и там раздавались крики бестолково суетящихся мужчин и женщин. Локк, отвернувшись от стола к стене и зажав между ухом и плечом телефон, рыча, отдавал приказы прямо в воздух. В углу обмяк в своем кресле мистер Тейт, прикрыв пергаментные веки ввалившихся глаз.

В конце разговора Локк злобно сжал подлокотник своего кресла, и экраны на стене потухли. Вслед за молнией грянул гром – в полнейшей тишине раздался его болезненный стон.

– Она исчезла.

– Исчезла? – эхом отозвался Сиберт.

– Где она? – резко бросил Локк. – Как ты это провернул?

– С чего ты решил, что это я?

– Ты как-то выбрался из камеры. Вырубил пятерых охранников и увел девчонку. Почему ты сам остался, я не знаю, но лучше бы тебе начать говорить прямо сейчас.

Сиберт медленно покачал головой.

– Трудно найти курицу, несущую золотые яйца, – мягко начал он, – но еще труднее сохранить ее.

– Отведите его в переговорную, – приказал Локк.

Охранники покрепче перехватили его руки. Существо в коляске выехало вперед; его рот приоткрылся.

– Подождите! – сказал Локк.

Охранники остановились.

– Мистер Тейт прав. Ты упрям, Сиберт, но ты – единственная ниточка, ведущая к девчонке. Мы будем сотрудничать с тобой. Если потребуется, выполним все твои требования. Ты все время будешь под наблюдением, ни единого шанса на побег. Я хочу знать только одно: кто тебе помог?

– А разве больше никто не пропал? – негромко спросил Сиберт.

– Сандерс, – рыкнул Локк. – Это не мог быть Сандерс. Он здесь уже двадцать лет.

– И что? – спросил Сиберт, пожимая плечами.

Пожалуй, он прикроет Лиз, она еще может ему пригодиться.

Он потерял Барбару, но получил отсрочку. И она продлится до тех пор, пока не иссякнет терпение этих людей, которые день за днем все ближе к смерти и уже боятся спать по ночам.

Теперь им не поймать Барбару. Только не девушку, протащившую смертельно раненного человека сквозь их кордоны, спрятавшую и выходившую его, попавшуюся в их лапы только потому, что этот самый человек притащил ее прямо в их логово.

Теперь она станет умнее. Никакого доверия – никому. Этому бессмертные учатся быстро.

Возможно, подумал Сиберт, скоро ему представится шанс сбежать; и он должен быть готов. Он сыграет в эту игру, подождет, посмотрит, и, прежде чем они поймут, что он не связан с побегом Барбары, его время придет.

Конечно, потом его не ждет ничего приятного. Сколько бы ни продлилась его жизнь после побега, он станет дичью для могущественных, ослепленных страхом людей. А сам в то же время будет продолжать бесполезные поиски заколдованной принцессы, скрывающейся под маской простой смертной – той, чей бесценный дар он отверг.

Но сейчас он не будет думать об этом. Размышляя о том, как повернулась ситуация, он иронично ухмыльнулся: невероятная история, которую он сочинил для Барбары, оказалась правдой!

Сандерс! Двадцать долгих лет этот бесцветный, почти безликий человечек ковырялся в пыльных бумажках и ждал случая, который мог никогда не представиться. Двадцать лет! Картрайт пропал как раз двадцать лет назад. Совпадение слишком поразительное, чтобы быть случайностью.

Ему не в чем было упрекнуть себя. Кто бы мог подумать, что человек, имеющий в распоряжении вечность, рискнет ею ради ребенка, которого никогда не видел?

Часть третья

Эликсир

…Мы благодарно славим

Известных всех богов…

Алджернон Чарльз Суинбёрн

Мышь, лежащая на столе из нержавеющей стали, была мертва, и ее темные, пустые глаза слепо взирали на мир, для нее и ее сородичей состоявший из клетки, в которую прямо с небес падали нектар и амброзия, и руки, которая время от времени спускалась, чтобы погладить по шерстке и ввести им неизвестную жидкость. Но так ли уж заметно отличалась ее жизнь от жизней тех, кто использовал ее в своих экспериментах?

Изолированная лаборатория без единого окна сверкала стерильной чистотой. Она совсем не напоминала лаборатории из фильмов, с их пробирками, загадочно дымящимися ретортами и мигающими лампочками. Будучи биологической лабораторией в крупном госпитале, она вся состояла из нержавеющей стали и стекла. Тут и там на вымытых столах стояли различные приборы: микроскопы, автоклавы, центрифуги, холодильники, чашки Петри и компьютеры, и все это оборудование ежедневно утром и вечером обрабатывалось антисептическим раствором. Ко всему этому добавлялось невидимое глазу излучение ультрафиолетовых ламп, а единственный вход представлял собой шлюзовой отсек, в котором давление было ниже атмосферного.

Посреди этих символов современной науки доктор Рассел Пирс выглядел неуместно – пожилой, носящий в себе множество различных микроорганизмов, помятый и унылый. Его последняя попытка создать эликсир жизни искусственным путем провалилась. Сначала этот синтетический протеин крови казался весьма многообещающим; некоторые мыши, которым в ходе двойного слепого эксперимента вводился тестируемый препарат, стали более активными, а слабеющие и умирающие, как выяснилось, получали плацебо. Но теперь прямо перед собой он видел доказательство провала – умершую от старости мышь, чей номер на маркировке означал, что она получала препарат, являющийся, как надеялся Пирс, эликсиром жизни. В действительности эта мышь была последней из группы, получавшей только что разработанную панацею – чудесную жидкость, лечащую болезни, дающую молодость старикам и неограниченно увеличивающую срок жизни.

Пирс вздохнул, внес результаты в компьютер и уставился на заставку экрана взглядом таким же пустым, как и у мертвой мыши, лежащей перед ним. Это был долгий путь, начавшийся пятьдесят лет назад, когда безработный бродяга сдал 500 кубических сантиметров крови и эта магическая красная жидкость вернула молодость умирающему миллиардеру. Но молодость вернулась только на то время, пока чужой гамма-глобулин давал ему иммунитет, то есть всего на тридцать-сорок дней. И вот уже пятьдесят лет Пирс искал секрет бессмертия, наверное, так же истово, как стареющие сильные мира сего искали Маршалла Картрайта и его детей.

Заместитель директора по административной части занимала один из наиболее удобно расположенных угловых кабинетов в здании Медицинского центра. Окна, выходящие на запад и юг, позволяли насладиться осенним солнцем и прекрасным видом на зеленеющий пригород, а не на протянувшийся с севера на запад город, похожий на огромную раковую опухоль. Все в этой комнате, напоминавшей английскую библиотеку семнадцатого века, включая полки светлого дерева и массивный письменный стол, на самом деле было куплено в одном из поместий Британии, доставлено в разобранном виде и собрано вновь на Среднем Западе США, в городе-выскочке. Это была своеобразная дань, которую молодость платит былым традициям.

Заместитель директора выглядела юной и неискушенной, к тому же испытывала явную неловкость не столько от необходимости поговорить с Пирсом, сколько от того, что вынуждена была ему сообщить, и он ждал, пока она начнет, с выработанным годами терпением. Вот она отодвинула кресло подальше от окон и спросила:

– Сколько вы уже работаете над воплощением мечты Понсе де Леона?

– Пятьдесят лет, – ответил Пирс.

– Не слишком ли долго вы преследуете цель, больше похожую на болотные огни?

– Неисчислимые богатства и бессмертие – две главные мечты человечества. Я просто пытаюсь воплотить одну из них.

– Но ведь даже сам Понсе де Леон в итоге сдался.

– Его поиски прервала смерть от рук дикарей.

– Превращение свинца в золото и создание эликсира жизни, – задумчиво произнесла она, нахмурив гладкий лоб. – Алхимики оставили свои бесплотные поиски, когда было научно доказано, что воплотить эти идеи в жизнь невозможно.

– Не совсем так, – поправил ее Пирс. – Алхимики превратились в химиков и физиков и научились превращать свинец в золото, но это оказалось очень дорого. А некоторые из них, став биологами, придумали, как увеличить срок жизни, но поняли, что тогда придется снизить рождаемость, чтобы избежать перенаселения, глобального загрязнения, голода и эпидемий.

– Похоже, вы интересуетесь и историей медицины, – заметила она. У нее на уме, безусловно, было что-то еще, помимо знакомства с профессорским составом центра. – Теперь мне понятно, почему вы стали старшим гериатром в штате госпиталя.

Она заглянула в папку, открытую перед ней.

– Более того, старшим терапевтом в Медицинском центре.

Пирс печально улыбнулся.

– Не так уж трудно стать старшим. Тут весь фокус в том, чтобы пережить остальных. Когда-то я был молодым гериатром. А теперь вполне могу стать собственным пациентом.

– Именно поэтому мне нелегко сказать вам то, что я должна. – Ее щеки вспыхнули румянцем. – Вы – легенда. Вы так много сделали для этого госпиталя и как наставник, и как врач…

Пирс не торопил, хотя уже понял, к чему она клонит. Он не собирался облегчать ей задачу, несмотря на то что она была явно смущена.

– Денежные средства на ваши исследования не поступили.

– Национальный исследовательский институт решил прекратить финансирование?

Она кивнула.

– Кстати, а что за организация этот Национальный исследовательский институт? В первый раз о нем слышу.

– Несмотря на слово «национальный» в названии, это целиком и полностью частная благотворительная организация, спонсирующая исследования в области изучения причин старения и способов их предотвращения. Больше мне ничего неизвестно. Они сами обратились ко мне много лет назад, и с тех пор нас с ними связывают только мой ежегодный отчет и запрос на продление финансирования. До сих пор в Институте живо интересовались отчетом и с готовностью выделяли фонды на дальнейшие исследования. Очевидно, теперь перестали.

– Мы получили уведомление о прекращении финансирования только сегодня.

Пирс задумался.

– А о провале последнего эксперимента стало известно вчера. Странно.

– Что странно?

– Совпадение. Судя по моему опыту, большинство совпадений вовсе таковыми не является.

– А вот так называемые заговоры чаще всего оказываются совпадениями, – добавила она.

Пирс рассмеялся.

– Верно, и это, без сомнений, можно отнести к нашей ситуации.

– Как бы то ни было, уведомление пришло в положенное время, в ответ на наш запрос.

– Они сообщили причины отказа?

– Нет. Просто не возобновили грант. Может быть, вам удастся достичь каких-либо результатов за те месяцы, что будет действителен предыдущий грант. Или же вы сможете убедить Институт возобновить финансирование.

Пирс улыбнулся.

– После пятидесяти лет без мало-мальски удачного результата? В общем, меня не удивляет, что у них кончилось терпение. И спасибо вам, госпожа заместитель.

– Пожалуйста, зовите меня Джулия, – попросила она. – Кстати, вы забыли о третьей главной мечте человечества.

– О какой?

– О любви, – сказала она, залившись краской смущения. Румянец шел ей необыкновенно, однако мог изрядно затруднить исполнение ею служебных обязанностей.

– Эту мечту алхимики отдали на откуп волшебникам, – заметил Пирс. – Может быть, не считали ее одной из главных. А возможно, надеялись купить любовь за золото.

– Или за обещание бессмертия, – добавила она.

Он уже собрался уходить, но ее голос заставил его остановиться в дверях.

– Пятьдесят лет, – протянула она. – Вам сейчас, должно быть…

– Девяносто, – закончил Пирс.

– Вы выглядите максимум на пятьдесят, – уверила она. – Если бы я не знала точно, что эликсира не существует, решила бы, что вы все-таки его нашли, но скрываете для личного использования.

– Хорошие гены, – пояснил он, – и сила позитивного мышления.

А затем, когда массивная деревянная дверь захлопнулась за его спиной, он остановился в коридоре, пропитанном тем особым больничным запахом, который для Пирса был более ярким символом медицины, чем стетоскоп и скальпель, и задумался о том, что же ему теперь делать.

Он опоздал к началу обхода, но вызов от Джулии Хадсон был срочным. Теперь ему показалась удивительной та спешка, с которой его уведомили о прекращении финансирования. И непонятно было, почему заместитель директора по административной части сообщила об этом лично, а не передала обычным путем. Возможно, после всех этих лет, правление все же решило от него избавиться. Это бы объяснило, почему Хадсон не предложила финансировать его исследования за счет их Центра. А может быть, она просто старалась таким образом смягчить удар, а у него снова разыгралась паранойя.

Но скоро все это отошло на задний план, вытесненное из головы мыслями о пациентах, ждущих его в каждой палате гериатрического отделения госпиталя. Старение населения стало причиной того, что его отделение теперь занимало столько же места, сколько два соседних, вместе взятых.

Группа студентов третьего года резидентуры, которой он руководил, опередила его на обходе. Но его ординатор и ассистент, Том Барнетт, прекрасно справлялся и с руководством группой, и с временным замещением самого Пирса. Тот был уверен, что Барнетт надеется однажды занять его место на постоянной основе. Одной из главных проблем долголетия, особенно в профессиональной среде, было то, что молодые пробивались наверх с трудом: дорогу загромождали тормозящие, а то и вовсе заглохшие развалюхи. Смерть служила эволюции для улучшения биологических видов, и если она не приходила вовремя, течение основных жизненных процессов нарушалось.

Будучи одним из препятствий на пути у прогресса, Пирс чувствовал некоторую неловкость из-за того, что не бросал ни практику, ни исследовательскую деятельность. Но он никогда не был женат, и работа все эти годы оставалась для него смыслом жизни. К тому же он совсем не чувствовал себя девяностолетним стариком. На самом деле в душе ему осталось столько же лет, сколько было на момент истории с омоложением Лероя Уивера. Он совершенно точно был не хуже любого врача в госпитале – напротив, на порядок лучше, учитывая его пятидесятилетний опыт работы. А его исследовательские навыки в разы превосходили те, которыми он обладал в сорок, когда феномен Маршалла Картрайта заставил его взяться за эти исследования.

Теперь, переходя из палаты в палату, от койки к койке, слушая пульс тут, щупая лоб там, заглядывая в бланки с историями болезней, радостно приветствуя, называя пациентов по именам, тепло прощаясь, он отмечал их возраст. Сейчас шестидесяти- и семидесятилетние среди них встречались реже, чем в то время, когда он только начинал работать. Большинство из них отметили восемьдесят или девяносто, а некоторым и вовсе было уже под сотню лет.

Люди стали жить дольше, но теперь те болезни и сбои в работе организма, с которыми ранее человечество не сталкивалось, в старости делали их жертвами различных дегенеративных и раковых заболеваний. Пусть ты не страдаешь от сердечной недостаточности, но с годами заработал рак простаты; почки и печень в отличном состоянии, но мозг поражает инсульт или болезнь Альцгеймера. А лечение стариковских болезней обходится намного дороже, чем быстрая и легкая смерть в молодости или зрелом возрасте. Даже если учесть болезни, связанные с синдромом приобретенного иммунодефицита. Неудивительно, что общественные издержки на медицинское обеспечение выросли до небес и сегодня лечить берутся только тех, кто готов платить. А остальным приходится прибегать к традиционной медицине: различного рода панацеям, услугам целителей и тех немногих клиник – таких как эта, – где принимают всех больных. Если речь идет о пожилых пациентах, то на них в основном испытывают новые средства лечения возрастных болезней. Однажды, подумал Пирс, те немногие, кто способен оплачивать лучшее лечение, станут полностью от него зависимы, и тогда медицина, пытаясь найти источник вакцин, антител и даже антибиотиков, снова повернется к другим, которые сейчас лишены всех преимуществ современного здравоохранения.

Пирс предвидел наступление тех времен, когда медицина станет новой религией, обычные люди начнут поклоняться врачам, а те – точь-в-точь как знахари со своими трещотками для успокоения злых духов – станут священнослужителями при новом божестве. Место алтаря займет хирургический стол, а причастие станут проводить антибиотиками и витаминами.

Пирсу удалось догнать свою группу до того, как обход закончился. С каждым годом студентов у него становилось все больше, и причиной тому был рост гериатрического отделения. Гериатрия была перспективной отраслью, и студенты, знакомые с последними трендами в медицине, не жалели время и старания на получение связанной с ней специальности. Пирс задумался, не это ли когда-то повлияло и на его выбор, но тот был сделан так давно, что тогдашний Пирс казался незнакомцем Пирсу нынешнему, и никаких ярких воспоминаний не осталось.

Он незамеченным остановился в задних рядах группы, пока Барнетт заставлял всех по очереди ощупывать пациента, несчастного мистера Сэма Айкенса, страдающего хроническим нефритом, а затем забрасывал будущих врачей каверзными вопросами, как будто пытаясь подловить их на ошибке и продемонстрировать собственные эрудицию и остроумие, показать всем не только важность образования, но и свою правоту. Таким был один из методов обучения, и Пирс испытал его на себе в медицинской школе, а затем и в посменном, три через три, аду резидентуры, но сам он этот метод никогда не применял. Мгновенный ответ не всегда оказывался верным, а тщательность зачастую была важнее скорости.

Мистер Айкенс был из тех, кто не в состоянии самостоятельно оплатить лечение. К платному пациенту Барнетт отнесся бы более внимательно.

Барнетт соображал быстро, но, так же как и тщательность Пирса, это не принесло никакого результата в разработке формулы эликсира. Конечно, печально подумал Пирс, все неудачи похожи, в них нет особой разницы.

– Я продолжу, доктор Барнетт, – сказал он, продвигаясь в первые ряды группы. Он заметил и облегчение на лицах студентов, и неохоту, с которой Барнетт освободил свое место. Нужно что-то придумать для Барнетта, решил про себя он, рассказывая студентам о мистере Айкенсе, его жизни и семейном положении, а затем обращаясь к нему с просьбой описать свои ощущения. Он попросил каждого студента взять пациента за запястье и посчитать пульс, хотя для таких измерений существовало специальное устройство, чьи данные фиксировались на мониторе над кроватью вместе с прочими показателями жизнедеятельности. Затем предложил мягко ощупать спину мистера Айкенса, чтобы почувствовать его боль, увидеть болезнь изнутри.

– Все эти устройства, – сказал он, обводя комнату рукой, – замечательны, но они не заменят чутья врача, его заботливого – можно даже сказать, исцеляющего – прикосновения.

Отпуская студентов, Пирс заметил, что реакция на его слова была неоднозначной. Кто-то явно испытал облегчение, увидев, что лечебный процесс пока не стал полностью механизированным. А те, у кого имелись проблемы с общением, были возмущены попыткой старого доктора заставить их не просто запоминать части тела и названия препаратов, что удавалось им лучше всего. Барнетт ушел до того, как Пирс смог рассказать ему, какой ответ пришел на запрос о выделении средств. Вернувшись в свой кабинет, он развернул клочок бумаги, который мистер Айкенс сунул в его руку во время осмотра.

«Вы нужны мне, – гласила записка. – Приходите в дом № 3416 по Десятой Восточной сегодня вечером и спросите Мэрилин. Уничтожьте эту записку. Мы оба в опасности».

Район, где находился этот дом, когда-то считался зажиточным, но с тех пор уровень дохода тех, кто селился там, значительно упал. И хотя теперь это был район бедняков, люди, жившие в нем, были отнюдь не безнадежны. Он не входил в старую, центральную часть города, но ее метастазы уже распространились и здесь, и Пирсу, покинувшему относительную безопасность автострады, пришлось пересечь места, отравленные раковыми клетками нищеты. Окна в машине были пуленепробиваемыми, и он всю дорогу не опускал их, вознося молитвы Гефесту, богу ремесленников, с надеждой на то, что двигатель его автомобиля собирали на века.

Дом стоял среди узких двухэтажных зданий, выстроенных на крохотных клочках земли. Несомненно, когда-то в таких домах селилась одна семья, но сейчас, как подозревал Пирс, их поделили на комнаты множество людей. Навигатор проложил маршрут сюда, но Пирс не смог бы определить, какой из домов ему нужен, если бы не обнаружил старую табличку с надписью «Десятая улица», а затем один из немногих уцелевших на домах номеров, сообщающий, что это квартал 3400. У дома на запад от Пирса на козырьке над подъездом были косо закреплены цифры «4» и «1», а на том, что был прямо перед ним, висела шестерка. Позади дома, в темноте белела стена какого-то бетонного строения, возможно небольшой фабрики или гаража. Перед домом расположился участок, загроможденный железными трубами, заваленный ржавеющим строительным оборудованием и обломками маленькой буровой вышки.

Там, где раньше был небольшой палисадник, теперь сделали парковку, но, помимо автомобиля Пирса, там стоял только проржавевший остов какой-то машины, с которого давно сняли колеса. Пирс предпочел бы припарковаться где-нибудь позади дома, подальше от любопытных глаз, но парковка была слишком узкой для подобного маневра. Пришлось оставить машину тут, положившись на удачу и ее собственные защитные устройства.

Он осторожно выбрался наружу, зажав свой черный чемодан в руке и мысленно поражаясь, зачем он ответил на этот анонимный крик о помощи. Это, безусловно, могла быть ловушка. Случалось, что врачей похищали бандиты, которым было необходимо лечение, медицинское оборудование или медикаменты. Но очень редко врачу сознательно пытались причинить вред, и Пирс полагал, что Айкенс не стал бы ввязываться в такое дело.

Он аккуратно двинулся вверх по деревянной лестнице, включив фонарик на крыльце, отсутствием досок напоминавшем щербатый рот обитателя гетто. Дверь подъезда была не заперта, и, толкнув ее, Пирс заметил, что дверной косяк выбивали, и, похоже не один раз, пока жильцы не смирились с неизбежным злом.

В холле было темно. Фонарик Пирса осветил пустой патрон под потолком; даже если бы лампочку удалось достать, и электричество не отключили давным-давно, ее все равно бы украли. Из холла ступени вели на лестничную площадку, к двери, а затем снова поднимались на таинственный второй этаж. Направо от Пирса была арка, когда-то, должно быть, служившая проходом в гостиную. Но теперь она была заколочена листом фанеры, целиком покрытым граффити. Фанеру красили снова и снова, в тщетной попытке поддержать хотя бы видимость приличий, но граффити проступали под краской, как буквы на древнем палимпсесте[3].

В центре фанерного листа вставили откидную панель, выполняющую роль двери. На ней не было ни номера, ни таблички с именем – те, кто знал, зачем пришел, знали и кто внутри, а всем остальным здесь нечего было делать. Кроме меня, подумал Пирс и постучал.

– Входите, – произнес женский голос.

Он толкнул дверь-панель и замер, ослепленный светом фонарика. Ему показалось, что в темноте за фонариком прячут оружие.

– Мэрилин? – спросил он.

Свет погас.

– Вы доктор Пирс?

– Да.

Зрение вернулось к нему только несколько секунд спустя.

– Меня зовут Мэрилин Ван Клив, и мне нужна ваша помощь.

Теперь он мог оглядеться. Масляная лампа, стоящая на старом карточном столике, освещала женщину, сидящую в огромном, потертом откидном кресле. На коленях у нее лежал фонарик, а на столике под лампой – старомодный револьвер. Она оказалась привлекательной, с короткими каштановыми волосами и огромными карими глазами, в которых читалась настороженность, но не страх. Однако самым привлекательным в ней было ее очевидное здоровье; она выделялась посреди моря болезней, словно подсвеченная им изнутри.

С первого взгляда Пирс решил, что ей чуть больше двадцати, но затем внимательнее взглянул в ее глаза; они видели много радости, но и горя, и страданий тоже немало.

– Какая помощь? – спросил он.

– Вам лучше зайти и закрыть дверь. Она не сможет послужить никому серьезным препятствием, но даст мне время приготовиться к защите, – спокойно объяснила она.

– Кого вы ждете? – спросил он.

– Вас и тех, кто может прийти за вами следом.

– За мной никто не следит, – нетерпеливо заявил Пирс. – Повторюсь, что за помощь вам нужна?

– Я беременна, – ответила она. И встала. Она оказалась женщиной крепкого телосложения, среднего роста и была действительно глубоко беременна, возможно, месяце на восьмом или больше, предположил Пирс.

Он слегка повернулся к двери.

– Я не акушер. За последние шестьдесят лет я принял только одни роды. Вам нужна акушерка.

– Эти роды будут довольно непростыми. Возможно, мне потребуется больше, чем помощь акушерки.

– Откуда вы знаете?

– Просто знаю, – ответила она.

– Тогда вам нужно в больницу. Если у вас нет денег, существуют больницы для нуждающихся. Студентам надо где-то практиковаться.

– Они возьмут кровь на анализ, – невыразительно сказала она.

– Просто несколько обычных анализов: определят группу крови, на случай переливания, тест на наркотики, болезни, анемию – но это все для вашего же блага.

– Мне нельзя, – возразила она. – Поэтому мне нужны вы.

Он устало покачал головой.

– У меня был тяжелый день. Если акушерка вам не поможет, а в госпиталь идти нельзя, то и от меня толку не будет.

– Вы еще не догадались? – спросила она. – Я – урожденная Картрайт.

Бег мыслей в голове Пирса замедлился, ему потребовалось время, чтобы связать заявление Ван Клив с образом Маршалла Картрайта, спрятанным в глубине его памяти. После пятидесяти лет поисков он все-таки нашел ее, свой Святой Грааль! Но она оказалась в ужасной опасности – и он вместе с ней.

– Безусловно, в больницу вам нельзя, – согласился он. – Даже если бы я сам вас оформлял, мне не удалось бы принять роды, не привлекая внимания, а какое бы то ни было внимание в вашем случае смертельно опасно. Но с чего вы взяли, что роды будут сложными?

– Женщины Картрайтов созревают поздно. Мне пятьдесят лет…

– Первое поколение, – догадался он. Картрайт, не тратя время даром, взялся воплощать в жизнь пожелание Пирса плодиться и размножаться.

Она кивнула.

– Возможно, менопауза нам не страшна. Это еще только предстоит выяснить. Однако наши органы сохраняют свою молодую форму, и шейка матки может не раскрыться в должной мере для естественных родов. Я никогда не болею, а все повреждения заживают быстро, у ребенка должно быть так же, но он может просто задохнуться в родовых путях. Может понадобиться кесарево.

Пирс оглядел комнату. Она не казалась грязной. Ее подметали, возможно, даже мыли, но налет въелся в крашеные стены, деревянный пол и древнюю мебель так глубоко, что одними только мылом и водой с ним справиться не удавалось.

– Условия далеко не самые подходящие.

– Не здесь, – уточнила она. – Время еще не подошло.

– На каком вы сроке?

– Девять месяцев. – Она подняла руку. – Но Картрайты носят детей на неделю дольше. Мне рассказала это моя мать. Она умерла, когда мне было пять. Она так и не оправилась после моего рождения. Но успела рассказать мне об отце – бродяге, который, по ее словам, любил ее, но не мог остаться и позаботиться о нас с ней. С тех пор я жила сама по себе, и весьма неплохо, надо сказать, хотя всегда помнила, что меня ищут и нужно скрывать, кто я. Но, – с легкой горечью в голосе добавила она, – женщине всегда приходится скрывать свое превосходство над мужчиной.

– А что с вашим мужем?

– С ним? – Женщина рассмеялась. – Он был не вполне мужем, но я тогда совсем не разбиралась в намерениях мужчин. Моей ошибкой стало то, что я забеременела от него. Он исчез, как только узнал об этом.

– Вы никогда ему не рассказывали о своих… особых возможностях?

– Дать ему вечную молодость? – Улыбка, хоть и горькая, преобразила ее лицо, сделав его, по мнению Пирса, почти красивым. – Считаете, что этого заслуживает любой, с кем спишь? Наверное, моя привычка все скрывать въелась слишком глубоко.

Она тряхнула головой.

– Нет, я бы никому об этом не сказала.

– И вы все это время существовали вот так? – Он обвел комнату рукой, словно объединяя этим жестом и дом, и район, и соседей, и всю грязь, неустроенность и упадок вокруг.

– Все не так, как вы думаете, – возразила она. – Здесь много хороших людей, возможно, даже больше, чем среди тех, у кого есть медицинская страховка. Я не все время жила здесь, хотя вам не найти лучшего укрытия, чем место, где анонимность – образ жизни. Иногда я позволяла себе выбиться в средний класс, но нигде не могла задерживаться надолго, иначе велики были шансы, что меня начнут подозревать или даже раскроют.

Труднее всего было осознавать, что я в силах помочь больным или раненым, но не могу себе этого позволить. Если я позволю жалости победить осторожность, пойдут разговоры, ищейки возьмут след и погоня начнется. Вы понимаете?..

Она замолчала, не в силах продолжать.

Пирс медленно кивнул.

– У меня были пациенты, которых я мог бы спасти, используй я все доступные ресурсы, но я этого не сделал, потому что лекарства были чрезмерно дорогими или их просто не хватало на всех. Решение, кому жить, а кому умирать, – то, что называется установлением очередности медицинской помощи.

– Все еще хуже, когда осознаешь, что сам являешься фонтаном вечной молодости.

– А откуда вам известно мое имя?

– Это еще одна часть легенды, ставшей моим наследством: кто-то вроде крестной матери, к кому я могу обратиться в крайнем случае. «Есть такой доктор Пирс, – говорила мне мать. – Ты можешь довериться только ему, но обратиться к нему можно только тогда, когда действительно будешь в тяжелом положении».

Она снова рассмеялась, положив руки на свой раздутый живот.

– Полагаю, что как раз теперь я – в тяжелом положении.

Он кивнул.

– Такое уже случалось однажды, и я постарался помочь. И вам помогу, конечно. Но, – замялся он, – могу я взять у вас кровь на анализ? Я пытаюсь воссоздать кровь Картрайтов искусственно с тех пор, как встретил вашего отца, но первоначальные образцы закончились довольно давно, и мне пришлось двигаться наугад. А ваша кровь может дать мне необходимую подсказку.

– Считаете, это разумно?

– Создание подобного эликсира?

Она кивнула.

– Я много об этом думал. Знания можно использовать во благо и во вред, но в целом наличие знаний – это лучше, чем их недостаток. Сначала я его создам, а потом придумаю, что с ним делать.

– Если вам это позволят, – уточнила она. – Но, обращаясь к вам за помощью, я не могу отказаться внести посильную плату. – Когда он достал шприц, бутыль со спиртом и губку, она добавила: – Тем более после родов в вашем распоряжении окажется плацента и наполненная кровью пуповина.

Он замер, не закончив вводить шприц. Ну конечно! Помимо генов, важную роль в формировании ребенка и снабжении его всем необходимым играли пуповина и плацента. И кто мог знать, какое волшебство содержится в них?

– Но вы должны поклясться, что не будете доверять никому, – потребовала она.

– У меня есть ассистенты, – уточнил Пирс.

– Никому.

Он кивнул и вернулся к своему занятию. Когда он закончил и убрал полученный образец в холодильный отсек своего чемоданчика, она сказала:

– Я уйду через черный ход. – И добавила, взяв фонарик и револьвер: – Ваши преследователи окажутся здесь с минуты на минуту.

Что ж, Пирсу было далеко до ее паранойи.

– Когда мне нужно будет вернуться?

Она остановилась в дверном проеме, вырезанном в фанерной стене на другом конце комнаты.

– Меня здесь уже не будет. Я отправлю вам весточку с местом и временем встречи. Будьте осторожны, доктор Пирс. Вокруг больше предателей, чем вы можете себе вообразить.

С этими словами она исчезла.

* * *

К тому времени как Пирс выбрался из дома, на мир опустилась темнота. Ночь принадлежала тем, кто скрывал свои пороки, прятался в тени, таил преступные замыслы. Фонарик Пирса осветил сначала крыльцо, затем асфальт парковки и машину. Похоже, здесь было так же пустынно и безлюдно, как в момент его приезда, но нервы звенели от напряжения и предчувствия опасности. Он пожал плечами и издал какое-то подобие смешка. Ван Клив заразила его своей паранойей.

А затем, когда он миновал лестницу и двинулся к своему автомобилю, какая-то чудовищная тень возникла у него за спиной, и ему пришлось резко повернуться, осветив фонариком громадное, потрепанное и небритое существо, уже занесшее дубинку для удара. Это так напоминало кошмар в его лучших традициях, что Пирс чуть было не рассмеялся.

Но такой возможности ему не представилось. С улицы донесся голос, крикнувший:

– Ни с места! Замри!

Когда Пирс повернулся на голос, тень за его спиной дернулась назад. Луч лазера прочертил темноту, кто-то вскрикнул, но, пока Пирс разворачивался к нападавшему, тот уже исчез.

– Кто здесь, – позвал он, хотя был уверен, что узнал голос.

– Доктор Пирс? – произнес голос, приближаясь к нему. – Вы в порядке?

Когда человек вышел на свет, Пирс наконец смог разглядеть своего спасителя.

– Том, – выдохнул он. – Что ты здесь делаешь? – Он на секунду вспомнил слова Ван Клив о том, что за ним следят, и тут же выкинул эту мысль из головы. – Не подумай, что я не рад тебя видеть.

– Я проходил мимо контрольного пункта по пути домой, – сказал Том Барнетт, – и на карте увидел, что идентификатор вашей машины – в опасной части города. Я решил, что ее могли угнать или же похитить вас, поэтому сообщил в полицию, а сам немедленно поехал сюда. Но что здесь делаете вы?

Вот в чем дело! Ну конечно. Компьютеризированная навигационная система автоматически указывала местоположение транспортного средства. Не было никакой нужды следить за ним. Даже если бы он подумал об этом заранее и поверил предупреждению об опасности в записке, как бы он добрался сюда пешком и насколько это было бы разумно?

– Я один из немногих врачей, которые до сих пор выезжают на дом, – шутливо заметил Пирс. – Старая привычка, с которой трудно справиться.

В голове мелькнула мысль: Ван Клив настаивала, что доверять нельзя никому.

– Мне передали записку, кто-то просто сунул в руку.

Лучше придерживаться правды, насколько это возможно, подумал он, а электронные сообщения оставляют след, который можно проверить.

– Я подумал, это, должно быть, кто-то знакомый, но когда я добрался сюда, то понял, что произошла какая-то ошибка.

– Вам бы лучше прекратить это, Расс, – посоветовал Барнетт. Его голос был хриплым от волнения. – Вы не молодеете, к тому же вы слишком ценный специалист и кто-то может попытаться схватить вас.

– Да кому я нужен? – рассмеялся Пирс. – Но ты прав: времена нынче опасные. Ты упомянул, что вызвал полицию? Лучше бы предупредить их, что это ложная тревога, прежде чем нас заставят отвечать на кучу вопросов, и вернуться на территорию больничного комплекса, пока напавший на меня туземец не привел своих друзей.

– Вы езжайте вперед, а я за вами, – предложил Барнетт.

Пирс кивнул и кинул свою сумку с бесценным содержимым на переднее сиденье, где она была у него под рукой, затем развернул машину на улицу, осветив фарами автомобиль Барнетта. Тот был новее и сильнее укреплен, чем его собственный, и Пирс удивился, как Барнетт смог его купить на обычную зарплату резидента. Возможно, деньги достались ему в наследство, а может, помогла семья или покровитель, чью линию поставок он лоббировал.

Они повторили маршрут Пирса, но в этот раз, с сопровождением и под охраной лазерного пистолета Барнетта, ехать было спокойнее. По дороге на Пирса накатила усталость. День был долог и наполнен утомительными событиями, так что сейчас он ощущал каждый год из своих девяноста. Чувство огромного облегчения нахлынуло на него, когда машина миновала охраняемый въезд на территорию медицинского центра и подъехала к жилому комплексу, в стенах которого ему не было страшно ничего, кроме атаки тяжеловооруженного военного отряда.

И все же, желая Барнетту доброй ночи и снова благодаря его за спасение от ограбления, а то и смерти, он не мог не удивляться тому, что полиция так и не приехала.

Ранним утром эхо шагов разносится по больничным коридорам так же гулко, как по ночным тротуарам, и Пирс с трудом подавил неприятное ощущение преследования, направляясь в лабораторию с пробиркой бесценной жидкости, до сих пор спрятанной в его чемоданчике. Его чуткий, как у всех пожилых людей, сон чаще обычного прерывался беспорядочными воспоминаниями, позывами мочевого пузыря, предутренней бессонницей, и, наконец поддавшись нетерпению, он поднялся и стал собираться на работу. Скоро коридоры заполнятся тележками с завтраком, каталками, везущими пациентов на анализы или операции, медсестрами, спешащими по своим нескончаемым делам, и госпиталь снова вступит в грандиозную битву между здоровьем и болезнью, жизнью и смертью. Но он добрался до своей лаборатории в недрах цокольного этажа, встретив всего пару ночных сестер, позевывающих на своих постах.

Пирс перелил половину крови в другую пробирку, запечатал ее и вернул в свой чемоданчик. Другую половину он залил в градиентную трубку[4], разбавил хлоридом цезия и поместил в ультрацентрифугу[5]. Затем установил на шкале 100 и включил прибор. Спустя несколько минут он выключил его и извлек пробирку. Поставил ее в контейнер с ультрафиолетовыми лампами. Молекулы ДНК были самой тяжелой составляющей крови, поэтому на дне пробирки жидкость казалась заметно темнее. Он вылил около девяноста процентов жидкости сверху в другую пробирку, которую тоже убрал в свой чемоданчик.

Понимая, что выполнение подобной работы следует предоставить специализированной лаборатории, он знал и то, что никому из них не может доверять. И дело было не в паранойе Ван Клив; это просто реальный взгляд на вещи. Цена свободы, возможно, постоянная бдительность, а вот цена бессмертия, безусловно, постоянное недоверие.

Том Барнетт зашел в лабораторию, когда он мыл и стерилизовал пробирки, и Пирс рассказал ему о том, что финансирование их исследований прекращено.

– Мы не у дел, Том, – подвел он итог. – Ты можешь потратить оставшееся время в качестве ассистента на работу с чем-то окупаемым.

– А как же вы? – спросил Барнетт.

– А я продолжу попытки, – ответил Пирс. – Возможно, они заберут помещение, и подопытные животные будут мне не по карману, но вдруг да удастся сохранить оборудование? В моем возрасте начинать новые исследования просто бессмысленно.

– Я бы хотел помочь, – заявил Барнетт, – даже если платить мне не будут.

– Я не могу этого позволить. Тебе нужно делать карьеру. Займись этим, – грубовато отрезал Пирс. – Начни сейчас. Я дам тебе блестящие рекомендации, как отличному клиницисту и исследователю.

Барнетт ушел с явной неохотой, а Пирс вернулся к своим делам.

Он извлек из холодильника пластину силикагеля в стерильной пластиковой упаковке, поместил ее между двумя электроконтактами и пустил ток через гель, а затем аккуратно вылил на него оставшееся содержимое градиентной трубки. Несколько минут спустя он поместил пластину под ультрафиолетовую лампу и острым стерильным ножом соскоблил с нее получившиеся мельчайшие частицы. Он поместил их в трубку приемника и электрофорезом удалил с них остатки геля. В итоге, если ему повезло, должна была получиться ДНК.

Остатки геля были спрятаны в чемоданчик для дальнейшего изучения оставшихся частиц крови, но сейчас его интересовала ДНК. Какими бы особыми свойствами ни обладала кровь Картрайта, в ДНК их можно было отследить и, что намного важнее, воспроизвести.

Пирс поместил полученный образец ДНК в алюминиевую коробку, забитую пробирками. Добавил немного праймера[6], полимеразы[7]. Амплификатор[8] сделает остальное, нагревая пробирку с ДНК, разрушая связи, которые удерживают цепи двойной спирали вместе. Когда температура понизится, праймеры присоединятся к каждому концу цепи. Полимераза, это магическое вещество, спровоцирует формирование в молекуле ДНК новых связей из нуклеотидов. Затем все повторится сначала, и температура в амплификаторе снова поднимется, чтобы разрушить связи в молекулах ДНК, которых к тому моменту станет вдвое больше.

Это напоминало цепную реакцию, ведь каждое повышение и понижение температуры приводило к образованию в два раза большего количества молекул ДНК, чем было до сих пор. Процесс развивался по нарастающей. Поэтому его и назвали полимеразной цепной реакцией. Через пару часов в распоряжении Пирса будут миллиарды копий, запас молекул ДНК, которые можно будет поделить на фрагменты при помощи энзимов, а затем протестировать каждый фрагмент на отдельном образце клеточной ткани.

Процесс только начался, но по крайней мере дело сдвинулось. Пирс испытывал необычное воодушевление, которого не было так долго, что он и забыл, каково это. Словно к нему вернулась молодость. Хотя он никогда и не считал себя стариком, в душе ощущая себя сорокалетним – в этом возрасте его внутренний календарь замер, отмечая самое важное событие в его жизни. Но вот тело стало менее гибким, мышцы хуже справлялись с нагрузками, и некоторые суставы, раньше работавшие отлично, стали побаливать. И все же он был уверен, что старость – это состояние души. Если существует такое понятие, как психосоматические болезни, то почему бы не существовать психосоматическому здоровью. Об этом стоило поразмыслить.

Он так погрузился в работу, что вздрогнул от неожиданности, внезапно обнаружив присутствие постороннего в лаборатории. Это была Джулия Хадсон, заместитель директора по административной части. Ее напряженный взгляд удивил, а затем и встревожил Пирса.

– Как давно вы здесь стоите? – спросил Пирс.

– Пару минут, не больше. Делаю обход подведомственной территории, – ответила она на вопрос, который не успел прозвучать. – Захотелось посмотреть на Проект в действии.

Она выделила голосом заглавную букву в слове Проект, словно подтверждая важность, которую он имел для Пирса.

Но ему показалось, что она пришла оценить помещение и оборудование лаборатории, чтобы решить, для каких целей все это можно будет использовать в дальнейшем.

– Здесь все и происходит, – сказал он. – Точнее, не происходит. Прорыва в поисках эликсира жизни, омолаживающего фактора, нет.

– Мне тяжело смотреть, как вы тратите свое время на поиски несуществующего вещества.

– Свое время и средства Центра?

Она согласно кивнула.

– Оценивать первостепенность задач и распределять ресурсы – это часть моей работы. Ваша цель – поиск бессмертия, но никто не живет вечно.

– Кроме Картрайтов.

– Они – просто миф, как Санта-Клаус или пасхальный кролик.

– У меня есть основания думать, что это не так, – не согласился Пирс. – На самом деле немного магической крови Картрайтов однажды попало и ко мне в руки.

На ее лице было написано удивление или, скорее, потрясение. А ведь она привлекательная женщина, с темными, блестящими волосами, голубыми глазами, тонким лицом и губами, о которых мечтает не один молодой человек, – уже не в первый раз подумал Пирс – и сам удивился подобным мыслям.

– Так вот откуда ваша настойчивость, – догадалась она. – Вы тот самый врач, который лечил Лероя Уивера.

– Все это вычеркнуто из истории болезни и подлежит забвению, – предупредил Пирс. – Только представьте, во что превратилась бы моя жизнь и сколько бы на меня свалилось работы, если бы эта информация стала достоянием гласности.

– Но тогда ваше исследование…

– Просто попытка воссоздать особые свойства крови Картрайта. Я всегда считал, что омолаживающий фактор каким-то образом связан с гамма-глобулином, и после той истории я начал исследовать ДНК Картрайта. Но начнем с того, что его крови у меня было мало, да еще и разбавленной, смешанной с кровью Уивера и моих лабораторных животных, к тому же скорее всего испорченной. Да и исследование молекул ДНК тогда велось на относительно примитивном уровне и было крайне неточным.

– Тогда это все же погоня за болотными огнями.

– Как вам известно, болотные огни – не иллюзия. Это внезапное самовозгорание газа, метана. Место возгорания можно найти и осмотреть. Так и мой болотный огонек существует, а значит, может быть найден, исследован и, возможно, воспроизведен.

Теперь и в ее глазах зажегся азарт исследователя.

– Если бы только Картрайт появился и позволил обследовать себя! Вашу работу можно было бы завершить в считаные годы.

– Вот и вы поверили, – заметил Пирс. – Но ваше предложение неосуществимо. Сколько, по-вашему, протянет Картрайт в этом мире, все сильнее одержимом страхом смерти?

– Но если появится искусственный эликсир жизни, давление на Картрайтов ослабнет, ведь они перестанут быть Святым Граалем…

– Если… если… так много вероятностей. Но одно бесспорно – если они не обнаружат себя, то смогут выжить, а с ними и человечество. Поэтому я двигаюсь дальше методом проб и ошибок.

Она оглядела сверкающие поверхности и функциональное оборудование лаборатории с выражением, похожим на тоску.

– Я бы хотела помочь.

– Как? – спросил он.

Она подняла руку в молчаливой просьбе.

– Я имею в виду лично. Исследовательская работа такая аккуратная, определенная – намного лучше, чем путаница и вечные неясности в делах управления. Мне всегда нравилась работа в лабораториях – и мне хотелось бы иметь возможность вернуться к ней. Может быть, мне удастся выкраивать хоть пару минут в день, если вам понадобится помощь?

– Конечно, – согласился он, ничего при этом не обещая. Это просто совпадение, мелькнула у него мысль, что она пришла именно тогда, когда он работал с образцом крови Ван Клив. – В любое время.

– А вам не приходило в голову, – поинтересовалась она, – что омолаживающий фактор может быть связан со стволовыми клетками?

Он задумался.

– Неплохая идея. Ее стоит развить. За годы исследований я стал полагать, что это явление сложнее, чем казалось на первый взгляд. Мутация крови Картрайтов может объединять несколько изменений, в том числе и изменения в стволовых клетках.

– А я пока, – включилась она, – прослежу, чтобы оборудование и лаборатория остались за вами, даже если грант не возобновят. И попробую обеспечить минимальное количество биологических материалов, если удастся провести их по статье «на клинические исследования». Но боюсь, что зарплаты не будет, – добавила она виновато.

– Я буду признателен вам за любую помощь, – заверил он и вернулся к мыслям о стволовых клетках, в то время как она направилась к двери. Как только она ушла, он сменил код на входной панели и сделал то, о чем раньше даже не помышлял, – добавил отпечаток ладони как еще один способ идентификации.

* * *

В следующие несколько дней, заполненных обходами и лекциями в госпитале, ему удалось выкроить на работу в лаборатории всего пару часов. Он вырастил несколько клеточных культур человека и добавил к каждой из них разные фрагменты ДНК, выделенные при помощи энзимов. Затем расположил их в приборе, который периодически вычищал побочные продукты жизнедеятельности и обеспечивал клетки питанием.

Однако всякий раз, когда он входил в лабораторию, его посещало чувство, что кто-то бывает здесь в его отсутствие. Все вещи находились на своих местах, там, где он их оставил, но он не мог избавиться от мысли, что, несмотря на все его предосторожности, когда он уходит, кто-то приходит, чтобы проверить, как продвигается его исследование. Это неуловимое, но неоспоримое ощущение было сродни тому покалыванию между лопаток, которое возникает, когда за тобой наблюдают, хотя наблюдателя увидеть не удается.

Прежде чем ему удалось принять дополнительные меры предосторожности или хотя бы подумать о них, на связь вышла Мэрилин Ван Клив. Сэм Айкенс умер, и Пирс часто задумывался, кто же послужит ей связным. Встреча состоялась в его бесплатной клинике, пристроенной к одной из стен Центра. У клиники был собственный вход, поэтому безопасность и чистота комплекса угрозе не подвергались. Он осматривал жилистого старика в грязной робе, когда-то имевшей темно-синий цвет. Старик кашлял, и кашель этот был вызван эмфиземой[9]. Пирс печально улыбнулся, заметив у старика пачку сигарет, торчащую из кармана рубашки, хотя курить на территории Центра было запрещено. При осмотре он заметил, что внутри впалой грудной клетки старика раздаются какие-то странные звуки. Он нахмурился и прижал стетоскоп к другому месту, пытаясь расслышать их более четко. С третьей попытки он понял, что звуки складываются в слова: старик освоил трюк с чревовещанием, после того как пришлось удалить голосовые связки, пораженные раковой опухолью. Возможно, подумал Пирс, текущий диагноз вовсе не эмфизема, а рак. Старик научился даже шептать в грудину.

Тогда-то Пирс понял, что слышит слова:

– Вы нужны Мэрилин. Я буду ждать напротив главных ворот на закате. Приходите пешком.

А затем, дождавшись окончания осмотра и получив бесплатный ингалятор от астмы, старик поднялся со смотровой кушетки и покинул комнату.

Остаток дня Пирс прожил на автомате, не в силах ни на чем сосредоточиться из-за открывающихся перед ним перспектив и беспокойства, вызванного наполовину страхом, наполовину нетерпением. Наконец, когда солнечный диск почти скрылся в дымке горизонта, он поставил свой черный чемоданчик и еще одну небольшую сумку на переднее сиденье машины и выехал из главных ворот, кивнув на прощание охране.

Спрятав машину за развалинами напротив ворот, он оглянулся в поисках старика-чревовещателя. Развалины, напоминавшие рестораны и таверны, в которых когда-то развлекались студенты-медики, сейчас были пустынны. Пирс с нетерпением ждал, не желая покидать безопасный салон автомобиля. Он не был до конца уверен, что все это не ловушка или отвлекающий маневр.

Через десять или пятнадцать минут беспокойного ожидания что-то стукнуло в его окно. Пирс, вздрогнув, обернулся, но это оказался всего лишь старик. Когда Пирс опустил стекло, старик с трудом выдавил несколько слов хриплым шепотом:

– Я сказал, без машины.

– Как, по-вашему, я должен был покинуть территорию Центра? Пешком? – возмутился Пирс. – Разве это не вызвало бы подозрений?

Старик пожал плечами и закашлялся. Пирс выбрался со своими сумками из машины, ощущая дрожь… чего? Предвкушения? Беспокойства? Он не мог сказать точно. Может быть, и того и другого.

За останками того, что когда-то было бетонным контейнером для мусора, стоял древний мотоцикл. Пирс не встречал ничего подобного уже с четверть века. Он был величиной с небольшую лошадь и выглядел очень старым – весь в ржавчине и вмятинах, с полустертой надписью из букв «Ха» и затем, через промежуток, «сон» на передней части. Пирс с ужасом отметил, что этот монстр работает, если, конечно, он все еще заводится, на бензине со всеми сопутствующими выхлопами и канцерогенами.

Старик кашлянул и перекинул ногу через седло. Он махнул на корзины по обе стороны заднего колеса, предлагая Пирсу сложить туда сумки и занять место за его спиной.

– Если вы полагаете, что я сяду на этот… этот аппарат, – заявил Пирс, – то вы явно не в своем уме.

Старик снова махнул, выражая нетерпение, и кивнул в сторону верхних этажей Центра, видневшихся над развалинами. Пирс с тоской глянул на свою спрятанную машину, но, вспомнив о навигаторах и регистрирующих устройствах, пожал плечами, положил сумки назад и сел позади старика.

Тот завел свою машину. Он оказался крепче, чем выглядел на осмотре. Пирс считал его стариком, но тот, похоже, был лет на двадцать-тридцать моложе его самого. Несмотря на глушитель, двигатель взревел, словно раненый зверь, и Пирс задумался, что он делает здесь, в сгущающейся темноте, связавшись непонятно с кем в своем донкихотском стремлении оказать помощь, которое может привести их всех к катастрофе.

Потом мотоцикл качнулся, набирая скорость, рев двигателя сменился хриплым рычанием, и у Пирса не осталось времени сожалеть о собственной глупости. Вместо этого ему пришлось обхватить старика за талию, поскольку ветер с пылью хлестал в лицо, трепал его одежду и волосы. Ночь была холодная, и холод, проникая под одежду, постепенно пробрал Пирса до костей. В пути старик кашлял меньше, как будто машина, которой он управлял, сочувствовала ему и каким-то волшебным образом делилась с ним своей силой.

Мотоцикл избегал автострад с их патрулями, не считая нескольких коротких промежутков. Вместо них он петлял по неосвещенным боковым улочкам, словно инстинктивно объезжая выбоины и обломки, срезая углы, проезжая по тротуарам и дворам, чтобы миновать баррикады, с таящимися за ними опасностями. Что это за опасности, Пирс даже представлять не хотел.

Все это сильно отличалось от поездки на то же расстояние на машине. После того как ужас перешел в неутихающий страх с вкраплениями паники, Пирс начал замечать, что старый город – это место, где живут люди, а не дикие джунгли, через которые невозможно пробраться. Как средневековый лекарь, пускающий кровь анемичному пациенту, пригород вытянул соки из старого города, а затем Медицинские Центры закончили его работу, захватывая жилые дома квартал за кварталом и взвинчивая цены на свои бесполезные притирания и средства от всех болезней на уровень, недоступный тем, на ком они паразитировали и процветали. Но горожане не сдались. Они продолжали бороться, несмотря ни на что.

В этом сила простых людей, подумал Пирс. Они не сдались и выжили, вот почему, когда те, кто вознес себя над всеми, сгнили от излишеств и саморазрушения, люди остались. Пирс видел их, всматривающихся в изменчивую ночь из своих окон, вышедших на крылечки при звуках непривычного шума, оставивших за спиной свои разваливающиеся на глазах лачуги, и ощущал их силу.

Их жизни были коротки и отравлены болезнями – не лучше, чем существование диких зверей, – поэтому Медицинские Центры все так же находились в центре городов, собирая богатейший урожай с их жителей: их антитела и антигены, их гамма-глобулин и основу для вакцин, даже их органы. Но они выжили. Они поддерживали друг друга среди убийств, ставших обычным делом, они мечтали, любили, создавали семьи, старели, может быть, слишком быстро, и умирали чаще всего в кругу друзей, в противовес стерильным смертям в Медицинских Центрах, не важно, насколько они были отсрочены, не волнующим никого, кроме тех, кому заплатили за выполнение предсмертных медицинских процедур.

Тем временем они почти добрались до места, пересекли одну из главных артерий города – бульвар Пасео и, сбросив скорость, оказались на «…росп… Независ…», как гласил покосившийся дорожный указатель, замеченный Пирсом. Мотоцикл свернул со слабо освещенной четырехполосной улицы на совсем темную подъездную аллею перед мрачным зданием, на фоне ночного неба похожим на заброшенный склад. Старик, доставивший его сюда, словно Харон с мотоциклом вместо ладьи, заглушил двигатель и с минуту вслушивался в тишину, определяя, есть ли поблизости опасность. Затем, видимо решив, что все спокойно, он вытащил сумки из корзин, передал их Пирсу и взмахом руки позвал его за собой.

Когда они входили в темный дверной проем, Пирс заметил над дверью чудом уцелевшую табличку, словно подающую ему знак. «Детская больница милосердия», – гласила надпись на табличке.

Теперь здание занимали бездомные. Как только новое здание больницы было построено, старое стали использовать под кабинеты различные социальные службы, потом здесь разместился приют, и в итоге его заколотили и забросили. Забросили все, кроме нищих. Они отодрали доски с окон и дверей и стали заполнять это здание, словно муравьи. Дети играли в коридорах, едва освещенных редкими масляными фонарями, или высовывали мордашки из дверей, разглядывая проходящих незнакомцев. Некоторые начали дергать Пирса за одежду и сумки, и старику пришлось их разогнать. Иногда появлялись и взрослые: небритый мужчина, сердито глядящий на них, или любопытствующая женщина с цепляющимся за ее ногу малышом.

Милосердие для детей, подумал Пирс. Он хотел бы надеяться, что им оно встретится, но знал, что у судьбы недостает милосердия даже для ее любимчиков, живущих за пределами старого города и воспитывающих от силы пару детей.

На втором этаже была комната, которую Пирс узнал. Он в ней никогда раньше не был, но планировка не позволяла ошибиться. Когда-то здесь находилась операционная, не важно, для каких целей ее использовали потом. Тогда матовые лампы заливали всю комнату дневным светом. Мониторы и измерительные приборы выстраивались вдоль стен. Поблизости стояли баллоны с кислородом и анестетиком. Столы и автоклавы для инструментов. Стойка капельницы. И операционный стол из нержавеющей стали в центре.

Сейчас ее освещали свечи. Вдоль стен стояла старая, обшарпанная мебель, а в центре – узкая кровать. На ней, опираясь на рваные подушки, лежала Мэрилин Ван Клив. Ее глаза были закрыты, но, когда Пирс со стариком вошли в комнату, она повернулась и выдавила подобие улыбки, которую очередная схватка превратила в гримасу боли.

– Вы пришли, – прошептала она.

– Я же обещал, – ответил Пирс.

– Не все держат слово.

– Я свое держу всегда. Когда начались схватки? Как часто они повторяются?

– Почти двадцать четыре часа назад, – ответила она, тяжело дыша. – Двенадцать часов назад интервал между ними был десять минут, около часа назад сократился до пяти минут, а сейчас – до двух. Я… просто… не могу… вытолкнуть… его… наружу. Думаю, пришло время помочь ему появиться на свет.

Пирс кивнул.

– Вскипятите воды, – велел он старику, ждущему возле двери.

– Слишком долго, – сказала она.

– Тогда хотя бы найдите мне кусок мыла и воды, вымыть руки, – сдался он.

Ожидая старика со всем необходимым, Пирс поднял подол длинного платья Ван Клив до груди и положил руки ей на живот, пытаясь почувствовать схватки.

– Времени прошло много, – заметил он. – Но, надеюсь, не слишком. И условия для проведения операции здесь ниже всякой критики.

– Картрайту это не повредит, – ответила она.

– Будем надеяться, что вы правы.

Когда старик вернулся с ведром грязной воды и обмылком, покрытым темными трещинками, Пирс пожал плечами и тщательнейшим образом вымыл руки.

– Мне нужно больше света, – сказал он, и старик принес две керосиновые лампы, поставив их на кровать, по обе стороны от бедер женщины.

Из второй сумки Пирс достал большой пластиковый пакет, а из своего чемоданчика – бутылку спирта, которым протер свои руки и живот Ван Клив, затем намазав его йодом. Он надел пару стерильных перчаток, обтянувших его руки как вторая кожа, и взял инструмент, похожий на толстую ручку из нержавеющей стали.

– Я мог бы сделать вам укол обезболивающего, – заметил он, – но я не анестезиолог и не знаю, как это скажется на ребенке.

– Режьте так, – велела она. – Осознание того, что рана не смертельна, помогает контролировать боль.

И она не издала ни звука, когда лазер сделал вертикальный разрез через весь живот прямо до матки.

Пирс работал быстро, как будто сталкивался с подобным не в первый раз, и, сделав надрез, погрузил в него руки и вытащил ребенка, а следом и его пуповину. Ребенок громко заплакал.

Пирс посмотрел на Ван Клив. Она была в сознании, хотя заметно страдала от боли.

– У вас сын, – сказал он ей. – Я не эксперт, но на первый взгляд он такой же большой и здоровый, как любой другой младенец, которого я видел прежде. Примерно десять или одиннадцать фунтов. Неудивительно, что вы не смогли родить самостоятельно.

Женщина рассмеялась.

– Дайте его мне, – попросила она, протянув руки.

– Минутку.

Пирс перевязал пуповину рядом с пупком младенца и еще раз через несколько сантиметров, прежде чем перерезать ее.

– Мне нужны покрывало, простыня или что-то в этом роде, – попросил он.

– Это лишнее, – сказала женщина.

Пирс положил кричащего малыша на руки матери. От его тела на платье появились красноватые разводы, но женщина ничего не заметила. Она посмотрела в лицо малыша, который тут же притих и начал смотреть на нее, а затем обвела взглядом комнату.

Пирс глубоко вздохнул. Акушеры находились с правильной, светлой стороны жизни. Возможно, он ошибся, став гериатром.

Он извлек плаценту и связанную с ней пуповину из матки и кинул их в пластиковый пакет. Он переключил свой лазерный скальпель и соединил края разрезов на матке и животе женщины. Стык получился аккуратным, и он понадеялся, что никакой инфекции не будет. Ведь иммунитет Картрайтов устойчив практически ко всем микроорганизмам, и, заканчивая работу, он подумал, что признаки исцеления можно было заметить еще до того, как лазер коснулся раны. Он наложил повязку на место разреза и опустил платье роженицы как можно ниже.

Закончив, он потянул перчатки за манжеты, и они сползли с рук. Прежде чем убрать инструменты и бутылки в свой чемодан, он снова вымыл руки в ведре. В другую сумку он убрал пакет с плацентой и пуповиной. Это стволовые клетки, сказал он себе. Завершив сборы, он снова взглянул на Ван Клив. Она приложила ребенка к груди, и тот пытался сосать.

– Спасибо, доктор, – поблагодарила она. – Мать была права.

– Жаль, что я не могу сделать больше, – сказал он. – Вам придется нелегко – вы после операции, с маленьким ребенком на руках. Но с этого момента я опасен, потому что могу стать причиной вашего разоблачения.

– Не беспокойтесь обо мне. Я смогу передвигаться уже через день, и сейчас меня окружают хорошие люди.

Она посмотрела на дверной проем, в котором столпились мужчины и женщины, пытающиеся разглядеть, что происходит.

– Когда у вас нет ничего, вы можете позволить себе роскошь заботиться о других, потому что никто не использует вашу доброту против вас.

Пока Пирс наблюдал, трое мужчин пробились в комнату сквозь толпу. У одного было маленькое, потрепанное покрывало, которым он укрыл ребенка, у второго – потертая детская переноска, которую он поставил рядом с Ван Клив, а третий вложил в свободную руку женщины сморщенный апельсин.

Пирс велел старику высадить его в квартале от машины. По дороге назад он чувствовал, как сотрясает тело спутника кашель, ухудшившийся из-за ночного воздуха и отсутствия адреналина, сопутствовавшего первой поездке. Но старик отмахнулся от предложенной помощи и лечения, и Пирс устало побрел к своей машине, как только мотоцикл скрылся из глаз.

Он разблокировал переднюю дверь машины, не дойдя до нее двадцати шагов. Но, пригнувшись, чтобы забраться в салон, почувствовал, что его схватили за руки.

– Полегче, – произнес мужской голос за спиной.

Свет ударил по глазам Пирса.

Он пытался сопротивляться, но безуспешно. Тот, кто держал его, оказался сильнее.

– Я – доктор Пирс. Это моя машина.

– Все вы так говорите.

– Рассел, – воскликнула Джулия Хадсон. – Мы забеспокоились, обнаружив вашу машину, брошенную здесь.

– Джулия, – попросил Пирс. – Скажите этому громиле, что я тот, кем назвался.

– Отпустите его, – велела Хадсон.

Рука, держащая его, разжалась, и свет метнулся к Джулии. Она стояла перед машиной, такая молодая и полная участия.

– Дежурный заметил, что идентификатор вашей машины не движется, подумал, что вы могли попасть в беду, и сообщил мне. Что произошло? Мы решили, что вас похитили или даже хуже.

По дороге назад у Пирса была масса времени, чтобы придумать объяснение на случай, если его машину обнаружат.

– У меня был вызов на дом, здесь, недалеко, и, когда машина забарахлила, я решил пройтись пешком.

– Вызов на дом? – переспросила Хадсон недоверчиво.

– Трудно представить, – сказал Пирс, – но я до сих пор посещаю пациентов на дому. Спросите Тома Барнетта.

– О, я вам верю, – сказала Хадсон. – Просто не могу этого понять. Как и допустить, чтобы вы продолжали подобную практику. Это слишком опасно.

Пирс пожал плечами:

– Теперь мы можем идти?

Он поставил сумки на заднее сиденье автомобиля.

– Мне еще нужно кое-что сделать в лаборатории.

Хадсон заняла кресло рядом с водительским.

– Отгоните мою машину назад, – велела она охране. Затем повернулась к Пирсу: – Я бы хотела взглянуть на вашу работу.

– Уже довольно поздно, – заметил он.

– Я привыкла работать по ночам, – отмахнулась она, и Пирс не смог больше придумать ни одной отговорки.

Когда они шли к лаборатории по затихшим ночным коридорам, он размышлял, что она, безусловно, почувствовала исходящий от него запах крови, дешевого мыла и дезинфицирующего средства, но не подала вида.

– Я обдумал ваше предположение, – начал он, – о роли стволовых клеток. Изменения в них, должно быть, стали частью мутации Картрайтов.

Она кивнула.

– Тогда они должны производить больше эритроцитов, тромбоцитов, лейкоцитов для самих Картрайтов, а попадая при переливании в организм раненого или пожилого человека – для него.

– Конечно, – согласился он. – Не знаю, почему сам никогда об этом не думал.

– Иногда те, кто изучает проблему с самого начала, к ней слишком близко, чтобы заметить альтернативу, – предположила она. – Возможно, вы подумали о зародышевой хордомезодерме[10].

– Думаете, дело в ней?

– Она запускает процесс развития всех органов тела, а когда эмбрион полностью разовьется, ее активность замирает. Но что, если ее можно было бы снова активизировать с помощью какого-нибудь механизма обратной связи, чтобы восстановить поврежденный орган или дать толчок к образованию нового – новой печени, почки, сердца, даже новых артерий – из имеющихся тканей?

Они добрались до лаборатории, и, введя код, он естественным жестом приложил ладонь к панели. Ему не хотелось, чтобы Хадсон знала о принятых им дополнительных мерах предосторожности.

Подняв крышку прибора, в котором шел эксперимент, он показал гостье свои образцы.

– Я проверяю, могут ли фрагменты молекулы ДНК, с которыми я сейчас работаю, отсрочить или совсем прекратить апоптоз[11].

– Апоптоз? – переспросила Хадсон. – Столько времени прошло с окончания медицинского.

– Точно меньше, чем у меня, – сказал он.

Они оба рассмеялись, и их глаза встретились. Пирса посетило странное ощущение, что ему кажется привлекательной женщина, которой он годится в дедушки, а может, даже в прадедушки. И дело не только в этом. Она может быть одной из тех, кого поставили следить за ним. Он поспешно продолжил:

– Но тут у меня преимущество, потому что в ходе исследования многое пришлось учить заново. Апоптоз – это необъяснимое явление, вызывающее смерть клетки. Если обеспечить клеткам достаточное питание и очищение от побочных продуктов жизнедеятельности, они будут функционировать приблизительно сорок пять циклов, так что дело не в недостаточной циркуляции, вызванной плохим питанием или накоплением шлаков и свободных радикалов. Может быть, это встроенная функция прекращения деятельности, смертный приговор, который нельзя отменить.

– Ну и как, здесь есть какие-нибудь подвижки? – поинтересовалась она, снова глядя на экспериментальные образцы, стоящие перед ними.

Пирс закрыл крышку.

– Еще рано говорить, – объяснил он. – В любом случае это просто тренировка на случай, если мне каким-то чудом удастся раздобыть немного настоящей крови Картрайта.

Она накрыла его руку своей и попросила:

– Берегите себя, Рассел.

– Расс, – поправил он. – И вы тоже.

После ее ухода он вернулся к эксперименту. Ему показалось, что у всех культур, кроме двух, уже заметны признаки отмирания. Двух. Будь культура одна, это могло бы оказаться иллюзией, но две, возможно, указывали на то, что мутация изменила больше одного сегмента ДНК Ван Клив.

Он вернулся в свою квартиру со второй сумкой в руках и прицепил плаценту зажимами к полке холодильника. Затем отрезал пуповину чуть выше того места, где перевязал ее ранее, для того чтобы кровь стекла и с нее, и с плаценты в поддон из нержавейки. И впервые за много лет отправился в постель счастливым.

А проснулся в панике. Трезвонила сигнализация, и где-то выла сирена. Пирс перевернулся, посмотрел на время – 5:38 – и на ощупь нацепил брюки, рубашку и белый больничный халат. Надев туфли на голые ноги, он уже двинулся к двери, как вспомнил о бесценном сокровище, лежащем в холодильнике, и об эксперименте, идущем в лаборатории. Слишком много совпадений.

Он пошел медленнее и спокойно открыл дверь. Одетые как попало жильцы носились взад-вперед по коридору, выкрикивая вопросы, остающиеся без ответа. Том Барнетт ждал рядом с его дверью.

– Быстрее, Расс, – поторопил он, – нужно выбираться отсюда!

Пирс запер дверь на два оборота, прежде чем снова повернуться к Барнетту:

– Что ты здесь делаешь, Том?

– Беспокоился о вас, Расс.

– Ты живешь на другой стороне комплекса.

– Я рано встал и тут услышал тревогу. Боялся, что вы проспите ее.

– У стариков сон чуткий, Том, – сказал Пирс. – Идем.

– А как быть с лабораторией? – спросил Барнетт.

Пирс пожал плечами:

– Понадеемся на ее собственные меры безопасности.

Когда они подошли к дальнему выходу, им навстречу, с выражением облегчения на лице, вышла Джулия Хадсон.

– Доктор Барнетт, не так ли? Расс, я беспокоилась.

Она была полностью одета, но без макияжа. И все равно показалась Пирсу невероятно привлекательной.

– Тоже рано встали? – спросил он.

– Перебирала бумажки, – криво усмехнулась она, – да и поспать я не особо люблю.

Когда они вышли наружу, следуя за другими жильцами, решившими, что жизнь дороже имущества, Пирс спросил Хадсон:

– Что за тревога?

– Возгорание, – ответила она. – Даже два. Одно на цокольном этаже. Второе в чулане уборщика на верхнем этаже. Госпиталь эвакуирован в целях предосторожности, так же как и жилой комплекс.

– Два возгорания? Похоже на поджог.

Они вышли на открытое место на парковке. Здесь толпились не только жители комплекса, но и медсестры и интерны, везущие пациентов на колясках и каталках.

– Я тоже так думаю.

– А то, что в цоколе?

– Рядом с вашей лабораторией. Но не беспокойтесь. Все под контролем.

– Зачем кому-то поджигать госпиталь? – спросил Барнетт.

– Действительно, зачем? – поддержал Пирс.

– Обиженный работник? – предположила Хадсон.

– Недовольный пациент? – добавил Барнетт.

– Или просто душевнобольной?

– Или тот, кому отказали в лечении? – иронично хмыкнул Пирс. – Оба сразу?

Расстояние между двумя очагами не позволяло предположить, что поджигатель в обоих случаях один. А вероятность того, что это два никак не связанных между собою человека, стремилась к нулю. Они все это понимали.

– Не только поджог, – уточнил Пирс, – но и заговор. Но зачем? Может, чтобы показать, что госпиталь уязвим. Может, это уловка, чтобы очистить здания от людей, обыскать комнаты и похитить ценности.

– Нам лучше вернуться внутрь, – сказала Хадсон.

Пирс оглядел парковку, забитую встрепанными обитателями эвакуированных зданий.

– Думаю, вы правы.

Но прежде чем ему удалось добраться до квартиры, его остановил медбрат огромного роста. Пирс не припоминал его среди сотрудников госпиталя, но отчего-то он казался смутно знакомым.

– Доктор Пирс, в вашем отделении чрезвычайная ситуация.

Пирс думал, что Барнетт вызовется все уладить, но тот промолчал.

– Я уже иду, – сказал Пирс.

По дороге к лифтам ему удалось лишь мельком поглядеть на дверь квартиры, чтобы убедиться, что с виду она не тронута.

Медбрат шел впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Пирс следует за ним. На нем была зеленая хирургическая роба, и ее короткие рукава позволяли разглядеть непропорционально вздутые бицепсы. Когда они добрались до одной из платных палат, медбрат отступил в сторону и, как только Пирс вошел, встал спиной к двери.

Мужчина в коляске сидел возле дальней стены, глядя в окно на задымленный старый город. Когда Пирс вошел, он повернулся. В больничном халате его фигура казалась грузной и бесформенной. Пирс взглянул в его лицо. Мужчина был стар, возможно, ему было хорошо за сотню, и его лицо, когда-то круглое и полное, теперь выглядело так, словно кожа была натянута прямо на выступающие лицевые кости. Однако, хоть подкожный жир и исчез со временем, упрямо выдвинутая челюсть и огонь в глазах говорили о том, что этот человек все еще силен. Среди морщин, окруживших его глаза, прятались едва заметные напоминания о шрамах; еще один, длинный, спускался с правой щеки до челюсти. Нос ломали раз или два.

– Вы меня не помните, доктор Пирс? – спросил мужчина.

Что-то шевельнулось в памяти Пирса: изображение таблички на стекле двери, мужчина в летнем костюме цвета какао, а затем он же, но уже потрепанный и с бородой.

– Локк, – произнес Пирс. – Джейсон Локк, частный детектив, которого я нанял, чтобы найти Маршалла Картрайта.

– Частный сыщик, которого вы наняли, чтобы убедиться, что Маршалла Картрайта никто не найдет, – поправил его Локк.

– После всех этих лет вы появились, чтобы отчитаться об успехе? – спросил Пирс. – Вы нашли его?

Сочетание возраста Локка и его целеустремленности заставило Пирса внутренне вздрогнуть, но он постарался этого ничем не показать.

– Нет, – ответил Локк, – так и ищу с тех пор. Я исполнительный директор Национального Исследовательского Института.

– А, – протянул Пирс, когда головоломка сложилась.

– Той организации, которая спонсировала ваши исследования последние пятьдесят лет. Но ее основная цель, как вы, наверное, сами догадались, найти Маршалла Картрайта и его детей. Я не знал, в чем смысл поисков, до смерти Лероя Уивера, после которой его доктор, Истер, и его личный секретарь, Янсен, предложили мне работать на них. Привлечь других состоятельных людей в годах и организовать Институт в том виде, каков он сейчас, было моей идеей. Истера и Янсена давно уже нет, а поиск все еще продолжается.

– Вы легко переметнулись на другую сторону, – укорил собеседника Пирс.

– Я никогда не занимал ничью сторону. Вы наняли меня для своих целей, а на Янсена и Истера я работал исходя из собственных интересов. К тому же все мы идем по стопам Понсе де Леона.

– Так ваш поиск увенчался успехом?

– Не более, чем ваш. Хотя однажды мы были довольно близки, – задумчиво проговорил Локк. – Она была у нас в руках. Но ее похитили, возможно, даже сам Картрайт.

– И все-таки вы не сдаетесь.

– Так же, как и вы. Люди умирают, но надежду так просто не убить. А те, у кого смерть за плечами, не теряют ее до самого конца. За пятьдесят лет работы Института смерть забрала миллиарды простых людей и десятки членов его совета директоров, но их состояния отошли Институту, чтобы поиск продолжался. На самом деле чем больше времени проходит, тем выше вероятность успеха.

– Почему это? – спросил Пирс. – Я думал, что вы давно уже сбились со следа.

Локк положил правую руку ладонью вверх, словно демонстрируя свою искренность и открытость.

– Чем больше становится Картрайтов, тем сложнее им прятаться, а значит, больше шансов выследить хотя бы одного. Рано или поздно они повыскакивают, как грибы после дождя.

Пирс вспомнил мать с новорожденным ребенком в заброшенной операционной.

– Зачем вы пришли сюда?

– К вам, – ответил Локк.

Его прямота застала Пирса врасплох.

– Ко мне?

– Как гериатр, вы известны по всему миру, – объяснил Локк. – Даже если бы не ходили слухи о вашем участии в омоложении Лероя Уивера, вы все равно считались бы одним из чудотворцев в вопросах старческих болезней. Я подумал, что пришло время осмотра.

– В чем, на ваш взгляд, основная проблема?

– В возрасте, – ответил Локк. – Может быть, для своих лет я неплохо выгляжу, не считая того, что повреждение нерва усадило меня в инвалидное кресло. Я пью гормоны и рыбий жир, употребляю витамины и здоровую пищу. Мои артерии прочищены, к тому же мне пересадили сердце, легкое и две новые почки. Но я чувствую себя старым.

– Апоптоз, – произнес Пирс.

– Что это?

– Сами клетки стареют и умирают после сорока пяти делений. Как будто внутри у них стоит счетная машинка.

– У всех, кроме клеток Картрайта.

– И раковых клеток. Вы хотите помолодеть, как Лерой Уивер, – сказал Пирс. – Но молодость бывает только раз. Вы стареете. Я старею. Это не так уж плохо.

На лице Локка застыла гримаса резкого неприятия.

– Это было нормой, когда альтернативы не существовало. Но теперь есть шанс стать бессмертным, и только беспомощный идиот согласится на меньшее.

– Тогда, наверное, я и есть беспомощный идиот, – хмыкнул Пирс.

– Нет, вы самый могущественный человек в своей сфере, – возразил Локк, – поэтому мы решили возобновить финансирование вашего проекта.

– Мы?

Локк улыбнулся.

– Ладно, я. Я решил возобновить финансирование вашего проекта.

– Но почему все-таки финансирование было прекращено?

Локк разглядывал Пирса, словно прикидывая, насколько он может быть откровенным.

– Я хотел посмотреть на вашу реакцию.

– Вы хотели, чтобы я отправил личный запрос?

– Может быть.

– Чтобы заставить меня прилагать больше усилий?

– Если это возможно. Время летит быстро. Некоторые из нас начинают нервничать.

– А зачем вы устроили возгорания этим утром?

Молчание затопило комнату, прежде чем Локк спросил:

– Вам и это известно?

– Я не верю в совпадения. Два возгорания – это явный перебор.

Локк беспомощно развел руками:

– И мои подчиненные допускают ошибки. Но только один раз.

– Но что вам было нужно?

– Подтверждение. Доказательства. Что-нибудь.

Локк склонил голову, опершись подбородком на скрещенные пальцы.

– Подтверждение чего?

– Ваших связей с Картрайтами. Или успеха с эликсиром жизни.

– С чего вы решили, что мне удалось с ними связаться, если вы в этом не преуспели?

– Они могли сами связаться с вами; а мне они бы не доверились.

– У них нет причин связываться со мной. Напротив, целая куча причин этого не делать. Точно так же, как им не следует связываться друг с другом. Все, что им нужно, – это свобода и возможность плодиться и размножаться, даря нашему виду бессмертие; сентиментальность – их главный враг.

– Меня не интересует бессмертие всего вида и даже отдельных его представителей вроде моего совета директоров. Мир каждого исчезает вместе с ним.

Пирс продолжил, словно пытался избавиться от Локка и его совета директоров, просто игнорируя их существование:

– А о вас они ничего не знают. Я же не знал.

– Мы с вами оба преследуем миф.

– Что касается создания эликсира жизни, – добавил Пирс, – то это намного сложнее, чем я думал. В процессе участвует не только гамма-глобулин, но и стволовые клетки и, возможно, зародышевая хордамезодерма. Но почему вы решили, что я достиг успеха?

– Во-первых, ваша внешность, – начал Локк. – Вы ненамного моложе меня, но выглядите лет на пятьдесят – уж больше шестидесяти вам точно не дашь.

Пирс взглянул на Локка.

– Вы не первый, кто мне говорит подобное. Я скоро сам в это поверю. Но это все благодаря хорошим генам, здоровому образу жизни и позитивному мышлению.

Локк пожал плечами:

– К тому же есть такая вещь, как интуиция: проработай вы в сыскном бизнесе столько же лет, сколько я, – у вас бы тоже развилось чутье на такие вещи.

– Вы тоже страдаете паранойей, – заметил Пирс.

Теперь пришла очередь Локку взглянуть на него.

Пирс повернулся к двери и увидел очертания громоздкой фигуры медбрата, прислонившегося к стене коридора. На секунду она превратилась в огромную тень с дубинкой, выскочившую на него из темноты. Он вспомнил луч лазера, разрезавший темноту, и все понял. Медбрат вовсе не был медбратом. Он был телохранителем, выполняющим и другие рискованные поручения, возможно, даже такие, как поджог.

Пирс снова повернулся к Локку.

– Вы, без сомнения, надеялись, что я кинусь в лабораторию, спасать образцы, – сказал он, – но, боюсь, там просто нечего спасать. Или обшарили мою квартиру в поисках записей. Но я их там не храню, и Том Барнетт вам наверняка об этом говорил.

– Кто? – переспросил Локк.

– Но я согласен лечить вас, если вы настроены серьезно, потому что я врач и это моя работа. И от финансирования моего проекта не откажусь, если вы все еще собираетесь его предоставить, потому что эти исследования очень важны и требуют денег.

Локк поднялся, показав, почему его фигура выглядит бесформенной. В вырезе его халата Пирс увидел металлический каркас, поддерживающий тело от плеч до коленей и наверняка превращающий нервные импульсы в движения. Он двинулся на Пирса. Пирс с трудом удержался на месте, когда Локк схватил его за запястье своими стальными пальцами. Здесь нервы явно не были повреждены, или, возможно, внешний скелет слился с руками Локка, став его костями и сухожилиями. Ирод превратился в чудовище Франкенштейна.

– Я выделю деньги на ваши исследования, – подтвердил Локк, – потому что уверен, если кому-то это и удастся, то только вам. Я считаю, что вы связаны с Картрайтами потому, что я сам бы с ними связался, будь я на вашем месте. И когда вы создадите эликсир, вы отдадите его мне.

– Я опубликую результаты, как сделал бы любой ученый.

– Вы их передадите мне, – заявил Локк. – Никаких публикаций.

– Вы слишком самоуверенны.

– Я просто реалист. И трезво оцениваю ситуацию. А также знаю, что случится с этим миром, если создание эликсира станет достоянием гласности. Его захлестнет волна убийств, мятежей, войн – а затем придет черед неразрешимых проблем, таких как перенаселение, падение уровня рождаемости и в итоге стагнация. Но вы завершите свои исследования, потому что вы – это вы, и отдадите их результаты мне, потому что я – это я.

Пирс палец за пальцем отцепил руку Локка от своего запястья.

– Я вам не принадлежу, – сказал он. – Но мы понимаем друг друга. Я создам эликсир в надежде, что мне удастся уберечь его от вас и передать тем, кто сможет распорядиться им лучше, чем вы или я. Но если мне это не удастся и он попадет в ваши руки, я не стану сожалеть. Ведь это снизит давление на Картрайтов, и со временем, что бы вы ни делали, ваш секрет выйдет наружу, а эликсир станет достоянием всего человечества.

После этих слов Пирс развернулся и вышел, миновав грозного охранника. Прошел знакомыми коридорами, спустился на лифте и, наконец, оказался в своей чистой, прохладной лаборатории, в своем убежище от грубости и нечистоплотности окружающего мира. Теперь он знал, что подозрения касательно посторонних, посещающих лабораторию в его отсутствие, – не более чем паранойя. Если бы Локк узнал об имеющихся у него образцах крови Картрайтов, то изъял бы их все.

За дверью кто-то нажал на кнопку вызова, прося разрешения войти, и Пирс подошел к переговорному устройству.

– Это я, Джулия, – прозвучало из него. – Вы в порядке?

Пирс зашел в шлюзовой отсек, чтобы впустить ее, надеясь, что она пришла одна, и в то же время понимая, что это не важно: от всего мира не спрячешься. Она пришла одна и, едва войдя, сразу утешающе сжала его руку.

– Конечно, – успокоил ее Пирс.

– Столько всего случилось.

– Мой грант возобновили, – сообщил он. – Похоже, исполнительный директор Национального исследовательского института будет проходить у нас курс лечения.

Неужели он заметил промелькнувшее в ее глазах беспокойство?

– Но я думаю, что Тому Барнетту пора двигаться дальше. Его знаний и умений вполне достаточно для самостоятельной работы. Как вы полагаете, возможно ли подобрать ему подходящую должность?

Они прошли в лабораторию и остановились перед прибором, в котором продолжался эксперимент по апоптозу.

– Я придумала кое-что получше, – сказала Хадсон. – Я рекомендую его кандидатуру приятелю из Чикаго, ищущему старшего гериатра.

– Мне нужен будет новый ассистент, – продолжил Пирс. – Не хотите попробовать?

Она посмотрела на него так, словно он только что признался ей в любви.

– У меня наверняка не останется свободного времени на чтение и кое-какие общественные обязанности, но я и представить не могу, чего во всем мире я хотела бы больше.

– Я надеялся, вы оставите управление, – посетовал он.

– Не сейчас, – последовал ответ. – Может, через пару лет.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказал Пирс, поднимая крышку прибора.

Было заметно, что все культуры погибли, кроме двух.

– Неужели успех? – удивилась она.

– Только начало, – ответил он, положив руку на ее плечо.

На самом деле это было больше, чем начало. Это была финишная прямая. Длительный поиск был почти завершен, и Пирс понимал – в его руках то, что алхимики искали многие века: секрет бессмертия. Но он не откроет его миру, пока не умрет Локк; без сомнения, его заменит кто-то столь же непреклонный и безжалостный, но у него не будет такого сочетания личных качеств и опыта, как у этого старого сыщика.

Джулия обняла его за талию, и они замерли, глядя на бессмертные клетки. Сейчас Пирс чувствовал себя героем научно-фантастического романа.

Но это не мешало ему понимать: потребуется много времени, чтобы он убедился в том, что Джулия – не агент Локка, как Том Барнетт. Он может любить ее и должен будет ей доверять, но, вероятно, никогда не будет уверен в ней полностью.

Наверное, это типично для человека.

Часть четвертая

Студент

Его разбудила боль. Острая, колющая боль в желудке. Она заставила его подтянуть колени к груди и непроизвольно скривить тощее, желтоватое лицо в гримасе, превратившей его в подобие измятого пергамента.

Боль вспыхнула снова. Тело скрутило судорогой, а изо рта вырвалось мычание. Потом она медленно отступила, словно волна в отлив. Однако отголоски в измученных нервных окончаниях намекали на ее скорое возвращение.

– Коук! – закричал страдалец с двадцать пятого этажа.

Крик заметался по комнате, эхом отскакивая от высокого потолка и обшитых деревянными панелями стен. Ответа не было.

– Коук! – Крик повторился. – КОУК!

В отдалении раздался звук семенящих шагов, гулких на мраморных полах, а затем приглушенных ковром. Шаги затихли рядом с широкой, застеленной шелком кроватью.

– Да, босс?

Даже голос выдавал привычку раболепствовать. Из-за этой привычки говоривший словно становился ниже. Маленькие бегающие глазки на его обезьяньем лице ни на секунду не останавливались.

Больной скорчился на кровати.

– Лекарство!

Коук схватил с серой металлической тумбочки коричневую бутылку и вытряхнул на ладонь три таблетки. Одна из них упала, и он тут же поднял ее. Как только он протянул таблетки больному, тот выхватил их и закинул в рот. Коук впихнул в его руку стакан с водой, налитой из серебряного кувшина. Больной запил лекарство, конвульсивно дергая кадыком.

Через пару минут он смог сесть. Прижав колени к груди, он тяжело, неровно дышал.

– Мне плохо, Коук, – простонал он. – Мне нужен врач. Я умираю, Коук.

Его голос был полон ужаса.

– Вызови врача!

– Я не могу! – пискнул Коук. – Вы разве забыли?

Больной нахмурился, словно пытаясь осознать сказанное, а затем его лицо исказилось, и левая рука резко метнулась вперед. Он вцепился Коуку в рот и швырнул того в угол. Там человечек скорчился, прижимая руку к кровоточащим губам и с беспокойством следя за больным своими крысиными глазками.

– Будь здесь! – рыкнул больной. – Не заставляй меня звать тебя снова!

И тут же забыл о Коуке. Уронив голову, он бессильно стукнул сжатым кулаком по кровати.

– Проклятье! – раздался его стон.

Он просидел несколько минут не шевелясь, застыв, словно каменное изваяние. Коук сжался в углу, неподвижный, настороженный. Наконец больной выпрямился, отбросил тяжелое одеяло и встал. Он тяжело прошлепал к окну, жалуясь на ходу:

– Я болен. Я умираю.

Подойдя, потянул за толстый бархатный шнур; шторы с шелестом разъехались. Солнечный свет хлынул в комнату, залив фигуру больного и делая его алую пижаму похожей на пламя, а бледное лицо – на тесто.

– Это ужасно, – заявил он, – когда больной не может вызвать врача. Мне нужен эликсир, Коук. Мне нужно лекарство от этой боли. Я не могу больше терпеть.

Коук наблюдал; его глаза ни на секунду не теряли из виду высокую тонкую фигуру человека, который стоял в потоке солнечного света и незряче глядел на город. Коук убрал руку ото рта; она была вымазана красным, и кровь продолжала сочиться из трех царапин на губах.

– Найди мне врача, Коук, – велел больной. – Не важно, как ты это сделаешь. Просто найди.

Коук тут же вскочил на ноги и удрал из комнаты. Больной все так же глядел в окно, ничего не замечая.

Отсюда развалины были не так хорошо видны. Город был почти тем же самым, что и пятьдесят лет назад. Но если присмотреться внимательнее, можно было увидеть дырявые крыши, а также дома, где декоративные фасады обвалились и кирпич за ними раскрошился, загромоздив улицы.

Двенадцатая улица была полностью перекрыта. Кучи булыжника сделали многие улицы непроходимыми. Время действует не так быстро, как человек, но оно неумолимо.

Далекая, изогнутая словно лук автострада 35, выделяясь на фоне унылого однообразия, привлекала взгляд, словно движение среди неподвижности. Медицинский центр Канзаса отсюда не был виден, скрытый за холмами на юге, но этот огромный, окруженный стенами комплекс на Миссурийском Больничном холме блестел в солнечных лучах подобно бриллианту.

Подобно острову он восставал из моря убогой серости: царство жизни посреди умирающего города.

Больной смотрел из окна, как первые щупальца смога наползают с реки на улицы, взбираются по двадцатиэтажной крепости на Больничном холме. Им никогда не достичь ее вершины.

– Да чтоб их всех! – буркнул больной. – Чтоб их!

Флауэрс уставился из узкого окошка одноместной «Скорой помощи» в непроглядную ночную мглу, в которой морось смешалась со смогом. Эта мгла, словно зверь, атаковала противотуманные фары, пытающиеся ее развеять. Она безостановочно перетекала с места на место, не давая лучу цвета янтаря зацепить себя, и он отступал, побежденный.

С того времени как Флауэрс свернул с автострады, где горели фонари и периодически проезжал патруль, в нем поселилось беспокойство и растерянность. Даже на автостраде теперь было небезопасно. Когда двадцатимиллиметровый снаряд срикошетил от бронированной крыши «Скорой», грохот стоял чудовищный.

Где была полиция в тот момент?

Карты, на которых шоссе Труман-роуд все еще считалось проезжим, явно устарели. А это точно было шоссе Труман-роуд – слишком уж широкое для обычной городской дороги. Но он весьма туманно представлял себе, как далеко на восток уже забрался. Улицу по обе стороны от шоссе затопила тьма; хотя справа, кажется, она была немного гуще.

Похоже, там находился парк, если, конечно, над опустошением этой полоски земли не потрудились ветер, огонь или динамит. Он мысленно представил карту города. Должно быть, это парк Парейд или Гроув.

Вдруг под передним колесом что-то взорвалось. Содрогнувшуюся «Скорую» подбросило в воздух. Приземление было жестким. Прежде чем амортизаторы смогли погасить удар, автопилот потерял управление, и «Скорая» вильнула влево.

Флауэрс схватил аварийный руль, взяв управление на себя, и развернул машину в сторону заноса. Шины взвизгнули, словно стая разъяренных кошек.

Внезапно впереди мелькнул свет: тускло-красные огни, почти незаметные в ночи, затянутой смогом. Человеку, находящемуся на улице, они бы были по пояс. А значит, стояли на каких-то опорах.

На этот раз Флауэрс резко выкрутил колесо вправо и сжал сиденье одеревеневшими ногами, когда машина зацепила бордюр и, попав в грязь, едва выправила чудовищный крен, а затем снова ушла в занос. Это точно был парк! Машина неслась сквозь него, а Флауэрс безуспешно пытался вернуть управление, чудом объезжая деревья и сломанные телефонные столбы, опутанные сетью проводов, пока наконец не вырулил назад на улицу. В безумном рывке через парк позади остались несколько кварталов. Он затормозил.

Сидя в машине, зависшей на обочине, Флауэрс чувствовал, как лицо покрывается потом. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и расправил сведенные судорогой плечи.

Чертов город! – мелькнула яростная мысль. – Чертовы дорожные службы! Чертов Ординатор, способный отправить студента на выезд в такую ужасную ночь.

Но в случившемся некого было винить.

Те, кто выезжал ночью, действовали на свой страх и риск. Но их было слишком мало, чтобы вынудить городские службы расходовать жалкие крохи налогов на ремонт улиц, ведь днем-то объезжать ямы, колеи и вырванные из земли куски бетона не составляло труда.

Флауэрс вернулся мыслями к недавнему инциденту. То, что попало под колесо, на яму совсем не походило. Скорее на фугас. А те фонари вполне могли быть установлены на баррикаде, за которой скрывалась банда налетчиков.

Вздрогнув, Флауэрс нажал на газ и страстно пожелал оказаться в Центре и отработать свою смену в отлично защищенном, асептически обработанном, комфортном помещении отделения «Скорой помощи».

Автопилот, похоже, снова работал как следует. Флауэрс ослабил хватку на руле, только когда вывел машину на середину дороги.

Смог слегка поредел, и он заметил свет, слабо, как тающий в ночи огонек свечки, мерцавший в дальнем конце улицы.

Флауэрс выключил все освещение и направил машину к кафе. В нем, не считая официанта, находился один-единственный посетитель. «Скорая» нырнула в чернильную темноту за углом.

Прежде чем открыть дверь, Флауэрс вскрыл новую упаковку фильтров и вставил их в ноздри, убедившись в том, что они плотно прилегают к стенкам. Уже на выходе достал свой игольчатый пистолет из кобуры. Магазин был полон. Он настроил систему управления «Скорой» на защиту и шагнул в ночь.

Настороженно втянул ноздрями воздух. Конечно, его никто не очищал, что за дикая фантазия, но пахло здесь вполне терпимо. Так что пара минут не могла заметно сократить его жизнь.

Смог вился вокруг, облепляя, пытаясь достать до его легких своими ядовитыми щупальцами. Бойд правильно сказал: «Мы плаваем в море канцерогенов.

И у нас есть два пути. Ты можешь вынырнуть из моря или постоянно отфильтровывать канцерогены. Но пока ты воплощаешь первое, идеальное решение в жизнь, постарайся сделать все, что возможно, для тех, кто из этого моря не вынырнет никогда».

Дождь почти прекратился, но Флауэрс все равно доверху застегнул пальто. Свой черный чемоданчик он оставил в машине, но, если его белую форменную куртку здесь заметят, могут возникнуть проблемы. Он мог нарваться на бандитов или фанатиков из Антививс, а может, и на обычного горожанина, затаившего злобу на медиков.

Пригнув стриженую, непокрытую голову, Флауэрс быстро миновал квадрат желтого света, падающий из широкого, заклеенного окна. Опустив руку в правый карман, он ощутил успокаивающую тяжесть своего игольного пистолета.

Таблички с номером улицы рядом с дверью давно уже не было. Флауэрс прошел через шлюзовой отсек в ярко освещенное помещение.

Официант точно был из местных. – с перебитым носом и шрамом, тянущимся по левой стороне лица, от линии волос до самой шеи. Грязная белая куртка на нем явно копировала униформу врачей.

Он беззаботно дымил сигаретой, почти незаметной в его толстых пальцах. Ужаснувшись было, Флауэрс тут же почувствовал прилив отвращения. Горожанам мало оказалось просто плавать в море канцерогенов; необходимо было все время наполнять его новыми.

Диагноз тощему посетителю с крысиным лицом он поставил автоматически: Щитовидная железа. Гипертония. Жить тому оставалось около пяти лет. Посетитель хитро глянул на Флауэрса, черпая ложкой какую-то бурду из стоящей перед ним миски.

– Чего желаете? – услужливо поинтересовался официант. – У нас в меню новые, полезные блюда. Есть новый тоник, прямо из лаборатории – все известные витамины, микроэлементы, железо и особый секретный ингредиент, растворенные в медицинском спирте. Могу предоставить сертификат лаборатории, анализы, свидетельство.

– Нет, – начал Флауэрс, – мне…

– Обогащенный фруктовый сок? – настойчиво продолжал официант. – Овощи? Имеется напиток из восемнадцати сжиженных цельных овощей. В одном стакане – недельная норма одиннадцати витаминов, восьми минералов и…

– Мне нужно только…

– Послушайте, – сказал официант, понизив голос до таинственного шепота, – у меня тут под стойкой кое-что припасено – чистый кентуккийский бурбон, ни витаминов, ни минералов, но пожар в кишках обеспечен.

– Мне нужно только узнать здешний адрес, – закончил фразу Флауэрс.

Официант тупо посмотрел на него. Подозрительность сгустилась вокруг него плотной стеной.

Наконец он ткнул пальцем туда, откуда Флауэрс пришел.

– Вон там, – ответил, – бульвар Бентон.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Флауэрс. И повернулся к двери, чувствуя, как от ощущения опасности покалывает затылок. А затем вышел в ночь.

– Пссс! – послышалось шипение за спиной.

Флауэрс вздрогнул и обернулся. Шипел Щитовидка, нацепивший на свою крысиную мордочку самое заискивающее выражение. Флауэрс остановился. Странный посетитель скользнул ближе.

– Куда вам надо? Может, я подскажу?

Флауэрс замялся.

– Десятая, – наконец выдавил он. – Квартал 3400.

Ну и что в этом может быть плохого?

– Держите на восток, через два квартала поверните налево. Оттуда прямо на север, – хрипло шепнул неожиданный помощник.

Флауэрс, пробормотав что-то вроде благодарности, собрался уходить, но тут заметил, что у его собеседника не было фильтров в носу, и смутился.

– Постой! – быстро продолжил мужчина. – Нужен пенициллин?

Флауэрс на мгновение окаменел, слишком изумленный, чтобы ответить. Затем естественным жестом сунул правую руку в карман, нащупав рукоятку пистолета, а левой тем временем нажав пару гвоздиков на пряжке ремня. Даже прислушавшись, он едва уловил звук заработавшего мотора «Скорой».

– Что вы сказали? – переспросил он.

– Пенициллин, – нетерпеливо повторил спекулянт. – Первоклассный товар. Прямо из лаборатории, и цена всего ничего.

– Сколько?

– Доллар за сто тысяч. Взгляни!

Он разжал кулак; в желтом ресторанном свете блеснул металлический колпачок ампулы, лежавшей на замызганной ладони.

– Здесь триста тысяч единиц быстрого действия. Ты наверняка подхватил этим вечером какую-нибудь заразу, которая вполне может свести тебя в могилу. А вот эта маленькая ампула поможет тебе справиться с ней самому. За три бакса, идет? Выйдешь на работу здоровым, и она окупится за день.

Флауэрс с любопытством взглянул на десятикубовую ампулу. Даже если в ней был пенициллин, то явно очень плохого качества. Доллар за сто тысяч единиц – цена ниже оптовой.

Спекулянт прокатил ампулу по ладони с таким видом, словно делал предложение, от которого сложно отказаться.

– Три бакса, и я сделаю укол. Лучшего тебе никто не предложит. Ну, – он отвел руку, делая вид, что собирается уходить, – жизнь-то твоя. Загремишь в больницу.

Флауэрс отступил назад, в темноту, поближе к машине, и прислушался к постукиванию роторов. Ночь безмолвствовала.

– Есть места и похуже, – сказал он.

– Назови хоть одно, – потребовал толкач, подобравшись ближе. – Вот что я тебе скажу. Отдам за два пятьдесят. Как тебе – всего два с полтиной, а? И шприц сверху?

В конце концов, цена упала до двух баксов. Теперь спекулянт стоял близко. Слишком близко, подумал Флауэрс. И отступил. Спекулянт схватил его за пальто, пытаясь удержать. Воротник пальто распахнулся.

Флауэрс про себя проклял придурка, не удосужившегося как следует намагнитить застежки. Спекулянт отшатнулся от белой куртки, дико озираясь в поисках недоступной сейчас помощи.

Флауэрс вытащил пистолет.

– Этого более чем достаточно, – решительно заявил он.

Спекулянт тут же метнулся к Флауэрсу, словно шарик на резинке.

– Эй, послушай-ка! Мы же вполне можем договориться. Я тебе отдаю пенициллин, а ты забываешь о нашей встрече, идет?

– Сколько его у тебя?

Спекулянт явно хотел соврать, но не осмелился.

– Десять миллионов. Забирай. Забирай все!

– Держи руки на виду. – Десять миллионов. Сотня баксов. Для такой мелкой сошки это огромная сумма. – Где ты его достал?

Неудачливый торгаш беспомощно пожал плечами:

– Сам знаешь, как оно бывает. Мне передают товар, и откуда мне знать, где его взяли? Может, украли. Или подменили на фабрике. Как-то так.

– Боун?

Торгаш заметно струхнул. Прищурив глазки, он уставился в ночную тень.

– А ты как думаешь? Да брось, медик, не гони. Ты ведь в меня не выстрелишь, правда? Ты же врач и все такое?

– Конечно, выстрелю, – ровно ответил Флауэрс. – Кого это волнует?

Внезапно поток света смыл темноту, словно моющим средством. Флауэрс услышал шум двигателя над головой и моргнул ослепшими глазами.

– Не двигаться, – раздался громкий голос. – Вы арестованы.

Торгаш рванул в темноту. Флауэрс тщательно прицелился. Игла вошла беглецу в затылок, сразу под основной затылочной костью. Он сделал еще шаг и рухнул, наполовину скрывшись в темноте. Сержант полиции выслушал Флауэрса и его версию событий с плохо скрытым нетерпением.

– Нечего было стрелять в него, – заявил он. – Чего он такого натворил, что нарвался на пулю?

– Спекуляция, – жестко начал Флауэрс, загибая пальцы дулом пистолета. – Взяточничество. И еще фальсификация. Нужно только сдать эту ампулу на анализ.

Чудом уцелев, она лежала посреди развороченного тротуара. Сержант с явной неохотой наклонился поднять ее.

– Это не доказательство, – кисло возразил он. – Думаете, нам заняться нечем, кроме как мотаться по ложным вызовам? Мне придется забрать вас в участок, за нарушение общественного порядка и незаконный арест.

Он задумчиво посмотрел на машину «Скорой помощи», а затем на пистолет в руках Флауэрса.

– Доказательства? – повторил Флауэрс, мрачно нахмурившись. – А какие еще вам требуются доказательства? У вас есть человек с десятью миллионами единиц пенициллина. Мои свидетельские показания. И это.

Он нажал кнопку повтора записи на пряжке своего ремня.

Голос был хорошо поставленным, богатым на интонации.

– Известные противопоказания – это чувствительность к илотицину и…

Флауэрс тут же нажал на паузу и перемотал пару футов пленки, прежде чем включить запись повторно.

– Пенициллин, – послышался хриплый шепот толкача. – Первоклассный товар. Прямо из лаборатории, и цена всего ничего…

Когда отзвучало последнее слово, Флауэрс стер оставшийся кусок лекции по терапии доктора Карри и добавил слова собственной присяги: «Я, Бенджамин Флауэрс, студент седьмого курса медицинского университета, настоящим клянусь именем Эскулапа и Гиппократа, что…»

Неохотное подтверждение от офицера придало записи законный статус, и Флауэрс сунул катушку с записью в его мясистые пальцы.

– Этого должно хватить с лихвой. Вот ваш задержанный.

Торгаш стоял, опираясь на руки и колени и вяло мотая головой взад-вперед, как спящий слон. Флауэрс поставил ногу ему на спину и опрокинул его.

– Я прослежу за развитием этого дела, – заявил он. – Хочу, чтобы этот человек понес заслуженное наказание в полном объеме. У меня есть номер вашего значка. И я не дам ему сбежать, а вам – потерять ни одно из доказательств.

В голосе сержанта прорезались просительные нотки.

– Зачем же так грубо. Я свою работу знаю. Но вы-то должны понимать – человеку надо на что-то жить. А времена нынче тяжелые. Этот вот, может быть, пытается оплатить счета за медицинское обслуживание! Посмотрите на это и с нашей стороны. Если бы мы отправляли в отделение каждого спекулянта в городе, городская тюрьма была бы битком набита. Как бы мы их прокормили? И как удержали бы, вздумай они уйти?

– Это ваши проблемы, сержант. Такие крысы, как он, расшатывают основы медицинского обслуживания. Если лекарства и антибиотики будут применяться без назначения врача, средний уровень жизни вновь опустится до семидесяти, а то и ниже. У нас и без таких, как он, куча проблем с чувствительностью пациентов к антибиотикам и с появлением новых штаммов бактерий, устойчивых к ним.

Флауэрс снова посмотрел на спекулянта. Тот пытался сесть с совершенно ошарашенным видом. Потерев затылок и вытянув руку, чтобы получше ее рассмотреть, он выдохнул:

– Я не умер.

– Мое дело – спасать жизни, а не отнимать их, – резко заявил Флауэрс.

Услышав голос, спекулянт поднял глаза и зарычал:

– Ты! Паршивый похититель тел! Шарлатан! Тебе это с рук не сойдет! Джон Боун об этом позаботится, проклятый ты мясник!

– Закрой рот! – резко оборвал торгаша сержант, поднимая того на ноги. – Ты и так довольно наболтал.

Но поддерживал он его на удивление мягко. Глядя на это, Флауэрс скривился.

Перекрикивая глухой рокот вертолетных двигателей, спекулянт крикнул ему:

– Ты и такие, как ты, – вы во всем этом виноваты!

* * *

Свет прожектора метнулся вдоль крыши над крыльцом и осветил две ржавые, косо висящие цифры, оставшиеся от номера дома. К счастью, они оказались последними.

Дом стоял рядом с незастроенным участком, заваленным обломками печной трубы, сломанной буровой установки и еще какого-то оборудования. Когда-то двор был вымощен асфальтом; теперь под колесами машины Флауэрса, подъехавшей к крыльцу, было нечто вроде каменной пыли.

Он выключил свет и сидел в темноте, глядя на место назначения. Дом был двухэтажный, с чердаком. Вдоль фасада протянулось ветхое крыльцо. Темные окна слепо пялились в ночь.

Может, Ординатор ошибся? Это было бы неудивительно.

Затем в одном из окон второго этажа он уловил едва заметный отблеск.

Флауэрс осторожно взобрался по прогнившим деревянным ступеням. Фонарик, встроенный в его чемоданчик, осветил рассохшуюся дверь. Флауэрс постучал. Ответа не было. Единственным звуком оставалось успокаивающее урчание мотора «Скорой».

Он нажал на антикварную латунную ручку. Дверь поддалась. Вытащив свой пистолет, он осторожно вошел в дом. Ведущий направо арочный проход закрывала изъеденная древоточцем фанерная доска. Впереди виднелся лестничный пролет.

Он бесшумно поднялся по лестнице, и свет фонарика отразился от древних прядильных станков, отполированных сотнями маленьких ручек. Когда он сможет позволить себе собственный дом за городом, подумал он про себя, он купит туда что-то вроде этих станков – старинное, несущее на себе отпечаток тысяч воспоминаний из прошлого. Если бы в этой лачуге обнаружились по-настоящему неплохие образцы работы по дереву, он бы мог выкупить ее или поспособствовать ее конфискации на нужды департамента общественного здоровья.

На верхней лестничной площадке находилось шесть дверей. Флауэрс повернул направо. Дверь, которую он дернул первой, оказалась заперта. От толчка что-то в замке брякнуло.

Он напряженно вслушался в звуки, разносящиеся по дому. Скрип, скрежет и шуршание доносились отовсюду, словно простоявший несколько веков дом ожил. Плечи Флауэрса напряглись.

Дверь открылась.

Свет от его фонаря облил фигуру девушки ртутным блеском. Она глядела на свет, не мигая. А Флауэрс глядел на нее. Ростом она была где-то пять футов и пять дюймов. Темные волосы наверняка оказались бы очень длинными, будь они распущены; но они были заплетены в косу, обвивающую ее голову подобно короне.

Тонкое лицо с очень белой кожей удивляло правильностью и изящностью черт. Желтое платье, свободно перетянутое на тонкой талии, не отличалось практичностью и откровенностью, в отличие от прямых, узких платьев, популярных у современных женщин. Но было что-то привлекательное в силуэте, лишь намеком обрисованном платьем, и белых босых ножках. Его пульс ускорился на десять ударов в минуту.

И только теперь он заметил, что девушка слепа. Роговицы были мутными, затеняя бледную голубизну ее глаз.

– Вы доктор?

Голос у девушки был мягкий и низкий.

– Да, студент-медик.

– Входите скорей, пока не переполошили соседей. Они могут быть опасны.

Пока девушка запирала за ним дверь на засов, Флауэрс оглядел комнату, оказавшуюся довольно просторной. Когда-то здесь была спальня; теперь в одной комнате размещалась целая квартира с двумя креслами, газовой горелкой, перевернутым ящиком, служившим подставкой для дымящей керосиновой лампы, и койкой, сделанной из дерева и холста.

На койке лежал мужчина средних – что-то около шестидесяти – лет. Его глаза были закрыты, а шумное дыхание заполняло полупустую комнату.

– Филип Шумахер? – спросил Флауэрс.

– Да, – ответила девушка.

Он снова обратил внимание на ее глаза. На солнце они, должно быть, цвета дикого гиацинта.

– Дочь?

– Не родственница.

– Что вы здесь делаете?

– Он болен, – просто сказала она.

Флауэрс вгляделся в ее лицо, но ничего не смог увидеть за разлитыми на нем спокойствием и умиротворенностью.

Он присел в кресло рядом с койкой и открыл свой чемоданчик. Не тратя лишнее время, достал горсть датчиков со спутанными проводами. Один прикрепил напротив сердца пациента; другой – на запястье, а третий – на ладонь. Застегнул манжету сфигмоманометра на бицепсе мужчины, проследив, как она наполняется воздухом, вставил трубку дыхательного аппарата между бледных губ и надел ему на голову что-то вроде тюбетейки…

Когда он закончил, Шумахер стал похож на муху, которая угодила в сеть из проводов, передающих слабые импульсы сидящему в черном чемоданчике пауку. Но паук, связанный с машиной «Скорой помощи» беспроводной связью, не тянул жизнь из мухи, а восстанавливал ее потрепанное тело.

Весь процесс занял минуту двадцать три секунды. И в следующую секунду Флауэрс заметил на предплечье у пациента пластырь. Нахмурив брови, он сорвал его. Под пластырем оказался потемневший от крови компресс и маленький, еще не закрывшийся порез на срединной локтевой вене.

– Кто находился здесь с тех пор, как этот человек заболел?

– Я, – четко ответила девушка. Ее рука расслабленно лежала на коробке с керосиновой лампой.

В изголовье койки больного стояла литровая банка. В ней была кровь, около пинты, уже свернувшаяся, но все еще теплая. Флауэрс медленно вернул банку на место.

– Зачем вы сделали кровопускание этому человеку?

– Это был единственный способ спасти ему жизнь, – мягко ответила девушка.

– Сейчас не Средневековье, – возразил Флауэрс. – Вы могли убить его.

– Учитесь лучше, студент, – все так же мягко попеняла она. – В некоторых случаях может помочь только кровопускание – например при кровоизлиянии в мозг. Оно временно понижает кровяное давление и дает крови в лопнувшем сосуде возможность свернуться.

Флауэрс невольно заглянул в чемоданчик. На мониторе внутри уже высветился диагноз. Это действительно оказалось кровоизлияние в мозг, и прогноз был обнадеживающим. Кровоизлияние удалось остановить.

Из отделения в чемоданчике он достал компресс, сорвал этикетку, проследил, как раскрывается упаковка, а затем крепко прижал его к порезу. Когда он отнял руку, компресс плотно прилип к коже.

– Законом запрещена медицинская практика без лицензии, – медленно сказал он. – Мне придется сообщить об этом случае.

– Нужно было позволить ему умереть?

– Лечить должны врачи.

– Он вызвал врача. Вы добирались сюда полтора часа. Если бы он дожидался вас, был бы уже мертв.

– Я приехал так быстро, как смог. Найти такую дыру ночью непросто.

– Я вас не виню. – Она нашарила рукой кресло позади себя и легко, даже грациозно, опустилась в него, сложив белые ручки на коленях. – Вы спросили, почему я пустила ему кровь. Я ответила.

Флауэрс молчал. Рассуждения девушки, хоть и безупречно логичные, все равно были в корне неверны. Нет ни одного приемлемого оправдания нарушителям закона. Оказывать медицинские услуги должны исключительно тщательно обученные, прошедшие строгий отбор специалисты, руководствующиеся принципами старинной врачебной этики. Никто другой не имел права вмешиваться в этот наиболее сакральный из всех существующих процесс.

– Вам повезло, – наконец заговорил он. – Но был шанс ошибиться.

– А смерть не оставляет шансов.

Она встала, приблизилась к парню и, положив руку ему на плечо, перегнулась через него, чтобы пощупать лоб Шумахера.

– Нет. – Ее голос был тверд и полон странной уверенности. – Он скоро поправится. Он хороший человек. Мы не должны позволить ему умереть.

Близость девичьего тела обволакивала его теплым ароматом, волнующим и соблазнительным. Флауэрс почувствовал, что у него повысилось давление. Почему бы и нет? – мелькнула мысль. – Она всего лишь горожанка. Но он тут же прогнал ее, и дело было вовсе не в его профессиональной чести, и даже не в ее слепоте.

Он не сделал ни единого движения, но девушка, убрав руку, отстранилась, словно почувствовала, как кипят внутри него эмоции.

– Я должен отвезти его в госпиталь, – сказал Флауэрс. – Помимо кровоизлияния, может возникнуть инфекция на месте пореза.

– Я отмыла его руку с мылом, а затем протерла спиртом, – отчиталась девушка. – Я простерилизовала лезвие над пламенем и опалила повязку на стекле лампы.

На пальцах девушки вздулись заметные пузырьки ожогов.

– Вам действительно повезло, – холодно ответил Флауэрс. – В следующий раз дело может кончиться чьей-нибудь смертью.

Она повернулась на голос. Это движение казалось до странности трогательным.

– Но что же делать, когда ты нужен им?

Уж слишком это напоминало ответ врача на мольбу мира о помощи. Но у врача было право ответить на эту мольбу, а у нее – нет. Он резко отвернулся назад к Шумахеру, чтобы снять датчики и убрать их в сумку.

– Мне придется нести его в машину на себе. Не могли бы вы взять мой чемодан, чтобы осветить путь?

– Его нельзя забирать. Он не погасил задолженность по медицинским счетам. Вы знаете, чем это грозит.

Флауэрс замер над незакрытым чемоданчиком.

– Если он неплательщик… – начал он голосом, дрожащим от ярости.

– А что бы вы сделали, – тихо спросила девушка, – если бы умирали вот так, в одиночестве? Разве не позвали бы на помощь? Кого угодно? Или сначала подумали бы о правильности и законности? Когда-то у него была страховка, и платежи по ней разорили его, отняли его дом за городом, оставив выживать здесь. Но, заболев, он вспомнил о божестве, которому когда-то принес в жертву все. Так умирающий католик зовет священника.

Такое сравнение заставило Флауэрса вздрогнуть.

– Но он лишил других людей законного и, возможно, жизненно необходимого им внимания. Возможно, за спасение его жизни пришлось заплатить жизнью другого пациента. Затем и существуют законы. Чтобы те, кто платит за медицинские услуги, не страдали по вине тех, кто не в состоянии – или, и чаще всего, не имеет желания – их оплатить. Если Шумахер не может оплатить лечение, то его заберут.

Сказав это, он склонился над стариком.

Тут девушка с неожиданной силой дернула его назад и, скользнув между ними, отклонилась, закрыв одной рукой Шумахера, словно пытаясь его защитить. В свете лампы ее глаза сияли, как дымчатый янтарь.

– У вас ведь наверняка хватает и крови, и органов. Они просто убьют его.

– Их никогда не хватает, – возразил Флауэрс. – И потом, есть ведь еще и исследовательские группы.

Теряя терпение, он положил руку ей на плечо, чтобы оттолкнуть прочь. Под тканью платья ощущались тепло и мягкость ее тела.

– Вы, должно быть, из Антивив.

– Так и есть, но дело не только в этом. Я прошу за него, потому что он того стоит. Неужели вы настолько несгибаемый, настолько идеальный гражданин, что не можете просто… забыть?

Перестав отталкивать девушку, он секунду смотрел на свою руку, а затем отпустил ее. Не мог же он с ней сражаться за тело пациента.

– Хорошо, – прозвучал ответ.

Он поднял свой чемоданчик, тут же щелкнувший замком, и двинулся к двери.

– Постойте! – воскликнула девушка.

Флауэрс оглянулся. Она, вытянув руку, незряче двигалась к нему, пока ее пальцы не коснулись рукава его пальто.

– Хочу поблагодарить вас, – мягко произнесла она. – Я думала, у врачей в наше время не осталось сострадания.

В желудке у него на секунду словно образовался ледяной комок, но тут же волна гнева растопила его.

– Не поймите меня неправильно, – грубо ответил он, стряхивая ее руку. – Я сообщу о нем Агентству. И о вас тоже. Это мой долг.

Она уронила руку, словно извиняясь за то, как ошибалась в нем, а возможно, и во всем человечестве.

– У каждого из нас свои обязанности.

Она прошла вперед, подняла засов и обернулась к нему, прижавшись спиной к двери.

– Я думаю, вы совсем не такой суровый, каким хотите казаться.

Эти слова заставили его остановиться. Он не был суровым. Его обижало такое предположение; обижало, что медиков считают неспособными на понимание, лишенными сочувствия.

Тех, кто живет среди болезней и смерти, от чьих способностей и решений зависят здоровье, жизнь, а вместе с ними и счастье людей, не должны трогать житейские драмы, страдания и обывательские ценности. Это было бы невыносимо.

– Этажом ниже еще одному старику нужна помощь, – нерешительно начала девушка. – Не могли бы вы взглянуть?

– Даже не обсуждается, – резко ответил он.

На мгновение девушка вздернула подбородок. Гордость проснулась, подумал он. И тут она кивнула.

– Простите, – сказала мягко.

По ее словам, зажигать свет было опасно, поэтому она вызвалась проводить его. Ее рука была теплой, а пожатие – крепким и уверенным. Пройдя большую часть пути, они оказались на площадке, с которой лестница поворачивала налево. В правом ее конце, скрытом в темноте, внезапно распахнулась дверь.

Флауэрс высвободил руку и сунул ее в карман пальто, нащупав для большей уверенности рукоятку пистолета.

В темном дверном проеме бледно мерцало призрачное лицо.

– Лия? – последовал тихий вопрос. Голос был тонкий, как у маленькой девочки. – Так и знала, что это ты. Дай мне руку. На одну секундочку. Я думала, никогда уже не выберусь из темноты…

– Уже все, – успокоила девушку Лия, погладив ее по лицу. – Теперь у тебя все будет в порядке. Не смей даже думать по-другому.

Флауэрс щелкнул кнопкой фонарика на чемоданчике. Его свет ударил в дверной проем, заставив девушку застонать и отпрянуть, прикрывая рукой глаза.

Флауэрс выключил фонарик – он успел разглядеть достаточно. Девушка в тонкой, залатанной ночной сорочке походила на скелет, туго обтянутый бледной кожей. Не считая двух пятен лихорадочного румянца на щеках, в лице ее не было ни кровинки.

Она умирала от туберкулеза.

Туберкулез. Белая чума. Он снова атаковал человечество около века назад, когда у его возбудителей развилась нечувствительность к тем лекарствам, которые когда-то практически стерли болезнь с лица земли. Но в наше время! Почему они допускают такое!

– Иди наверх и побудь с Филом, – велела Лия. – Ему нужна поддержка. У него был инсульт, но теперь дело идет на поправку.

– Хорошо, Лия, – согласилась девушка. Ее голос словно стал сильнее, в нем прорезались уверенные нотки. Тенью скользнув мимо них, она поспешила наверх.

– Что с ними не так? – напряженным голосом спросил явно озадаченный Флауэрс. – Туберкулез сейчас не проблема. Есть антибиотики направленного действия, с помощью которых его легко вылечить. Почему они остаются умирать здесь?

Она остановилась напротив источенной жуками фанерной перегородки и подняла к нему лицо.

– Так дешевле. Все остальное им не по карману.

– Умирать – дешевле? – неверяще воскликнул Флауэрс. – Странное у них понятие об экономии!

– Уж какое есть! К такой экономии приучили их госпитали. Благодаря вам здоровье стало дорогим удовольствием. Пара месяцев постельного режима, – устало перечисляла она, – сотня граммов неодигидрострептомицина, тысяча граммов аминосалицилата натрия, возможно, восстановительное лечение для легких или, при необходимости, резекция ребра. А эта девочка за всю свою жизнь не видела больше пятидесяти долларов разом. Доживи она до ста лет, все равно не смогла бы заработать на лечение. А ведь ей нужно заботиться о детях. Она не может бросить работу даже на день, не говоря уже о нескольких месяцах…

– Можно оформить медицинскую страховку, – нетерпеливо перебил Флауэрс.

– Она не покроет всю сумму, необходимую на лечение, – отсутствующе сказала Лия. Дверь позади нее открылась. – Доброй ночи, доктор.

С этими словами она исчезла.

Поддавшись порыву, он обернулся в дверях. С губ готовы были сорваться язвительные слова: Если вас слишком мало, чтобы помочь всем, кого бы вы стали лечить – нищих или преуспевающих, расточительных или бережливых, тех, на кого силы и деньги уходят словно в бездонную яму, или тех, кто своей помощью приближает будущее, в котором будет больше врачей и здоровье будет доступно каждому?

Но они так и не прозвучали. Дверь в перегородке осталась приоткрытой. Через щель можно было разглядеть комнату, а в ней обшарпанный старый шезлонг из алюминия – стиль модерн, двадцатый век. На нем расположился старик, полулежавший неестественно прямо и неподвижно, поэтому Флауэрсу на секунду показалось, что тот мертв.

Было заметно, что этот человек очень стар. У Флауэрса мелькнула мысль, что он никогда еще не видел настолько старых людей, хотя гериатрия и являлась одной из ведущих областей медицинского центра. Его густая шевелюра была снежно-белой, морщинистая кожа на скульптурно вылепленном лице – обвисшей.

На коленях рядом с шезлонгом примостилась Лия. Она прижимала костлявую руку старика к своей щеке, и ее незрячие глаза прятались за опущенными веками.

Стоя в дверном проеме, Флауэрс видел, как дверь бесшумно открывается внутрь комнаты. Что-то знакомое было в лице старика, но Флауэрс так и не смог понять, что именно. Размышляя над этим, он с удивлением заметил, что глаза старика распахнулись.

Это было похоже на воскрешение из мертвых. В выцветших водянисто-карих глазах сияло столько жизни, что даже морщинистая кожа на лице старика словно бы разгладилась. Тело тоже ожило и налилось силой, а на лице расцвела добродушная улыбка.

– Входите, господин студент, – прошептал старик.

Лия подняла лицо, распахнув незрячие глаза, и повернулась к нему. Она тоже улыбалась. Ее улыбка согревала, как солнечные лучи.

– Вы вернулись, чтобы помочь, – сказала она.

Флауэрс покачал головой, но затем вспомнил, что она не может этого увидеть.

– Здесь я ничем помочь не смогу.

– Здесь уже никто не сможет помочь, – по-прежнему шепотом произнес старик. – Даже без своих приборов вы, безусловно, видите, что со мной. Невозможно заменить все тело, какими бы невероятными ни были ваши умения и инструменты. Тело изнашивается. У большинства из нас это происходит постепенно. Но есть и такие, что стареют разом.

Вы могли бы пересадить мне сердце какого-нибудь несчастного неплательщика, но мои артерии так и будут изуродованы атеросклерозом. А если каким-то чудом, вы и их замените, не убив меня при этом, то останутся еще фиброз печени, рубцы на легких, дряхлые инкреторные железы, возможно, даже с раковыми образованиями. Но даже дав мне полностью новое тело, вы не сможете помочь, потому что глубоко внутри, там, куда не достанет ни один скальпель, я останусь тем же – дряхлым старикашкой. Этого не исправить.

Когда Лия снова повернулась к Флауэрсу, тот с ужасом увидел, что из ее слепых глаз катятся слезы.

– Неужели вы совсем ничего не можете сделать? – Ее голос сорвался. – Разве вы не универсал?

– Лия! – Даже в шепоте старика можно было расслышать укор.

– Останется нестираемая запись в картотеке «Скорой», – привел разумный аргумент Флауэрс. – Я не могу себе этого позволить, а вы – тем более.

Она крепко прижалась лбом к ладони старика.

– Я этого не вынесу, Расс. Я не могу тебя потерять.

– Ты льешь слезы по тому, кто давно пережил не только свое поколение, – заметил Расс, – но и свою эпоху. – Он улыбнулся Флауэрсу, словно благословляя его. – Мне сто двадцать пять лет. – Он осторожно освободил руку из по-юношески крепких ладоней девушки и положил ее на колени, замершие неподвижно, словно уже не принадлежали ему. – Это долгий срок.

Лия сердито вскочила.

– Должно же быть хоть что-то, что вы можете сделать – со всеми вашими чудесными знаниями и дорогостоящими приспособлениями, купленными за наш счет.

– Есть эликсир, – необдуманно выдал Флауэрс.

Расс снова улыбнулся, немного ностальгически.

– Ах да – эликсир. А я почти забыл. Эликсир жизни.

– Он может помочь? – требовательно спросила Лия.

– Нет, – прямо ответил Флауэрс.

Он и так уже сказал слишком много. Дилетанты не были готовы к получению полной информации о медицине; она смущала их, размывала представление о процессе лечения. Больше всего остального пациентам требовалась нерушимая вера в своего доктора, а вовсе не полный отчет об их состоянии. Если любое лечение знакомо до деталей, оно не в силах помочь. Поэтому для медицины лучше оставаться своего рода магией, а не обыденным явлением.

К тому же эликсир все еще считался лабораторной разработкой. И возможно, он никогда не станет продуктом массового производства. Он представлял собой искусственный эквивалент редкого протеина крови – гамма-глобулина, – который был обнаружен в крови всего-то у горсточки людей в целом мире. Этот протеин, этот иммунный фактор, распространял свое влияние и на смерть, словно она была обычной болезнью…

– Это невероятно сложный процесс, – добавил он. – И чудовищно дорогое лекарство. – Тут он обвиняюще уставился на Расса. – Не могу понять, почему вы не организовали ей пересадку роговицы.

– Я бы ни за что не забрала у кого-то возможность видеть, – с мягкой укоризной сказала девушка.

– Но ведь бывают и жертвы несчастных случаев, – напомнил Флауэрс.

– Но откуда пациенту знать?

– Разве вы не хотели бы видеть ее зрячей?

– Если бы моего желания было достаточно, – прошептал старик, – она бы получила мои глаза много лет назад. Но есть еще и расходы на операцию, мой мальчик. Все сводится к этому.

– Глупость! – Флауэрс собрался уходить.

– Постой, парень, – шепнул Расс. – Подойди на секунду.

Флауэрс развернулся и подошел к шезлонгу; остановившись, он глянул на Лию, а затем на Расса. Тот протянул ему руку, ладонью вверх. Флауэрс, не задумываясь, протянул свою, вложив ее в протянутую руку старика. Как только они соприкоснулись, Флауэрса посетило странное ощущение, похожее на разряд тока, словно его нервные окончания передали импульс по руке прямо в мозг и назад.

Затем Расс обессиленно опустил руку, откинул голову на шезлонг и прикрыл глаза.

– Он – хороший человек, Лия, может, немного беспокойный, но искренний.

Могло бы быть и хуже.

– Нет, – твердо сказала Лия, – ему нельзя здесь больше появляться. Это было бы неразумно.

– Не волнуйтесь об этом, – заявил Флауэрс.

Он и не собирался возвращаться; ничего подобного он не испытывал с тех пор, как был мальчишкой, слушающим рассказы отца о медицине.

– Когда выдастся свободная минутка, – отстраненно произнес Расс, – подумай над тем, к чему я пришел много лет назад: слишком много докторов, но некому лечить.

Лия грациозно поднялась с пола.

– Я вижу, вам пора.

От этой неосознанно выбранной фразы у Флауэрса перехватило дыхание. Ее слепота была трагедией, потому что красивую внешность – теперь она казалась ему красавицей – облагораживал спокойный, ровный внутренний свет. Докладывать о ней будет очень неприятно.

Ему вдруг стало интересно, какой показалась ей его рука: горячей, потной, нервной? Каким он сам показался ей?

У входной двери он помедлил.

– Мне жаль, что я не смог помочь вашему деду.

– Он мне не дед – он мой отец. Я родилась в тот год, когда ему исполнилось сто. Тогда он не выглядел старым. Все считали его мужчиной средних лет. Он постарел за считаные месяцы. Похоже на то, что он просто устал и поэтому стал сдавать.

– Как же вы живете – он болен, а…

– А я слепа? Люди добры к нам.

– Почему?

– Думаю, из благодарности. За все те годы, когда мы им помогали. Я собираю рецепты лекарств, передающихся из поколения в поколение, и готовлю их; варю отвары; ко мне обращаются, если нужна акушерка; я ухаживаю за больными, помогаю тем, кому могу, и хороню тех, кому помочь не смогла. Можете и об этом сообщить, если хотите.

– Ясно, – сказал Флауэрс, то отворачиваясь в нерешительности, то вновь взглядывая на нее. – Ваш отец… я его где-то видел. Как его полное имя?

– Он потерял его более пятидесяти лет назад. Люди в городе прозвали его лекарем. – Она протянула ему руку. Флауэрс с явной неохотой пожал ее, ведь это означало прощание. Рука была теплой; он запомнил эту теплоту. Такую руку хорошо сжимать в своей, когда ты болен.

– Прощайте, доктор, – сказала девушка. – Вы мне нравитесь. Вы человек. В вашей профессии их осталось немного. Но я прошу вас, не возвращайтесь. Это никому из нас не принесет добра.

Флауэрс шумно откашлялся, прочищая горло.

– Я уже сказал, что не вернусь, – буркнул он; и сам понял, насколько по-детски обиженно это прозвучало. – Прощайте.

Она все еще стояла в дверном проеме, когда он отвернулся, перехватил чемоданчик правой рукой и спустился с крыльца. Чемоданчик был хорош и руку оттягивал весомо. Флауэрс получил его от Центра на условиях долгосрочного кредита. На его черном боку стоял золотой оттиск: БЕНДЖ. ФЛАУЭРС. А со временем к этой надписи добавятся еще две буквы: Д.М.[12]

Всего лишь пара месяцев, и он их получит; выкупит свой чемоданчик, внесет авансовый платеж за библиотеку, сдаст государственный экзамен. Получит государственную лицензию, позволяющую лечить людей. Он станет доктором.

И впервые за все время, что он себя помнил, эта перспектива его не взволновала.

Практически под передним колесом «Скорой» лежал какой-то мужчина. На разбитом асфальте рядом с ним валялся лом. Флауэрс перевернул пострадавшего. Его глаза были закрыты, но дышал он ровно. Наверное, подошел к машине слишком близко, и его оглушили сверхзвуковые динамики.

Об этом тоже следовало бы сообщить в полицию, но Флауэрс слишком вымотался, чтобы выдержать еще один раунд препирательств со стражами порядка.

Он оттащил тело с дороги и открыл дверь «Скорой». Краем глаза он уловил смазанное движение за спиной.

– Доктор! – раздался крик Лии. В ее голосе, донесшемся словно издалека, явно звучал испуг.

Флауэрс попытался обернуться, но было слишком поздно. Ночь взорвалась перед его глазами и накрыла его темным плащом беспамятства.

Открыв глаза, он оказался окружен темнотой, и тут же в голове мелькнула мысль: Так вот каково это – быть слепым. Вот что всегда видит Лия.

Голова раскалывалась. На затылке, в том месте, куда пришелся удар, обнаружилась шишка размером с куриное яйцо. Волосы слиплись от засохшей крови. Когда его пальцы коснулись раны, он сморщился, но тут же убедился, что там все не так уж плохо. Судя по всему, сотрясения у него тоже не было.

И он не чувствовал, что ослеп. Скорее всего тут просто не было света.

В голове мелькали обрывочные, неясные воспоминания – как будто события далекого детства – о дикой гонке по городским улицам; о тяжелой двери, с лязгом откинувшейся вверх; о каком-то месте, похожем на пещеру, гулком и затхлом; о том, что его несли – на чем? на носилках из «Скорой»? – вверх по короткой лестнице, через какой-то неудобный участок, снова вверх по лестнице, а затем по темным коридорам и, наконец, положили на пол.

Кто-то сказал что-то вроде:

– Он приходит в себя. Стукнуть его снова?

– Как хочешь. Можешь и вырубить, растолкаем, как понадобится. Никуда не денется.

Бах! И вновь темнота.

Он очнулся на бетонном полу, твердом и холодном. С трудом поднялся на ноги, дрожа и чувствуя, что теперь болит все тело, а не только голова. Осторожно сделал шаг вперед, затем еще шаг, вытянув перед собой руку с растопыренными пальцами, а второй прикрывая лицо.

На пятом шаге пальцы коснулись вертикальной поверхности. Снова бетон. Стена.

Он развернулся и двинулся вдоль стены до угла, а оттуда – вдоль второй стены, более короткой и с дверью. Дверь была прочная, металлическая; он нащупал и ручку, но она не поворачивалась. Другие стены оказались сплошными. Когда он закончил обход, в голове возникла картина комнаты без окон, длиной пятнадцать футов, шириной – девять.

Он присел отдохнуть.

Кто-то подловил его, вырубил, притащил в эту бетонную коробку и запер в ней.

И это мог быть только один человек. Тот, которого он вытащил из-под колеса «Скорой». Он подкрался к машине так осторожно, что детекторы его не засекли. Когда Флауэрс вернулся, детекторы отключились и нападавший смог нанести удар. Наверное, от удара ломом остаются именно такие раны.

Если нападавший оказался бандитом, если ему нужны были лекарства или оборудование, с какой стати ему тащить с собой врача?

Флауэрс проверил свои карманы – тщетная надежда. И в пальто, и в куртке под ним было пусто. Оружие у него забрали.

Он решил спрятаться за дверью. Когда она откроется – а судя по тому, что дверные петли были с этой стороны, открывалась она внутрь – за ней его не заметят. Ведь у него есть еще и кулаки. И немаленький рост, и, возможно, такая же сила. У него будет неплохой шанс застать похитителей врасплох.

Он ждал прихода похитителей, сидя в глухой темноте и вспоминая сон, который ему только что снился. В том сне он снова был маленьким мальчиком и слушал отца, который всегда разговаривал с ним на равных, как со взрослым. Это всегда смущало Флауэрса, даже когда он был совсем мал.

– Бен, – говорил его отец, – на свете может быть много более важных вещей, чем медицина, но все они непостоянны.

Тут он положил руку на плечо сына. Рука была тяжелой, и Бену хотелось скинуть ее, но он не осмеливался.

– А с медициной все по-другому. Тут ты имеешь дело с жизнью, а жизнь всегда важна. Ты будешь чувствовать это каждый день, потому что тебе ежедневно придется сражаться со смертью. Где-то ты оттеснишь ее на фут, потом уступишь пару дюймов – это нескончаемая битва. Потому что жизнь священна, Бен. Не важно, насколько она жестока или уродлива, все равно священна. Перед ней мы склоняем головы, Бен. И это – единственное, чему следует поклоняться.

– Я знаю, пап, – сказал Флауэрс высоким, ломким от волнения голосом. – Я хочу стать врачом. Я хочу…

– Тогда склони голову, сынок. Склони голову!

Но откуда в голове взялась мысль об отце Лии? Почему воспоминание о том, чего, возможно, никогда и не было, заставило его подумать о Рассе?

Может быть, из-за слов умирающего старика:

– Когда выдастся свободная минутка…

Свободного времени у него теперь было, как никогда, много.

Слишком много докторов, но некому лечить! Вот что сказал старик.

Абсурд. Одна из тех фраз, которые кажутся глубокомысленными благодаря некой недосказанности. Она напомнила ему о спорах с другими студентами-медиками.

В темноте он словно окунулся в больничную атмосферу, наполненную запахами анестетика и спирта. Хорошие запахи. Запахи, вызывающие благоговение. Те, кто критикует медицину, просто понятия не имеют, о чем говорят.

Он вспомнил, как стоял перед пуленепробиваемым окном общежития, глядя на то, как сносят очередной квартал города, чтобы освободить место под два новых крыла для гериатрического и акушерского отделений. Он тогда решил, что взаимосвязанные процессы разрушения и созидания никогда не прекратятся. Где-то на периферии Центра новые здания всегда будут вырастать на месте старых руин.

Сколько же кварталов уже огорожены его стенами? Сорок? Сорок пять? Он не помнил.

Должно быть, он сказал это вслух, потому что Чарли Брэнд ответил ему из-за своего стола:

– Шестьдесят и три четверти.

Брэнд был весьма странной личностью, ходячим хранилищем информации, ждущим пока в него заглянут, базой данных, готовой ответить на любой точно сформулированный вопрос. Но кое-чего ему явно недоставало: своей бесчувственностью он напоминал ожившую машину, не способную на созидание.

– А что? – спросил Хэл Мок.

– Да так, – слегка раздраженно ответил Флауэрс. – На днях я ездил на вызов – в город.

– «Так совесть трусами нас делает порой»[13], – процитировал Брэнд, не поднимая глаз от стола с планшетом, на котором он пролистывал кадры, по одному в секунду. Машина, точно машина.

– И что это значит? – вскинулся Флауэрс.

– Иногда, – задумчиво протянул Мок, – мне хочется, чтобы с парой студентов из нашей группы что-нибудь да случилось. Вроде какой-нибудь болезни – не серьезной, конечно, – или, там, сломанной ноги. Все мы знаем, что выпуститься сможет только определенное число студентов. Есть же квота. Но мы все такие здоровые, такие осторожные. Просто до отвращения. Вы только вдумайтесь. Семь мучительных, выносящих мозг лет учебы, а получение награды зависит только от правильного ответа на пару дурацких вопросов. Меня тошнит при одной мысли об этом.

Брэнд, беспокойно моргнув, сменил тему:

– Ты какую специализацию выберешь, Бен? Когда выпустишься.

– Понятия не имею, – ответил Флауэрс. – Еще не задумывался.

– А я уже выбрал. Психиатрию.

– Почему именно мозгоправ? – презрительно поинтересовался Мок.

– Простой расчет, – объяснил Брэнд. – Вероятность развития психического заболевания в этой стране составляет шестьдесят пять целых и три десятых процента. То есть практически двое из каждых трех человек в течение жизни хоть раз нуждаются в услугах психиатра. А ведь помимо этого есть еще и неврозы, болезни, спровоцированные стрессом, вроде расстройства желудка, ревматоидного артрита, астмы, язвы двенадцатиперстной кишки, гипертонии, заболеваний сердца и язвенного колита. А жизнь проще не становится. С цифрами не поспоришь.

– А что насчет гериатрии? – хитро спросил Мок. – Вероятность того, что человек когда-нибудь состарится, составляет сто процентов. Уж этот-то колодец никогда не пересохнет!

– Только до тех пор, пока эликсир не начнут производить в промышленных количествах.

– Этого никогда не будет, – заметил практичный Мок. – Они же знают, какой стороной…

Сидя в темноте, Флауэрс старательно прислушался. Что там за шум за дверью? Непонятное дребезжание и бряцание.

Он вскочил на ноги, но шум больше не повторился. Рисковать не стоило. На ощупь пробравшись в угол за дверью, он прислонился к стене и продолжил ожидание.

– Вообще-то речь идет о медицине, а не о деньгах.

– Конечно, – согласился Мок, – но и экономические факторы не менее важны. Не будешь их учитывать – не найдешь достойную работу по специальности. Ты посмотри, какой налог дерут с доходов: от пятидесяти процентов и выше. Для тех, кто зарабатывает больше ста тысяч в год, ставка – восемьдесят процентов. Как же ты собираешься платить за свой чемоданчик, оборудование и библиотеку? А ведь без них заниматься медициной невозможно. А взносы в окружное медицинское общество, в Американскую Медицинскую Ассоциацию, особые сборы?..

– Почему подоходный налог такой высокий? – требовательно спросил Флауэрс. – А оборудование такое дорогое? Почему сотни миллионов людей, лишенных должного медицинского обеспечения, обречены на медленную смерть в море канцерогенов из-за невозможности воспользоваться «прекраснейшим цветком медицины», как это называют ораторы?

– Такова плата за жизнь, – скривившись, констатировал Мок. – Платить приходится за все, что получаешь. Ты что, до сих пор этого не понял?

– Нет, – яростно отрубил Флауэрс. – Что вы имеете в виду?

Мок с опаской огляделся по сторонам.

– Я вовсе не так глуп, чтобы обсуждать это, – хитро заметил он. – Никогда не знаешь, кто может тебя услышать. Может, кто-то из студентов оставил в своем столе включенный диктофон в надежде поймать кого-нибудь на несоблюдении врачебной этики. Хотя, ладно, скажу: Мы можем стать слишком здоровыми!

– Ты спятил! – В темноте бетонной клетки Флауэрс бормотал себе под нос, медленно сползая по стене, пока не оказался на полу.

Они все ошибались, Мок, Расс, Лия и прочие, кто намекал на грязные делишки в медицине. В прежние времена их спалили бы на костре. Он видел, как доктор Кэсснер блестяще опроверг все эти намеки, проведя трехчасовую микрохирургическую операцию с виртуозным мастерством.

Сначала это была обычная операция по удалению старой артерии и пересадке новой. Лампы над головой лили на тело пожилого пациента яростный, холодный свет, не оставляющий ни малейшей тени. Ассистирующие хирурги и медсестры работали как единый механизм, что, безусловно, являлось следствием многолетних тренировок и говорило об их немалом опыте.

Несмотря на безостановочную работу кондиционеров, пот бисеринками выступал на высоком лбу доктора Кэсснера и скатывался под маску прежде, чем медсестра успевала промокнуть его стерильной салфеткой.

Но руки хирурга не замедлились ни разу. Казалось, они стали отдельным существом, живым гимном движению. Его пальцы управляли чувствительным хирургическим инструментом с уверенностью и ловкостью, не имеющими подобия во всей стране, а то и в мире. Несравненный гений.

Флауэрс зачарованно наблюдал за процессом, не замечая течения времени. Скальпели взрезали кожу с безошибочной точностью, открывая старые, вздутые артерии; ловкие уверенные пальцы разрезали их, делили надвое, брали лиофилизированный трансплантат и присоединяли здоровую молодую артерию к отростку старой; шовный аппарат тут же обрабатывал вскрытый участок антибиотиками, соединял края разреза и склеивал их быстрым, разглаживающим движением.

Глаза Кэсснера то и дело перебегали от пациента, лежащего на хирургическом столе, к монитору с жизненными показателями на стене позади него, охватывая разом всю картину текущего состояния оперируемого: кровяное давление, пульс, работа сердца, содержание кислорода, дыхание…

Поэтому микрохирург первым заметил опасность. Эта операция проходила сравнительно быстро, но не без проблем. Оперируемая область была огромна, и даже охлаждающий коктейль из хлорпромазина, прометазина и долосала не мог полностью погасить шок. А сердце-то порядком износилось.

Перенести инструменты на новую область достаточно быстро не представлялось возможным. Тогда Кэсснер взял в руку скальпель и вскрыл грудную клетку пациента одним уверенным, точным разрезом.

– Искусственное сердце, – бросил он в пространство высоким голосом.

Через тридцать секунд оно уже перекачивало кровь, соединяясь трубками с аортой и левым предсердием. Две минуты спустя на его месте было уже новое сердце, а Кэсснер присоединял к нему артерии и вены. Через десять минут после того, как монитор показал остановку сердца, Кэсснер вытащил этот старый, износившийся мускул из груди пациента. Он устало махнул ассистенту, чтобы тот прикрепил электроды и запустил новое сердце.

Когда грудную клетку зашили, новое сердце мощно билось в ней, разгоняя кровь по здоровым, молодым артериям.

У Кэсснера были все основания оставить дальнейшую рутинную работу ассистенту, но он ушел в раздевалку, только закончив работу с артериями полностью…

Вот о чем забыли насмешники, подумал Флауэрс, о том, что получает человек за свои деньги: лекарства, оборудование и опытных врачей. Двадцать лет назад, без всех достижений современной медицины, тот пациент умер бы прямо на хирургическом столе.

Он не отличался крепким здоровьем. И будь у него здоровья хоть чуточку поменьше, он уже был бы мертв. А теперь он проживет еще пять, а то и десять лет.

– Это ерунда, – заявил Мок. – Я видел, как Смит-Джонсон спас недоношенного пятимесячного ребенка, и очень удивлялся тогда: зачем?

Флауэрс бросил на него презрительный взгляд. Он-то знал, зачем: все дело в том, что жизнь – священна, любая жизнь, какой бы она ни была. Вот перед чем склоняет голову настоящий врач.

– Иногда, во время ночных дежурств, – отстраненно продолжил Мок, – я слышу их плач, приглушенный стенками инкубаторов, всех этих недоношенных детей, оказавшихся слишком слабыми, чтобы выжить, – детей, которым самой природой предназначалось умереть и которых мы в итоге спасли, тем самым обрекая на слепоту, нескончаемые болезни и жизнь под постоянной опекой. Конечно, Кэсснер хорош, но вот интересно: а сколько стоила эта операция?

– Откуда мне знать?

– Почему бы тебе не выяснить?

Флауэрс вздрогнул в темноте, хотя в комнате было жарко, и засунул руки в карманы. Внезапно его пальцы наткнулись на пряжку пояса.

Он подскочил, удивляясь, как это не вспомнил о ней раньше, и торопливо нажал кнопку тревоги.

Пусть шанс был мизерным, но попытаться стоило. Хотя он и полагал, что похитители, припарковав «Скорую», заглушили мотор.

Флауэрс снова сполз вниз по стене, припоминая свой визит в расчетный отдел Центра. Там, записав предварительно его данные, ему показали платежную ведомость. Тот пациент внес на счет 200 тысяч долларов. Расчетный отдел распределил их довольно ловко. Общий счет оказался всего на пару сотен долларов меньше.

Он просмотрел колонку дебета, заполненную сплошь четырехзначными и пятизначными числами.

Операционная: $40 000.

Ну, почему бы и нет? Один только аппарат искусственного кровообращения стоил 5 миллионов долларов, а микрохирургическое оборудование на тот момент, когда его собрали и запустили в работу, считалось одним из чудес Среднего Запада. Кто-то должен был за это платить.

Затем шли аренда палаты, анестезия, расходы на клинические исследования, рентген, биопсия, расходы на ЭКГ[14] – ЭЭГ[15] – СОМ[16], лекарства и перевязочный материал и, наконец, самые значительные суммы – стоимость новых органов и артерий:

новые артерии (1 комплект): $30 000;

новое сердце (1 шт.): $50 000.

Какой-то бедняга-неплательщик погасил ими свой долг.

Сидя в бетонной клетке, Флауэрс убеждал себя, что медик не должен задаваться вопросом относительной ценности. В итоге пациент заплатил примерно от тридцати до сорока тысяч долларов за каждый год жизни, полученный им после операции. И оно того стоило – с точки зрения пациента. А существует ли другая точка зрения? Кому еще пришлось расплачиваться по этим счетам?

Наверное, обществу. Стоило ли оно того с точки зрения общества? Может быть, и нет. Ведь этот старик теперь только потреблял, проедая и проживая то, что он заработал собственным умом, силой или безжалостностью, будучи моложе.

Так что, возможно, для общества цена оказалась неоправданно высока.

Такая позиция представлялась жестокой и бесчеловечной, поэтому никто не хотел, чтобы судьей в таких вопросах выступало общество. Медицина веками добивалась возможности решать их; тут АМА[17] была непоколебима. Каждый человек имеет право на выбор врача и на получение тех медицинских услуг, которые он может себе позволить.

Ну разумеется, все это демонстрировало опасность рассмотрения проблемы с обратной стороны, как это делал Хэл Мок. Знания, мастерство и оборудование имеют значение. Если бы их не использовали, это стало бы возмутительным расточительством.

Но может, дело в том, внезапно подумалось ему, что ошибку допустили раньше, начав развивать знания, оттачивать мастерство и улучшать оборудование. Тогда-то обществу и пришлось платить по счетам.

Оно ведь всему назначает цену. Во все времена в ограниченном количестве существовали интеллект, энергия и то, что создавалось непрерывным трудом и заботой поколений, – капитал. Общественная система ценностей регулирует распределение этих ресурсов среди тысячи различных отраслей.

Это напоминало планирование бюджета: столько-то на еду, столько-то на жилище, столько-то на одежду, образование, исследования, развлечения; столько-то на здоровье.

А есть ли что-то более ценное, чем крепкое здоровье? Нет, решило общество. Без здоровья все бессмысленно.

Что же Мок имел в виду, заявив, что мы можем стать слишком здоровыми?

Существовал ли уровень, за которым медицина стала потреблять больше, чем отдавать? И был ли порог, перешагнув который медицина обернулась монстром, принявшимся пожирать породившее ее общество?

Не исключено, что цена жизни может оказаться слишком высокой. А общество может стать слишком здоровым, как ипохондрик, доводящий себя до банкротства в тщетных попытках излечить воображаемые болезни.

– Чарли, – спросил он Брэнда на следующий день, – сколько процентов от национального дохода было потрачено на медицину в прошлом году?

– На лечение, обучение, исследования, изготовление лекарств или производство оборудования?

– На все разом.

– Так, посмотрим – пятнадцать целых и шесть десятых, десять и одна, двенадцать и девять, пять и два, восемь и семь – итого – что там у нас получилось?

– Пятьдесят две целых и пять десятых, – сосчитал Флауэрс.

В темноте бетонной камеры он снова повторил про себя эту цифру.

– Чепуха, – проворчал раздраженно.

От тревожащих воспоминаний его спас диктофон: Флауэрс обнаружил, что все это время тот был включен. Теперь, чтобы раскрыть личности его похитителей, ему достаточно было нажать кнопку воспроизведения.

Он нажал ее и полностью погрузился в прослушивание записанных на пленку голосов Лии, Расса и его самого. Но прежде чем в записи раздался испуганный крик Лии, дверь распахнулась, и ослепляющий свет ударил по его глазам.

Он выключил диктофон и беззвучно выругался. Шанс был упущен.

– Кто вы? – требовательно спросил он.

– Офицеры полиции, – раздался в ответ резкий голос. – Вы подавали сигнал тревоги?

– Перестаньте светить мне в глаза, – велел Флауэрс с подозрением. – Я не могу вас разглядеть.

– Конечно.

Луч света, метнувшись в сторону, упал на темные брюки и кители тоном светлее, отразился от значков, выхватил из темноты лица и фуражки.

Один из двух полицейских показался знакомым; точно, это был тот самый сержант, которому он сдал спекулянта.

– Ну, доктор, – заявил сержант, – вот мы и снова встретились, да? Давай, нам нужно выбираться отсюда.

– Согласен, но где моя «Скорая»? Вы нашли ее? Поймали похитителей? Вы…

– Остынь, – хмыкнул сержант. – Сейчас у нас нет на это времени. Похитители могут вернуться, правда, Дэн?

– А то, – подтвердил Дэн.

Они шли по длинным, отделанным мрамором коридорам, которые, наполняясь эхом их шагов, появлялись из темноты под бегущим впереди лучом фонарика. Наконец они добрались до просторного холла. С каждой его стороны было по три ряда тяжелых латунных дверей, в одном ряду двери были распахнуты. За дверями располагался лифт. Флауэрс зашел в кабину следом за полицейскими. Сержант нажал на кнопку. Судорожно вздрогнув, лифт поехал вверх.

Он так скрипел, гремел и стонал, что Флауэрс засомневался в его работоспособности. Так вот какой звук он слышал, сидя в бетонном мешке, пришла в голову мысль. Он устало облокотился на богато украшенную латунью стену и подумал: Я – счастливчик.

Оказавшись в безопасности, он не мог не вспомнить о слепой девушке. Все ли было в порядке с Лией? Она ведь не могла пострадать? А ее отец – почему же его лицо казалось таким знакомым?

Оно напомнило ему об одной картине, которую он увидел, бродя по залу с портретами бывших президентов в здании главного управления окружного медицинского общества. Там висели десятки портретов, все в мрачных тонах. Изображенные на них люди с торжественными лицами и строгими взглядами, казалось, смотрели прямо на него, словно говоря: «Нам передали великие заветы Эскулапа нетронутыми, безупречными; мы сохранили их для тебя незыблемыми. Живи согласно этим заветам, если сможешь».

– Быть президентом окружного медицинского общества, должно быть, довольно невеселое занятие, – решил тогда Флауэрс. – Нет возможности посмеяться.

Но, видимо, не для всех. На одном из нарисованных лиц можно было заметить тень улыбки, точнее, неясный намек на то, что эти губы когда-то улыбались, а их владелец относился ко всей этой суете с портретом совсем не так серьезно, как художник.

Тогда он с любопытством наклонился, чтобы прочитать имя на потускневшей латунной табличке, прикрепленной к нижней части рамы, но вскоре забыл его. Теперь, в своем воображении, он снова склонился над табличкой, пытаясь прочитать то, что запечатлелось в его мозгу. Он представил, как табличка медленно приближается и текст на ней становится четче. И наконец прочитал имя:

Доктор РАССЕЛ ПИРС

Президент

1972–1983

Рассел Пирс – ну конечно, как же он мог забыть? Создатель эликсира жизни, разработчик процесса синтеза, названного его именем, умирающий сейчас от старости в разваливающемся доме в центре города.

Доктор Рассел Пирс – Расс – отец Лии.

Двери лифта распахнулись перед ними. Флауэрс нерешительно шагнул в холл, как две капли воды похожий на расположенный внизу.

Только на левой стене были высокие окна, открытые в сереющую ночь.

– Где это мы? – раздраженно спросил Флауэрс.

– В мэрии, – отозвался сержант. – Двигай.

– Что я делаю в мэрии? Я никуда не пойду, пока вы не ответите на мои вопросы.

– Слышал его, Дэн? Никуда он не пойдет, а? Иди, скажи Коуку, что мы на месте.

Другой полицейский, огромный и угрюмый детина, легко выскользнул через стеклянные двери в дальнем конце холла. Сержант ухмыльнулся и нарочито поправил оружие в кобуре на боку.

Этот пистолет наверняка заряжен не иглами с анестетиком, – с дрожью подумал Флауэрс.

– У вас нет права задерживать меня здесь против моей воли.

– А кто тут держит тебя против воли? – удивился сержант. – Хочешь уйти? Иди. Конечно, тебе нужно быть очень аккуратным по дороге, чтоб не случилось какой беды, например падения с лестницы. Лестница-то длинная.

Столь явное разложение в рядах городской полиции выбило Флауэрса из колеи.

Усохший маленький человечек, пришедший с Дэном, задумчиво уставился на Флауэрса.

– Это же просто студент, – заявил он с раздражением, разочарованно скривив разбитые губы.

– А ты думал, нам есть из кого выбирать? – ощетинился сержант.

– Ну, – пошел на попятный Коук, – надеюсь, и этот сойдет. Иди за мной.

Он махнул Флауэрсу.

Тот с вызовом глянул на Коука, сжав губы.

– Нет!

Рука сержанта смазанным движением метнулась к нему. Удар ладонью пришелся Флауэрсу в лицо, и шлепок вышел смачный. Комната пошатнулась перед глазами у Флауэрса, а колени подогнулись. Гнев затопил его алой волной, и он выпрямился, готовый к драке.

Дэн, усмехаясь, подошел и пнул его в пах.

От боли перед его глазами встала туманная пелена, и Флауэрс оказался на полу, свернувшись калачиком и пытаясь восстановить дыхание. Постепенно боль отступила, и сведенные судорогой мышцы расслабились достаточно, чтобы он смог отпустить подтянутые к животу ноги. Затем он заставил себя подняться на колени и совершил судорожный рывок вверх. Вскоре он обнаружил, что сержант поддерживает его, не давая упасть.

– Ну, хватит, – сказал сержант буднично, – теперь-то мы будем разумными, правда?

Флауэрс стиснул зубы, чтобы не застонать. Он позволил протащить себя через вращающуюся стеклянную дверь в огромную комнату, разделенную напополам длинной стойкой из полированного темного материала. У правой стены стояла скамья. На скамье сидел худой мужчина с лицом ласки.

Он ухмыльнулся Флауэрсу. Щитовидка, – изумленно подумал Флауэрс. Спекулянт. На свободе. Веселится. А его, побитого, тащат полицейские.

К тому времени, как они оказались у массивной ореховой двери в правой стене, боль утихла настолько, что Флауэрс мог идти почти прямо.

– Куда мы идем? – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Боссу нужен доктор, – ответил Коук, спеша открыть дверь. За ней царила темнота. – Обычно он просыпается как раз к этому времени.

Босс?

– А кто он?

Невзрачный человечек недоверчиво взглянул на него.

– Джон Боун!

– Коук! – раздался голос, которому боль добавила высоких ноток. – Коук! Ты где?

– Здесь, босс! – испуганно ответил Коук. – Здесь, и со мной студент медицины!

Он метнулся через всю комнату к высоким окнам, чтобы раздвинуть шторы. Приглушенный ядовитой дымкой свет расползся по полу и по широкой кровати со смятыми одеялами. Среди них сидел мужчина. Тощий, как скелет, с узким, как щепка, лицом и конечностями, похожими на палки.

– Студент! – возмутился он. – Кому нужен студент! Я умираю. Мне нужен врач!

– Мы смогли найти только его, – угодливо пробормотал Коук, словно с рождения привык раболепствовать.

– Ладно уж, – вздохнул Боун. – Он должен справиться. – Спустив ноги с кровати, он тут же сунул их в домашние тапочки нежно-голубого цвета. – Ну давай, студент. Лечи меня!

– Где ваша страховка? – спросил Флауэрс.

– Страховка! – рявкнул Боун. – Кому она нужна? Будь у меня страховка, стал бы я, по-твоему, похищать врачей?

– Нет страховки, нет лечения.

Рука, ударившая его по затылку, была твердой, как дубинка. Флауэрс покачнулся, почти упав на пол. Словно издалека он услышал собственный голос:

– Это бесполезно.

Когда черная пелена перед глазами пропала, он обнаружил, что сидит в кресле рядом с кроватью. Голова поворачивалась с трудом. Рядом с ним замерли полицейские, по одному с каждой стороны. За дверью притаился спекулянт, заглядывающий в комнату с жадным любопытством. Коук стоял прямо перед Флауэрсом. Боун метался между креслом и окном, и его тапочки то шлепали по мраморному полу, то шуршали по толстому ковру.

– Мне нужно лечение, студент! Ты разве не видишь, что я умираю?

– Мы все умираем, – сказал Флауэрс.

Боун замер и свирепо уставился на него.

– Ну да! Но если мы не глупы, то можно отсрочить этот момент. Я умен. Мне нужно лечение. Я могу заплатить. Так почему бы мне его не получить? Почему меня ущемляют в правах? Думаешь, никто никогда не лечился, не имея на это права?

– Я знаю, что существуют этические нормы, которыми я ограничен. Так какое мне дело до других? – вызывающе заявил Флауэрс. – А вам нужен не терапевт, а психиатр. Единственная болезнь, которой вы страдаете, это ипохондрия. И всем это известно.

Боун повернулся и уставился на Флауэрса непроницаемым взглядом.

– Значит, – мягко заговорил он, – ипохондрик, вот я кто? И я не при смерти, да? И откуда же ты это взял? Что, мои боли в желудке – воображаемые? Проблема в моей голове? Ну, допустим. Подойди-ка. Я тебе кое-что покажу.

Флауэрс отреагировал недостаточно быстро, поэтому его грубо вытащили из кресла и толчком отправили через всю комнату. Он остановился рядом с Боуном, замершим перед высоким окном. За окном царил рассвет, и в городе, позолоченном лучами солнца, признаки упадка были почти незаметны.

– Посмотри! – сказал Боун, взмахом руки указав на эту картину. – Мой город! Я последний из вымирающего вида, политический лидер. После меня хоть потоп. Ведь города больше не будет. Он развалится на части. Грустно, не правда ли?

Флауэрс посмотрел на город, который на самом деле представлял собой руины, и подумал, что было бы неплохо, если бы все это уничтожил огромный пожар или наводнение стерло с лица земли, так же как медицина навсегда стерла оспу, дифтерию, малярию и сотни других инфекций – но, разумеется, не столь уж радикально.

– Город, – задумчиво протянул Боун. – Странное явление. У него своя жизнь, личность, эмоции, как у самой прекрасной из женщин. И я покоряю ее. Злюсь на нее, а иногда могу и поколотить. Но за всем этим кроется любовь. А она умирает, и никакое лекарство не способно спасти ее.

На глазах Боуна выступили настоящие слезы.

– Я не могу ей помочь, – мягко продолжил он, слегка стукнув кулаком по филенчатой стене рядом с окном. – Все, что я могу, – это оплакать ее. Что убивает ее? Эта раковая опухоль на вершине холма! Ее убивают врачи. Медицина – ее убийца.

Флауэрс посмотрел туда, куда указывал иссохший палец: на холм, похожий на золотой остров, возвышающийся над морем тьмы. Косые, красноватые лучи солнца падали на крепкие стены и тянущиеся к небу башни комплекса на Больничном Холме.

– Вы убили ее, – заявил Боун, – своими разговорами о канцерогенах и прочих городских опасностях. «Прочь из города!» – вопили вы, – и деньги ушли, переместившись в пригород, а здесь построили автоматизированные фабрики и бросили нас, обескровленных, на съедение этой раковой опухоли. А она разрасталась внутри, когда госпитали поглощали квартал за кварталом, изъяв из налоговых списков сперва четверть, а потом и треть всего города. Медицина убила ее.

– Медицина только обрисовала возможности, предоставив общественности самой решать, что ей больше подходит, – холодно возразил Флауэрс.

Боун постучал кулаком по лбу.

– Конечно, конечно. Мы сами во всем виноваты. Я хотел, чтобы ты увидел это. Мы отдались в руки врачей, умоляя: «Спасите нас! Подарите нам жизнь!» А вы не стали спрашивать: «Какую именно? И для чего?»

Принимайте эти таблетки, велели вы, и мы послушно глотали их. Вам необходим рентген, сказали вы, и радиоактивный йод, и антибиотики, и лекарства от того и этого, и мы стали принимать все это вместе с тоником и витаминами. – И он нараспев процитировал: – Витаминов насущных дай нам на сей день…[18] Микрохирургия поможет продлить вашу жизнь на год, обещали вы; банки крови – еще на полгода; банки органов и артерий подарят от недели до месяца. И мы навязали их вам, потому что боялись смерти. Как бы нам назвать этот изматывающий страх болезни и смерти? Давайте назовем его ипохондрией!

Назовите меня ипохондриком, – продолжал Боун, – и вы всего лишь подтвердите, что я дитя своего времени. Я связан с этим городом теснее, чем вы, чем кто-либо еще. Мы умираем вместе, он и я, обращаясь к вам с мольбой: «Спасите нас! Спасите, или мы погибнем!

– Я ничем не могу помочь, – настойчиво повторил Флауэрс. – Неужели это непонятно?

Боун воспринял это на удивление спокойно, просто уставившись на Флауэрса своими темными глазами.

– Еще как можешь, – небрежно возразил он. – Это сейчас ты уверен, что не станешь этого делать. Но придет время, когда плоть одержит верх над разумом, не способная больше выносить пытку, когда нервы, измученные болью, запросят пощады, и твоя воля будет сломлена. Вот тогда ты возьмешься лечить меня.

Он окинул Флауэрса взглядом с головы до пят. И тут его глаза вспыхнули. Флауэрс решил, что смотреть не будет, но не смог устоять и глянул вниз: его безупречно белая куртка распахнулась, а из-под нее виднелись кнопочки и катушки на пряжке ремня.

Боун заинтересованно склонился к ней. Флауэрс напрягся, но, прежде чем он успел что-либо предпринять, его схватили за руки и заломили их за спиной.

– Пленка, – сказал Боун, – с записью.

Он безошибочно нажал кнопку перемотки, а затем – воспроизведения. Как только бестелесные голоса наполнили комнату, он прислонился к филенчатой стене, слушая запись с едва заметной, задумчивой улыбкой на бледных губах. Когда запись закончилась, улыбка стала шире.

– Приведите девчонку и старика. Думаю, они нам пригодятся.

Флауэрс мгновенно все понял.

– Не глупите, – заявил он. – Мне нет до них никакого дела. И мне плевать, что с ними будет.

– Тогда к чему эти возражения? – ласково уточнил Боун. Он поднял взгляд на полицейских. – Заприте его. В сломанном лифте. Есть идея.

Минуту спустя массивные латунные двери с лязгом закрылись у Флауэрса за спиной, и он снова оказался в полной темноте.

Но эта темнота значительно отличалась от той, что окружала его в камере. Будто кусок ночи, едва удерживающийся на краю бездны, она вызывала у него жалящее, нарастающее чувство ужаса…

Он обнаружил, что трясется под дверями, бесплодно разбивая о них кулаки и крича…

И заставил себя сесть в углу кабины. Забыть о том, что он в сломанном лифте, висящем над пустотой. Выхода не было.

Он помнил, как жал все подряд кнопки на панели управления. Как в неистовой попытке разжать двери сорвал ноготь на пальце.

Затем обнаружил свой чемоданчик и включил свет. Нашел в нем повязку и обмотал рану на месте сорванного ногтя.

И снова выключил свет. Лучше было сидеть в темноте, зная, что можно в любую секунду зажечь огонек, чем сходить с ума, зная, что света нет и не будет совсем.

Два часа спустя двери распахнулись, и в лифт втолкнули Лию. Время он узнал по часам, иначе ни за что не поверил бы, что прошло всего несколько часов, а не целый день.

Девушка пошатнулась, когда двери закрылись и Флауэрс ослеп, как и она. Однако он вскочил на ноги, поймал ее прежде, чем она упала, и крепко обнял. Она пыталась с ним бороться, извивалась в его руках, молотила по нему руками и ногами.

– Это я, – снова и снова повторял Флауэрс, – студент-медик.

Когда она перестала сопротивляться, Флауэрс попытался ее отпустить. Но тут девушка напряглась, вцепилась в его руку и, дрожа, прижалась к нему.

Эти объятия вызывали у Флауэрса непривычные ощущения. В том, чтобы держать ее в своих руках, было что-то успокаивающее, и это не имело ничего общего с профессионализмом, навыками и прочими безликими ощущениями, связанными с его работой. Было слегка неловко; так, словно бы вдруг проявилась какая-то новая часть его.

– Где мы? – шепнула девушка.

– В кабине сломанного лифта в здании мэрии, – хрипло ответил он. – У Джона Боуна.

– Чего хочет Боун? – последовал вопрос.

Ее голос звучал почти ровно, и, слушая его, Флауэрс чувствовал, как появляются силы и желание бороться.

– Лечение.

– А вы отказали. – Утверждение, не вопрос. – Как бы то ни было, вы – стойкий человек. Я сообщила о вашем похищении в Медицинский Центр. Может быть, они помогут.

Надежда вспыхнула было, но реальность тут же погасила ее. У Центра больше нет возможности определить его местоположение, а перерывать весь город ради одного несчастного студента они не станут. Теперь он сам по себе.

– Боуну удалось схватить и вашего отца?

– Нет, – ровно ответила Лия. – Его забрали люди из Агентства. Они увидели Расса, когда пришли расспросить о похищении. Один из них узнал его. И они забрали его с собой.

– Фантастика! – неверяще воскликнул Флауэрс. – И куда они его увезли?

– В экспериментальное отделение.

– Только не доктора Пирса!

– Вы вспомнили, кем он был. Вот и они тоже. Они использовали старый двусторонний договор с ним в качестве повода, потому что дата его прекращения устанавливалась произвольно, на сотне. Раньше доктора столько не жили. Думаю, и сейчас таких нет.

– Но он известный ученый!

– Поэтому его и забрали; он знает слишком много, и слишком многие знают его. Они боятся, что партия Антививисекторов достанет его и каким-либо образом использует против активистов Профессии. Они искали его на протяжении тридцати лет – с тех самых пор, как он вышел с территории госпиталя в город и больше не вернулся.

– Теперь я вспомнил, – подтвердил Флауэрс. – Тогда его сравнивали с Амброзом Бирсом. Он читал лекцию – наверное, по гематологии – прервался в середине предложения и заявил: «Господа, мы зашли слишком далеко; пришло время вернуться назад и определить, где же мы ошиблись». Вышел из класса, затем из госпиталя, и больше его никто не видел. Никто так и не понял, что он тогда имел в виду.

– Те дни преданы забвению. Он никогда не говорит – не говорил – о них. Я думала, уже можно перестать прятаться. Думала, они наконец-то оставили его в покое… Зачем я нужна Джону Боуну?

– Он надеется заставить меня лечить его…

– Угрожая мне? Вы сказали ему, что это смешно?

– Нет. Я этого не сделал.

– Почему нет?

– Наверное, просто не сообразил.

Лия медленно вытащила свою руку, и дальше они сидели в молчании и темноте. Мысли в голове Флауэрса причиняли ему боль, которую он с трудом выносил.

– Я хочу взглянуть на ваши глаза, – внезапно сказал он.

Он достал из чемоданчика офтальмоскоп и склонился над девушкой, направив луч света на замутненную роговицу. Она сидела неподвижно, широко распахнув глаза и даже оттянув вниз нежную кожу щеки. Он медленно кивнул сам себе и убрал инструмент.

– Надежда есть, доктор? – спросила девушка.

Он солгал.

– Нет, – прозвучало категорично.

Это было нарушением врачебной этики; и внутри его зародилось странное, вызывающее противную дрожь чувство, словно он испачкал грязью стены госпиталя, но к этому чувству примешивалось другое, не менее странное – восторг. Так проявлялось милосердие. Конечно, зрение можно было вернуть – после операции стоимостью на несколько тысяч долларов больше, чем у нее когда-либо будет. Милосерднее было убить надежду раз и навсегда.

Может, это и было неэтично, но он только теперь начал понимать, что иногда врач должен работать с пациентом, а не с его болезнью, несмотря на все то, что говорили ему профессора. Каждый пациент – особенный, со своими проблемами и их решением, и только часть из них имеет отношение к медицине.

– Я не могу понять, – внезапно сменил он тему, – почему люди позволяют Джону Боуну оставаться на своем посту, несмотря на его продажность, нечистоплотность и жестокость.

– Это только одна сторона медали, которую к тому же дано увидеть немногим. Для большинства из них он – покровитель, или, другими словами, человек, принимающий решения за них. Как вы с ним поступите?

– Буду лечить, – просто ответил Флауэрс. – Сейчас нет смысла донкихотствовать.

– Но, доктор… – начала девушка.

– Бен, – поправил он. – Бен Флауэрс. Я не хочу это обсуждать. Нас могут подслушивать.

Затем последовало продолжительное молчание, но оно было уютным и каким-то теплым, теплее, чем слова. И рука девушки незаметно оказалась в руке Флауэрса.

Когда полицейские открыли двери, снова наступила ночь. Флауэрс успел бросить беглый взгляд на холл, прежде чем их потащили к Боуну, в комнату, обшитую панелями. Политик закутался в теплый красный халат, но было заметно, что он все еще мерзнет.

Боун заметил, что Флауэрс осматривает комнату, и объяснил:

– Когда-то здесь был кабинет управляющего городом. А кабинет мэра – с другой стороны. В том я работаю, а в этом развлекаюсь, хотя в последнее время работы почти нет – впрочем, как и развлечений. Так вот, значит, эта девушка. Слепая. Я должен был догадаться. Ну, студент, что ты решил?

Флауэрс пожал плечами:

– Конечно, я буду вас лечить.

Боун потер руки со звуком, напоминавшим шуршание наждачной бумаги.

– Неплохо, неплохо. – Внезапно он замер и улыбнулся. – Но как мне убедиться, что ты будешь лечить меня правильно? Может, стоит показать тебе, как недостаточно качественное лечение отразится на девушке?

– Нет необходимости, – быстро возразил Флауэрс. – Я же не дурак. Вы будете все снимать на пленку. И после того, как я закончу лечение, используете ее, чтобы шантажировать меня и получать лечение в будущем. А если вы будете не удовлетворены результатами, сможете отправить запись в окружное общество. Кроме того, – внезапно его голос обрел удивительную глубину, – если вы только тронете ее, я и пальцем не пошевельну, чтобы спасти вашу жизнь.

В глазах Боуна вспыхнуло что-то похожее на восхищение.

– А ты мне нравишься, студент, – заявил он. – Переходи ко мне. Мы сработаемся.

– Нет, спасибо, – ядовито поблагодарил Флауэрс.

– Подумай хорошенько. И дай знать, если передумаешь, – не стал дожимать Боун. – Но вернемся к делу.

В его голосе отчетливо сквозило нетерпение.

– Велите завести двигатель «Скорой», – попросил Флауэрс.

Боун кивнул сержанту.

– Выполняй!

Они ждали, все четверо, замерев в чуткой, неуверенной тишине. Когда в глубине чемоданчика возник тусклый свет, Флауэрс начал цеплять датчики к истощенному телу Боуна.

– Где Коук? – поинтересовался он.

Прочитал диагноз, снял датчики и начал медленно складывать их на место. Затем задумчиво исследовал отделения чемоданчика.

– Что там? – с беспокойством спросил Боун. – Говори, что не так!

По лицу Флауэрса скользнула тень тревоги.

– Не из-за чего волноваться, – ответил Флауэрс, неудачно пытаясь скрыть беспокойство. – Вам нужен тоник. Я уверен, что витамины вы уже принимаете. Удвойте дозу. – Он вытащил пузырек с розовыми пилюлями. – Вот барбитурат амфетамина в таблетках. Это поможет вам заснуть ночью и быть бодрым по утрам. И вот еще одни. – Он протянул Боуну второй пузырек; в нем лежали таблетки зеленого цвета, круглые и плоские. – Эти нужно принимать по одной три раза в день.

Боун настороженно нахмурился.

– А что в них?

– Ничего, что могло бы вам повредить. – Флауэрс вытряхнул пару таблеток на ладонь, закинул их в рот и проглотил. – Видите?

Боун удовлетворенно кивнул.

– Ладно. Тащи этих двоих назад, – велел он полицейскому.

– Подождите-ка, – возразил Флауэрс. – Разве вы не собираетесь отпустить нас?

– С чего ты это взял? – хмыкнул Боун. – Мне нравится, что рядом есть врач. Чувствую себя защищенным.

Флауэрс вздохнул, смиряясь.

– Ну, думаю, с этим я ничего поделать не могу.

Он наклонился, чтобы поднять чемоданчик, и заметил выражение разочарования, мелькнувшее на лице Лии. Его рука замерла где-то в районе шеи Боуна.

– Вот, – сказал Флауэрс офицеру, подозрительно поглядывающему на них, – думаю, вы хотели бы забрать это.

Полицейский подошел, чтобы забрать чемоданчик, и отступил, как только тот оказался у него в руках. Рукой, сжимающей оружие, он попытался почесать тыльную сторону другой руки.

Позади Флауэрса Боун медленно, с шелестящим звуком, осел на пол. Полицейский попробовал вскинуть оружие, но оно оказалось слишком тяжелым и тянуло мужчину вниз. Падая, он наполовину развернулся.

– Что случилось? – изумленно спросила Лия. – Что за звуки?

Флауэрс поймал ее руку и подхватил чемоданчик одним быстрым движением.

– Я вырубил Боуна ультразвуком, а полицейского подкожной инъекцией неокураре. Идем.

Когда они вышли в холл, миновав стеклянные двери, он снова поинтересовался:

– Где Коук?

Возможно, где-то здесь и была лестница, но бежать по ней вместе со слепой девушкой было нереально. Он нажал кнопку вызова лифта и замер, пылая от нетерпения. Лия стиснула его руку в крепком, уверенном пожатии.

– Не беспокойся. Ты нас вытащишь.

От этих слов в нем проснулась спокойная уверенность. Плечи его распрямились.

– Что за лекарство ты ему дал? – спросила девушка.

Флауэрс хмыкнул.

– Пилюли из сахара. Плацебо. Воображаемое лечение от воображаемой болезни.

Когда двери лифта распахнулись, оказалось, что в нем ехал сержант. Он с удивлением уставился на них, потянувшись рукой к оружию.

Флауэрс уверенно шагнул вперед.

– Боун сказал, что отпускает нас.

– На него это совсем не похоже, – буркнул сержант и вытащил пистолет из кобуры. – Пойдем, проверим.

Флауэрс пожал плечами, отпустил руку Лии, чтобы перехватить свой чемоданчик поудобнее, и резко обернулся кругом, заехав им по ноге сержанта. Сержант мимоходом потер ушибленную ногу, сделал два шага и рухнул, как подкошенный.

Как только Флауэрс и Лия вышли из лифта в холл на цокольном этаже, свет погас. Коук, – подумал Флауэрс и заскрипел зубами от ярости.

– Что случилось? – встревоженно спросила Лия.

– Свет погас.

– Я могла бы помочь, если бы знала, что ты пытаешься сделать.

– Найти «Скорую». Она должна быть где-то на этом этаже.

– Они, наверное, притащили меня этим путем, – задумчиво сказала Лия. – Сначала была лязгающая дверь, ступеньки, еще одна дверь, еще ступеньки, а затем прямой путь до самого лифта. Идем.

Флауэрс помедлил секунду, но все же позволил Лии увести его в темноту.

– Тут ступеньки, – предупредила она.

Они аккуратно спустились вниз. Флауэрс нащупал ручку двери и открыл ее. Через секунду они уже спускались по новым ступенькам.

– Сюда, – уверенно скомандовала Лия.

Еще через несколько секунд они оказались рядом со «Скорой», забрались внутрь и включили свет. Флауэрс развернул послушную машину с головокружительным чувством восторга. Даже запертые гаражные ворота впереди не смутили его. Он подъехал к ним как можно ближе, высунулся, легко прикоснулся к двери и потянул за ручку. Хорошо смазанные, ворота открылись без проблем.

А за ними была пустота. Флауэрс двинулся на север по 35-й автомагистрали, чтобы избежать засады и стряхнуть возможных преследователей с хвоста. На трассе он легко мог обойти любой транспорт. Спустя несколько минут они добрались до Юго-Западной улицы. Флауэрс передал управление автопилоту и обернулся к Лии. Она сидела на койке.

– Видишь ли, – начал он. – Я… – и тут же замолчал, не зная, как все объяснить.

– Не знаешь, что теперь со мной делать? – понимающе спросила девушка.

– Ну, д-думаю, так и есть. Не могу бросить тебя здесь одну, а если отвезу тебя домой, Боун наверняка схватит тебя снова. А согласно правилам Центра, туда нельзя приводить никого, кроме пациентов… – Он глубоко вздохнул. – К черту правила. Слушай! Ты – пациент. Ожидаешь операции на глазах, замены роговицы. Тебя перевели из госпиталя округа Неошо – это сразу за городком Шанют, в штате Канзас, на случай, если возникнут вопросы – и ты понятия не имеешь, почему твои документы еще не доставлены. Поняла?

– А разве у тебя не будет неприятностей из-за этого? – спросила девушка.

– Ничего такого, с чем бы я не справился. Даже если кто-то увидит нас вместе – ничего страшного, скажу, что меня тоже одурачили, и все. Не спорь. Таким образом у нас появится лишний день, чтобы решить, как быть с тобой дальше.

– Я смогу повидать отца?

– Конечно, нет, – отрезал Флауэрс. – Только не пациента из Эксперименталки. Вход в это отделение разрешен только докторам и дежурным сиделкам.

– Понятно. Хорошо, я полагаюсь во всем на тебя.

И снова на Флауэрса нахлынуло совершенно необъяснимое ощущение счастья. У него не было причин чувствовать себя счастливым, да он и не хотел этого – в данный момент это чувство могло только помешать его планам. Поэтому он запрятал его как можно глубже, едва увидел стены Медицинского Центра и открывшиеся в них ворота, впустившие их внутрь.

Им повезло. Когда Флауэрс парковал «Скорую» в просторном подземном гараже и осторожно вел Лию к подземке, рядом никого не было. Они прятались в тени, пока не подъехала пустая кабинка.

– Давай быстрее, – велел Флауэрс. – Верь мне.

Он подтолкнул ее к посадочной ленте, ободряюще сжав предплечье. И все равно она покачнулась и едва не упала. Он поддержал ее, направив к ближайшей подъехавшей к ним кабинке. Как только они подошли к концу посадочной ленты, Флауэрс помог девушке сесть в кабинку и забрался следом.

К этому времени он изрядно вспотел. Подземка не предназначалась для слепых.

Выйти из кабинки оказалось намного легче. На табличке над аркой была надпись: ЛОР[19]. Они зашли в лифт и поднялись на пятый этаж. Укрывшись за углом коридора, Флауэрс наблюдал, как Лия шла через холл, слепо нащупывая путь к стеклянной стойке дежурного поста.

– Здесь кто-нибудь есть? – из своей тьмы спросила она. – Со мной был студент-сопровождающий, но ему срочно пришлось уйти. Я из госпиталя округа Неошо…

Отступая в холл, Флауэрс успел увидеть, как из-за стойки с участливым выражением на лице вышла медсестра. Он вздохнул. На какое-то время Лия была в безопасности.

Он шел по темным коридорам, недоумевая, куда все подевались. Было всего восемь часов вечера.

Пол под его ногами слегка пружинил. Он вдыхал больничные запахи анестетика и спирта, старые, вездесущие, вечные. Эти запахи были его первым воспоминанием об отце. Они ему нравились. Он глубоко вдохнул их и задержал дыхание, как будто от того, выпустит ли он воздух, зависела и сохранность всего, что ему дорого.

Здесь было его место, его дом. Здесь была его работа. Здесь была вся его жизнь. Ему нужно было верить в это. Потому что иначе все становилось бессмысленным, семь лет учебы и труда были потрачены зря, мечта всей жизни оборачивалась кошмаром, как и все, что ждало его впереди – назначение на должность, награды…

Чарли Брэнд поднял голову от стола, удивленно взглянув на него.

– Боже мой, парень! Ты где пропадал?

– Долгая история, – ответил Флауэрс устало. – Прежде всего мне надо перекусить и отдохнуть.

– Это подождет. У тебя на столе повеление явиться пред королевские очи.

Письмо, слегка мерцая белизной конверта, лежало на подносе в центре его стола. Читая его, он ощущал внутри противную дрожь.

Ваше присутствие требуется на собрании Медицинского общества округа Вайандотт сегодня вечером и на последующем за ним собрании Комитета политических действий.

Джей Би Харди, д.м.[20],

секретарь.

Флауэрс окинул общежитие невидящим взглядом; ему срочно нужно было обсудить это с кем-нибудь.

– Где Хэл?

– Думаешь, он может пропустить собрание? – сардонически спросил Брэнд и добавил, весьма похоже спародировав всезнающие интонации в голосе Мока: – «Неплохо иметь такую запись в личном деле». Лучше бы тебе поспешить. Поторопишься – может, еще застанешь конвой.

Это была дань традиции, и ничего более, – вся эта суета с конвоем, минными тральщиками, пыхтящими впереди, танками, громыхающими с обеих сторон, и вертолетами, прикрывающими процессию сверху. Но глупцов, нападавших на объект, защищенный сильнее любой обычной «Скорой», давно не осталось.

Они ехали на север по проезду на Седьмой улице, через промышленный район Армордейл, распростершийся перед ними в ночи, мимо развалин старых складов, где по ночам люди не выходили из домов, да и днем редко кто появлялся. Флауэрс невидяще смотрел вокруг, и беспокойство внутри заглушало даже голод и усталость.

Зачем он понадобился КПД?[21]

Редких студентов и тем более докторов приглашали посетить заседание этого комитета. И такому приглашению не стоило завидовать. Чаще всего после заседания человек быстренько собирал свои пожитки и исчезал не только с территории госпиталя, но и из медицины в целом.

Когда конвой подъехал к центральному входу в административное здание и припарковался под защитой бетонных дотов на газоне и зенитных установок на крыше, Флауэрс все еще мучительно раздумывал над причиной вызова.

Само собрание, как обычно, оказалось невероятно скучным. Когда беспокойство улеглось, Флауэрс задремал прямо в кресле, время от времени просыпаясь, чтобы услышать фрагменты прошлого заседания, отчет казначея, заунывное зачитывание протоколов исследований…

Затем последовала прочувствованная речь представителя АМА об угрозе этическим нормам со стороны законопроекта, находящегося на рассмотрении в конгрессе. В результате принятия этого проекта неизбежно должна была бы появиться государственная система здравоохранения.

Удивительно, подумал Флауэрс, что эту гидру невозможно обезвредить окончательно. Отрежь одну голову, и на ее месте вырастут две новые. Доктора давно должны были научиться прижигать обрубки.

Открытым голосованием 325 тысяч долларов направили в Вашингтон на лоббирование законодательных актов.

Слово взял председатель Комитета политических действий, и Флауэрс с любопытством уставился на него. Это был высокий, грузный человек с густыми черными волосами, сросшимися бровями и лицом, залитым краснотой. Флауэрсу он был незнаком, но в этом не было ничего странного, учитывая, что в списках докторов четырех округов насчитывалось десять тысяч человек.

Согласно докладу председателя КПД, политическая ситуация и в округе, и в штате оставалась стабильной. В последнее время партия Антививисекторов заключила несколько союзов с псевдорелигиозными организациями, но это не выходило за рамки обычных неприятностей. Всем раздали мимеографические списки кандидатов в общество от штата и от округа. Все они получили одобрение КПД.

Списки были утверждены без возражений. Сумма в размере 553 тысяч долларов была выделена на предвыборные расходы.

Но на этом все не закончилось.

После завершения первого собрания Флауэрс некоторое время слонялся без дела перед дверью зала, в котором было назначено второе.

– Флауэрс?

К нему обращался председатель КПД. Разом онемев, Флауэрс последовал за ним в зал заседаний. Там уже находились пять докторов, и председатель занял место посередине. Они сидели за длинным, массивным столом из настоящего дерева, потемневшего от времени, и лица их были торжественно-серьезны.

– У тебя неприятности, мальчик, – начал председатель.

Доктор, сидящий справа от председателя, наклонился вперед, зажав в руке небольшой листок-памятку.

– Прошлой ночью, находясь на вызове в городе, ты передал полиции предполагаемого спекулянта по имени Крамм. Крамма отпустили в 9 утра. У него была лицензия. А в протестированной ампуле содержались триста тысяч единиц пенициллина.

– Типичные штучки Боуна! Он выдал лицензию, оформленную задним числом. А насчет тестирования пенициллина все ложь. Иначе они не продавали бы его по цене ниже оптовой.

– Если бы ты внимательно слушал докладчиков на сегодняшнем собрании, то понял бы, что пенициллин бесполезен. Когда его только начали использовать, штаммов, имеющих к нему иммунитет, было в среднем около пяти процентов. Теперь же их девяносто пять процентов, и этот показатель продолжает расти.

Флауэрс подумал о деньгах, потраченных на исследования и производство антибиотиков, употребление которых привело к появлению еще более опасных штаммов бактерий. И теперь, чтобы их уничтожить, требуется искать новые, более сильные антибиотики.

– Как же мы сможем положить этому конец, – спросил Флауэрс, – если не наказывать таких спекулянтов при первой же возможности?

Доктор улыбнулся.

– Для того и существует наш комитет. Мы отказались продлить страховку Джона Боуна. Это приведет его в чувство. – Тут его лицо закаменело. – По крайней мере, мы надеялись на это до сегодняшнего дня.

– Что вы имеете в виду? – Флауэрс почувствовал, что бледнеет.

– До того, как Боун отпустил тебя.

Флауэрс с ужасом уставился на пять застывших, как маски, лиц.

– Он не отпускал меня. Я сбежал!

– Брось, Флауэрс, не трать наше время на эту чепуху, – нетерпеливо заявил председатель. – От Джона Боуна невозможно сбежать. К тому же у нас есть свидетельство – запись того, как ты его осматриваешь и назначаешь лечение!

– Но я-то сбежал! – перебил председателя Флауэрс. – Использовал ультразвуковое обезболивание и инъекцию неокураре, а затем сбежал…

– Замечательно! Сначала вылечил Боуна…

– Я дал ему пилюли из сахара…

– Все равно. Боуну они помогают так же, как и любое другое лекарство.

– Разве вам не понятно, зачем Боун послал эту запись сюда? Если бы я действительно лечил его, он сохранил бы такую запись, чтобы шантажом принудить меня к сотрудничеству в дальнейшем.

Члены комитета переглянулись.

– Возможно, мы бы приняли такое объяснение, – сказал председатель, – если бы не получили еще одно доказательство твоего легкомысленного отношения к Профессии и профессиональной этике.

Он включил проигрыватель. Флауэрс с недоверием слушал, узнавая свой голос, как он задает вопросы о медицине, взносах и социальных проблемах. Запись была умело отредактирована. Убийственное доказательство.

Хэл, – подумал он. – Хэл, зачем ты это сделал?

Хотя ответ на свой вопрос он уже знал. Хэл Мок беспокоился, что может не попасть в число выпускников. И чем меньше студентов было в группе, тем больше шансов становилось у Хэла.

Председатель что-то говорил ему.

– Ты подпишешь бумаги на увольнение утром. После этого ты соберешь свои личные вещи и покинешь Центр так быстро, как только возможно. Если когда-нибудь обнаружится, что ты практикуешь или каким-либо образом лечишь больных…

Когда председатель закончил, Флауэрс спокойно спросил:

– Что вы собираетесь делать с доктором Расселом Пирсом?

Глаза председателя сузились, и он повернулся к сидящему справа от него.

– Доктор Пирс? – переспросил он. – Но ведь он исчез тридцать лет назад, да? Он, должно быть, давно мертв. Если бы он все-таки оказался жив, ему сейчас было бы больше ста двадцати пяти лет…

Флауэрс перестал слушать его. Что-то оборвалось у него внутри, словно резанули скальпелем, и он понял, что слушать больше незачем. Человек всю жизнь ищет истину. Если ему повезет, то, прежде чем умереть, он успеет узнать, что абсолютной истины не бывает. У каждого из нас свой маленький кусочек правды, – подумал Флауэрс. И самая страшная ошибка – решить, что именно мы видим всю картину целиком. Медицина не может одновременно вмешиваться в политику и не нести за это ответственности. Доктор Пирс не может одновременно быть героем и злодеем.

Флауэрс наконец-то увидел статую божества с изнанки и понял – сохранить половину идеалов намного хуже, чем остаться совсем без них. Отец, – мелькнула мысль, – ты бы здесь не оказался. Прости, отец.

Он развернулся и вышел из комнаты. В холле административного здания был телефон. Он набрал нужный номер, подождал ответа, а потом что-то коротко и быстро сказал в трубку. Пока автопилот вел «Скорую» назад в Медицинский Центр, Флауэрс нашарил в своем чемоданчике пару таблеток амфетамина и проглотил их, как конфеты.

Но волна целеустремленной радости поднялась в нем до того, как начал действовать стимулятор. Конечно, замечательно быть неотъемлемой частью огромного общественно-этического механизма, но иногда человек должен следовать своим собственным убеждениям. И в этом случае огромному общественно-этическому механизму следует его остерегаться.

Даже обнаружив, что за ним следят, он не забеспокоился. В подземке он стряхнул с плеч приметную белую куртку.

– Эй, – обратился он к дежурному фармацевту, – здесь, должно быть, адски скучно по ночам. Наверное, тебя не раз и не два нестерпимо тянуло выпить чашечку кофе.

– Еще бы.

– Так вперед, – подбодрил его Флауэрс. – Я присмотрю за складом.

Фармацевт замялся, разрываясь между долгом и желаниями. И в итоге решил пойти, чтоб не выглядеть трусом в глазах студента.

Как только он ушел, Флауэрс, не медля ни секунды, отправился в хранилище, минуя аптечный склад. Массивная дверь была приоткрыта. В дальнем углу пряталась скромная картонная коробка. Ее содержимое оценивалось приблизительно в 10 миллионов долларов. Флауэрс сунул одну ампулу в карман, замялся, а затем вытащил оставшиеся одиннадцать из мягких гнезд – внезапно засомневавшись, что их стоит оставлять госпиталю…

– Спасибо за перерыв, – поблагодарил его фармацевт пару минут спустя.

Флауэрс на ходу отмахнулся от благодарностей.

– Всегда пожалуйста.

Перед закрытой дверью в экспериментальное отделение его остановил охранник.

– Вашего имени нет в списке, – рыкнул он, ведя пальцем по колонке имен в списке дежурств.

– Неудивительно, – заявил Флауэрс, тыкая в лист своим пальцем. – Эти придурки снова все перепутали. Пауэрс вместо Флауэрс.

Это сработало. Попав внутрь, он миновал банк крови с рядами живых хранилищ, банк органов с операционной и аппаратами искусственного кровообращения… Часть экспериментальных палат, отданная гериатрии, находилась в самом конце.

Жесткий больничный матрас почти не проседал под птичьим весом доктора Пирса. Флауэрс потряс его, но слипшиеся веки не распахнулись. Он набрал в шприц жидкость из ампулы, добытой из кармана, а затем ввел иглу в вену старика.

И с нетерпением стал ждать, сидя рядом с койкой в темной палате. Наконец веки доктора Пирса дрогнули.

– Доктор Пирс, – шепнул Флауэрс, – это я, студент. Помните?

Пирс едва различимо кивнул.

– Я постараюсь вас отсюда вытащить, вас и Лию. Она тоже здесь. Вы поможете?

Пирс снова кивнул, на этот раз увереннее. Флауэрс подвинул длинную каталку к койке и перенес легкого как перышко Пирса на нее, а затем взял простыню и накрыл его с головой.

– Вот мы и готовы.

Он снял каталку с тормоза и двинулся назад тем же путем, по которому пришел, минуя комнаты, скрывающие человеческие трагедии, через дверь, мимо озадаченного охранника. Тот, казалось, собирался что-то спросить, но не успел.

Когда они въехали в двери лифта, раздался тихий, похожий на шорох сухих листьев шепот Пирса:

– Что ты мне вколол, студент?

– Эликсир жизни. Разве это не справедливо?

– Справедливость узнать нелегко, слишком уж редко мы с ней сталкиваемся.

– Когда вам делали последнюю инъекцию?

– Тридцать лет назад.

Значит, – понял Флауэрс, – я снова ошибся. Вовсе не эликсир подарил этому человеку долгую жизнь.

– Вы говорили, что хотели бы отдать Лии свои глаза. Это правда?

– Конечно. Ты готов помочь?

Годы иссушили его тело, но не затуманили разум, подумал Флауэрс. Пирс мгновенно понял, о чем говорит Флауэрс.

– Я не уверен, – признался студент. – Шанс есть. Но мне придется оперировать одному и в большой спешке. Я мог бы взять органы в банке, но ей будет ненавистна сама мысль об этом. С вашими глазами все будет совсем по-другому.

– Дар любви, – прошептал Пирс. – Его нельзя отвергнуть. Он делает богаче и дающего, и берущего. Вот так это должно происходить всегда, с любовью. Не говори ей. После она поймет, насколько счастлив я был, подарив ей то, чего не смог дать, как отец – мир, наполненный светом…

На посту дежурного никого не было. Флауэрс пробежал пальцем по списку палат в поисках имени Лии. Затем нашел еще одну каталку, тихо втолкнул ее в палату и поставил рядом с койкой.

– Лия?

– Бен? – Она отозвалась мгновенно.

На секунду ее голос ослабил его холодную решимость. Давно уже никто так не называл его – по имени.

– Давай-ка на каталку. Я забрал твоего отца. А сейчас мы попытаемся сбежать отсюда.

– Но твоя карьера?..

– С этим покончено, – заявил он. – Забавная штука – идеал… в чем-то он напоминает отца – и ты веришь, что он всегда внутри тебя, как мраморная статуя в нише. Но однажды вдруг обнаруживаешь, что статуя пропала. Ты свободен.

Каталка двигалась к лифтам. Этажом ниже он втолкнул ее в операционную отделения отоларингологии. Как только каталки с Пирсом и Лией слегка соприкоснулись, девушка протянула руку, дотронувшись до руки отца, и позвала:

– Расс!

– Лия!

При виде этой сцены во Флауэрсе на мгновение вспыхнула зависть; он почувствовал себя брошенным, никому не нужным.

– Ты был прав, – продолжила Лия и вытянула другую руку, чтобы схватить Флауэрса и притянуть его ближе. – Он настоящий человек. Намного лучше, чем мы думали.

– Будьте счастливы, дети, – благословил их Пирс.

Флауэрс хмыкнул.

– Похоже, вы двое все это спланировали.

Лия медленно залилась румянцем. Она по-настоящему красива, – с внезапным удивлением заметил Флауэрс.

– Нет, мы просто на это надеялись, – призналась девушка.

Флауэрс вколол ей анестезию и почувствовал, как ее пальцы расслабляются и соскальзывают с его руки. Замерев, он вглядывался в ее лицо, а затем поднял свои руки к глазам. Они дрожали. Он бросил взгляд на сияющие белизной стены, чувствительные микрохирургические инструменты, шовную машинку, перевязочный материал и понял, как легко сейчас будет промахнуться, допустить роковую ошибку.

– Смелее, студент, – подбодрил его Пирс. Его голос постепенно набирал силу. – Ты учился семь лет. Такая простая операция тебе по силам.

Флауэрс глубоко вдохнул. Да, ему это по силам. И он сделает это так, как нужно, – с любовью.

– Студент Флауэрс, – донеслось из громкоговорителя в коридоре, – пройдите в общежитие. Студент Флауэрс…

Итак, они обнаружили исчезновение Пирса. Старик разговаривал с ним, пока руки Флауэрса были заняты, тихий, уверенный голос отвлекал его от пугающих обстоятельств. Он рассказал, почему ушел с лекции тогда, тридцать лет назад.

– Меня внезапно осенило – медицина и религия очень похожи. Мы загрузили ее своими традициями, бессмысленными правилами и ритуалами. Постепенно пациенты стали смотреть на нас как на чудотворцев. Простые люди называют новые лекарства чудо-пилюлями, потому что не понимают принципа их действия. И религия, и медицина обязаны своим взлетом патологическому страху смерти. Но смерть отнюдь не самый злейший враг человечества.

Флауэрс тщательно измерил поврежденную роговицу и ввел полученные показания в микрохирургическую машину.

– Нет, не стоит винить врачей. Мы – продукт развития нашей части общества, так же как Джон Боун – продукт развития своей. Но мы забыли древнюю мудрость, которая могла бы дать нам силы устоять. «В здоровом теле – здоровый дух», – говорили древние греки. А еще кое-что более важное: «Хорошего понемногу».

Флауэрс занес лазерный скальпель над правым глазом Лии.

– Избыток чего угодно может уничтожить как наше общество, так и любое другое. Избыток даже самого лучшего – богатства, добродетели, здоровья. Мы сотворили кумира из здоровья, сделали молельни из медицинских кабинетов, превратили больницы в храмы во славу его.

Луч скользил по глазному яблоку беспрепятственно, отделяя поврежденную роговицу.

– Продолжительность жизни можно увеличивать в разумных пределах, не перегружая общество. И тут мы сталкиваемся с законом убывающей доходности и, вкладывая те же ресурсы в продление наших жизней, получаем все меньше времени – год отсрочки, полгода, три месяца, неделя, день. И нет этому конца, а наш страх так велик, что мы не можем сказать: «Хватит! Мы вполне здоровы!»

Скальпель приподнялся и переместился к левому глазу.

– Спасенные нами жизни имеют для общества второстепенное значение: это маленькие дети, древние старики и физически неполноценные люди. Мы вмешались в процесс естественного отбора, спасли слабых, дав им возможность продолжить свой род, и заявили, что стали крепче. Это своего рода самоубийство. Здоровье на таблетках. И когда таблетки закончатся, общество погибнет.

Теперь обе роговицы были удалены. Флауэрс взглянул на часы. Времени было потрачено слишком много. Затем он повернулся к Пирсу.

– Без анестезии, – велел Пирс. Когда микрохирургическая машина зависла над его лицом, он продолжил: – Мы назвали это гуманностью, но это всего лишь другое имя глупости. Медицина попала в зависимость от того, с чем всегда боролась. Широчайшее применение технологий жизненно необходимо в современной медицине, но на данной стадии развития технический прогресс сам начал провоцировать появление новых болезней.

Повязка прикрыла пустые глазницы.

– Мы уничтожили города своими мрачными пророчествами, накопили огромные капиталы благодаря налоговым льготам, субсидиям и исследовательским грантам. Опять же, как и религия в средневековой Европе, собиравшая в церквях огромные богатства, не облагаемые податями.

Новые роговицы заняли свое место в глазах девушки.

– Так не могло больше продолжаться в Европе, и так не будет продолжаться здесь. Генрих Восьмой нашел предлог, чтобы разругаться с папой и присвоить церковные земли. Во Франции эту проблему решила революция. И этот славный эксперимент будет завершен. Миром или войной, по причине неспособности технологии развиваться на уровне, достаточном для его продолжения, или же по причине мятежа. Поэтому-то я и ушел в город.

Шовная машинка аккуратно прирастила пересаженную роговицу.

– Ведь будущее теперь там, где люди выживают, потому что они достаточно сильны. Там нам открываются новые знания – сверхъестественные методы лечения, вовсе не такие новые, коль уж на то пошло, скорее проверенные веками методы целителей. Их ценность в простоте и в том, что им не нужна поддержка технологий, а нужен только тренированный разум, который сам приведет в порядок тело. Когда придет конец эксперименту, замечательная вольная жизнь пригорода угаснет, как бабочка-однодневка. А город выживет и вырастет снова. Там, за городской чертой, будут умирать от болезней, забытых их телом, от рака, с которым оно не сможет бороться, от сотни других недугов, лекарство от которых безвозвратно потеряно.

Когда повязки были наложены и на глаза Лии, громкоговоритель на потолке ожил снова:

– Аварийным командам прибыть на позиции. Тяжеловооруженные войска атакуют госпиталь Св. Луки.

Время осторожности прошло. Флауэрс за ножки примотал каталки друг к другу и направил их через холл в лифт. Они спустились на подземный уровень. Флауэрс, неуклюже управляя двумя каталками, пересек посадочную ленту, втолкнул их в свободную кабинку и запрыгнул следом.

Через пару секунд гараж заполнят аварийные команды.

Другой громкоговоритель прогудел:

– Снайперы на зданиях вдоль Мэйн-стрит обстреливают госпиталь из пятидюймовых минометов. Погибших нет. Аварийные команды, на выход.

– Уже началось? – мягко спросил Пирс.

Флауэрс в ответ мрачно усмехнулся.

Когда они добрались до гаража, там колыхалась толпа испуганных людей. Никто не обратил внимания на студента с двумя каталками. Флауэрс остановился у первой же свободной «Скорой», открыл заднюю дверь и положил тело Лии на одни носилки, а Пирса разместил на других. Затем захлопнул дверь и кинулся к кабине.

Как только заработал двигатель, к машине подбежал ошарашенный студент и начал бессмысленно долбиться в дверь. Флауэрс оторвался от него, набрав скорость.

Их машина оказалась всего лишь одной из многих. Из Центра рекой текли «Скорые», танкетки и танки. На Юго-Западной улице Флауэрс вырвался из потока и повернул на север. В город.

Джон Боун ждал их у ворот подземного гаража под зданием мэрии.

– Порядок, – сказал он Коуку, – можешь отзывать диверсантов. Проходи уже, – обратился уже к Флауэрсу.

– Сказал паук мухе, – проворчал Флауэрс с улыбкой. – Нет уж, спасибо. Тут найдутся лекари и получше меня. Но не прямо сейчас.

Боун недовольно скривился.

– И кто же это?

– Они, – заявил Флауэрс, махнув рукой на заднюю дверь «Скорой».

– Старик? И слепая девушка?

– Слепой старик и зрячая девушка. Да. Они помогут вам лучше, чем я. Мы поладим, Боун.

Морщинистую физиономию Боуна снова исказила гримаса.

– Да. Думаю, вполне.

Лия пошевелилась. Флауэрс залез назад и положил руку ей на лоб. Девушка затихла. Он повернулся к Боуну, стянул с себя белую медицинскую куртку и швырнул ее политическому главе города.

– Вот, может, это вам пригодится. Можете забрать и «Скорую», когда она доставит нас домой.

Дом. Он улыбнулся. Теперь его судьба связана с этим городом. Даже фильтры были позабыты. Город был жесток, но его можно было приручить, направить его энергию в нужное русло.

А вот идеал, который оказался ненужным, следует оставить в прошлом.

Людей нельзя делить на обычных и тех, что носят белые халаты. Доктор – тоже человек, но с особыми умениями. А вот целитель – это нечто большее, чем человек.

Они встанут у истоков – старик, слепая девушка, вернувшая зрение, и студент, нашедший новый идеал.

– Я семь лет учился быть врачом, – сказал Флауэрс. – Думаю, я вполне могу потратить еще семь лет, чтобы научиться лечить.

Часть пятая

Лики Бессмертия

В клинике было пусто.

Гарри Эллиот подавил зевок и медленно двинулся к залитому холодным, ослепляющим светом пустому операционному столу в дальней части просторной комнаты с отделанными белоснежным кафелем стенами и ультрафиолетовым излучением – невидимым, но исключительно эффективным в борьбе с микробами. Подойдя к столу, он зажег бунзеновские горелки, расставленные по обе его стороны, и включил вентиляторы под фреской, на которой Бессмертие со шприцем уничтожало Смерть. Воздух, поступающий прямо из Медицинского Центра, был свеж, очищен от вирусов и нес привычный для больницы запах анестетика и спирта.

Исследования, исцеление и избавление – клиника каждому давала что-то свое…

Впереди еще один обычный день, подумал Гарри. Скоро оглушающие визги гудков оповестят о наступлении шести часов, и рабочие дневной смены волной хлынут из фабрик на узкие, разбитые улицы, с двух сторон зажатые высокими стенами. Вот тогда на пару часов он будет загружен работой полностью.

Но эта смена оказалась неплохой. Он был занят только с шести до комендантского часа. Все остальное время он или просматривал «Журнал гериатра» или листал электронную книгу на внутренней поверхности очков. Проблем со зрением у него не было – а если бы были, он носил бы линзы, – но очки пригождались для просмотра различной информации, к тому же с ними он выглядел старше и солиднее.

В двадцать четыре года это так важно…

А воскресенье выдалось не очень. Но в то воскресенье всем не везло.

И он был рад, когда оно наконец-то закончилось. Еще неделя, и он снова будет дежурить внутри. Еще полгода, и его ординатура закончится. Как только экзамены останутся позади – а он даже мысли не допускал, что может их не сдать, – ноги его больше ни в одной клинике не будет.

Конечно, работа с простыми людьми – занятие достойное, и отчасти в этом суть клятвы Гиппократа, но доктор должен быть практичным. Специалистов не так много, чтобы оказывать медицинскую помощь всем подряд. Здесь воспаление уха, там гонорея – лечить такие мелочи все равно что лить антибиотики в реку. Результат незначителен.

Сосем другое дело, если речь идет о тех, кто со временем получит бессмертие. Спасение такой жизни имеет смысл. Даже если смысл в том, чтобы самому получить отсрочку смерти, когда возникнет необходимость. А из отсрочек складываются бессмертие.

Однако тут прогноз был неблагоприятным. Самый надежный способ этого добиться – стать человеком, которого стоит спасать. Тогда бессмертие будет подарено ему волей благодарных избирателей. По этой причине Гарри и выбрал гериатрию своей специализацией. Позже, когда у него будет больше времени и своя лаборатория, он сосредоточится на создании эликсира жизни. И если он преуспеет, то бессмертие гарантировано не только ему, но и всему миру. Даже если времени, отпущенного ему природой, не хватит, но исследования окажутся многообещающими, он получит отсрочку.

Но самым главным, естественно, было создание эликсира. Мир не может больше зависеть от Картрайтов. Они слишком эгоистичны. Предпочитают скрывать свою бессмертную кровь, вместо того чтобы время от времени отдавать разумное ее количество. Если в Фордайз верно оценили результаты разыскной деятельности Локка, то существующие на данный момент Картрайты могли бы обеспечить бессмертие 50 тысячам обычных людей – и это число увеличивалось бы по мере рождения новых Картрайтов. И тогда со временем всякий ребенок смог бы при рождении получить дар бессмертия, а не смертности.

Если бы Картрайты не были такими эгоистами… На данный момент крови уже найденных Картрайтов хватало только на то, чтобы подарить вечную жизнь сотне или двум избранных; точное их количество не было известно никому. К тому же Картрайты, живущие в неволе, размножались так плохо, что их число практически не увеличивалось. А их бесценная кровь изымалась в ограниченных количествах, и гамма-глобулина, дающего особый иммунитет, из нее добывались крохи. Даже с учетом определения минимально необходимой дозы этого протеина обеспечить инъекции для кого-то, кроме небольшой группы избранных, не представлялось возможным, потому что иммунитет к смерти был пассивным и действовал на протяжении тридцати-сорока дней.

Но однажды этот протеин смогли воссоздать искусственным путем…

Гарри представлял себе, как это сделали – разделив молекулу гамма-глобулина Картрайтов на части, а затем собрав ее снова, как мозаику из фрагментов ДНК. С помощью различных видов излучения и мгновенной полной заморозки он бы смог повторить это. Как только получит грант и лабораторию…

Он не спеша направился к двери на улицу мимо смотровых кабинетов с диагностическими кушетками, расположенных по обе стороны длинного коридора клиники. Замер между двух гигантских посохов Эскулапа, поддерживающих притолоку двери, немного не дойдя до движущегося воздушного занавеса, который защищал от жары летом, от холода зимой, от городской пыли и микробов круглый год. На данной ступени его карьеры глупо было даже мечтать о грантах. Они доставались опытным, именитым исследователям, а не едва оперившимся ординаторам или даже молодым амбициозным специалистам.

Клиника вырастала прямо из стены Медицинского Центра. Напротив нее была высокая стена фабрики, производящей бронированные машины для пригорода. Именно здесь Центр закупал свои «Скорые». Немного дальше, тоже под стеной Медицинского Центра, виднелась еще одна небольшая постройка. На ее крыше горела неоновая вывеска: ПОКУПЕМ КРОВЬ. Рядом с дверью примостилась еще одна, поменьше: «Только Сегодня 50 Долларов за Пинту».

Через пару минут у лаборантов на приеме крови начнется самая работа – вводить одну иглу за другой в покрытые шрамами латеральные вены рабочих, выпущенных на волю с завершающим смену свистком. Они хлынут в лабораторию, за гроши отдавая свои жизненные силы, и вернутся снова, большинство из них, – не выждав даже пары недель, не говоря уже о двух месяцах. Пытаться отслеживать нарушителей сроков бесполезно. Они идут на что угодно: обмениваются удостоверениями личности, расцарапывают кожу на сгибе локтя, чтоб не видно было места предыдущего укола, клянутся, что кололи антибиотики…

А затем заглатывают свой апельсиновый сок – некоторые дети сдают кровь только для того, чтобы его попробовать, – хватают пятьдесят долларов и бегут к ближайшему спекулянту за нелегальными антибиотиками и шарлатанскими настойками. Или отдают их соседскому лекарю за мазь для какого-нибудь дряхлого инвалида или за снятие порчи с еле живого младенца.

Хотя они очень важны. И он должен всегда помнить об этом. Горожане – это просто бездна различных антител. Ведь они подвержены атаке всех болезней, произрастающих из бедности, небрежения и нечистоплотности – всего того, от чего защищены помещики пригорода. Помещикам нужен гамма-глобулин горожан, их антигены. Помещикам нужны сыворотки, выращенные в телах горожан, вакцины, испытанные на них.

Один замечательный учитель как-то произнес фразу, потрясшую Эллиота:

– Без грязи нет чистоты; без болезни нет здоровья.

Работая с горожанами, Гарри всегда ее вспоминал. И это помогало.

За банком крови стена Центра поворачивала. А дальше раскинулся город. Он не умирал; он давно уже был мертв.

Деревянные дома превратились в кучи прогнивших досок. Кирпичные многоэтажки осыпались; то тут, то там рушились перекрытия. Стены из алюминия и магния пестрели вмятинами и дырами. Везде царил упадок.

Но словно зеленый побег в лесу, пробивший слой мертвых листьев, город рождался заново. Тут построили двухкомнатную щелястую лачугу из необструганных досок. Там под стеной многоэтажки приткнулся одноэтажный кирпичный домик. Из металлических стен люди делали крыши для своих хибар.

Вечный круг, подумал Гарри. Из смерти – жизнь. Из жизни – разрушение. И только человеку дано было вырваться из этого круга.

От прежнего города остались только обнесенные стенами фабрики и обширные больничные комплексы. Они стояли под защитой этих стен, высокие, мощные, безликие, и на их стенах поблескивали в красновато-оранжевых лучах заходящего солнца бронированные караулки.

Пока Гарри осматривался, на разные голоса завизжали свистки, чье странное, вызывающее дрожь многозвучие очень подходило закатному городу. Было в нем нечто первобытное, волнующее, похожее на языческий ритуал задабривания богов, чтобы те утром вернули солнце.

Поднялись ворота, открывая проходы в окружающих фабрики стенах. Рабочие высыпали на улицу: всякие, мужчины и женщины, дети и старики, тщедушные и крепкие. Но все они были чем-то похожи. Одетые в лохмотья, грязные, больные – такими были городские жители.

Им полагалось выглядеть жалко, но обычно на их лицах сияло счастье. Они поднимали глаза к голубому небу, если смог с реки не успевал затянуть его, и смеялись безо всякой причины. Дети затевали игру в пятнашки, с визгом и хихиканьем носясь под ногами у родителей. Даже на лицах стариков расцветали благостные улыбки.

А вот здоровые и благополучные помещики обычно выглядели серьезными и обеспокоенными. Хотя это было естественно. Счастье горожан заключалось в их невежестве; им не было нужды беспокоиться о здоровье или бессмертии. Незачем переживать о недостижимом. Они, как бабочки-однодневки, появлялись погожим майским днем, порхали, радуясь жизни, и умирали без сожалений. Напротив, многие знания приносили многие печали; такова была цена бессмертия.

Вспоминая об этом, Гарри всегда чувствовал себя лучше. Видя огромные толпы горожан, не имеющих ни малейшего шанса стать бессмертными, он осознавал все свои преимущества. Он вырос в пригородном поместье, расположенном, впрочем, не слишком далеко от болезней и канцерогенов этого города. С младенчества ему был обеспечен лучший медицинский уход. Он провел четыре года в старшей школе, восемь лет – в медицинском институте и почти три года – в ординатуре.

Неплохая стартовая площадка на пути к бессмертию. И было только справедливо, что беспокойство и волнение шли в уплату за него.

Откуда они все берутся? Пришла мысль: они, наверное, плодятся как кролики в своих садках. Куда они уходят? Развалины города прячут их, как крыс и червей.

Он содрогнулся от отвращения. Они действительно походили на другую расу.

Хотя сегодня они не смеялись и не пели. Даже дети были тихими и молчаливыми. Они печально шли вдоль по улице, и шлепанье их босых ног по разбитому тротуару было практически единственным звуком. Даже в дверях банка крови не толпился народ.

Гарри пожал плечами. Иногда они становились такими. Причиной обычно служила какая-нибудь глупость – драка бандитов, проблемы у фабрики, какой-нибудь дикий религиозный обряд из тех, что так и не смогли вытравить. А может, тут играли роль фазы луны.

Он вернулся в клинику и приготовился. Первым пациентом оказалась молодая женщина. Она была по-своему привлекательной, с разметавшимися по плечам светлыми, длинными волосами и зрелой фигурой – если не обращать внимания на грязь и запах, проникнувший даже во врачебный отсек позади смотровой.

Он подавил желание велеть ей раздеться. Не из-за боязни последствий – разве у горожан есть целомудрие? Для них это миф, как единороги. К тому же некоторые этого и ждали. Из рассказов других врачей он понял, что горожанки частенько приходят в клинику именно за этим. Но ему поддаваться искушению не стоило. Он бы потом чувствовал себя грязным несколько дней.

Она что-то болтала, как обычно. Шла против природы. Спала недостаточно. Не принимала регулярно витамины. Покупала у спекулянта нелегальный террамицин от воспаления мочевого пузыря. Все это было предсказуемо и скучно.

– Ясно, – пробормотал он. И добавил: – Сейчас я поставлю вам диагноз. Не пугайтесь.

Он включил диагностический аппарат. Сфигмоманометр змеей выполз из ручки смотровой кушетки и обвил руку пациентки. Загубник скользнул между губ. Стетоскоп измерил частоту пульса. Шапочка электроэнцефалографа плотно села на голову. Металлические наперстки пристроились на кончиках пальцев, на лодыжках защелкнулись браслеты, а бедра зафиксировал ремень. Аппарат делал проколы, брал образцы, подсчитывал, измерял, прослушивал, сравнивал и сопоставлял…

Через пару секунд все закончилось. У Гарри появился ее диагноз. У нее была анемия; как и у всех горожан. Они просто не могли устоять перед этими пятьюдесятью долларами.

– Замужем? – спросил он.

– Не-а? – нерешительно ответила женщина.

– Поторопитесь с этим. Вы в положении.

– В… положении? – повторила она с запинкой.

– У вас будет ребенок.

Лицо ее вспыхнуло радостным светом.

– Ой! Вот оно что! А я-то боялась, что это, как ее… злобная опухоль. Ребеночка-то я подниму распрекрасно. Скажите, доктор, а кто будет: мальчик или девочка?

– Мальчик, – раздраженно ответил Гарри. Шлюха! Почему это всегда выводит его из себя?

Она поднялась с кушетки с неосознанной грацией.

– Спасибо, доктор. Пойду, расскажу Джорджи. Он чуток посердится, но я уж знаю, как его задобрить.

В приемном покое его ждали другие пациенты, судорожно припоминающие свои симптомы. Гарри проверил записи на экране: женщина с плевритом, мужчина с раком и ребенок с ревматической лихорадкой… Но вместо того чтобы пойти к ним, он двинулся вслед за первой пациенткой, в коридор клиники, чтобы проверить, кинет ли она что-нибудь в коробку для пожертвований на выходе. Она не кинула. Вместо этого она остановилась рядом со спекулянтом, предлагающим свой товар прямо под дверью клиники.

– Есть ауреомицин, – тут же завел он, – пенициллин, террамицин. При покупке – шприц в подарок. Будьте здоровы! Будьте здоровы! Не позволяйте инфекции отнять у вас работу, здоровье, жизнь. Только для вас фильтры, антисептики, витамины. А также большой выбор амулетов и талисманов на удачу. Есть игла из радия, уже спасшая тринадцать жизней. И даже эксклюзив – всего одна ампула эликсира жизни. Покупайте илотицин…

Женщина купила амулет и поспешила к своему Джорджи. Гарри почувствовал, как гнев комом встал в горле.

Толпы рабочих все так же молча текли по улице. В дальней части клиники женщина опустилась на колени перед операционным столом и проглотила таблетку витаминов, запив ее тоником в бумажном стаканчике из диспенсера.

За стенами клиники взвыли сирены. Гарри развернулся к выходу. В стене Медицинского Центра поднялись ворота.

Сначала на мотоциклах выехал эскорт. Люди по обе стороны улицы бросились врассыпную, поближе к стенам, полностью очистив ее центральную часть. Эскорт беспечно пронесся рядом с ними – молодые, здоровые помещики, каждый с носовыми фильтрами, с надменным взглядом из-под мотоциклетных очков, с низко висящей на бедрах кобурой.

Наверное, это здорово, с завистью подумал Гарри, – служить в корпоративной полиции. В их движениях чувствовались уверенность и даже легкий намек на жестокость. Словно они были всадниками Ада на колесах. И если хотя бы десятая часть слухов об их успехе у слабого пола была правдива, то их мужественности не могла сопротивляться ни одна женщина, будь она горожанкой, медиком или даже барышней из их среды.

Ладно, пусть слава и женщины достаются им. Он выбрал более надежный и безопасный путь к бессмертию. А из корпоративной полиции мало кому удалось его достичь.

Следом за эскортом выехала бронированная «Скорая», с задраенными люками и сорокамиллиметровыми пушками, поворачивающимися в поисках цели. За ней следовала еще одна группа эскорта. Прямо над колонной завис вертолет.

Что-то блеснуло в лучах солнца под вертолетом, затем стал различим ряд маленьких круглых предметов, которые веером падали на землю. Один за другим они разбивались с едва слышным хлопком – колонна вздрагивала, как от невидимых волн.

Словно марионетки с обрезанными ниточками, мотоциклисты эскорта валились на землю, и их тела тащились за мотоциклами, пока широкие колеса не переставали крутиться.

А вот «Скорая» остановиться не смогла. Она проехала по одному из упавших мотоциклистов, а затем врезалась в мотоцикл, сметая его с пути. Сорокамиллиметровая пушка хаотично плевалась снарядами, пытаясь поймать вертолет на прицел, но тот петлял между крыш. Прежде чем орудие пристрелялось, вертолет пропал из виду.

Гарри почуял какой-то резкий, насыщенный запах. От него закружилась голова и в теле возникла странная легкость. Улица перед глазами покачнулась и снова вернулась на место.

Посреди толпы за «Скорой» взметнулась вверх рука. Что-то темное мелькнуло в воздухе и врезалось в крышу машины, расплескивая пламя. Оно сползало по бокам, лезло в бойницы и смотровые люки, втягивалось в воздухозаборник.

В следующий момент не случилось ничего. Все замерло, словно на картинке – «Скорая» и мотоциклы, застывшие посреди улицы, лежащие на тротуаре скрюченные тела мотоциклистов из эскорта и горожан, оказавшихся слишком близко, толпа любопытных, языки пламени, пробивающиеся через густой черный дым…

Внезапно распахнулась боковая дверь «Скорой». Наружу выбрался медик, сжимая что-то в одной руке и одновременно пытаясь сбить пламя с форменной куртки другой.

Горожане молча наблюдали, не мешая и не помогая ему. Затем из толпы выступил темноволосый мужчина. Он поднял руку, в которой был зажат какой-то изогнутый темный предмет, и ударил им медика по голове.

До Гарри не доносилось ни звука, кроме рева незаглушенных моторов мотоциклов и «Скорой». Пантомима продолжалась, и он был одним из зрителей. Медик рухнул на землю, и мужчина наклонился, голыми руками сбивая с него пламя, затем забрал то, что было зажато в руке медика, и кинул взгляд на дверь «Скорой».

Гарри заметил, что в проеме стояла девушка. С того расстояния, на котором он находился, Гарри смог разглядеть лишь стройную фигуру и темные волосы.

Пламя на «Скорой» потухло. Девушка, не шевелясь, стояла в дверях. Мужчина, замерший перед поверженным медиком, взглянул на нее пристальней и начал было поднимать руку, но замер, а затем, опустив ее, скрылся в толпе.

С того момента, как завыли сирены, прошло менее двух минут.

Горожане молча начали пробираться к месту аварии. Девушка развернулась и скрылась в машине. Горожане сняли с мотоциклистов одежду и оружие, выгребли из «Скорой» черный врачебный чемоданчик и различные медикаменты, подобрали своих потерявших сознание товарищей и скрылись.

Это походило на волшебство! Только что вся улица была заполнена ими. И вот уже все исчезли. На улице теперь не было ни души.

За Медицинским Центром снова взвыли сирены.

Они разрушили эти странные чары. Гарри бросился бежать по улице, крича во все горло что-то бессвязное.

Из «Скорой» показался мальчик, такой худенький и невысокий, что на вид ему можно было дать не больше семи. Его светлые волосы были коротко подстрижены, а на загорелом лице блестели темные глаза. На нем была потрепанная футболка, когда-то, должно быть, бывшая белой, и обрезанные по колено джинсы.

Он протянул руку к «Скорой». Сначала ей навстречу высунулся желтоватый палец, а затем показалась и вся рука, похожая на сучковатую палку, обвитую голубыми веревками вен. Ее владельцем оказался мужчина, с трудом выбравшийся из «Скорой», едва сгибая похожие на ходули ноги. Он был очень старым, с белоснежной шелковистой шевелюрой и пергаментной кожей на лице. Изодранный жакет спадал с его костлявых плеч на сгорбленную спину и собирался складками на пояснице.

Мальчик помог старику спуститься на разрушенный асфальт. Тот оказался слепым: темные дряблые веки нависали над пустыми глазницами. Старик с видимым трудом склонился над потерявшим сознание медиком. Его пальцы ощупали череп раненого. Затем он двинулся к мотоциклисту, попавшему под «Скорую». У того была раздавлена грудная клетка; в уголках губ собралась розовая пена, появившаяся при попытке сделать вдох пробитыми легкими.

Он был практически мертв. Даже современная медицина была бессильна при таких обширных и серьезных повреждениях.

Гарри подошел к старику и сжал его костлявое плечо.

– И что это, по-вашему, вы делаете? – потребовал он ответа.

Старик не шелохнулся. Он на секунду взял умирающего за руку, а затем с трудом поднялся на ноги.

– Исцеляю, – послышался в ответ его шелестящий шепот.

– Этот человек умирает, – заявил Гарри.

– Как и все мы, – не стал спорить старик.

Гарри бросил взгляд на мотоциклиста. Показалось или у того выровнялось дыхание?

К ним подошли люди с носилками.

Кабинет декана Гарри нашел не без труда. Медицинский Центр занимал теперь территорию в сотни кварталов, и его рост не прекращался, подстегиваемый странным внутренним импульсом. Никто не предполагал, что он настолько разрастется, но когда увеличившийся спрос на медицинские услуги и исследования вызвал нехватку места, то тут, то там стало возникать новое крыло, а то и целое здание. Центр раскидывал свои щупальца повсюду.

Гарри шел по незнакомым коридорам, следя за яркими указателями и пытаясь запомнить дорогу, но без особого успеха. Он вставил карточку в замок на бронированной двери. Дверь проглотила ее и открылась, чтобы, как только Гарри войдет, захлопнуться снова. Он оказался в аскетично обставленной приемной. На металлической скамье, привинченной к полу рядом со стеной, сидели мальчишка и старик из «Скорой». Мальчишка с любопытством поднял глаза на Гарри и тут же снова опустил их на свои сложенные на коленях руки. Старик расслабленно прислонился к стене.

Чуть дальше на скамье сидела девушка. Она походила на ту, что стояла в дверях «Скорой», но оказалась меньше, чем запомнил Гарри, и моложе. По ее лицу разлилась бледность. И только в голубых глазах при взгляде на него вспыхнул и тут же погас непонятный интерес. Его взгляд задержался на ее фигуре, по-мальчишески неразвитой, скрытой под простым коричневым платьем с поясом на талии. Гарри решил, что девчонке лет двенадцать-тринадцать.

Автоматическому секретарю пришлось повторить вопрос дважды:

– Имя?

– Доктор Гарри Эллиот, – ответил он.

– Подойдите для подтверждения личности.

Он подошел к стене рядом с дальней дверью и положил правую руку на встроенную в нее панель. Луч света просканировал сетчатку глаза, сличая биометрические данные.

– Поместите все металлические предметы в приемник, – произнес автомат.

Гарри замялся, но затем достал стетоскоп из кармана форменной куртки, снял часы, вынул из кармана брюк монеты, перочинный ножик и безыгольный инжектор.

Раздался щелчок.

– Носовые фильтры, – потребовал автомат.

Гарри и их положил в коробку приемника. Девчонка внимательно наблюдала за ним, но когда он повернулся к ней, отвела взгляд. Дверь открылась. Он вошел. Дверь захлопнулась прямо за его спиной.

У декана Мока был шикарный кабинет, тридцати футов в длину и двадцати – в ширину, оформленный в духе Викторианской эпохи. Вся мебель, похоже, была антикварной, по крайней мере конторка бархатного дуба и инструментальный шкаф красного дерева – точно.

Вся эта роскошь впечатляла. Хотя сам Гарри предпочитал стиль модерн двадцатого века. Сочетание хрома со стеклом и четкие линии казались ему более приятными для глаз: к тому же появление этого стиля совпало с расцветом медицины – именно тогда человечество осознало, что хорошее здоровье не зависит от удачи и его можно купить, если человек готов заплатить требуемую сумму.

Гарри и раньше встречал декана Мока, но разговаривать с ним не доводилось. Его родители не представляли, как такое возможно. Им казалось, что он – ровня любому в Медицинском Центре, ведь он – доктор. Гарри постоянно повторял им, что Центр огромен и в нем работает масса людей: от семидесяти пяти до ста тысяч – только статистики знали точную цифру. Но объяснения не помогали; они по-прежнему не могли этого представить. И Гарри перестал объяснять.

Декан понятия не имел, кто такой Гарри. Он сидел за конторкой, одетый в белую форменную куртку, и, казалось, был полностью поглощен изучением личного дела Гарри, выведенного на матовый экран планшета. Это выглядело довольно убедительно, но трудно провести человека, потратившего десять лет на учебу только в этом Центре.

Черные волосы декана уже начали редеть. На данный момент ему было около восьмидесяти, но он не выглядел на свои годы. Хорошие гены и первоклассное медицинское обслуживание сыграли свою роль. Пожалуй, прикинул Гарри, он продержится еще лет двадцать без инъекций. К тому времени с его должностью и ресурсами он, безусловно, добьется предоставления отсрочки.

Однажды, когда в генераторной взорвалась бомба, некоторые доктора, благодаря отсутствию электричества не боявшиеся прослушки, шептались, что моложавость декана объясняется не только хорошей наследственностью, но они ошибались. Гарри просмотрел список получающих инъекции, и фамилии Мока в нем не оказалось.

Внезапно Мок поднял глаза и увидел, что Гарри разглядывает его. Гарри тут же отвел взгляд, но успел заметить в глазах Мока отблеск – чего? Страха? Отчаяния?

Непонятно.

Нападение было безрассудным поступком – еще бы, у самых стен Центра, – но в этом не было ничего нового. Далеко не первая диверсия, и наверняка не последняя. Если появляется какая-то ценность, всегда найдется и тот, кто попытается незаконно присвоить ее. А сегодня такой ценностью стала, разумеется, медицина.

Мок внезапно спросил:

– Так ты, выходит, видел нападавшего? И смог бы опознать его, если бы увидел снова или если бы тебе показали его изображение?

– Да, сэр, – ответил Гарри.

Зачем Мок устроил из этого целый спектакль? Старший ординатор и глава корпоративной полиции уже вытряхнули из Гарри все, что только можно.

– Ты знаешь губернатора Уивера? – спросил Мок.

– Бессмертного?

Мок с таким же успехом мог бы спросить, знает ли Гарри Господа Бога.

– Нет, нет, – нетерпеливо прервал его Мок. – Тебе известно, где он живет?

– В губернаторском особняке. В сорока милях отсюда, если держаться западного направления.

– Да, да, – подтвердил Мок. – Ты доставишь сообщение ему, сообщение. Груз похищен. Похищен.

У Мока, видимо, на нервной почве появилась довольно раздражающая привычка повторять слова. Гарри пришлось как следует сосредоточиться, чтобы не потерять нить беседы.

– Новый груз подготовят не ранее чем через неделю, целую неделю. Не представляю, как мы сможем доставить его губернатору. Просто не представляю.

Последние слова декан пробормотал себе под нос.

Гарри попытался понять, о чем речь. Доставить сообщение губернатору?

– А почему бы вам просто не позвонить ему? – не задумываясь, спросил он.

Этот вопрос заставил Мока вынырнуть из глубин самокопания.

– Кабели связи перерезаны. Перерезаны. Восстанавливать их бессмысленно. Ремонтников расстреливают. А восстановленные кабели перерезают следующей же ночью. Радио и телесигналы глушат. Собирайся. Ты должен пройти юго-западные ворота до комендантского часа.

– Но с пропуском я могу пройти в любое время, – непонимающе возразил Гарри. Мок что, с ума сошел?

– Я разве тебе не сказал? Не сказал? – Мок потер ладонью лоб, словно пытаясь вернуть ясность мысли. – Ты идешь один, пешком, под видом обычного горожанина. Сопровождение просто растерзают на кусочки. На кусочки. Мы пытались. Мы уже три недели не можем пробиться к губернатору. Три недели. Он, должно быть, вне себя от нетерпения. Никогда не испытывай терпение губернатора. Это небезопасно.

Только сейчас Гарри осознал, о чем его просит декан. Губернатор! Да он одним своим словом может вполовину сократить путь Гарри к бессмертию.

– Но мои выпускные экзамены…

Мок бросил на него понимающий взгляд.

– Губернатор может дать тебе намного больше, чем дюжина экзаменационных комиссий. Намного больше.

Гарри закусил нижнюю губу и начал перечислять, загибая пальцы:

– Мне нужны носовые фильтры, базовая аптечка, оружие…

Мок отрицательно покачал головой:

– Ничего нельзя. Выбьешься из образа. Ты доберешься до особняка губернатора только в том случае, если тебя примут за горожанина, а не потому, что ты сможешь защищаться или подлечиться по дороге. Пара дней без фильтров вряд ли нанесет заметный ущерб твоему здоровью. Ну что, доктор? Рискнешь?

– Надеюсь, это ради бессмертия! – с горячностью согласился Гарри.

– Конечно, конечно. И еще кое-что. С собой возьмешь тех людей, что сидят сейчас в приемной. Мальчишку зовут Кристофер; старик называет себя Пирсом. Он кто-то вроде местного лекаря. Губернатор спрашивал о нем.

– Лекарь? – недоверчиво переспросил Гарри.

Мок пожал плечами и состроил гримасу, говорящую о том, что восклицание Гарри он считает неуместным, но Гарри все же не смог удержаться от замечания:

– Если бы мы примерно наказали парочку таких шарлатанов…

– В клиниках толклось бы намного больше народу, чем сейчас. Сейчас. Так что они приносят пользу. К тому же что мы можем поделать? Старик не утверждает, что он врач. Зовет себя целителем. Не дает лекарств, не оперирует, не назначает процедур. Больные приходят к нему, и он их просто трогает. Трогает, и все. Разве это медицинская практика?

Гарри потряс головой.

– А что, если больные заявят, что им это помогло?

– Пирс ничего не заявляет. Ничего. И ничего не просит взамен. Ничего. А если больные ему благодарны и хотят выразить эту благодарность материально, кто им помешает?

Гарри вздохнул.

– Мне же нужно будет спать. Они просто сбегут.

Мок ехидно рассмеялся:

– Жалкий старикашка и малец?

– Девчонка выглядит довольно бодрой.

– Марна?

Мок залез в ящик стола, вытащил серебристый обруч, состоящий из двух половинок, и швырнул его Гарри. Тот поймал его и поднес к глазам, чтобы рассмотреть.

– Это браслет. Надень его.

На первый взгляд ничего особенного в браслете не было. Гарри пожал плечами и защелкнул его на запястье. Сперва показалось, что он великоват, но потом он сел точно по руке. В том месте, где браслет касался запястья, ощущалось легкое покалывание.

– Он настроен на другой такой же, у девчонки на запястье. Настроен. Когда она отходит слишком далеко от тебя, запястье начинает покалывать. Чем дальше отойдет, тем больнее будет. Долго не продержится – вернется. Я бы нацепил такие же и на старика с мальчишкой, но они работают только в парах. В парах. Если кто-то попытается снять браслет силой, девчонка умрет. Умрет. Он связан с нервной системой. Ключ есть только у губернатора.

Гарри уставился на Мока.

– А что насчет моего?

– Все то же самое. Тебе он послужит сигнальным прибором.

Гарри глубоко вздохнул и перевел взгляд на свое запястье. Теперь в блеске серебристой полоски ему почудилось что-то хищно-змеиное.

– Почему вы не надели такой же на того медика из «Скорой»?

– Мы надели. Чтобы снять его, пришлось ампутировать парню руку.

Мок снова уселся за стол и продолжил просмотр электронных отчетов, мелькающих на экране. Он, казалось, удивился, на секунду подняв глаза и увидев стоящего без движения Гарри.

– Все еще здесь? Вперед. У тебя маловато времени, если хочешь успеть до комендантского часа.

Гарри развернулся и направился к двери, через которую вошел.

– Берегись ловцов, – крикнул ему вслед декан Мок. – И помни об охотниках за головами.

К тому времени как они добрались до юго-западных ворот, Гарри убедился в том, что не так-то просто командовать группой, пусть и такой маленькой.

– Побыстрее, – командовал он. – До комендантского часа осталась всего пара минут.

Девчонка, окинув его ничем не выражающим взглядом, тут же отвернулась. Пирс, уже идущий быстрее, чем ожидал Гарри, успокаивал:

– Терпение. Мы успеем.

И никто не делал попытки ускориться! Тогда Гарри начинал нестись вперед, отрываясь от остальных. Покалывание в запястье переходило в отчетливые уколы, затем в жжение и, наконец, в боль. Чем дальше он отходил от Марны, тем сильнее она становилась. Только мысль о том, что ей тоже несладко, как-то примиряла с действительностью.

Спустя некоторое время боль начинала стихать. Тогда он, даже не глядя на нее, понимал, что победил. Когда он оборачивался, она шла за ним, отставая футов на двадцать и не стремясь сократить это расстояние, готовая терпеть легкую боль, лишь бы не идти рядом.

Тогда ему приходилось останавливаться, чтобы подождать старика. В одну из таких остановок она прошла мимо него далеко вперед, но через некоторое время нестерпимая боль заставила ее вернуться. Теперь она останавливалась вместе с ним.

Ее поражение стало для Гарри небольшим триумфом, придающим ему сил, когда он начинал думать о смертельно опасной штуке на своем запястье или о том, что за чертовщина случилась с этим миром, если Медицинский Центр не может связаться с губернатором вот уже три недели, конвой не способен прорваться сквозь толпу, а сообщение приходится отправлять с пешим гонцом.

При других обстоятельствах Гарри посчитал бы, что Марна очень симпатичная. Стройная, грациозная, с чистой кожей и правильными, приятными чертами лица, а также с голубыми глазами, сногсшибательно контрастирующими с гривой темных волос. Но эта малолетняя заноза была прикована к нему ненавистным браслетом. Слишком внезапно и слишком крепко их связали друг с другом; к тому же она была всего лишь ребенком.

Они подошли к воротам, когда до комендантского часа осталась всего минута.

По обе стороны от ворот, насколько хватало глаз, тянулся двойной забор из проволочной сетки. Он действительно был бесконечным; кольца сетки опоясывали город. Ночью по ней пускали ток, а между внешним и внутренним кольцами носились свирепые псы.

И все-таки горожане каким-то образом умудрялись выбираться наружу. Эти отверженные сбивались в банды и нападали на беззащитных путешественников. И это была только одна из опасностей.

Начальником охраны ворот оказался темнокожий помещик средних лет. В свои шестьдесят он давно распрощался с мечтой о бессмертии; теперь он намеревался успеть взять от жизни все, что можно. Запугивание низших по званию входило в число его развлечений.

Он сперва посмотрел на голубой дневной пропуск, а затем на Гарри.

– В Топику? Пешком?

Он расхохотался так, что затрясся его огромный живот. Но смех тут же перешел в кашель.

– Если не попадетесь ловцам, то уж охотники за головами своего не упустят. За голову сейчас дают двадцать баксов. Конечно, только за головы бандитов – но ведь головы не разговаривают. Особенно если отделены от тела. Дураку ясно, что вы собираетесь делать – хотите вступить в одну из волчьих стай.

Он сплюнул на асфальт, прямо под ноги Гарри.

Тот с отвращением дернул ногой. Глаза охранника вспыхнули.

– Вы пропустите нас? – спросил Гарри.

– Пропустить вас? – Мужчина не торопясь взглянул на наручные часы. – Не могу. Комендантский час. Видите?

Гарри непроизвольно наклонился взглянуть.

– Но ведь мы подошли до комендантского часа… – начал было он.

Удар кулака, пришедшийся куда-то над левым ухом, заставил Гарри пошатнуться.

– Тащитесь назад и не высовывайтесь, чертовы горожане, – заорал охранник.

Гарри попытался нашарить в кармане свой инжектор, но там его не оказалось. Слова, которые отправили бы охранника с его поста прямиком в забвение, так и рвались с губ, но Гарри не посмел их произнести. Он больше не был доктором Эллиотом, по крайней мере до тех пор, пока не доберется до особняка губернатора. Теперь он просто Гарри Эллиот, горожанин, легкая цель для любого кулака, а для него самого кулак – далеко не самое худшее.

– Хотя, – с явным намеком начал охранник, – если бы вы оставили девчонку в залог…

Он закашлялся.

Марна попятилась назад и случайно задела Гарри. Они впервые коснулись друг друга – не считая намного более близкой связи, объединившей их в боли и облегчении – и что-то произошло с Гарри. Тело машинально отреагировало на прикосновение, отпрянув, словно от огня. Марна напряглась, почувствовав это.

Гарри с беспокойством заметил, что Пирс ковыляет к охраннику, ориентируясь на его голос. Лекарь протянул руку, ощупывая воздух перед собой. Наткнувшись на китель охранника, он нашел его руку и опустился по ней к ладони. Гарри замер, сжав кулаки, ожидая, что охранник ударит старика. Но в том, похоже, проснулось инстинктивное уважение к возрасту, поэтому он только с любопытством наблюдал за Пирсом.

– Слабые легкие, – прошептал Пирс. – Следите за ними. Пневмония может убить вас до того, как антибиотики с ней справятся. А в левой нижней доле, похоже, рак…

– Эй, отстань! – Охранник вырвал руку, но в голосе отчетливо послышался страх.

– Сделайте рентген, – шепнул Пирс. – В ближайшее же время, не ждите.

– Со… со мной все в порядке, – сказал мужчина, заикаясь. – Т-ты просто пытаешься меня напугать.

Он снова закашлялся.

– Не напрягайтесь. Присядьте. Отдохните.

– Почему, я-я же…

Приступ кашля усилился. Мужчина махнул головой в сторону ворот.

– Идите, – задыхаясь проговорил он. – Убирайтесь и сдохните там.

Мальчишка взял старика за руку и вывел через открытые ворота. Гарри схватил Марну за предплечье – опять незапланированный контакт! – и наполовину направил, наполовину подтолкнул ее к воротам, продолжая настороженно поглядывать на охранника. Но тот, казалось, полностью ушел в себя, пытаясь разглядеть что-то жизненно важное.

Как только они прошли ворота, створки захлопнулись за их спинами и Гарри отпустил руку Марны, как будто держать ее было неприятно. Пройдя пятьдесят ярдов по правой полосе заброшенного шестиполосного шоссе, Гарри сказал:

– Думаю, мне следует вас поблагодарить.

Пирс прошептал:

– Это было бы весьма вежливо.

Гарри потер то место, куда пришелся удар охранника. Лицо с той стороны опухло. Он с сожалением вспомнил об отсутствии аптечки.

– Как я могу быть вежливым с шарлатаном?

– Вежливость ничего не стоит.

– И все-таки… соврать человеку о его состоянии. Сказать… рак…

Гарри с явным трудом произнес это слово. Оно было отвратительным – как и единственная болезнь, не считая смерти, от которой медицина так и не нашла окончательного лекарства.

– Разве я соврал?

Гарри внимательно посмотрел на старика и пожал плечами. Затем перевел взгляд на Марну.

– Сейчас мы все в одной лодке. Можем попытаться облегчить себе жизнь. Если поладим, может быть, выжить удастся всем.

– Поладим? – переспросила Марна.

Гарри впервые услышал, как она разговаривает: у нее был низкий голос, весьма мелодичный, даже с такими гневными нотками.

– С этим?

Она подняла руку. Серебристый браслет блеснул в последних лучах заходящего солнца.

Гарри резко ответил, поднимая свое запястье:

– Думаешь, мне лучше?

Пирс прошептал:

– Доктор Эллиот, мы, Кристофер и я, будем сотрудничать, я – потому что слишком стар, чтобы затевать авантюры, а Кристофер – потому что молод, а для молодежи дисциплина очень важна.

Кристофер ухмыльнулся.

– Деда был врачом, пока не выучился быть целителем.

– Гордость притупляет чувства и искажает оценку, – мягко проговорил Пирс.

Гарри удержался от комментариев. Сейчас было неподходящее время для спора о медицине и шарлатанстве.

Дорога была пустынна. Асфальт, когда-то идеально ровный, теперь пестрел трещинами и ямами, сквозь которые проросла трава, высокая и густая. На обочинах она больше походила на молодые деревца. Тут и там коричневые лица подсолнухов в обрамлении желтых лепестков мирно покачивались, словно кивая прохожим.

В отдалении виднелись руины того, что когда-то называли пригородом. Тогда от города их отделяла только линия на карте; никаких заборов не было. После возведения заборов дома с этой стороны стали разрушаться.

Теперешний пригород располагался намного дальше. Сначала оттуда в город можно было добраться по скоростному шоссе, затем настало время вертолетов. И, наконец, сам город остался в прошлом. Он настолько переполнился канцерогенами и вирусами, что пригород разорвал с ним всякие связи. Продовольственные грузы и сырье доставлялись в город, готовая продукция вывозилась из города, но никто больше сюда не приезжал – за исключением посещений медицинских центров. Они по-прежнему находились в городах, потому что их сырье добывалось здесь: кровь, органы, бактерии, подопытные для экспериментов…

Гарри шагал рядом с Марной, опередив Кристофера и Пирса, но девушка даже не смотрела в его сторону. Она шла, вперив взгляд в одну точку, словно была совершенно одна. Наконец Гарри не выдержал:

– Послушай, это же не моя вина. Я об этом не просил. Разве мы не можем стать друзьями?

Она глянула на него всего раз.

– Нет!

Он поджал губы и отстал. Почувствовал, как закололо запястье. Какое ему дело до нелюбви тринадцатилетней девчонки?

Небо из алого стало розовато-лиловым. Ни единого движения не было видно ни в руинах, ни на шоссе. Они были одни посреди океана разрухи. Так, наверное, чувствовали бы себя последние люди на разоренной планете.

Гарри вздрогнул. Скоро идти по дороге станет тяжело.

– Поторопитесь, – велел он Пирсу, – если не хотите остаться на ночь здесь, в компании ловцов и охотников за головами.

– Бывают компании и похуже, – прошептал Пирс.

К тому времени как они добрались до мотеля, безлунная ночь укрыла землю, а развалины старого пригорода остались позади. В раскинувшемся словно спрут здании не было ни огонька, не считая огромной неоновой вывески «МОТЕЛЬ» и еще одной, поменьше, «Свободные номера». Перед воротами в заборе, окружавшем строение, лежал коврик с надписью «Добро пожаловать». На пластине из матового стекла, встроенной в забор, было написано «Нажмите кнопку».

Гарри почти нажал ее, когда Кристофер внезапно сказал:

– Доктор Эллиот, смотрите!

А затем ткнул в забор палкой, которую подобрал с полмили назад.

– Что? – рявкнул Гарри.

Он устал, чувствовал себя потным и грязным и здорово нервничал, но все-таки вгляделся в темноту.

– Мертвый кролик.

– Кристофер хочет сказать, что забор под напряжением, – объяснила Марна, – а коврик, на котором вы стоите, металлический. Не думаю, что нам стоит сюда заходить.

– Чепуха, – резко возразил Гарри. – По-вашему, лучше остаться снаружи, на милость тех, кто тут рыщет по ночам? Я уже останавливался в таких мотелях. Все здесь в порядке.

Кристофер протянул ему свою палку.

– Может, лучше нажмете кнопку этим.

Гарри нахмурился, но палку взял и с коврика сошел.

– Ну, ладно. – буркнул он грубо.

Со второй попытки ему удалось нажать на кнопку.

Пластина матового стекла стала экраном телевизора.

– Кто звонит?

– Четыре путешественника на пути в Топику, – ответил Гарри. Он поднял пропуск к экрану. – Мы можем заплатить.

– Добро пожаловать, – раздалось из переговорника. – Номера тринадцать и четырнадцать откроются, если вложить нужную сумму денег в приемник. Во сколько вас разбудить?

Гарри взглянул на своих попутчиков.

– На рассвете, – ответил он.

– Доброй ночи, – пожелали из переговорника. – Приятных снов.

Ворота поднялись. Кристофер помог Пирсу обойти коврик и повел его по дорожке к номерам. Марна пошла следом. Снова начиная раздражаться, Гарри перепрыгнул коврик и присоединился к ним.

Линия, выложенная стеклянными кирпичами вдоль края дорожки, мягко светилась, указывая нужное им направление. Они прошли мимо противотанковой ловушки и нескольких пулеметных гнезд, никого по пути не встретив.

Когда они подошли к тринадцатому номеру, Гарри заявил:

– Второй нам не нужен; мы заночуем в одном.

И опустил три двадцатидолларовые титановые монеты в прорезь на двери.

– Благодарю, – произнесло дверное устройство. – Входите.

Как только дверь открылась, Кристофер кинулся внутрь. В небольшой комнате обнаружилась двуспальная кровать, кресло, стол и напольная лампа. В углу расположился раздельный санузел с душевой кабиной, умывальником и туалетом. Мальчик сразу же подошел к столу, вытащил из держателя пластиковую карту меню и вернулся к двери. Он помог Пирсу войти и остался стоять у двери, дожидаясь, пока Гарри и Марна окажутся внутри. Затем разломил карту меню на две половинки. Когда дверь стала закрываться, он сунул одну из них между ней и косяком. Направляясь к Пирсу, он споткнулся о лампу и уронил ее. Лампа, хрустнув, погасла. Теперь темноту разбавлял только свет из ванной.

– Неуклюжий маленький идиот! – обругал его Гарри.

Марна что-то писала, сидя за столом. Затем повернулась и отдала записку Гарри. Он подошел к свету и развернул ее. Там было написано:

Кристофер разбил камеру, но в комнате остались жучки. Уничтожить их, не вызвав подозрений, не получится. Могу я поговорить с вами снаружи?

– Ничего более нелепого… – начал было Гарри.

– Подходящий номер, – прошептал Пирс. – А вы вдвоем можете занять четырнадцатый.

Казалось, он пристально смотрит на Гарри незрячими глазами.

Гарри вздохнул. Пожалуй, можно и согласиться с ними. Он открыл дверь и вышел в ночь следом за Марной. Девушка придвинулась к нему, обняла за шею и прижалась щекой к щеке. Его руки неосознанно сомкнулись на ее талии. Ее губы шевелились рядом с его ухом; и лишь секунду спустя он понял, что она что-то говорит.

– Вы мне не нравитесь, доктор Эллиот, но я не хочу, чтобы нас всех тут убили. Вы можете оплатить еще один номер?

– Конечно, но… я не собираюсь оставлять их одних.

– Глупо было бы сейчас разделяться. Пожалуйста, это ненадолго. Не задавайте вопросов. Когда мы зайдем в четырнадцатый номер, снимите куртку и как бы случайно швырните ее на лампу. Я сделаю все остальное.

Гарри позволил ей отвести себя в соседний номер. Вложил в щель на двери монеты. Автомат поприветствовал их и впустил внутрь. Номер был в точности таким же, как тринадцатый. Марна сунула кусочек пластика между косяком и дверью, когда та начала закрываться. Затем ожидающе взглянула на Гарри.

Он пожал плечами, снял куртку и набросил ее на лампу. Комната сразу приобрела таинственный и немного зловещий вид. Марна встала на колени, скатала напольный коврик и стянула покрывала с кровати. Затем подошла к настенному телефону, слегка потянула, и экран визора повис на креплениях. Она сунула руку внутрь, схватила что-то и вытащила наружу. Это оказалась катушка, плотно обмотанная медным проводом.

Марна направилась к душевой кабине, на ходу разматывая провод. Стоя снаружи кабины, она прикрепила один конец провода к крану с горячей водой. Затем растянула провод по всей комнате, на манер паучьей сети, оборвала его и оставшийся конец прикрепила к сливу в полу душевой. Второй кусок провода растянула рядом с первым, не давая им соприкасаться.

Следя за тем, чтобы не коснуться проводов, она добралась до душевой кабинки и повернула кран с горячей водой. Он булькнул, но вода не полилась. Она на цыпочках прокралась назад, подняла скатанный коврик и швырнула его на кровать.

– Ну, спокойной ночи, милый, – сказала она, махнув Гарри на дверь и жестами предупреждая насчет проводов. Когда Гарри благополучно добрался до двери, Марна выключила лампу и сняла с нее куртку.

Выйдя из комнаты, она захлопнула дверь и выдохнула с огромным облегчением.

– Ну теперь-то все в порядке! – яростно прошептал Гарри. – Я не могу принять душ и вынужден спать на полу.

– Вам бы все равно не понравился такой душ, – заявила Марна. – Ведь он наверняка стал бы для вас последним. Здесь все под напряжением. И, конечно, вы можете занять кровать, если захотите, но я бы посоветовала лечь на пол вместе с нами.

* * *

Гарри не мог уснуть. Прежде всего из-за темноты и тишины в комнате, а уж затем из-за звуков тяжелого дыхания старика и более легкого – Кристофера и Марны. Будучи ординатором, он давно отвык спать в одной комнате с другими людьми.

Да еще и руку покалывало – не сильно, но достаточно, чтобы отпугнуть сон. Он слез с кровати и пополз туда, где на полу лежала Марна. Она тоже не спала. Он молча предложил ей лечь на кровать рядом с ним, объяснив жестами, что не собирается приставать к ней. У него и желания-то такого не было, а даже если бы оно возникло, его сдерживала клятва Гиппократа. Он просто хотел, чтобы стихло покалывание под браслетом и он наконец-то смог бы уснуть.

Она махнула рукой, приглашая его спуститься к ней на пол, но он отрицательно покачал головой. Наконец она смягчилась настолько, чтобы передвинуться поближе к кровати. Улегшись на живот и свесив руку с кровати, Гарри почувствовал, что покалывание стихает, и провалился в беспокойный сон.

Сновидения, один за другим, нахлынули на него. В одном из них Гарри проводил долгую и сложную резекцию легкого. Микрохирургические приборы скользили в потных пальцах; луч лазера случайно задел аорту. Пациентка начала подниматься с операционного стола, и кровь фонтаном хлестала из ее сердца. Это была Марна. Она гналась за ним по длинным больничным коридорам.

Лампы над головой уплывали все дальше и дальше, пока Гарри не оказался в полной темноте. Он бежал среди теплой, липкой крови, которая поднималась все выше и выше, пока не накрыла его с головой.

Гарри проснулся, задыхаясь, сражаясь с чем-то, накрепко спеленавшим его. Рядом раздавались звуки борьбы. Что-то хлопало и трещало. Кто-то ругался.

Гарри отчаянно, но безуспешно дергался. Что-то треснуло. Еще раз. Гарри уловил проблеск предутренней серости в абсолютной тьме и рванулся к нему, выбравшись через порез в натянутом покрывале, все четыре конца которого уходили под кровать.

– Быстрее! – скомандовал Кристофер, складывая свой карманный ножик.

И двинулся к двери, где его уже терпеливо поджидал Пирс.

Марна подобрала металлическую ножку, отвинченную у стола. Кристофер убрал кресло, подпиравшее дверную ручку, и тихонько открыл дверь. Он вывел Пирса из номера, Марна вышла за ними. Ничего не понимая, Гарри последовал за ней.

Из четырнадцатого номера раздался чей-то крик. Сверкнуло синим. Послышался шум падающего тела. Гарри почуял запах горелой плоти.

Марна кинулась вперед, к воротам. Она воткнула набалдашник ножки в землю, а металлический конец подтолкнула к забору. Забор полыхнул голубым пламенем, которое, потрескивая, перекинулось на ножку стола. Ножка раскалилась докрасна и прогнулась, когда металл размягчился. Затем все погрузилось во тьму, включая неоновую вывеску над ними и освещение на воротах.

– Помоги мне, скорее!

Марна задыхалась, пытаясь поднять ворота. Гарри просунул руки снизу и потянул. Ворота сдвинулись на фут и застряли.

Где-то позади хрипло, без слов, кричали. Гарри налег на ворота. Они наконец поддались и легко пошли вверх. Он поднял руку, не давая им опуститься, пока выходили Марна, Пирс и мальчик. Затем сам скользнул под ворота и отпустил их.

А через секунду снова вспыхнуло электричество. Ножка стола расплавилась и каплями стекла на землю.

Гарри оглянулся. Вслед за ними неслось инвалидное кресло с электроприводом. На сиденье высилась чудовищная, деформированная гора плоти, оживший ночной кошмар. Гарри не сразу смог понять, что это инвалид с ампутированными конечностями и сердечной недостаточностью. Аппарат искусственного кровообращения крепился к спинке кресла, напоминая вторую голову. За коляской неслось долговязое пугало с хлещущими по спине космами. Затрапезное платье намекало на особь женского пола…

Пораженный кошмарным зрелищем, Гарри замер, не в силах оторвать от него глаз. А в это время чудище на коляске добралось до одного из пулеметных гнезд. Провода выползли из ручки кресла, как волосы Медузы, и подключились к панели управления орудием. Пулеметная очередь прошила тишину. Что-то пробило рукав Гарри.

Опомнившись, Гарри развернулся и кинулся в спасительную темноту.

Полчаса спустя он понял, что заблудился. Марна, Пирс и мальчишка пропали. Он остался один, вымотанный, с пылающей рукой и болью в запястье, подобно которой ему еще не доводилось испытывать.

Он ощупал предплечье. Рукав был влажным. Поднеся пальцы к носу, он почуял кровь. Черт, пуля-таки зацепила его!

Совершенно убитый, Гарри уселся на обочине шоссе, окунувшись в чернильную темноту ночи. Кинул взгляд на светящийся циферблат наручных часов. Три двадцать. До рассвета еще пара часов. Вздохнул и попытался облегчить боль в запястье, вращая браслет. Кажется, помогло. Спустя пару минут боль перешла в покалывание.

– Доктор Эллиот, – тихонько позвал кто-то.

Он обернулся. Облегчение и что-то похожее на радость волной поднялись в груди. Едва различимые в тусклом свете звезд, рядом стояли Кристофер, Марна и Пирс.

– Ну, – мрачно проворчал Гарри, – рад, что вы не пытались сбежать.

– Мы бы так не поступили, доктор Эллиот, – заверил Кристофер.

– Как вы меня нашли? – спросил Гарри.

Марна молча подняла руку.

Браслет. Конечно. Вот она, цена доверия, – кисло подумал Гарри. Марна отыскала его, потому что не смогла больше выносить боль, а Кристофер пошел за ней, потому что побоялся остаться здесь один, без помощи, с дряхлым, требующим неустанной заботы старикашкой на руках.

Хотя если быть до конца честным, то там, за пару миль отсюда, помощь потребовалась именно ему, а не Пирсу с Кристофером. Если бы они положились на него, их головы висели бы сейчас в холодильнике мотеля, дожидаясь покупателей. А может быть, их, еще живых, продали бы в какой-нибудь банк органов подальше отсюда.

– Кристофера, – обратился Гарри к Пирсу, – должно быть, готовили в злостные неплательщики.

Пирс принял эти слова и за похвалу, и за извинение.

– Как обходить ловушки коллекторов и держаться подальше от санитарных инспекторов, – прошептал он, – это основы практического обучения подрастающих горожан… Вы ранены.

Гарри вздрогнул. Как старик догадался? Даже будь он зрячим, в такой темноте невозможно разглядеть ничего, кроме неясных силуэтов. Он попытался взять себя в руки. Это, должно быть, просто инстинкт. Ему говорили, что иногда подобное встречается у диагностов с многолетним стажем. Они чувствуют болезнь еще до того, как пациент окажется на смотровой кушетке. Приборы просто подтверждают их диагноз.

А может быть, все намного проще. Может быть, старик просто почуял запах крови, потому что его нос стал чувствительнее, когда он ослеп.

Пока он размышлял над этим, пальцы старика удивительно аккуратно ощупывали его предплечье. Гарри раздраженно вырвал руку.

– Всего лишь царапина.

Пальцы Пирса снова коснулись его руки.

– Она кровоточит. Принеси немного сухой травы, Кристофер.

Марна оказалась поблизости. Она испуганно качнулась к нему, когда Пирс обнаружил рану. Гарри и не думал расценивать это как сочувствие; ее ненависть была слишком ощутимой. Возможно, она размышляла, как ей быть, если он умрет.

Пирс оторвал рукав, закрывающий рану.

– Вот трава, деда, – сказал Кристофер.

Как мальчишке удалось найти сухую траву в такой темноте?

– Вы же не станете прикладывать это к ране! – поторопился возразить Гарри.

– Она остановит кровь, – шепотом объяснил Пирс.

– Но микробы…

– Микробы вам не повредят – если вы не предоставите им такого шанса.

Пирс приложил траву к ране и перевязал ее рукавом.

– Скоро станет лучше.

Гарри пообещал себе, что снимет это безобразие, как только они тронутся в путь. Хотя теперь, когда вред уже был нанесен, проще было оставить все как есть. И, приняв это решение, он тут же забыл о повязке.

Когда они двинулись в путь, Гарри обнаружил, что идет рядом с Марной.

– Полагаю, что и ты получила образование, прячась от санитарных инспекторов в городе? – сухо спросил он.

Она покачала головой.

– Нет. У меня подобных занятий было немного. Поэтому, сколько себя помню, я пыталась сбежать. И однажды это мне удалось.

В ее словах звучали отголоски далекого счастья.

– Я была свободна целых двадцать четыре часа, а потом меня нашли.

– Но я думал… – начал было Гарри. – Кто ты?

– Я? Дочь губернатора.

Гарри отпрянул. Его потряс не сам факт, а скорее горечь, с которой это было сказано.

Рассвет застал их на шоссе. Они миновали последний разрушенный мотель. Теперь по обе стороны дороги тянулись невысокие травянистые холмы, сменяющиеся долинами, заросшими лесом, а между ними вилась грязноватая речушка, то приближаясь на расстояние броска камня, то совсем скрываясь из глаз.

День выдался теплым. А небо над головой – голубым и ясным, не считая легких перистых облаков на западе. Время от времени на дорогу перед ними выскакивал кролик и тут же исчезал в зарослях на другой стороне. Однажды им даже удалось увидеть оленя, склонившего голову к воде и с любопытством разглядывающего их.

Гарри в ответ уставился на него голодными глазами.

– Доктор Эллиот, – окликнул Кристофер.

Гарри перевел взгляд на мальчишку. На его испачканной ладони лежал неровный кусок твердого коричневого сахара. На него налипли нитки и еще что-то трудноопределимое, но в этот момент Гарри трудно было представить более желанную пищу. Его рот наполнился слюной, и он тяжело сглотнул.

– Отдай его Пирсу и девчонке. Им понадобятся силы. Да и тебе тоже.

– Все в порядке, – заверил его Кристофер. – У меня есть еще.

Он показал еще три куска. Один из них достался Марне, а другой – Пирсу. Старик вцепился в свой кусок черными пеньками, оставшимися от зубов.

Гарри торопливо смахнул с лакомства самый заметный мусор, а на более тщательную очистку его терпения не хватило. Вряд ли когда-либо завтрак доставлял ему большее удовольствие!

Они продолжали идти, не торопясь, но и не останавливаясь. От Пирса не было слышно ни слова жалобы. Он ковылял вперед на подгибающихся ногах, и Гарри давно оставил попытки поторопить старика.

Путники прошли мимо гидропонной фермы с автоматической консервной фабрикой, пристроенной рядом. Возле обоих зданий не было ни души. Двигались только конвейеры, везущие баки с урожаем на фабрику или удобрения и новые саженцы – из нее.

– Нам нужно раздобыть что-нибудь на обед, – сказал Гарри.

Конечно, это было явным воровством, но какой у них выбор? К тому же позже он мог принести извинения напрямую губернатору.

– Слишком опасно, – возразил Кристофер.

– Все возможные входы и выходы, – добавила Марна, – защищены невидимыми лучами и автоматическим оружием.

– Кристофер добудет нам неплохой ужин, – прошептал Пирс.

Они заметили пригородную виллу на холме, но желания пойти туда ни у кого не возникло. И они побрели дальше по заросшему двухполосному шоссе на Лоуренс.

Внезапно Кристофер не терпящим возражения тоном скомандовал:

– Вниз! В кювет у дороги!

На этот раз Гарри послушался сразу, без вопросов. Он помог Пирсу спуститься по склону – старик оказался очень легким – и сам нырнул в кювет следом за Марной. Минуту спустя уже все услышали рев моторов. Как только он начал стихать, Гарри рискнул выглянуть из кювета. Группа мотоциклов, движущихся к городу, была уже едва заметна.

– Что это было? – спросил он, отряхиваясь.

– Волчья стая! – ответила Марна, и в голосе ее смешались ненависть и отвращение.

– Но они так похожи на корпоративную полицию, – удивился Гарри.

– Подрастут – там и окажутся, – хмыкнула девушка. – Корпоративная полиция – та же волчья стая, только со значками.

– Я думал, эти банды состоят из сбежавших горожан, – сказал Гарри.

Марна окинула его взглядом, полным презрения.

– Так тебе говорили?

– Горожанину, – шепотом вставил Пирс, – очень повезет, если он выживет, прячась в одиночку. А группа не продержится и недели.

Они вернулись на шоссе и продолжили путь. Кристофер, ведущий Пирса, заметно нервничал. Он все время вертел головой по сторонам и постоянно оборачивался. Вскоре его нервозность передалась и Гарри.

– Вниз! – закричал Кристофер.

Что-то свистнуло за секунду до того, как мощный удар в спину сшиб с ног Гарри, кинувшегося на асфальт. Столкновение с землей оглушило его. Раздался крик Марны.

Гарри перевернулся, гадая, не сломал ли спину. Кристофер и Пирс лежали на дороге рядом с ним, но Марна пропала.

Чуть впереди, над их головами, взорвалась ракета. Потом еще одна. Пирс поднял голову вверх. В небо взмыл мотопланер. Марна свесилась из кабины, отчаянно изгибаясь и пытаясь вырваться. Под вторым планером мотались пустые когти – обернутые чем-то крючья, в которые только что угодила Марна и едва не попал Гарри.

Он встал на колени, сжимая запястье. Вспышки боли потихоньку расползались по всей руке, словно предупреждая о близкой агонии. Единственным, что удержало его от падения на асфальт в мучительных судорогах, был черный гнев, полыхнувший огнем в венах и победивший проклятую слабость. Он потряс кулаком вслед улетающим планерам, испускающим клубы дыма.

– Доктор Эллиот! – нетерпеливо позвал Кристофер.

Гарри посмотрел в его сторону затуманенными глазами. Мальчишка снова был в кювете. И старик тоже.

– Они вернутся! Спускайтесь! – объяснил Кристофер.

– Но ведь они схватили Марну! – воскликнул Гарри.

– Если вас убьют, ей это не поможет.

Один из планеров спикировал вниз, как ястреб на кролика. Другой, уносящий Марну, плавными кругами поднимался все выше. Гарри скатился в кювет. Очередь свистящих пуль прошила асфальт в том месте, где он только что был.

– Я думал, – выдохнул он, – что они пытались нас похитить.

– Наши головы их тоже устроят, – сказал Кристофер.

– Все ради адреналина, – прошептал Пирс.

– Я никогда не делал ничего подобного, – простонал Гарри. – И не знаю никого, кто бы этим занимался.

– Вы были заняты, – объяснил Пирс.

И это было правдой. С тех пор как ему исполнилось четыре, он все время проводил в школе, а последние несколько лет – в медицинском институте. Он и дома-то появлялся изредка, приезжая на денек-другой; вряд ли он хорошо знал даже собственных родителей. Так что он мог знать о развлечениях молодежи в пригороде? Но это – это же бандитский промысел! Такое падение нравов ужаснуло его до глубины души.

Первый планер казался теперь маленьким крестиком в небе, а Марна – пятнышком на его фоне. Он выровнялся и направился в сторону Лоуренса. Второй полетел следом.

Внезапно Гарри начал лупить землю больной рукой.

– Зачем я увернулся? Пусть бы нас схватили вместе. Теперь она умрет!

– Она сильная, – прошептал Пирс, – сильнее вас или Кристофера, сильнее большинства людей. Но иногда такая сила – худшее, что может случиться с человеком. Идите за ней. Верните ее назад.

Гарри взглянул на браслет, боль от которого распространялась волнами уже не только по руке, но и по всему телу. Да, ему нужно пойти за ней. Пока он может двигаться, у него есть шанс найти ее. Но пешком ему планер не догнать.

– Мотоциклисты скоро поедут назад, – заметил Кристофер. – Те, с планеров, свяжутся с ними по радио.

– Но как нам остановить мотоцикл? – спросил Гарри.

Боль не давала ему собраться с мыслями.

А Кристофер уже задрал свою футболку. Вокруг его тоненькой талии в несколько витков была намотана нейлоновая веревка.

– Иногда мы рыбачим, – объяснил он.

Мальчик протянул веревку через полосу асфальта, спрятав ее в высокой траве, выросшей из трещин. Затем небрежным взмахом велел Гарри залечь по другую сторону дороги.

– Пусть проедут все, кроме последнего, – сказал он. – Надеюсь, что будет замыкающий. Он обычно едет достаточно далеко от остальных, чтобы они не заметили, как мы встанем. Обмотайте веревку вокруг пояса. Поднимайте ее так, чтобы она оказалась на уровне его груди.

Гарри лег рядом с дорогой. Его левая рука ощущалась как воздушный шарик, накачанный болью. Он даже взглянул на нее, сомневаясь, но она нисколько не изменилась.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем раздался многоголосый рев моторов. Как только проехали первые мотоциклы, Гарри осторожно приподнял голову. Да, замыкающий был. Он ехал приблизительно в ста футах позади всех; и сейчас прибавил скорость, чтобы нагнать их.

Основная часть мотоциклов проехала. Когда замыкающий оказался в двадцати футах от Гарри, тот вскочил, готовясь к встряске. Кристофер подпрыгнул в ту же секунду. Мальчишка-помещик успел только удивиться, прежде чем врезался в веревку. Веревка выдернула Гарри на середину дороги, и его каблуки заскользили по асфальту. Кристофер предусмотрительно обернул свой конец веревки вокруг ствола молодого деревца.

Мотоциклист впечатался в асфальт. Мотоцикл замедлил ход и остановился. Остальные, уехавшие далеко вперед, ничего не заметили.

Гарри выпутался из веревки и кинулся к упавшему помещику. Он был приблизительно одного с Гарри возраста и комплекции, но с заячьей губой и усохшей, словно сплющенной, ногой. И к тому же безнадежно мертв. Его череп раскололся.

Гарри закрыл ему глаза. Он и раньше видел, как умирают люди, а вот убивать самому еще не доводилось. Это весьма походило на нарушение клятвы Гиппократа.

– Некоторые заслуживают смерти, – шепнул Пирс. – Зло лучше уничтожать в зародыше.

Гарри быстро разделся и надел одежду и очки мотоциклиста. Затем прицепил на бедро кобуру с пистолетом и повернулся к Пирсу с Кристофером:

– А как же вы?

– Мы не сбежим, – заверил Пирс.

– Да я не об этом. С вами все будет в порядке?

Пирс положил руку на плечо мальчика.

– Кристофер позаботится обо мне. И найдет вас, когда вы освободите Марну.

Уверенность в голосе Пирса приободрила Гарри. И он даже не задумался, откуда взялась эта уверенность – поднял мотоцикл, устроился в седле и повернул дроссель. Мотоцикл сорвался с места.

Держать равновесие на мотоцикле было нелегко, но у него был опыт вождения подобных средств передвижения в подземных коммуникациях Медицинского Центра.

Рука болела, но слабее, чем раньше, когда он не знал, что ему делать. Теперь эта боль служила ему навигационной системой. Он чувствовал, как она стихает по мере продвижения вперед. А это значило, что он приближается к Марне.

Ночь опустилась до того, как он нашел ее. Прочие мотоциклисты основательно обогнали его, и он проехал на пару миль дальше поворота на другую дорогу, остановившись, только когда боль снова усилилась. Ему пришлось поездить туда-сюда, прежде чем он обнаружил крутой съезд на другую сторону развязки в десяти милях западнее Лоуренса.

В этом месте разбитая асфальтовая дорога сворачивала на запад, а боль в руке Гарри перешла в жжение. Вскоре дорога уткнулась в непроходимые заросли. Гарри затормозил, едва не врезавшись в них. И замер на сиденье, задумавшись.

Он так и не решил, что будет делать, когда найдет Марну; в спешке сорвался с места, подстегиваемый отчасти болью в запястье, отчасти беспокойством за страдающую от такой же боли Марну и за ее дальнейшую судьбу.

Каким-то образом – сейчас едва ли было возможно проследить все хитросплетения судьбы, приведшие к этому, – его заставили возглавить безнадежную экспедицию из Медицинского Центра в особняк губернатора. Каждую секунду его жизнь подвергалась опасности – и если все его надежды не были напрасны, не жалкие несколько десятков лет, а целая вечность. Неужели он собрался бросить все ради донкихотской попытки вырвать девушку у стаи жестоких молодых волков?

Но что же ему делать с этой штукой на запястье? И как быть с губернатором? Что станет с его жизнью, если он явится в губернаторский особняк без его дочери? А что будет с Марной? Он вдруг обнаружил, что последняя мысль затмевает все остальные, и проклял про себя эмоциональную бурю, обрекшую его на эту убийственную авантюру.

– Ральф? – вдруг спросил кто-то из темноты, не оставив ему выбора.

– Он шамый, – прошепелявил он в ответ. – А где фше оштальные?

– Где всегда – под обрывом.

Гарри, прихрамывая, двинулся на голос.

– Нишего не фидно.

– Вот фонарик.

Деревья осветились, и перед Гарри замаячил черный силуэт. Гарри моргнул, привыкая, сощурился и ударил караульного ребром ладони по четвертому шейному позвонку. Когда тот начал заваливаться, Гарри перехватил фонарик в воздухе и поймал падающее тело. Он аккуратно уложил караульного на траву и ощупал шею. Она была сломана, но парень еще дышал. Гарри выровнял положение его головы, чтобы уменьшить нагрузку на нервные окончания, и посмотрел вверх.

Где-то впереди тускло брезжил свет. Вокруг не было ни движения, ни звука; очевидно, никто его не услышал. Он включил фонарик, увидел тропу и двинулся через молодой подлесок.

Костер развели под обрывом, замаскировав так, чтобы его не было видно сверху. Над ним на вертеле, который медленно поворачивал один из бандитов, жарилась туша молодого оленя. Гарри хватило времени на то, чтобы опознать сосущую боль в пустом желудке: это был голод.

Остальные бандиты разместились возле костра полукругом. Марну посадили в дальнем конце, со связанными за спиной руками. Она подняла голову; глаза внимательно вглядывались в темноту за кругом света. Что она искала? И тут же пришел в голову ответ – она искала его. Браслет на запястье дал ей понять, что он близко.

Хотелось бы подать ей сигнал, но это было невозможно. Тогда он принялся рассматривать бандитов: один был альбиносом, у второго к спине крепились искусственные легкие, а третий носил внешний скелет из нержавеющей стали. У других могли быть физические недостатки, не видимые невооруженным глазом – у всех, кроме одного, похоже, самого старшего, который сидел, прислонившись к краю глинистого берега. Он был слеп, но в его глазницы хирургическим путем вставили электронные бинокли. Блок питания он носил на спине. От него провода шли и к биноклям, и к чему-то вроде антенны, встроенной в его китель.

Гарри осторожно крался вдоль кромки леса, вне круга света, к тому месту, где сидела Марна.

– Сперва пирушка, – злорадствовал альбинос, – потом веселуха.

Бандит, поворачивающий вертел, возразил:

– Нет, сначала развлечемся – как раз нагуляем аппетит.

Каждый приводил свои доводы, – и как только в разговор стали вмешиваться другие, спор стал довольно агрессивным. Наконец альбинос повернулся к бандиту с биноклями:

– А ты что скажешь, Глаз?

У Глаза оказался глубокий, впечатляющий голос:

– Продать девчонку. За молодое тело дадут хорошую цену.

– Ну, – хитро возразил альбинос, – ты-то не можешь видеть, какая она хорошенькая, Глаз. Для тебя она просто рисунок белыми точками на сером экране. А для нас она бе-е-еленькая, с розовым личиком и яркими голубыми глазками, и…

– Однажды, – спокойно перебил его Глаз, – ты доиграешься.

– Но не с ней, я не стану…

Ветка хрустнула под ногой Гарри. Болтовня разом оборвалась, бандиты прислушались. Гарри вытащил пистолет из кобуры.

– Это ты, Ральф? – спросил альбинос.

– Так тофно, – ответил Гарри, ковыляя к краю светового круга, но держа лицо в тени, а пистолет прикрыв телом.

– Можешь себе такое представить? – начал альбинос. – Девчонка заявила, что она – губернаторская дочка.

– Так и есть, – четко произнесла Марна. – И он велит медленно разрезать вас на куски за то, что вы собираетесь сделать.

– Но я и есть губернатор, дорогуша, – запищал альбинос фальцетом, – и мне пле…

Тут вмешался Глаз:

– Это не Ральф. У него нормальные ноги.

Гарри проклял свое невезение. Похоже, бинокли были оснащены не только радаром, но и рентгеном.

– Беги! – раздался его крик в последовавшем молчании.

Его первый выстрел достался Глазу. Тот как раз поворачивался, поэтому пуля попала в блок питания. Он страшно закричал и начал выцарапывать из глазниц бинокли, служившие ему глазами. Но этого Гарри уже не видел. Он выпустил всю обойму в глинистый обрыв, нависший над огнем. Уже подсушенный жаром костра, обрыв осыпался, затушив костер и похоронив под собой нескольких бандитов, сидевших слишком близко.

Гарри отскочил в сторону. Несколько пуль с визгом прошили воздух в том месте, где он только что стоял.

Он вломился в заросли и побежал. То и дело врезаясь в деревья, поднимался и продолжал бежать. После очередного столкновения он потерял фонарик. Позади него преследователи, похоже, выдохлись и прекратили погоню.

Он врезался во что-то, не выдержавшее удара и рухнувшее на землю. Оно оказалось мягким и теплым. Споткнувшись, он свалился сверху и замахнулся кулаком, готовый к драке.

– Гарри! – воскликнула Марна.

Его кулак разжался, и он протянул руку, крепко прижимая ее к себе.

– Марна! – шепнул он. – Я не знал. Я и не подумал, что у меня получится. Решил, что ты…

Их браслеты звякнули друг об друга. Тело Марны под ним, только что бывшее мягким, вдруг закаменело, и она оттолкнула его прочь.

– Нашел время нюни распускать, – сердито оборвала она. – Я знаю, зачем ты это сделал. К тому же нас могут услышать.

Гарри возмущенно втянул в себя воздух и тут же выдохнул. Какая разница? Она все равно ему не поверит – да и с чего бы? Он и сам себе не верил. Теперь, когда все было позади и он смог спокойно оценить всю рискованность этого поступка, его затрясло. Он сидел посреди темного леса, закрыв глаза и всеми силами стараясь подавить предательскую дрожь.

Марна робко протянула руку и коснулась его плеча. Она попыталась что-то сказать, но тут же умолкла, и момент был упущен.

– С-с-соплячк-к-ка! – процедил он. – Вр-р-редная, не-неблаго-дарная с-с-соплячка! – И тут дрожь прекратилась.

Марна зашевелилась.

– Сиди тихо! – велел он шепотом. – Нужно подождать, пока они не прекратят поиски.

По крайней мере он устранил самую большую опасность – Глаза, с его радаром и рентгеном, а может, и с инфракрасным зрением, одинаково работающим как днем, так и ночью.

Они сидели в темноте и ждали, настороженно прислушиваясь к шорохам ночного леса. Прошел час. Гарри хотел было сказать, что уже можно двигаться, но тут услышал шелест неподалеку. Животное или враг-человек? Марна, за все это время не сказавшая ему ни слова и не касавшаяся его, в панике сжала его предплечье с неожиданной силой. Гарри сжал кулак и замахнулся.

– Доктор Эллиот? – раздался шепот Кристофера. – Марна?

Облегчение прошило тело Гарри, словно дарующий жизнь разряд тока.

– Ты расчудесный маленький чертенок! Как ты нашел нас?

– Деда мне помог. У него чутье на эти дела. У меня тоже есть, но его сильнее. Идемте.

Гарри почувствовал, как маленькая ладошка доверчиво втискивается в его ладонь.

Кристофер вел их сквозь тьму. Сначала Гарри шагал осторожно, но затем, заметив, что мальчик огибает заросли кустов и деревья, стал двигаться более уверенно. Этой руке можно было довериться. Он понял, что чувствовал Пирс и как одиноко ему, наверное, стало сейчас.

Кристофер вел их к нужной поляне довольно долго. А там угли смутно мерцали под навесом, построенным из веток и листьев. Пирс сидел у огня, медленно поворачивая вертел, тоже бывший недавно живой веткой. Он лежал на двух распорках. На вертеле исходили соком два золотисто-коричневых, зажаренных до корочки кролика.

Незрячее лицо Пирса повернулось в их сторону, когда они ступили на поляну.

– С возвращением, – поприветствовал их старик.

И у Гарри внутри разлилось тепло, словно он и впрямь вернулся домой.

– Спасибо, – ответил он хрипло.

Марна упала на колени перед огнем и протянула к нему руки, пытаясь согреться. Веревка свисала с запястий, перетертая посередине ее отчаянными усилиями в то время, когда она сидела у другого костра. Она, должно быть, жутко замерзла, осознал Гарри, а он позволил бедняжке дрожать от холода в лесу, хотя сам был в теплой куртке. Но говорить что-либо было уже поздно.

Когда Кристофер снял кроликов с вертела, они почти распадались на части. Он завернул четыре лапки во влажные зеленые листья и засунул их в прохладную впадину между корнями дерева.

– Это на завтрак, – пояснил он.

И все четверо дружно накинулись на оставшееся мясо. Даже без соли это оказалось вкуснейшим блюдом из всех, что Гарри доводилось пробовать. Когда мясо закончилось, он облизал пальцы, вздохнул и откинулся на подушку из опавших листьев. Он не мог припомнить, когда еще чувствовал такое довольство жизнью с тех пор, как был ребенком. Немного хотелось пить, потому что он отказался пить воду из ручья, протекавшего неподалеку от их импровизированного лагеря, но это его не сильно беспокоило. Человек не может разом отказаться от всех своих принципов. Своеобразная ирония была бы в том, чтобы умереть от тифа практически на пороге бессмертия.

У него не осталось сомнений в том, что губернатор дарует ему бессмертие – или хотя бы такую должность, на которой он сможет его заслужить. В конце концов, он же спас его дочь.

Марна прехорошенькая. Жаль только, что она совсем еще ребенок. Родственные связи с губернаторской семьей серьезно упрочили бы его положение. Возможно, через пару лет… Он отогнал навязчивую мысль. Марна ненавидит его.

Кристофер подгребал грязь к огню широким куском коры. Гарри снова вздохнул и от души потянулся. Сегодня ночью он наконец-таки выспится.

Марна умылась в ручье, и теперь ее лицо сияло чистотой.

– Не могла бы ты лечь здесь, рядом со мной? – попросил ее Гарри, указывая на кучу сухих листьев. И, словно извиняясь, поднял руку с браслетом. – Эта штука мне спать не дает, когда ты далеко.

Она холодно кивнула и села неподалеку – но и не рядом, а так, чтобы случайно не коснуться его.

Гарри сказал:

– Не могу понять, почему мы постоянно натыкаемся на каких-то уродцев. Не припомню, чтобы видел хоть одного во время практики в Медицинском Центре.

– Ты работал в клиниках? – спросил Пирс. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Чем дальше, тем больше медицина становится инструментом для лечения нарушений и генетических уродств. В городе они бы не выжили; в пригороде их берегут и дают возможность размножаться. Позволь мне взглянуть на твою руку.

Гарри вздрогнул. Пирс произнес это так естественно, что он на секунду забыл о слепоте старика. Чуткие пальцы Пирса сняли повязку и аккуратно отделили от раны спутанный ком травы.

– Это тебе больше не понадобится.

Гарри с изумлением ощупал рану. Она не давала о себе знать уже несколько часов. А теперь на ее месте остался только шрам.

– Похоже, вы и правда когда-то были доктором. Почему вы оставили практику?

Пирс прошептал:

– Я устал быть техником. Медицина стала такой безнадежно непонятной, что отношение врача к пациенту перестало отличаться от отношения механика к оборудованию.

Гарри возразил:

– Доктору необходимо держать дистанцию с пациентом. Если за всех переживать, можно с ума сойти. Доктор должен стать равнодушным к страданиям и скорби пациентов, иначе, привязываясь к каждому из них, он просто не сможет выполнять свою работу.

– А никто и не говорил, – прошептал Пирс, – что быть доктором легко. Если доктор не будет сочувствовать болящему, он потеряет не только пациента, но и себя самого. Но, говоря об усложнении медицины, нельзя обойти тот факт, что лечение теперь получают только те, кто может за него заплатить. Таких людей все меньше, и только их здоровье улучшается. А остальные разве не люди?

Гарри нахмурился.

– Конечно, люди. Но развитие медицины стало возможно именно благодаря состоятельным спонсорам и различным фондам. И для того чтобы иметь возможность продолжать медицинские исследования, именно их необходимо лечить в первую очередь.

Пирс прошептал в ответ:

– И вот поэтому-то в обществе случился перекос; мы приносим все в жертву медицине, словно божеству, – все ради того, чтобы несколько человек смогли прожить на пару лет дольше. Кто оплатил этот счет?

А в итоге имеем парадокс: те, кому пришлось выживать без помощи медицины, сейчас в общей массе здоровее, чем те, кому доставалось лучшее лечение. Спасая недоношенных детей, мы позволяли их изъянам воспроизвестись. Повреждения, несовместимые с жизнью ребенка, устранялись, чтобы тот мог достичь зрелости. И нежизнеспособные гены передавались из поколения в поколение. Увеличилось количество физически неполноценных людей, требующих особого ухода…

Гарри так и вскинулся, возмущенный:

– Что за странное представление о врачебной этике? Медицина не может подсчитывать стоимость или сравнивать ценность. Ее задача – лечить больных…

– Тех, кто может себе это позволить. Если медики сами не решают, как распределяются их услуги, тогда решение будет зависеть от чего-то еще: от власти, денег или голоса большинства. Однажды я сбежал от всего этого. Ушел в город, туда, где есть будущее, где я могу помочь любому, безо всяких различий. Горожане приняли меня; делились куском хлеба, когда я был голоден, радовались моему счастью, поддерживали меня в час печали. Они заботились обо мне, а я, как мог, заботился о них.

– Как? – спросил Гарри. – Не имея диагностических аппаратов, антибиотиков и прочих лекарств?

– Разум человека, – прошептал Пирс, – все еще лучший прибор для диагностики. И лучшее лекарство. Я прикасался к ним. Помогал им самим вылечить себя. Так я и стал целителем вместо техника. Знаешь, ведь наши тела стремятся исцелить себя, а вот разум, напротив, отдает приказ о саморазрушении.

– Колдун! – презрительно выплюнул Гарри.

– Да. Во все времена существовали колдуны. Целители. И только в наши дни целитель и доктор – это два разных понятия. Раньше докторами становились люди, имеющие дар исцеления. Они существовали тогда; существуют и сейчас. Бесчисленные случаи исцеления свидетельствуют об этом. И только в наши дни это называют суеверием. Но даже сейчас мы знаем, что существуют доктора, отнюдь не самые знающие или опытные, у которых уровень выздоровления пациентов заметно выше. Некоторые медсестры – далеко не всегда самые симпатичные – пробуждают у пациентов желание поправиться.

Тебе потребуется два часа на тщательный осмотр пациента; я могу сделать это за две секунды. На то, чтобы вылечить человека, у тебя могут уйти месяцы и даже годы; мне никогда не требовалось более пяти минут.

– Но кто вас контролирует? – потребовал ответа Гарри. – Чем вы можете доказать, что действительно помогли им? Если вы не можете связать причину и следствие, если никто не способен повторить ваш способ лечения, тогда это не наука. Ведь этому невозможно научить.

– Целитель знает, когда достиг успеха, – прошептал Пирс. – Как и пациент. А что касается учебы – как ребенок учится разговаривать?

Гарри раздраженно пожал плечами. У Пирса на все был готов ответ. Встречаются же люди с настолько раздутой манией величия, что убедить их в разумности остального мира не представляется возможным. Человек должен полагаться на науку – а не на суеверия, знахарей и чудотворцев. Иначе человечество вновь окажется в Средневековье.

Он улегся на кучу листьев, остро чувствуя близкое присутствие Марны. Хотел было протянуть руку и коснуться ее, но не стал.

Иначе не будет ни закона, ни безопасности, ни бессмертия…

Его разбудил браслет. Запястье под ним покалывало. Затем его начало жечь. Гарри убрал руку. Листья рядом с ним все еще хранили тепло, но Марна исчезла.

– Марна! – шепнул он и приподнялся на локте.

В слабом свете звезд, просачивающемся сквозь ветви деревьев, он смог разглядеть только то, что на поляне больше никого не было. Спальные места Пирса и мальчишки были пусты.

– Где вы? – спросил он, слегка повысив голос.

Затем выругался про себя. Они просто выбрали момент поудачней и сбежали. Но зачем тогда Кристофер разыскал их в лесу и притащил сюда? И на что надеялась Марна? Добраться до особняка в одиночку?

Он вскочил на ноги. В зарослях что-то хрустнуло. Гарри замер в напряженной позе. А через секунду его ослепил вспыхнувший свет.

– Ни с места! – скомандовал высокий голос. – Или я буду стрелять. А если промажу, то натравлю на тебя Нюхача.

Сказано это было спокойным, уверенным тоном. Должно быть, и рука, держащая оружие, у него такая же твердая, уверенная, как и голос.

– Я не двигаюсь, – поспешил сказать Гарри. – Кто вы?

Незнакомец проигнорировал его слова.

– Вас было четверо. Куда делись остальные?

– Они услышали, как вы приближаетесь. И спрятались, чтобы напасть сзади.

– Ты лжешь, – презрительно заявил незнакомец.

– Послушайте! – поспешно заговорил Гарри. – Вы не похожи на горожанина. Я – врач, вы можете задать мне вопрос из области медицины, какой угодно. Я выполняю срочное поручение. Должен доставить сообщение губернатору.

– Какое сообщение?

Гарри тяжело сглотнул.

– Груз похищен. Другой будет готов не раньше чем через неделю.

– Что за груз?

– Я не знаю. Если вы из помещиков, вы обязаны помочь мне.

– Сядь.

Гарри сел.

– У меня тоже есть сообщение – для тебя. Твое сообщение не будет доставлено.

– Но… – вскинулся Гарри.

Где-то в той стороне, откуда бил свет, раздался тихий хлопок, чуть громче резкого выдоха. Что-то кольнуло Гарри в грудь. Он опустил взгляд. Крошечный дротик застрял между бортами его куртки. Он попытался дотянуться до него и не смог. Не смог даже шевельнуть рукой. Голова наполнилась тяжестью. Он завалился на бок, даже не ощутив удара. Похоже, только глаза, уши и легкие работали по-прежнему. Он лежал, парализованный, а мысли в голове неслись вскачь.

– Да, – спокойно сообщил незнакомец, – я – ловец. Кое-кто из моих друзей охотится за головами, но я предпочитаю добывать тела и продавать их живыми. Больше азарта. Да и денег тоже. За голову дают всего двадцать долларов; а за тело можно выручить около сотни. А органы в молодых телах вроде твоего стоят намного больше. Вперед, Нюхач. Ищи остальных.

Свет стал удаляться. Что-то хрустнуло в подлеске, и снова стало тихо. Спустя какое-то время Гарри удалось разглядеть черную фигуру, вроде бы сидящую на земле в десяти футах от него.

– Гадаешь, что с тобой будет дальше? – сказал ловец. – Как только я найду твоих спутников, парализую и их тоже, а потом вызову носильщиков. Они доставят вас к моему вертолету. Затем, раз уж вы пришли из Канзас-Сити, отвезу вас в Топику.

Гарри лишился последней надежды.

– Так лучше всего, как я понял, – продолжал делиться подробностями писклявый голос. – Меньше сложностей. Госпиталь Топики, с которым я сотрудничаю, выкупит ваши тела без всяких вопросов. Ты парализован навсегда, ты больше никогда не почувствуешь боли, хотя будешь оставаться в сознании. Так твои органы не будут отмирать. Если ты и правда врач, ты знаешь, что я имею в виду. Тебе, наверное, известно даже медицинское название яда в дротике; я знаю только, что его создали на основе яда земляной осы. С помощью внутривенного питания в таких чрезвычайно мобильных и компактных банках органов жизнь поддерживается годами, пока наконец не наступит время…

Незнакомец продолжал говорить, но Гарри его уже не слушал. Он размышлял о том, как скоро сойдет с ума. Такое частенько случалось с ними. Он видел их, лежащих на секционных столах в хранилище органов, и в их глазах плескалось безумие. Тогда он говорил себе, что безумие и стало той причиной, по которой они здесь оказались, но теперь узнал правду. Скоро он станет одним из них.

Возможно, удастся задохнуться, прежде чем его доставят в госпиталь, до того, как в горло вставят дыхательную трубку, подключат его к аппарату искусственного дыхания и прикрепят трубки к венам. Они задыхались иногда, даже находясь под присмотром.

Хотя ему сойти с ума не удастся. Он слишком нормален для этого. Вероятно, он сможет сохранять рассудок на протяжении долгих месяцев.

Он снова услышал хруст, донесшийся из подлеска. Свет вспыхнул у него перед глазами. Что-то шевельнулось. Раздались звуки потасовки. Кто-то захрипел. Затем послышался крик. Затем пуф! – и все звуки, кроме чьего-то тяжелого дыхания, стихли.

– Гарри! – с беспокойством воскликнула Марна. – Гарри! Ты в порядке?

Свет вернулся вместе с коренастым Нюхачом, снова скользнувшим на маленькую полянку. Пирс с трудом двинулся сквозь свет. За его спиной стояли Кристофер и Марна. На земле у их ног лежало какое-то скрюченное создание. Гарри не сразу смог понять, что это за существо, но затем догадался, что это карлик, гном, человек с тоненькими, короткими ножками, горбом на спине и огромной бесформенной головой. Его редкие черные волосики росли в основном на макушке, а покрасневшие глазки взирали на мир с обжигающей ненавистью.

– Гарри! – На этот раз в голосе Марны слышались слезы.

Он не ответил. Не смог. И на секунду испытал удовлетворение от невозможности ответить, но вскоре его погасила волна жалости к самому себе.

Марна подняла транквилизатор и забросила его далеко в кусты.

– Грязное оружие!

Гарри накрыло осознание. Они все-таки не сбежали. Как он и сказал ловцу, они просто скрылись, чтобы помочь ему, если выпадет такая возможность. Но вернулись они слишком поздно.

Его парализовало навсегда; к этому яду не существовало антидота. Может быть, они убьют его. Как бы дать им понять, что он сам хочет умереть?

Он пытался подать им знак глазами.

Марна кинулась к нему и положила его голову на колени. Ее рука безостановочно гладила его по волосам.

Пирс аккуратно выдернул дротик из груди Гарри и воткнул его глубоко в землю.

– Успокойся, – велел он. – Не сдавайся. Не бывает полного паралича. Если постараешься, сможешь уже сейчас пошевелить мизинцем.

Он поднял руку Гарри, утешающе похлопывая по ней.

Гарри попытался шевельнуть пальцем, но все попытки были бесполезны. Да что с этим старым шарлатаном? Почему бы Пирсу просто не убить его и не покончить с этим фарсом? Пирс что-то говорил, но Гарри его уже не слушал. Какой смысл позволять себе надеяться? От этого становилось только больнее.

– Переливание может помочь, – сказала Марна.

– Да, – согласился Пирс. – Ты пойдешь на это?

– Вы все обо мне знаете?

– Конечно. Кристофер, обыщи ловца. У него должны быть с собой трубки и иглы, на случай если какой-нибудь из его жертв потребуется срочное лечение.

Затем Пирс снова обратился к Марне:

– Ваша кровь немного смешается. И в твое тело попадет яд.

В голосе Марны послышалась горечь.

– Мне и цианид не повредит.

Они явно к чему-то готовились. Гарри совсем не мог сконцентрироваться на происходящем. Все плыло перед глазами, а время тянулось, как смола.

Когда первые робкие лучи утреннего солнца проникли сквозь листву, Гарри ощутил, как оживает мизинец его левой ноги, наполняясь болью. Он никогда не испытывал ничего ужаснее. Даже боль от браслета была в сотню раз слабее. Мучительные ощущения, охватив пальцы ног, стали подниматься вверх по ступням, лодыжкам, рукам прямо к туловищу. Если бы мог, он бы умолял Пирса парализовать его снова. Но к тому моменту, как ожили голосовые связки, боль почти прошла.

Как только он смог сесть, тут же огляделся в поисках Марны. Она сидела, прислонившись к стволу дерева, с закрытыми глазами и бледным, как никогда, лицом.

– Марна! – позвал он.

Она с трудом приоткрыла глаза; при виде его в них мелькнул огонек радости, а затем они снова затуманились.

– Я в порядке, – успокоила его девушка.

Гарри почесал сгиб локтя на левой руке, в месте ввода иглы для переливания.

– Я не понимаю… ты и Пирс… вы вытащили меня из этого… но…

– Даже не пытайся понять, – сказала она. – Просто прими это.

– Это невозможно. – Он никак не мог успокоиться. – Что ты такое?

– Дочь губернатора.

– А еще?

– Картрайт, – с горечью призналась она.

Он был не в силах осознать происходящее. Одна из Бессмертных! Неудивительно, что ее кровь нейтрализовала действие яда. Кровь Картрайтов была лекарством от действия любого чужеродного вещества. В голове вертелась другая мысль.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – сказала девушка.

Затем окинула взглядом свою по-мальчишески стройную фигуру.

– Мы, Картрайты, созреваем поздно. Затем Уивер и отправил меня в Медицинский Центр – выяснить, способна ли я уже к деторождению. Фертильный Картрайт обязан приступить к деторождению незамедлительно.

Сомнений не было: она ненавидела своего отца. Это было ясно уже по тому, как она называла его фамилию.

– Он заставит тебя размножаться, – тупо повторил Гарри.

– Он и сам не прочь поучаствовать в процессе, – безразлично заявила она. – Он-то не особо способен к зачатию; поэтому нас только трое – бабушка, мама и я. К тому же мы можем контролировать это – особенно когда взрослеем. Нам не нужны его дети, хотя они и могли бы отчасти освободить нас от его внимания. Боюсь только – тут ее голос дрогнул, – боюсь только, я пока не способна предотвратить зачатие.

– Почему ты мне ничего не сказала раньше? – потребовал ответа Гарри.

– Чтобы ты относился ко мне, как к Картрайту? – В ее глазах вспыхнул гнев. – Ведь Картрайт – не человек, знаешь ли. Картрайт – это ходячий мешок с кровью, живой фонтан юности, вещь, которой владеют, используют, охраняют, но никогда не позволяют просто жить. К тому же, – она опустила голову, – ты не веришь мне. Тому, что я сказала об Уивере.

– Но он же губернатор! – воскликнул Гарри. Увидел ее лицо и отвернулся. Как он мог это объяснить? Ведь есть работа, и есть обязанности. Невозможно просто наплевать на них. И еще браслеты. Ключ от них имеется только у губернатора. С такой привязкой друг к другу они долго не протянут. Когда-нибудь их разлучат, случайно или насильно, и он умрет.

Он поднялся на ноги. На секунду лес перед глазами пошатнулся, но тут же вернулся на место.

– Я снова должен поблагодарить вас, – обратился он к Пирсу.

– Ты упорно отстаивал свои убеждения, – прошептал Пирс, – но голос разума у тебя внутри поддерживал меня, шепча, что лучше остаться цельной личностью, изменив убеждениям, чем искалечить свою суть, сохранив их в целости.

Гарри серьезно взглянул на Пирса. Либо тот оказался настоящим целителем, правда не способным объяснить природу своего дара, либо мир был намного более безумным местом, чем Гарри мог себе вообразить.

– Если выйдем прямо сейчас, – сказал он, – то к полудню, возможно, увидим особняк.

Проходя мимо карлика, он кинул взгляд себе под ноги, остановился и обернулся к Пирсу с Марной. Затем нагнулся, поднял бесформенное тельце и направился к дороге.

Вертолет стоял рядом с шоссе.

– На нем мы бы за пару минут долетели, – послышалось его ворчание.

Поблизости отозвалась Марна:

– Нас не ждут. Вертолет расстреляют на подлете, миль за пять до особняка.

Гарри привязал коротышку к сиденью вертолета. Ловец уставился на него полным ненависти взглядом. Гарри завел двигатель, нажал на панели автопилота кнопку «Возврат» и отступил назад. Вертолет поднялся в воздух, выровнялся и полетел на юго-восток.

Кристофер и Пирс уже стояли на шоссе, когда Гарри вернулся. Мальчишка вдруг широко улыбнулся и протянул ему кроличью лапку.

– А вот и завтрак.

И они двинулись по шоссе в сторону Лоуренса.

* * *

Особняк губернатора стоял на вершине холма, похожего на букву Г, который возвышался между двумя речными долинами. Когда-то здесь находился известный университет, но средства на поддержание таких заведений давно перенаправили в более важные сферы. Частные пожертвования также сократились, когда возросли расходы на медицинские услуги и исследования. А вскоре и само образование перешло в категорию никому не нужной бутафории, и университет умер.

Губернатор выстроил здесь особняк около семидесяти пяти лет назад, когда жизнь в Топике стала невыносимой. Задолго до этого здание получило пожизненный статус его офиса – а жить губернатор собирался вечно.

Штат Канзас был баронством – определение, ничего не говорящее Гарри, чье знание истории ограничивалось историей медицины. Сам губернатор был бароном, а этот особняк – его цитаделью. Его вассалами становились все пригородные помещики; за это им платили бессмертием или его посулами. Как только кто-нибудь из них получал дозу, у него оставалось два пути: хранить верность губернатору и жить вечно, исключая смерть от несчастного случая, или умереть через тридцать дней.

Губернатору не доставляли груз уже около четырех недель. Его вассалы начинали впадать в отчаяние.

Особняк представлял собой настоящую крепость. Внешняя стена пяти футов высоты из армированного бетона была облицована пятидюймовой броней. Ее окружал ров, в котором плавали пираньи.

Внутренняя стена возвышалась над внешней. Голое, забетонированное пространство между ними можно было в два счета залить напалмом. В стене прятались амбразуры ракетных орудий.

Особняк, похожий на зиккурат, широкими ступенями уходил вверх. На каждой ступени-террасе находилась гидропонная ферма. На самой вершине постройки располагался стеклянный пентхаус; полуденное солнце превращало его стены в жидкое серебро. На столбе, возвышающемся неподалеку, вращалась тарелка радара.

Большая же часть особняка, как у айсберга, пряталась под землей. Пробив известняк и гранит, он ушел в землю на целую милю. Особняк был подобен живому созданию; автоматические устройства контролировали все внутри: подачу воздуха, повышение и понижение температуры, питание и увлажнение. А также отслеживали и уничтожали врагов, подобравшихся слишком близко…

Управлять этим чудом технологии можно было одному-единственному человеку. В данный момент так дело и обстояло.

У особняка не было входа. Гарри стоял перед внешней стеной и размахивал курткой.

– Эй, в особняке! Сообщение губернатору из Медицинского Центра. Эй, в особняке!

– Вниз! – закричал Кристофер.

Словно разъяренная пчела пролетела над ухом у Гарри, а следом за ней – целый рой. Он упал на землю и перекатился. Скоро жужжание стихло.

– Ты ранен? – быстро спросила Марна.

Гарри поднял лицо из пыли.

– Мазилы, – мрачно проворчал он. – Откуда стреляли?

– С одной из вилл, – ответил Кристофер, указывая на здания, разбросанные у подножия холма.

– Так они даже на снаряжение себе не заработают, – заявил Гарри.

Громоподобный, словно глас Божий, голос раздался из особняка:

– Кто принес сообщение для меня?

Не поднимаясь, Гарри крикнул:

– Доктор Гарри Эллиот. Со мной дочь губернатора Марна и лекарь. Нас обстреливают с одной из вилл.

Ответа из особняка не последовало. Через какое-то время во внутренней стене распахнулась амбразура. Пролетел, блеснув на солнце, какой-то предмет, оставивший за собой огненный след, и тут же ринулся вниз. Спустя секунду на воздух взлетела одна из вилл, обрушившись затем вниз горой обломков.

Над внешней стеной поднялась стрела крана. На ней висела огромная металлическая кабина. Когда она достигла земли, ее двери распахнулись.

– Вступите в мои владения, – прозвучало из особняка.

В кабине было пыльно. Так же, как и в пентхаусе, где их разместили. Огромный бассейн высох; кабинки для переодевания сгнили; пальмы, цветы и кустарники погибли.

В центральной колонне с зеркальной поверхностью распахнула свой черный зев дверь.

– Входите же, – велело дверное устройство.

Лифт спустился глубоко под землю. Желудок Гарри сжался; ему стало казаться, что лифт никогда не остановится, но тут двери распахнулись. За ними находилась просторная гостиная, выдержанная в разнообразных оттенках коричневого цвета. Одну из стен целиком занимал гигантский экран.

Марна выбежала из лифта.

– Мама! – закричала она. – Бабушка!

И кинулась осматривать помещение. Гарри медленно шел следом.

Шесть спален выходили в длинный коридор. В конце коридора была детская. По другую сторону от гостиной располагались столовая и кухня. Во всех комнатах был такой же, на всю стену, экран. Все комнаты были пусты.

– Мама? – повторила Марна.

Экран в столовой мигнул, и на нем появилось изображение существа, развалившегося на воздушном матрасе. Оно было чудовищно, невообразимо толстым. Просто-таки гора жира, трясущаяся и колыхающаяся. Хотя одежды на нем не было, определить пол не представлялось возможным. Груди существа походили на две огромные подушки из жира, но между ними росли волосы. Его лицо, хоть и походило на луну, казалось маленьким на фоне чудовищного тела; глаза на нем смотрелись словно изюминки в пироге.

Существо потягивало питательную смесь через трубку; затем, увидев их, отпихнуло ее лапищей с пальцами-сардельками и хихикнуло басом.

– Привет, Марна, – произнесло оно знакомым голосом. – Ищешь кого-то? Знаешь, твои мать и бабка весьма расстроили меня. Бесплодные твари! Я их напрямую присоединил к хранилищу; теперь-то кровь всегда будет поступать вовремя…

– Ты убьешь их! – задохнулась от ужаса Марна.

– Картрайтов? Дурочка! Кроме того, сегодня у нас первая брачная ночь, и мы совсем не хотим, чтобы нам кто-нибудь мешал, не так ли, Марна?

Марна отступила в гостиную, но чудовищная тварь смотрела на нее и с того экрана. Затем глазки-бусинки уставились на Гарри.

– Ты – тот доктор с сообщением. Говори.

Гарри нахмурился.

– Вы… губернатор Уивер?

– Во плоти, мальчик мой.

Тварь захихикала. От этого все ее жирное тело заколыхалось волнами.

Гарри глубоко вдохнул.

– Груз похищен. Новый груз подготовят не ранее чем через неделю.

Уивер нахмурился и ткнул толстым пальцем куда-то вне обзора камеры.

– Вот!

Затем он снова посмотрел на Гарри и улыбнулся дебильной улыбкой.

– Только что взорвал офис декана Мока. Прямо с ним вместе. Заслуженная кара. Он двадцать лет воровал у меня эликсир.

– Эликсир? Но…

Информация о Моке была слишком неправдоподобной, чтобы обращать на нее внимание; Гарри просто не мог поверить в это. А вот упоминание эликсира его шокировало.

Губы Уивера округлились в сочувствующем «О».

– Я развеял твои иллюзии? Тебе сказали, что эликсир до сих пор не был создан. А все обстояло как раз наоборот. Около ста лет назад, доктором по имени Рассел Пирс. А ты наверняка собирался его изобрести и тем самым заслужить бессмертие в качестве награды. Нет… я не телепат. Просто пятьдесят из ста докторов всегда мечтают о том же самом. Вот что я тебе скажу, доктор, – я и есть тот самый избиратель. Я решаю, кому достанется бессмертие, и мои решения весьма переменчивы. Боги всегда капризны. Это и делает их богами. Я мог бы подарить тебе бессмертие. И я подарю, да-да. Служи мне верно, доктор, и когда начнешь стареть, я верну тебе молодость. А сейчас я мог бы сделать тебя деканом Медицинского Центра. Хочешь?

Тут он снова нахмурился.

– Хотя нет… ты начнешь воровать эликсир, как Мок, и не сможешь обеспечить бесперебойную доставку груза, которого так ждут мои вассалы.

Уивер почесал между грудями-лепешками.

– Что же делать? – всхлипнул он. – Верные мне люди вымирают. Я не могу дать им дозу эликсира, а их собственные дети устраивают им засады. На днях Уайти напал на отца; продал его старьевщику. Старики не дают молодежи пробраться поближе к огню. Но старики неизбежно вымирают, а молодежи эликсир не нужен, по крайней мере пока. Хотя потом понадобится. И тогда они приползут ко мне на коленях, моля о снисхождении, а я рассмеюсь им в лицо и оставлю подыхать. Ведь так боги и поступают, знаешь ли.

Теперь Уивер почесал запястье.

– Ты все еще не оправился от новостей об эликсире. Думаешь, нужно производить его бочками и сделать всех без разбора бессмертными. Подумай хорошенько! Мы же понимаем, что это абсурд, да? Тогда всем всего будет не хватать. И какова цена бессмертию, если жить вечно смогут все?

Его голос внезапно изменился, в нем зазвучали деловые нотки.

– Кто напал на груз? Этот человек?

В нижней части экрана появилось фото.

– Да, – ответил Гарри.

Голова у него шла кругом. Развенчание иллюзий и бессмертие, сразу, без передышки. Все нахлынуло слишком быстро. У него не было времени на осознание этого кошмара.

Уивер задумчиво потер свой бесформенный рот.

– Картрайт! Как он умудряется это проворачивать?

В громоподобном голосе отчетливо проскользнула нотка страха.

– Вечно рискует. Он чокнутый – вот оно что, просто сумасшедший! Ищет смерти.

Гора плоти задрожала; тело заколыхалось.

– Пусть только сунется ко мне. Я помогу ему сдохнуть.

Он снова взглянул на Гарри и поскреб шею.

– Как вы четверо сюда попали?

– Мы шли пешком, – коротко ответил Гарри.

– Шли? Не верю.

– Спросите менеджера мотеля рядом с Канзас-Сити, или стаю волков, которым почти удалось похитить Марну, или ловца, который парализовал меня. Они подтвердят, что мы пришли пешком.

Теперь Уивер скреб свое громадное брюхо.

– Ох уж эти мне волчьи стаи! Создают кучу проблем. Хотя пользу тоже приносят. Подчищают пригород. Но если тебя парализовали, как ты оказался здесь, вместо того чтобы лежать на секционном столе в каком-нибудь из банков органов?

– Лекарь сделал мне переливание крови Марны.

Слишком поздно Гарри заметил, что Марна знаками просит его замолчать.

Лицо Уивера омрачилось.

– Значит, ты украл мою кровь! Я теперь не смогу взять ее еще целый месяц. Придется тебя наказать. Не сейчас, позже, когда я придумаю наказание, достойное преступления.

– Месяц – это слишком мало, – заявил Гарри. – Неудивительно, что девочка такая бледная, раз вы из нее ежемесячно выкачиваете кровь. Вы убьете ее.

– Но ведь она – Картрайт, – удивленно сказал Уивер, – а мне нужна кровь.

Рот Гарри сжался в тонкую линию. Он поднял руку с браслетом.

– Ключ, сэр?

– Скажи-ка мне, – спросил Уивер, медленно почесываясь под грудью, – Марна уже может забеременеть?

– Нет, сэр. – Гарри спокойно смотрел в глаза губернатору Канзаса. – Ключ?

– Ах да, – отозвался Уивер. – Я где-то его потерял. Придется тебе еще немного походить с браслетом. Ну, Марна, сегодня и проверим, забеременеешь ты или нет? Подбери что-нибудь подходящее для брачной ночи, ладно? И давай не будем все портить нытьем, стонами и криками боли. Приходи с трепетом и радостью, как Мария явилась к Господу.

– В таком случае, если появится ребенок, – заявила Марна, побелев, – это будет непорочное зачатие.

Гора плоти гневно содрогнулась.

– Похоже, без криков сегодня не обойдется. Да. Лекарь! Ты – отвратительный старик с мальчишкой. Ты же целитель.

– Так меня называют, – прошептал Пирс.

– Говорят, ты творишь чудеса. Ну так сотвори чудо для меня.

Уивер поскреб тыльную сторону ладони.

– У меня зуд. Доктора ничего не обнаружили и поплатились за это жизнью. Он сводит меня с ума.

– Я исцеляю прикосновением, – предупредил Пирс. – Каждый человек способен помочь себе сам; я только направляю.

– Ни один человек не коснется меня, – заявил Уивер. – Ты вылечишь меня к вечеру. Не хочу слышать никаких отговорок. В противном случае я разозлюсь и на тебя, и на мальчишку. Да, я буду очень зол на мальчишку, если у тебя ничего не выйдет.

– Сегодня вечером, – пообещал Пирс, – я сотворю чудо для вас.

Уивер улыбнулся и протянул руку к трубке с питательной смесью. Темные бусинки его глаз блеснули на бледном, похожем на миску сметаны лице.

– Тогда до вечера!

И изображение пропало с экрана.

– Червяк, – прошептал Гарри. – Гигантский бледный червяк в самом сердце розы. Вгрызающийся в нее, слепой, эгоистичный, рушащий все.

– Мне он кажется плодом, не желающим покидать утробу, – сказал Пирс. – Оставаясь там, в безопасности, он убивает мать и не понимает, что тем самым уничтожает и себя самого.

Он слегка повернулся к Кристоферу:

– Здесь есть камера?

Кристофер кинул взгляд на экран.

– В каждой комнате.

– Жучки?

– Повсюду.

Пирс заявил:

– Придется надеяться на то, что он не станет просматривать записи или отвлечется на какое-то время, чтобы мы успели сделать все, что нужно.

Гарри взглянул на Марну, а затем и на Пирса с Кристофером.

– Что же мы можем сделать?

– Ты с нами? – спросила Марна. – Откажешься от бессмертия? Рискнешь всем?

Гарри скривился.

– А что я теряю? В таком мире…

– Как тут все устроено? – прошептал Пирс. – Где Уивер?

Марна беспомощно пожала плечами:

– Я не знаю. И мама с бабушкой не знали. Он всегда присылает лифт. Здесь нет ни лестниц, ни других выходов. А лифты управляются с панели, стоящей у его кровати. На ней тысячи кнопок, отвечающих за все здание, – освещение, вода, воздух, температура и подача пищи. Он может пустить токсичный или парализующий газ, залить все напалмом. Может взорвать снаряд не только здесь, но и в Топике, и в Канзас-Сити, или послать ракету в любой другой район. Подобраться к нему невозможно.

– Ты подберешься к нему сегодня, – прошептал Пирс.

Глаза Марны вспыхнули.

– Если бы я могла пронести с собой хоть какое-нибудь оружие… Но пассажиров в лифте ждет проверка – магнитными и рентгеновскими детекторами.

– Даже если бы тебе удалось пронести, скажем, нож, – возразил Гарри, – нанести точный удар в жизненно важный орган было бы практически невозможно. И хотя двигаться он не может, руки у него, должно быть, чудовищно сильные.

– Тогда, наверное, остается один способ, – подытожил Пирс. – И если мы найдем лист бумаги, Кристофер изложит его вам.

Невеста ждала у дверей лифта. На ней было белое атласное платье с пожелтевшими кружевами. На голову вместо фаты она накинула еще один обрывок кружева. Перед экраном в гостиной, в коричневом мягком кресле с велюровой обивкой, сидел Пирс. У его ног, прислонившись к тощему колену старика, расположился Кристофер.

Экран мигнул, и появился Уивер, ухмыляющийся своей идиотской улыбкой.

– А ты нетерпелива, Марна! Меня радует твое стремление поскорее упасть в объятия своего жениха. Свадебный экипаж подан.

Двери лифта с шелестом открылись. Невеста зашла в кабину. Когда двери начали закрываться, Пирс поднялся на ноги, легонько оттолкнув Кристофера в сторону, и заявил:

– Ты жаждешь бессмертия, Уивер, и полагаешь, что получил его. Но то, что ты считаешь бессмертием, всего лишь существование полутрупа. Я покажу тебе единственное настоящее бессмертие…

Кабина лифта пошла вниз, из динамиков грянул свадебный марш из «Лоэнгрина»[22]. Детекторы проверили невесту и не обнаружили на ней ничего, кроме ткани. Лифт начал замедляться. После полной остановки двери еще секунду оставались закрытыми, но затем со скрипом распахнулись.

Вонь разложения хлынула в кабину. Невеста отпрянула, но через секунду смогла сделать шаг из кабины. Когда-то эта комната представляла собой чудесный механизм: стальную утробу. Чуть больше по размеру, чем гигантский воздушный матрас в центре, она была полностью автоматизирована. Климат-контроль поддерживал в комнате температуру, идентичную температуре человеческого тела. Пища поступала по трубкам прямиком из технической зоны, без участия человека. Поливальные установки разбрызгивали ароматизированную воду, смывающую грязь и стекающую в коллекторы по краям комнаты. Одна из них, расположенная на потолке, предназначалась для мытья твари, лежащей на матрасе. Вокруг матраса, словно огромный круговой пояс с десятком тысяч кнопок, протянулась панель управления всем зданием. Непосредственно над матрасом, на потолке, находился широкий экран.

Несколько лет назад, вероятно, из-за сейсмических колебаний почвы лопнула водопроводная труба и появилась течь, подтачивающая бетон. Поливальные установки перестали работать, но либо жилец комнаты боялся звать чужаков для устранения проблемы, либо его это не заботило.

Пол был покрыт гниющими объедками, упаковками от завтраков и прочим мусором. Как только невеста шагнула в комнату, из-под ног у нее прыснули толпы тараканов. Мыши испуганно забились в свои норки.

Невеста задрала подол длинного атласного платья до талии и сняла с нее тонкую нейлоновую веревку, на конце которой была завязана петля. Сдвинув узел, она ослабила петлю.

Было видно, что Уивер смотрит на потолочный экран с почти гипнотической сосредоточенностью. Пирс тем временем говорил:

– Старение – болезнь не тела, но духа. Разум накапливает усталость и позволяет телу умереть. Кровь Картрайтов дает им только половину иммунитета к смерти; вторая половина – это их неослабевающая воля к жизни.

Вам сто пятьдесят три года. Я лечил вашего отца, который умер до того, как вы родились. Невольно я сделал ему переливание крови Маршалла Картрайта.

Уивер прошептал:

– Но это значит, что вам… – Его голос стал тонким и высоким, ничего «божественного» в нем не осталось. Он до нелепости не сочетался с чудовищно огромным, жирным телом.

– Почти две сотни лет, – закончил Пирс.

Его голос сделался сильнее, богаче, глубже – и совсем не напоминал шепот.

– И это без переливания крови Картрайтов, без использования эликсира жизни. Исправно функционирующий разум может получить осознанный контроль над нервной системой, над каждой клеткой, из которой состоят наше тело и кровь.

Невеста подняла голову, слегка изогнув шею, чтобы увидеть происходящее на экране. Пирс выглядел по-другому. Он стал выше. Ноги стали ровнее и мускулистее. Плечи развернулись. Прямо на глазах у девушки под кожей у него появлялись мускулы и жир, разглаживая ее, стирая морщины. Скулы перестали выпирать, скрытые мягкой, молодой плотью и кожей. Тонкие белые волосы потемнели и стали гуще.

– Гадаете, почему я столько времени оставался стариком, – сказал Пирс звучным, полным силы голосом. – Мой дар не из тех, что используют для собственных нужд. Он проявляется, когда отдаешь, а не забираешь.

Его дряблые, набрякшие веки разгладились, посветлели, поднялись. И Пирс в упор посмотрел на Уивера, высокий, сильный, несгибаемый – казалось, ему сейчас не более тридцати. Его лицо дышало скрытой силой – но силой укрощенной, контролируемой. Уивер отшатнулся, ощутив ее.

Затем в зоне видимости появилась Марна.

Уивер выпучил глаза, повернув голову к вошедшей невесте. Гарри откинул фату с лица и двумя пальцами слегка раскрутил веревку с петлей на конце. Его следующее движение было невероятно важным. Он должен был найти цель с первого же броска, потому что второй попытки могло и не представиться. Хирургическая практика сделала его пальцы ловкими, но он никогда прежде не бросал лассо. Кристофер подробно описал сам процесс, но возможности потренироваться не было.

А если он окажется в пределах досягаемости огромных лап чудовища, они его просто раздавят.

И в этот напряженный момент Уивер с удивлением вскинул голову, а его пальцы ударили по панели управления. Гарри метнул веревку. Быстро скользнув по голове Уивера, петля стала затягиваться на шее.

Гарри тут же пару раз обмотал веревку вокруг пояса и крепко натянул ее правой рукой. Уивер задергался, затягивая ее еще сильнее. Тонкая веревка скрылась в мягких складках плоти. Толстые пальцы Уивера пытались выцарапать ее, разрывая кожу, его тело отчаянно билось на матрасе.

А в голове Гарри билась сумасшедшая мысль: у него на крючке Бессмертный – огромный белый кит, пытающийся освободиться, чтобы жить вечно, сотрясающий поверхность воздушного матраса яростными выпадами и дикими рывками. Эта картина была настолько сюрреалистична, что походила на ночной кошмар.

Титаническим усилием Уиверу удалось перевернуться. Теперь веревка оказалась у него в руках. Он поднялся на слабых, подгибающихся коленях и потянул за нее, пытаясь затащить Гарри на матрас. Глаза Уивера уже вылазили из орбит.

Гарри уперся каблуками в пол. Уивер поднялся, словно кит, выталкивающий свое огромное тело из воды, и теперь стоял, бесформенный и страшный, с багровеющим лицом. И тут, где-то внутри, в глубине жирных складок, не выдержало сердце, и монстроподобная туша осела. Как тающая восковая фигурка, он стек на матрас, на котором провел почти три четверти века.

Гарри ошеломленно размотал веревку с руки и пояса. Она врезалась в тело глубоко, так, что выступила кровь. Он ничего не почувствовал, отпустив веревку. Просто вздрогнул, прикрыв глаза.

Спустя некоторое время, не отложившееся в памяти, он услышал, как кто-то зовет его:

– Гарри!

Голос принадлежал Марне.

– Ты в порядке? Гарри, пожалуйста!

Он сделал глубокий вдох.

– Да. Да, я в порядке.

– Иди к панели, – велел молодой человек, оказавшийся Пирсом. – Тебе придется поискать нужные кнопки, но они наверняка как-то отмечены. А потом нам самим нужно будет убираться отсюда. Снаружи нас ждет Маршалл Картрайт, и, полагаю, он уже теряет терпение.

Гарри кивнул, но не сдвинулся с места. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы выйти в мир, где бессмертие стало реальностью, а не мечтой. Ему придется жить с этим фактом, сталкиваясь со всеми сопутствующими проблемами. И они, конечно же, будут важнее всего, что он мог себе вообразить до сих пор.

Он двинулся к панели, чтобы начать поиск.

Время колдовства

Киту и Кевину, готовым поверить в разные колдовские штучки.

Вступление

Фэнтези намного старше научной фантастики – возможно, оно не менее старо, чем вся беллетристика. Научная фантастика не могла зародиться, пока достижения науки и техники не вошли в повседневную жизнь и авторы не начали рассуждать о возможном направлении этих достижений и об их влиянии на людей, фэнтези же возникло вместе с первыми сказочниками, вскоре после того, как люди начали разговаривать.

Фэнтези рассказывает о ситуациях и событиях, не случающихся в реальной жизни, в то время как ситуации и события научной фантастики, достаточно необычные, могут в принципе быть реальными. В одной из своих работ, «Обозрение мировой научной фантастики», я определил фэнтези как литературу различий, а научную фантастику – как литературу перемен. Фэнтези трактует о сверхъестественном, научная фантастика – о естественных событиях, продленных во времени и пространстве.

Фэнтези не слишком интересовало меня как писателя – фантастическими возможностями науки и техники я увлекался гораздо больше, – но, как читатель, я очень его любил. Стал зачитываться романами Эдгара Райса Берроуза о Тарзане, едва научившись читать, а позже воздал должное его циклам о марсианине Джоне Картере и Пеллюсидаре. В 1939-м, в «Фэймос фэнтастик мистериз», я открыл для себя романтические фантазии Абрахама Меррита, но сам стремился писать только научную фантастику.

Все изменилось, когда Джон Кэмпбелл в том же 1939 году стал издавать в дополнение к «Эстаундинг» новый журнал «Анноун». Там предалагалась совсем другое фэнтези, написанное по образцам научной фантастики, за что его порой называли рациональным. «Машины машинами, вы мне историю дайте», – говорил Кэмпбелл своим научным фантастам. В «Анноун» то же самое требовалось от сверхъестественного. Допустим, что магия существует – как она будет работать в реальности? Если есть лепреконы, как они живут и что делают? На что в самом деле способны призраки? Какую цену, материальную и духовную, нужно заплатить за приобретение волшебного дара?

«Анноун» (позднее «Анноун уорлдз») продержался всего пять лет, с 1939 по 1943 год, из-за нехватки бумаги в военные годы. За его короткую жизнь в нем увидели свет многие произведения, признанные классическими: «Зловещий барьер» Эрика Фрэнка Рассела, «Страх», «Небесная пишущая машинка» и «Рабы сна» Рона Хаббарда, «Магия инкорпорейтед» Роберта Хайнлайна, повести Спрэга де Кампа и Флетчера Прэтта о забавных приключениях Гарольда Ши, роман де Кампа «Да не опустится тьма» и рассказы из сборника «Колеса возможного», «Мрачнее, чем вам кажется» Джека Уильямсона, «Ведьма» Фрица Лейбера и десятки рассказов наподобие «Оно» и «Борговля тутылками» Теодора Старджона.

Мне в 1939-м было всего шестнадцать, поэтому для «Анноун» ничего написать не пришлось, но в 1950-х журналы фэнтези возродились. Лучшим из них был «Бейонд», издаваемый Горацием Голдом в дополнение к научно-фантастическому «Гэлакси», созданному им на три года раньше. «Бейонд» разрабатывал ту же нишу рационализированного фэнтези, которую учредил «Анноун» и для которой писал рассказы сам Голд. Этот журнал дал мне возможность расширить свой диапазон и попробовать себя в другом жанре.

Первый рассказ данного сборника вполне мог бы выйти в «Бейонд», однако был опубликован в «Гэлакси» под названием «Где бы ты ни был». Я только что ушел с места младшего редактора в «Вестерн Принтинг энд Литографинг Компани», работавшей в Расине, штат Висконсин (в то время там издавалась в бумажной обложке серия комиксов «Делл»), узнав, что четыре моих рассказа пойдут в печать. Мой агент Фред Пол сообщил мне об этом, когда я присутствовал на своем первом писательском съезде (Всемирный съезд научных фантастов, Чикаго, 1952). Один из этих рассказов взял «Эстаундинг», другой «Гэлакси». Я решил съездить в Нью-Йорк и поговорить с издателями.

Гораций Голд предложил мне должность редактора-ассистента (я отказался, зная, что жена не захочет ехать в Нью-Йорк с трехлетним сынишкой), а Джон Кэмпбелл подкинул идею для нового рассказа. Тот же сюжет он предлагал многим авторам, говоря, что в итоге получит дюжину совершенно разных историй. Он сказал, что Британское парапсихологическое общество пришло к выводу, что полтергейст почти всегда происходит при наличии подростка с психическими проблемами. По дороге домой я обдумал эту идею. Что будет, если какой-нибудь психолог встретит такого подростка и усугубит ее (именно «ее») психические проблемы?

Рассказ я написал за несколько недель и без всяких усилий, в отличие от многих других, дал ему название «Счастлива будь, невеста» и отправил Фреду Полу с просьбой переслать Джону Кэмпбеллу. Но Голду для будущего номера как раз не хватало новеллы такого объема, и рассказ достался ему. Альгис Будрис, ставший редактором-ассистентом «Гэлакси» вместо меня, позже сказал мне, что Голд охотнее бы напечатал рассказ в «Бейонд», но «Гэлакси» нуждался в нем больше. Голд попросил Будриса добавить примерно пять тысяч слов, чтобы приспособить «Невесту» для научно-фантастического журнала, и тот сделал это так умело, что никаких посторонних вставок я после найти не мог. Рассказ вышел в майском номере 1953 года под измененным названием (Голд любил это делать, притом мое, как он объяснил, сразу давало понять, что будет в конце). «Где бы ты ни был» мне никогда не нравилось (сослагательные наклонения и частицы плохо запоминаются), поэтому в этом сборнике рассказ назывался «Ведьма поневоле».

«Рожденная из пены» родилась из рисунка замечательного карикатуриста Вирджила Патча, подписывавшего свои работы инициалами «ВИП». На этой картинке бармен наливает в кружку пиво, пена на котором образует женскую головку и бюст, а подпись примерно такая: «Его шапки в голову ударяют». Я порылся в «Золотой ветви» Фрэзера[23] на предмет хмельных напитков и связанных с ними обрядов, провел денек на местной пивоварне «Блатц» и написал «Рожденная из пены». Голд без колебаний взял его в «Бейонд», не меняя на сей раз названия, и рассказ вышел в сентябрьском номере 1954 года.

История «Магического синуса» еще занимательнее. Идея посетила меня при виде доски объявлений в вестибюле отеля «Мюльбах» в Канзас-Сити. Будь у волшебников съезды, подумал я, о них объявлялось бы теми же съемными белыми буквами и с теми же ошибками, без которых дело никогда не обходится. Те же именные таблички с дурацкими комментариями, печатные программки, скучные доклады. Почитав Фрэзера и других видных авторов, я подумал: может, чары не всегда работают потому, что их формулы так и не были выведены. Математику, как я узнал, изобрели как раз для того, чтобы положить им предел – но что, если бы кто-то изобрел волшебную математику?

Я хотел сделать из этого романтическую комедию вроде «Ведьмы поневоле», «Рожденной из пены» и моей любимой «Ночной жизни богов» Торна Смита. Когда я послал рассказ Голду под названием «Колдунья-красота» (это, кажется, из Шекспира цитата: «…растает верность /В крови от чар колдуньи-красоты»[24]), он с ходу его отверг. Фред Пол перенаправил рассказ Флетчеру Прэтту: тот как раз запускал новый фэнтези-журнал, но платил за слово один цент, а не три. Прэтт рассказ принял, попросив переписать одну из начальных сцен, но тут Голд срочно затребовал «Колдунью» обратно: на этот раз подходящего объема новелла понадобилась «Бейонд». Рассказ вышел в мае 1954 года под названием «Магический синус». Дональд У. Лоулер в библиографическом альманахе Тимна и Эшли «Журналы НФ, фэнтези и ужасов» отозвался о нем как об одном из лучших в коллекции «Бейонд», а позже рассказ вошел в «Энциклопедию фэнтези». Для этого сборника я переименовал его в «Практическую магию» и затем, под тем же названием, переделал в роман для издательства «Скрибнер». К тому времени бестселлерами сделались «Изгоняющий дьявола» и «Ребенок Розмари». Я вставил в свой роман пародию на них, но этого никто не заметил.

Джеймс Ганн

Где бы ты ни был

Понаблюдав некоторое время, как убегает колесо по дороге, Мэтт очнулся от столбняка и погнался за ним.

– Стой! Стой, черт тебя задери!

Колесо с прямо-таки садистским весельем подскочило высоко в воздух и покатилось еще быстрей. Пробежав по жаре еще ярдов сто, Мэтт наконец догнал его и своротил набок. Колесо лежало, крутясь, как перевернутая на спину черепаха. По шее у Мэтта струился пот.

Вблизи словно серебряные колокольчики зазвенели. Смеется кто-то? Лес, редкий у вершин хребта Озарк, постепенно густел, спускаясь к голубому, манящему прохладой горному озеру, но здесь Мэтт не видел никого, кроме какой-то девчонки, бредущей по пыльной дороге с низко опущенной головой – не похоже, чтобы смеялась она.

Пожав плечами, он вытер лоб рукавом. Солнце Южного Миссури в конце июня припекает слишком сильно для какой бы то ни было работы – зря он, кажется, приехал сюда.

Воздух мерцал от зноя, красная пыль медленно оседала. Мэтт покатил колесо обратно к старому зеленому «Форду». Оно не сопротивлялось и как будто раскаивалось, что попыталось сбежать, однако перемазался Мэтт порядочно.

Прокол случился на одном из немногих ровных участков, но колесо мчалось как с крутой горки.

И надо же такому стрястись на этом коровьем проселке, в двадцати пяти милях от хижины. Нет бы на шоссе, где можно дотащиться до сервиса. Бегство колеса достойно замыкало серию мелких досадных случайностей, оставивших болезненные следы на голенях и костяшках Мэтта.

Ну что ж, он сам стремился к уединению, потому и согласился, когда Гай предложил ему свою охотничью хижину. Идеально, казалось бы, для написания книги… именно что «казалось». Похоже, здесь уйму времени придется потратить на элементарные бытовые проблемы.

Мэтт осторожно уложил колесо позади машины, достал из багажника запаску, надел ее на левую заднюю ось, прикрутил и вздохнул – на этот раз с облегчением.

Дзынннь! Кланг!

Мэтт посмотрел вниз. Из колпака, дюймах в двух от его ноги, только что выпала последняя гайка.

Его ругань, долгая и подробная, включала в себя непристойные действия с неодушевленными предметами.

Есть в машинах нечто кардинально чуждое человеку. Сначала они прикидываются покорными рабами, а потом, в один прекрасный момент, восстают против своих хозяев.

Хотя, возможно, все дело в самом человеке. У одних все идет через пень-колоду: бутерброды падают маслом вниз, полки валятся, мячи для гольфа улетают в лесную чащу, другим же вещи служат безропотно. Чем объяснить этот мистический союз – удачей, мастерством, опытом? Мэтт подозревал нечто более сознательное и даже зловещее.

Взять хоть его катастрофические занятия химией. Чуть экзамен не завалил, хотя делал все как положено: выделил, профильтровал, растворил, снова выделил. Профессор – как же его звали, Уодсуорт? – прочел результаты, нахмурился и спросил:

– А окиси вы там, случайно, не обнаружили?

– Окиси? – растерялся Мэтт. – Нет там никакой окиси.

После простейшего опыта окись, конечно, нашлась.

Вспомним также стычки с фрезерным станком и с рейсфедером, который отказывался провести прямую линию, хоть убей. Решив, что с такими руками инженера из него не получится, Мэтт перенес свои интересы в менее материальную область и теперь сомневался, правильно ли он поступил.

Что на этот раз? Кобольды, зловредные духи? Может выйти хорошая статья для «Джорнэл оф»…

Смех, точно смех. Та девчонка подошла совсем близко и хихикала почем зря. Лет тринадцати, не выше пяти футов росточком, в выцветшем, бесформенном синем платье, с грязными босыми ногами и длинными, мышиного цвета косами. Совсем дурнушка, если бы не большие голубые глаза.

– Что смешного? – прорычал Мэтт.

– Вы б лучше на лошадь сели.

– Эта шутка только что дошла до ваших краев?

Мэтт, злой как черт, собрал гайки. За одной, конечно, пришлось лезть под машину.

– Чего ты тут стоишь? – рявкнул он.

– Так просто.

Ну что с ней такой поделаешь. Мэтт снова затянул гайки. Потная шея свербела, но чесаться при девчонке он не хотел.

– Шла бы ты домой, – сказал он, вставая.

– Нельзя мне.

– Что значит – нельзя? – Мэтт убрал домкрат.

– Я сбежала. – Голубые глаза увлажнились, одинокая слеза прочертила дорожку на грязной щеке.

Мэтт, не позволяя себе расчувствоваться, закинул в багажник спущенное колесо, захлопнул крышку. Солнце уже снижалось, а двадцать пять миль на этой богом забытой дороге займут добрый час.

Он сел за руль, запустил двигатель, оглянулся на понурую маленькую фигурку и отпустил сцепление.

– Мистер! Эй, мистер!

Он затормозил и высунулся в окно.

– Что еще?

– Домкрат забыли.

Мэтт, сдав назад, молча вышел, уложил в багажник домкрат, спросил:

– И куда же ты теперь?

– Никуда.

– Что значит – никуда? Родственники у тебя есть? – Она печально потрясла головой. – А друзья? – Тот же ответ. – Значит, возвращайся домой!

Мэтт захлопнул дверцу. Не его это дело. Проголодается – вернется как миленькая. Он включил вторую скорость. А нет, так кто-нибудь ее подберет. Он, в конце концов, не благотворительная организация.

Он опять сдал назад и сказал:

– Залезай.

Девчонка, подскакивая на ухабах, пищала в полном восторге.

– Осторожно, не урони. – На сиденье между ними лежала стопка картонных папок. – Я, между прочим, год над этим работал. – Мэтт переложил их назад, на пишущую машинку, воткнутую между двадцатифунтовым мешком муки и коробкой с яйцами.

– Целый год?

– Да. Это заметки для книги.

– Так вы книжки пишете?

– Это будет научный труд. По психологии. Если точнее, о полтергейсте.

– Чего это – пол-тер-гейст?

– Немецкое слово. «Полтер» значит «шумный», «гейст» – дух. Шумный дух.

– А, про духов, значит, – со знающим видом сказала она.

– Это просто суеверие, – нетерпеливо пояснил Мэтт. – Люди приписывают духам то, чему не могут найти научного объяснения. Нет никаких духов, которые переворачивают столы, стучат или швыряют предметы. Все это можно объяснить вполне естественным образом. Но ты, наверно, не любишь читать?

– Нет, люблю.

– Ну уж точно не научные книжки.

– Всякие. Про полтергейстов особенно.

Мэтт почему-то ощутил раздражение.

– А где ты живешь?

Она замерла, перестав подпрыгивать.

– Я домой не пойду.

– Почему это? Только не говори опять, что сбежала, – гнусаво передразнил он.

– Па опять с меня шкуру спустит.

– Он тебя бьет?

– Угу, все больше ремнем. Вот, глядите. – Она задрала юбку и засучила штанишки, сшитые, похоже, из мешковины.

Мэтт взглянул и тут же отвел глаза. Бедро с большим темным кровоподтеком было слишком округлым для тринадцатилетней. Он где-то читал, что девочки в этих горах взрослеют раньше обычного.

– За что он тебя так?

– Да просто злится.

– Ну какая-то причина ведь должна быть.

– Когда пьяный, бьет, потому что выпил, а когда трезвый – потому что не выпил еще. Вот так вот.

– Но говорит-то он что?

– Не могу повторить, – потупилась девочка.

– Хорошо, но чего он от тебя хочет?

– А-а! – Она поразмыслила. – Чтобы я замуж вышла. Нашла себе парня, который переедет к нам и будет работать. От девчонок, говорит, проку нет, зря только хлеб едят.

– По-моему, ты еще мала для замужества.

– Мне шестнадцать, – сообщила она, посмотрев на него краем глаза. – У сверстниц моих по ребятенку уже, а то и по два.

Шестнадцать! Не может быть. Это ее платье, впрочем, скрывает многое… не забудем и про бедро.

– Замуж, замуж! – проворчала она. – Как будто я сама не хочу. Я не виновата, что парни от меня бегают.

– С чего бы это? – саркастически ввернул Мэтт.

– Вы такой милый, – улыбнулась она. Она становилась почти хорошенькой, когда улыбалась, – с поправкой на местность.

– Нет, правда: почему они бегают?

– Из-за па тоже, кому охота с ним в одном доме жить. А так я, наверно, невезучая просто. Почти год с одним гуляла, а он ногу сломал. Другой упал в озеро и чуть не утоп. И все, главное дело, меня винят! Ну поругались мы, и чего?

– Тебя, говоришь?

Она энергично кивнула.

– Которые подобрее говорят, что я приношу несчастье, а другие и вовсе невесть чего выдумывают. Вот парни больше и не ходят ко мне. Я, говорят, раньше на пуме женюсь. А вы женаты, мистер?..

– Райт, Мэтью Райт. Нет, не женат.

– Райт, – протянула она. – Эбигейл Райт. А что, красиво.

– Эбигейл Райт?

– А я чего, так сказала? Смешно… Вообще-то я Дженкинс.

Мэтт сглотнул и сказал твердо:

– Я отвезу тебя домой. Говори, как проехать, или вылезай прямо здесь.

– Так ведь па…

– Куда ты, собственно, собралась со мной ехать?

– К вам, куда же еще.

– Это неприлично.

– Да? Почему?

Мэтт мрачно притормозил.

– Ладно, – покорилась она с видом христианки, идущей к львам на арену. – На следующем перекрестке направо.

Куры, квохча, разбежались, свиньи в хлеву за домом подняли визг. Домик из двух комнат с косой верандой если и был знаком с краской, то шапочно и очень давно.

В шатком кресле на веранде покачивался крупный чернявый мужчина с буйной шевелюрой и густой бородой.

– Па, – шепотом пояснила Эбигейл.

Мужчина продолжал покачиваться как ни в чем не бывало. Ему что, каждый день дочь обратно привозят? Может, и так.

– Все, приехали, – нервно объявил Мэтт.

– Не могу я выйти, он на меня сразу накинется. Вы с ним поговорите сначала, спросите, зол он на меня или как.

– Ну уж нет, – сказал Мэтт, посмотрев еще раз на молчаливого папу. – Я свой долг выполнил, привез тебя, а теперь до свидания. Не сказать, чтобы рад был с тобой познакомиться.

– Вы такой хороший, такой красивый. Не хочу говорить папе, что вы мной попользовались. Он просто жуть какой, когда обозлится.

Мэтт после долгой паузы вылез, подошел к веранде, занес ногу на ступеньку.

– Я тут вашу дочь на дороге встретил…

Качалка не останавливалась.

– Она убежала, – добавил Мэтт.

Дженкинс молчал. Выражение верхней, не закрытой волосами части его лица при ближайшем рассмотрении сильно не понравилось Мэтту.

– Я привез ее обратно домой.

То же качание, и то же молчание. Мэтт, быстро вернувшись к машине, достал из бардачка пинту бурбона.

– Напомни мне больше с тобой не встречаться, – сказал он Эбигейл и спросил ее отца: – Выпить хотите?

Одна ручища прижала бутылку к нагруднику выцветшего комбинезона, другая открутила колпачок. Бутылка запрокинулась к некрашеному потолку, нырнула в нечесаные баки, забулькала и вернулась ополовиненная.

– Слабовато, – сказал Дженкинс, однако бутылку не отдал.

– Я привез домой вашу дочку, – повторил Мэтт.

– Зачем?

– Больше ей идти было некуда. Она, как-никак, здесь живет.

– Она сама отсюда сбежала.

– Да, я знаю. Девчонки этого возраста кого угодно довести могут. Пообщавшись с вашей, я в чем-то вас понимаю, но она все-таки ваша дочь.

– На этот счет у меня есть сомнения.

Мэтт набрал воздуха и попытался еще раз.

– В семьях приходится уступать друг другу. Даже если дочь выводит вас из себя, бить ее не годится. С точки зрения психологии…

– Бить? – Дженкинс поднялся с качалки, как Нептун из морской пучины. Мэтт был ростом около шести футов, но фермер, даже учитывая высоту веранды, превышал его на несколько дюймов. – Да я ее сроду пальцем не трогал.

Пораженный Мэтт заметил, что Дженкинс дрожит.

– Заходите. – Хозяин показал бутылкой на темный дверной проем. Мэтт нерешительно вошел внутрь. Под ногами что-то хрустело.

Дженкинс зажег керосиновую лампу, и перед Мэттом предстала картина разгрома. На полу битая посуда, стулья разломаны. Стол задрал кверху три ножки, четвертая валялась отдельно.

– Это все она? – пролепетал Мэтт.

– Вы еще вторую комнату не видали. – Голос у Дженкинса тоже дрожал, что при его масштабах прямо-таки пугало.

– Но как? Верней, почему?

– Я не говорил, что это Эб. – Дженкинс мотнул бородищей, и стоящему рядом Мэтту захотелось чихнуть. – Оно само по себе делается, когда ее что расстроит. А она сильно расстроилась, когда ее Дунканов парень бросил. Стулья подскакивали и бились об пол, стул плясал по всей комнате, посуда так и летала. Да вот, гляньте! – Он отвел длинные патлы с затылка и показал большую красную шишку. – Даже думать неохота, что с самим парнем станет. Надо бы поучить девку, так? Надо-то надо, но я скорей суну руку в гнездо к гремучкам.

– Само по себе, говорите?

– Ну да. Что, не верится? Я бы тоже не поверил, кабы сам не видал и не испытал на себе. – Дженкинс потер свою шишку. – Такое и раньше случалось, лет пять-шесть как началось. Стала Эб в возраст входить, оно и…

– Ей же всего шестнадцать.

Дженкинс, посмотрев через дверь на машину, снизил голос до хриплого шепота.

– Какое там, за восемнадцать перевалило. Это она просто выглядит как малявка… вы уж не выдавайте меня.

Единственная уцелевшая тарелка слетела с полки и разбилась у самых ног Дженкинса. Он отскочил и затрясся еще сильнее.

– Вот, видали?

– Упала, – сказал Мэтт. – Бывает.

– Околдовали ее, вот что. – Дженкинс судорожно глотнул из бутылки. – Может, я ей плохим отцом был. Как мать померла, так она и давай чудить. Не сказать, чтобы только к худу: за водой мы давно не ходим, бочка у веранды завсегда полная. Но как заневестилась она да начала из-за ухажеров переживать, жизни не стало вовсе. Люди нас стороной обходят, вещи скачут по всему дому – на стул и то страшно сесть. Мочи уж нет, сынок! – Глаза Дженкинса, к ужасу Мэтта, налились слезами. – Выпить и то больше не с кем, да и в страду никто не поможет. А у меня спина больная, утром иной раз с постели трудно подняться. Слушай, сынок: ты человек городской, ученый и Эб вроде бы приглянулся. Забрал бы ее с собой, а? – Мэтт попятился к двери. – Она знаешь как хорошо готовит, сковородка у ней точно к руке приросла. Я ж не прошу тебя жениться, это не обязательно.

Мэтт продолжал пятиться, мотая головой что есть силы.

– Вы с ума сошли. Не могу же я увести девушку просто так. – Он уже собрался улепетнуть, но тяжелая рука удержала его на месте.

– В наших краях всякий, кто провел больше двадцати минут наедине с девушкой, обязан на ней жениться. Тебя я, поскольку ты приезжий, не заставляю, но Эб ведь сама от меня ушла, и незачем было обратно ее везти. Знаешь, сколько ест эта девка? Больше меня.

Мэтт достал из бумажника двадцать долларов.

– Вот, держите. Это немного скрасит вам жизнь.

Дженкинс потянулся было к деньгам и отдернул руку.

– Не. Ты ее привез, ты и увези.

Мэтт, содрогнувшись, добавил еще одну двадцатидолларовую бумажку.

Дженкинс, обильно потея, зажал банкноты в ладони.

– Ладно, уговорил.

Мэтт, точно вырвавшись из сумасшедшего дома, рванул дверь машины.

– Вылезай, все в порядке.

– А как же па?

– С этих пор он будет для тебя нежным отцом. До свидания.

Эбигейл вышла и зашагала к веранде. Дженкинс съежился и как-то сразу уменьшился.

– Мерзкий, грязный старикан, – сказала она, проходя в дом. Он хотел опять глотнуть из бутылки, но та загадочным образом опрокинулась над его головой и вылила весь бурбон ему на макушку.

Дженкинс, став еще больше похож на Нептуна, устремил скорбный взгляд на Мэтта. Тот поскорей развернулся и выехал со двора. Оптический обман, несомненно. Не может бутылка висеть в воздухе без всякой поддержки.

Гай дал ему подробные указания, как найти хижину, но Мэтт колесил по горам уже два часа и зверски проголодался.

На четвертом заходе ему вроде бы попался подходящий под описание домик, только там, судя по свету в окнах, уже кто-то жил. Мэтт подъехал к нему по крутой аллее, надеясь хотя бы дорогу узнать.

У двери его встретил запах поджаренного бекона. Мэтт постучался, глотая слюнки. Вдруг и поужинать пригласят?

Дверь открылась.

– Чего вы так долго?

– Нет… – заморгал он. Прямо как в старом водевиле, где пьяный раз за разом стучится в один и тот же гостиничный номер и под конец жалобно спрашивает: «Вы что тут, все номера занимаете?» – Что ты здесь делаешь? Как ты…

Эбигейл втащила его через порог. Чистота, все сияет, обе нижние койки аккуратно заправлены, на столе два прибора.

– Па передумал, – объяснила она.

– Это нечестно. Я ему дал…

– Вот, держите. – Она достала из кармана две скомканные двадцатки, добавив к ним доллар и тридцать семь центов мелочью. – Па прислал бы больше, да нету. Он харчами добавил.

Мэтт тяжело опустился на стул.

– Я не говорил тебе, где эта хижина. Я сам не знал, где. Как же ты…

– Я это умею – места находить и вещи потерянные. Как кошка.

– Но как ты сюда добралась?

– Приехала. – Мэтт невольно покосился на стоящую у стенки метлу. – Па мула мне дал. Я его отпустила, он домой сам вернется.

– Нельзя тебе оставаться здесь. Это попросту невозможно!

– Тише, мистер Райт. Ма всегда говорила, что не стоит ничего решать на пустой желудок. У меня ужин готов – оголодали уже, небось.

– Решать тут нечего, – огрызнулся Мэтт, глядя, как она ставит на стол поджаренные ломти бекона под сливочным соусом, кукурузные початки, пышные бисквиты, масло, домашний джем, ароматный кофе. Разрумянившись от плиты, она стала почти красавицей. – В рот ничего не возьму, – сказал он.

– Чепуха, – отозвалась она, наполняя его тарелку.

Бекон таял во рту. Мэтт начал есть и убедился, что все здесь, впервые на его памяти, приготовлено точно так, как он любит.

Сытый и довольный, он откачнулся назад, закурил сигарету.

– Будь время, испекла бы вам персиковый пирог, – сказала Эбигейл, наливая ему третью чашку кофе. – Он у меня хорошо выходит.

Мэтт лениво кивнул. Неплохое возмещение за…

– Нет! – Стул хлопнулся на все четыре ножки. – Не пойдет. Нельзя тебе здесь оставаться. Что скажут люди?

– Да кому какое дело. Па вон все равно. И потом, я могу сказать, что мы поженились.

– Не надо, – прохрипел Мэтт. – Пожалуйста.

– Позвольте мне остаться у вас, мистер Райт. Я стряпать буду и все такое. Никаких хлопот вы от меня не увидите, честное слово.

– Слушай, Эбби. – Он взял ее за руку, на удивление мягкую. Она скромно потупилась. – Ты славная девушка и готовишь лучше всех, кого я знаю. Со временем станешь кому-нибудь хорошей женой – зачем тебе губить свое доброе имя, живя здесь с одиноким мужчиной? Ты должна немедленно вернуться к отцу.

Она будто помертвела и прошептала чуть слышно:

– Хорошо, будь по-вашему.

Мэтт, опьяненный внезапным успехом, открыл перед ней дверь, усадил в машину, сел сам. Эбигейл забилась в уголок и на него не смотрела. Ему стало стыдно, как будто он ударил ребенка. Бедняжка, подумал он – и приказал себе не валять дурака.

Он нажал на стартер, но машина не заводилась: мотор работал на холостых оборотах.

Он покосился на Эбигейл. Да нет же, что за нелепость. Она не выходила из дому после его приезда. Он стал настоящим параноиком, когда ее встретил, – нельзя же все сваливать на несчастную деревенскую девушку. И хватит жать на кнопку, так и аккумулятор посадить можно.

– Ладно, не выставлять же тебя на ночь глядя. Переночуешь один раз здесь.

Они молча вернулись в дом и занавесили нижние койки, прикрепив одеяла к верхним. В процессе Мэтт ощущал ее сладкий женский запах и помимо воли к ней прикасался.

Закончив, Эбби вознамерилась стащить через голову платье.

– Зачем же мы, по-твоему, одеяла вешали? – остановил ее Мэтт. – Раздевайся там, у себя.

Она покорно кивнула и залезла на свою койку. Мэтт, сделав то же самое, разделся, укрылся и вспомнил, что не потушил лампы.

Она, прошлепав по полу, задула их одну за другой. Стало темно и тихо.

– Доброй ночи, мистер Райт, – произнес детский голосок.

– Доброй ночи, Эбби, – ответил Мэтт и твердо добавил: – Но завтра первым делом домой.

С койки напротив донеслось что-то – не то всхлип, не то храп, не то приглушенный смешок.

В кошмарный сон Мэтта, убегающего от невидимого врага, вторгся аромат яичницы с беконом и кофе. Мэтт открыл глаза и жадно потянул носом. На постели играл смягченный занавеской солнечный свет, сон улетучивался.

Откинув занавеску, Мэтт увидел в углу аккуратно сложенные припасы, а на маленьком столике у окна пишущую машинку, драгоценные свои папки и стопку белой бумаги.

Он торопливо оделся и вылез из своего кокона. Эбби накрывала на стол, мурлыкая песенку. Платье на ней было другое, коричневое, совершенно не идущее к ее волосам и цвету лица, но сидящее несколько лучше, чем синее, и показывающее вполне женственную фигуру.

Мэтт попытался представить, как она выглядела бы в нормальной одежде, в нейлоновых чулках и накрашенная, но завтрак быстро убрал из головы все посторонние мысли. Эбби предугадывала его желания на удивление точно: желток сверху, белок как раз в меру плотный. Сначала он подумал, что не съест столько, но потом без труда умял три яйца. Эбби себе поджарила два.

– Ну-с, – вымолвил он, отодвинув тарелку и закурив. Эбби притихла. Куда, однако, спешить, несколько часов разницы не составят. Отвезти ее можно и вечером. – Не поработать ли мне?

Эбби убрала со стола, Мэтт вставил в машинку листок бумаги. Рабочий столик, как раз нужной высоты, стоял под правильным углом к свету. И впрямь идеальные условия для работы.

Мэтт полистал заметки, подавил желание немного пройтись, положил ногу на ногу. Работать решительно не хотелось.

В конце концов он напечатал посередине:

ФЕНОМЕН ПОЛТЕРГЕЙСТА

Правда о так называемых «шумных духах»

Эбби не шумела, наоборот. Она старалась все делать как можно тише, что особенно раздражало.

Мэтт, не вытерпев, оглянулся. Она в полном блаженстве сидела за круглым столом и зашивала дырку в кармане его запасных рабочих штанов.

Прямо как в игре. Ты будешь папой, я мамой. И жили они долго и счастливо. В то же время здесь есть что-то взрослое, что-то сбывшееся. Если бы всех на свете можно было осчастливить столь же легко – и как жаль, что даже простое счастье Эбби продлится недолго.

Точно почувствовав на себе его взгляд, она подняла глаза и вся просияла. Мэтту по-прежнему не писалось.

Веру в сверхъестественное, нерешительно начал он, можно объяснить попыткой первобытного разума обрести некий порядок в хаосе. Отсюда следует, что эта вера слабеет по мере познания естественных законов вселенной.

Нет, не то. Мысль, отраженная в кривом зеркале.

– Кто учинил разгром в вашем доме? – спросил, обернувшись, Мэтт.

– Либби.

– Что за Либби?

– Другая я. Обычно я держу ее взаперти, но когда мне становится грустно, она вырывается, и я не могу с ней сладить.

Боже правый. Шизофрения.

– Откуда ты это взяла? – осторожно спросил Мэтт.

– Моя сестренка-двойняшка родилась мертвой. Ма сказала, я сильнее была и забрала ее жизнь себе. Когда я вела себя плохо, ма всегда говорила, что Либби, мол, никогда бы такого не сделала. Ну я и начала сваливать все на Либби, как что-нибудь натворю. От трепки это не избавляло, но все как-то легче.

Надо же сказать такое ребенку!

– Скоро я и сама поверила, что пакостит Либби, а меня за нее наказывают. Ну и решила спрятать ее поглубже, чтоб она мне не вредила. А как стала я подрастать, – зарделась Эбби, – да начались все эти чудеса, тут Либби и пригодилась.

– Ты ее видишь?

– Нет, конечно. Она ж не взаправдашняя.

– Не настоящая, – машинально поправил Мэтт.

– Ну да. Когда мне плохо, начинаются эти штуки, и я ничего не могу поделать. Вы должны знать, как это бывает… я ее использую, вот.

Не такая уж она сумасшедшая, эта Эбби. Да и не дурочка.

– Ты ее совсем не контролируешь?

– Разве самую чуточку. Вот, скажем, когда вы дали па виски, я обозлилась и подумала, что хорошо бы оно хоть разок вылилось ему на голову, а не внутрь.

– Как насчет колеса и гаек в колпаке?

Серебряные колокольчики зазвенели опять.

– Вы были такой смешной.

Мэтт нахмурился было и тут же расплылся в ухмылке.

– Воображаю себе.

Снова повернувшись к машинке, он осознал, что воспринимает события последних полутора суток как факты, а объяснение Эбби как правдоподобную версию. Верит ли он в самом деле, что Эбби способна двигать предметы по желанию, при посредстве некой таинственной силы? Конечно, нет. Или верит?

Ему вспомнилась бутылка, висящая в воздухе и выливающая содержимое на голову Дженкинса. Тарелка, соскочившая с полки. Вспомнилось, как вывалились гайки из колпака и как укатилось колесо по ровной дороге.

От этого просто так не открестишься. Если явления не укладываются в определенную схему, схема нуждается в пересмотре.

От этой мысли Мэтта бросило в дрожь.

Первобытный человек поклонялся стихиям и неодушевленным предметам: деревьям, камням, рекам, ветрам, дождю. Позже из этого развилась мифология с нимфами, эльфами, Эолом, Посейдоном, кобольдами и полтергейстами.

Сэр Джеймс Фрэзер говорит о взаимоотношениях науки и магии так: человек ассоциирует идеи по их подобию в пространстве и времени. Если ассоциация легитимна, это наука; если нет, это магия, ее незаконная сестра. Но если предположить, что как раз магические ассоциации легитимны, то нелегитимной становится наука. Она меняется местами с магией, и современный мир переворачивается вниз головой.

Мэтт ощутил легкое головокружение.

А что, если первобытный человек был умней нашего? Что, если можно приманить удачу, совершив нужный обряд, и убить врага, проткнув булавкой куклу из воска? Что, если он сможет все это доказать?

Даже Эбби понимает, что у сверхъестественных явлений, этих квадратных колышков, не лезущих в круглые научные дырки, должно быть какое-то объяснение. Все эти объяснения Мэтт знал наизусть: иллюзии, бредовое состояние, гипноз – все, что не требует изменения установленных теорий и, по сути, отрицает само явление. Мэтту вспомнилась «Книга проклятых» Чарльза Форта, этот удивительный сборник явлений, необъяснимых с точки зрения науки и потому ввергнутых в преисподнюю неприемлемых.

Так как же их объяснить? Как объяснить Эбби? Верит ли он, что неодушевленные предметы все-таки обладают душами и Эбби в определенном настроении способна управлять ими? Верит ли в полтергейстов, которыми Эбби командует? В нематериальную манипуляторшу Либби?

Нет места для Эбби в его вселенной. Грош цена его космологии при отсутствии объяснения.

Парапсихолог Рейн из Университета Дьюка называл это словом «телекинез». Попытка внедрить в науку нечто паранормальное – или, вернее, попытка изменить теорию вселенной с целью это паранормальное в нее втиснуть.

Но обозначить что-то псевдонаучным термином не значит дать объяснение.

Хорошо. Возьмем электричество. Чтобы им пользоваться, не нужно ничего объяснять – ты просто совершаешь определенные действия. Понимание – не физическая потребность, скорее психологическая.

Мэтт посмотрел на напечатанное им слово «полтергейст». Зачем попусту тратить время? Он, как-никак, ученый, психолог, а пишет о явлении, которого никогда не видел. Теперь у него появился шанс поставить весь мир на уши или, еще лучше, вновь перевернуть его с головы на ноги.

Эбби, закончив с починкой, смотрела в открытую дверь на летнее небо и улыбнулась, когда Мэтт подошел. Он обвел взглядом комнату.

– Принести вам что-нибудь?

– Вот! – Он вынул из клубка штопальную иглу и воткнул ее в стол. – Заставь ее двигаться.

– Зачем это?

– Посмотреть хочу. Разве этого недостаточно?

– Но мне не хочется. Никогда не хотелось. Оно само получается.

– Так попробуй!

– Нет, мистер Райт, – твердо ответила Эбби. – Мне от этого один вред. Всех ухажеров и папиных друзей распугала. Людям не нравится, когда кто-то такое творит. Не хочу больше.

– Хочешь остаться здесь – делай, что тебе говорят.

– Пожалуйста, мистер Райт, не заставляйте меня. Нехорошо это. Даже когда ничего поделать не можешь, все равно плохо, а делать это нарочно и вовсе грех. Как бы чего страшного не случилось.

Но Мэтт был непреклонен. Эбби прикусила губу и уставилась на иглу, наморщив свой гладкий лобик. Игла торчала недвижно.

– Не можу я, мистер Райт. Не можу, и все тут.

– Почему не можешь?

– Не знаю… – Эбби вспыхнула, машинально разглаживая лежащие на коленях брюки. – Наверно, потому, что я счастлива.

Утренние эксперименты не удовлетворили полуосознанную потребность Мэтта. Он предлагал Эбби самые разные вещи: катушку с нитками, авторучку, десятицентовик, ластик для пишущей машинки, каталожную карточку, сложенный бумажный листок, бутылку (последнюю Мэтт счел гениальным озарением). Но ни один предмет, хоть убей, не сдвинулся с места.

Он даже колесо достал из багажника и прислонил к машине. Пятнадцать минут спустя оно так никуда и не делось.

Мрачный как туча Мэтт достал с полки чашку и поставил на стол.

– Посуду ты вроде хорошо бьешь? Вот и давай.

Измученная Эбби уставилась на чашку и простонала:

– Не можу я.

– «Не могу»! – свирепо поправил Мэтт. – Ума, что ли, не хватает запомнить?

– Не могу… – повторила Эбби. Из голубых глаз хлынули слезы, хрупкие плечики затряслись.

Мэтт не испытал жалости. Неужели все, что он видел, просто иллюзия? Или Эбби действительно нужно быть несчастной, чтобы эксперимент получился?

Что ж, своя логика в этом есть. Дети-невротики играли заметную роль в истории колдовства. На одном из судебных процессов в Англии таких детей будто бы рвало иголками и булавками. Они не могли произнести слов «Господь», «Иисус», «Христос», но легко выговаривали «сатана» или «дьявол». Между серединой пятнадцатого века и серединой шестнадцатого сто тысяч человек приговорили к смерти за колдовство. Сколько из них отправились на дыбу, на костер или в пруд из-за того, что показания против них дали дети? Девочка видела у своей двери женщину. Потом женщина куда-то пропала, и девочка увидела бегущего прочь зайца. Больше никаких улик не понадобилось, и обвиняемой вынесли приговор.

Чем все это объяснить – внушаемостью, жаждой внимания? Исследования Общества психологии, на основе которых Мэтт и собирался написать книгу, также указывают на участие детей или молодых девушек в необъяснимых явлениях – особенно в явлениях полтергейста.

Несчастной так несчастной.

– Собирай вещи, – приказал Мэтт. – Поедешь домой к отцу.

Эбби, застыв, подняла к нему залитое слезами лицо.

– Не поеду я.

– Еще как поедешь.

– Не поеду, и все тут. – Чашка полетела прямо в голову Мэтта. Он инстинктивно заслонился рукой, и чашка прилипла к ладони. Эбби при этом даже пальцем не шевельнула.

– Получилось! – заорал он. – Значит, правда!

– Так мне не надо к па ехать? – робко спросила Эбби.

– Нет, если будешь мне помогать.

– Одного раза вам мало, что ли? Вы ж теперь знаете, что я это могу. Хватит уже, а? У меня прям чувство такое, что будет беда. Ну ладно… как скажете.

– Теперь мне нужно знать, что ты почувствовала, когда чашка полетела ко мне.

– Злость.

– Нет, не то. Что ты почувствовала умственно и физически?

Эбби сосредоточилась, сдвинув брови.

– Господи, мистер Райт. Не мож… не могу я найти такие слова. Как будто мне захотелось бросить в вас что-то, вот я и бросила. Всей собой, не одной рукой.

Мэтт поставил чашку обратно на стол.

– Попытайся почувствовать то же самое.

Эбби собралась и тут же обмякла.

– Не. Не выходит.

– Значит, поедешь к отцу!

Чашка качнулась.

– Вот! Пробуй еще, пока не забыла!

Чашка закружилась на месте.

– Еще!

Чашка поднялась на дюйм и вернулась на стол.

– Это ж просто фокус такой, мистер Райт? На самом деле вы не собираетесь везти меня к па?

– Нет, но ты можешь еще пожалеть об этом. Будешь тренироваться, пока не научишься полностью контролировать эти свои способности.

– Ладно. Только это ужасть как утомительно, когда через силу.

– Ужасно утомительно, – поправил Мэтт.

– Да. Ужасно.

– Теперь попробуй еще раз.

К полудню Эбби научилась поднимать чашку на целый фут.

– Откуда же у нее берется энергия? – пробормотал Мэтт.

– Не знаю, – вздохнула она, – только живот прям подвело с голодухи.

– Я очень проголодалась, – поправил Мэтт.

– Очень. – Эбби пошла к буфету. – Вам сколько сэндвичей сделать, два?

Мэтт рассеянно кивнул и задумчиво сжевал сэндвичи с ветчиной. Эбби действительно на это способна, но полной силы – и полного контроля, предположительно – достигает только когда несчастна.

– Попробуй с горчицей, – предложил он.

Баночка качнулась и легла набок.

– Это я наевшись, – объяснила Эбби, умявшая целых три сэндвича.

Да, это проблема. Мэтт устремил невидящий взгляд на желтую баночку.

Весь день он был очень добр с Эбби. Помогал вытирать тарелки, несмотря на ее протесты, рассказывал про свою учебу в Канзасском университете и про свою книгу.

– Психология пока пребывает в младенческом состоянии. В ней больше от метафизики, чем от науки. Масса теорий на основе недостаточных фактов. Вся беда в том, что предмет психологии – это живые люди. Физики ставят опыты на всем от атомов до атоллов, биологи на животных, медики режут трупы, а на живых людях экспериментировать нельзя – общественное мнение не потерпит. И не бывать психологии настоящей наукой, пока у нее не будет своих лабораторий и таких же безжалостных методов, как у физики.

Эбби так хорошо слушала – он и забыл, что говорит все это деревенской девчонке.

– Расскажите еще про университет, – попросила она. Ее интересовало, что надевают студентки на занятия и на танцы – глаза у нее стали совсем большими и круглыми. – Надо же. А как далеко они позволяют парню зайти, если намерения у него не серьезные?

Мэтт поразмыслил.

– От девушки зависит, я думаю.

– Зачем им вообще учиться, вот чего не пойму.

– Хотят получить образование, как и мужчины.

– А потом они чего делают?

– Некоторые работают.

– А замуж что ж, не выходят?

– Выходят, и очень многие. На последнем курсе, а то и раньше.

– Ясно… идут учиться, чтоб парней подцепить.

– Есть и такое мнение, – хмыкнул Мэтт. – Женихов в университете хоть отбавляй, тысяч десять-одиннадцать.

– Красивые платья и столько парней кругом – чего ж они тянут целых четыре года? Им тогда уж будет за двадцать, нет бы найти кого-то у себя дома.

– Студенты – более завидные женихи. У них есть шанс сделать хорошую карьеру и зарабатывать много денег.

– Да, наверно… только больно уж долго ждать.

– А ты чего бы хотела?

– Замуж выйти, чего ж еще.

– Все равно за кого?

– Ну зачем же. За подходящего.

– Мне кажется, парни должны слетаться к тебе, как пчелы на мед.

– Видать, мой мед глубоко запрятан… и даже с парнем, который про него знает, столковаться не так-то просто.

– Не верю. Здешние парни, по-моему, просто не разбираются в девушках.

Мэтт продолжал отпускать Эбби комплименты, она краснела и таяла. В жизни не пробовал такого кукурузного пудинга, уверял он после ужина – а уж персиковый пирог! (Это была чистая правда.)

Никогда еще Эбби не чувствовала себя такой счастливой. Она порхала, как бабочка, работа так и горела в ее руках.

Мэтт позвал ее посидеть на крыльце. Она чопорно села рядышком, сложив руки на коленях.

Хижина стояла на вершине горы. Большая желтая луна освещала долину, озеро мерцало серебром в темно-зеленой раме, бриз приятно освежал после жаркого дня.

– Красотища, – вздохнула Эбби.

– Да, красиво.

Близость Эбби волновала Мэтта вопреки неказистой внешности, бесформенным платьям, босым ногам и полной необразованности. Даже ее простенькая мечта не казалась ему смешной и отражала извечное предназначение женщины лучше, чем путаные стремления знакомых Мэтту девиц.

Эбби по крайней мере знает, чего хочет, и готова все за это отдать. Будет кому-нибудь хорошей женой, ведь единственная ее цель – сделать мужа счастливым. Она с великой радостью будет стряпать для него, наводить чистоту, рожать ему сильных, здоровых детей. Будет молчать, когда он молчит, не станет мешать, когда он работает, разделит его веселье, со всем пылом ответит на его страсть. И чудеснее всего то, что такая жизнь будет для нее раем.

Мэтт поспешно закурил сигарету и взглянул при свете спички на Эбби. Она безмятежно смотрела в долину.

– А как у вас тут ухаживают? – спросил он.

– Иногда мы гуляем, – мечтательно ответила Эбби, – смотрим по сторонам, разговариваем. Иногда ходим на танцы в школу. Если у парня есть лодка, можно на озеро выйти. Ходим к соседям кукурузу лущить, ездим на церковные пикники. А лучше всего в такую вот лунную ночь сидеть на веранде, взявшись за руки – ну и прочее, если девушка позволяет.

Мэтт взял ее сильную, прохладную руку в свою. Она повернулась к нему, пытливо вглядываясь.

– Нравлюсь я вам хоть чуточку, мистер Райт? Не так чтоб жениться, а просто?

– Ты самая женственная девушка, которую я встречал. (Чистая правда.)

Их тела почти невольно соприкоснулись. Мэтт нашел ее губы, уже не девически бледные, а теплые, мягкие, страстные. Почувствовав робкое касание ее языка, он отпрянул и целомудренно обнял ее за плечи одной рукой. Она прижалась к нему.

– Я б, наверно, была не прочь, если б вы чего-то еще захотели.

– Не понимаю, почему ты не вышла замуж давным-давно.

– Сама виновата, думаю. Ни один парень по-настоящему мне не нравился, и злилась я на них без всякой причины. Потом с ними что-то случалось, ну и перестали парни со мной гулять. Я, наверно, слишком много от них ждала, ну и ладно. Это даже хорошо, что я до сих пор не замужем.

Мэтт ощутил нечто вроде укора совести. Ну и сволочь же ты, Мэтью Райт.

– С ними что-то случалось из-за тебя?

– Так говорят. Будто бы глаз у меня дурной – но с глазами у меня, кажись, все в порядке? – Она взглянула на него. В темной голубизне мерцали капли лунного света.

– В полном, – подтвердил он. – Глаза у тебя красивые. (Чистая правда.)

– При чем тут я, не пойму. Хэнк как-то вечером припоздал, а я ему: что так долго шел, никак нога сломана? На другой день он полез чинить крышу, упал и правда ногу сломал. Неосторожный был просто. А Джин до того был горячий, что я сказала: поплавай, мол, в озере, охладись малость. А что он правда в воду свалился, так у рыбаков это дело обычное.

– Да, пожалуй. – Мэтта пробрала дрожь.

– Озябли, мистер Райт? Давайте за пиджаком схожу.

– Не надо, все равно спать пора. Ты иди первая, а завтра мы с тобой в Спрингфилд за покупками съездим.

– Правда, мистер Райт? – Эбби вскочила, глаза у нее сияли. – Сроду в Спрингфилде не была.

– Ну вот и побываешь. Иди ложись.

Она убежала чуть не вприпрыжку, а Мэтт задержался, размышляя над тем, что приключилось с разочаровавшими Эбби парнями. Сигарета дрожала в его руке.

Мэтт знал уже четырех Эбби: девочку с косичками, угрюмо бредущую по пыльной дороге и весело подскакивающую на сиденье машины; счастливую стряпуху, румяную от плиты; несчастное вместилище таинственной и зловещей силы; страстную женщину в лунном свете. Которая же из них настоящая?

Наутро он познакомился с пятой. Лицо, умытое чисто-начисто, блестело почти как глаза, косы лежали короной. Синее с красным отливом платье, сшитое, насколько в этом смыслил Мэтт, из тафты, имело вырез сзади и спереди и сидело лучше всех предыдущих. Сбоку на нем торчала искусственная роза, ноги были обуты в черные кожаные сандалии.

Господи! Ее лучший воскресный наряд! И с этим-то ему предстоит разгуливать по улицам Спрингфилда. Мэтт подавил желание оторвать кошмарную розу.

– Ну что, готова?

– Мы по правде в Спрингфилд поедем?

– Если машина заведется.

– Да куда она денется!

М-да. Призадумаешься тут.

После сытного завтрака, в который на этот раз входила и жареная картошка, машина завелась с ходу.

До города было миль пятьдесят, все больше по ухабистым проселкам. Мэтт молчал, с содроганием поглядывая на Эбби, она при всем волнении сидела смирно и наслаждалась поездкой, особенно когда они свернули на шоссе 65.

На городские дома она глазела так, точно они выросли по волшебству именно для нее. Потом стала разглядывать прохожих, особенно женщин, и вдруг затихла совсем.

– Что с тобой? – спросил Мэтт.

– Я, наверно, ужасно выгляжу, да? Стыдно вам будет со мной, я уж лучше в машине останусь.

– Чепуха, – решительно сказал Мэтт. Вот ведь чертовка, все понимает. Либо она необычайно проницательна, либо – что? – Ты мне нужна, надо будет примерить кое-что из одежды.

– Ой! Хотите мне что-то купить, мистер Райт?

Мэтт остановился перед самым большим в городе универмагом и помог Эбби выйти. Выражение, с которым она на него смотрела, ему не хотелось анализировать. Она крепко держалась за его руку, и он слышал, как колотится ее сердце.

– Нам на второй этаж, – сказал он, сверившись с указателем.

– А можно сперва тут походить немножко?

– Да, если хочешь.

Пройдя через весь магазин, они чудесным образом вышли к хозяйственному отделу. Эбби замерла на пороге, как завороженная глядя на кастрюли, сковородки, ножи и взбивалки. К плитам и электроприборам она отнеслась равнодушно, но посуду, тихо воркуя, перетрогала всю. Мэтту пришлось увести ее силой.

У самой лестницы он заметил, что она прижимает к груди маленькую сковородку из алюминия с медью.

– Где ты это взяла?

– Да там. Ничего, у них таких много, небось не хватятся.

– Но это же кража! – простонал Мэтт.

– Никакая не кража. Там много, а я немножко взяла.

– Надо ее вернуть. – Мэтт взялся за сковородку, но Эбби в нее вцепилась двумя руками.

– Не забирайте, пожалуйста!

Он нервно оглянулся по сторонам – на них, кажется, никто не смотрел.

– Хорошо, только тихо! Стой здесь и молчи. – Мэтт вернулся в хозтовары и спросил продавца: – Сколько у вас эти сковородки стоят?

– Двадцать четыре пятьдесят, сэр. Вам завернуть?

– Ого!

– Есть дешевле, из одного алюминия.

– Нет-нет. – Мэтт достал бумажник. – Дайте мне чек и пакет.

Продавец снял с крючка сковородку.

– Не нужно. Только чек и пакет.

– Но, сэр…

– Не спорьте. Сделайте, как я прошу.

Продавец выбил чек, бросил его в пакет и растерянно вручил Мэтту.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Надеюсь, что нет. – Мэтт заторопился обратно, чувствуя спиной недоумевающий взгляд.

Эбби ждала там, где он ее оставил.

– Клади сюда свою сковородку.

– Это вы умно придумали!

– Да уж. – Он схватил ее за локоть и потащил наверх.

– Не знала, что на свете есть столько платьев, – прошептала она, раглядывая вешалки.

Мэтт отвел в сторону подошедшую к ним продавщицу.

– Я попрошу вас свести эту девушку в салон красоты и сделать все, что положено. Стрижка – только без перманента, – шампунь, лицо, брови, макияж. Потом ее надо будет одеть, обуть, белье подобрать и все прочее. Сделаете?

– О таких заказах можно только мечтать, – улыбнулась женщина.

Мэтт, заглянув в бумажник, извлек два дорожных чека по пятьсот долларов – без них у него до конца лета останется всего триста.

– Постарайтесь удержаться в этих пределах, если возможно, – вздохнул он, подписывая их.

– Да, сэр. Это невеста ваша?

– Боже упаси! Племянница. Подарки на день рождения. Ступай с этой женщиной, Эбби, и во всем ее слушайся.

– Да, мистер Райт, – сказала она и ушла с тем же завороженным лицом. Мэтту сделалось тошно.

Время тянулось бесконечно. После книжного с весьма небогатым выбором Мэтт забрел в отдел нижнего белья, о чем тут же и пожалел. Вид у него, вероятно, был не менее глупый, чем у женщины, ненароком зашедшей в бильярдную. Набравшись храбрости, он подошел к прилавку.

– Чем могу вам помочь, сэр? – весело спросила девушка-продавщица.

– Хочу купить пеньюар, – не глядя ей в глаза, сказал Мэтт.

– Какого размера?

Мэтт начал было показывать и тут же опустил руки.

– Рост примерно пять футов. Стройная.

– Желаете какой-то определенный цвет?

– Черный, – просипел он.

Девушка выложила на прилавок нечто черное, прозрачное и все в кружевах.

– Девяносто девять девяносто восемь.

– Очень уж… черно, – сказал Мэтт.

– Могу предложить другие модели.

– Не надо, заверните эту. – Мэтт расплатился и вышел весь в поту, со свертком под мышкой. После ухода Эбби прошел целый час. Он уложил покупку на заднем сиденье, бросил еще никель в парковочный счетчик. Опять прогулялся по универмагу, купил себе сигареты.

Два часа. Мэтт снова подкормил счетчик и посидел на красном кожаном кресле в отделе мебели, делая вид, что хочет его купить.

Три часа. Опять счетчик, и поесть бы неплохо. Мэтт вернулся на то же кресло, чтобы следить за лестницей.

Женщины сновали туда-сюда, но Эбби среди них не было. Что, если ее поймали при попытке стащить что-то еще? Он старался не смотреть наверх, помня, что котелок, на который смотришь, не закипает. Никогда больше он не пойдет с женщиной за покупками. Куда она, к черту, делась?

– Мистер Райт… – произнес тихий дрожащий голос.

Рядом стояла сногсшибательная блондинка. Короткие, подогнутые на концах волосы обрамляли красивое лицо, простое черное платье с низким вырезом облегало восхитительную фигуру. Образ довершали длинные стройные ноги в тонких чулках и черных туфельках с высоченными каблуками.

– Боже, Эбби! Что они с тобой сделали?

– Вам не нравится? – погрустнела она.

– Нет, все чудесно, но зачем было красить волосы?

– Это просто ополаскиватель – так сказала та женщина, – заулыбалась Эбби. – Говорит, это мой натуральный цвет, только голову надо почаще мыть – и не хозяйственным мылом. Сколько же всего девушке надо делать с лицом, а я и не знала. Век живи, век учись.

Мэтт тупо смотрел на щебечущую Эбби. И с этой-то девушкой он ночевал в одной хижине? Это она готовила ему еду и штопала дырки в его карманах? Это ее он держал в объятиях и слышал, как она говорит: «Я б, наверно, была не прочь, если б вы чего-то еще захотели»?

Вряд ли он сможет вести себя с ней так, как раньше. Он, конечно, ожидал перемены, но не такой разительной. Как уверенно она держится в этом платье, и на шпильках словно всю жизнь ходила. Можно подумать, она родилась красавицей… впрочем, Эбби всегда везло.

– Это сдача, возьмите. – Она достала из маленькой черной сумочки пять долларов и двадцать один цент.

– Вот что могут деньги, – усмехнулся Мэтт, зажав сдачу в руке. – У тебя все есть, что нужно? – Он забрал у нее сверток со старой одеждой и обувью, но пакет со сковородкой Эбби не отдала.

– Это я не стала надевать, неудобно. – Она вытащила за лямку из сумочки прозрачную черную штучку.

– Спрячь. – Мэтт, нервно поглядев по сторонам, защелкнул замок. – Есть хочешь?

– Лошадь бы съела!

Мэтт фыркнул, услышав это из уст прелестной блондинки.

– Я что-то не так сказала? – расстроилась Эбби.

– Нет, все в порядке. – Он повел ее к двери.

– Вы говорите, если что. Я так много всего не знаю.

Самый дорогой в Спрингфилде ресторан имел романтичный интерьер с приглушенным светом, тихой музыкой из динамиков и говорящими вполголоса официантами, но Мэтт его выбрал из-за морепродуктов, которых Эбби ни разу не пробовала.

Он заказал креветочный коктейль и другие закуски, салат рокфор от шефа, шейки омаров с топленым маслом, картофель фри, брокколи с сырным соусом, замороженные эклеры и кофе. Эбби вкушала все с трепетом, словно боясь, как бы сказочные яства не исчезли вдруг со стола.

Мужчины за другими столиками смотрели на нее с восхищением, но она как будто не замечала.

– Это он все настряпал? – спросила она, подразумевая официанта. Мэтт кивнул. – Хорошо готовит, – признала Эбби.

– Попробуй сдвинуть кофейную чашку, – попросил Мэтт.

Она попыталась.

– Не могу, мистер Райт. Изо всех сил стараюсь, и ничего. Я бы все для вас сделала, да вот не выходит.

– Ничего страшного, – улыбнулся он. – Я просто хотел посмотреть, сможешь ли ты.

Следующим номером программы был коктейль-холл с музыкальным автоматом и танцплощадкой. Эбби пригубила заказанный Мэттом напиток, поморщилась и больше не стала пить.

Танцевала она легко и грациозно на своих шпильках. Доставая благодаря им Мэтту до подбородка, она прислонилась головой к его плечу, закрыла глаза. Мэтт тоже на время расслабился, позволив себе после вкусного обеда насладиться танцем с красивой девушкой, но Эбби, похоже, пребывала в каком-то персональном раю, куда пробралась украдкой и боялась вымолвить слово, чтобы чары не рухнули.

По дороге домой она один-единственный раз прервала молчание:

– В городе всегда так живут?

– Только те, у кого много денег.

– И не надо, – кивнула Эбби. – Каждый день так не должно быть.

Подъехав к хижине, Мэтт достал с заднего сиденья свою покупку.

– Что это?

– Разверни.

Она поднесла черные кружева к лунному свету и прошептала, блестя глазами:

– Подождите здесь минуточку, хорошо?

– Ладно. – Мэтт, ненавидя себя, закурил на веранде.

– Заходите, мистер Райт, – вскоре позвала Эбби.

Он открыл дверь и застыл на пороге. Эбби при свете одинокой керосиновой лампы, аккуратно сложив на стуле все новое, просвечивала сквозь пеньюар бело-розовой наготой. Она стояла, потупив глаза, щеки ее пылали.

В следующий миг она легко подбежала к Мэтту, обняла его за шею, крепко поцеловала в губы.

– Как еще девушке отблагодарить мужчину за такой чудесный день? За подарки, за обед и за танцы. Вы были такой милый – не думала я, что со мной такое может случиться. И ничего в этом нет плохого, если кто тебе по-настоящему нравится, вот как вы. Я рада, что вы из меня красавицу сделали. Если я смогу сделать вас счастливым хоть ненадолго…

Мэтт с гнетущим чувством снял ее руки со своей шеи.

– Ты не поняла, извини. Произошло досадное недоразумение… не знаю, простишь ли ты. Все эти вещи, и пеньюар тоже, предназначены для другой девушки, для моей невесты. Размер у вас одинаковый, вот я и подумал…

Больше говорить ничего не понадобилось. Эбби съежилась, как маленькая девочка, получившая в момент наивысшей радости пощечину от того, кому доверяла.

– Ничего, – пролепетала она. – Спасибо, что дали поверить, будто это все для меня. Никогда этот день не забуду.

Она ушла на свою занавешенную койку и прорыдала всю ночь. Мэтт тоже не спал, хотя плакала она тихо и ему приходилось напрягаться, чтобы услышать.

С завтраком произошло что-то непонятное – все будто бы то же самое, а вкус не тот. Мэтт жевал машинально, избегая смотреть на Эбби. Это было нетрудно: она как будто стала еще меньше и не поднимала глаз от стола. Платье на ней было старое, бумазейное, косметику она отмыла с лица, даже белокурые волосы словно померкли.

Мэтт, несколько раз открыв рот, откашлялся и спросил:

– А где твоя новая сковородка?

Она впервые взглянула на него затуманенными глазами.

– Убрала. Отдать вам?

– Нет, я просто так спросил.

Молчание снова опустилось на них, как мокрое одеяло. Пока Эбби убирала со стола и мыла посуду, Мэтт без передышки курил.

– Хотите, чтобы я снова вещи двигала? – спросила она, закончив. – Сегодня хорошо должно получиться.

Мэтт впервые заметил, что все новые покупки завернуты и сложены в угол.

– Откуда ты знаешь, что я хочу этого?

– Просто чувствую.

– Но ты не против?

– Нет, с чего бы. – Она села на стул. – Вот, глядите.

Стол между ними взлетел, покружился, постоял на одной ножке и грохнулся набок.

– Что ощущаешь? Можешь ли контролировать свою силу? Целенаправленно действовала или случайно?

– Я вроде как рукой его двигала, но не знала, что дальше сделаю.

– Поставь его снова, как было. – Стол дернулся. – Не спеши, понемножку. Да, вот так, подержи его в воздухе, а потом опусти. – Стол, легко как перышко, встал на пол всеми четырьмя ножками. – Запомни свои ощущения и подними его вот досюда…

Через час Эбби научилась по желанию поднимать стол на дюйм или запускать, как ракету, под потолок. Заставляла его балансировать на одной ножке и крутиться волчком.

Расстояние, по-видимому, значения не имело. Она могла проделывать это из любой точки комнаты, снаружи и даже с нескольких сотен ярдов, пройденных по дороге.

– Откуда ты знаешь, где сейчас стол и в каком положении он находится? – допытывался Мэтт.

– Чувствую, – пожимала плечами Эбби.

– Как именно? Видишь ты его? Ощущаешь? Если бы мы могли вычленить это чувство…

– Вижу и ощущаю, но не только. Голова что-то болит, мистер Райт, мне бы прилечь.

Она легла, повернувшись к стене, но Мэтт знал, что она не спит. Ланч она готовить не стала; он открыл банку с супом и предложил ей.

– Нет, мистер Райт, спасибо. Я не голодная.

– Не голодна, – поправил он. Она промолчала.

Вечером Эбби сползла с койки и приготовила ужин, но почти ничего не ела. Помыла посуду, опять легла и занавесилась одеялом.

Утром ее аппетит не улучшился и вид был усталый, как будто она совсем не спала. Мэтт, решив не обращать на это внимания, возобновил опыты.

Через несколько минут Эбби стала управлять столом лучше прежнего.

– Давай определим источник, – сказал Мэтт. – Заставь его двигаться одной головой, мысленно.

Через полчаса он записал следующее:

Только сознание – отр.

Только физические усилия – отр.

Только эмоции – отр.

Все это было очень неопределенно. Требовались дни и месяцы опытов, чтобы мозг научился действовать без симпатического напряжения мышц, а тело – отключать сознание и эмоции. Мэтт, однако, был уверен, что для телекинеза нужны все три фактора плюс еще что-то, чего Эбби описать не умела. Если одно из трех, сознательно или бессознательно, переставало работать, Эбби и хлебной крошки не могла с места сдвинуть.

Два фактора поддавались контролю, третий являлся продуктом среды и обстоятельств: нужно, чтобы Эбби была несчастна.

Мэтт увеличил число предметов до двух. Чашка с кофе выполнила, не пролив ни капли, двойное сальто и опустилась на блюдце, взмывшее ей навстречу. Мэтт взял ее, отпил глоток и поставил обратно – блюдце не шелохнулось.

Вскоре обнаружился и предел: Эбби могла управлять одновременно тремя разнородными предметами любого размера, пятью однородными и заставляла плясать в воздухе шесть хлебных шариков. Практика, возможно, могла эти результаты улучшить.

– Как фокусник ты заработала бы целое состояние! – восхищался Мэтт.

– Да? – безразлично проронила она и после полуторачасового сеанса опять легла.

Латентная телекинетическая энергия многое объясняет, размышлял Мэтт. И полтергейст, и более сознательные формы телекинеза: левитацию, индийский фокус с веревкой, всевозможные штучки восточных мистиков.

Остаток дня он составлял таблицу, занося в нее точное время, действия Эбби, вид и приблизительный вес предметов. Получился полный анамнез – за исключением того главного, что он не осмелился изложить на бумаге.

Поглядывая на Эбби, он только теперь начинал понимать, какой громадный потенциал заключен внутри этой хрупкой фигурки. Осознание этого граничило со страхом. Какую же роль в этом деле он отводит себе? Феей-крестной он пробыл недолго. Пигмалион? Пандора, открывающая свой ящик? Скорей уж доктор Франкенштейн, невесело усмехнулся Мэтт.

В этот день Эбби уже не вставала и отказывалась от еды, которую приносил ей Мэтт. Когда она поднялась наутро, он испугался.

И раньше тоненькая, она превратилась в настоящий скелет и постарела лет на двадцать. Тусклые волосы висели безжизненно. Мэтт, уже приготовивший завтрак, уговаривал ее поесть хоть немножко.

– Ни к чему это, – отложив вилку, сказала она.

– Может, ты заболела? Давай съездим к доктору.

– Это никакой доктор не вылечит.

В это утро сквозь Мэтта прошла банка с пекарским порошком. Сначала они перебрасывались ею на разной скорости – Мэтт ее ловил, а Эбби возвращала назад. Потом Эбби пустила ее слишком быстро, и Мэтт, напрягшись в ожидании удара, увидел, как она входит в него.

Эбби испуганно раскрыла глаза, Мэтт схватился за грудь, банка разбилась о стену сзади.

– Она вошла в меня и прошла навылет, – бормотал Мэтт. – Я это видел, но ничего не почувствовал. Как ты это сделала, Эбби?

– Не могла остановить ее и пожелала, чтоб ее вовсе там не было. Ну и вот.

Так они узнали, что Эбби владеет еще и телепортацией. Это было не сложнее телекинеза. Она протаскивала предметы сквозь стены без всякого вреда для тех и других. Крупные, мелкие – разницы никакой. Расстояние опять-таки не играло роли.

– А если живое что-нибудь? – спросил Мэтт.

Эбби сосредоточилась, и на столе появилась бурая мышь-полевка. Помедлила, испуганно дергая усиками, и побежала по столу прямо к Эбби.

Девушка взвизгнула, мышь исчезла. Эбби воспарила ввысь, как колибри, и медленно опустилась на стул.

– Значит, на людей тоже действует, – прошептал пораженный Мэтт. – Попробуй теперь на мне.

В следующий момент ему показалось, что он ступил за край пропасти. Его затошнило. Он медленно вращался в двух футах над стулом. Эбби, только что вплывшая в его поле зрения, заметно повеселела.

– Хватит! – крикнул Мэтт, крутясь все быстрей. Секунду спустя он хлопнулся на стул и вскочил, потирая зад. – Ты это нарочно!

– Что сказали, то я и сделала, – с невинным видом ответила Эбби.

– Ладно. Больше меня в подопытные кролики не заманишь.

– Что дальше делать?

– То же самое, но с собой.

– Хорошо, мистер Райт. – Эбби поднялась в воздух, вытянулась горизонтально и поплыла вокруг комнаты. – Ой, как здорово! – Мэтту уже приходилось видеть нечто подобное – фокусник пропускал ассистентку через обручи, показывая, что она ни на чем не подвешена, – но здесь была не иллюзия, а реальность. – А теперь что? – Эбби слетела вниз. – Мне кажется, я все что угодно могу!

– Попробуй переместиться в другое место.

– Куда?

– Да все равно, не важно.

– Все равно, значит? – повторила с загадочным выражением Эбби – и вдруг пропала.

Мэтт, зачем-то обыскав хижину, вышел наружу. Полуденное солнце заливало все ярким светом.

– Эбби! – позвал он. Ему ответило эхо. Побродив вокруг хижины минут пять, он вернулся в дом. Куда же она девалась? Не застряла ли в каком-то ином измерении, где ее энергия не работает? Этим, возможно, и объясняется телепортация: есть четвертое измерение, кратчайший путь через наши три. Что, если Эбби погибла? Ну что ж – это, пожалуй, было бы для нее наиболее милосердным.

Совесть, подкравшись незаметно, нанесла свой удар. Как он мог принести чью-то жизнь в жертву своим амбициям? Как мог покуситься на законы самой вселенной? Он оправдывал себя тем, что действует во имя науки, но ведь это неправда. У него был совершенно другой мотив, причем плохо замаскированный: он хотел перевернуть всю систему мироздания, пользуясь истиной как дубинкой, и вместо него за это поплатилась простая невинная девушка.

Цель не может оправдать средства, осознал Мэтт. То и другое слишком плотно переплетено, чтобы быть разделенным. Средства неизбежно приводят к тому или иному концу. Если вдуматься, средства суть бесконечная серия концов, а концы – бесконечная серия средств…

И тут перед ним, словно джинн – с подносом даров, распространяющим восхитительный аромат, – явилась сияющая, румяная Эбби. У Мэтта точно камень с души свалился.

– Эбби! Где ты была?

– В Спрингфилде.

– До него же пятьдесят миль!

– Ну и что с того. – Она водрузила поднос на стол: креветочный коктейль, шейки омаров, картофель фри… – Я, похоже, проголодалась.

– Из ресторана взяла, – с укором произнес Мэтт.

– Ну да. Что-то есть захотелось.

– Опять кража… – Мэтт с ужасом понял, что он выпустил в мир. Ничто теперь не будет в сохранности – ни деньги, ни драгоценности, ни сверхсекретная информация.

– Ничего, небось не хватятся. Да меня и не видал никто, – выложила козырной аргумент Эбби.

А ведь она совершенно аморальна в том, что касается ее основных потребностей. Есть только одна надежда: не говорить ей о ее преступном потенциале, сама она вряд ли додумается.

– Ну и хорошо, – сказал Мэтт.

Эбби теперь уплетала за обе щеки, а у него аппетит пропал. Ну хоть с голоду не умрет, и на том спасибо.

– Трудно тебе было взять еду так, чтобы никто не заметил? – спросил он.

– Главное было повара убрать с кухни.

– Так ты его видела?

– Я была снаружи, но кухню видела, да. Ну и позвала, значит: «Альберт!» Он вышел, я зашла, схватила поднос с едой и обратно сюда. Легче легкого, он ведь ждал, что его позовут.

– Откуда ты это знала?

– Видела у себя в голове. Вот так. – Эбби сосредоточилась.

Мэтт не сразу понял, о чем она. Неужели еще и это? Она ни в коем случае не должна знать, что он думает, а крамольные мысли, как назло, так и лезут наверх!

Да, это телепатия. Можно не сомневаться.

Глаза Эбби недоверчиво раскрылись, лицо застыло, как маска.

Эбби! Его милая, добрая Эбби!

– Да ты просто дьявол! – выдохнула она. – Знаешь, что полагается за такое?

Я покойник, подумал Мэтт.

– А еще городской, образованный. Добренький. Как ты мог? Понял, что нравишься мне, да и задурил голову деревенской девке. Чего уж проще: подержал за ручку при луне, поцеловал разок, она и готова в постель с тобой лечь. Да только тебе не того надо было. А что платье новое мне купил да прическу велел сделать, так это сплошной обман. Умысел у тебя такой был: сделать меня счастливой, а потом все разом отнять. Лучше б ты меня по лицу ударил! Размечталась, дурочка, что ты на мне женишься. Я умереть хотела потом! Па, и тот такой подлости сроду бы не придумал.

Белый как полотно Мэтт молча слушал ее.

– Думал, что потом сможешь мне зубы заговорить, и я все забуду. Ошибка, мол, вышла, извиняй, Эбби. Да только не выйдет у тебя ничего! Я теперь все знаю, об чем ты думаешь.

И о чем же он думает? Не мелькнула ли у него, хоть мимолетно, мысль о женитьбе? Нет, только не это. Всеведущая, всемогущая жена, которую не обманешь, не умаслишь, не выставишь вон, не заставишь молчать. Жена, способная вмиг разгромить квартиру и метнуть прямо в цель тарелку, стул, молочную бутылку, корову. Оказывающаяся при малейшем подозрении где угодно. Жена, которая видит сквозь стены, читает мысли и может обеспечить тебе головную боль, перелом, ревматизм и прочее. Ад кромешный… да что там ад. Все муки грешников пустяки по сравнению с этим.

– Зря волнуешься, – вскинула подбородок Эбби, – я раньше за гремучего змея пойду. Он хоть предупреждает, допрежь чем напасть.

– Так убей меня! – выпалил Мэтт. – Убей разом, как змея убивает!

– Больно легко отделаться хочешь, – улыбнулась она. – Я пока не знаю, как тебя наказать, но ничего, придумаю что-нибудь. А теперь пошел вон!

И Мэтт как-то сразу оказался за дверью, щурясь на заходящее солнце. Сел на крыльцо, закурил. Должен быть какой-то выход. Выход всегда есть.

В хижине журчала вода – неужто из крана? Мэтт подавил желание пойти посмотреть: уж очень решительно прогнала его Эбби. Она запела что-то красивым сопрано. Мэтт, похолодев от одной лишь мелодии, расслышал слова: «И трижды выстрелила она прямо сквозь толстую дверь. Изменщик он был…»

Мэтт вытер дрожащей рукой потный лоб. Температура у него, что ли? Нельзя так, надо собраться, подумать. Да что тут думать: он поступил жестоко, и нет ему оправдания. Теперь та, которой он причинил зло, может отомстить ему как пожелает. Вопрос лишь в том, как. Если он догадается, то, возможно, сумеет этого избежать. Не станет он покорно ждать кары.

Есть, впрочем, одно затрудненьице: как только он что-то придумает, Эбби будет предупреждена – а вооружена она и так уже до зубов. С думами надо завязывать.

Легко сказать. Как можно вообще ни о чем не думать? Не думай! Не думай, черт тебя побери!

Он мог бы придумать хороший, прямо-таки безупречный план, да нельзя. Круг замкнулся. Есть только один ш…

Был у Мэри ягненок (расслабься!), белый как снег (не думай!), он ходил за ней по пятам (действуй по ситуации!)…

– Ну что, мистер Райт, готовы?

Мэтт вздрогнул, увидев рядом пару черных замшевых туфелек. Выше следовали ноги в нейлоне, соблазнительно облегающее черное платье, красные губы, голубые глаза и шапка светлых волос.

Даже под стрессом он не мог не признать, что Эбби красива. Жаль, что все остальное в ней так ужасно.

– Твоя невеста возражать не будет, поскольку у тебя ее нет, – прощебетала она. – Готов?

– К чему? – Мэтт окинул взглядом свой будничный, не слишком чистый наряд.

– Сейчас увидишь.

Тошнота и головокружение накатили разом. Снова открыв глаза, Мэтт увидел себя на танцплощадке в спрингфилдском коктейль-холле.

– Танцуй, – приказала Эбби, положив руку ему на плечо.

Он подчинился. Люди смотрели на них так, будто они только что провалились через дыру в потолке – может, как раз это они и сделали. Две другие пары прервали танец, посетители у стойки оборачивались, официант в белом пиджаке решительно шел к Мэтту с Эбби.

Она не обращала на это никакого внимания. Музыкальный ящик в радужных огоньках наяривал что-то, воспринимаемое Мэттом на подсознательном уровне.

Официант тронул Мэтта за плечо. Тот облегченно вздохнул и притормозил было, но Эбби не останавливалась, и Мэтт продолжал двигаться вместе с ней, как кукла или частично парализованный.

– Послушайте! – растерялся официант. – Не знаю, откуда вы взялись и что, по-вашему, вытворяете, но я вас попрошу перестать. Прежде всего, вы не так одеты.

– Н-не могу я п-перестать, – проговорил Мэтт в такт музыке.

– Очень даже можете. – Официант следовал за ними, не отставая. – Человек всегда может прекратить то, что делает. По-моему, вы сами не прочь.

– Я-то д-да, – сказал Мэтт и шепнул Эбби: – Остановись!

– Скажи, чтобы он ушел, – прошептала она в ответ.

– Уйдите, пожалуйста, – сказал Мэтт, продолжая танцевать – он боялся, что иначе развалится на куски.

– Это вы мне? Сами уходите, и быстро…

– Пожалуйста, – взмолился Мэтт, чувствуя, как напряглась Эбби.

– Не хотелось бы применять силу, но какие-то правила мы должны соблюдать. – Официант взял Мэтта за локоть. – Уйдите по-хорошему, не то…

В следующий момент он исчез и обнаружился на музыкальном ящике. На белом пиджаке и бледной физиономии играли радужные огни.

Совершив очередной круг, Мэтт заметил, что он слез с автомата и собрал подкрепление. Теперь он приближался в сопровождении другого официанта, бармена с тяжелой челюстью и щекастого бульдога без униформы, не иначе как менеджера.

Боевой отряд окружил танцующих.

– Не знаю, что у вас за игра, но мы в нее не играем, – проворчал бульдог. – Если не уберетесь прямо сейчас, пожалеете.

Мэтт, веря ему, попытался остановиться и опять не сумел.

– Н-не могу. Не в-видите, что ли: я п-перестал бы, да не м-могу!

Бульдог оглядел его выпученными, налитыми кровью глазами.

– Ничего, мы поможем. Выкиньте их отсюда, ребята.

– Осторожно, – нервно сказал первый официант. – Кто-то из них владеет хитрым приемчиком.

Эбби опять напряглась и стала убирать их одного за другим, точно свечки задувала. Разместившись на автомате вчетвером, друг у друга на коленях – тотемный шест, да и только, – они посыпались на пол с таким грохотом, что даже музыку заглушили.

Бармен, потирая нос, ринулся было к танцплощадке, но менеджер, самый хитрый, его удержал. Они посовещались, поглядывая на Мэтта и Эбби, и первый официант отважно выключил автомат. Музыка смолкла, огни погасли, но враг восторжествовать не успел: все тут же включилось снова.

Менеджер свирепо выдернул шнур из розетки. Шнур зашевелился, принял вертикальное положение, покачался наподобие кобры и напал. Менеджер отскочил, штепсель вонзился в пол, вся четверка ретировалась. Шнур презрительно вернулся в розетку.

Музыка зазвучала опять. Мэтт топтался на свинцовых ногах, вспоминая сказку про красные башмачки, Эбби оставалась свежей и полной сил.

Повернувшись в очередной раз лицом к ящику, Мэтт увидел, что готовится новое наступление: менеджер, подкравшись к автомату с топориком, который дал ему бармен, рубанул по шнуру. Шнур отпрыгнул и захлестнул мертвой петлей ногу менеджера. Тот заорал, начал рубить почем зря и наконец перерубил провод. Автомат погас, шнур в агонии корчился на полу.

Вместе с музыкой остановилась и Эбби.

– Пойдем отсюда, – попросил Мэтт, еле держась на ногах.

– Нет, посидим еще. – Она подвела его к столику, внезапно опустевшему, как и все заведение. – Тебе надо выпить.

– Давай лучше уйдем.

Но Эбби уже подзывала официанта. Тот опасливо подошел, и Мэтт под вопросительным взглядом Эбби промямлил:

– Скотч. Чистый.

Официант вернулся с бутылкой и двумя стаканами на подносе.

– Босс велел вперед получить.

Мэтт порылся в карманах. Менеджер стоял у стены, скрестив руки, и не сводил с него глаз.

– У меня нет с собой денег.

– Ничего, – вмешалась Эбби. – Ставьте сюда.

– Нет, мэм… – начал официант, но поднос сам собой опустился на стол, и он попятился прочь.

– Я, наверно, плохая дочь, – сказала Эбби, задумчиво взявшись за подбородок. – Па здесь понравилось бы.

– Не делай этого, – всполошился Мэтт. – Мало у нас хлопот…

Но Дженкинс, моргая и разя перегаром, уже угнездился на третьем стуле. Мэтт поспешно плеснул в стакан виски и выпил залпом. Алкоголь обжег горло, но больше Мэтт ничегошеньки не почувствовал и увидел, что стакан по-прежнему полон.

Дженкинс опомнился и понял, что дело плохо.

– Ты чего тут делаешь, Эб? И при параде вся. Подцепила парня с деньгами?

Эбби оставила вопрос без внимания.

– Если я о чем-то тебя попрошу, ты сделаешь?

– Само собой. Все что хошь. – Дженкинс присосался к бутылке, она забулькала.

Янтарная жидкость убавлялась исправно. Когда Дженкинс поставил бутылку и утер бороду, виски стало наполовину меньше, но напиток из стакана все так же отказывался проникать в Мэтта.

– Если я попрошу стукнуть мистера Райта по носу, стукнешь?

– А то. – Дженкинс сжал кулак. Борода мешала разглядеть его лицо – возможно, и к лучшему. – Мою девочку обижать? Слушай, Эб, что-то неважнецки он выглядит. Прям-таки и врезать ему?

– Не сейчас, но держи это в голове.

Мэтт расслабился и снова попытался опрокинуть в себя стакан – безуспешно. Ему вспомнились танталовы муки.

– А вот и копы! – взревел вдруг Дженкинс, поднявшись с бутылкой в руке. В зал вошли трое полицейских во главе с барменом.

– Только с законом не связывайся, – умоляюще сказал Мэтт.

Эбби зевнула.

– Что-то устала я. Никак уже полночь.

Дженкинс ринулся на полицейских, как бык. Потом все пропало, и Мэтт с Эбби опять очутились в хижине.

– А как же твой отец?

– Па, окромя выпивки, больше всего драться любит. Все, я спать пошла. – Она скинула туфли, легла, занавесилась одеялом.

Мэтт медленно пошел к своей койке. Был у Мэри ягненок. Сбросил туфли на пол. Белый как снег. Поправил занавеску, пошуршал и улегся не раздеваясь. Он ходил за ней. Полежал, слушая, как ровно дышит Эбби на другой койке. По пятам.

По прошествии двух мучительных часов Мэтт осторожно сел, взял туфли и на цыпочках, дюйм за дюймом, двинулся к двери. Приоткрыл ее на фут, протиснулся, снова закрыл.

На веранде скрипнула половица. Мэтт замер, подождал и заковылял, не смея обуться, по гравию.

Вот и машина. Мэтт, благословляя крутой спуск, сел, отпустил тормоз, выжал сцепление. «Форд», как призрак при луне, покатился, набирая скорость, под горку. После трудного поворота Мэтт включил фары и бесшумно притворил дверцу. Проехав так около мили, он запустил мотор.

Бежать!

Серый, уже душный рассвет застал Мэтта на заправочной станции. Кроваво-красное солнце, заглянув в пыльное, заляпанное мошкарой лобовое стекло, увидело небритого молодого человека в грязной рубашке и брюках, с воспаленными от недосыпа глазами.

Мэтту, опьяненному свободой, было все равно, как он выглядит.

Что это, Фэйр-Плей или Хьюмансвиль? Он слишком устал и проголодался, чтобы задумываться.

Можно резонно предположить, что Эбби, не зная, где он, его не найдет и не сможет сама телепортироваться туда, где не была раньше. В прошлый раз она навестила уже знакомые ей места в Спрингфилде, отца перенесла из родимой хибары, Мэтта вернула в хижину, где жила.

Хижина! Вместе с сонным заправщиком к Мэтту пришло осознание, что все его деньги остались там вместе с одеждой, пишущей машинкой и папками.

Нащупав что-то в кармане брюк, он вытащил оттуда бумажник. Четыре доллара наличными, триста в дорожных чеках.

– Полный бак, – сказал Мэтт.

Когда же он успел взять бумажник? Может, тот все время лежал в кармане? Мэтт мог бы поклясться, что в коктейль-холле его не было, и смутно припоминал, что оставил его в пиджаке. От неуверенности – а может, от голода – ему стало не по себе. К похищенным Эбби деликатесам он вчера почти не притронулся.

– Где тут можно прилично поесть? – спросил он, получая сдачу.

– Грузовики видите? – показал заправщик, старикан в комбинезоне. – Обычно, когда они стоят у кафе, можно не сомневаться, что кормят там вкусно, но здесь это не показатель. Кормежка паршивая, зато достопримечательность имеется, Лолой звать. В других местах все равно закрыто еще, – крикнул старик, когда Мэтт отъехал.

Мэтт припарковался рядом с одной из фур. Лола, значит? Нет уж, хватит с него женщин в ближайшем будущем.

Длинную стойку в кафе-вагончике целиком занимали шоферы в легких рубашках. Они пили кофе, курили и флиртовали с раздатчицей. Мэтт сел за столик в кабинке, и девушка, нехотя оставив поклонников, подошла. Жгучая брюнетка с короткой стрижкой, она была уверена в своих чарах. Бедра покачивались, карие глаза на загорелом лице улыбались. Юбка и блузка с низким вырезом круглились как раз там, где надо. Скоро она растолстеет, но сейчас в самой поре – только и ждет, чтобы ее сорвали. В этом городишке она, судя по всему, недолго задержится. Поставив на столик стакан воды, она продемонстрировала свое декольте.

– Что будете?

Мэтт сглотнул.

– Пару булочек с сосисками.

– Сделай пару хот-догов, – крикнула девушка и поплыла назад, оглянувшись через плечо. – Кофе?

Мэтт кивнул и улыбнулся слегка. Привлекательная девушка, спору нет. В другой бы раз…

– Ой! – вскрикнула вдруг она, потирая свой пышный задик, и погрозила Мэтту пальчиком. – Ишь, шалун! – С ума сошла, что ли? Мужики у стойки тоже оглядывались на Мэтта.

Только теперь поняв, как хочет пить, он осушил весь стакан, но жажда ничуть не уменьшилась.

Лола уже несла ему кофе, балансируя чашкой на блюдце. У самого столика она вдруг споткнулась на ровном месте и вылила все прямо Мэтту на грудь.

Он вскочил, ругаясь, отклеивая горячую рубашку от тела. Лола схватила бумажные салфетки и стала его промокать.

– Ой, прости, миленький! Не пойму, как меня угораздило. – От нее пахло гарденией.

– Ничего, бывает. – Мэтт отстранился. – Уже не так горячо.

Шоферы наблюдали за ними кто мрачно, кто с завистью.

– Меня можешь не поливать, Лола, – заржал один, – я и так на точке кипения.

– Да заткнись уже! Милок, ты в порядке?

– Да, да. Главное, поесть принесите. – Бывает, конечно, всякое… Мэтт украдкой огляделся: единственной женщиной в кафе была Лола.

Он еще ни разу не видел скользких хот-догов, но эти так ерзали по тарелке, что Лола, стараясь их донести, забыла про бедра. Глаза у нее широко раскрылись, рот образовал красную букву О, лоб наморщился. Сосиски связались воедино и прыгнули ей за вырез.

Лола взвизгнула и начала шарить там, придерживая другой рукой булочки, но они тоже улепетнули с тарелки и надавали плюх дальнобойщику.

– Это кто тут такой шутник? – взревел он и рванул к Мэтту. Мэтт хотел встать, но столик не пустил его, упершись в живот. Он вскочил на сиденье. Булки срикошетили к другому шоферу, который тоже взбесился.

Сосиски, извлеченные наконец Лолой, угодили прямо в рот атакующему, и он застыл на месте, давясь.

У Мэтта над головой разбилась о стену чашка. Если перелезть через боковину, можно добраться до двери, прикинул он. Лола, видя вокруг злые лица и широченные плечи, обхватила его за коленки.

– Спаси меня!

Снаряды так и свистели в воздухе. Пока Мэтт отцеплял Лолу, его противник выплюнул сосиски и замахнулся. Мэтт беспомощно отшатнулся назад, но кулак каким-то образом прошел мимо и выбил окно.

Мэтт, вися на перегородке, закрыл глаза и покорился судьбе.

Рядом прозвенел смех, подобный серебряным колокольчикам, и Мэтт очутился снаружи с лоскутом от Лолиной блузки в руке. Бедная Лола, девушкам прямо-таки фатально с ним не везет.

В кафе билась посуда и слышались глухие удары. Скоро они сообразят, что его там нет.

Мэтт добежал до машины, завел ее, выехал на шоссе и помчался вперед на шестидесяти милях.

Оглянувшись на поле сражения, он чуть не съехал в кювет: на заднем сиденье лежала его одежда, пишущая машинка и папки.

Остановился он только в Клинтоне, чувствуя себя лучше морально и значительно хуже физически. По дороге он выкупался в ручье, переоделся, кое-как побрился холодной водой, но бессонная ночь и сутки без еды начинали сказываться.

Ничего, он потерпит. Все лучше, чем Эбби. То, что его багаж оказался в машине, можно объяснить очень просто: Эбби догадывалась, что он хочет уехать, и сменила гнев на милость – ведь в глубине души она добрая. Плохо только, что он в это не верит.

Ладно, есть дела поважнее – например деньги. Бензин на исходе, и поесть наконец пора. Уже одиннадцать, банк на углу должен быть открыт. Там ему без проблем обналичат чек.

При всем при том Мэтту почему-то было не по себе.

Поставив на чеке вторую подпись, он подал его в окошко кассиру, лысому человечку с тощими усиками. Кассир, сравнив подписи, отсчитал четыре двадцатки, десятку, пятерку и пять долларовых бумажек.

– Пожалуйста, сэр.

Мэтт, принимая деньги, в ужасе выпучил глаза: упаковка двадцатидолларовых банкнот спорхнула с полки и медленно переваливала через стеклянную загородку кассы.

– Что с вами, сэр? Плохо себя почувствовали?

– Нет, все в порядке, – пробормотал Мэтт, отходя от окошка.

– Вы уверены? У вас больной вид.

Что-то протискивалось в карман его пиджака. Пустой желудок скрутило узлом от этого ощущения. Мэтт пригнулся, кассир высунулся.

– Вот… вы, кажется, обронили, – сказал Мэтт, протягивая ему пачку денег.

Кассир посмотрел на полку, потом на пачку.

– Не понимаю как, но спасибо! В жизни бы не подумал…

– Странно, правда? – Мэтт просунул деньги под решетку. – И вам спасибо. – Он убрал руку, но деньги точно прилипли к ней. – Простите… не отцепляются.

– Любопытно. – Кассир, больше не улыбаясь, взял пачку за другой край. – Все, отпускайте.

– Не могу, – тяжело дыша, сказал Мэтт.

Кассир тянул в свою сторону, Мэтт в свою.

– Некогда мне в игры с вами играть. Отпустите!

– И рад бы, да не могу. Вот, смотрите! – Мэтт показал ладонь с растопыренными пальцами.

Кассир, схватившись за пачку двумя руками, уперся ногами в пол.

– Да пустите же!

Рука Мэтта внезапно освободилась, кассир плюхнулся на пол, деньги исчезли.

К окошку медленно поднялась голова с большой шишкой на лысине. Кассир, постанывая, торжествующе сжимал пачку двадцаток в руке.

– Вы еще здесь? Уходите немедленно. – Он положил деньги рядом. – Если появитесь в этом банке еще раз, вас арестуют за нарушение общественного порядка.

– Не беспокойтесь, не появлюсь, – сказал Мэтт и вдруг заорал: – Стой! Назад!

Пачка повторила свой перелет. Мэтт инстинктивно поймал ее в воздухе. Решив, что только одно спасет его от тюрьмы, он сердито спросил:

– Вы зачем деньгами швыряетесь?

– Швыряюсь деньгами? Я?

– А это что такое, по-вашему? – предъявил пачку Мэтт.

– О нет! – простонал кассир.

– Я всерьез намерен пожаловаться директору. – Мэтт шмякнул пачку на прилавок и вознес безмолвную молитву. – Подумать только, кассиры разбрасываются деньгами!

Он отвел руку. Деньги, о чудо, остались на месте, но кассир, как ни старался, не мог их сцапать – в конце концов они вернулись в кассу сами собой.

Мэтт стоял, не в силах оторваться от этого зрелища. Пачка, не даваясь в руки, порхала по кассе, как пьяная бабочка, кассир скакал за ней, точно кот.

– Боже, что я творю! – вскричал он в конце концов, схватившись за голову. – Я, должно быть, с ума сошел!

С этими словами он стал хватать деньги с полок и подкидывать вверх. Зеленая метель закружилась по всему банку.

– Денежки, мои вы денежки…

На место происшествия сбегались другие кассиры и клерки. Солидный джентльмен с брюшком перемахнул через барьер вокруг своего стола, как заправский спортсмен.

– Зовите доктора! – крикнул Мэтт, пробегая мимо охранника у дверей.

Где-то под потолком прозвенели серебряные колокольчики.

Выезжая из Клинтона, Мэтт больше не сомневался, что Эбби его преследует. Он ни секунды не был свободен – она с самого начала знала, где он. Мышка воображала, что ей удалось сбежать, но кошка ее словила. Мэтту представлялись ужасные фурии – Алекто, Тисифона, Мегера – в окровавленных одеждах, со змеями в волосах. Они гнали его бичами по всему миру, и у них были лица Эбби.

Полумертвый от усталости, мучимый жаждой и голодом, он поехал на север, но в Канзас-Сити не задержался. Какая-то слабая, еще не угасшая надежда побудила его ехать дальше. В пяти милях от Лоренса его застали лиловые сумерки. Увидев белые шпили и красные черепичные крыши университета, мерцающие под горой Ореада, как маяки, Мэтт понял, на что надеялся.

Вот она, цитадель знаний, твердыня мировых истин, противостоящая темным волнам суеверия и невежества. Здесь, в здравой атмосфере мысли, логики и учености, он стряхнет с себя морок, лишающий его воли. Здесь он сможет мыслить яснее, действовать решительнее. Здесь он избавится от мстительного демона, сидящего у него на плечах. Здесь он обретет помощь.

В полном изнеможении он ехал по Массачусетс-стрит. Голод несколько притупился, но жажда не унималась. Мэтт помнил, что ел и пил где-то в дороге, но ничего не смог проглотить.

Неужели этому конца не будет? Неужели нет никакого выхода? Есть, конечно. Выход всегда есть. Был у Мэри ягненок…

Чисто рефлекторно он въехал на парковку. Прежде всего надо поесть и попить. Ресторан заполняли летние студенты, парни в спортивных рубашках и слаксах, девушки в ярких ситцевых платьях и босоножках на плоской подошве.

Мэтт, покачиваясь на пороге, глядел на них мутным взором. Когда-то и он был таким, юным, сознающим, что это лучшие его годы. Теперь он измотанный, обреченный старик.

Он сел за столик, зная, что все его счастье осталось в прошлом.

– Суп и молоко, – сказал он подошедшей официантке.

– Да, сэр. – Голос звучал знакомо, но ведь они все одинаковы, юные голоса, и он не впервые здесь.

Вода из стакана полилась в горло, блаженно оросила желудок. Голод тут же вернулся – надо бы бифштекс заказать, но это потом, после супа.

Мэтт, опять-таки без проблем, съел первую ложку.

– Что, полегчало вам, мистер Райт? – спросила официантка.

Эбби! Мэтт поперхнулся, закашлялся. Студенты оборачивались, и у всех девушек были лица Эбби! Он вскочил, едва не перевернув стол, бросился к двери – и замер, держась за ручку.

Сквозь стекло на него смотрели налитые кровью глаза в черной бороде, чуть ниже виднелись широченные плечи.

– А-а-а! – Мэтт с криком подался назад и через распашную дверь ввалился на кухню. Запахи жареного и печеного больше не волновали его.

Повар опешил, увидев его. Мэтт выбежал с черного хода, налетел на какой-то ящик, захромал дальше. В конце темного переулка маняще горел фонарь. Мэтт побежал туда и увидел с замиранием сердца, как легла поперек света большая, плечистая, бородатая тень.

Он медленно, как в кошмарном сне, направился в другой конец переулка. Сознание работало, как мотор на холостых оборотах. Уже близко… совсем близко…

От темной стены отделилась еще одна тень… нет, не тень. Мэтт застыл, ожидая неминуемого конца. Две ручищи протянулись к нему и заключили в объятия.

– Сынок, – пролепетал Дженкинс. – Первое знакомое лицо за весь день!

Сердце Мэтта забилось вновь. Он выпутался из бороды Дженкинса.

– Не пойму я, что в эти последние дни творится, но чувствую, что без Эб тут не обошлось. Только хотел помахаться всласть, как все пропало, и я очутился тут. Скажи где, сынок.

– Лоренс, штат Канзас.

– Канзас? – Дженкинс помотал бородой. – Слыхал, что это засушливые места, но я куда больше высох. Этот город вроде бы сжег Куонтрилл в Гражданскую, и лучше б его не отстраивали. В кармане ни пенни, ладно в бутылке чего-то осталось, не то бы помер от жажды. С Эб надо что-то делать, сынок – это ведь она, да?

Мэтт кивнул.

– Стар я уже для таких делов, мне б в качалке сидеть с кувшинчиком. С этой девкой надо чего-то делать.

– Боюсь, уже поздно, – сказал Мэтт.

– В том-то вся и беда. Годков на шесть запоздали. Ты ученый человек, скажи, что нам делать?

– Не могу вам сказать. Думать об этом и то не могу, иначе ничего не получится. – Был у Мэри ягненок… – Хотите ударить меня – валяйте. Все это случилось из-за меня.

Ручища Дженкинса легла ему на плечо.

– Да ладно тебе, сынок. Не ты, так другой. Ежели Эб чего втемяшится, из нее уж не выбьешь. И утихомирить ее нельзя ни в какую, а злая она хуже, чем все ведьмы геенны огненной.

Мэтт дал ему десять долларов.

– Это чтобы великую сушь одолеть. Постарайтесь забыться, может, в скором времени что-то изменится.

– Хороший ты парень, сынок. Только сгоряча ничего не делай.

Был у Мэри ягненок…

Дженкинс, вскинув руку в прощальном салюте, повернул за угол, и его гигантская тень ушла из мира живых.

Мэтт вернулся на Массачусетс-стрит, дошел до машины и почти физически почувствовал, что Эбби здесь, совсем близко. Она окружала его, как облако пыли, видимой только при определенных условиях – полуангел, получертовка, полулюбящая, полуненавидящая. Нестойкая смесь полярных противоположностей, нежизнеспособная комбинация.

Она не виновата, со вздохом подумал Мэтт. Он сам ввязался в это из любви к науке, но наука не властна над женщиной. Освобождая женщину, она не в силах ее понять. Эбби – женщина, наделенная могуществом богини, но оно ни к чему ей. Она хотела только одного: выйти замуж. Это он, Мэтт, пробудил в ней неведомые ранее силы и теперь расплачивается за то, что содеял. Закон действия и противодействия непреложен.

Когда Мэтт приехал на Седьмую улицу, настала теплая ночь, и вокруг фонарей кружились ночные мошки. Он остановился у старого желтого – возможно, когда-то белого – дома за узорной чугунной оградой, кое-где покосившейся.

На звонок Мэтта вышел профессор Франклин, декан его факультета.

– Мэтт! Не сразу узнал вас. Что так быстро? Я думал, вы надолго засели в Озарке – не говорите только, что уже закончили книгу.

– Я ее не закончил, но хотел бы поговорить с вами, если позволите.

– Конечно, о чем речь. Заходите. Я тут разбираю работы первокурсников, коим, как водится, конца нет.

Франклин, высокий, с буйной седой шевелюрой, немного сутулый в свои шестьдесят с небольшим, привел гостя в заставленный книгами кабинет, где на кипе бумаг лежали его очки.

– Что это с вами? – вскричал профессор, надев их. – Не больны ли?

– Можно и так сказать. Вопрос в том, как вылечиться. Что бы вы прописали человеку, верящему в сверхъестественное?

– Многие верили, оставаясь при этом достойными членами общества, – пожал плечами Франклин. – Конан Дойл, например…

– Но я не просто верю, я могу доказать.

– Галлюцинации? Это уже серьезнее, может понадобиться психиатрическое лечение. Я, как вы знаете, учитель, а вам нужен врач – но не хотите же вы сказать…

– Доказать могу, но мне не хочется это делать. Мир от этого лучше не станет.

– Истина важна сама по себе, но это же не серьезно…

– Очень даже серьезно, – поежился Мэтт. – Я мог бы доказать, что левитация, телепортация, телепатия действительно существуют. И я в здравом уме, а от этого лечения нет.

– Мэтт, вы и вправду больны…

– А что вы скажете, если ваши очки перелетят с вашего носа на мой?

– Скажу, что вам нужно посетить психиатра.

Очки проплыли по воздуху и наделись на Мэтта.

– Это не смешно, Мэтт! – воскликнул профессор, ощупывая лицо.

Мэтт вздохнул и вернул очки.

– А если я сам взлечу? – сказал он и тут же это проделал.

– Спускайтесь немедленно! – приказал Франклин.

Мэтт опустился на стул.

– Что за нелепые фокусы. Сходите к доктору, Мэтт, не теряйте времени. А мне, думаю, надо будет утром пойти к окулисту, – сказал профессор, энергично протирая очки.

– Этого я и боялся, – опять вздохнул Мэтт. – Эбби?

– Да, мистер Райт? – послышалось в комнате.

Франклин забегал глазами по сторонам.

– Спасибо тебе.

– Уходите! – дрожащим голосом потребовал Франклин. – Хватит с меня ваших штучек!

– Доктор Франклин не верит в тебя, а я верю. До свидания, профессор, боюсь, психиатры мне не помогут.

Мэтт вышел, а Франклин принялся обыскивать кабинет и гостиную.

Через кампус Мэтт ехал с чувством, что финал близок. Джейхок-бульвар привел его на вершину Ореады, где на севере виднелась долина Коу, а на юге река Уакаруса. Университетские корпуса стояли темные – свет горел только в Студенческом союзе, в библиотеке и у досок объявлений. Длинные административные крылья чернели, в белых арках Бадиг-холла гнездилась ночь.

Мэтт подъехал к своему дому. Гая, видимо, не было: в квартире темно, а Гай так рано спать не ложится.

Мэтт вошел, включил свет в гостиной. Обычный бардак: на диване свитер, на стуле книги.

В темной кухне Мэтт налетел на плиту, выругался, потер бедро. Был у Мэри ягненок… где-то здесь должно быть.

Он держался на ногах лишь благодаря каким-то скрытым резервам. Ничего, скоро отдохнем… он ходил за ней по пятам. Ага, вот он, сахар. Синий сахар.

Он нашел коробку с хлопьями, достал из холодильника молоко. Вскрыл коробку ножом, насыпал хлопья в тарелку, полил молоком, посыпал сахаром. Синий сахар… белый как снег ягненок. Как же ему хочется спать.

Он отправил ложку в рот, пожевал, проглотил. Еда исчезла из пищевода.

Мэтт схватил нож и вонзил себе в грудь. Нож исчез из руки.

Подняв тяжелую, клонящуюся на грудь голову, он не услышал шипения и зажег свет. Кран горелки, которую он открыл, налетев на плиту, был закрыт.

Синий сахар от тараканов, газ, нож – ничего не сработало. Все бесполезно. Выхода нет.

Он вернулся в гостиную, сбросил с дивана свитер и сел. Последняя надежда не оправдалась, но он был по-своему рад, что у него ничего не вышло. Не потому, что остался жив, а потому, что это трусливый способ. Он все время увертывался от решения, которое постоянно маячило перед ним, но теперь иного выбора не осталось.

Да, это тяжкий путь, горький путь. Медленная смерть вместо быстрой. Но его долг перед миром – принести себя в жертву на алтаре, который он сам воздвиг, под ножом, который сам отточил, под рукой, которой сам придал силу и мастерство.

– Ладно, Эбби, – сказал он, подняв глаза. – Я женюсь на тебе.

Слова повисли в воздухе. Он ждал, разрываясь между надеждой и страхом. Может быть, уже поздно и мщения ничем нельзя отвратить?

Но Эбби в синей бумазее уже прижималась к нему – хрупкая, как ребенок, теплая и мягкая, как взрослая женщина, еще красивее, чем помнилось Мэтту.

– Правда, мистер Райт? – прошептала она, обнимая его за шею. – Правда?

Всеведущая, всемогущая жена, страшная в разочаровании или гневе. Ни от одного мужчины не требовали еще такой жертвы, но делать нечего. Он белый ягненок, агнец, предназначенный на заклание.

– Правда, да поможет мне бог.

Сладкие, страстные губы ответили на его поцелуй.

Мэтью Райту повезло больше, чем он заслуживал. Чем заслуживает любой из мужчин.

Невеста была прелестна и, что гораздо важнее, – счастлива.

Послесловие автора

Парапсихологию в научной фантастике узаконил Джон Кэмпбелл. После Второй мировой Кэмпбелл, заваленный историями о ядерной войне и постъядерными антиутопиями, заявил, что атомные бомбы с космическими путешествиями исчерпали себя, и предложил писателям найти что-нибудь поновее. В перечень новых тем входили эксперименты по телекинезу, телепатии и телепортации, которые проводил в Университете Дьюка профессор Дж. Б. Рейн. Многие писатели, включая меня, вняли призыву Кэмпбелла: рассказы о парапсихологии вскоре наводнили «Эстаундинг» и другие журналы, в том числе «Гэлакси». Были среди них хорошие, с живыми характерами, были и плохие, состоявшие из набора клише, но телекинез, телепатия и телепортация по-прежнему оставались достоянием фэнтези.

У «Гэлакси» было соглашение с радиокомпанией Эн-би-си. Каждую неделю, в передаче под названием «Икс минус один», там передавались получасовые спектакли по нашим рассказам. Над этим работали первоклассные сценаристы, в частности Эрнест Киной. В «Икс минус один» вышли четыре моих рассказа, и любимой моей постановкой стала «Где бы ты ни был». Киной уместил большую новеллу в получасовой сценарий, ничего из нее не выкинув.

В 1959 году одна канзасская компания, выпускавшая ранее рекламные и промышленные фильмы, решила перейти на коммерческое кино. Называлась она «Сентрон». Для начала работавший там режиссер Герк Харви, объединившись с писателем Джоном Клиффордом и местными спонсорами, выпустил весьма средний фильм ужасов «Карнавал душ». В прокате он провалился, и спонсоры остались ни с чем, но позднее фильм сделался культовым и до сих пор показывается по телевидению в ночное время, особенно на Хэллоуин. Затем Харви продвинул свой проект в дирекции «Сентрон» и спросил, нет ли у меня рассказа, из которого выйдет хороший фильм. Я прокрутил им запись из «Икс минус один», и все решили, что это должно сработать. Я написал сценарий, Харви собрался снимать, но тут служащий «Сентрон», назначенный на роль Мэтью Райта, потребовал, чтобы ему платили как актеру, а не как служащему, и проект увял на корню.

Несколько лет спустя профессор с факультета кино, радио и телевидения Канзасского университета представил меня другому продюсеру. Тот одобрил сценарий, пригласил актеров (в том числе Анджелу Картрайт и Кристофера Джорджа, игравших в телесериале по моему роману «Бессмертные») и собирался уже начать съемки в Канзас-Сити, но финансист из Лос-Анджелеса так и не профинансировал фильм. Позднее тот же профессор предложил университетскому фонду «Эндаумент Ассосиэйшн» вложить средства в съемки фильма по «Ведьме», но из этого опять-таки ничего не вышло.

Некоторое время я думал, что постановщики отказываются от сценария из-за того, что я написал его по старомодным образцам «Сентрон». В 1990-е я переписал его с помощью компьютерной программы и послал своему голливудскому агенту. Пару лет спустя один голливудский сценарист захотел выкупить права при условии, что сценарий напишет сам, но он был задействован в другом фильме и своего предложения больше не повторил.

Я, однако, до сих пор думаю, что фильм бы вышел хороший.

Рожденная из пены

Бокал украшала густая пенная шапка. То, что под ней, было еще прекраснее.

Мимо Джерри Блитца с пустым подносом в руках прошла Дорис, невысокая, смуглая и невзрачная. Джерри остановил ее и спросил шепотом:

– Дион не объявлялся?

Дорис мотнула головой, еще раз оглядела длинный, начищенный до зеркального блеска стол – убедиться, что возле каждого из присутствующих стоит по бутылке, – и вышла.

Джерри вздохнул и снова уставился на свой бокал.

В него была налита самая сущность пива. Ни один рекламщик не покривил бы душой, нахваливая напиток. Прозрачный, с желтоватым отливом, искрящийся на свету. Со дна неспешно поднимаются крошечные пузырьки. По запотевшим стенкам ручейками стекает влага.

Джерри уже представлял, как это выглядело бы на экране цветного телевизора. Сверху всего одно слово: «БЛИТЦ»; снизу: «ОТ КАЖДОЙ ЖАЖДЫ». Буквы – пустотелые, как стеклянные колбы, – медленно заполняются пенистым пивом.

Ух, это будет нечто!.. Вот только как быть с теми, кто захочет его попробовать?

В центре пенной шапки что-то взбугрилось, и на поверхности возникла девичья фигурка по пояс, высотой с ладонь. Подняв руки, девушка разглаживала длинные пенные волосы. На взгляд Джерри, изящнее жеста быть не могло.

Девушка явно кокетничала, причем именно с ним. Остальные сидели как ни в чем не бывало. Неужели не увидели? Джерри осторожно повернул бокал. Девушка снова обратилась к нему.

Нет, все-таки увидели. Старик Болдуин тихонько крякнул, но лицо у него оставалось застывшим, словно маска. За свою жизнь он их отработал немало: заинтересованный слушатель, серьезный делец, верный товарищ. На этот раз он избрал личину непрошибаемого рационалиста.

Куда же подевался настоящий Артур Болдуин, способный смеяться во весь голос, скрежетать зубами от негодования и плакать настоящими слезами? Затерялся среди масок? Может, пора дать объявление: «Пропал настоящий человек! В последний раз выглядел как энергичный молодой управляющий. Откликается на имя Арт»?

Нет, от Арта осталось только лицо, да и то – личина. Джерри обвел взглядом присутствующих: Ривз, Уиллифорд, Вудбери, Олберг. Из всех один Билл признавал существование пенной красотки в бокале, поскольку старался смотреть мимо нее, но выходило с трудом. Ничего, с возрастом научится.

Шло обычное собрание директоров: Болдуин вещал, Ривз записывал. По негласному уговору о девушке не упоминали; вместо этого вели речь об «особенностях шапки» и «нетипичном поведении пены». Никто не хотел признавать, что рядом происходит нечто удивительное.

Они утратили способность удивляться. Вместо нее – логика и расчет. Вся их жизнь подчинена вопросам выгоды. Почему так?

И все же у Болдуина имелся свой интерес. Благодаря девушке пивоварня вот-вот должна была отойти ему – и Джерри ничего не мог с этим поделать.

Зачем они все здесь? Им надо руководить железной дорогой, а пивоварение – это магия, традиции, тонкое искусство подбора и смешивания ингредиентов, брожения и дозревания. Полностью контролировать процесс невозможно. Результат бывает непредсказуемым.

Собрание директоров нужно только для того, чтобы выкачивать доллары. Его ход расписан до мелочей, как менуэт. К приготовлению пива оно имеет такое же отношение, как и экскурсия по пивоварне…

Пятый этаж: солододробилка. Вдоль стен – джутовые мешки с ячменным солодом в серой шелухе и молотой кукурузой. Пахнет, как в зерновом элеваторе или на сеновале. «Мы с вами проследим, как сырье проходит путь с этажа на этаж, от одного процесса к другому. Здесь солод дробят в муку грубого помола и ссыпают в мерные корзины, где смешивают с кукурузной крупой в пропорции примерно шестьдесят к сорока». Возможно ли описать словами таинство соложения, объяснить, как в пророщенных семенах происходит столь необходимая ферментация?

– Если такова вся партия, – сухо и размеренно говорил Болдуин, – а так, по-видимому, и есть, возникает вопрос: сколько всего пива произведено по этой рецептуре?

– В цеху дображивания тридцать танков, – ответил Джерри. – Это девятнадцать тысяч восемьсот баррелей.

Дион, Дион! Где же ты?

– М-да, дело куда серьезнее, чем я полагал, – изрек Болдуин.

Еще бы. Пивоварение – это очень серьезно. Сколько брать солода? Сколько зернопродуктов? Сколько воды? При какой температуре готовить затор? Какие паузы делать и когда, чтобы в дело вступали ферменты, расщепляющие крахмал и превращающие его в сахар? «На четвертом этаже находится заторный котел, в котором из солода и желатинированной крупы затирают сусло. Для нагревания используют пар, по принципу водяной бани». Да, и добавить еще, что пиво на девяносто один процент состоит из воды, и вся разница между сортами, по сути, в дополнительных присадках. Впрочем, куда им понять?

– Катализаторы, – вырвалось у Джерри. Болдуин замолчал и хмуро взглянул на него. – Прошу прощения, задумался.

– Итак, – ледяным тоном продолжил Артур, – я предлагаю вынести вотум недоверия руководителю…

– Постойте, – вмешался Джерри. – О пиве судят не по внешнему виду, а по вкусу…

– Нет нужды. – Болдуин мельком взглянул на бокал Джерри и тут же отвел глаза. – Я… э-э… пива не пью, но мне и без этого ясно, что такую партию нам не продать.

Что если ты добродетелен, так уже не должно быть ни пирожков, ни пива?[25]

– Думаю, это тот случай, когда принципами можно и поступиться, – сказал Джерри. – Нельзя управлять пивоварней, не разбираясь в ее продукции. Рядом с каждым из вас стоит бутылка и бокал. Если наливать аккуратно, пены не будет.

Болдуин осторожно и нехотя плеснул напитка в блестящий бокал, поднял его, втянул запах носом, поморщился и чуть-чуть пригубил. Глаза у него широко раскрылись. Он сделал еще глоток, долил все, что было в бутылке, и выпил. По загорелому морщинистому лицу растеклось блаженство. Артур облизнул губы, поставил пустой бокал на стол и спросил:

– Так, значит, это – пиво?

– Еще скажите, что шампанское – это вино! – с жаром произнес Олберг. – О таком напитке пивовары мечтали веками, еще с тех пор, как у древнего вавилонского пекаря получилась первая бражка. Это не пиво, это нектар!

Джерри не верил своим ушам. Поддержка пришла, откуда не ждали. Впрочем, в Билле могла заговорить привычка: директор по продажам все-таки.

Лицо Болдуина на мгновение переменилось, но понять, из-за чего, Джерри не успел. Дело не в жадности, это он знал наверняка: Артур не настолько прямолинеен.

– И все-таки жаль, – произнес старик с горечью, – что из-за пены мы не сможем выпустить пиво на рынок.

Когда один проигрывает, другой выигрывает. Джерри понял, к чему Болдуин клонит. Впервые за сотню лет пивоварня Блитцев отойдет постороннему человеку.

– Зависит от того, как все подать, – не сдавался Джерри. – Если представить особенности пены как достоинство, а не как недостаток, то можно обратить ситуацию себе на пользу.

Совет хороший, вот только им он был не нужен. Дальнейшее обсуждение необходимо исключительно для протокола. Если дойдет до суда, они сообразят, как выкрутиться. Нет, решив избавиться от Джерри, они уже не отступят.

У каждого дела своя терминология. В пивоварении это, например, затор, сусло, дробина, промывка. Готовый затор сцеживают и получают сусло. Горячей водой промывают нерастворившуюся дробину, после чего все помещают в начищенный медный котел и кипятят. Пар выводят через крышку по витой трубе. Джерри обожал стоять у варочного котла и наблюдать, как кипящее сусло выплескивается через дверцу на бетонный пол.

– Нереально! Немыслимо! – возмущался Болдуин.

– Правильная реклама творит чудеса, – настаивал на своем Джерри. – Можно убедить женщин носить мешки вместо свитеров, а мужчин – предпочесть биглей блондинкам. Можно внушить всей стране, что каждому нужен автомобиль и что хромовая отделка важнее пищи. А можно все разом изменить. Точно так же можно заставить людей покупать наше пиво. Я даже слоган придумал: «Пиво «Блитц»: пена всему голова!»

– А что, это вариант! – воскликнул Олберг.

Болдуин хмыкнул.

– Выходить с таким пивом на рынок – рисковать целым брендом.

Да уж, кто-кто, а Болдуин терпеть не может рисковать. Он уже добился, чего хотел, зачем ставить все на карту? Одно неясно: на что все-таки ему пивоварня? В этом деле без риска никуда.

Сколько добавлять хмеля? Когда бросать зеленые соцветия, а когда – белые? Пробуй! Экспериментируй! Сперва пару фунтов, чтобы осветлить сусло. Через полчаса – еще три фунта, чтобы появилась горчинка. Под конец – оставшиеся три фунта для придания пиву тонкого хмельного аромата. А дальше – только уповать на случай. Сусло, бывает, портится, хотя современные технологии этому препятствуют. Кипящую пенную жидкость перекачивают по трубкам с аммиачным охлаждением в бродильный резервуар.

– Олберг, ваше мнение? – спросил Болдуин. Билл обратился в слух. – Как любители пива воспримут эти… э-э… необычные пенные образования?

– Для них это будет чем-то новым, – с готовностью ответил Билл.

– Новым, – презрительно бросил Болдуин. – Новинки – для детей. Знавал я фирмы, которые полагались на новизну и прогорали, когда она исчерпывала себя. В еде и напитках покупатели предельно консервативны. К такому пиву они и близко не подойдут. Разве не так, Олберг?

– Ну… тут вы, пожалуй, правы, – упавшим голосом произнес Билл.

– Давайте напечатаем инструкцию! – в отчаянии предложил Джерри. – Наливать аккуратно. Не давать выдыхаться. Если хотите насладиться подлинным вкусом, избегайте появления пены…

– Не зарывайтесь, – грубо перебил Болдуин. – Мы с вами не «Хайнекен», не «Карлсберг» и не «Будвайзер». Куда нам диктовать свои условия публике? У производителей стиральных машин ушли годы, чтобы приучить людей к непенящимся отбеливателям.

Дион, Дион! В чем же причина? В воде? В солоде? В хмеле? А может, в дрожжах?.. Возможно, разгадка кроется на третьем этаже, в охлажденном бродильном резервуаре? В нем двести двадцать фунтов дрожжей, выведенных в лабораторных условиях из одного штамма, но хватило крошечной посторонней клетки, и мальтоза – солодовый сахар – стала разлагаться на спирт и углекислый газ. Катализаторы – вещь непредсказуемая.

Джерри представил себе новый штамм дрожжей, под действием которых пиво в кипарисовых бочках добродило до того, что в пене завелась обнаженная красотка. Он снова посмотрел на свой бокал. Пена опала, а вместе с ней и девушка. Пока все были заняты, Джерри плеснул себе еще пива. Девушка снова грациозно распрямилась.

Она была прекрасна – в отвлеченном смысле, конечно. Лицо юное и гладкое, губы полные и чувственные, руки изящные, грудь высокая.

– А теперь представьте, – гробовым тоном вещал Болдуин, – что будет, если у кого-нибудь в бокале случайно образуется такая пена? Скандал, вот что! Репортеры слетятся к нам, будто стервятники на падаль, и станут терзать вопросами: «Как вы объясните это явление? Так задумано или же это случайность?..»

– Первый закон маркетинга: любая реклама лучше… – вставил Олберг.

– Есть продукция, которой подобная реклама как раз вредна. Например, наша, – проворчал Болдуин. – Еда и напитки должны соответствовать трем требованиям: быть вкусными, полезными и не содержать примесей. Скандальной славы в этом списке нет. Ну что, – обратился он к Джерри, – сможете ответить на вопросы репортеров?

– Нет, не смогу…

Дион, куда же ты запропал? Почему не предупредил, что такое может произойти? Молодое пиво дозревало в лагерном танке, но он тут ни при чем. Возможно, дело в кройзенинге – или в последних ингредиентах: лупулине, соли, спелом солоде, гуммиарабике… Гуммиарабик уменьшает образование пены. Что ж, как вариант. А углекислый газ попал в пиво в результате карбонизации на последних стадиях брожения.

– Прошу прощения, – сказал вдруг Джерри. – Я на минуту.

Выйдя из кабинета, он оперся спиной на дверь и закрыл глаза. Его смуглое, худое лицо болезненно исказилось. Отец ни за что бы не оставил врагов строить козни у него за спиной, но Джерри – не отец. С каждой секундой он понимал это все более отчетливо.

– Дорис, от Диона что-нибудь слышно? – вяло обратился он к секретарше.

– Все еще нет, мистер Блитц, – обеспокоенно ответила она. – Трубку не берет, а консьерж говорит, что уже неделю его не видел.

– Продолжай звонить. Он мне позарез нужен. Без него я лишусь пивоварни.

– Как?! – испуганно ахнула Дорис. – Почему?

– Думал, ты знаешь. Папа занял у Болдуина денег на новую марку, а в залог оставил свою долю акций. Из-за расходов и налогов на наследство я оказался без гроша. Если Болдуин завернет новое пиво, то придется уступить ему акции в качестве уплаты долга.

– Но ведь тогда у него будет контрольный пакет!

– Именно, – устало кивнул Джерри. – А с ним и пивоварня.

– Ужас какой! Тогда Дион вам нужен срочно. Я уже обзвонила больницы, морги, полицейские участки…

– А бары?

Она удивленно мотнула головой.

– Без него мне крышка, – простонал Джерри. – Если он знает про пену, то, может, сумеет все исправить. Не мог же он пропасть бесследно. Передай всем знакомым барменам, что я ищу его.

– По-вашему, он склонен к запоям? – удивилась Дорис.

– А по-твоему, нет? – в тон ей спросил Джерри.

Они молча посмотрели друг на друга, затем Джерри вернулся в комнату совещаний.

– Кстати, – Болдуин хитро взглянул на него, – а где ваш новый старший пивовар? Думаю, его тоже следует пригласить к нам сюда.

У Джерри внутри все упало.

– Вы про Диона? Он… в отпуске.

По скептической усмешке стало ясно: отговорка не сработала. Болдуин знал, что Диона нет, причем давно. Возможно, он даже знал, куда Дион подевался. Впрочем, нет, это было бы чересчур.

– Но он проработал здесь всего два месяца и уже в отпуске? – Болдуин сделал вид, что удивлен.

– Да, так и есть.

– Вот как… Необычный молодой человек. Изрядно, я бы сказал. Не поведаете ли нам, откуда он взялся? И почему ради него вы уволили отцовского пивовара, который проработал здесь сорок лет?

– Герхардта никто не увольнял, – поспешно возразил Джерри. – Его с почетом проводили на пенсию. А нанять вместо него Диона мне завещал отец.

– Также он завещал вам долги, причем немалые, – сухо произнес Болдуин. – Что ж, раз Диона с нами нет, придется прибегнуть к услугам другого специалиста.

Он встал, выпрямился во весь свой невысокий рост и медленно подошел к двери. Джерри со вздохом опустил взгляд на бокал. Пена уже сошла.

Дверь открылась, и за спиной у Болдуина возник полноватый седой мужчина. Джерри удивленно уставился на круглолицего, красноносого немца.

– Герхардт, вы?!

– Здравствуйте, мистер Джерри, – сказал бывший старший пивовар с легким акцентом.

– Ничего не понимаю. Зачем вы здесь?

– Не могу сидеть без дела, скучно. Жена гонит. «Иди отсюда, – говорит, – под ногами путаешься». Мистер Болдуин предложил мне вернуться к работе. Я согласился. Всегда рад помочь.

Помочь, говорите? Интересно, кому?

Болдуин оглядел стол; все бутылки были пусты.

– Нам понадобятся новые образцы, – сказал он.

– И рецептурный журнал, – добавил Герхардт.

– Хорошо. – Джерри вздохнул. – Сейчас вызову старшего химика, он принесет.

Щелкнув рычагом селектора, он попросил Дорис связаться с Джорджем Феннелом.

Химик принес запотевшую бутылку, которую держал в вытянутой руке, и тетрадь в черной обложке. Его худое, длинное лицо было под стать телосложению.

– Герхардт! – воскликнул он.

– Здравствуй, Джордж. Как идет процесс? – спросил Герхардт.

– Неважно, – грустно ответил Феннел.

Джерри забрал у него бутылку, открыл и осторожно, по стенке наполнил бокал, чтобы пиво не вспенилось.

Герхардт наблюдал за Джерри с некоторым удивлением. Подняв бокал, он посмотрел напиток на просвет.

– Цвет хороший. Красота! А что не так с пеной?

– Сперва попробуйте, – попросил Джерри.

Герхардт пожал плечами и поднес бокал к губам. Сделал глоток, посмаковал. Его маленькие голубые глаза засияли.

– Да! – произнес он с легким придыханием, так что вышло почти «та». – Это же просто идеальное пиво! Дайте взглянуть на рецептуру.

Столетия проб и ошибок, попыток и чаяний – и вот оно: идеальное пиво. Каждый ингредиент добавлен строго в нужном количестве, строго в нужный момент. Идеальный баланс между содержанием спирта, углеводов, белка, минералов и углекислоты. Цвет, аромат, вкус, пузырьки, пена…

Пена. Именно она мешала пиву быть по-настоящему идеальным.

Герхардт вглядывался в рецептурный журнал и не верил своим глазам.

– Не понимаю. Как будто ничего необычного, но вот крепость… Три и шесть процента. А кажется, что гораздо больше.

– Я думал, это пятипроцентное пиво, – с подозрением сказал Болдуин.

– Так и есть. Пятипроцентным называют любое пиво с содержанием спирта от трех целых двух десятых до пяти, – объяснил Джерри.

– Из всего, что здесь написано, – вдруг подал голос Феннел, – я могу ручаться только за данные химического анализа.

– То есть? – Болдуин повернулся к химику.

Феннел сжал кулаки.

– Дион журнала даже не касался. Я говорил, что нужно иметь данные под рукой на случай отклонений, а ему хоть бы что. Пиво, мол, будет идеальным. Я настаивал, но он лишь отмахнулся. «Что хочешь, то и пиши, без разницы».

– Как же вы это допустили?! – воскликнул Болдуин.

– Не все так просто, – возразил Герхардт. – Старший пивовар – главный, он ни перед кем не отчитывается.

Сначала Билл, потом Герхардт и теперь Джордж. Кто еще отвернется от меня? Эх, Дион, дружище, почему ты тоже меня бросил?.. Дион! А полное имя, случайно, не Дионис? Самое то для пивовара! Древний виноградарь, бог-бык, бог-козел, покровитель растительности и виноделия! Бахус всегда все делал для людей, а раз люди перестали пить вино, почему бы ему не заняться пивоварением?.. Эх, Дион, где же ты?

– Выходит, рецепт неповторим, – сухо констатировал Болдуин. – Даже если пену удастся… э-э… устранить, нет никакой гарантии, что в новой партии качество сохранится.

– Дион все сделает, – уверенно сказал Джерри. – У него уже тридцать раз подряд получалось.

– Так где же он? И когда вернется? Распустили вы тут всех, скажу я вам.

Все присутствующие согласно закивали. Джерри угрюмо засопел.

– Зато смог приготовить лучшее пиво в истории, – сказал он.

– Вот только его не продать, а может, даже и не повторить… Ведь так? – Болдуин обратился к Герхардту, который, вертя головой, следил за их перепалкой.

– Трудно сказать, – неуверенно произнес тот. – Пивоварение – искусство, а не наука. В нем нередки неожиданности. Во время затирания, фильтрации, кипячения, брожения…

– Пиво, – вмешался Феннел, – это тонкая смесь различных ингредиентов, которые следует добавлять в определенном количестве в определенное время и при определенной температуре. Ведущую роль играют органические катализаторы, а их поведение до конца не изучено. Самые незначительные отклонения могут сказаться на качестве конечного продукта.

– А нельзя ли как-нибудь попроще? – перебил его Болдуин.

– Ну вот возьмем, к примеру, шотландский виски, – стал терпеливо объяснять Феннел. – Его характерный букет получается благодаря тому, что ячменный солод просушивают дымом от сгорания торфа.

– Давайте лучше о характерных свойствах нашего пива, – сказал Болдуин. – Вот, смотрите!

Он схватил бутылку и выплеснул оставшуюся половину Герхардту в бокал.

Пиво с журчанием потекло из горлышка и бурно вспенилось. Шапка приняла форму обнаженной красотки. Теперь она потягивалась: пальцы сцеплены, руки вытянуты, плечи отведены назад, слепые пенные глаза смотрят на Джерри.

– Фот оно тшто! – От удивления акцент у Герхардта усилился. – Так, знатшит, это и есть пена?

Пузырьки лопались, и девичья фигурка слегка покачивалась, как будто живая.

– Откуда она взялась? – глухо спросил Болдуин.

Герхард пожал плечами и сказал неуверенно:

– Много причин может быть. Тип солода, температура затирания, дрожжи… Ja, дрожжи! Если у меня не получилось пиво, виноваты всегда дрожжи!

– Ваше мнение? – Болдуин резко повернулся к Феннелу.

– Этим штаммом мы пользуемся вот уже который год, – ответил Феннел, глядя на красотку в бокале. Сглотнул. – Я утверждаю, что дело в карбонизации и гуммиарабике. Видимо, произошла какая-то реакция, и…

– Чушь, – твердо возразил Джерри. – Ты сто раз все перепроверял. Содержание углекислого газа ровно две целых сорок две сотых, гуммиарабика столько же. В общем, говорите, что хотите, но на самом деле…

– На самом деле – что? – спросил Болдуин. – Скажете, это совершенно обычное явление, которое объясняется совершенно обычными причинами?

– Да, – вяло произнес Джерри. – Дион все объяснит.

Дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял человек в белом комбинезоне.

– Мистер Блитц, это срочно! – крикнул он. – В цехе розлива черт-те что творится!

Они прошли через охлаждаемый цех дображивания. В цехе розлива было теплее, но рабочих била дрожь. Большую часть просторного помещения занимали аккуратные ряды алюминиевых кег. В центре стоял разливочный аппарат, а рядом с ним – закупоренный кег с вбитым в него краником. В металлических литровых кружках пенилось пиво.

Из закрепленного на потолке резервуара спускались четыре жестких шланга. По технологии под каждым должно лежать по кегу, повернутому отверстием вверх. Первый только начинают заполнять, второй уже наполовину полон, в третьем опадает пена. Шланг отводят в сторону, а пузатый, мускулистый рабочий загоняет в отверстие деревянную пробку и забивает ее массивной киянкой. Четвертый, закупоренный кег тем временем откатывают, а на его место кладут новый, пустой.

Однако работа стояла. Шланги были убраны, все четыре кега лежали полные, из них хлестала пена. В ней кордебалет из четырех обнаженных девиц, каждая ростом человеку по пояс, исполнял эротический танец.

Мужчины широко раскрытыми глазами наблюдали за танцовщицами, не в силах пошевелиться.

– Кто вам велел разливать партию? – спросил Джерри у начальника смены.

– Никто, мистер Блитц, – ответил тот, нервно сглотнув. – Просто больше нечего было делать.

Джерри решительно направился к разливочному аппарату. Пенные девушки потянулись ему навстречу. Не обращая на них внимания, Джерри схватил киянку и вбил пробку в отверстие. Еще несколько ударов, и все кеги были закупорены. Пена, а с ней и красотки, с тоскливым шипением растворилась. Джерри вздохнул.

– Все, больше это пиво не разливать. Ждите указаний.

– Вот сами и ждите, – огрызнулся кто-то из рабочих. – Ноги моей тут не будет!

Он пошел к выходу, остальные потянулись за ним.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил начальник смены. – Они теперь все уйдут!

– А то я не вижу, – глухо отозвался Джерри и поплелся к лифту.

Уже у комнаты совещаний он столкнулся в дверях с Болдуином. Тот охнул, якобы от неожиданности.

– Вернулись? Отлично. Мы как раз проголосовали. В общем, либо вы решаете вопрос с пеной, либо мы забраковываем всю партию. А это повлечет за собой соответствующие перестановки в руководстве.

Джерри устало кивнул.

– Сколько еще?

Болдуин не стал делать вид, будто не понял.

– Каждая минута простоя – это убытки. Продажи необходимо возобновить как можно скорее. Времени у вас до завтрашнего утра.

Собрание закончилось. На Джерри никто не смотрел, все проходили мимо: Болдуин, Ривз, Уиллифорд, Вудбери, Олберг.

Билл задержался и отвел Джерри в сторону.

– Послушай, – прошептал он. – Прости, что я…

– Проехали.

– Нет, я договорю! Когда Болдуин спросил про рекламу, я мог… то есть должен был настоять…

– Проехали, сказал же, – холодно произнес Джерри. – Тебе за свое место переживать надо.

В кабинете стало странно тихо и пусто. Джерри оглянулся на Дорис.

– Ну а ты чего не уходишь?

– Я с вами, мистер Блитц, – сказала она. – Уйду, только если меня уволят.

Джерри испытал некоторое облегчение. Что ж, хоть кто-то его не бросил. Ну и еще Джоан.

– Дион нашелся?

Секретарша грустно покачала головой.

– Нет, мистер Блитц, но я поговорила с парой барменов, которые с ним знакомы. Сказала, чтобы позвонили, если он вдруг объявится.

– Пьет, стало быть?

– О, пьет, да еще как! Но ни один бармен не видел его пьяным. Это их весьма впечатлило.

– Ну да, столько пить, – мрачно произнес Джерри. – Черт, а казался отличным малым!

– Может, следовало побольше разузнать о нем, прежде чем нанимать?

– Папа нанимал, незадолго до смерти. Тогда-то я и познакомился с Дионом. Они, кажется, дружили. Болтали, шутили, выпивали. Папа уже был плох, но Дион как будто возвращал его к жизни.

Джерри погрузился в воспоминания.

– Перед папой стояла бутылка без наклейки. Он сделал глоток, потом ударил кулаком по столу и сказал: «Клянусь богами, я его сварю!» Затем посмотрел на меня: «А если со мной что случится, то сваришь ты, сын! Человек должен оставлять после себя не только деньги!» – «Ты о чем?» – «Назначь Диона старшим пивоваром! Он сварит такое пиво, которое никому здесь не снилось!»

– И ведь сварил, – сказала Дорис.

– Да, сварил. – Джерри вздохнул. – Жаль, папа не дожил, чтобы попробовать. Дион очень старался. Неделями не выходил из пивоварни. Контролировал весь процесс – от затирания сусла до добавления дрожжей, никого не подпускал. А потом вдруг раз – и исчез. Больше я его не видел.

– Странный человек, – задумчиво произнесла Дорис. – Впрочем, уверена, у него был веский повод.

– Надеюсь, – скептически усмехнулся Джерри. – Вот только мне от этого не легче. Все кончено.

– Та женщина, видимо, тоже так подумала, – сказала вдруг Дорис.

– Какая женщина?

– Прошу прощения, мистер Блитц, я имела в виду мисс Блессинг, вашу невесту. Она заходила недавно, просила передать вам это.

Дорис открыла ящик, достала оттуда кольцо и вручила его Джерри.

– Джоан?.. – проговорил он, не веря своим глазам.

– Ну не расстраивайтесь. Она того не стоит. – В голосе Дорис звучало почти материнское участие. – Ей нужны были только ваши деньги. Она даже как-то проговорилась, что терпеть не может фамилию Блитц. А началась у вас черная полоса – пожалуйста, ее как ветром сдуло!.. Вам нужна, – пылко добавила Дорис, – простая, милая девушка, которая будет любить вас за то, что вы есть!

– Где ж ее такую теперь найдешь… – Джерри вздохнул. – Дорис! А как тебе фамилия Блитц?

– По-моему, очень даже… – начала она и осеклась. – Ну то есть… в общем… Я помолвлена, мистер Блитц.

Она вытянула вперед левую руку. На безымянном пальце крохотным огоньком вспыхнул алмаз в оправе.

– Ну что ж, поздравляю. – Джерри подбросил свое кольцо на ладони и не глядя сунул в карман брюк. – Если что, я буду в пентхаусе. Пусть все бутылки из новой партии несут туда.

Расправив плечи, он решительно пошел к лестнице. Мечты рухнули. Невеста ушла. Через несколько часов он лишится и пивоварни, и пива.

Раз это лучшее пиво в истории, значит, следует насладиться им сполна.

В самом пентхаусе было темно, лампа горела только в проходе между гостиной и кухней. В гостиной стоял журнальный столик, на нем – полный бокал пива. Рядом темнели пятна от выплеснувшейся через край пены. Пенную шапку украшала прелестная головка и не менее прекрасный бюст.

Джерри сидел в кресле. Он салютовал девушке своим бокалом, та кокетливо потупила глаза.

– Поэту свыше вручен дар, но все ж успешней пивовар: постичь божественный размах в хмелю уж проще, чем в стихах, – продекламировал Джерри, осовело кивнул пенной красотке и сделал глоток. – Чтобы на все найти ответ, напитка лучше эля нет.

Откуда-то из недр Джерри исторг могучую отрыжку и расплылся в довольной улыбке.

– Идеальное пиво! – Он покрутил пальцем в воздухе. – Как пос-с’него пить что-т’ другое? Тот ж’ эль. Вот Хаусман[26] пиш’т про эль, то’ко ничегошеньки в нем не п’нимает. Эль – эт’ верховое брожение, а в’т лагер – низовое.

Он сделал еще глоток.

– Пиво след’т подавать охл’жденным до п’ти-семи град’сов. Пена держ’с-ся лучш’, лишние газы улетуч’с-ся, а букет и вкус – остаю’с-ся.

Девушка начала клониться набок.

– Иначе г’ря, с’час пиво уже слишком нагрел’сь, и т’е нехорошо. Вот! – Джерри вылил остатки своего пива в бокал. Пена побежала по стенкам на стол и закапала на ковер. Девушка распрямилась.

– Так-т’ лучш’.

Он аккуратно вылез из кресла, обошел столик и будто по воздуху проплыл на кухню. Вернулся с двумя холодными бутылками без этикеток. Поставил на столик и, взяв открывалку с ручкой из слоновой кости, снял крышку с одной из них. Аккуратно перелил пиво в бокал и убрал пустую бутылку на пол, где уже скопилась небольшая коллекция.

Сощурившись, Джерри попробовал сосчитать бутылки, но сбился и начал снова.

– Тринадц-цть! – сказал он наконец. – П’красно! И каж-ж’я что унция виски. Даж’ не заметил, как напилс-ся.

Девушка кивнула, будто соглашаясь.

– А вот и нет! – Джерри отчаянно мотнул головой. – Я где-т’ слышал, чт’ есть три стадии оп’нения: драчливая, ворчливая и сонливая. А мне хорошо! Впроч’м, это ж идеальное пиво, так чт’ ничего удивит’ного.

Девушка весело закачалась.

– Я счас-с’в! – сказал Джерри победным голосом. – К чему забот’с-ся о будущ’м? – Он попытался щелкнуть пальцами; вышло только с третьего раза. – Пус-сь будущее само о себе забот’с-ся.

Он подлил немного пива в бокал с красоткой.

– Поч’му? – спросил он с негодованием. – Ну вот поч’му ‘с-се против, чтоб’ у них в пиве кто-т’ плавал? Ты ж‘ лучш-ший собутыльник! Красивая, ‘с-се понимаешь – и молчишь. Что вам ещ-ще нужно от де’ушки? Что вам ещ-ще нужно от пива, а?

Джерри поднес бокал к губам и залпом осушил половину.

– Хочу сказать вам, господа: чтоб выпить, повод есть всегда… – пробормотал он, покачиваясь в такт, и вдруг замолчал.

В дверях стоял человек.

– …Сварилось пиво; выходной; в гостях; поссорился с женой… и – наконец – любой другой, – завершил стихотворение вошедший. – Да простит мне доктор Олдрич[27] этот вольный пересказ.

– Дион! – воскликнул Джерри.

Ростом старший пивовар был немного ниже среднего, имел непримечательные каштановые волосы и непримечательную внешность. Костюм его, напротив, кричал оригинальностью.

Галстук – лиловый, рубашка – желтая, пиджак – ярко-синий, брюки – травянистые, носки – алые, ботинки – белые, как шкура козленка. Просто ходячая призма. Но даже этот разноцветный наряд блек по сравнению с лицом Диона. На нем отражалось счастливое презрение ко всему, что люди почитали святым, и священный восторг перед тем, что делало людей счастливыми. Под воздействием этой ауры хотелось веселиться, петь, танцевать, любить и предаваться вещам хоть и неблагоразумным, но таким приятным.

Кружит голову не хуже пива, – подумал Джерри. При этом в присутствии Диона он как будто слегка протрезвел.

Возраста пивовар был неопределенного. Иногда – как, например, сегодня – он выглядел юнее, чем самое молодое пиво, которое сливают дображивать в лагерный танк. А иногда казалось, что он на много-много веков старше пивоварни.

– Вижу, решил пригубить свеженького, – сказал Дион, и в его голосе бурлили энергия и жизнь. Затем он бросил взгляд на пену в бокале. – Нимфы и сатиры! Что это?!

– Эт’ моя погибель, – мрачно, словно кривое отражение, промолвил Джерри.

– Бывает, что погибель ведет к новой, лучшей жизни. Многие девушки убеждались в этом на своем опыте, – весело отозвался Дион. – Что ж, давай разбираться.

Он уселся на краешек кресла и стал рассматривать пенную красотку.

– Мило, изящно… Так как тебе пиво?

– Ид’альное!

Нездоровое уныние начало понемногу проходить.

– Естественно, – кивнул Дион. – А это созданьице, стало быть, портит продажи?

– ‘ще как.

Тяжело вздохнув, Джерри кратко описал сложившееся положение.

– Куда т’ запропал? – жалостливым тоном закончил он.

– Дела. Приятные, не скрою, но от этого не менее насущные. Как у тебя сейчас. Уже готов, я погляжу?

– А в’т и нет. Сижу, как видишь, – с достоинством возразил Джерри. – Навеселе, не спорю, под градусом, под куражом, под мухой, под пара́ми да под хмельком. Пьян в стельку, как сапожник, в дым, в хлам и вдребезги. Но при этом в полном порядке… И все же куда ты запропал?

– Старик Болдуин оказался хитрее, чем ты думаешь. Он устроил мне круглосуточный загул на всю неделю, однако красотки и выпивка иссякли раньше, чем я. И вот я здесь. Итак, если мы не изгоним девушку, ты потеряешь пивоварню. Этого я допустить не могу. Кто-нибудь смог объяснить, в чем причина?

Джерри усмехнулся, вспоминая.

– Герхардт сказал, что виноваты трошши должны быть. Феннел заявил, что дело в сочетании углекислого газа с г’ммиарабиком.

– Нечестивцы! Скучные, приземленные нечестивцы! – Дион возмущенно хмыкнул. – Всюду ищут самое простое объяснение – и забывают про катализаторы. Они – пивовары, кому, как не им, разбираться в катализаторах? Увы, это выше их понимания. Печальный, печальный век! Никто так и не догадался, какой катализатор важнее всего.

– И какой же? – задумчиво спросил Джерри.

– Да человек! – Дион всплеснул руками. – Ты ведь знаешь определение: вещество, ускоряющее реакцию, при этом само в нее не вступающее. Если это не человек, то что?

– И‘дь правда! – торжественно согласился Джерри.

– Люди наблюдают мир, но не умеют воспринимать его целиком. – В голосе Диона зазвучала тоска. – Естественно, они не видят, какое действие оказывают на окружающие процессы. Что взять с катализатора? Пока он рядом, процесс идет как надо, и что меняется, когда его нет, он не знает.

Дион помолчал.

– Истина – вот она, но люди ее не видят. Они говорят про везение, интуицию, талант, легкую руку, случай и непостижимость природы. Удели человек время изучению своей каталитической силы, он бы сравнялся с богами.

– Правд’ что ль? – У Джерри отпала челюсть.

Дион со вздохом кивнул.

– Люди, однако, считают это суеверием. Раньше было не так, раньше понимали: сам пивовар куда важнее оборудования. Вот у вас современные пивоварни. И что это дает? Невероятную точность в измерении количества, температуры и времени, тончайший контроль над качеством. Только почему тогда пиво даже вполовину не такое хорошее, как у средневековых монахов?

– Не знаю, сдаюсь, – покачал головой Джерри.

– Вам подвластно все, кроме пивовара. Старая мудрость утрачена. Личность пивовара накладывает отпечаток на пиво, поэтому необходимо прежде всего воздержание…

– Как, с’всем?

– Совсем. Полнейшее. Можешь представить, какое это напряжение.

– Еще бы. – Джерри кивнул.

– Пока пиво варилось, у меня внутри все бродило и бурлило. Мне оставалось либо выпустить пар, либо лопнуть!

Джерри представил, как Дион взрывается, словно бутылка, в которой переборщили с карбонизацией. Чтобы не засмеяться, он схватил бокал и осушил его.

Дион тем временем открыл новую бутылку и сделал глоток прямо из горлышка.

– М-м, – протянул он оценивающе. – Истинный отпрыск солода. Мир должен узнать о нем, чего бы нам это ни стоило.

– А, забудь! – Джерри махнул рукой. – Пей и наслаждайся.

– Чтобы назавтра лишиться пивоварни? – в ужасе воскликнул Дион. – Ну уж нет! Человечество потеряет идеальное пиво, а я потеряю работу. Даже катализатору нужно добывать себе пропитание… Итак! Я нахожу эту пену весьма привлекательной, но понимаю, что не все разделяют мое мнение. Стало быть, вопрос в том, откуда она взялась и как от нее избавиться.

– ‘менно! – поддакнул Джерри. – Логика б’зупречная!

– Да будет тебе. – Дион скромно потупился. – Вообще говоря, я действую по наитию. Логика – удел Аполлона, для меня же – пустой звук. Но не будем отвлекаться. Процесс катализа по своей природе неуправляем. Сверхъестественный подход открывает двери сверхъестественным сущностям.

– Ду́хам! – вырвалось у Джерри.

– Восхитительно! – Дион радостно захлопал в ладоши. – Ты понял! В нашем пиве завелся алкогольный дух – в буквальном смысле этого слова. А духов надо изгонять.

– Кто-то гонит самогон, а мы будем изгонять духов! – победоносно воскликнул Джерри.

– В погоню! – Дион хлопнул его по плечу.

Джерри вскочил.

– Сделаем так, чтобы дух издох, а пиво не выдохлось.

– Вот кто у нас теперь голова!

Джерри сделал несколько кругов по комнате, потом вдруг замер.

– Но как?

– Хороший вопрос, – согласился Дион.

– Чеснок? Омела? Борец? Серебряные пули? Святая вода? Распятие?

– Нет-нет-нет! – замотал головой Дион. – Все это дремучее суеверие. Не поможет.

– Тогда что?

– Вот ты встал, и девушка обернулась тебе вслед. Пока ты сидел, она тоже смотрела на тебя. А куда она обычно смотрит?

– Забавная штука, – задумчиво произнес Джерри. – Она всегда смотрит в мою сторону. Ни разу не видел, чтобы отворачивалась.

– Если явление демонстрирует подобное постоянство, тому должна быть причина. Почему она все время смотрит на тебя?

– Понятия не имею.

– Дело в тебе. Ты и есть причина!

Джерри горько усмехнулся.

– Ничего себе причина. Более разумного объяснения нет?

– Я послужил проводником, но конечной целью был ты, – продолжил Дион. – Дух желал увидеть тебя.

– Меня?! – удивился Джерри. – Быть не может.

– Ду́хами правят только крепкие чувства, – заметил Дион.

– Крепкие, как алкоголь? – предположил Джерри.

– Любовь и ненависть. Ненавидеть тебя не за что, стало быть, дело в любви.

У Джерри закружилась голова, и он опустился в кресло. Любовь, – подумал он. Странное ощущение, особенно когда тебя любит дух.

– И что мне делать? Сказать ей, чтобы уходила?

– Будь осторожен, – предостерег Дион. – Ду́хи – существа бесхитростные, а от любви до ненависти один шаг.

– Если меня сгубила любовь, то к чему приведет ненависть? – простонал Джерри.

– Нужно ее выманить.

– Как рыбу?

– Почти.

– А наживкой что будет?

– Рыбу выманивают на то, что ей больше нравится. Женщины испокон века клюют на мужчин, значит, ловить будем на тебя!

– Всегда хотел узнать, каково быть мотылем, – вяло произнес Джерри.

– Вот только куда тебя закинуть?

Джерри щелкнул пальцами; получилось с первого раза. Он удивленно посмотрел на ладонь, затем встряхнул головой и поднялся.

– За мной!

Он вышел из пентхауса и устремился к лифту. Тот стоял открытым. Дион заскочил в кабину, задыхаясь от азарта, и Джерри нажал на кнопку первого этажа.

Лифт поехал вниз.

– Ага, в цех дображивания! – догадался Дион.

– Да, начнем с того места, где все заканчивается.

Двери разъехались. Джерри с Дионом быстро зашагали по длинному коридору. Джерри шел пошатываясь: снова ощущать под ногами землю ему не понравилось. Навалившись, он распахнул тяжелую дверь. Из цеха вырвался поток ледяного воздуха. Температура там была почти на нуле. Джерри щелкнул выключателем, загорелись лампы.

Все помещение занимали длинные металлические резервуары, на которых намерзли куски льда. Пролавировав между ними, Джерри открыл еще одну тяжелую дверь, ведущую в цех розлива.

– Вот кег с новым пивом. – Он пнул бочку, лежавшую под разливочным аппаратом, потом выдернул из соседней краник, не обращая внимания на полившиеся оттуда пиво и пену. Пиво было старое, и пена у него была самая обыкновенная. – А вот краник.

Дион тем временем поставил кег на попа, и Джерри вогнал краник в пробку.

– Ну что, выпускаем духа?

Он открыл краник на полную. Пиво бурным белым потоком хлынуло на пол, расплескиваясь во все стороны. В воздухе повис острый запах перебродившего хмеля. На желтых лужицах образовалась густая, плотная пена, начала подниматься и приобретать очертания – человеческие, женские. Наконец она превратилась в ту самую красотку, которая стояла, протянув руки к Джерри.

Девушка продолжала расти. Сначала она была мужчинам по колено, потом – по пояс. Когда она стала ростом с Джерри, тот поспешно закрыл краник. Девушка поднялась еще немного и застыла. Впервые Джерри увидел ее во всей красе, обнаженную и совершенную, от макушки до лодыжек, утопающих в пене.

Девушка выглядела живой, словно скульптура, в которую вложено столько души, что даже холодный мрамор кажется теплым. Пена слегка вздымалась и опускалась, точно красотка дышит и вот-вот сойдет с места.

– Что дальше?

Джерри посмотрел на Диона, тот пожал плечами.

– А что тебе подсказывает внутренний голос?

Джерри осторожно коснулся пены. Девушка шелохнулась. Джерри отдернул руку и потер пальцы друг о друга. Поморщился.

– Такое ощущение… странное, – сказал он и, глубоко вдохнув, коснулся девушки снова.

В этот раз она как будто потянулась навстречу. Джерри отпрянул, и пенная красотка шагнула за ним и теперь стояла на бетонном полу, словно у нее были настоящие ноги и ступни. Ее молочно-белая грудь поднималась и опускалась. Глаза распахнулись, прозрачно-синие, как летнее небо, отражающееся в горном озере.

– Афродита Пенорожденная, – прошептал Дион.

– Это не пена, – тихо сказал Джерри, убирая руку. – Это кожа, теплая кожа.

– Вот она, сила любви.

Девушка раскрыла рот и произнесла свое первое, удивительно подходящее ситуации, слово:

– Любви…

Губы у нее были красные, язык – розовый. Волосы, длинные и светлые, водопадом ниспадали на плечи. Кожа – молочно-белая. Нагота девушку нисколько не смущала.

– Вот это, я понимаю, полнотелое пиво, – удовлетворенно произнес Дион.

Джерри нерешительно поднял руку.

– Можно мне?.. – растерянно спросил он.

– Конечно, – прошептала девушка, изогнувшись ему навстречу.

Джерри тут же убрал руку.

– Ладно, и так верю, – пробормотал он. – Прости.

– Не прощу, – сказала девушка, продолжая поедать его полным обожания взглядом. – Я так давно влюблена в тебя.

– Как давно? – поинтересовался Дион.

– С тех пор как попала сюда, еще с ячменем, – ответила она, впервые обратив внимание на кого-то, кроме Джерри. – Я – Невеста Ячменя, последний сноп, срезанный в поле.

– А, теперь ясно, – понимающе кивнул Дион. – Ну и забот ты нам устроила.

– Я? Вам с Джерри?! – испуганно воскликнула девушка. – Ах, я этого не переживу!.. Но мне так хотелось, чтобы Джерри меня заметил.

– И поверь мне, у тебя получилось, – пробормотал Джерри.

– Все так над тобой издевались! – Глаза у нее заискрились, как будто в воду бросили шипучую таблетку. – Особенно эта Джоан!

Джоан!.. Джерри словно окатило ледяной водой. Он несколько раз выдохнул и с неожиданной ясностью произнес:

– Если вы не против, я, пожалуй, пойду.

– Конечно, не против! – Красотка тут же очутилась рядом с ним. – Куда?

– Нет, ты, кажется, не поняла, – встревоженно сказал он. – Мне нужно уединиться.

– Отличная мысль. Пошли! – радостно поддержала она.

Джерри с ужасом посмотрел на девушку, как будто впервые увидел.

– Я хочу побыть один!

Она надула губки.

– Фи, как скучно! А еще нечестно по отношению ко мне. Ты вытащил меня в этот мир, значит, обязан обо мне заботиться. По справедливости, ты мой!

– Вот уж нет! – возразил Джерри.

Сначала Джоан, теперь эта голая девица из пены. Хватит!

– Я – ничей, ясно?

И он побежал – в цех дображивания, а оттуда, мимо длинных лагерных танков, – в коридор.

– Но я – твоя! – донесся сзади женский крик.

Джерри оглянулся. Девушка бежала за ним, легко шлепая босыми ступнями по бетонному полу.

Страх придал Джерри скорости, и он взлетел по лестнице на второй этаж. Медный варочный котел тускло поблескивал в темноте, будто влажный бок бронтозавра, вынырнувшего из доисторического болота. Джерри замешкался, раздумывая укрыться в кабинете старшего пивовара, но оттуда можно было уйти только через окно. Так что он побежал по лестнице дальше, на третий этаж. Белый сияющий силуэт все приближался.

Весь третий этаж занимал балкон. Джерри с надеждой поглядел на чан для сцеживания сусла. Если залезть туда и закрыть за собой крышку, то, может, ожившее пенное существо пробежит мимо, не заметит. В противном случае он окажется в ловушке.

Помещение химической лаборатории слева имело тот же недостаток, что и кабинет старшего пивовара этажом ниже. Поэтому Джерри рванул на себя тяжелую герметичную дверь в цех с бродильным резервуаром.

Он спрятался за кипарисовыми бочками, над которыми витал запах дрожжей, стараясь не стучать зубами, поскольку температура была почти что нулевая. Открылась дверь.

Хоть бы она не знала про свет, хоть бы она не знала про свет!

– Джерри! – раздался голос, веселый и звонкий, будто колокольчик; в нем смешались юность, радость и торжество. – Я иду искать!

Господи, для нее это все игра! – с ужасом подумал Джерри. В цеху было темно, но девушка уверенно лавировала между бочками. А еще она видит в темноте!

Дрожа от холода и страха, Джерри осторожно, на цыпочках пошел к двери. А на полдороге он чихнул.

В тихом помещении будто гром грянул. Девушка снова засмеялась, и Джерри, бормоча проклятия, бросился наутек. Он захлопнул дверь за собой, попытался найти засов – безуспешно – и рванул на четвертый этаж. За спиной дверь грохнула еще раз, и босые ноги зашлепали по ступенькам.

Прятаться негде. Лезть в заторный котел или чан для зернопродуктов некогда – девушка наступает на пятки. Джерри завернул за угол и помчался на пятый этаж. Там аккуратными штабелями были сложены мешки с ячменным солодом, молотой кукурузой и шелухой. Оставалась последняя надежда – грузовой лифт.

Увы, как и положено в таких сюжетах, охотник настиг свою жертву.

Дион не торопился их искать. К тому моменту как он добрался до пятого этажа, Джерри узнал, что у слова «овладеть» есть и другие значения.

Он бросил девушке пустой мешок и властно приказал:

– Прикройся, милая.

– Не стану! – Она топнула ножкой и кинула мешок обратно.

– Но тебе придется носить одежду, – умоляюще произнес Джерри.

– Зачем это?

– Так принято… Ради приличия.

– Приличие. Мне не нравится это слово.

– Все носят одежду, – продолжал увещевать Джерри. – Хотя бы на людях.

– Ладно, надо так надо, – нехотя согласилась она. – Однако носить я буду только что-то струящееся или мягкое – шелка и мех.

– Да уж, дорого ты мне обойдешься… – простонал Джерри.

– Увы, таков ход вещей, – печально подтвердил Дион. – Это древнейшая монополия, и мужчинам остается только смириться.

– Тебе нужно имя, документы… – стал перечислять Джерри. – Господи, столько всего!

– Для любви нет ничего невозможного, – сказал Дион.

– Для любви? Для любви?.. – Джерри непонимающе завертел головой, и вдруг его лицо переменилось. – Да чтоб тебя!.. Милая, с тобой все хорошо?

– А что? Что-то не так? – Ее лицо стало еще белее, чем прежде.

– Ты как будто заваливаешься.

– Я стою ровно.

Так и было.

– Значит, ты уменьшаешься! – воскликнул Джерри. – Ты уже ниже меня ростом!

Ей пришлось задрать голову.

– Да, ты как будто стал выше.

– Можешь что-нибудь сделать? – спросил Джерри, разворачиваясь к Диону.

Тот лишь бессильно развел руками.

– Боги дали, боги взяли.

– Нет! Этому не бывать! – Джерри стиснул кулаки. – Я только встретил ее. Я не могу ее потерять!

По девичьей щеке побежала одинокая слеза. Изящным жестом пенная красотка смахнула ее и взяла Джерри за руку.

– Ни слова больше. У нас мало времени, нечего тратить его попусту.

Джерри почти со злостью отмахнулся от нее.

– Я так просто не отступлю! – крикнул он. – Почему она уменьшается? Так не бывает! Или есть какой-то закон, естественный или сверхъестественный?

– Нету… – сказал Дион.

– Значит, должен быть выход, и мы его найдем, сейчас же! Итак, она усыхает. Почему?

– Жидкость испаряется? – беспомощно предположил Дион. – В конце концов, человек почти на семьдесят процентов состоит из воды.

– Хочу пить, – сказала девушка.

– Вопрос в том, человек ли она?

Джерри покосился на красотку.

– Вроде похожа.

– Вот только люди не усыхают. По крайней мере, не с такой скоростью. – Джерри задумался. – Пиво состоит из воды на девяносто один процент…

– Пить хочу!

– Точно! – воскликнули Джерри с Дионом в один голос.

– Она – человек, но организм ее ведет себя, как пена, – затараторил Джерри. – Если в бокал не подливать пива, шапка в конце концов опадет и растворится. Следовательно, чтобы девушка не пропала, ее нужно напоить!

– Пить! Пить!

Пенная красотка была ему уже по пояс.

– Скорее! – сказал Джерри. – Черт! Я выпил все, что успели бутилировать, а до разливочного цеха она не дотянет…

– Что, совсем ничего не осталось? – В практических вопросах от Диона, как всегда, толку не было.

Джерри щелкнул пальцами и с криком «Придумал!» помчался к лифту. Нажимая на нужный этаж, он почувствовал, что в кабине есть кто-то еще. Дион.

– Джерри, старина, – тихо и доверительно сказал он. – Ты точно хочешь спасти ее? Понимаю, в тебе говорит эйфория, но не забывай, что от женщин все беды. А она к тому же еще и не совсем человек. Дай ей усохнуть, и дело с концом. У тебя останется лучшее пиво на свете, с самой обыкновенной пеной. У тебя останется пивоварня. Девушки будут в очередь выстраиваться, выбирай любую. Ты уверен, что хочешь обречь себя…

Джерри все это время тупо смотрел на Диона и очнулся, лишь когда лифт тряхнуло при остановке.

– Если бы я не знал, что ты шутишь, то уволил бы тебя тут же.

Он подбежал к ванне для пастеризации и, сунув руку в кипящую воду, вынул оттуда бутылку. Шипя от боли, он перебрасывал ее, как горячую картофелину, чтобы немного остудить.

– И все-таки зачем тебе это? – снова спросил Дион.

Он успел сходить к себе в кабинет и взять там открывалку.

– Ни за чем, просто так, – ответил Джерри, взбегая по лестнице – лифт ехал слишком медленно. – Без нее моя жизнь будет сера и скучна.

– И это правильно, – тихо произнес Дион и сбавил шаг. – Более прекрасного объяснения не слышал уже тысячу лет.

Все завершилось как нельзя благополучнее.

Джерри, конечно же, успел. Пиво было горячее, но это лучше, чем ничего. Девушке выправили свидетельство о рождении – естественно, поддельное, что еще раз доказывает: для любви и для денег невозможного нет. Наконец, ей дали имя: миссис Блитц. Большего, судя по всему, и не требовалось.

Похмелья у Джерри не было – вот что значит идеальное пиво! – зато появилась жена, красивая, любящая и верная. Да, ей приходилось просыпаться три раза за ночь, чтобы выпить бутылочку, но Джерри не жаловался. В конце концов, какие претензии могут быть к девушке, которая любит пиво? К тому же, когда владеешь пивоварней, это даже не проблема.

Дион остался старшим пивоваром, периодически уходил в загул, но Джерри не обращал внимания. Веселье и алкоголь лились рекой. Кто угодно давно бы уже спился, только не Дион. Джерри так и не спросил, какое у него полное имя, ни разу не намекнул, что лишь бог, подаривший древним грекам вино, мог создать такой напиток… Зачем портить тайну?

Перепало также и покупателям. Им досталось идеальное пиво, из которого не вылезали обнаженные красотки. Впрочем, они сами не знали, чего лишились.

Послесловие

«Ни за чем, просто так», – ответил Джерри на вопрос Диона «И зачем тебе все это?». Если бы кто-то меня спросил, зачем я написал «Рожденную из пены», то ответил бы так же. Думаю, многие писатели со мной согласятся. Этот рассказ, пожалуй, ближе всего к модели Торна Смита, поскольку прообразом Невесты Ячменя (имя взято прямиком из «Золотой ветви» Джеймса Фрэзера), такой бесхитростной и непосредственной, стала Венера из фильма «Ночная жизнь богов» (по одноименному роману Смита), переделанного в бродвейский мюзикл под названием «Одно прикосновение Венеры». В сценической версии роль Венеры исполняла, если не ошибаюсь, Мэри Мартин, и особенно мне запомнилась ее реплика в отношении главного героя и его невесты: «Они так много времени провели вместе в вертикальном положении, что пора бы им уже занять горизонтальное».

Выход книги, как и процесс изготовления пива, порой зависит от самых непредсказуемых факторов. В конце 60-х до меня дошел слух, что издательство «Делл Букс» планирует расширить линейку фантастики и фэнтези. Я направил им две рукописи сборников: «Сожжение» и «Время колдовства». В 1969 году Всемирный конвент научной фантастики (он же «Ворлдкон») проходил в Сент-Луисе. Поскольку был День труда и выходные (конвент проводится в сентябре), а еще мы жили неподалеку, я решил взять с собой своих сыновей, Кита и Кевина, которым и посвящено «Время колдовства», а также Лэнса Уильямса, приятеля Кита (впоследствии стал компьютерщиком-специалистом по анимации, обладателем премии «Оскар» за технические достижения в этой области). В первый же день мы столкнулись в лифте с невысокой привлекательной женщиной. Она выглядела совсем потерянной в суматохе конвента, поэтому мы предложили составить ей компанию, в том числе и на торжественном ужине по случаю вручения премии «Хьюго». Так мы познакомились с Гэйл Уэндрофф, новым редактором научно-фантастической секции в «Делл Букс». Позднее она призналась, что это был первый в ее жизни «Ворлдкон» и в момент нашей встречи она уже собиралась уйти, так как чувствовала себя там совершенно чужой. Гэйл вышла замуж за агента Генри Моррисона и, увы, спустя всего двадцать лет скончалась в результате неравной борьбы с раком.

Не могу сказать наверняка, повлияло ли наше случайное знакомство в Сент-Луисе на публикацию «Времени колдовства» (сборник вышел в 1970 году), но лишним оно явно не было.

Практическая магия

На черной доске белыми буквами было выведено:

КОВЕНТ

30–31 октября

Хрустальный зал

Я хихикнул. Доски объявлений в отелях все равно что вывески на кинотеатрах: всегда где-то да ошибка.

Веселье было недолгим. Я нервно огляделся; «мой» человек так и не приходил. С другой стороны, нервничать вроде и не из-за чего, если не считать, что заказ мне не нравится. Дело не в трудности – напротив, он был даже чересчур простым, а старушка платила чересчур много. Теперь мне казалось, будто кто-то за мной следит, а от такого напряжения недалеко и до невроза…

Черт! Кому понадобилось нанимать частного детектива за тысячу долларов, чтобы узнать чье-то имя?!

Я пересек начищенный до блеска мраморный вестибюль, подошел к стойке регистрации и облокотился на нее, продолжая смотреть на входную дверь. Портье поднял голову. Вполне типичный. Такого каждый встречал: тощий, лет около тридцати, лысина сверкает похлеще пола; обиженный жизнью, заискивающий перед начальством, надменно-грубый с нижестоящими. На мою беду, мы с ним были знакомы.

– Здоро́во, Чарли, – сказал я.

Он с подозрением покосился на меня.

– Кейси? Ты зачем здесь?

– По делу.

– Опять за старое? Только попробуй сунуться в чей-нибудь номер с фотоаппаратом. Я сообщу руководству, и тебя вышвырнут. Наши постояльцы платят…

– Не волнуйся, я по другому вопросу.

Он немного успокоился, но взгляд не отвел.

– Хочешь сказать, любовников больше не выслеживаешь?

– Повысили, – ответил я. – Слушай, Чарли, а кто у вас пишет объявления?

– Ну я. А что?

– Да, гляжу, правописание страдает.

Чарли посмотрел на доску, потом снова на меня.

– Все там правильно.

– Знаешь, всегда хотелось побывать на конвенте…

Шутка не удалась. На самом важном месте я запнулся, а по спине пробежал холодок.

– Что ж, значит, ты по адресу. А я написал так, как мне сказали.

– Ага, конечно, рассказывай теперь.

– Хочешь – сам спроси.

Я обернулся и замер. В дверь вошел высокий мужчина с черными волосами и сединой на висках, подтянутый, в дорогом вечернем костюме. На лацкане пиджака блестела золотая пятиконечная звезда. Приметы совпадали. Это был он.

Я двинулся следом.

– Кейси!.. – предостерегающе крикнул Чарли.

Я, не оглядываясь, помахал ему. Мужчина уверенным шагом направился к лифтам.

Первая кабина была забита почти под завязку. Он зашел в нее, и двери начали закрываться. Перед тем как они сомкнулись, я с ужасом заметил, что мужчина смотрит прямо на меня.

Глаза у него были черные, глубокие и сияющие. Мне сдуру показалось, что он видит сквозь металл: глядит, оценивает, затем надменно отворачивается и переключает внимание на нечто более стоящее.

Наваждение пропало. Я быстро посмотрел вверх. Стрелка замедлилась, замерла на литере «С», постояла и двинулась дальше.

– Вам наверх? – послышался нетерпеливый голос.

Я вздрогнул, но тут же успокоился и шагнул в кабину справа. Двери закрылись.

– Этаж «цэ», – сказал я.

Лифт бесшумно поехал вверх. За стеклом кирпичная кладка сменялась крашеными металлическими панелями. «М». «А». «В». Моя остановка была первой. Двери раскрылись, потом закрылись, и я очутился в коридоре. Пол застелен ковром, на кремового цвета стене золотом нарисована стрелка, указывающая вправо. Над ней два слова: «Хрустальный зал».

Я повернул голову. В Хрустальный зал вела двойная дверь, открытая наполовину. Мужчина в костюме как раз входил туда. Стоявший сбоку молодой человек поприветствовал его уважительным кивком. Швейцар. Значит, вечеринка закрытая.

Итак, за хрустальными вратами проходит некий «ковент», от которого у меня почему-то мурашки. Именно там тот самый безымянный мужчина – такую спину не спутаешь, – чье имя стоит тысячу долларов, а глаза похожи на сверкающие обсидиановые ножи. А еще он ходит с утра в вечернем костюме.

Я повел плечами, поправляя кобуру с плоским автоматическим пистолетом, и зашагал к двери. Приветливо кивнул швейцару – широкоплечему, короткостриженому, с приятным загорелым лицом – и шагнул внутрь.

Я будто ударился о стеклянную стену и замер, потирая ушибленный нос.

– Где ваш бейдж? – спросил швейцар.

– А-а, бейдж! – Я щелкнул пальцами. – Так и знал, что что-то забыл. Это же я, Кейси из Канзас-Сити. Познакомились там в прошлом году. Вглядитесь, неужели не помните?

Он нахмурился.

– С чего мне вас помнить?

Вопрос, что называется, в точку. И правда, с чего – особенно если учесть, что он меня прежде в глаза не видел? Конечно, не узнал, и ничего странного в этом нет!

– Сейчас в кармане посмотрю, – сказал я.

Я растерянно похлопал по карманам своего серого фланелевого пиджака. Выход оставался только один – уйти восвояси, но сделать это надо было с достоинством. И тут я нащупал в правом кармане нечто прямоугольное и гладкое. Вытащил. Это оказался бейдж.

Швейцар посмотрел на него и кивнул.

– Габриэль, хорошо. Носите и не снимайте. Без бейджа никого не пускаю.

Я машинально кивнул в ответ и нерешительно шагнул в зал. Невидимая преграда исчезла. Оказавшись внутри, я рассмотрел карточку поближе.

Посередине чернел круглый оттиск. Поверх него были напечатаны две строчки:

Зовите меня ГАБРИЭЛЬ

или платите пять долларов

Забавно, но куда забавнее другое. Эта карточка никак не могла попасть ко мне в карман. Подсунуть ее тоже никто не мог. Я только вчера забрал костюм из химчистки и сегодня с утра надел.

– Габриэль, – пробормотал я себе под нос. Архангел. Вестник Божий с трубой. Дьявол, вот это имечко.

Сначала «ковент», потом металлические двери с глазами, невидимая стена, теперь ангелы… Я поежился. Это входило в привычку.

Хрустальный зал производил приятное впечатление. Не самый большой конференц-зал в отеле, но точно самый красивый. Стены выкрашены густо-розовым. Ковер – темно-бордовый. С потолка свисают люстры: одна – огромная – в центре, а по бокам две поменьше. Сверкающие хрустальные подвески переливаются всеми оттенками красного и, покачиваясь, издают мелодичный звон.

В дальнем конце зала установлен импровизированный помост. Он накрыт черной тканью, сзади – черный занавес. Вдоль него аккуратно выстроились несколько кресел, перед ними – пюпитр. От помоста расходятся ряды деревянных стульев (я насчитал тринадцать рядов по тринадцать мест в каждом). На некоторых уже сидели, но в основном присутствующие стояли и беседовали, разбившись на группки. «Моего» человека среди них не было.

В целом это сборище ничем не отличалось от сотен других тематических конгрессов, которые каждый день проходят в отелях по всей стране. Раз в год мужчины и женщины собираются вместе, чтобы обсудить общие интересы, решить насущные вопросы, послушать о новых достижениях, утвердить новую планку качества. Не забывая, конечно, о возлияниях, подковерных интригах и невинном – или не столь невинном – флирте.

Все мужчины представительного вида, хорошо одеты, правда, не в вечерние костюмы. Женщины – их меньше – молоды и привлекательны. Признаться, ни разу не видел столько очаровательных особ в одном помещении, даже когда выслеживал гулящего мужа за кулисами бродвейского театра.

Но кто все эти люди? Врачи, адвокаты, преподаватели?.. Да, это слет – но чей?

Чтобы получше рассмотреть рыжеволосую красотку с роскошной фигурой, нужно было сместиться вправо. Я сместился вправо, но вдруг запнулся и потерял равновесие. Заваливаясь вперед, я выставил руки и за что-то ухватился – за что-то мягкое и округлое. Кто-то охнул. Я поднял голову и встретился с парой голубых глаз, сощуренных от смеха. Я прижимал к себе обладательницу самой прекрасной фигурки из всех, к которым мне случалось прижиматься.

– Видите? – произнес тихий, бархатистый голос. – От рыжих все беды.

– Какие беды? – прошептал я.

– Ну что, подержались? – спросила девушка. – Можете отпускать.

Я выпрямился и убрал руки.

– Простите, наверное, споткнулся.

Я с подозрением посмотрел на ковер, однако спотыкаться там было не обо что.

– Лучше споткнуться, чем упасть, – сказала девушка. – Особенно в объятья к Ля-Вуазен. Она ведь на самом деле карга. Ей сто лет в обед.

Я снова взглянул на рыжеволосую.

– Не верю.

Девушка повела плечами, и я наконец смог ее рассмотреть. По сравнению с прочими красавицами в зале она была всего лишь милой. Голубые глаза своеобычно контрастируют с черными волосами, а вот лицо немного нескладное. Глаза великоваты, а нос, наоборот, маловат, да еще слегка вздернут; губы полноваты, подбородок чересчур выступает. Ростом – на голову ниже меня. Зато кожа гладкая, молочно-белая, а фигурка… ну, об этом я уже говорил.

На вид ей немногим больше двадцати, то есть лет на десять младше меня. Да, остальные женщины выглядели не сильно старше, только в них ощущалась зрелость, а в ней – юный задор, который выдавала озорная ухмылка. Девушка знала, что я откровенно ее разглядываю, но совершенно не противилась.

– Вот вам программа, Габриэль.

Она снова засмеялась милым девичьим смехом и вручила мне буклетик со стоявшей рядом подставки. Я подивился тому, какое у девушки острое зрение, если она сумела прочесть имя у меня на бейдже. Я ведь его даже еще не нацепил, а держал в руке.

Слегка нагнувшись, я прочел ее имя. Карточка висела там, где, белое вязаное платье волнительно вздымалось.

Зовите меня АРИЭЛЬ

или платите пять долларов

– Ариэль? – спросил я. – А где же Просперо?[28]

– Умер, – коротко ответила она.

– Хм, – только и смог произнести я. Типичная беда непосвященного: или не знаешь, что сказать, или брякнешь глупость. – Спасибо за программу, Ариэль. И за поддержку.

– Обращайтесь.

Я было отошел, но тут передо мной возник крупный, добродушный мужчина с белыми волосами.

– Ариэль! – пробасил он мимо меня. – Весьма опечален известиями о твоем отце. Наш круг уже не будет прежним.

Ариэль буркнула что-то в ответ, а я взглянул на бейдж, прикрепленный к широкой груди, загородившей мне дорогу. Его обладателя следовало звать Самаэлем.

– Должно быть, унизительно стоять здесь и раздавать программы, будто неофит какой-то, – сказал Самаэль. – Твое место среди нас, на сцене.

– Я сама вызвалась, – возразила Ариэль. – И кем бы ни был мой отец, я всего лишь ученик.

– Полноте, – произнес он. Я с интересом прислушался: неужели кто-то до сих пор говорит «полноте»? – Ты самый что ни на есть настоящий адепт. Готов поспорить, ты здесь никому не уступишь.

– Прошу прощения. – Я снова попытался уйти.

– Познакомьтесь, Самаэль, – сказала девушка. – Это Габриэль.

Он обратил свое широкое красное лицо ко мне.

– Габриэль, значит? Слышал о вас немало лестного. Вас ждут великие дела, воистину великие.

О чем это он?..

– Не торопитесь с выводами, пока не услышите, как я протрублю.

– Именно, именно, – сказал он и снова повернулся к Ариэли: – Так как же умер твой отец, дитя мое?

– Он… – произнесла девушка. – Он просто увял.

– Увял?! – Краснота на лице Самаэля сменилась белизной; видимо, это слово означало нечто ужасное. – Какой кошмар… – проговорил он, отступая и ошеломленно тряся головой. – Печально, воистину печально. Что ж, прошу простить, но мне пора. До свидания, дитя.

Ариэль грустным взглядом провожала удаляющуюся белую шевелюру.

– Вот так всегда… – вздохнула она.

Тут задник распахнулся, и оттуда на сцену вышел «мой» человек.

– Кто это? – забыв осторожность, спросил я и тронул девушку за руку.

– Если бы я знала… – печально ответила Ариэль.

– Он что, здесь впервые? – удивленно произнес я.

– Нет, конечно.

– Ну и кто же он?

– Он – Волхв.

– Волхв?

– Так мы называем главного.

– А зовут-то его как?

– К нему следует обращаться «Соломон».

– Или платить пять долларов, понял. – Я вздохнул. – Что ж, Ариэль, еще увидимся.

Почти все уже расселись, но в заднем ряду оставались свободные места. Я занял одно из кресел. Над головой, перезванивая, все качались хрустальные люстры. И это при полном отсутствии движения воздуха.

Я то и дело садился в лужу, говоря глупости и выдавая себя. Девушка вон сразу поняла, что я взялся откуда-то со стороны – хотя виду при этом не подала. А кто-то еще понял?

Как легко все начиналось! Вот вам штука баксов, узнайте мне имя человека.

Имя, имя… Что значит имя? Габриэль, Ариэль, Просперо, Самаэль, Ля-Вуазен (она-то как в этот ряд затесалась?), а теперь еще и Волхв Соломон… Имя, что значит – имя? Так и надо было сказать старухе.

Я уже давно сидел без дела у себя в кабинете, болтая сам с собой. Дурная привычка, знаю, но так все же лучше, чем слушать, как пауки плетут паутину в углах и над дверью. Подбрасывая на ладони четвертак – свой последний, – я решил: выпадет орел – встану со стула, запру кабинет, выйду на улицу, куплю себе хот-дог и кофе, а потом отправлюсь наконец искать настоящую работу.

Но каждый раз выпадала решка. Я плюнул и кинул монетку на бювар.

Кейси, ты придурок.

– И без тебя знаю.

Детектив частный – кретин несчастный! Тебя кто угодно вокруг пальца обведет.

– Не начинай.

«Сколько можно прозябать в учителях? Начни уже жить, делай деньги!» Младший партнер, ага! Недоумок ты, а не партнер!

– Да понял я, понял.

Где он теперь? Смылся и деньги прихватил. Больше ты их не увидишь. Поднимай свой зад, ищи работу. Вернись в преподавание.

– Посреди учебного года?

Ну тогда найди работу, где не требуются мозги. Ведь у тебя их нет!

В общем, смотрю я на четвертак, размышляя о совместном банковском счете, которого больше нет, и о партнере, сбежавшем то ли в Южную Америку, то ли в ЮАР, то ли на юг Нью-Джерси, потом поднимаю глаза и вижу, что в кресле с потерянным видом сидит пожилая седоволосая дама. Это кресло – единственный приличный предмет мебели в кабинете, если не считать рабочего стола, который я, правда, запачкал ботинками, но его уже описали и со дня на день должны были забрать.

Наверное, у меня на лице отразился испуг. Я не слышал, как она вошла.

– Я стучала, но вы, похоже, не обратили внимания, – сказала дама; ее тусклые голубые глаза блеснули. – Я к вам по делу.

– По какому еще делу? – спросил я.

– Мне нужно найти одного человека.

– Кого?

– Если бы я знала, то зачем мне обращаться к детективу? – резко сказала дама. – Завтра утром, между половиной десятого и десятью, он войдет в отель за углом. Узнать его нетрудно. Я уверена, что он будет высоким, подтянутым, с черными волосами и сединой на висках, очень представительного вида. На нем будет вечерний костюм.

– В десять утра?

– Да. А на лацкане – пентакл.

– Что-что?

– Пятиконечная звезда, золотая, с гравировкой.

Я кивнул, как будто понял. Думаю, вышло вполне убедительно.

– Вы говорите, что «уверены» в том, как он будет выглядеть. Что это значит? Вы ни разу его не видели?

– Почему ни разу? Вчера. До завтра он точно ничего не сменит.

– Ничего не сменит? – переспросил я с грубой насмешкой. – Вы про одежду или про лицо?

– И про то и про другое. Кажется, я вас запутала. Ой.

Она меня запутала! Это еще мягко сказано. Шестеренки в голове вращались, как барабаны в игровом автомате. Надо было сразу отказываться, но тут я посмотрел на стол и увидел на нем джекпот. Рядом с четвертаком лежала прямоугольная зеленая бумажка. В каждом углу была напечатана цифра «1», а за ней – три изящных овала, обозначающих ничто. Барабаны один за другим остановились. Вот такой разговор мне понятнее. Я взял купюру и повертел в руках. Она слегка похрустывала и казалась вполне настоящей.

Я снова посмотрел на старушку. Та по-прежнему сидела в кресле, поправляя очки. Почему я не заметил, как она встает и подходит к столу?..

– Этого хватит? – спросила она с тревогой.

– На первое время, – ответил я, снова впадая в замешательство. – Итак, еще раз. Завтра около десяти утра некий человек входит в отель. Я вижу его, начинаю слежку…

– Причем делаете это так, чтобы он ни в коем случае вас не раскусил. Ни в коем случае, понимаете? Он может быть опасен.

– Опасен, говорите?..

Я бросил взгляд на купюру. Стоит ли оно того? Не то чтобы я боялся опасности, просто все хорошо в меру. А рисковать жизнью за штуку баксов меня не прельщало.

– С какой целью мне за ним следить?

– Чтобы узнать его имя.

– Всего лишь имя?

– Настоящее имя.

– А, понял. Он под прикрытием.

– Хорошо, под прикрытием, – немного поколебавшись, сказала дама. – Но будьте внимательны: он мастерски умеет пере… маскироваться. Если увидите, что он садится в машину, а потом оттуда выходит кто-то совершенно другой, не удивляйтесь – и узнайте его имя.

– Все ясно, – сказал я, и на этот раз искренне.

Итак, у старушки мономания. От одиночества она выдумала себе мужчину мечты и теперь хотела узнать его имя. На вид и не скажешь, но мономаньяки, как правило, на удивление нормальны, пока дело не касается предмета их мании. В общем, никто в отель не придет. Я выставлю счет за день работы плюс расходы, а остальное верну. Более того, если ей отказать, она пойдет к другому детективу, а его совесть может и не мучать. Он просто возьмет тысячу и сообщит ей придуманное имя. Так что придется соглашаться. Наконец, мне хотелось есть.

– Когда и как мне связаться с вами, мисс?..

– Пибоди. Миссис Пибоди, – ответила она и бодро поднялась с кресла. – Никак. Я сама с вами свяжусь.

Блеснув на прощание своими тусклыми голубыми глазами, старушка скользнула за дверь и скрылась.

Я вскочил со стула и в три шага оказался в коридоре. Посмотрел налево, направо – пусто. Никого не было. Я же забыл кое-что спросить: под каким именем мужчина скрывается. Как раз в эту минуту я понял, что миссис Пибоди на самом деле наняла себе детектива.

Кейси…

– Заткнись! – огрызнулся я.

Вернувшись за стол, я еще долго буравил взглядом купюру. В банк я прибежал почти к закрытию.

Итак, его зовут Соломон. И что? Соломонов этих пруд пруди. Взять хоть Сола, моего портного. Но у него есть фамилия. Не станешь же подходить к человеку на улице и говорить: «Здравствуйте, я Соломон». Если только не хочешь в ответ услышать: «Ага, а я – царица Савская». Надо продолжать копать.

Я посмотрел на программку. На обложке, черной и блестящей, было написано:

13-Й ЕЖЕГОДНЫЙ

МАГИЧЕСКИЙ КОВЕНТ

30–31 октября

Посередине красовалась странного вида печать: два круга, один внутри другого, а в центре – что-то вроде египетской пирамиды в разрезе. Коридоры, потайные комнаты, трансепты – или как их там. В «коридорах» и между кругами шли надписи на неизвестном мне иностранном алфавите.

А вот сам оттиск показался знакомым. Я посмотрел на свой бейдж. Так и есть, он.

Листая программу, я заметил несколько разворотов с рекламой и с интересом прочел. Возможно, так станет понятнее, чем занимаются все эти люди.

На одном объявлении были изображены пятиконечные звезды. «ПЕНТАКЛЫ ОСВЯЩЕННЫЕ. Гарантия эффективности. Заказ отправлять по адресу…»

Пентаклы. Я по-прежнему не знал, зачем они нужны, зато знал, где их можно заказать. Да еще и с гарантией.

Дальше рекламировали книгу: «100 заклинаний на все случаи жизни» (исправленное издание с параллельными математическими и вербальными формулами). «Добейтесь своего, или мы вернем вам деньги!»

Заклинания? Я насторожился.

Следом шел длинный список книг, которые предлагает «Лавка чародейства и волшебства». Ценник начинался от ста долларов. Все представленные издания – списки с рукописей. Открывали список «Большой гримуар», «Конституция папы Гонория Великого», «Магия естественная и противоестественная», «Черный ворон», «Заклятие духов ада» и «Великое и могущественное заклятие духов ада» за авторством доктора Иоганна Фауста. Потом латинские названия: Sigillum Salomonis, Schemhamphoras Solomonis Regis, De Officio Spirituum, Lemegeton…

В конце списка особняком стояли Clavicula Solomonis – «Подлинный «Ключ Соломона», писанный его собственный рукой». Цена – десять тысяч долларов. Я недоверчиво потряс головой. Рукопись самого Соломона – почти задарма!

Перелистнув расписание мероприятий, я продолжил изучать объявления. Трудно представить, какие вещи можно купить или заказать, пока не наткнешься на вот такой каталог.

Волшебные палочки (из ветви орешника, срезанной одним взмахом нового клинка), гусиные перья (только третье по счету с правого крыла гусака), ножи-атамы (закаленные в кротовьей крови), черные куры и зайцы, ногти (с тела казненного преступника), кладбищенская пыль (гарантия качества) и так далее, и тому подобное.

Бесподобно, просто бесподобно! Я наконец понял, куда попал: на сборище профессиональных фокусников. Имена на карточках – сценические псевдонимы. Товары из каталога – реквизит. И при этом все выглядит вполне серьезно: «Гарантия качества», «Добейтесь своего, или мы вернем вам деньги!»… Нигде ни единого намека на подделку.

Я хмыкнул. Какой-то мудреный выходил розыгрыш. Расписание мероприятий меня тоже слегка озадачило. Всего один разворот, а на нем только 30 октября. Где же тогда 31-е? Я снова хмыкнул. Видимо, программа попалась бракованная.

Я начал читать:

30 ОКТЯБРЯ

10:30. Приветственное заклятие и слово Волхва.

10:45. «Об истоках колдовства».

10:50. «Ковен, или Сила в количестве».

11:00. «Азы Искусства» (с практическими примерами).

11:30. «Контагиозность, или Чем объяснить устойчивость заклинаний».

12:00. «Имитация как самая искренняя форма волшебства».

12:30. «Математический анализ – самый верный способ улучшить свои формулы».

13:00–15:00. Перерыв.

15:00. «О практической пользе фамилиаров».

16:00. «Ворон Александра Гамильтона».

17:00. «Ликантропия» (демонстрация).

Я запнулся. Меня прошиб холодный пот. Уж что такое ликантропия, я знаю: это когда человек превращается в волка. А они еще демонстрацию хотят устроить! Психи, как есть психи. Надо бежать отсюда, и чем скорее, тем лучше.

– Вы здесь чужой, – прошептал кто-то.

Я резко оглянулся: рядом сидела Ариэль, склонив ко мне голову. В иной обстановке это было бы приятно, но сейчас заставило отшатнуться.

– Еще бы, – прошептал я в ответ. – В смысле, с чего вы взяли?

– Это же ясно как день. Вы не знаете, кто такой Соломон, ведете себя странно. Кроме того, мне известно, что настоящий Габриэль мертв.

– Он что – тоже у-увял? – Голос у меня дрогнул.

– Нет. Переходил улицу, попал под машину. Впрочем, остальные, думаю, не в курсе.

Итак, на мне бейдж мертвеца.

– С меня хватит, я ухожу, – сказал я, поднимаясь.

Ариэль с силой дернула меня за полу пиджака.

– Сядьте! – прошипела она, испуганно оглядываясь. Я сел. – Уйдете сейчас – вызовете подозрения. Разбираться никто не станет. Я вас не выдам. Подождите до перерыва и выйдите вместе со всеми.

Дрожащим пальцем я ткнул в программу.

– Но это ведь… ведь…

– Всего лишь магия, – сказала она, хлопнув большими, голубыми, невинными глазами.

– Магия?! – тихо воскликнул я. – Что, прямо всамделишная?

– Ну конечно. А вы как думали?

Все что угодно, только не это, проворчал я про себя. Магия? Бред какой-то. Осталось понять, кто из нас спятил: она, все вокруг или же один я? Она сумасшедшей не казалась. Все прочие – тоже. Напротив, вполне приятные, интеллигентные люди, собравшиеся на профессиональную конференцию. Магия? Ну уж нет, увольте. Здесь, сейчас? В крупном отеле посреди мегаполиса, когда снаружи светит солнце, ездят автомобили, летают самолеты, а люди заняты своими повседневными делами?

Заклятия, волшебные палочки, кладбищенская пыль? Ворожба, формулы и колдовство?

– Ай!

– Что такое? – с тревогой спросила Ариэль.

Я потер бедро. Не сплю. Плохо. Раз это не сон, а они нормальные, значит, сбрендил я.

Человек по имени Соломон встал за пюпитр. Все окончательно расселись, свободных мест почти не было. На фоне черного занавеса казалось, будто лицо Соломона парит в воздухе над треугольником белой рубашки, торчащим из выреза пиджака. Лишенные тела руки взывали к молчанию. Молчание наступило.

Соломон заговорил. Голос его был гулким, речь – громкой и ясной, но я не мог разобрать ни слова. Он размахивал руками, будто дирижируя невидимым оркестром. Закончив, он улыбнулся и произнес типичное приветственное обращение – в точности такое, какое можно услышать на любом профессиональном сборище.

– Это было египетское заклятие, – прошептала Ариэль, наклонясь ко мне. – Дарует всем присутствующим благословение на каждый день.

– Поглядите, какая щедрость, – проворчал я, стараясь скрыть, что в самом деле почувствовал себя счастливее.

Точнее, не то чтобы счастливее. Было другое, более подходящее слово: благословенный. Однако произносить его я не хотел.

Первые пять докладчиков оказались донельзя занудными, как и всякие специалисты, рассуждающие о тонкостях своего предмета. Даже знающей публике не хватало терпения выслушивать длительные монологи про мелочи и нюансы.

Я же пребывал в ступоре. Передо мной скучно говорили о магии, пресно рассуждали о колдовстве. И будничная уверенность в их практической применимости сквозила в каждом слове.

Один докладчик этимологически доказал, что ведьмовство – это Искусство ведающих, то есть мудрых. Другой обратил внимание слушателей на роль средневековых сатанистов, объединявшихся в кружки по тринадцать человек – «ковены». Так что данный ежегодный слет неслучайно получил свое название, равно как неслучайным было и то, что в зале тринадцать рядов по тринадцать мест, а собравшихся – ровно сто шестьдесят девять.

Слушатели зашептались. Ариэль заерзала в кресле.

– Этого я и боялась. Не к добру, ох, не к добру…

Не пребывай я в постоянном замешательстве от обилия невероятного, я бы вышел из зала, обогащенный базовыми теоретическими и практическими познаниями в магии. Трое из пяти докладчиков говорили как раз об этом.

Термины летели один за другим. На сцене разворачивались демонстрации. Заклятия, обряды, превращения. Вера и принцип действия. Сэр Джеймс Фрэзер[29]. Резервуар экстрасенсорной мощи. В колеблющихся столпах дыма проступали бесовские, уродливые рожи; из ниоткуда возникла красотка в купальном халате и стала позировать перед аудиторией; в руке докладчика появился высокий запотевший бокал, который был жадно осушен.

Контагиозность. Сродство, вызванное непрерывностью пространства. Часть равна целому. Волосы. Обрезки ногтей. Закон контакта.

Имитация. Сродство, вызванное подобием. Достижение результата через подражание. Восковые фигуры.

Гомеопатия. Закон подобия.

Демонстрации. Я вцепился в кресло.

Из зала неторопливо вышел последний докладчик утренней сессии. Отчего-то ему места на сцене не досталось. Это был невысокий мужчина, краснощекий, с венчиком белых волос.

Сверкнув розовой лысиной, он склонился над рукописью в переплете, которую принес с собой, затем окинул взглядом аудиторию и бойким тенорком зачитал несколько вступительных абзацев. Смысл выступления сводился к тому, что благодаря достижениям высшей математики впервые в истории экстрасенсорные явления стали по-настоящему управляемыми. Цель данного общества, таким образом, – создать на основе этой теории прикладную науку. К сожалению, цель эта была выброшена за борт – не исключено, что нарочно, дабы уступить место вопросам куда как менее значимым и прогрессивным.

Слушатели зашептались с плохо скрываемым неодобрением. Докладчик же продолжал излучать благодушие.

– Кто это? – шепотом спросил я у Ариэли.

Она сидела, выпрямив спину и блуждая взглядом по аудитории.

– Уриэль, – ответила она со вздохом.

Однако, несмотря на все вышесказанное, продолжал Уриэль, исследовательскую работу он не прекращал и теперь был готов обобщить перед почтенной публикой достигнутые результаты.

Он попросил принести доску, и, как водится, без приключений не обошлось. Я такое видел не раз. Двое парней, которые несли доску, постоянно спотыкались, задевая всех и вся. Наконец ее водрузили на сцену, полностью перекрыв Соломона и предыдущих докладчиков. Однако доска продолжала жить какой-то своей жизнью, дергалась и скакала, едва Уриэль подносил к ней мел.

В аудитории послышались смешки.

Уриэль сделал шаг назад и обернулся к слушателям. Вздохнул – видимо, он к этому привык.

– Среди нас, похоже, есть шутники, – заметил он беззлобно. – Что ж, сейчас мы все исправим. Всем вам известна классическая словесная формула, однако она работает непредсказуемо, а зачастую и вовсе не срабатывает. И вот тут на помощь приходит математика.

Он начертил на доске две стрелки, указывающие вниз, на пол. Над ними он написал формулу, которая показалась мне смутно знакомой: сплошь удлиненные f и небольшие треугольники – судя по всему, греческие «дельты». Стоило Уриэлю дописать последний символ, как доска дергаться перестала.

– А теперь, – снисходительно обратился он к нам, словно к неучам, – приступим.

Вместо основ магии он, однако, углубился в историю математического анализа, начиная с Ньютона и Лейбница, отчего слушателей – за исключением, может, пары дипломированных математиков (и меня), – стало клонить в сон. Вспомнились институтские знания, и впервые за всю встречу я понял, о чем речь. Магия – наука, а математика – ключ к ней. Просто и изящно.

– Главное достоинство матанализа, – сказал Уриэль в заключение, – состоит в том, что символами и формулами можно выразить желаемое емко и конкретно, в отличие от слов. Точность – вот к чему надо стремиться. Точность и рамки. Сколько раз вы пытались, скажем, с помощью магии отделить бело́к от желтка, а потом у вас вся кухня была в беличьей шерсти? Итак, точность. Точность и рамки. Хотите улучшить свои формулы – учите матанализ.

С этими словами Уриэль повернулся к доске, нацарапал на ней очередную формулу, и доска исчезла. Просто так – без дыма, зеркал и волшебных пассов руками. Я протер глаза. Послышались жидкие аплодисменты. Докладчик кивнул и засеменил прочь со сцены.

Ариэль тоже хлопала.

– Народ, я смотрю, не впечатлен, – прошептал я.

– Им просто лень лезть в эти дебри. Не понимают, чего лишаются. Уриэлю впору ставить памятник за то, что он год за годом выходит на сцену и пытается их просветить. А над ним только посмеиваются за глаза.

Те, кто все-таки высидел Уриэлеву лекцию, потянулись к выходу. Утренняя сессия подошла к концу. Мы с Ариэлью тоже поднялись. Я шел ошарашенный, не в силах поверить в происходящее – или хотя бы заставить себя поверить. Однако все было взаправду. Я видел это своими глазами. Передо мной выступали не фокусники-иллюзионисты, а настоящие колдуны. В самом разгаре двадцатого века! Творят магию и проводят конгрессы – все равно что ветераны, стоматологи, юристы или представители сотен других профессий и объединений.

А поскольку собираются они не на Лысой горе и не в Вальпургиеву ночь, то никто и не замечает.

Тем временем моя спутница – единственный островок здравого смысла в этом океане безумия – стала отдаляться.

– Ариэль! Ариэль! – позвал я. – Мне нужно с вами поговорить.

– Мое общество стоит недешево.

– И сколько же? – спросил я, нахмурившись.

– Порция стейка. Вот такой толщины. – Она раздвинула пальцы на пару дюймов.

– По рукам.

Перед лифтами столпилось человек пятьдесят.

– Давайте пешком, – предложила Ариэль.

Мы пошли вниз по лестнице.

– Что мне мешает рассказать миру о вашем сборище? – спросил я в лоб.

– А кто вам поверит?

– Никто, – мрачно признал я, отлично представляя, как все будет:

«Волшебники? Конечно, Кейси, разумеется. Я даже знаю, кто с интересом вас выслушает. Пойдемте со мной. Только спокойно, без резких движений…»

– Но ведь магия работает. На ней можно сколотить миллионы!

– Будь у вас денежный станок, стали бы вы сдавать его внаем? – спросила Ариэль.

– Но есть вещи, для многих ненужные, но для кого-то бесценные. Дождь, например. Мало кому он нравится, но если спросить фермера или жителей города, переживающего засуху…

– И правда, кому нужен иодид серебра и сухой лед? – шутливо проговорила девушка. – Есть же куда более действенный способ: сбрызнуть пыль водой. Главное, чтобы никто не видел.

Я вдруг обратил внимание, что мы уже давно спускаемся по лестнице, но она все не кончается, а наоборот, идеально прямая, уходит куда-то в темноту. Я обернулся: та же ситуация. Стены по бокам – гладкие и совершенно одинаковые.

Я затравленно посмотрел на Ариэль.

– Где это мы, черт побери?

– Вот дела… – проговорила она, оглядываясь по сторонам. – Похоже, мы угодили в ловушку.

– В ловушку?! – воскликнул я.

– В лабиринт. – Она погладила меня по руке. – Ничего страшного, не бойтесь. Все просто: нужно лишь сесть и сориентироваться. Да, бывало, заблудившиеся умирали от голода, но если не поддаваться панике, то все обойдется.

Ариэль присела на ступеньку, я – рядом. Она вытащила из волос несколько шпилек и стала их гнуть.

– Можете говорить, – сказала она. – Вы мне не мешаете.

– И как давно люди научились творить подобное? – Голос у меня дрогнул.

– Не очень, если не считать халдеев и минойцев – только о них мало сведений. Историческая хроника полна случайностей: время от времени кто-то натыкался на рабочую формулу и ритуал, но уносил это знание с собой в могилу. Настоящая теория появилась, только когда Уриэль с моим отцом принялись описывать старые заклинания с помощью математики.

– А остальные откуда взялись?

– Понимаете, Уриэль хотел поделиться знанием со всем миром – напечатать в математическом журнале, к примеру. Отец отговорил его: мол, нас поднимут на смех. Необходимо все тщательно изучить и задокументировать, а уже потом публиковаться. Поэтому они пригласили проверенных друзей и организовали общество, где обменивались результатами, выступали с докладами и определяли направление исследований.

Я снова посмотрел вниз и поежился.

– Вот тебе и друзья.

– Круг ширился, – с грустью произнесла Ариэль. – Кто-то привел своего друга, тот – своего. К тому же в любые времена существовали практикующие колдуны и ведьмы. Профессиональными адептами их не назовешь, конечно, но и они периодически чего-то добивались. В конце концов они вышли на общество и потребовали, чтобы их приняли. Видя, что отделаться не выйдет, отец решил: пусть лучше будут на виду и подчиняются правилам. Но…

Ариэль не договорила. Подняв голову, я увидел, что в глазах у нее стоят слезы, и вот одна потекла по щеке. Я дал девушке платок. Она промокнула слезу и с улыбкой вернула его мне.

– Ни к чему это было, – сказала она.

– Продолжайте.

– Но получилось наоборот. Мало-помалу пришлые подмяли общество под себя и превратили в клуб по интересам, где ничего не решается. Искусство они считали лишь способом возвыситься над остальными. Год назад мой отец – тогда еще Волхв – заявил, что настало время сделать Искусство достоянием общественности. Поодиночке дальше не продвинуться, необходимо участие самых широких кругов. Предложение забаллотировали, и отец предъявил обществу ультиматум: если в течение года вопрос так и не будет решен, они с Уриэлем обнародуют исследования.

– И что случилось потом? – спросил я, уже предвосхищая ответ.

– Месяц спустя он умер.

– Убит?

– Нет, просто увял, – сказала Ариэль, поднимаясь. – Пойдемте.

В руках у нее была проволока в форме буквы V, сплетенная из шпилек. Направив ее острым концом от себя и нашептывая что-то, девушка пошла вперед. Со стороны казалось, будто проволока тянет ее за собой.

Наконец Ариэль остановилась. Я поспешил следом, и вдруг, прямо у меня на глазах, девушка прошла сквозь стену. Я остался один, ошалело глядя на ничем не примечательный кусок бетона.

Из стены высунулась бледная рука – так изображают Владычицу Озера, забирающую Экскалибур, – и, схватив меня за пиджак, потянула вперед. Я зажмурил глаза, ожидая столкновения, а когда открыл, понял, что нахожусь в вестибюле.

Я оглянулся. За моей спиной была лестничная площадка, откуда ступеньки заворачивали в сторону мезонина. Я снова посмотрел на Ариэль. Колени у меня дрожали, но виду я старался не подавать.

– А что было бы, если бы мы продолжили спускаться?

Отвечать на этот вопрос она почему-то не захотела.

Ариэль заслужила свой стейк. Она уплетала его – средней прожарки, покрытый румяной корочкой, – с изысканным аппетитом. Я чувствовал, как проникаюсь к ней все большей и большей симпатией. Юная, миловидная, талантливая, непосредственная…

Вспомнив про ее таланты, я поспешил вернуться к прерванному разговору.

– Не бывает же так, чтобы человек просто взял и увял.

– Незадолго до смерти отец рассказал Уриэлю, что некто отслужил по нему обедню святого Секария[30]. Впрочем, к тому времени он уже с трудом соображал.

– Что еще за «обедня»?

– Черная месса. Отец также говорил, что раскаивается в своей ошибке. Им следовало сразу же поделиться Искусством с миром.

– Или сжечь все, – мрачно вставил я.

– Они думали об этом. Но тогда их открытие мог бы совершить кто-то еще, не обремененный совестью, – наподобие тех, кто просочился в ряды общества.

Я снова решил переменить тему. Гибель Просперо не давала мне покоя.

– И все же как им удалось сделать так, чтобы он увял?

– Не знаю… Отец всегда был предельно осторожен. Сжигал обрезки ногтей и выпавшие волосы. Мы, Габриэль, с такими вещами не связываемся, но есть люди…

– Я не Габриэль, – сказал я с отвращением. – Меня зовут…

– Тс-с! – Она испуганно оглянулась. – Ни в коем случае не произносите свое настоящее имя. Кто его узнает, будет иметь над вами власть. Это и погубило отца. Видимо кто-то из коллег, знавший его имя, проболтался.

– Кому?

Ариэль вновь окинула ресторан пристальным взглядом.

– Соломону. Он с самого начала соперничал с отцом и к тому же возглавлял группировку, выступавшую против того, чтобы делиться Искусством со всеми. Теперь, устранив отца, он сам сделался Волхвом и запретил когда-либо впредь поднимать этот вопрос.

– И что, все молчат? Неужели вы с Уриэлем не можете рассказать газетчикам или еще кому-нибудь?

Девушка побледнела.

– Что вы такое говорите?! Вы даже не представляете, на что Соломон способен! Только отцу было под силу выстоять против него… Заметили, как вяло выглядел сегодня Уриэль? Я боюсь, Габриэль. Если погибнет и он, я останусь совсем одна…

Все понемногу прояснялось.

– Но если у вас будет его имя, то вы сможете одолеть Соломона, и он ничего вам не сделает.

– Верно, – живо откликнулась Ариэль. – Мне нужно имя. Вы узнаете его, Габриэль? Я заплачу́. Я…

– За кого вы меня принимаете? – спросил я, нахмурившись.

Она ответила не сразу, как будто до сих пор об этом не задумывалась.

– Не знаю, – тихо сказала она. – А кто вы?

– Частный детектив. И у меня уже есть клиент.

– Не Соломон, нет? – вдруг спросила она.

Я на мгновение задумался, потом покачал головой.

– Нет, не он.

– Тогда что вам мешает помочь и мне тоже? Чего хочет этот ваш клиент?

– Того же, что и вы.

– Значит, вы мне расскажете? Ведь так, Габриэль? – Голос Ариэли звучал тревожно. – Прошу вас!

В ее голубых глазах читалась мольба. Я смотрел в них, сколько мог, но в итоге был вынужден отвести взгляд.

– Что ж, хорошо.

Она с облегчением выдохнула.

– Как зовут вашего клиента?

Я пожал плечами.

– Некто миссис Пибоди. Невысокая такая старушка. Знаете ее?

Ариэль воздела глаза к потолку.

– Да это может быть кто угодно! Вы разве не видите? Все мы здесь под вымышленными именами, а многие еще и под чужой личиной, чтобы их не узнали.

Вот как!

– То есть вы на самом деле выглядите иначе?

– Нет, я – нет, – ответила Ариэль с невинной улыбкой. – Меня все знают.

– Как же нам тогда вычислить этого Соломона? Ни имени, ни лица. Даже если предположить, что он мужчина, средних лет, американец, круг поисков составляет порядка шестидесяти миллионов человек.

И тут меня осенило. Я вскочил и прищелкнул пальцами.

– Что такое?

– Придумал!

Я спустился в вестибюль, подошел к стойке портье и небрежно облокотился на нее. Чарли поднял голову, разглядел, кто перед ним, и почтительность на его лице сменилась более привычным раздражением.

– Помнишь, ты мне показывал мужчину, который сказал тебе написать объявление? – спросил я. – В каком номере его поселили?

Чарли скривился.

– Что ты опять задумал?

– Ровным счетом ничего. Слово бойскаута!

– Хорошо. В пентхаусе.

– А кем он представился?

Чарли извлек из ящика карточку и положил передо мной. Я в предвкушении взглянул на нее… Сердце мое упало. На карточке крупными черными буквами было напечатано: «СОЛОМОН ВОЛХВ».

Ясно. Он смел и уверен в себе. Открыто смеется миру и обществу в лицо, убежденный, что все вокруг слепы. Но все ли он просчитал? Не затмила ли самоуверенность в нем осторожности? В этом ключ к его натуре – а возможно, и к поражению.

Что же он такого замышляет?

Я поблагодарил портье и вернулся к Ариэли.

– Зачем кому-то понадобилось загонять нас в ту ловушку? – спросил я.

Она поставила кофе на столик.

– Думаю, это было предупреждение.

– Для вас или для меня?

– Мне казалось, что для меня, но теперь… – задумчиво произнесла она.

– Понятно. «Сиди тихо, или тебе не поздоровится».

– Что вы собираетесь делать? – поинтересовалась Ариэль, пристально глядя на меня.

– Не люблю, когда мне угрожают, – просто ответил я.

Условившись больше не появляться на людях вместе, мы разошлись.

Всю вечернюю сессию я просидел в одиночестве. Разница была налицо. Теперь я слушал внимательнее и с бо́льшим испугом. Магия! Настоящая и, что гораздо хуже, обыденная. Нечто банальное, происходящее каждый день. Собравшиеся относились к ней, как к воде, которая течет из крана, когда поворачиваешь ручку; как к лампочке, которая загорается, когда нажимаешь на выключатель; как к голосу в телефонной трубке.

Очередной докладчик говорил о фамилиарах и способах их применения. В это время чья-то невидимая рука переворачивала страницы фолианта, подносила стакан с водой к его рту. Куда проще и естественнее, подумал я, было бы делать это все самостоятельно.

– Где доказательства? – выкрикнул кто-то с места.

Рядом с докладчиком немедленно вырос Соломон – подтянутый, мрачный и суровый.

– Пусть нарушитель встанет и аргументирует свое возражение.

Сверкнула розовая лысина: поднялся Уриэль.

– Чем докладчик докажет существование фамилиаров? Откуда столь неожиданные познания?

– Вы же сами только что видели… – начал тот, указывая на фолиант и стакан.

– Телекинез, – фыркнул Уриэль. – Любой в этом зале способен на такой фокус, не приплетая никаких фамилиаров.

Страницы фолианта сами собой затрепыхались. Стакан подскочил в воздух, повертелся и мягко опустился на пюпитр.

– Детский сад, – проворчал Уриэль.

– В чем суть ваших претензий? – нахмурившись, спросил Соломон.

– Я желаю заявить протест против направленности этого так называемого «ковента». Ковены, фамилиары… разве такие исследования следует поощрять? Разве ради них было создано наше общество? Все это, дамы и господа, дремучие суеверия!

В зале зашептались.

– Так вы и в потусторонний мир не верите? – В голосе Соломона сквозила злоба.

– Нет, не верю, – ответил Уриэль. – И уж тем более не верю в исследования, проведенные на коленке, и гипотезы, не имеющие научного обоснования. Я требую вотума недоверия.

Соломон окинул слушателей мрачным, холодным взглядом.

– Кто-то еще поддержит?

Недолгое молчание, и послышался знакомый голос. Ариэль.

– Я поддерживаю.

– Кто за – поднимите руки, – сказал Соломон с усмешкой.

Уриэль с Ариэлью оказались в одиночестве. Я молчал и боялся пошевелиться.

Соломон улыбнулся шире.

– Что ж, похоже, протест отклоняется.

«Ворон» Александра Гамильтона оказался котом, а сам Александр Гамильтон – английской ведьмой из Лотиана. После этого введения докладчик перешел к вопросам предсказания и гадания. Уриэль немедленно запротестовал: на сей раз против необоснованных предположений о познаваемости будущего и средневековых воззрений вообще.

– Доказательства? Где доказательства? – настаивал он.

Соломон поблагодарил его за ценное добавление. В зале захихикали. Если задачей Волхва было лишить Уриэля остатков уважения, то он с ней успешно справлялся.

– А теперь, полагаю, Уриэль получит доказательства, которых ему так не хватает.

С екнувшим сердцем я осознал, что следующим пунктом в программе была «Ликантропия» (демонстрация).

На сцене появился реквизит: несколько выключенных светильников необычной формы и смуглый, испуганного вида парень, сидящий на стуле у задника.

После экскурса в историю и географию мифов о ликантропии докладчик рассказал о своих исследованиях данного феномена. В одной из учебных групп ему попался студент, который признался в том, что его мучают странные желания и еще более странные кошмары. А однажды ночью, в полнолуние, этот студент превратился.

Для демонстрации докладчик с помощью светильников воссоздал компонент лунного света, вызывающий мутацию клеток. Жестом он пригласил парня выйти на авансцену. Тот покорно, будто сомнамбула, вышел.

– Смотрите внимательно! – возвестил докладчик и щелкнул выключателем.

Серебристый свет окутал подопытного. Уриэль вскочил, выкрикивая очередной протест, но гомон в зале заглушил его. Парень превращался.

Лицо его потемнело, вытянулось. Нижняя челюсть неестественно подалась вперед. Руки и ноги скукожились; парень упал на четвереньки. Кожа покрылась шерстью. Он высвободился из одежды, из раскрытой пасти вывалился длинный язык, блеснули острые белые зубы. Глаза отливали красным. Издав утробный рык, парень присел.

Раздался женский визг.

Оборотень прыгнул – прямо на Уриэля.

Зрители бросились врассыпную; зал заполнили крики и грохот падающих кресел. Уриэль остался на месте, невысокий и седой, и при этом на удивление бесстрашный. Он указал пальцем на летящего волка и что-то прошептал одними губами.

Зверь врезался в невидимую стену, рухнул на кресла, попытался подняться, но не смог. Так и лежал среди обломков дерева, поджимая левую заднюю лапу. Она была неестественно вывернута – очевидно, сломана. Волк ткнулся в нее носом и жалобно заскулил.

Присев рядом со зверем, Уриэль достал мел и начертил несколько символов. Волк исчез – вместо него на полу лежал голый парень; его лицо искажала гримаса боли.

Уриэль провел мелом прерывистую линию, написал математическую формулу, затем заполнил пробел еще каким-то знаком. Парень с облегчением посмотрел на ногу, удивленно ощупал ее. Она выглядела совершенно нормально.

Уриэль помог парню встать, прошептал что-то ему на ухо и, погладив его по руке, указал на дверь. Парень, испуганно оглядываясь, ушел. Когда Уриэль повернулся к сцене, лицо у него было жестким и суровым. Все замерли.

– И в этом вся суть нынешнего руководства, – мрачно произнес он; голос у него стал глубже. – Болезненная страсть к загадкам, которые лучше не трогать. Презрение к священным правам личности. Профанация драгоценного учения и талантов. – Он сделал паузу. – Ликантропия – это психологическая патология сродни истерии, выраженная в извращенных потребностях, а в данном случае – спровоцированная гипнозом и колдовством. Известный факт, что малайцы умеют вызывать ликантропию у людей в состоянии повышенного возбуждения и внушаемости, или «ла́та». Довольно, больше никто этого юношу терзать не будет.

Он обратился к собравшимся:

– Это вы тоже одобряете?

Народ почувствовал себя неуютно, однако все промолчали. Кое-кто оглянулся на сцену. Соломон как ни в чем не бывало стоял, облокотившись на пюпитр.

Уриэль резко развернулся и указал на него пальцем. Волхв подался назад.

– Не бойся, – произнес Уриэль со смехом. – Я не стану применять силу против коллеги – только в качестве самообороны. – Он особо выделил последнее слово. – Ты полагаешь, что мудр, когда на самом деле глуп. Ты полагаешь, что знаешь все, когда на самом деле не знаешь ничего. Как единственный живущий соучредитель общества я отрекаюсь от него и от своего положения. А на прощание предупреждаю: я не допущу, чтобы Искусство было использовано во зло.

И он покинул зал – маленький, но несломленный. Пока я думал, как поступить, Ариэль встала и с возгласом «Уриэль!» тоже направилась к выходу. Уже у дверей она обернулась и сказала:

– Трусы!

Прежде чем уйти вслед за пожилым математиком, девушка посмотрела в мою сторону, и в ее глазах читалась мольба.

Мольба… Что ей нужно от меня? Чтобы я выведал имя загадочного Соломона? Или что-то еще?

Пока я думал, мероприятие закончилось. Часть зрителей, оживленно беседуя, группками потянулась к выходу. Несколько человек собрались вокруг Соломона, в том числе и рыжеволосая Ля-Вуазен. У нее была шикарная фигура, роскошные волосы, изысканное лицо, но меня к ней более не тянуло. В сравнении с Ариэлью – простой, зато естественной – она проигрывала вчистую.

Слишком запоздало я понял, что в зале больше никого не осталось. Уйти было нельзя: Соломон буравил меня пристальным взглядом черных глаз, не прерывая разговора. Закончив реплику, он обратился ко мне:

– Сэр! – Голоса Волхв не повышал, но при этом казалось, будто он находится всего в двух шагах. – Окажите любезность и присоединитесь к нам.

Присоединиться к ним – последнее, что я сделал бы в своей жизни, причем во всех смыслах. Однако, реши я струсить и побежать к двери, все закончилось бы еще хуже.

– Почту за честь, – вежливо ответил я и направился к сцене, чувствуя на себе пронзительные взгляды.

В глазах женщины читался еще некий личный интерес, и от этого меня холодило сильнее всего.

– Значит, Габриэль? – прочитал Соломон, когда я подошел поближе.

– Но я думала… – ошеломленно начала Ля-Вуазен и осеклась.

Я взглянул на ее бейдж. Прочесть его было непросто: из-за выдающейся груди он лежал почти горизонтально. Имя я тем не менее разобрал: «Катрин». Катрин Ля-Вуазен?.. По-прежнему никаких ассоциаций.

– Думали – что, дорогая? – опередил меня с вопросом Соломон.

– Я думала, Габриэль окажется иным, – небрежно отозвалась Ля-Вуазен.

Глаза у нее сузились, в них зажегся эротический интерес.

Впрочем, все прекрасно понимали, что она имела в виду совсем не это.

– Итак, Габриэль, что вы скажете по поводу завершения вечерней сессии? – спросил Соломон.

– Было весьма занимательно, – ответил я.

Он улыбнулся, искренне и широко. Похоже, словесная эквилибристика его забавляла. Или он уже придумал, как решить мою судьбу.

– Уклончивый ответ. А между тем в обществе произошел раскол: старик и девочка против всех. Вопрос в том, какую позицию занимаете вы?

– Ту же, что и всегда.

– На чьей вы стороне? – вмешалась Катрин.

Я взглянул на нее и улыбнулся.

– Разумеется, на своей.

– Разумеется. – Соломон бросил недовольный взгляд на рыжеволосую и облокотился на пюпитр, нависая надо мной. – Однако, как бы то ни было, в ваших же интересах оказаться на стороне победителей. Не сочтите за пафос, но вынужден заметить, что все, кто не с нами, те против нас.

Я пожал плечами:

– Понимаю. Однако превосходство в количестве далеко не всегда означает превосходство в силе. Насколько я вижу, исход еще не предрешен.

Глаза Соломона вспыхнули.

– Судя по имени, вы принадлежите к числу ангелов, но все мы понимаем – это всего лишь личина. Я восхищен независимостью ваших суждений, и мне будет неимоверно жаль, если вы падете жертвой случайного удара. Впрочем, вы могли бы дать нам кое-что в знак расположения и доверия.

– Например?

Он сделал вид, что задумался.

– Например… ваше настоящее имя.

– Согласен. При условии, что вы ответите мне тем же. – Я обвел глазами их кружок. – Начиная с вас, Волхв.

– А вы умны, Габриэль, – засмеялся Соломон. – И дерзки к тому же. Надеюсь, вы выберете верную сторону. Будет жаль… расстаться с вами.

– Не беспокойтесь, – медленно произнес я. – Я всегда оказываюсь среди победителей.

Кивнув им всем, я быстро направился к выходу.

– Габриэль… – раздался у меня за спиной томный голос, когда я вышел за дверь.

По коже пробежали мурашки. Я замер и обернулся. Навстречу мне плыла Катрин Ля-Вуазен, похожая на носовую фигуру корабля.

– Габриэль, – повторила она, подойдя вплотную. – Вы меня заинтриговали. Есть в вас некая естественная мужественность.

Я хотел парировать чем-то про ее неестественную женственность, но затруднялся вдохнуть.

– Неужели это… ваш настоящий облик? – спросила она, прижимаясь еще ближе.

– Возможно, – еле выдавил я.

Два тарана были готовы буквально проломить мне грудную клетку.

– Вы мне нравитесь, Габриэль, – прошептала Ля-Вуазен и потянулась губами ко мне.

Ее губы напоминали двух красных извилистых змей, приготовившихся к броску. Они расплывались. Я поднял взгляд, и передо мной возникли темно-синие, бездонные, точно омуты, глаза.

Наши губы соприкоснулись с электрическим треском, и мы слились в поцелуе. Мои руки сами собой обхватили рыжеволосую за талию. Она положила мне ладонь на шею и запустила пальцы в волосы. Я почувствовал, что задыхаюсь.

Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем она медленно отстранилась. Глаза у нее были сонно полуприкрыты. Я с трудом перевел дух и просипел:

– Что это было?

Ля-Вуазен уже удалялась по коридору. Замерев на мгновение, она оглянулась через плечо и сказала с легкой улыбкой:

– Репетиция.

Двери лифта раздвинулись перед ней. Войдя внутрь, она развернулась в мою сторону. Лицо у нее было торжествующее.

Ощущая острое желание помыться, я достал платок и принялся тщательно вытирать рот. Мимо с гнусными ухмылками прошла троица мужчин из свиты Соломона. Когда я закончил, они уже куда-то подевались, а платок весь оказался в оранжевых разводах.

Прошло еще несколько минут, однако Соломон так и не появился. Я осторожно заглянул в Хрустальный зал. Там было безлюдно и пусто – настолько, что ощущалось физически. Даже люстры больше не звенели.

Я прокрался через зал к двери в задней части сцены и, набравшись смелости, рванул ее на себя. Вопреки ожиданиям, за дверью скрывалась обыкновенная каморка, тоже пустая. Еще один проход вел из зала в большую кухню и зону подачи блюд, откуда вверх и вниз уходили ступеньки.

Я шагнул в каморку и аккуратно прикрыл дверь за собой. Соломон был слишком напыщенным, чтобы пользоваться лестницей для прислуги. С другой стороны, в главную дверь он тоже не выходил. Следовательно, либо он ушел сюда, либо… Впрочем, довольно строить догадки. Пора перехватывать инициативу и начинать свою игру.

Я огляделся. Соломон явно был здесь. Возможно, кто-то еще, но Соломон – точно. Однако, кроме пустой вешалки, в каморке ничего не оказалось. Я немного сдвинул вешалку и заметил на полу прямоугольный обрывок бумаги. Подобрал, перевернул: обратный билет до Вашингтона с позавчерашней датой.

Может, его, а может, и нет. Пожав плечами, я сунул билет в карман. Тщательно обшарил помещение, но это оказалось пустой тратой сил и времени. Вернувшись в Хрустальный зал, я обошел сцену и приметил под черным задником желтый уголок: рукопись в переплете из манильской пеньки. Все семьдесят пять страниц были исписаны аккуратным, убористым почерком. Текст почти целиком состоял из формул.

Некоторые из них казались смутно знакомыми. Вспомнились понятия «производная» и «предел функции». К сожалению, высшую математику я проходил давно и не сказать чтобы хорошо ее понимал. Как бы то ни было, рукопись явно принадлежала Уриэлю.

Ни под сценой, ни в зале больше ничего не нашлось. Я взял книгу под мышку, вышел в коридор и вызвал лифт. Он ехал долго, минут десять, но еще раз идти по лестнице я решился бы, пожалуй, очень не скоро. Спустившись в вестибюль, я попросил себе номер. Соломон запомнил меня, так что убегать бесполезно. Да и не хочется. Настало время понять, что за игру тут затеяли и какие у нее правила.

Чарли закончил смену, и за стойкой стоял услужливый молодой портье.

– Слушай. – Я как бы невзначай наклонился к нему. – А к вам не заселялась девушка? Ее Ариэль зовут.

– Ариэль?..

– Черт, а фамилию-то забыл спросить. – Я заговорщицки ухмыльнулся, мол, ну, ты понимаешь.

Он порылся в картотеке.

– Сегодня такой не было.

– Ладно. – Я вздохнул и попробовал снова: – А что насчет старины Уриэля?

Услужливость как рукой сняло.

– Какого еще Уриэля? Ариэль, Уриэль… Это что, розыгрыш?

– Нет, нет, – уступил я и предпринял последнюю отчаянную попытку: – Тогда, может быть, вы помните милую старушку по имени миссис Пибоди?

Он не ответил и с выражением глубокого презрения отвернулся.

Я поплелся к лифту, чувствуя себя так, как будто сел за покерный стол, а у всех игроков, кроме меня, на руках сплошные джокеры. Поднялся на седьмой этаж и пошел к своему номеру. Открыл дверь, шагнул внутрь – и полетел в черную бездну, все ниже, ниже, ниже…

Меня крутило, я отчаянно сучил руками и ногами, ища опоры, – безуспешно. Вокруг собиралась непроглядная тьма.

Это все обман, убеждал я себя, но холодный ветер, ревевший в ушах, не давал сосредоточиться. «Это иллюзия!» – заорал я что есть мочи.

Горло сдавило, душа вопль. Тело начало неметь. Сквозь сгущающийся в голове туман пробивалась последняя здравая мысль: «Если это обман и я на самом деле не падаю, значит, я стою на пороге, а справа от меня на стене выключатель».

Вопреки всему, что кричали мои органы чувств, я ухватился за эту мысль, выпростал руку, зашарил по пустоте, и вдруг…

Зажегся свет. Я стоял на пороге, передо мной был обыкновенный гостиничный номер. Уж не схожу ли я с ума?

Я шагнул внутрь и обернулся. На полу лежал небольшой квадрат черного стекла. Присев, я подцепил его и поднял. Погляделся в него.

Зеркало. Но покрытое сзади не серебряным напылением, а блестящей черной краской. На меня смотрело мрачное, грубое и волевое лицо, как будто и не мое вовсе. Поежившись, я перевернул зеркало. По краю тянулась вереница каббалистических символов, вроде тех, что были на бейдже и программке. Я сравнил: да, символы те же, но в другом порядке.

Я отошел в дальний угол и аккуратно прислонил зеркало лицом к стене. Дрожь отпустила меня не сразу.

А потом навалилась такая усталость, какой я никогда в жизни не испытывал. Рухнув в кресло, я восстановил в памяти события сегодняшнего дня. Каждый раз, когда казалось, что все это бред и выдумки, я бросал взгляд на кусок черного стекла у стены.

Меня затянуло в безумную, невероятную паутину чародейства и колдовства. Все это время безликие, безымянные твари поджидали, будто пауки, пока в их сети не угодит глупая муха вроде меня. Я плотно увяз, и единственным способом выбраться было узнать, кто эти пауки и где они прячутся. Пожалуй, тогда им станет ясно, что вместо мухи они поймали осу, чье острое жало способно разорвать паутину в клочья.

Кто такая миссис Пибоди – старушка, поймавшая меня на хрустящую зеленую наживку и втянувшая во все это? Она против Соломона? У Ариэли с Уриэлем есть союзник, о котором они не подозревают? Или же она из числа Соломоновых прихвостней, желающая занять его место? Или все это козни самого Волхва, который, пользуясь анонимностью, хочет натравить меня на кого-то третьего?

Кто такая Катрин Ля-Вуазен, рыжеволосая ведьма?

Кто такая Ариэль? Кто такой Уриэль? Настолько ли они открытые и честные, какими кажутся? Можно ли доверять чародейке и колдуну?

И, наконец, кто такой Соломон?

Это напоминало охоту за тенями, игру в жмурки, в которой я – водящий. Вот бы хоть на мгновение снять повязку и увидеть лица других игроков…

В чем назначение черного зеркала? Очередное предупреждение? Мол, еще один неверный шаг, и можешь попрощаться с жизнью? Или меня пытались убить, но не вышло? Нет, вот это вряд ли. Будь ловушка настоящей, сам бы я из нее ни за что не выбрался.

Все, хватит шарить в темноте. Нужен свет. Нужны знания.

Я вытащил из кармана рукопись, снял пиджак и бросил на кровать, отстегнул кобуру и повесил на спинку кресла так, чтобы пистолет был под рукой, стянул галстук и сел.

Первым делом я еще раз пролистал книгу, разглядывая заголовки: «Вступление», «Базовые принципы», «Необходимые материалы», «Простейшие заклинания», «Контрзаклинания», «Телепортация», «Иллюзии», «Маскировка», «Заклинания для медицинских и прочих целей». Последний раздел назывался «Этика».

Я вернулся к вступлению и углубился в чтение. Был собран материал, затем переработан и обобщен в виде теории. Отдельные явления каталогизированы, между ними проведены параллели, для объяснения которых выработана гипотеза. Гипотеза подвергалась экспериментам и доработкам, пока не была доказана ее состоятельность. Иными словами, передо мной – результат работы пытливого ума, сумевшего из детских сказок сделать настоящую науку.

К сожалению, это не учебник. Объяснения и выводы по большей части опущены, вместо них – личные заметки автора, которые он сам может прокомментировать, а вот посторонний читатель едва ли поймет. Немногочисленные примеры состояли сплошь из формул, записанных непонятными мне знаками из высшей математики.

Однако чтение оказалось не совсем бесполезным. Уриэль исходил из предпосылки о том, что существует некий источник энергии, не достижимый ни одним из известных человеку способов. Описать его местонахождение можно только языком математики либо прибегая к неточным и расплывчатым парафразам вроде «параллельного мира».

В этой гипотезе был смысл: модель стационарной Вселенной предполагала наличие подобного источника энергии. К тому же она согласовывалась с действительностью.

И этой энергией можно пользоваться. Материальные средства бесполезны: их действие ограничено данным местом, временем и Вселенной. Однако для сознания таких ограничений не существует. Оно способно проникать куда угодно и когда угодно, а значит, служить проводником данной энергии в наш мир.

Такое происходит с древнейших времен, но непредсказуемо и неэффективно. В мифах и фольклоре рассказывается о богах, демонах, духах, волшебном народце и прочая, и прочая. Непоследовательность и неоднородность энергетических проявлений объясняются отсутствием теории и дисциплины. Без теории невозможен контроль, а хуже отсутствия теории может быть только неправильная теория. Кроме того, у помешанных жрецов, ведьм и колдунов дисциплинированный ум встречался крайне редко.

Порой сильное желание или страх позволяли добиться нужного результата, призывая то, чего сознание вожделело или боялось. Сознание придавало энергии форму.

Существуют различные символьные системы, помогающие дисциплинировать ум. Лучшая из них – математика, поскольку описывает взаимоотношения между явлениями и объектами без лишних ассоциаций и подсознательных реакций. А благодаря современным достижениям стало возможным превратить примитивную практику в науку.

Для точного контроля над сверхъестественной энергией необходимы средства математического анализа (в частности, пределы), топологии (она же «анализ размещения»), изучающей связность пространств, и тензорного анализа, используемого для построения и описания ковариантных, то есть независимых от системы координат, отношений и законов. Грамотно составленные формулы позволяют тратить необходимое количество энергии для достижения конкретного результата.

Я оторвал взгляд от книги. В голове роились самые дикие догадки. По всему выходило, что волшебником может стать кто угодно! Даже такой неуч, как я.

Дорогой отель подобен самодостаточному городу. В нем могут происходить убийства, насилие, чародейские слеты, а снаружи никто и не узнает. С другой стороны, в этом есть и свои плюсы. Здесь можно что угодно достать, причем безо всякой магии, ведь чтобы задействовать простую человеческую энергию персонала, постояльцу нужны лишь обыкновенные доллары.

Воспользовавшись аппаратом, по принципу действия схожим с телепатией, я набрал обслуживание номеров и продиктовал заказ, достойный занять первое место в списке самых необычных прихотей.

– Мне нужна книга по истории магии и колдовства, а также учебники по высшей математике, в частности по матанализу, топологии и тензорному анализу.

– Да, конечно, – ответила девушка, даже ничего не переспросив. – Что-нибудь еще?

– Сэндвич с жареной ветчиной и чашку кофе.

– Поняла. Это все?

– Ах да, и коробку мелков.

Первым делом я взялся за сэндвич, затем – за историю магии, поскольку этот предмет казался мне проще. Живот больше не урчал, позволяя сосредоточиться. Бегло изучив книгу, я составил себе кое-какое представление о происходящем, а также нашел ответы на ряд вопросов.

Так, например, Волхв взял себе имя библейского царя, особо почитавшегося в Cредневековье и заработавшего репутацию величайшего колдуна в истории. Считалось, что архангел Рафаил принес ему волшебное кольцо, дающее власть над всеми демонами. С его помощью Соломон заставил демонов строить для него Храм, а самых несговорчивых заключил в медный кувшин и зашвырнул в озеро в городе Вавилоне.

Соломон был мудрым и могущественным правителем, однако последние годы его жизни сопровождались мрачными событиями. Тут определенно не обошлось без магии. В Средневековье за писаниями Соломона началась настоящая охота.

Самой значительной находкой стал «Ключ Соломона», где описывались ритуалы призыва и, что особенно важно, изгнания демонов. Однако указания были слишком подробны и сложны в воспроизведении, поэтому неудивительно, что у волшебников ничего не получалось. И все равно они до самых последних дней не оставляли попыток, не допуская ни малейших сомнений в «учении Соломона».

С приходом христианства магия приобрела более мрачный оттенок. Поиски знаний (и богатства) начали считать поклонением злу. Магия стала уделом ведьм и колдунов. Призыв демонов толковался как договор с Сатаной.

Итак, Ариэль, Уриэль и Габриэль – ангелы[31], а вот Катрин Ля-Вуазен была профессиональной гадалкой и хироманткой, жившей во времена Людовика XIV. Она тайно готовила и продавала приворотные зелья и яды. Она была причастна к знаменитому «делу о ядах», проводила непристойные обряды для маркизы де Монтеспан, фаворитки Людовика, желавшей избавиться от соперниц, и даже обвинялась в попытке отравить короля[32].

Какое, однако, подходящее прозвище выбрала себе рыжеволосая ведьма.

От всех этих черных месс, обрядов и ритуалов, каббал и шемхамфорашей[33], шабашей и ковенов, пыток и казней у меня начала пухнуть голова, и я решил погрузиться в более логичный мир математики.

Проштудировав дифференциальное и интегральное исчисления, я стал лучше понимать формулы, которыми пользуется Уриэль. После ознакомления с основными положениями топологии и тензорного анализа я подумал, что готов попробовать.

Итак, судя по записям Уриэля, творить магию способен кто угодно. Так ли это? Давайте проверим. С чего бы начать?.. Я вспомнил, как один докладчик материализовал из воздуха коктейль. Я вообразил себе бокал прохладного мятного джулепа[34], но тут же отогнал эту затею. Для разминки следует взять что-нибудь попроще, например виски с содовой. Годится.

Я открыл раздел «Простейшие заклинания», пробежал глазами и перелистнул на «Необходимые материалы». По сути, достаточно было одного мела – и то для того, чтобы помочь сконцентрироваться при написании формул. Тем, кто не привык мыслить математическими категориями, также рекомендовалось держать под рукой некое подобие призываемого объекта.

Я взял в ванной стакан, набрал в него немного воды и поставил на стол. Начертил рядом небольшую окружность и переписал формулу.

Сработает ли?.. Нет, с таким подходом ничего не выйдет. Нужно верить, иначе сознание не будет функционировать должным образом. Я видел, что это возможно, следовательно, получится и у меня.

Я прочитал формулу вслух, подставляя на место аргументов желаемый предмет и точку, куда его надо перенести.

«На первых порах, – говорилось в рукописи, – бывает полезно выражать свое намерение словами».

– Виски со льдом, виски со льдом… – продекламировал я, чувствуя себя идиотом. – Приди, приди ко мне, Кейси Кингману, что в номере семьсот седьмом…

В круге возник стакан. Секунду назад его не было. Теперь был. Я не верил своим глазам. У меня получилось. Я сотворил волшебство – или, если угодно, применил на практике новую науку.

Дрожащей рукой я поднял бокал, сделал глоток – и с шумом выплюнул. Тьфу, гадость! Виски оказался дрянной, а вместо содовой – обыкновенная вода, притом горячая.

Я пристыженно поставил стакан обратно. Да, рановато мне в адепты.

Я задумчиво ходил из угла в угол. Тот докладчик материализовал из воздуха еще кое-что – точнее, кое-кого. Девушку. Или перенес ее откуда-то. Мне нужно с кем-нибудь поговорить, кто мог бы ответить на мои вопросы. Кроме Ариэли, никто в голову не приходит. Но я не знаю, где она, в каком номере, и вообще, остановилась ли она в гостинице. Удастся ли перенести ее сюда? Что ж, попытка не пытка.

Вот только не хватало подобия. Тут мне на глаза попался пиджак, лежащий на кровати. Женские волосы постоянно пристают к фланели. Косметика, бывает, тоже, но волосы – всегда.

Я осмотрел пиджак и нашел их. Один был длинный и рыжий. Я повертел его в пальцах и уже хотел выбросить, однако передумал. Аккуратно расправил, упаковал в гостиничный конверт и положил во внутренний карман пиджака. Короткие светлые волосы – это мои. Наконец я отыскал длинный и темный.

Я взвесил его в ладони. Получится или выйдет так же, как с виски? Не наврежу ли я Ариэли? Скорее всего, нет. При самом худшем раскладе на зов придет другая девушка – к примеру Катрин Ля-Вуазен… Я содрогнулся. Не дай бог.

На этот раз все нужно было сделать в точности, как надо. Я взял в ванной брусок мыла, достал перочинный ножик и за пятнадцать минут вырезал на удивление неплохую обнаженную женскую фигурку. На Ариэль, конечно, не похоже, но для заклинания сойдет. Смочив голову фигурки, я воткнул в нее скрученный волос.

Пробежав глазами раздел, посвященный телепортации, я присел на ковер. Провел окружность, поставил фигурку в центр и написал рядом уравнение.

Еще раз сверился с инструкцией: все сходится.

– «Икс» – это Ариэль, «игрек» – мой номер, – прошептал я и произнес формулу: – Ариэль, где бы ты ни была, приди сюда, окажись в этом круге. Ариэль, приди ко мне…

Меня обдало ветерком. Поскольку я сосредоточенно смотрел на круг, первым делом я увидел пару босых ножек. Послышалось «ох!», я поднял взгляд. Передо мной стояла Ариэль, и больше ничего. Она смотрела испуганно, расширив голубые глаза. Я, наверное, смотрел так же: до меня вдруг дошло, что Ариэль только-только из душа.

Под «больше ничего» я имею в виду полотенце, которым она поспешила прикрыться. Девушка выдохнула, как мне показалось, с облегчением. У меня вдруг подкосились ноги, и я упал в кресло, чувствуя странное удовлетворение от того, что, вырезая фигурку, с формами я почти угадал.

Отчаянно захотелось, чтобы задул сквозняк, – и он задул, отбрасывая полотенце в сторону.

Ариэль крепко прижала его к себе обеими руками. На лице ее читалось раздражение, сквозь которое, правда, проступала легкая усмешка.

– Ай-яй, шалите, – сказала она, подобрала обмылок и, прошептав пару слов, испарилась.

– Ариэль! Ариэль! – позвал я, когда ко мне вернулся дар речи. – Где вас найти? Где…

Тщетно. Девушка исчезла, а вместе с ней и моя последняя надежда узнать ответы на терзавшие меня вопросы.

Пятнадцать минут спустя я вспомнил про платок, которым Ариэль утирала слезы там, на лестнице, ведущей в никуда. Вот только эти оранжевые разводы… До сих пор ничего путного у меня не выходило, не хватало еще случайно призвать плотоядную Катрин Ля-Вуазен. В этот раз с нее станется прихватить с собой яду.

Но мне ведь удалось вызвать Ариэль. Значит, получится снова!

Окружность и уравнение никуда не делись, и я не видел причин их переделывать: один раз они уже сработали. Я кинул платок в середину круга и сбрызнул его водой из стакана со словами:

– Ариэль, Ариэль, твои слезы на этом платке, так приди же снова и забери его…

Повторное появление Ариэли шокировало уже меньше. Она была одета чуть скромнее: в ночную сорочку, но тоже довольно откровенную. Расчесанные волосы темным каскадом ниспадали ей на плечи. Я глубоко вдохнул. Пахло духа́ми. Девушка выглядела в высшей степени желанной и почти прекрасной.

Всегда ли она надевает такие эротичные ночнушки и пользуется парфюмом перед сном?.. Я тут же отругал себя за подобные мысли.

– Не знаю, Габриэль, как вы так быстро всему научились, но прекращайте уже, – строго сказала Ариэль. – Очень неприятно, когда тебя швыряют туда-сюда и не знаешь, где окажешься в следующую минуту. Кроме того, что люди подумают? Девушка ночью в номере у мужчины…

Я не выдержал, захохотал. Кругом ведьмы и оборотни, колдовство, убийства, а ее волнует, что подумают люди!

Ариэль какое-то время пыталась сохранять серьезную мину, но затем тоже рассмеялась.

Заметив, что она опускает голову, я вскочил.

– Стойте, не уходите! Мне нужно с вами поговорить.

– Что ж, ладно, – сказала она. – Только я не собираюсь стоять посреди комнаты. Выпустите меня.

– Выпустить? – не понял я.

– Я внутри круга. Пока он цел, мне из него не выйти, – объяснила она с некоторым раздражением, указывая на ковер.

Носком ботинка я стер часть окружности, и Ариэль проплыла мимо меня надушенным облачком черного кружева. Я с наслаждением вдохнул, повернулся ей вслед и увидел, что она смотрит на платок. Я спешно подобрал его и затолкал в карман.

Ариэль молча протянула руку и со значением щелкнула пальцами. Я нехотя достал скомканную тряпицу и кинул ей. Девушка расправила платок и уставилась на оранжевые разводы. Я поежился, а лицо Ариэли исказилось.

– А-а! – взвыла она и, захлебываясь слезами, упала на кровать. – Вы отдались этой рыжеволосой ведьме! Целовались с ней, занимались любовью! Вы переметнулись к ним!

– Нет… все не так… – промямлил я. – Я могу объяснить. Я тут ни при чем. Она загнала меня в угол…

– Ах, ну конечно, это она виновата! – выдавила Ариэль между всхлипываниями. – Мужчины всегда ни при чем! Если бы вы видели, какая она на самом деле, вы бы и на десять шагов к ней не подошли.

Я присел на краешек кровати и погладил трясущееся плечико. Оно было гладкое и очень приятное на ощупь.

– Я и так к ней больше ни за что не подойду, – сказал я с содроганием. – Одного раза хватило. К тому же она не в моем вкусе.

Ариэль отдернулась.

– Не трогайте меня! – крикнула она, а затем спросила, уже спокойнее: – А кто тогда в вашем вкусе?

Я подумал и сам удивился своему открытию.

– Темноволосые, с голубыми глазами, примерно вашего роста…

Она села и утерла слезы. Будь я в состоянии оторвать взгляд от ночнушки и забыть о скрытых под ней формах, сказал бы, что передо мной обыкновенная девочка-подросток. Увы, такое не забудешь.

Глаза у Ариэли прояснились.

– Это правда?

– Да, – кивнул я.

Похоже, мой голос прозвучал достаточно убедительно. Ариэль улыбнулась.

– Значит, она загнала тебя в угол?

– Помоги мне! – Я вскинул руку. – Расскажи, что происходит. Что собирается делать Уриэль?

– Он остается. Хочет помочь. Клянется, что лишит Соломона власти и силы. Затея с оборотнем была чудовищной ошибкой.

– В каком смысле?

– Не устрой Соломон столь явного покушения, Уриэль, наверное, так бы и продолжал держаться в стороне. Он очень мирный и кроткий, даже мухи не обидит. Всеми силами избегает любых конфликтов. Пока ему кажется, что ситуация не настолько плоха, он предпочитает не вмешиваться. Кроме исследований, его ничто не интересует. Но теперь он твердо решил покончить с этим бардаком. Уриэль верит, что сильнее всех и что с ним ничего не сделают.

– Но, выходит, вас всего двое? – спросил я.

Она кивнула.

– Да уж, соотношение сил так себе…

– И Уриэль слабеет, – добавила Ариэль. – Он не верит в «обедню святого Секария». Говорит, мол, суеверие, хотя знает, что при желании смог бы сотворить нечто подобное. Пока что он оградил себя всяческими контрзаклинаниями, но чтобы их поддерживать, нужно сосредоточение, а ведь спать-то ему тоже надо.

– Ничего, теперь нас трое, – сказал я.

Наградой мне был взгляд, исполненный искренней благодарности.

– Спасибо тебе… Габриэль. А ты… У тебя получилось узнать имя Соломона?

– Увы, нет. Вот, нашел только… – Я вынул из кармана корешок билета. – И то не знаю, принадлежит он Соломону или кому-то еще.

Ариэль внимательно рассмотрела его и, пожав плечами, вернула.

– Сам по себе он бесполезен, но ты его не выбрасывай – вдруг пригодится.

Она отчего-то напряглась. Я проследил за ее взглядом. Он был прикован к черному стеклу, стоящему у стены.

– Я наступил на него, когда вошел в номер. Испытал весьма необычные ощущения, – сказал я, подходя к зеркалу, чтобы показать его поближе.

– Нет, не надо, – остановила меня Ариэль. – Я слышала про черные зеркала, но вживую не видела. Кто-то решил от тебя избавиться.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Просто еще одно предупреждение. Я включил свет, и все закончилось.

– Не обольщайся! – сказала она с жаром. – У тебя либо сильная воля, либо тебе повезло. Внутри черного зеркала время теряет смысл. Несколько секунд могут показаться вечностью. Ты запросто мог сойти с ума. А еще поговаривают, что если разбить зеркало, в которое попал человек, то он умрет.

Я поежился. К таким угрозам я не привык. Угрожай мне полдюжины головорезов со стволами, было бы, пожалуй, и вполовину не так страшно.

– Но как они это провернули? – задумчиво продолжала девушка. – Ты сказал им свое настоящее имя?

Я мотнул головой, и Ариэль вдруг щелкнула пальцами.

– Точно, ведьма! Когда вы целовались, она, случайно, не гладила тебя по волосам?

– Нет, ну… То есть, наверное, да. А что?

– Эх, мужчины, вас так легко одурачить. – Она печально вздохнула. – Ты правда поверил, будто ее заворожила твоя мужественность?

– Ну вообще-то… – начал я и осекся.

Ариэль встала и подошла ко мне. Я насторожился.

– Вот что она сделала.

Ариэль посмотрела мне в глаза и притянула меня к себе. Наши губы соприкоснулись. Ничего не искрило, но ощущение было куда более сладким и приятным. Мое сердце забилось часто-часто. Ариэль нежно провела рукой мне по шее и запустила пальцы в волосы.

– А-а, – выдохнула она сквозь полуприкрытые губы.

Наконец она отстранилась. Взгляд у нее был задумчиво-туманный.

– Ох, ничего себе, – проговорила она, встряхнув головой, потом протянула мне ладонь. – Смотри!

Между пальцами у нее были зажаты несколько светлых волосков. Я поморщился. Значит, у рыжеволосой ведьмы есть частичка меня! Одному богу известно, как она может ею воспользоваться – если уже не воспользовалась.

– Что ж, в этом смысле мы с ней квиты. У меня тоже остался ее волос.

Ариэль нахмурилась.

– Дай сюда!

Я достал из пиджака конверт и передал ей. Она шагнула обратно в круг, подобрала кусок мела, замкнула окружность и, не успел я как-то отреагировать, помахав мне, исчезла.

– Эй, погоди! – крикнул я в пустоту. – Я ведь даже не знаю, где тебя найти…

Ну вот, опоздал. Как всегда.

Из глубин сна меня вырвал настойчивый телефонный звонок. Не в силах разлепить глаза, я зашарил в поисках аппарата, свалил трубку, поднял, приложил динамиком ко рту, перевернул и с трудом пробормотал:

– Алло… Алло?

В ответ послышался еле слышный шепот:

– Опасность. В ячейке тебя ожидает послание. Прочти его и действуй.

– Алло?.. – повторил я.

В трубке было тихо, но мне почему-то показалось, будто кто-то дышит.

– Кто это?

Нет ответа.

Я уронил трубку на место, перевернулся на другой бок и снова заснул, на сей раз со сновидениями. Из темноты проступали колдуны в безупречно белых мантиях, с посохами-громоотводами (из ветви орешника, срезанной одним взмахом нового клинка) в руках. Ведьмы с мерзким хихиканьем летели по небу на шабаш, еще более ужасный, чем Вальпургиева ночь, описанная Гете. Ковены проводили полуночную оргию во главе с гигантским козлом, который затем превратился в черного человека, поразительно похожего на Соломона.

И кульминация кошмара: кто-то подошел ко мне со спины и накинул на шею удавку, сплетенную из моих же волос. Повернуть голову я не мог, поэтому видел только гладкие женские пальцы. У меня на глазах они стали скрючиваться, покрылись морщинами, пятнами, на них отросли когти.

Судорожно хватая ртом воздух, я проснулся.

«Опасность? – подумал я, массируя шею. – Опасность?»

Я взглянул на телефон. Может, и звонок мне приснился?.. Я снял трубку.

– С кем вас соединить?

– Подскажите, пожалуйста, кто звонил мне утром? – спросил я.

– Номер семьсот семь? Минуточку, сейчас проверим… – Тишина. – Прошу прощения, в ваш номер звонков не было.

– А во сколько началась ваша смена?

– В два часа ночи.

– Ладно, спасибо.

Я положил трубку и взглянул на часы. Еще не было и восьми, но спать совершенно не хотелось. Я снова потер шею. Нет, спать точно не буду.

Я вспомнил про Ариэль и улыбнулся. При мысли о ней внутри становилось тепло. Милая девочка (точнее, учитывая, что я видел, далеко не девочка), которой куда хуже, чем мне. В отличие от меня, ей из этой ситуации никуда не деться. Бедная, испуганная девочка, но – бог свидетель! – я спасу ее, и тогда…

Бедная? Испуганная? Не обманывай себя, Кейси. Она – ведьма, причем самая натуральная, и способна на многое. На помощь, Кейси Кингман, на помощь!.. Ох, берегись, парень…

Ну да, ведьма, зато какая!..

Приди в себя! Ты что, влюбился? В девушку, чьего имени даже не знаешь? Неужели Кейси, который ни одной юбки не пропустит, решил остепениться?

Вот те на!.. Я аж вскочил. Влюбился? Серьезно? По всему выходит, что да.

Ну ничего, это не самое страшное, что может случиться с мужчиной. Куда страшнее, когда тебя душат удавкой из твоих же волос.

«В ячейке тебя ожидает послание», – всплыло в памяти. Я снял трубку и попросил соединить со стойкой портье.

– Ты?! – возмущенно воскликнул Чарли. – Как тебя вообще зарегистрировали?

– Неважно, – отрезал я, а про себя подумал: «Да я такое могу рассказать, что у тебя оставшиеся волосы дыбом встанут! Знал бы ты, что творится в твоем любимом отеле…» – Для меня нет записок? Номер семьсот семь.

– Сейчас, – буркнул Чарли.

Я стал ждать.

– Хм, как ни странно, есть. Прочитать?

– А она не запечатана?

– Просто кусок бумаги, даже не сложенный.

– Ну ладно. Что там?

– На одной стороне – семьсот семь.

– Это мой номер, понятно.

– А на обороте – четыре единицы. Опять твои розыгрыши?

– Нет, не мои, – возразил я. – Кстати, с чего ты взял, что это сообщение для номера семьсот семь, а не для номера четыре единицы?

– Лежало в твоей ячейке.

– А кто его туда положил?

– Почем я знаю? Ночной портье, наверное.

– Большое спасибо, – сказал я и повесил трубку.

Итак, звонка не было, а вот послание есть. Откуда тогда я про него знаю? Возможно, дело в моих опытах с магией. Пробудившееся подсознание обнаружило полезные сведения, а потом решило сообщить их моему сознанию.

«Алло, Сознание? Слышишь меня?»

«Да, слышу. Привет, Подсознание, давно не общались. Как ты там, старина?»

«Все в делах, все в делах, дружище. Извини, некогда болтать. Просто звоню сообщить, что внизу для тебя послание. Ну ладно, бывай!»

Ну а затем Сознание отворачивается и засыпает.

Звучит, конечно, бредово. Вполне возможно, просто совпадение – или мне на самом деле кто-то звонил. Учитывая невероятные способности ряда постояльцев отеля, связаться с моим номером, не пользуясь диспетчером, для них раз плюнуть.

Эти и другие варианты я обдумывал, стоя под холодным душем, чтобы проснуться, после чего наскоро побрился (бритву купил накануне в гостиничной аптеке) и оделся. Костюм был вчерашний, но тут уж ничего не поделаешь.

Четыре единицы. Наверняка номер комнаты. Не слишком ли очевидно? Или я, наоборот, усложняю? Ладно, пусть будет номер комнаты. Тогда чьей? Ариэли? Допустим. Логично. С другой стороны, это могла быть ловушка.

Эх, где наша не пропадала! Я натянул кобуру, проверил наличие обоймы. С пистолетом спокойнее. Может, я перестраховываюсь, однако чутье подсказывает, что сегодня мне Бетси пригодится. Она, конечно, ни черта не смыслит в магии, зато когда начинает говорить, все вокруг замолкают.

Уриэлеву рукопись я приклеил под ящиком стола. У выхода задержался и, подумав, вернулся за мелом. На внутренней стороне двери начертил формулу, вышел в коридор, закрыл дверь, и замок внутри щелкнул сам собой. Отлично, теперь никто, в том числе гостиничный персонал, сюда не войдет.

Я вызвал лифт и поднялся на одиннадцатый этаж. Коридор ничем не отличался. Номер четыре единицы находился в углу. Я сделал глубокий вдох и повернул ручку. Что-то щелкнуло, дверь открылась.

Я долго смотрел на залитую солнцем комнату, прежде чем понял, что происходит.

– Господи! – выдохнул я, содрогнувшись от ужаса. – Ариэль?!

Она сидела на полу, скрестив ноги, по-прежнему в ночнушке. Лицо у нее было виноватое, но к чувству вины примешивалось что-то еще. В руках она держала небольшую восковую куклу. Даже не видя торчащих из головы у куклы светлых волос, я сразу понял, кого она изображает: меня. Грудь куклы Ариэль обматывала своими – темными – волосами.

На подоконнике под солнечными лучами стояли еще две фигурки. На одной, из серого материала, был намотан рыжий волос. Стоявшая рядом восковая фигурка от тепла почти расплавилась.

Но мое внимание целиком приковала к себе Ариэль. Никогда в жизни я не видел девушки прекраснее. Сердце у меня отчаянно колотилось, а руки сводило от желания заключить ее в объятья.

– Нет! – воскликнул я и отвернулся.

– Габриэль, постой! – взмолилась она вдруг. – Ты все не так понял!

Но я уже, не глядя, бежал прочь. Ариэль произнесла какие-то слова, и мои ноги будто приросли к полу. Отняв ладони от лица, я увидел, что стою посреди комнаты, а дверь закрыта.

Ариэль смотрела на меня – уже не виновато, а скорее с раздражением.

– Ну почему ты вломился ко мне именно сейчас?

– Что происходит, Ариэль? Зачем все это? – выпалил я. – Я думал, мы союзники, а ты, оказывается, делаешь мое подобие. Невероятно, чудовищно! За что ты так со мной? Господи, Ариэль…

Раздражение сменилось непониманием.

– Да ради всего… Чем, по-твоему, я тут занимаюсь?

– А разве не очевидно? – крикнул я, пытаясь указать на подоконник; рука не слушалась. – Ты хочешь меня убить!

Ее прекрасное личико медленно расплылось в улыбке. Ариэль засмеялась, и было видно, что остановиться уже не может. Девушка бросилась на кровать. Страх у меня прошел, его место заняла злость. Что тут смешного, в конце концов?

– Убить? Тебя?.. – проговорила Ариэль сквозь хохот. – Нет-нет, Габриэль. Кого угодно, только не тебя.

– Ладно, допустим. Тогда какого черта тут творится?

Девушка мигом успокоилась, посмотрела мне в лицо, а потом отвела глаза.

– Любовное заклинание.

– Любовное заклинание? – повторил я и в ту же секунду понял, что так оно и есть. Я безумно влюблен в Ариэль. Никого ценнее для меня на всем свете нет. Умереть за нее будет высшим счастьем. – Но эти куклы…

– Часть ритуала. Восковая фигурка, плавящаяся на солнце, должна растопить твое сердце по отношение ко мне. Сохнущая глиняная фигурка укрепляет его против Ля-Вуазен. Тебе надо было зайти раньше, когда я читала заклинание.

– И все-таки зачем? Я ведь уже согласился помочь тебе.

– Я хочу защитить тебя от козней Ля-Вуазен, неужели непонятно? Узнав, что трюк с зеркалом не сработал, она бы прибегла к привороту – так уж у них все устроено. Мне надо было тебя уберечь.

Я поежился. Влюбиться в Катрин Ля-Вуазен? Лучше уж сразу в черную вдову. С другой стороны, эти мои мысли могли быть результатом действия глиняной фигурки.

Ариэль что-то прошептала, и я снова обрел способность двигаться.

– Теперь можешь идти, – тихо произнесла она.

Я сделал шаг к двери, но остановился и задумался. Мне не нравилось, что мной понукают, втягивают в свои игры, управляют моими чувствами, да и вообще…

Так, ковбой, остынь! На что ты жалуешься? Признайся, ты же с самой первой встречи запал на эту девушку, еще до всяких заклинаний и восковых кукол. Вспомни прошлую ночь!

Я вспомнил и улыбнулся.

Возможно, магия тут и ни при чем. Или она просто усилила то, что и так было в твоем сердце, – ускорила процесс, проще говоря. Итак, перед тобой редкая красавица, и ты без ума от нее. Разве не замечательно?

Разумеется, еще как, подумал я и нахмурился. А если она меня не любит? Как быть тогда?

Кейси, очнись! Да, ты влюблен, но это не значит, что надо терять голову. Неужели ты купился на ее объяснение? Наверняка есть и более простые способы защитить тебя от посягательств Ля-Вуазен. Влюблять в себя каждого мужчину, которого нужно защитить, – хлопот не оберешься. Да ты только взгляни, как она на тебя смотрит, приятель!..

Я развернулся. Ариэль сидела на кровати, и взгляд у нее был задумчивый и серьезный. Я в три шага пересек комнату, обхватил ее руками и начал целовать.

Она вся сжалась и стала отбиваться, вяло колотя ладошками мне по груди.

– Хватит, прекрати!

– Извини, не могу удержаться.

Она перестала сопротивляться, обняла меня и увлекла за собой на кровать. Я как можно крепче прижал девушку к себе, чувствуя: вот оно, райское блаженство.

Наконец Ариэль, часто дыша, откинулась на спину, открыла глаза и прошептала:

– Значит, ты не против?

– Я? Против? «При встрече с красотой ты таешь в разгоревшейся крови, как воск в огне…»[35]

И мы снова отдались страсти. Оказалось, что моя возлюбленная владеет приемами куда более древнего и могущественного волшебства. Закончив, она выпрямилась и стала поправлять волосы. Я было потянулся к ней опять, но она оттолкнула меня.

– Вот только этих хлопот мне не хватало, – сурово проговорила Ариэль. – Всем этим гримуарам, «Ключам» и сочинениям Фауста грош цена. В них нигде не упоминаются такие побочные эффекты.

Я пожал плечами:

– Сама виновата, околдовала меня, сделала пленником страсти.

– Надо полагать, – проворчала она. – И что мне теперь, расстаться с честью?

– А это разве так страшно? – поинтересовался я.

Ариэль ахнула.

– Ну… Ну, знаешь!..

Теперь я взял себя в руки и откатился в сторону.

– Значит, это заклинание нужно только для того, чтобы уберечь меня от Ля-Вуазен и участи хуже, чем смерть?

– Ну конечно, Габриэль! – ответила она, невинно хлопая глазами. – Какая еще у меня могла быть цель?

Я с рыком бросился к Ариэли, но она, смеясь, соскочила с кровати. Я спрыгнул следом и попытался поймать беглянку, однако та оказалась юркой и увертливой, словно встревоженная лань.

– Ах ты, чертовка! – приговаривал я. – Специально оставила мне записку со своим номером комнаты, зная, чем все закончится!

Ариэль вдруг замерла, и я буквально налетел на нее. Только чудом нам удалось удержаться на ногах. Так мы и застыли, обнявшись, посреди комнаты.

– Я ничего тебе не оставляла, – произнесла Ариэль, испуганно глядя мне в глаза.

Несмотря на близость, никакой страсти между нами не было. Вместо мира грез нас снова окружала мрачная реальность.

– Значит, это они, – решил я. – Что ж, надо сказать им спасибо.

– Возможно… – Ариэль била легкая дрожь. – Наверное, они хотели рассорить нас. Хотели, чтобы ты увидел, как я колдую.

– Конечно. А как иначе?

– Не знаю. – Она вздохнула. – И меня это пугает.

Я нежно коснулся ее губ. Они были холодны.

– Маленькая напуганная ведьма, – произнес я с деланым укором. – Не бойся. Они снова совершили промах. Теперь им нас не одолеть.

Ариэль посмотрела на меня и улыбнулась. Еще один повод полюбить такую красавицу.

– Послушай, нам нужно собрать совет, – предложил я. – Можешь вызвать Уриэля? – Она кивнула. – Отлично, тогда приходи с ним ко мне в номер. Семьсот семь, через полчаса. Договорились?

Ариэль кивнула еще раз. Я поднялся, посмотрел на нее влюбленным и хозяйским взглядом.

– Я люблю тебя, Ариэль. Думаю, куклы тут ни при чем. А если и при чем, то мне все равно.

– И я тебя люблю, – прошептала она в ответ. – Ты прав, дело не в колдовстве. Я отменю заклинание… Я так хочу, – добавила она, видя, что я собираюсь возразить. – Не ради тебя, ради себя. Мне важно знать, что все по-настоящему и ты любишь меня такой, какая я есть.

– Не смей! – сказал я, ощутив холодок. – Я не знаю, что будет, и не хочу рисковать этим… этим чувством. Однако, – я подмигнул, – кукол лучше спрятать в безопасное место. Мало ли кому они попадут в руки.

Я тихонько прикрыл за собой дверь. Слишком окрыленный, чтобы ждать лифта, и забыв свой страх перед лестницами, я сбежал вниз, перескакивая через несколько ступенек. В коридоре пришлось перейти на шаг, потому что навстречу шла прилично одетая пожилая пара. Спиной я чувствовал, как они провожают меня взглядом.

Я напевал себе под нос It’s magic[36].

Женщина у меня за спиной прочувствованно всхлипнула.

Дойдя до номера, я вставил ключ в замок, повернул. Дверь не открылась. Я испуганно взглянул на плашку: нет, не ошибся, номер действительно мой. А потом вспомнил, что́ сделал перед уходом, и написал мелом на двери уравнение. Оно отменяло действие уравнения на внутренней стороне, поскольку в сумме они давали ноль.

Дверь распахнулась. Я стер с нее надписи, вошел в номер и закрылся на цепочку. Внутри все было в точности так, как я и оставлял, включая испачканный мелом ковер.

Я еще раз вспомнил свои утренние похождения. Дело шло на лад. Победа близка, в том нет сомнений. Осталось лишь выяснить кое-какие подробности.

При мысли об Ариэли мои щеки запылали. Ее прекрасное лицо, сладкие губы, жаркое тело, в котором идеально сочетается девичья упругость и женская мягкость. И сама Ариэль – чудо покорности, нежности, понимания, наслаждения…

Кейси, марш в душ!

– Зачем?

Тебе надо освежиться. И воду похолоднее сделай. Ледяную!

– Нет, правда, зачем? Что такого…

Если ты влюбился в смазливую девчонку и тебе кажется, будто это взаимно…

– Что значит «кажется»?

Хорошо, девочка тебя любит, пускай. Вот только ты ни на шаг не приблизился к тому, чтобы выяснить, кто такой Соломон. И пока не выяснишь, не забывай, что ты не витаешь в облаках, а ходишь по зыбучим пескам.

Я постоял под ледяными струями столько, сколько мог, а потом выскочил из душа и зашарил в поисках полотенца. И вдруг стало ясно, что меня так насторожило в ванной: когда я уходил, полотенца висели в беспорядке, теперь же были аккуратно сложены. Кто-то заходил в номер в мое отсутствие.

Увы, осознание пришло слишком поздно. Полотенце выскользнуло у меня из рук, свилось вокруг шеи, подобно удаву, и стало душить. Я вцепился в него, пытаясь сорвать или хотя бы ослабить.

Скользя на кафельной плитке, я изо всех сил боролся с полотенцем. Глаза лезли из орбит, в груди горело огнем из-за недостатка воздуха. Я чувствовал, что проигрываю зачарованному предмету, но сдаваться не мог. Мне было ради кого жить.

Дурак! Идиот! Ты сказал ей приходить через полчаса, а прошло всего пятнадцать минут. Даже если она появится раньше, дверь заперта. Эх, хуже дурака только дурак, считающий, что он умный!

В глазах у меня начало темнеть. Я пошатнулся и чуть не упал.

Нет, Кейси, обычной силой магию не одолеть! Должно быть контрзаклинание. Думай, приятель! Включи мозги!

Думать не получалось. Тьма становилась гуще, и моя последняя мысль была о том, как Ариэль бьется в слезах над моим бездыханным телом.

А потом свет померк.

– Итак, молодой человек, – произнес кто-то, – вы будете просыпаться или вас еще разок облить?

Я открыл глаза, глубоко вдохнул и закашлялся. Воздух хлынул в легкие раскаленным паром. Ладонью я помассировал горло и поморщился от боли. Лицо и шея были мокрые.

– Вот так-то лучше. – Говорила женщина.

Голос казался смутно знакомым.

Я скосил глаза. Она стояла надо мной, держа в руках пустой стакан.

– Вы?! – прохрипел я.

Это была миссис Пибоди. Она кивнула, тряхнув седыми кудряшками.

– Скажите спасибо, что я оказалась рядом. Еще минута, и вас было бы не спасти.

Я повертел головой, проверяя, не отвалится ли. Не отвалилась. Силы понемногу возвращались, и я осмотрелся.

Я лежал на своей кровати. Тело била холодная дрожь. Я был совершенно голый, если не считать полотенце-убийцу, которое прикрывало все неприличное.

– Вы всех посетительниц в таком виде встречаете? – Старушка хихикнула. – Срам какой. Накиньте что-нибудь.

Прижимая к себе полотенце, я поднялся. Миссис Пибоди вежливо отвернулась, давая мне одеться.

– Как вы сюда попали? – спросил я и торопливо добавил: – Вы не думайте, я не в претензии.

Голос по-прежнему звучал сипло.

– Так же, как и ваши прочие гости, – ответила она. – Входную дверь вы заперли, зато другой проход оставили настежь открытым.

Она кивнула в сторону ковра. На нем все еще белел нарисованный накануне круг, с помощью которого я дважды вызывал Ариэль. Часть его была стерта чьей-то ногой.

– Вы очень беспечный молодой человек, – заявила старушка с укором и вдруг отвернулась.

Я опустил взгляд и спешно застегнул молнию на брюках.

– От беспечности одни беды, – продолжала моя гостья. – Когда балуешься с магией, последствия могут быть весьма плачевными… Итак, что вам удалось разузнать?

Вопрос застал меня врасплох.

– Ничего… – ответил я упавшим голосом.

– Стало быть, не отработали вы свой хлеб.

Она произнесла это так, как будто иного и не ожидала. Тут я согласиться не мог.

– Погодите-ка. Я занимаюсь этим делом лишь немногим более суток.

– По-моему, достаточно.

А вот это меня возмутило.

– Знаете, вы тоже хороши. Втянули меня в переплет, даже ничего толком не объяснив. И вообще…

– А вы бы мне поверили?

– Нет, конечно, – признал я. – Однако по вашей милости я чувствовал себя как слепой котенок. Дважды, а то и трижды меня чуть не убили…

– Я предупреждала, что будет опасно.

– Вот о таком, – я ткнул в полотенце, – не предупреждали.

– Едва ли вы думали об этом, когда держали в руках деньги. – Она насмешливо фыркнула. – Хотите вернуть?

После этих слов я больше не колебался.

– Знаете, да. За вычетом одного дня работы и накладных расходов.

Видя, что я достаю бумажник, она вскинула бледную, тощую руку.

– Постойте, постойте, так не пойдет. Вы не можете просто взять и отказаться от работы. Рассказывайте, что вам удалось выяснить.

– Ничего, сколько можно повторять?

Я выложил деньги на тумбочку. По счастью, сильно потратиться не успел.

– То есть, имени вы не узнали?

– Его зовут Соломон. Соломон Волхв, – ответил я, пересчитывая купюры.

– Это не то. – Старушка тряхнула кудрями. – Мне нужно настоящее имя.

– Я его не знаю.

Всего в бумажнике было девятьсот семьдесят шесть долларов. Из них я забрал себе сто двадцать шесть (чтобы вышло сто долларов за день работы и пятьдесят на расходы), а остальное пододвинул миссис Пибоди.

– И это все, что я получаю за свои деньги?

– Ну еще я нашел обратный билет до Вашингтона, – нехотя признался я.

– Так… – сказала она со значением.

– Однако я даже не знаю, чей он. В общем, вот ваши деньги, забирайте.

Ее тусклые голубые глаза подозрительно сощурились.

– Что-то больно легко вы расстаетесь с ними. Случаем, нового клиента не завели?

– Возможно.

– И кто это?

– Не ваше дело, – отчеканил я.

– И что, хорошо платит? – спросила она. – Едва ли. Хотя если это девушка… Готова поспорить, что вы как раз из тех олухов, которые охотно променяют деньги на поцелуи.

– Даже если и так, что с того? – сказал я, покраснев. – Прощайте. Уходите.

– Ишь, раскомандовался! – вскинулась старушка. – Когда закончим, тогда и уйду. От работы я вас, между прочим, не освободила. Сделка есть сделка.

– Только если она честная, – возразил я. – Вы утаили от меня важные подробности.

– Молодой человек, вы – хам. – Она покачала головой. – Я, понимаете, спасаю вам жизнь, а вместо благодарности меня выставляют за дверь.

– Простите, – искренне сказал я. – Спасибо вам.

– Так-то лучше. А теперь скажите: цели вашего нового клиента идут вразрез с моими?

– Ну… – Я замялся.

– Тогда что вам мешает выполнить две работы одновременно? – победным тоном сказала она. – Надеюсь, к деньгам вы отвращения не испытываете?

Я подумал немного и решил:

– Простите еще раз, но нет. Не могу работать на человека, который скрывает свое настоящее имя.

– Значит, имя девушки вы знаете? – Видя, как я краснею, старушка снова захихикала. – Что ж, ладно, молодой человек. Отказаться – ваше право.

– То есть вы свое имя мне не скажете?

Она решительно мотнула головой, взяла деньги и направилась к двери. Сняв цепочку, оглянулась.

– Передайте той девушке, что ей очень повезло с выбором.

Я не сдержал улыбки, отвел глаза – и застыл как громом пораженный. Зеркало, прислоненное к стене, было развернуто. Вот только вместо старушки в нем отражался кто-то другой.

Сквозь ночную мглу проступало лицо Ариэли.

Миссис Пибоди тоже посмотрела в зеркало, и ангельские глаза испуганно расширились. Я ошалело переводил взгляд с тусклого миража юности и красоты на морщинистую старуху, стоящую передо мной. Ведьма – все-таки она ведьма. А я поверил в тот облик, даже влюбился в него.

– Ариэль? – простонал я. – Так вот ты какая на самом деле?

Она шагнула мне навстречу, раскрыла было рот, но тут в номер вошел Уриэль. Он спокойно огляделся и сразу же понял, что происходит.

Математик был ненамного выше «миссис Пибоди», его белые волосы хорошо сочетались с ее седыми кудрями. Вдвоем они напоминали премилую пожилую пару. Что же тогда оставалось мне? Вечно тосковать от любви к призраку, отраженному в черном зеркале?

Старушка всхлипнула, и звук этот никак не вязался с ее внешностью.

– Разве ты не можешь отличить? – спросила она голосом Ариэли.

– Каким образом?! – простонал я снова. Это начинало входить в привычку. – Здесь все сами на себя не похожи, все скрываются. Откуда мне знать, кто из этих двух – ты?

Расплакавшись, Ариэль опустилась в кресло.

– Ты меня не любишь, – проговорила она сквозь слезы.

– Взгляните в зеркало, молодой человек! – велел Уриэль.

Я послушался и увидел там Уриэля – такого же, что и перед собой.

– Ну и какой вывод я должен сделать? – поинтересовался я. – Что вы не замаскированы?

– Именно.

Математик быстро подошел к зеркалу, стараясь держаться в стороне, чтобы не видеть своего отражения, и отвернул его к стене.

– Иными словами, оно показывает людей такими, какие они есть на самом деле. – Его внимание привлекли письмена на обратной стороне стекла. – Хм, интересно…

Я повернулся к Ариэли – теперь это была она. Миссис Пибоди исчезла. Глаза девушки покраснели от слез.

– Сколько тебе лет? – спросил я строго, не в силах скрыть подозрительности.

– Двадцать два года. – Голос ее дрогнул.

– Это правда?

– Нет. Двадцать три.

Я выдохнул. Ее слова казались искренними – и, надо признать, после всего, что я пережил, это было как глоток свежего воздуха.

– Но зачем?

– Ах, Габриэль, ну как же ты не понимаешь?! – В ее голосе сквозили нотки раздражения. – Я не хотела, чтобы кто-то узнал, что я копаю под Соломона. К тому же как я могла быть уверена в твоей надежности?

– Поначалу – возможно, – напирал я. – А почему потом не рассказала?

Она покраснела и потупила глаза.

– Я собиралась, Габриэль. Думала, приду сюда и все расскажу. Вот я стучусь, мне никто не открывает. Пришлось перенестись внутрь, а тут ты лежишь, весь красный от удушья… И я решила, пусть уж лучше тебя спасет миссис Пибоди. Потом она бы просто ушла, а ты так и не узнал бы о моем обмане.

– Ну и захотела меня еще раз проверить напоследок, – обиженно сказал я.

– Габриэль, если бы я заранее знала, что ты себя так поведешь, то не стала бы и заморачиваться! – упрямо ответила она, что противоречило всякой логике.

– Да сколько можно! – не выдержал я. – Хватит называть меня Габриэлем! Я…

– Тс-с-с! Не надо! – перебила Ариэль, тревожно распахнув глаза.

И вопреки всякой логике я заключил ее в объятья и прошептал:

– Значит, тебе не все равно.

Опомнился я в кресле. Ариэль сидела у меня на коленях и, склонив голову, шептала на ухо всякие нежности. Не в силах больше притворяться, будто занят зеркалом, Уриэль кашлянул, чтобы привлечь наше внимание.

– Дети мои, не отвлекайтесь, – сказал он. – И вынужден заметить, Ариэль, что ты стала крайне беспечно обходиться со своими заклятиями.

– Боже мой! – Ариэль вскочила и посмотрела на свое платье – точнее, платье миссис Пибоди. – Все эти кружева и лавандовый цвет мне не идут. Извините, я сейчас.

Она забежала в круг и исчезла. Мы с Уриэлем недоуменно посмотрели друг на друга и покачали головой. Через десять минут Ариэль вернулась. Теперь на ней было черное обтягивающее платье, идеально подчеркивающее фигуру, однако мы с Уриэлем, следуя негласному джентльменскому уговору, сделали вид, что не заметили ее, и продолжили разговаривать о книгах, которые лежали у меня на столе. Беседа со стариком помогла мне прояснить ряд вопросов, касающихся принципов волшебства.

Ариэль присела на краешек кресла, вглядываясь поочередно в наши лица – точно маленькая девочка, которая старается не шуметь, но хочет, чтобы ее заметили. Видя, что это не помогает, она сказала:

– Я вернулась!

– Скажи, кто такой Габриэль, – попросил я.

Она тяжело вздохнула, я постарался подбодрить ее улыбкой.

– Папин протеже, аспирант, подававший большие надежды в качестве адепта. Уриэль считал Габриэля почти ровней себе. Мы рассчитывали, что с его помощью одолеем Соломона. А потом случилась та авария.

– Это была не авария. – Я рассказал им, что понял из слов Ля-Вуазен.

– Убийцы! – произнесла Ариэль со злостью.

– Он был в тебя влюблен? – спросил я.

Ариэль задумалась.

– Не знаю, может быть. Но я… Нет, мы просто дружили, только и всего.

– Значит, они убили двоих: твоего отца и Габриэля.

– Если Просперо и правда убили, – заметил Уриэль. – Я даже не знал, что с ним что-то не так, пока не стало слишком поздно… Он ничего мне не сказал. К тому же я не верю, чтобы Соломон опустился до тех омерзительных вещей, которые требуются для проведения обедни: разрушенная церковь, черная гостья, вода из колодца, куда было брошено тело некрещеного младенца, и так далее.

– Да он уже дважды покушался на Габри… на него! – сказала Ариэль, указывая на меня. – Черное зеркало и зачарованное полотенце. Соломона интересует лишь власть, и единственный способ убедиться, что никто ему не помешает, – убить всех нас.

– И, насколько я понимаю, вы в последнее время не очень хорошо себя чувствуете. – Я потер больную шею.

– Чепуха, со мной все в порядке, – стоически возразил Уриэль и закашлялся.

Звук был сиплый, глухой. Только теперь я заметил, что цветущий вид старика – иллюзия. Болезненную бледность скрывали румяна. Мы с Ариэлью обеспокоенно переглянулись.

– Ладно, давайте к делу, – сказала она. – Расскажи, какую зацепку ты нашел, Га…

Увидев мое лицо, она осеклась. Я не разозлился, нет, – просто кое-что вспомнил.

– Можешь звать меня Кейси. Увы, я зарегистрировался в гостинице под своим именем.

Собеседники посмотрели на меня с ужасом.

Я вздохнул и покачал головой.

– Ничего не поделаешь. В этой игре слишком много правил, все не упомнить. Полагаю, ваше имя им тоже известно? – обратился я к Уриэлю.

– Боюсь, что так. Поскольку именно мы с профессором Ривзом основали общество, скрываться было трудно. Многие из первых членов знали нас лично, да и кое-какие работы мы все же опубликовали. Так что узнать наши имена особого труда не составляло.

– Профессор Ривз – это Просперо, отец Ариэли? – догадался я.

– Да, – кивнула она.

– Значит, и твое имя они знают? – спросил я у нее.

– Да, только они об этом не подозревают.

– Это как? – не понял я. – Поясни, пожалуйста.

– Давай не будем об этом?

– Ладно, но позвольте все-таки уточнить: речь идет обо всех именах, об имени-фамилии или еще о чем-то?

– Настоящим считается имя, которое напрямую связано с человеком. В большинстве случаев это имя, данное при крещении, хотя во многих нецивилизованных племенах ребенку принято давать тайное, или священное, имя, известное только ему самому и родителям.

– Ай да я! – проговорил я со смехом. – Выходит, все не так плохо. Видите ли, «Кейси» – не настоящее мое имя. Настоящим, кажется, меня с самых крестин никто не звал.

– Слава богу! – выдохнула Ариэль.

Я взял ее за руку.

– У вас, помнится, были кое-какие зацепки? – торопливо спросил Уриэль, видимо желая предотвратить очередной приступ нежности.

Я снова вытащил из кармана билет. Он выглядел уже порядком потрепанным.

– Вот. Правда, я не знаю, как он может помочь.

Уриэль тщательно изучил бумажку, положил на палец и прошептал какие-то слова. Билет затрепыхался.

– Сходится, – сказал Уриэль. – Соломон почти наверняка держал его в руках. Если вдуматься, логично предположить, что он из Вашингтона.

– Почему именно из Вашингтона? – спросил я.

– Там средоточие власти, – подсказала Ариэль. – А властолюбивее Соломона я никого не встречала.

– Вашингтон, Вашингтон… – пробормотал я. – Круг сужается, но ненамного. Он может как оказаться публичной фигурой, так и править из-за кулис, никому не известный.

Ариэль опечалилась.

– Впрочем, не стоит унывать, – добавил я. – Никуда не расходитесь.

Я снял трубку, попросил перевести на межгород, а затем – соединить с Джеком Дугласом, новостным редактором отделения «Ассошиэйтед Пресс» в Вашингтоне. Ожидая ответа, я подмигнул Ариэли. Они с Уриэлем смотрели на меня недоуменно.

– Джек, ты? – сказал я в трубку. – Это Кейси… Да, все хорошо… По делу. Скажи мне, кого сейчас нет в Вашингтоне?

– Приятель, такая рань, а ты уже поддатый? – ехидно произнес Джек.

– Не прикидывайся. Кто из шишек отсутствует?

– Да все разъехались, дружище. Выходные же. Только мы, рабы на окладе, горбатимся.

Я помолчал, думая, как лучше всего сформулировать вопрос.

– Ладно, тогда скажи мне вот что: кто самый везучий человек в Вашингтоне?

– Я. С понедельника в отпуск.

– Джек, не дури! Шишка ты разве что для своей жены.

– Скажешь тоже! Сразу видно, что ты ее не знаешь.

– Да ну тебя! – Я начал терять терпение. – Джек, это важно. Кто самый везучий человек в Вашингтоне?

– А подсказки будут? Ну там животное, овощ или…

– Некто очень важный, кто у всех на слуху.

– Везучий в чем? В картах, в любви, на скачках?

– Пожалуй, во всем, но особенно в том, чтобы добиваться своего. Кто-то, кто стремится на самый верх.

– Так-так… – Джек задумался; я даже по телефону слышал, как крутятся шестеренки у него в голове. – Большой Белый Отец явно не подходит. Медовый месяц кончился, и дела у него пошли под откос. Поговаривают даже, что на очередной срок он баллотироваться не будет… Черт, ну конечно! Здесь только один такой. Всегда при деньгах. Вечно на коне, тогда как противники раз за разом попадают впросак. За прошедший год все соперники по партии либо умерли, либо ушли по состоянию здоровья…

Ура! Неужели он?

– Имя, Джек, мне нужно его имя.

– Не могу, дружище. Вдруг кто-нибудь нас прослушивает? Сам знаешь, имена бывают опасны. Можно нарваться на большие неприятности.

«А то я не знаю!» – чуть было не вырвалось у меня.

– Дай хотя бы подсказку, чтобы я догадался!

– Скажем так, это самый известный в Америке человек-помоги-себе-сам. Открой сегодняшнюю, вчерашнюю или завтрашнюю газету, посмотри заголовки: где-то обязательно мелькнет его имя. В партии его не любят, большинство американцев лучше застрелятся, чем проголосуют за него, но праймериз он выиграет – и президентские выборы, скорее всего, тоже. Только это конфиденциальные сведения, держи их при себе.

– Все, я понял! – радостно воскликнул я. – И его нет в городе, так?

– Сейчас узнаю… – Сквозь шум телетайпных аппаратов я услышал, как Джек перекрикивается с кем-то. – Прости, дружище, но тут я тебя разочарую. Только этим утром видели, как наш герой дня бодро прогуливается по кварталу. – Джек даже сам как будто расстроился. – Эх, а мне на минуту показалось, что ты вот-вот окажешь величайшую услугу американскому народу.

– Спасибо, Джек, – сказал я уныло. – Больше никого с подобным масштабом в голову не приходит?

– Если кто и был, дружище, он теперь либо на кладбище, либо за решеткой.

– Понял тебя. Все равно спасибо. Если что-то нужно, звони.

Я медленно положил трубку и, обернувшись к Ариэли с Уриэлем, развел руками.

– Ну, главное вы слышали… Что ж, попробовать стоило.

– Не падайте духом раньше времени, молодой человек. – В глазах Уриэля заплясали искорки. – Вы его вычислили.

– Значит, вы не слышали? – удивленно спросил я. – Сегодня утром его видели в Вашингтоне.

– И что?

Я щелкнул пальцами.

– Понял! Он ночью улетел обратно, чтобы сбить нас со следа.

– Возможно, но маловероятно, – сказал Уриэль. – Слишком часто переноситься туда-сюда опасно: кто-нибудь может заметить.

– Тогда не понимаю.

– Кейси, ты слышал про симулякров? – спросила Ариэль.

– Имеешь в виду двойников?

Уриэль кивнул.

– Разумеется, это дополнительная головная боль. Он мог бы, например, подговорить кого-нибудь принять его облик, но настолько доверенных помощников у него нет. Он охотно раздает мелкие поручения, но самое главное делает сам. В этом его слабость. И еще в безудержной жажде власти.

– И в самоуверенности, – припомнил я.

– Возможно.

– Значит, это он и есть!

Уриэль посмотрел на меня с укором.

– Нельзя полагаться только лишь на интуицию. Нужны доказательства. Вдруг мы ошиблись?

– И что с того? – Я пожал плечами.

– Кейси! – Ариэль нахмурилась.

– Ну что еще он должен сделать? Предъявить свидетельство о рождении? – спросил я бессильно. – Для колдунов вы двое что-то слишком педантичны. Впрочем, куда мне. Я всего лишь неопытный новичок.

– Ты не понимаешь, – строго сказала Ариэль.

– Чем больше власть, тем больше ответственность, молодой человек, – добавил Уриэль.

– Меня воспитывали иначе, – возразил я. – Чем больше власть, тем больше она развращает.

Ариэль повернулась ко мне спиной. Видно, я перегнул палку.

– Извини, милая. Просто у вас в руках такая улика, а вы не хотите ей воспользоваться… – Я взял ее за плечи и попробовал развернуть, но она будто обратилась в камень. – Ариэль, прости меня, ну пожалуйста. Я сделаю все, как ты мне скажешь.

– Ой, ну ладно.

Она вновь повернулась к нам.

– И опять вы торопитесь с выводами, – рассудительно сказал Уриэль. – Мы вовсе не сбрасываем вашу находку со счетов. Кое-что мы вполне можем попробовать, причем совершенно без риска. Вот это, например.

Уриэль стер мой рисунок и провел окружность заново, после чего начал наносить вокруг нее формулы. Через некоторое время он замер, почесывая затылок.

– Эх, что-то память стала подводить, – сказал он извиняющимся тоном. – Куда-то подевал книгу. Обронил, наверное.

Я подошел к столу, выдвинул ящик и отклеил рукопись.

– Она?

– Она! – радостно воскликнул Уриэль. – Глазам не верю. Где же вы ее нашли?.. Впрочем, неважно.

И он снова принялся за дело, время от времени сверяясь с записями. Вскоре почти весь ковер был исписан мелом.

– Готово! – объявил Уриэль и с кряхтеньем поднялся.

Я скептически смотрел на то, что у него получилось.

– Это древнее халдейское заклятие изгнания духов, – пояснил математик. – Случай сложный, поэтому нелишним будет прочесть и словесный эквивалент тоже.

Он шагнул в круг и поднял лицо к потолку. Низенький, седой и розовощекий, Уриэль никак не ассоциировался у меня в голове с волшебником и больше походил на профессора, который будет читать нудную лекцию.

Старик заговорил тихо, но на удивление отчетливо.

– Тот, кто творит подобия; тот, кто накладывает чары; дурное лицо, дурной глаз, дурной рот, дурной язык, дурные губы, дурные слова…

У меня по коже забегали мурашки.

– Дух неба, изгони их! Дух земли, изгони их!

Волшебник околдовал меня своими чарами, околдовал нас своими чарами;

Ведьма околдовала меня своими чарами, околдовала нас своими чарами;

Он создал подобия нашего облика и зачаровал наш облик;

Он отнял магический поток, принадлежавший нам, и запятнал наши одеяния;

Он разорвал наши одеяния и смешал свои волшебные травы с прахом из-под наших ног;

Да обратит бог огня их чары в ничто!

Я шумно выдохнул и вдруг понял, что все это время стоял, затаив дыхание.

– Невероятно! Какое облегчение, – выдохнул Уриэль.

Он и правда выглядел лучше. Лицо под румянами приобрело более здоровый вид. Мне тоже полегчало, я даже не помню, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо. Шею больше не ломило и не саднило. Все прошло.

– Что дальше? – спросил я.

– А дальше мы нанесем ответный удар! – энергично объявил Уриэль. – Необходимо сделать так, чтобы он открыл свое истинное лицо.

Я молча указал на стоящее у стены черное зеркало.

– Превосходно! Только где бы его лучше всего разместить? В Хрустальном зале, боюсь, не получится.

– А если у него в номере? – предложил я. – Он явно не ждет, что мы заявимся к нему.

– Ты знаешь, где его номер?! – Ариэль нахмурилась.

– Он остановился в пентхаусе.

– И снова отличная мысль, – сказал Уриэль. – Не знаю, что бы мы без вас делали, молодой человек.

– А как узнать, где он сейчас? – с тревогой спросила Ариэль.

– Есть верный способ. – Уриэль обратился ко мне: – Программку, пожалуйста.

Я достал брошюру.

– Не знаю, чем она вам поможет. Там указаны только вчерашние мероприятия.

Уриэль раскрыл программку посередине.

– Нет-нет, все в порядке.

Я заглянул ему через плечо. Страница с расписанием на 30 октября теперь выглядела совершенно иначе:

31 ОКТЯБРЯ

10:00. «Об истоках Вальпургиевой ночи».

10:30. Круглый стол на тему: «Когда Бога не стало».

11:00. «Теория поля Эйнштейна как обоснование положений Искусства».

– Эх, незадача, – сказал Уриэль. – У меня сегодня должен был быть доклад.

11:30. «Каббалисты, чьи ритуалы оказались действеннее, чем ожидалось».

12:00. «Заклинание Адониса».

12:30. «О назначении восковых кукол и способах их изготовления».

13:00–15:00. Перерыв.

15:00. «Доводы в пользу гадания».

15:30. «Почему в Египте не было профессиональных колдунов?»

– Что, правда не было? – спросил я.

– Их роль исполняли жрецы. Магия считалась частью государственной религии.

16:00. «Утраченное искусство невидимости».

17:00. «Вампиры: правда и вымысел».

– Чем дальше, тем мрачнее, – вздохнул Уриэль.

20:00. Банкет.

23:00. «Воззвание к высшим силам» – пентхаус.

– Я думал, с этого обычно начинают, – заметил я.

– Это не те высшие силы, – заметила Ариэль.

– Погоди, – вмешался Уриэль. – Ты что, полагаешь…

Ариэль мрачно кивнула.

– Боюсь, что так.

– Тогда их надо остановить, – решительно произнес Уриэль.

– Да в чем дело-то? – спросил я, но они не ответили, а только обеспокоенно смотрели друг на друга.

Я пожал плечами и бросил взгляд на часы. Пять минут одиннадцатого. Так мало? Я встряхнул их. Все нормально, идут.

– Итак, есть основания считать, что еще несколько часов он пробудет в Хрустальном зале.

– Но как бы узнать это наверняка? – задумчиво произнесла Ариэль.

Я снял трубку и попросил соединить с Хрустальным залом. Пошли гудки, затем кто-то на другом конце тихо сказал: «Алло?» На фоне слышалось чье-то выступление.

– Волхва, будьте добры.

– Прошу прощения, он сейчас на сцене. Передать ему, чтобы перезвонил вам, когда освободится?

– Нет-нет, спасибо, – быстро сказал я. – Я сам с ним свяжусь потом.

Я положил трубку. Уриэль наносил формулы на задней стороне зеркала. Ариэль выжидающе смотрела на меня.

– Пойдемте, схлестнемся с чародеем в его пентхаусе!

Я старался, чтобы мой голос звучал мужественно, однако колени у меня дрожали.

Уриэль закончил писать и еще раз изучил результат своего труда.

– Идите вдвоем, мне нужно завершить кое-какие приготовления. Возьмите зеркало и спрячьте так, чтобы Волхв нашел его как можно позже. Обыщите пентхаус и выясните, кто он на самом деле. Если не получится, найдите хотя бы волосы или обрезки ногтей. Человеку свойственно ошибаться, так чем Соломон лучше?

Я достал из кобуры пистолет, проверил, заряжен ли он, и убрал назад.

Ариэль покачала головой.

– Это тебе не поможет.

– А вот тут ты ошибаешься. Соломону пистолет не навредит, зато мне с ним куда спокойнее.

Я взял из ванной полотенце и завернул в него зеркало.

– Ну что, вперед?

Мы поднялись на тридцать пятый этаж. Парень-лифтер с любопытством покосился на мою ношу, но ничего не сказал.

Дальше шли по пожарной лестнице. Я приоткрыл дверь и выглянул в коридор: темно и пусто. Мы прокрались к пентхаусу, что напротив лифта. Я настороженно всматривался в тени, готовый при малейшем шорохе броситься к лестнице. Такая работа все же не по мне.

Я взялся за холодную, гладкую ручку и повернул. Дверь оказалась заперта. Я вопросительно взглянул на Ариэль.

Она что-то едва слышно прошептала и коснулась ручки пальцем. Ничего не произошло. Она нахмурилась и закусила губу.

– Замок зачарован.

Я порылся в памяти, вспоминая, что Уриэль писал про контрзаклинания, затем достал из кармана кусок мела, без которого теперь никуда, обвел им ручку, перечеркнул замочную скважину и, морща лоб, написал формулу. С последним символом замок щелкнул, и дверь неслышно распахнулась.

Я самодовольно усмехнулся и посмотрел на Ариэль. Та улыбнулась в ответ.

– Ты не перестаешь меня удивлять…

Она осеклась и замерла, в ужасе открыв рот. Я обернулся и тоже застыл как вкопанный.

На пороге, сверкая зелеными глазами и недовольно размахивая хвостом, сидел тигр.

При ближайшем рассмотрении, впрочем, оказалось, что я ошибся.

Не бывает тигров с черной мордой, бежевыми ушами, лапами и гривой. Это обыкновенная сиамская кошка, только гигантских размеров.

Хищно облизнувшись, животное присело.

– Фамилиар! – выдохнула Ариэль.

Ее голос вывел меня из ступора. Никогда в жизни я не вытаскивал пистолет так быстро. Я прицелился и уже готов был выстрелить, но Ариэль опередила меня. Она указала на кошку пальцем и что-то прошептала. Я понял, что пистолет больше не смотрит в голову животному: оно уменьшилось до обыкновенного размера. Чувствуя, что выгляжу глупо, я снял палец с крючка и убрал Бетси в кобуру.

Ариэль присела погладить кошку, но та окинула ее высокомерным взглядом, потянула носом мой запах и пошла по своим делам. Ну и пусть идет, подумал я с облегчением.

– Я, наверное, никогда к этому не привыкну, – сказал я, поняв, что все это время сжимал под мышкой зеркало. – Ладно, за работу.

Ариэль нервно кивнула и вошла в роскошно обставленную гостиную, откуда вели две двери. Ариэль направилась к первой, а я стал искать, где бы спрятать зеркало. И вот что я придумал: на окнах висели жалюзи, и в одном месте они были не до конца опущены. Я осторожно развернул зеркало и вставил его в оконную раму, подперев пластинами. Сделал шаг назад и оценил работу (естественно, под углом): если Соломон придет только к вечеру – а этого вполне можно ожидать, – он нипочем не заметит, что в одном из окон стоит черное зеркало.

Оставалось надеяться, что он угодит в него так же, как и я.

Появилась Ариэль. Я указал пальцем на зеркало, мол, осторожнее. Она кивнула.

– Нашла что-нибудь? – спросил я шепотом, хотя причин шептать не было.

– Нет, ничего, – так же ответила мне Ариэль. – Никогда не видела столь идеального порядка.

Она ушла в другую комнату, а я обшарил зал, поднимая подушки, заглядывая под мебель, выдвигая ящики. Везде – ни пылинки.

– Все комнаты выглядят нетронутыми, – прошептала Ариэль, вернувшись. – Даже кровать не расправлена.

– Так не бывает. Нельзя провести в номере хотя бы пару часов, не оставив никаких следов. Если бы не кошка, я бы подумал, что мы не туда попали… Кстати, где она?

Ариэль пожала плечами.

– Не знаю, не видела.

Нервы у меня начинали понемногу сдавать. Я уже был готов отступить и придумать другой план, но оставалась еще одна дверь. К ней мы подошли вместе.

– За теми дверями были спальни? – спросил я.

– Да, и еще ванная.

– И что, никаких вещей? Ни бритвы, ни зубной щетки?

– Ничего. Пустые стаканы, нетронутые полотенца и запечатанное мыло.

Последней комнатой оказалась кухня, вся из эмали, стекла и нержавеющей стали, начищенной до блеска. Она сияла удивительной, невозможной чистотой. Даже использованных чашек нигде не было.

Я полазил по шкафам и полочкам, но безрезультатно: только аккуратно расставленная посуда да идеально разложенные приборы.

– Где же чертова кошка? – проговорил я.

Из гостиной донеслось громкое мяуканье. Мы на цыпочках подошли к двери. Я выглянул наружу. Кошка сидела у выхода в коридор и явно чего-то ждала. Ариэль спряталась за моей спиной. У меня внутри все похолодело.

В коридоре будто бы послышались звуки раздвигающихся дверей. Кошка переводила взгляд с нас на дверь, я смотрел на кошку, Ариэль выглядывала у меня из-за плеча.

И тут в замочной скважине повернулся ключ.

– Мяу-у! Р-ряв! – заголосила кошка.

Я увел Ариэль обратно на кухню и прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель. Вытащил пистолет и снял с предохранителя. Знаю, пользы от него немного, но так спокойнее.

В гостиную, осторожно озираясь, вошел Соломон. Кошка подскочила к нему, потянулась лапами к брюкам, высунула когти, недовольным, чуть ли не человеческим, голосом рассказывая о незваных гостях.

Соломон не обращал на нее внимания. Он медленно окинул взглядом комнату, потом вдруг отвернулся и резким жестом выбросил левую руку – из нее вылетел какой-то предмет. Я невольно проследил за его траекторией. Послышался звон стекла. Черный квадрат разлетелся вдребезги.

Однако за секунду перед этим я увидел в зеркале подлинное лицо Соломона – и узнал его. Ошибки быть не могло. Оставалось надеяться, что с разгадкой я не опоздал.

Краем глаза я заметил, что Волхв исчез. Сердце у меня замерло, потом радостно забилось. Неужели он успел попасть в зеркало? Если так, то он заперт там навсегда. На короткий миг я даже поверил, будто мы победили.

Ариэль у меня за спиной испуганно охнула, развеяв это заблуждение. Я резко развернулся, поднимая пистолет.

Соломон стоял перед нами, опираясь на раковину, и улыбался. Кошка терлась ему о брюки, злобно поглядывая на нас косыми глазами.

– Итак, прекрасная ведьма и бесстрашный детектив, – великосветским тоном произнес Соломон. Кошка вздыбила шерсть и зарычала. – Баал! Повежливее с гостями, хоть они и пришли слишком рано.

Он снова посмотрел на нас.

– Так мило, что вы решили избавить меня от необходимости вас повсюду разыскивать и пришли сами. Я очень хотел, чтобы вы оба присутствовали на вечернем мероприятии. В особенности вы, моя дорогая. – Он насмешливо поклонился Ариэли. – Для церемонии необходима девственница, а их нынче так трудно сыскать.

– Не двигайся! – крикнул я, вскидывая пистолет. – Дернешься – пристрелю, причем без всякого сожаления!

Волхв нахмурился.

– Верю. И нахожу это довольно грубым. – Его лицо прояснилось. – Впрочем, думаю, вы понимаете, что если меня не берет магия, то и от вашей игрушки толку не будет. – Он перевел взгляд на Ариэль и широко улыбнулся. – Можете перестать бормотать. Ваши заклинания тут не сработают. Я очень долго готовился.

Я аж задохнулся от злости. Палец на спусковом крючке побелел. Боек несколько раз сухо щелкнул – безрезультатно. Я в неверии уставился на пистолет.

– Ну-ну, спокойно, – мягко сказал Соломон. – Расслабьтесь и не двигайтесь. Да вы и не можете.

В ту же секунду я застыл, не в силах пошевелить даже ресницами. Только грудь у меня мерно вздымалась и опадала, перекачивая воздух. Еще я мог водить глазами и постарался краешком взглянуть на Ариэль. Она тоже обратилась в статую.

– Что ж, до вечера вынужден вас оставить. Меня ждут в зале. – Соломон пошел к выходу и напоследок оглянулся. – Кстати, спасибо, что позвонили и предупредили о своем приходе.

Будь проклята моя непроходимая тупость! Когда я наконец начну думать? Теперь уже, видимо, никогда.

Ладно ты, – проворчал внутренний голос, – но Ариэль-то зачем было тащить за собой?

Тьма накрыла меня. На миг я подумал, что ослеп, но тут снова прорезался свет. Я был в спальне, а вот Ариэль пропала. Я почему-то чувствовал, что она в другом месте, хотя вполне могла бы оказаться и у меня за спиной. Беда в том, что повернуть голову и проверить я не мог.

Спальня была просторная и хорошо обставленная. Вспомнилось, что в пентхаусе таких две.

Где-то хлопнула дверь – значит, слух мне сохранили. Увы, больше ни единого звука я не услышал.

Я терпел, сколько мог, но хватило меня ненадолго. Я попробовал вырваться из невидимых пут. Тщетно. Я быстро выбился из сил и пал духом.

«Ариэль, Ариэль! – мысленно взмолился я. – Где же ты?»

«Я здесь», – послышался у меня в голове тихий голос.

Это была она.

«Ты владеешь телепатией?»

«До сих пор не владела. Ты сам со мной связался».

«Я в спальне. Где ты?»

«В другой спальне».

«Ты цела? Он ничего с тобой не сделал?»

«Нет, ничего».

«Он нас слышит?»

«Нет. Он ушел».

Голос Ариэли звучал на удивление спокойно. Ни капли страха. Правильно, самое худшее уже произошло, чего ей теперь бояться? Зато мне было страшно, как никогда.

«Можешь что-нибудь сделать?» – спросил я.

«Пыталась, но ничего не вышло».

«Значит, мы в ловушке».

«Да», – сказала она, однако отчаяния в ее голосе я тоже не услышал.

«Уриэль!»

«Да».

«Но Соломон глаз с него не спустит».

«Уриэль это знает. Он только кажется рассеянным, а на самом деле очень умный».

Хоть бы так и было!

«Ариэль?»

«Да?»

«Какое твое настоящее имя? Мне нужно знать. Ты обмолвилась, что Соломону оно известно, только он об этом не подозревает».

«Ариэль, – ответила она. – Отец говорил, им и в голову не придет, что все настолько просто».

«А меня зовут Кирк Саллен. Ка-Эс, отсюда Кейси. Я люблю тебя, Ариэль».

«И я тебя люблю, Кейси».

Эти слова согревали не хуже вина. Мне так хотелось прижать любимую к себе и больше никогда не отпускать, но я превратился в статую. Сам из льда, а сердце внутри тает.

Я принялся лихорадочно искать выход.

«Ариэль, нам срочно надо спасаться».

«Да!» – По ее голосу я понял: она чувствует то же, что и я. Мы только-только обрели счастье, и лишиться его было бы страшной несправедливостью.

«Одна надежда на Уриэля. Он нас спасет».

Мы делились друг с другом мыслями, а день за окнами тем временем перевалил за полдень. Наконец мы услышали, как открывается дверь.

«Уриэль!» – с облегчением воскликнул я. Ариэль, как мне показалось, тоже.

Но следом раздался ненавистный нам голос:

– Поставьте его тут.

Наши надежды растаяли как дым. Дверь закрылась.

– Все молчишь, старик? – спросил Соломон. – Что ж, побудь пока тут, а после мы от тебя избавимся. Ты один доставил мне больше хлопот, чем остальные, вместе взятые.

Мгновение спустя я увидел Уриэля. Он был маленький, бледный и неподвижный. Снова хлопнула дверь, щелкнул замок. Уриэль не пошевелился. Даже глаза у него застыли.

«Он с тобой?» – спросила Ариэль.

«Да», – ответил я упавшим голосом.

«Я его не чувствую, – сказала она с нарастающей паникой. – Что Соломон с ним сделал?»

«Кстати, а зачем ему девственница?» – вдруг спросил я.

«Не знаю».

Нет, знает, просто мне говорить не хочет. Однако, подумав, я понял, что сам не хочу слышать ответ.

Оставалось только ждать ночи, наблюдая за ползущими по полу тенями.

Темнота была непроглядная. Небо, похоже, затянули тучи, поскольку даже лунный свет в окна не пробивался. Я едва различал тускло-белое лицо Уриэля.

Мы прислушивались к гулу и шорохам в гостиной. Кажется, там двигали мебель, но, что именно происходило, мы не знали. Увы, двери в спальни были закрыты.

Мою комнату на мгновение осветила вспышка молнии. Уриэль стоял недвижим, как и раньше, точно мертвый. Грянул гром. Если бы я мог пошевелиться, то содрогнулся бы.

«Ариэль, что сейчас будет?»

«Что-то очень плохое и злое. Соломон давно к этому готовился, собирал ковены, практиковал черную магию. А сегодня ведь ночь с тридцать первого на первое. Надо было догадаться, что он не случайно выбрал эту дату!»

«А что в ней такого?»

«Канун Дня Всех Святых… Кейси, дверь открывается! За мной пришли!»

Ее мысленный крик пронзил мне мозг, и я с новой силой стал вырываться из пут оцепенения. Тщетно. Я даже пальцем не мог пошевелить. Оставалось только беспомощно ловить рваные мысли Ариэли, попавшей внутрь ожившего кошмара.

Гостиная преобразилась. Ариэль не сразу поняла, куда ее поволокли: кругом было темно, только редкие вспышки молнии освещали помещение. Пентхаус, верхний этаж отеля, стал вершиной горы Броккен, откуда видны все царства земные в полной славе их.

Ариэль понесли к черному алтарю в противоположном конце комнаты, где уже ждал Соломон. Кроме него, здесь собрались и другие адепты. В темноте их лиц было не разобрать; Ариэль узнала только роскошную Катрин Ля-Вуазен. При виде девушки та улыбнулась и подмигнула ей.

Обострившимися в минуту опасности чувствами Ариэль ощущала присутствие кого-то иного. Гостиная буквально кишела некими невидимыми существами, которые обступали девушку все плотнее и плотнее.

Перед алтарем был установлен треножник с бронзовым блюдом, в котором тлели уголья. Соломон, облаченный в длинную белую мантию, стоял позади.

Приспешники Волхва сорвали с Ариэль одежду и положили девушку на алтарь.

«Кейси!» – взмолилась она полным ужаса голосом.

В гостиной царила тишина, если не считать раскатов грома, ритмичных, как бой гигантских барабанов. Соломон начал говорить – сперва шепотом (Ариэль не могла разобрать слов), потом все громче и громче:

– …собрались здесь в нужном числе, чтобы призвать тебя, князь и повелитель тьмы, властелин зла. Приди же и прими нашу жертву. Заклинаем тебя своей верностью и величайшими именами Бога богов, господа господствующих: АДОНАЙ, ТЕТРАГРАММАТОН, ИЕГОВА, ТЕТРАГРАММАТОН, АДОНАЙ, ИЕГОВА, ОТЕОС, АТАНАТОС, ИШИРОС, АГЛА, ПЕНТРАГРАММАТОН, САДАЙ, САДАЙ, САДАЙ, ИЕГОВА, ОТЕОС, АТАНАТОС, ЛИЦИАТ ТЕТРАГРАММАТОН, АДОНАЙ, ИШИРОС, АТАНАТОС, САДАЙ, САДАЙ, САДАЙ, КАДОС, КАДОС, КАДОС, ЭЛОИМ, АГЛА, АГЛА, АДОНАЙ, АДОНАЙ…

«Кейси, у него меч! Что-то приближается… Я чувствую. Оно уже почти здесь!»

Ее бессловесные вопли эхом отдавались у меня в черепе. Я рванулся еще раз, и незримые путы рассыпались, точно гнилой канат. Не устояв на ногах, я налетел на дверь и вышиб ее.

У противоположной стены располагался алтарь, на котором лежало нагое тело Ариэль. За ней стоял Соломон в белом одеянии. Огонь подсвечивал его лицо красным, а за спиной, будто тень, высилось нечто громадное и черное. В высоко воздетых руках Соломон держал меч.

– Стой!

От этого крика все присутствующие застыли в неестественных позах. Однако кричал не я.

В комнате был кто-то еще. В мерцающем свете возле алтаря возникла фигура – Катрин Ля-Вуазен, и ее грива горела ярче пламени. А затем рыжеволосой ведьмы не стало. На ее месте стоял Уриэль – маленький, сухонький, один против всех. Казалось, будто от него исходит сияние.

– Прочь, тени! – велел он, указывая рукой в сторону Соломона. Из вытянутого пальца ударил яркий луч. – Бегите от света, ведь он – ваша погибель! Порождения извращенного ума, сгиньте в ничто, откуда вы и пришли!

Следом он с пулеметной скоростью отчеканил цепочку из формул и уравнений, напичканных функциями и производными. По гостиной, сметая паутину, пронесся свежий, прохладный ветерок. Ариэль шевельнулась.

Громадная тень под светом из Уриэлева пальца испуганно сжалась у ног Соломона.

– Изыди! – сурово проговорил Уриэль.

Волхв пришел в себя.

– Ночь сильнее дня, тьма сильнее света, – пророкотал он. – Все склоняются перед властью, так склонись и ты!

Он силился вонзить клинок в тело Ариэли. Его сатанинская фигура в белом одеянии грозно возвышалась над седым, плешивым Уриэлем, однако тот не оставлял попыток вырвать меч из рук противника.

И все же лезвие медленно, но верно опускалось.

– Сенатор! – выкрикнул я.

Соломон поднял голову. В его глазах застул испуг, на лбу выступила испарина.

– На этот раз пистолет не подведет! Он заряжен серебряными пулями, и на них написано твое имя, Сенатор!

И я сделал то, что мечтал сделать вот уже больше двенадцати часов: нажал на спусковой крючок. Рукоять несколько раз лягнула запястье. Пули вошли в одеяние Соломона; он покачнулся. Меч в его руках наклонился было вниз, но тут же выпрямился.

Сухо щелкнул боек. Патроны кончились.

– Свет! – закричал Уриэль. – Да изгонит он тьму!

Помещение залило ослепительно ярким светом. Молодой человек – швейцар, что дежурил на входе в Хрустальный зал, – стоял у выключателя, удивленно смотря по сторонам. Остальные тоже не понимали, что происходит.

Уриэль направил указательный палец на Соломона и быстро шевелил губами. Пространство вокруг наполнилось энергией, электрически потрескивая. Грянул гром.

В поднятый клинок ударила молния. Меч на мгновение завис в воздухе и упал. Державшие его руки исчезли. Пустое одеяние с шорохом осело на пол.

Соломона не стало.

Открылась дверь, кто-то побежал, но мне было все равно. Я устремился к алтарю. Обнял Ариэль, крепко прижал к себе, стал целовать. Она дрожала, плакала, но постепенно успокоилась и обхватила меня за шею.

– Кейси! – сказала она тихо. – Я знала, что ты меня спасешь.

– Уриэля благодари, я тут ни при чем.

Старик-математик стоял рядом. Вид у него был довольный. Кроме нас, никого в помещении не осталось: все сбежали.

– Ничего особенного, просто трюк, чтобы сбить Соломона с толку. – Уриэль скромно потупился и раскрыл ладонь: в ней лежал карманный фонарик. – Вот вам и луч света. На одежду я нанес флуоресцентную краску, а также под гипнозом заставил юношу, что стоял у выключателя, пронести сюда ультрафиолетовую лампу. Самым трудным было обезвредить Ля-Вуазен. – Он передернул плечами. – Крайне скверная дама.

– А что стало с Соломоном? – спросила Ариэль, глядя на скомканное белое одеяние.

– Исчез. Правда, понятия не имею, куда, – бодро ответил Уриэль. – Впрочем, оттуда он не вернется. Это крайняя мера, но я был вынужден пойти на нее. Иначе кто знает, в какие извращенные формы он бы облек магическую энергию. Через несколько дней погибнет и вашингтонский симулякр. Люди будут долго обсуждать такую скоропостижную кончину, а врачам, боюсь, останется только развести руками. – Он одобрительно посмотрел на меня. – Пули оказались очень вовремя, отвлекли его в самый важный момент.

– Даже не поцарапали, – озадаченно проговорил я. – Да, они не из серебра и никаких имен там не написано, но все же.

– Они бы и в этом случае ничего бы ему не сделали, – сказал Уриэль. – Под одеянием, если покопаться, думаю, отыщется бронежилет. Соломон всегда имел тягу к перестраховке.

– Как же ты нас напугал, – сказала Ариэль. – Мы думали, тебя схватили.

Я метнулся к двери в спальню.

– Господи, и правда! – Я изумленно переводил взгляд с одного Уриэля на другого. – Но как?..

– Не только Соломон умел создавать симулякров. Я подсунул ему своего, и он даже не задался вопросом, почему я не сопротивлялся. Недооценивать соперника – его главная ошибка. Что ж, приятель, больше в тебе надобности нет.

Уриэль прошептал какие-то слова, и двойник растворился.

Я облегченно вздохнул.

– Наконец-то все позади.

– Позади? – воскликнул математик. – Нет, вовсе нет. Все только начинается. Искусство никуда не делось, его нужно передать миру.

– Н-но как же… – Я не мог подобрать слов. – Это все равно что научить людей делать ядерные бомбы в домашних условиях!

– Знание не остановить, молодой человек, – назидательно произнес Уриэль. – Здравый смысл – лучший контролер. Конечно, еще необходимо внести кое-какие уточнения… Да-да, именно! Ладно, мне пора. Столько дел, столько дел!

Он весело кивнул нам с Ариэль и бодрым шагом покинул помещение.

Я ошалело уставился на любимую. Та уже облачилась в свое разодранное платье и теперь возилась с застежкой на спине.

– Не беспокойся, Кейси, на доработку теории уйдут годы, – сказала она, оглядываясь через плечо. – Поможешь застегнуть?

Я справился с молнией, и это было так по-бытовому, так по-семейному, что я поежился, но только совсем не от страха.

– Интересно, каково живется в браке с ведьмой? – поинтересовался я и поцеловал Ариэль в ложбинку между шеей и плечом.

Она откинула голову и закрыла глаза.

– Хорошо, что ты об этом заговорил. Увы, отныне и впредь тебе суждено быть верным и послушным мужем, без вариантов.

– Это еще почему? – спросил я настороженно.

– А потому, что я знаю твое настоящее имя, – ответила она, прижимаясь ко мне.

Я вздохнул, понимая, что сопротивление бесполезно. В конце концов, каждый мужчина женится на ведьме, ведает он об этом или нет.

А чары и в том и в другом случае, по сути, одинаковы.

Послесловие

В процессе написания я и не замечал, насколько похожи концовки у «Практической магии» и «Где бы ты ни был». Впрочем, это вполне объяснимо: у романтической комедии возможен только один исход.

Иллюстрированное издание «Практической магии» вышло всего пару лет назад. Им занимался Юджин Голд, сын Хораса Голда.

В 1976 году я опубликовал «Волшебников» – роман, расширенную версию данной повести. Это была третья книга, которую я написал по контракту с издательством «Скрибнерс». Мои отношения с этим издательством начались в 1972 году, когда вышли «Слушатели». Норберт Слепян, которого только взяли туда редактором, решил запустить линейку научной фантастики. Поначалу все шло довольно бодро: в первом потоке вышло немало добротных романов, в том числе «Резец небесный» Урсулы Ле Гуин. К сожалению, спустя всего два года Слепян покинул издательство, и фантастическая серия заглохла, так толком и не развившись.

Мою любовь к «Скрибнерс» подкрепляла не только их приверженность традициям «старой школы», но и внутреннее убранство их офиса. Перед тем как уйти с молотка, подобно многим другим фирмам консервативного толка, издательство располагалось над своим же книжным магазином на Пятой авеню. Сейчас такого уже не встретишь, а тогда ты поднимался на лифте на пятый этаж и оказывался в помещении, обшитом дубовыми панелями. Именно так, по мнению многих писателей, воспитанных на книгах, и должно было выглядеть издательство: с пожилым секретарем, который записывает имена посетителей в гроссбух, креслами-качалками и книжными шкафами прямо посреди офиса, где стояли сочинения авторов, с которыми сотрудничало «Скрибнерс». В их число входили, например, Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Кто бы не пожелал оказаться в подобной компании?

После ухода Слепяна я еще раз связался со «Скрибнерс», и меня познакомили с Берроузом Митчеллом, который пришел на смену легендарному Максвеллу Перкинсу. Лета у Митчелла уже тогда были почтенные, но он умел хорошо слушать, и мне удалось убедить его, что научная фантастика лучше всего продается в короткой форме. Мы подписали контракт на четыре книги: первой вышла «Среди снов встречаются кошмары» (повести и новеллы, открывающие сюжеты «Космической станции», «Весельчаков» и «Бессмертных»), второй – «Конец снов» (повести, завершающие данные романы). Третьей книгой стали «Волшебники», а с четвертой, которую я задумывал как сборник рассказов, не срослось. Митчелл вышел на пенсию, а с его уходом иссякли и гонорары.

Я грущу лишь о том, что за всю историю публикаций «Времени колдовства» и «Волшебников» ни один издатель так и не распознал в них романтические комедии. Я старался воссоздать бесшабашную кутерьму, свойственную произведениям Торна Смита, издатели же делали упор на сатанинскую тематику. Виной тому, вероятно, стала популярность «Экзорциста» и «Ребенка Розмари», которые я пародировал, перерабатывая сюжет «Практической магии» в роман!

Будущее несовершенное

Моим родителям

Предисловие

«Будущее несовершенное» – мой первый сборник коротких рассказов. К 1964 году, когда он увидел свет, я опубликовал уже почти 50 рассказов и пять романов. В «Бентам Букс», где вышли три моих последних романа, он попал к редактору Пэту Робертсу, который у них занимался научной фантастикой, но вскоре должен был перейти в другое издательство (кому же не хочется издавать НФ?). После этих четырех книг мое плодотворное сотрудничество с «Бентам» прервалось на десять лет – пока должность редактора научной фантастики не занял Фред Пол. Я узнал печальный факт из жизни издательств: судьбы писателей вершат сочувствующие им редакторы, и как только автору удается убедить редактора в незаурядности своего литературного таланта, тот немедленно увольняется или переходит на другую работу.

В пятидесятых годах в большом почете в НФ была сатира. Фред Пол и Сирил Корнблат, часто работая совместно, использовали ее в альманахе «Гэлэкси» и в своих романах, начиная с «Торговцев космосом» 1952 года (опубликован в «Гэлэкси» под названием «Планета под соусом»). Гораций Голд, первый редактор «Гэлэкси», любил такого рода повести и романы (а Кингсли Эмис в своей работе «Новые карты ада» назвал их самыми значимыми формами научной фантастики того времени). Несколько рассказов из сборника «Будущее несовершенное» были сначала опубликованы в «Гэлэкси», в их числе «Женоненавистник». Что интересно, «Женоненавистник» – первое произведение, изданное не под вымышленным именем. Почему-то мне хотелось уберечься от критики и обсуждений, и я выпустил десять рассказов под псевдонимом Эдвин Джеймс. Они никогда не выходили в сборниках, хотя девять рассказов были опубликованы в «Драм Букс» в виде дешевых брошюр («Ганн, неизданное», часть первая и часть вторая).

Рассказы, вошедшие в этот сборник, я писал как автор социальной фантастики. Один из них («Сиротка-андроид») стал ответом на повесть «Чума Мидаса», созданную Фредом Полом по настоятельной просьбе Горация Голда. В то время литераторы довольно часто участвовали в разного рода обсуждениях тех или иных вопросов и идей. Через восемь лет я опубликовал еще один сборник рассказов под названием «Переломный момент», который нельзя назвать ироническим или легкомысленным. Не бывает хороших или плохих подходов. В одном случае тон рассказа зависит от темы, в другом – от того, как историю видит автор.

Я был счастлив опубликовать свой первый сборник в издательстве «Бентам», но даже не догадывался, как мне повезло (и как повезло десять лет спустя, когда издательство Скрибнера опубликовало два моих сборника повестей – «Порой нам снятся кошмары» и «Конец снов», которые затем были доработаны до романов). Сборники рассказов больше почти не выходили. Очень жаль, потому что, как я писал в «Порой нам снятся кошмары», повесть – это идеальная форма научной фантастики. Сборник моих последних рассказов «Человеческие голоса» издан только на китайском языке.

Женоненавистник

Гарри – острослов.

Говорят, острослов – тот, кто способен рассказывать анекдоты с серьезной миной. Это точно про Гарри.

Как-то в офисе Стив заметил:

– Держу пари, даже у врат ада Гарри заставит дьявола покатываться от смеха, а у самого ни один мускул на лице не дрогнет.

В этом весь Гарри. Здорово, когда среди коллег есть такой парень. По утрам даже хочется скорее бежать на работу: греет мысль о чашке кофе в перерыве и о том, что у кулера или в мужском туалете Гарри опять будет травить свои байки. Иногда от одного его вида смех разбирает, стоит только вспомнить последний анекдот. Он умело отыскивает любопытные факты, нанизывает деталь за деталью, пока тебе не останется лишь признать его правоту, и только диву даешься, как сам-то не заметил. По всеобщему мнению, в один прекрасный день он занял бы у нас место президента, если бы не отпускал шутки и насчет компании тоже.

Только вот все байки у Гарри длинные. Начинает он издалека – порой не сразу и догадаешься, что это анекдот, – и накручивает до тех пор, пока ты не взорвешься от хохота, а после каждого следующего слова у тебя того и гляди надорвется живот. Дома ты пересказываешь анекдот жене, добираешься почти до середины, ржешь как идиот и вдруг замечаешь: она сидит с видом великомученицы и определенно думает о том, что пора накрывать к ужину стол, а то и вовсе строит планы по переделке гостиной. Умолкнув, ты вздыхаешь и говоришь: «Не так нужно рассказывать» или «Никто не умеет травить анекдоты, как Гарри».

Женщины почему-то не считают Гарри забавным.

Вот, например, позавчера был случай. Мы с Гарри сидели у него в гостиной, пока Люсиль и Джейн на кухне готовили на скорую руку закуски.

– Ты когда-нибудь задумывался, что за странные существа эти женщины? – внезапно изрек Гарри. – Я о том, как они меняются, стоит только на них жениться. Они больше не внимают твоим словам, их уже не заботит, что тебе нравится, а что нет, и не радуют твои шутки.

– Похоже, медовый месяц подошел к концу? – усмехнулся я: Гарри и Люсиль недавно поженились.

– Да… – задумчиво протянул он. – Можно и так сказать. Подошел к концу.

– Печально, – понимающе отозвался я. – Невеста и жена – два совершенно разных человека.

– О нет. Ничего подобного. В том-то и суть.

– Суть? – В голове шевельнулись смутные подозрения. – Что еще за суть?

– Понимаешь, дело касается не просто поверхностных отличий. Тут нечто фундаментальное. Женщины мыслят иначе, используют иные методы, у них иные цели. Настолько иные, что для нас они совершенно непостижимы.

– Давно отчаялся их понять, – махнул рукой я.

– Именно в этом наша ошибка, – мрачно произнес Гарри. – Мы соглашаемся, а нужно пытаться понять. Мы обязаны разобраться, в чем причина. Как говорят шотландцы, «девушки все добрые, откуда только берутся злые жены?».

– В чем причина?.. – эхом повторил я. – Хотя бы в том, как они устроены. Организм другой: железы, деторождение… сам понимаешь.

Гарри презрительно хмыкнул.

– Не ахти какое оправдание. Им следовало бы получше заниматься своим предназначением. Замужество для них самый главный успех в жизни и одновременно главная неудача. Мужчина – лишь необходимое зло, без которого женщине не получить остальные блага.

– Как самец для черной вдовы? – предположил я.

– Примерно. Но не совсем. Пауки хотя бы относятся к одному виду.

Прошло некоторое время, пока до меня дошел смысл сказанного.

– А мужчины и женщины, по-твоему, нет?! – едва не вскричал я.

– Тихо, – приструнил меня Гарри и с опаской посмотрел на дверь в кухню.

Меня начал душить смех. Гарри не только юморист, он еще и актер. Да и как не восхититься парнем, который обернул в шутку самую великую и тайную из трагедий – любой муж вам подтвердит – в жизни. И пошел еще дальше, потому что никто не решается говорить о подобном. Никто, кроме Гарри.

Я хохотал. Судя по всему, Гарри того и дожидался: он кивнул, расслабился и перестал коситься на дверь. Или это было после того, как Люсиль выглянула из кухни?..

– Опять Гарри со своими анекдотами? – понимающе осведомилась она. – Дай знать, когда он выговорится, и мы принесем еду.

Люсиль – прелестная миниатюрная блондинка. Я всегда считал, что Гарри с ней очень повезло: если уж парню необходимо жениться (а большинству из нас приходится это делать), то лучше всего именно на такой девушке.

– Чужеродное племя, – прошептал Гарри и откинулся на спинку кресла.

Становилось все занимательнее, и я опять рассмеялся.

– Разве существует лучший способ подчинить себе чужеродное племя, – продолжил он вполголоса, – чем истребить его путем скрещивания? Китайцы это поняли давным-давно. Страну один за другим покоряли завоеватели, и каждого народ пассивно принимал, позволял жениться – и будто захватывал, поглощал, уничтожал. Только в нашем случае все наоборот. Взращивай завоевателя, искореняй раба; взращивай пришельца, искореняй род человеческий.

– Логично, – кивнул я.

– Как все началось? И когда? Знать бы мне ответы на эти вопросы… Может, племя одиноких женщин оказалось на Земле, когда человек еще был пещерным животным? Или это произошло уже в исторические времена? Мне кажется, их сюда сбросили их мужчины. Вытолкали. Вышвырнули. «Значит, вот ты как, малышка? В таком случае иди домой пешком». Только дорог в космосе нет.

– Слишком кардинальное решение.

Гарри передернул плечами.

– Не забывай, они же инопланетяне. Возможно, они знали, как им продолжить род, и могли найти женщинам замену. Либо выкинули только самых плохих женщин, а себе оставили тех, что получше. Или мужчинам вообще было плевать. А может, они предпочли всем племенем совершить самоубийство, лишь бы не сдаваться.

Он сердито оттолкнул в сторону журнальный столик, пробубнив что-то о неспособности женщин обставить дом, и придвинул ближе ко мне свое кресло.

– Ну и что им оставалось делать, этим существам из другого мира? «В чужих полях бредущая, одна, с печальным сердцем, полным той же песней…»[37] – чепуха по сравнению с тем, что наверняка чувствовали те женщины. Только слышали они не трели соловья, а победную песнь. Истребить человечество им не по силам, так ведь? К тому же это опасно, да и практически невозможно. Мужчину опасность только раззадоривает – он ни за что не откажется от борьбы. Женщины – другое дело. Женский ум коварен: они добиваются своего хитростью и обманом. Поэтому они выходят замуж и вливаются в человеческий род.

– Ты так уверенно говоришь… – вставил я.

– Это не досужие вымыслы. Есть доказательства. Согласно еврейским преданиям, Ева вовсе не первая женщина на земле. Первой была Лилит. Ева – самозванка. Да, они ошибались. Им приходилось экспериментировать. Возьмем амазонок – чем не эксперимент? Раз в год наносили визит соседнему племени гаргарейцев; всех рождавшихся после этого детей мужского пола лишали жизни. Разумеется, закончилось все довольно быстро: их цели и чужеродное происхождение были слишком очевидны. Матриархат – этот тихий ужас – все равно выдал бы весь их вероломный замысел с головой. К тому же мужчины могут быть весьма полезны: в отличие от женщин, они изобретательны и талантливы, их можно пилить, донимать придирками, заставлять исполнять женские прихоти.

Подкурив сигарету, я поискал глазами пепельницу. Гарри подтолкнул ко мне несуразную маленькую плошку – стоило положить в нее сигарету, как та моментально погасла.

– Вот что покупают женщины, когда за ними не смотришь, – буркнул Гарри. – Какая разница, для чего предназначена вещь, – главное, чтоб красиво. Прелестные лампы – все равно, что они слепят глаза… Хотят дом с изумительным видом на юг, но окно занавесят плотной портьерой, чтобы не выгорала обивка. Купят новую мебель и закроют ее чехлами. Наведут порядок и уют в доме, а затем возмущаются, когда ты хочешь в нем устроиться поудобнее.

Я вытянул из-под спины подушку, от которой у меня скрутило позвоночник, и бросил на другое кресло.

– И что, они все такие?

Он нахмурил брови.

– Хотел бы я знать. Говорят, есть счастливые браки, но это, вероятно, всего лишь пропаганда. Может, среди женщин и остались несколько Лилит – таких, которые любят читать, думают головой, уважают спорт и соревнования, способны уяснить абстрактную мысль. Ответив на эти вопросы, ты сможешь понять, относится ли конкретная женщина к роду человеческому.

– А что скажешь о тех, кто предпочитает женской компании мужскую? – поинтересовался я.

Он начал кивать, но потом вдруг замотал головой.

– Это были бы просто догадки. Женщины хитрые. У них гораздо лучше нашего выходит манипулировать людьми. Против их оружия – слез и истерик – защиты пока не придумано.

– Ведь есть женщины, которым нравится спокойная жизнь, – напомнил я, – которые не страхуют своих мужей на такие суммы, что от них становится больше пользы от мертвых, чем от живых, и не сводят их затем в могилу. Вроде вполне по-человечески.

– Существуют ли такие на самом деле, мы все равно не узнаем, – мрачно заявил он. – Важно осознать ситуацию, попытаться что-нибудь сделать, пока не поздно. Их планы стали воплощаться в реальность сравнительно недавно – несколько последних десятилетий. Теперь они голосуют на выборах, получили равные с нами права и к тому же не поступились ни одной из своих привилегий. Они выживают мужчин. Контролируют девяносто процентов материальных благ. А скоро, – он понизил голос до шепота, – они смогут совсем от нас избавиться: оплодотворение соленой водой, электрическим раздражителем и все такое. Мы – поколение предателей. Мы совершаем самоубийство всего рода человеческого.

– От нас больше не будет проку, – ввернул я, стараясь не рассмеяться.

Гарри кивнул.

– Не подумай, что кроме смутных подозрений никаких доказательств нет. Найти их было ох как трудно. За последние пятьдесят лет сведения о женском заговоре исчезли. Больше не существует даже интуитивного понимания, веками служившего мужчинам предупреждением – в виде традиций и преданий… так сказать, народной мудрости. Нас учили относиться к ним с презрением, как к предрассудкам. А учителя в основном, разумеется, женщины.

Я задал вопрос, от которого Гарри уже было не остановить:

– Наши предки об этом знали?

– Знали. Возможно, прямо говорить и боялись, но намекали постоянно. Гомер, Овидий, Свифт… «Мертвая жена под столом – лучшее, что есть в доме мужчины», – сказал Свифт. Антифан, Менандр, Катон… да мало ли было мудрецов. «Позволь хоть однажды женщине получить равные с тобой права, и в тот же миг она станет тобой командовать». Плавт, Климент Александрийский, Тассо, Шекспир, Деккер, Флетчер, Томас Браун – список бесконечен. Библия: «…как быть чистым рожденному женщиною?», «…учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии…».

Добрых пятнадцать минут шло перечисление представителей Древней Греции, Рима, эпохи Возрождения – поток все не иссякал. Даже для Гарри слишком уж глубокое обоснование первопричин. «Гарри достиг своего наивысшего успеха, – с некоторым благоговением подумал я. – Вряд ли когда-нибудь ему удастся превзойти сегодняшнего себя».

Наконец он добрался до Нового времени.

– «Женщины гораздо больше схожи друг с другом, чем мужчины», – сказал Честерфилд. Ницше: «Идешь к женщине? Возьми с собой плеть». А еще был Стриндберг, тронутый теософическим безумием – оно помогало ему видеть незримые истины. Шоу, скрывавший свои подозрения за смехом, только бы его не растерзали…

– Ибсен? – подсказал я, с усмешкой вытянув из памяти имя, которое по смутным школьным воспоминаниям каким-то образом ассоциировалось с темой.

Гарри сплюнул, будто в рот ему попало что-то отвратительное.

– Этот предатель! Этот слепой идиот! Именно Ибсен первым драматизировал враждебную пропаганду, которая в итоге привела к так называемой эмансипации женщин и тем самым ослабила узы, что сдерживали их необузданное хищничество.

– Хищничество! – воскликнул я. – О, да, точно. Хищничество!

– Хочешь докопаться до истины, вспомни хотя бы поговорки, – сказал Гарри, слегка успокаиваясь. – «Человек бывает счастлив только два раза в жизни, – говорят югославы. – Когда женится и когда хоронит жену». Или румыны: «Женившись, человек попадает в преисподнюю». Или испанцы: «У кого есть жена, у того есть и враг». «Никогда не верь женщине, даже мертвой», – предупреждают немецкие крестьяне. Наконец, житейская мудрость китайцев: «Не доверяй женщине, даже если она родила тебе десятерых сыновей».

Он умолк, но не так, будто исчерпал все факты, а просто задумался.

– Случалось с тобой такое, – спросил он, – ты безуспешно ищешь, к примеру, запонку или носки, никак не можешь найти и спрашиваешь жену? Почему жена моментально отыскивает любой предмет и оказывается, что он все это время лежал перед самым твоим носом?

– О чем им еще думать?

– И ты задаешься вопросом, – продолжил Гарри, – действительно ли он там был, когда ты его искал?.. С механикой у них проблемы, они ненавидят машины, при этом всегда точно знают, когда что-то вот-вот сломается. «Что это за звук в моторе? – говорят они. – Будто кузнечик стрекочет». Ты ничего не слышишь, а на следующий день слетает ремень вентилятора… Ни с того ни с сего еда вдруг для них становится не такой. «Какой интересный привкус у молока. Коров, похоже, кормили пшеницей». Или: «Странное мясо». – «В каком смысле?» – интересуешься ты. «Не знаю. Просто странное, и все». И вот тебе уже страшно есть или пить.

Я согласился и подумал: «Как Гарри удается из самых обычных мелочей сплести на удивление забавную историю?»

– У них напрочь отсутствует логика, – заявил он. – Они ничуть не уважают стройный ход мысли мужчины, то, на чем строится весь его мир. Споры они ведут как удобно им, не обращая внимания на нестыковки и неувязки. У скольких мужей есть собственные Ксантиппы, исполненные решимости вывести их из созерцания божественной истины и втянуть в разрушительную сутолоку ежедневной борьбы? Это ж просто с ума сойти!

Такую историю рассказал Гарри, только ей не хватало еще кое-чего – кульминации, решающего аргумента, который смотал бы все нити в аккуратный клубок и заставил покатиться со смеху.

– Как они себя поведут, если узнают о своем разоблачении? – осторожно спросил я.

Гарри улыбнулся. На долю секунды мне показалось, что он хочет уйти от ответа, но я ошибался. Улыбка была язвительной.

– В том-то все и дело, – произнес он. – Если мои догадки верны, почему никто до сих пор не раскрыл их секрет? Ответ прост: его раскрыли!

– Раскрыли? – растерянно повторил я.

Гарри кивнул.

– Конечно! И с этими людьми следовало расправиться. Заставить молчать. Однако правда рано или поздно выплывет наружу – надо только знать, куда смотреть.

Последовала короткая пауза.

– Почему, – тыча в меня пальцем, продолжил он, – в психбольницах пациентов мужского пола больше?

– Ты хочешь сказать…

Он кивнул.

Я едва не умер со смеху. Я захлебывался. Задыхался. Хватал ртом воздух. Когда через некоторое время женщины принесли какие-то нелепые мини-сэндвичи, кофе и непонятный десерт, я едва мог выдавить из себя пару слов.

– Привет, инопланетянка! – прыснул я, увидев Джейн.

И снова захохотал, заметив, как Гарри корчит ошарашенную мину, будто до смерти напуган и вовсе тут ни при чем – у него получилось гораздо лучше, чем у профессиональных актеров на телевидении.

Выражение скуки на лицах дам наконец привело меня в чувство, и я попытался пересказать шутку. Гарри тоже смеялся, но как-то неуверенно. Это меня немного удивило; он всегда с иронией и легким любопытством наблюдает за тем, как его истории превращают слушателей в корчащиеся сгустки протоплазмы, будто спрашивает: «Неужели я вас так насмешил?»

В общем, я начал пересказывать, добрался до половины – ну вы знаете, как все обычно заканчивается… Я посмотрел на Гарри, ища у него поддержки, не нашел ее и медленно сник:

– Рассказывать нужно, как Гарри. Так, как он, – никто не умеет.

Понимаете, о чем я? Женщины не считают Гарри смешным.

В целом тот вечер мы провели хорошо. Правда, конец оказался немного смазан, как это всегда и бывает: какое-то время все идет замечательно, но потом веселье сходит на нет, пока не остается лишь обменяться дежурными фразами: «Доброй ночи!» – «Хорошо посидели!» – «Надо бы повторить!». Что мы и сделали.

Уже в дверях я услышал недовольный голос Люсиль: «Гарри, у нас барахлит водонагреватель, ты помнишь? Сегодня надо отремонтировать, потому что завтра у меня стирка». И безропотный ответ Гарри: «Да, милая».

Похоже, парню скоро вновь придется выпускать пар, подумал я и представил, как завтра в офисе услышу эту историю еще раз.

Это доказывает, что мужчинам свойственно сильно заблуждаться.

На следующее утро Люсиль по телефону сообщила, что Гарри болен (у него случился сердечный приступ, инфаркт) и не может выйти на работу. Я звонил несколько раз, но Люсиль сказала, что он слишком слаб, к нему нельзя, врач прописал ему полный покой, и, возможно, он не выкарабкается. Подозреваю, что Гарри и в самом деле очень плохо, потому что Люсиль вызвала доктора Симпсон, ту самую, о которой Гарри не единожды говорил, что не доверил бы ей лечить даже собаку.

Удивительно, как быстро может угаснуть парень. Обидно, думал я, что замечательный талант Гарри, его, так сказать, виртуозное остроумие уйдет вместе с ним, и жаль, что великий дар слова исчезнет, не оставив и следа.

Я попытался вспомнить историю и прежде всего цитаты, но мне не особо удалось. А потому я провел собственное небольшое расследование, даже наткнулся на несколько высказываний, которых не было у Гарри. Думаю их вставить, ведь Гарри наверняка знал эти цитаты, просто не успел использовать.

Одна известна всем, она из стихотворения Киплинга: «…самка в разных видах смертоноснее самца…» Другая – моя собственная. Однажды я задался вопросом: интересно, почему вдов больше, чем вдовцов?

Джейн просит спуститься в подвал и починить отопительный котел.

Не знаю. Что-то не припомню, чтобы он ломался.

Последнее слово

Женщина может отправиться в подвал по многим причинам, но только две из них универсальные. Первая – показать мужу, как он обманул ее надежды.

С ремонтом котла тянуть нельзя.

– Джимми! – зову я и стучу по котлу кочергой: пусть не думает притворяться, будто не слышит. – Сию же минуту спустись и почини котел!

Я тысячу раз напоминала. Котел нуждается в ремонте с прошлой осени. В доме холод. Однако с таким же успехом можно разговаривать с пнем.

Мужчины помешаны на цифрах и поверят сомнительным показаниям любого прибора, лишь бы не женщине. Какой смысл кивать на термометр? Женщина лучше знает, когда ей холодно, и все технические новинки, навязанные человечеству мужчинами – не придумавшими, кстати, ничего полезнее электрички, – не убедят женщину в том, что ей комфортно, если на самом деле это не так.

Сто раз ему говорила: «Джимми, сегодня нужно починить котел». И сто раз он прикидывался, что занят бумагами. «Хмммм?» – вот и весь его ответ.

В доме не будет порядка, пока над мужем не встанешь с плеткой в руке – этот факт опровергнуть еще труднее, чем тот, что мужчине в самое неподходящее время обязательно захочется близости.

Хлестать кнутом мы не любим, только по-другому их не образумишь. Уж казалось бы, через десять-то тысяч лет можно научиться проявлять инициативу хотя бы в важных делах. Держу пари, первобытной женщине приходилось раз пятьдесят рявкнуть на своего спутника жизни, прежде чем валун у входа в пещеру вставал как положено.

Мужчины такие странные. Их мозг улавливает исключительно бесполезную, сиюминутную информацию, например имя чемпиона по боксу в полусреднем весе или бредовые мысли вроде той истории, которую на днях сочинил Гарри.

Теперь и Джимми заразился. В доме не будет мира, пока идея не вызреет и не инкапсулируется, как туберкул.

«Женщины – инопланетянки». Надо же, какая глупость!

Впрочем, вполне ожидаемо от Гарри. Джимми считает его остроумным. Возможно, так оно и есть. Остроумие – нечто абстрактное, лишенное смысла. При этом смешными шутки Гарри не назовешь. Юмор незамысловат: примитивные анекдоты о детях да о сексе. Никакого воображения.

А потому меня ничуть и не насторожило, когда он стал травить одну из своих тупых баек Джимми. Мы с Люсиль были на кухне, и она поделилась своими мыслями.

– Иногда мне тревожно за Гарри, – рассудительно произнесла она. – У него в голове возникают совершенно бредовые мысли.

– Да брось, – сказала я. – Мужчины – они все такие.

Была в этих словах одна маленькая недосказанность, о которой вряд ли стоило упоминать: у Гарри случай гораздо тяжелее, чем у большинства остальных.

Дело в том, что Люсиль совсем недавно вышла за него, поэтому положение у нее, мягко скажем, незавидное. После свадьбы галантные манеры мужчины мигом улетучиваются, а обходительности и романтичности у него остается не больше, чем у старой тапки – сходство между новобрачным мужчиной и этим предметом, кстати говоря, поразительное.

– Брак – дрянной компромисс с необходимостью, – заметила я. – Полагаю, мы просто вынуждены выходить замуж.

Люсиль с усталым видом покачала головой.

– Почему нам приходится с этим мириться?

– Потому что они такие славные.

Она вздохнула, нежная улыбка смягчила волевые черты лица. Неудивительно, что Гарри на ней женился.

– Да, полагаю, – задумчиво изрекла она. – Гарри действительно становится душкой, когда я постараюсь. Хотя уходит столько сил…

– Что на сей раз?

– Носится с дикой идеей о том, что женщины – инопланетные существа. Мне кажется, он почти верит в это… как мальчишка, который рассказывает страшилки о привидениях и вскоре сам начинает испуганно озираться по сторонам.

– Да ну? – прыснула я.

Люсиль беспомощно кивнула.

– Доводит себя до состояния… знаешь, как у мужчин бывает? То, что рядом, не имеет значения, зато несправедливость на другом краю земли заставляет их вскочить на белого коня и с безумным взором броситься на помощь. Побитые, в кровоподтеках, они приползают домой, чтобы их утешили, и мы их принимаем. Они никогда ничему не учатся – день за днем, год за годом совершают одни и те же ошибки. И ничего не поделаешь.

– В этом их очарование. Они просто взрослые мальчишки.

– Где-то я такое уже слышала, – съязвила Люсиль.

– Разумеется, – пожала плечами я. – Потому что это правда. Гарри небось хорошо обосновал свою теорию?

– Естественно. Будто мужчины и женщины из разных миров, настолько непохожи их образ мыслей, образ действий, предпочтения.

– Тогда, может, он и недалек от истины? – спросила я с лукавой улыбкой.

Люсиль было не до шуток.

– Он совершенно не прав!

– Конечно, – согласилась я.

– Гарри считает, нас сюда забросили. Когда-то в прошлом. Инопланетные самцы избавились от женщин, высадив на Землю, потому что не могли их больше выносить.

Я не сдержалась и захохотала:

– Как и мужчины! Мечтатели – все до единого.

– Коснись это твоего мужа, ты бы не смеялась, – сердито бросила Люсиль.

– Согласна. – Я моментально угомонилась. – Говоришь, он пересказывает эту историю Джимми?

– Ага, заволновалась? – поддела Люсиль.

– Ничего подобного. Джимми слишком благоразумен, чтобы клюнуть на такое. К тому же, – для собственного успокоения добавила я, – он подумает, что Гарри всего лишь рассказал ему очередной анекдот.

– Знаю, – промяукала Люсиль. – Джимми немного туповат.

– Уж лучше пусть туповатый, чем параноик, – парировала я. – Ты куда?

Люсиль остановилась у двери в гостиную, приложила палец к губам и прислушалась.

– Гарри не в курсе, что я все знаю, – тихим голосом сказала она. – Наверное, умрет со страху, если выяснит. Сейчас его, с одной стороны, распирает от детской гордости, что он такой прозорливый и отважный, а с другой – он до жути боится: а вдруг я прочитаю его мысли, или найду записи, или стану подслушивать у замочной скважины.

– Глупый! Как будто в этом есть необходимость!

Она покачала головой, дивясь собственному непостоянству.

– Невыносимо даже думать, как он там. Пойду-ка подбодрю. – Она распахнула дверь и громко сказала: – Опять Гарри со своими анекдотами? Дай знать, когда он выговорится, и мы принесем еду.

Очень своевременно. Даже из кухни я чувствовала, как расслаблены в гостиной мужчины. Я перестала беспокоиться насчет Гарри. Люсиль с ним справится. Обведет вокруг пальца, сделает так, что он будет считать себя неудержимым, смелым, независимым. При необходимости заставит поверить, что мир плоский и каждый день создается заново.

Это точно выверенная методика. Некоторые женщины утверждают, что она – вершина развития мужской психологии за десять тысяч лет, и я, разумеется, не стану преуменьшать заслуг того, что так хорошо работает. Только порой меня терзают сомнения: а стоит ли она затраченных усилий?

В конце концов, на мужчине белый свет клином не сошелся, как бы мы ни пытались обмануть себя и их. Ко всему прочему, методика таит в себе опасности: один маленький промах – и ваш мужчина утратит иллюзии, а некоторым – таким, как Гарри, – полезет в голову разный бред. Женоненавистники, они все такие.

Лично я предпочитаю прирученных.

– Звучит довольно грустно, – заметила я. – По-твоему, надо его упрятать?

– Нет-нет! – торопливо отозвалась она. – Ни за что. Даже думать не могу о том, как он станет буйствовать в психушке. Он умеет быть таким милым… О, ты просто меня подначиваешь?

Я хмыкнула. Мне все стало понятно.

– Думаю, в глубине души ты им очень гордишься.

– Наверное, да. – Люсиль вздохнула, будто ситуация безвыходная, однако на самом деле не так уж она ее и тревожила. – Гарри очень умный и хитрый. Беда в том, что не настолько хорошо он в этом разбирается.

– Как и все они.

– Нашел цитаты, подтверждающие его теорию – так он считает. Заметил массу мелких подробностей в пользу инопланетного происхождения женщин: пепельницы, в которых не держатся сигареты, лампы, слепящие глаза, портьеры, закрывающие вид, из-за которого куплен дом, сползающие с волос невидимки, сохнущие на полотенцах чулки, неудобные и мнущиеся мебельные чехлы, крышки, которые невозможно накрутить на банку, – мужчины терпеть такого не могут. Порядок в доме для них – это когда все попрятано. Цитаты! Да я приведу ему сколько угодно цитат!

Она искала цитаты (потому что женщины таких вещей наизусть не помнят) с настойчивостью, которая Гарри и не снилась.

– Амброз Бирс: «Ах, если бы можно было упасть в объятия женщины, не оказавшись в ее руках». Ван Вик Брукс о жене Марка Твена: «Его жена редактировала не только его произведения, она правила его самого». О. Генри: «Если бы мужчины знали, как женщины проводят время, когда они одни, то ни за что бы не женились». И еще: «Спящий мужчина – это зрелище, от которого плачут ангелы. Спящая женщина – совсем другое дело. Какая разница, как она выглядит, – лишь бы подольше оставалась в этом состоянии». Торнтон Уайлдер: «Мужчина на свадьбе выглядит беспомощным, Джордж. Добрые женщины общими усилиями берут его в оборот и вовсю стараются, чтобы процесс затягивания узла происходил на глазах у как можно большего числа людей». В этом – вся суть истории Гарри, – с сожалением заключила Люсиль. – Покорение через супружество. Посредством деторождения мы нейтрализуем мужчин, изводим род человеческий, плодим иноземцев. А теперь он боится, что мужчины больше вообще ни на что не годны.

– Да ты что! – сочувственно воскликнула я.

Люсиль печально кивнула.

– Где-то прочитал об оплодотворении соленой водой и электрическим раздражителем и перепугался. Считает, как только нам удастся беременеть без участия мужчин, они просто вымрут, и на земле останутся одни женщины. А еще он думает, будто я, заподозрив, что ему все известно, избавлюсь от него – как в прошлом женщины поступали с теми из мужчин, кто узнавал о них правду.

– Бедняга, – вздохнула я.

– В подтверждение даже собрал статистику. «Почему, – спрашивает он, – в психбольницах больше пациентов мужского пола?»

– Статистика! – фыркнула я.

Мужчины так доверяют бесполезным статистическим данным! Люди – не цифры, а цифры – не люди. Женщинам это было известно за века до Коржибски[38]. Между ними вообще нет никакой взаимосвязи. Кинси[39] мог бы и догадаться. Женщинам нет дела до абстракций. Пусть ими развлекаются мужчины… Хотя они порой и сами в них путаются.

– До свадьбы, – задумчиво сказала Люсиль, – все они обладают неким грубым, звериным обаянием, волнующим и диким, но затем вдруг превращаются в глупых пуделей. Стараются угодить, только получается неуклюже и угловато, да и былого трепета уже нет. Самое большое счастье для них – улечься подремать, и чтобы в это время их кто-нибудь ласково трепал за ушком.

– Мы сделали все, что могли, – пожав плечами, отозвалась я. – Больше материал не вытянуть. В большинстве своем они неромантичны, не стремятся проявлять чувства. Принимают нас за должное, чтобы не заботиться о новых способах привлечь к себе наше внимание. И абсолютно ничего не смыслят в важных делах.

– Таких, как уборка в доме, – подсказала Люсиль.

– Застольный этикет, – добавила я.

– Внимание.

– Сплетни.

– Материнство.

– Дети.

– Одежда.

– Шубы.

– Кухни.

– Другие женщины.

Какое-то время мы молча (настоящий подвиг для женщины) обдумывали последний пункт списка. Если серьезно, в нем заключается вся проблема с мужчинами. Женщины знают женщин, женщины знают мужчин. А вот мужчины женщин совсем не знают и редко достигают с ними взаимопонимания. Даже не пытаются его достичь. Разумеется, не в наших интересах их к тому подталкивать.

– Полагаешь, это брак? – неожиданно спросила Люсиль.

– Что брак? – не поняла я.

– Их портит. До свадьбы у них вроде наблюдаются озарения… моменты веселья…

– Мы склонны видеть в мужчинах то, чего на самом деле нет, – твердо сказала я. – До того, как мы выходим за них замуж, я имею в виду. К тому же, – продолжила я нести околесицу, поскольку это не только привилегия женщины, но и ее прямая обязанность, ведь в околесице глубже логика, – только так их можно уберечь – для них же самих и для нас.

– Ты права. Гарри закончил рассказывать. Идем к ним?

Мы вошли в гостиную. И тут Джимми дал маху.

– Привет, инопланетянка! – прыснул он, не в силах больше сдерживаться.

Мне хотелось его убить.

Гарри сидел с остекленевшими от ужаса глазами, и попытка Джимми пересказать всю эту нелепую историю ничуть не помогла вернуть его лицу нормальный цвет, а его ногам – силу.

Гарри знал – с холодной, пугающей уверенностью, – что он предан, потерян, обречен… На просьбу Люсиль починить водонагреватель он только и смог выдавить:

– Да, милая.

Надеюсь, ты будешь милосердна к нему, сестра, мысленно обратилась я к ней, когда мы уходили.

Все кончено, думала я. Для Джимми – очередной анекдот, а Гарри скоро будет рассуждать так, как позволит ему Люсиль.

Это доказывает, что даже женщинам свойственно сильно заблуждаться.

На следующее утро Люсиль по телефону сообщила, что у Гарри инфаркт. Безумная идея о том, что он должен умереть, возродилась, когда он заболел. Теперь и Джимми убеждает себя, что в ней есть доля правды.

Женщины – инопланетянки! Разве не бред?

Это вторая причина, по которой я сейчас в подвале. У женщины в любом случае есть как минимум два аргумента для всего, что бы она ни совершила: ее личное объяснение и реальная причина. Мы хитрые, умные, искушенные в житейских делах существа. Мы умеем вывернуться так, что заподозрит неладное только другая женщина.

Сэр Джеймс Барри сказал: «Каждому занимающему высокий пост мужчине нравится мысль, что он всего достиг сам. Жена его тем временем улыбается и позволяет ему так думать».

Жена сэра Джеймса проболталась. Дура!

Некоторые из нас дуры. Мы сходим с ума по мужчинам. Наверное, не будь мы человеческими существами, такого бы не происходило.

Где же спрятался этот бездельник, мой муж? Я не собираюсь всю ночь барабанить по котлу. Механизмы! Ненавижу их. А они ненавидят нас.

– Джимми!

Иногда мне кажется, что с ним надо быть пожестче. Одно баловство – бульдозеры и небоскребы, заводы и атомные бомбы! До добра мужчин не доведет. Да и нас, возможно, тоже.

Все, пора заканчивать игру.

Знаю я, чем он там занимается. Подбирает высказывания, дабы убедить себя в том, что его бред вполне разумен. Я тоже могу привести цитаты. Если он сейчас же не спустится, прочитаю ему кое-что из Вордсворта о том, как я здесь жду:

Ее спокойная метода,

И сметка, крепче год от года,

Уменье выстоять в борьбе,

Забыв на время о себе;

Как видно, создана для дома,

Господним промыслом влекома…

На земле родилось не так много мужчин, настолько же хорошо нас понимающих. Почти точное попадание у Джеймса Стивенса. Он сказал: «Женщины мудрее мужчин, потому что знают меньше, а понимают больше».

Но лучше всех – будучи женщиной – понимала нас Вирджиния Вульф. «Все эти века женщины служили для мужчин зеркалами, обладающими волшебной и притягательной силой – увеличивать вдвое их фигуры».

– Джимми!

Он прекрасно меня слышит. Просто боится. Нет, вы только представьте! Боится меня! Хотя весит на целых сорок фунтов больше. К тому же я не умею пользоваться ни ружьем, ни ножом, ни битой.

Женщины – инопланетянки!

Да будет вам известно, что Гарри все перепутал.

Женщины никакие не инопланетяне. Инопланетяне – мужчины.

Мы были первыми.

Это же очевидно. В истории Гарри пробелов – как дырок в сетке для волос.

Можете вообразить себе мужчин, у которых хватило бы духу выбросить на Землю своих женщин? Разумеется, нет.

Сбежать – другое дело. Так на них похоже.

Я знаю, что сделали их женщины. Вздохнув, сказали: «Скатертью дорожка!» – и вновь принялись за работу. Они не пошли за мужьями. «Захотят – вернутся сами». Да и никаких кораблей у них не было – ни одна женщина в здравом уме не позволит себе настолько отдалиться от животворящей почвы. Работой нужно заниматься в непосредственной близости от планеты – чем ближе, тем лучше.

Получается, мы их тут приняли – такие уж мы мягкосердечные создания. И позволили думать, что мир принадлежит им, что им решать, жить в нем или разрушить. Они нас забавляли. Такие милые, недотепистые, безрассудные – эти грубые, примитивные, бесхитростные существа, которые считают, что всему наступает свой черед. Да только никак они не уразумеют, что мир живет по женскому времени.

Как и должно быть.

Я понимаю, почему Гарри слег. Люсиль сообщила ему, как на самом деле все обстоит. Слишком тяжелая ноша для его несчастного, испуганного сердца. И не стоит тут винить Люсиль. Заранее не знаешь, как отзовется слово и до какой степени нужно осторожничать с этими великовозрастными медвежатами с уязвимой психикой.

Дайте время, она научится.

Чего я не могу понять, так это опасений Гарри по поводу того, что сейчас женщины якобы избавляются от мужчин, дескать, и без них прекрасно обходятся. Вообще-то, мы в них никогда и не нуждались. Чем, они думают, мы занимались до их появления?

Что же касается рождения детей, тут мужчины совсем ничего не смыслят.

Вот спускается Джимми. Слышу его неуверенные шаги на лестнице. Тоже боится!

Разве не глупо? Кто же избавляется от милого старого пуделя только потому, что он не приносит пользы?

Мужчины не понимают своего места в мире. Придется прямо сейчас объяснить Джимми. Для него это будет страшным ударом.

– Джейн, – робко зовет он, стоя в дверном проеме у нижней ступеньки. – Ты здесь, Джейн?

– А, – отвечаю я, – наконец-то… домашнее ты животное!

Сиротка-андроид

В начале девятого периода счет сравнялся. Шел седьмой, решающий матч ежегодного первенства, играли Джайендроиды и Яндроиды. Базы были заняты. Бейб Рут на пластине питчера улыбался во весь рот и указывал на трибуны. Карл Хаббел начал замах…

Внезапно раздался бодрый голос дверобота:

– Посылка с оплатой наличными для хозяина.

Бойд Крэндал смиренно вздохнул и выключил телебот:

– Несите!

Дверь широко распахнулась, в проеме возникло эффектное рыжеволосое существо, каких Крэндал в жизни не видывал, с гораздо более женственной фигурой, чем сегодня это модно среди человекоподобных роботов, но Крэндалу понравилось.

– Посылка с оплатой наличными? – переспросил он сдавленным голосом, вырываясь из объятий креслобота.

Рыжая бестия ангельски улыбнулась.

– Не я! Я всего лишь показала курьерботу дорогу, он перепутал адрес. Вы ведь Бойд Крэндал?

Настоящая, живая женщина! Крэндал не видел женщин… он даже не смог припомнить, с каких времен.

Он молча кивнул.

– Тогда это вам, – сказала незнакомка. – Робот пытался доставить заказ соседям.

И ушла.

Прежде чем Крэндал успел добежать до двери, курьербот вкатился в комнату, перегородив путь. На передней его панели красовалась Главная Директива: «С.П.Э.».

Робот встал посреди комнаты и освободился от бремени – ни дать ни взять курица из зоопарка, отложившая большое, неудобное яйцо. Посылкой оказался удлиненный пластмассовый ящик, размером и формой напоминающий гроб.

– Десять тысяч банкнот, пожалуйста, – произнес курьербот.

– Десять тысяч чего?..

Рыжеволосое видение исчезло.

– Банкнот, сэр, банкнот.

– Разумеется, банкнот, но за что?

Шея курьербота изогнулась, будто он в раздумьях хотел заглянуть себе в пуп, но при этом продолжал оставаться хваленой машиной.

– Полный номер заказа: А тире МЦ скобка ТП скобка ноль ноль один три…

– А… – ошеломленно повторил Крэндал.

– «А» – значит «андроид», – подсказал курьербот.

– Я в курсе, что значит «А», – буркнул Крэндал. – Только никаких андроидов я не заказывал. – По крайней мере, – неуверенно добавил он, ощутив смутное сомнение, – не припомню такого.

На задней панели корпуса курьербота открылось прозрачное окошко.

– Вы Бойд Крэндал?

– Да.

– Вы поставили этот крестик?

Крэндал присмотрелся. Вроде бы да.

– Надо полагать, вы проверили, – процедил он.

– Естественно. Десять тысяч банкнот, пожалуйста.

Крэндал обреченно подошел к столу. Наберется ли у него десять тысяч? Он не помнил. Не помнил, как заказал андроид, не помнил, сколько денег на счету в банке.

Он растерянно потер ладонью лоб. Всего мгновение назад, счастливый и беззаботный, он сидел в креслоботе и наслаждался жизнью, платежеспособный, ни о чем не подозревающий член общества, добросовестный дилетант. Прошла какая-то минута, и перед ним разверзлась черная пропасть. Он у двери, ведущей в ад.

– Так, – обратился он к банкирботу, – сколько осталось денег?

– На девятнадцать ноль-ноль сегодняшнего дня ваш баланс составил двадцать тысяч двести семь банкнот, – без запинки, как заправский бухгалтер, выдал банкирбот. – Остаточная кредиторская задолженность: четыреста девятнадцать.

Пальцы нервно сжали лоб.

Так мало! За андроид уйдет больше половины.

– Есть еще активы? – Голос Крэндала слегка дрогнул.

– Стоимость роботов-домработников: одна тысяча семьсот двадцать четыре. Остаток по контракту: две тысячи триста восемьдесят три. Минимальные месячные траты: одна тысяча сто пятьдесят две банкноты, в том числе аренда двух квартир. Поступлений не ожидается.

Крэндал сделал короткий, судорожный вдох.

Даже без андроида его сбережений хватит чуть больше чем на год. А платить за эту хреновину придется. Заказ есть заказ, помнишь ты о нем или нет.

Роботы ошибок не допускают.

Отрицать, что сделал заказ, он не посмел. Докторботы и терапевтандроиды, чего доброго, сочтут провал в его памяти основанием для диагностической операции. Психиатрандроиды уж точно не отвяжутся.

Крэндал тяжело вздохнул.

– Выпишите чек на десять тысяч банкнот на… – Он вопросительно посмотрел на курьербота.

– Предъявителя, – подсказал тот.

Столешница защелкала и выдала отпечатанный чек. Трясущейся рукой Крэндал поставил на нем крестик и просипел:

– Вот.

Курьербот милостиво принял чек всасывающей пластиной и аккуратно положил под сканер.

– Благодарю вас, сэр, – со слащавой учтивостью произнес он, отмотав небольшой клочок бумаги. – Ваша квитанция, сэр.

Крэндал взял листок одеревеневшей рукой, и курьербот выкатился обратно в коридор к ожидающему лифтоботу. Едва закрылась дверь, Крэндал как подкошенный рухнул в креслобот.

Какой ужас! В банке меньше десяти тысяч. Обязательства почти на тысячу превышают стоимость активов. Текущие расходы – тысяча сто пятьдесят две банкноты в месяц. И поступлений не ожидается.

Как он теперь собирается жить? Как человеку существовать без сбережений или дохода? Ответ простой: никак.

Но хуже всего – он даже не помнит, как попал в такой переплет. Внезапно из жизни выпал кусок, а он об этом даже не подозревал.

Как-то придется искать работу. Что он умеет делать? К чему у него способности? Крэндал сидел в креслоботе, стройный темноволосый мужчина слегка за сорок, взволнованно кусал ноготь и не мог вспомнить ни единого таланта; не мог придумать ничего, за что бы ему стали платить деньги.

Люди давно ничего не делают. Всем занимаются роботы и андроиды.

Конкурировать с ними? Немыслимо. Все роботы заточены на выполнение определенной работы и делают ее как нельзя более экономично и эффективно. Андроиды, чьи способности гораздо шире, обладают безотказной механической памятью, безупречными умениями и разумом, не отвлекающимся на побочные таланты, автономную нервную систему и смены настроения.

Состязаться с такими машинами? Все, что может делать человек, они сделают быстрее и дешевле.

Мир держался на энергии А – энергии андроидов. Раньше шесть дней человек трудился, на седьмой отдыхал. Теперь наступила эра ноль-дневной рабочей недели. Каждый день – воскресенье.

Результат: человек получил здоровье, долголетие, изобилие товаров и бесконечное свободное время, чтобы всем этим наслаждаться.

Мир стал по-настоящему хорошим.

Состязаться с машинами? Вздор.

Никаких комплексов неполноценности человек по этому поводу не испытывал. Крэндал ничуть не расстроился. С чего бы?

Роботы и андроиды – не что иное, как хваленые машины, а машина – всего-навсего обычный инструмент. Общеизвестный факт: человек и машина в любом случае эффективнее, чем просто человек.

Человек обработает доску быстрее и лучше с рубанком, чем голыми руками. Почему же его должно волновать, что инструмент работает больше, лучше и быстрее? Или с легкостью превзойдет его в спорте, искусстве и науках?

К чему волноваться? Единственная незаменимая способность человека – потреблять. Все, что ему надлежит делать, – отдыхать и радоваться жизни.

К чему волноваться?.. Только если внезапно не обнаружится, что от голодной смерти тебя отделяют каких-то десять тысяч банкнот.

Волноваться нечего… пока банкирбот не сообщит: «Поступлений не ожидается». Пока нужда не поставит тебя в положение «не потопаешь – не полопаешь».

От отчаяния Крэндал стукнул кулаком по лбу. Почему у него нет дохода? Почему нет вложений, чтобы получать дивиденды? Почему нет ничего, что работало бы на него и приносило банкноты? Нет робота, на худой конец, или андроида?..

Крэндал посмотрел на возвышающееся посреди комнаты подобие гроба – незатейливую прямоугольную мертвенно-белую коробку. Сверху был выгравирован серийный номер: А-МЦ (ТП) –0013.

«А» значит «андроид».

«МЦ» – многоцелевой, а многоцелевой андроид весьма ценный механизм. Такие стоят во много раз больше тех десяти тысяч банкнот, что он заплатил. Его можно сдать внаем и продать… Хотя продать, пожалуй, вряд ли удастся. Цена снижена – скорее всего, что-то не в порядке с правами собственности… или с самим андроидом.

Интересно, что означает «ТП»? Такое сокращение встретилось ему впервые. Крэндал пожал плечами: в каталоге, наверное, указано. Цифры 0013 – номер модели. Похоже, одна из первых. Дефектная, судя по всему.

Крэндал нагнулся над коробкой. Наверняка я заказывал по каталогу? Он быстро глянул в квитанцию. Не похоже, что так. Сверху было пусто, а ниже:

БОЙД КРЭНДАЛ

Манипуляторы Роботов, кв. 11Г

1 Многоцелевой андроид (ТП), в коробке 10000

Серийный номер: А-МЦ (ТП)–0013

09.11.47

И большой красный штемпель: ОПЛАЧЕНО.

09.11.47. Вчерашняя дата. Неправильный номер квартиры. Крэндал жил в 11Д. Неудивительно, что курьербот перепутал. Машины не ошибаются.

Но где же он купил эту вещь? А, ладно. В доставке знают.

Он вновь протянул руку к коробке и вновь замер. Открывать почему-то не хотелось. Коробка напоминала гроб. А вдруг это ящик Пандоры?.. Крэндал встряхнулся. Андроид принадлежит ему. В конце концов, он – единственная надежда на выживание. Он заплатил, и теперь штуковина в коробке каким-то образом обязана зарабатывать ему на жизнь.

Десять тысяч банкнот, однако. За такую сумму не купишь и простого батракандроида.

С инстинктивной уверенностью он нащупал фиксатор. Крышка разделилась посередине на две части и раскрылась. Внутри со сложенными на груди руками, белый как воск и недвижимый, лежал андроид – самый реалистичный из всех, каких Крэндалу доводилось видеть. Андроид был прекрасен: классические, совершенные черты лица, безупречно чистая и гладкая синтетическая кожа везде, где она просматривалась из-под простой белой рубахи и шорт.

Глаза открыты. С искусственной улыбкой на лице андроид буравил Крэндала пластмассовыми зрачками. Затем сел, протянул руки и сказал:

– Папа!

Крэндал отшатнулся.

– Я тебе не отец!

– Нет, отец, – возразил андроид. – Человек – отец андроида.

– Вздор! Ты всего-навсего хваленая машина. У машин нет отцов, только производители.

Андроид тихонько заплакал, в уголках глаз образовались слезы и потекли по восковым щекам.

– Бедный я сиротка-андроид, никому я не нужен.

Крэндал в ужасе вытаращил глаза. Кому пришло в голову встроить в андроид слезные железы?

– Ну-ну, – невольно принялся успокаивать он. – Не плачь. Просто не называй меня папой. Если нужно что-нибудь сказать, зови меня «хозяин».

Андроид вздохнул.

– С.П.Э., хозяин. Все случается к лучшему в этом лучшем из миров.

Он лучезарно улыбнулся и встал в коробке – человекоподобное создание почти такого же роста и телосложения, как Крэндал, только, в отличие от него, со светлыми волосами.

– Хорошие взаимоотношения между андроидом и человеком – важнейшее условие налаженного быта. – Он критически оглядел комнату. – Это вся квартира, вот эта комната?

– Да. – Крэндал покраснел. – Привык к пространству побольше?

– Помилуйте, конечно, нет! Все к лучшему, я уверен. Мы будем ближе друг к другу, андроид и хозяин.

– Ты не для этого!.. – рявкнул Крэндал, потом вдруг замолчал и внимательно посмотрел на машину. – Так для чего же ты?

Глаза андроида широко распахнулись.

– А вы не знаете?

– Знал бы – не спрашивал. Что значит «ТП»?

Андроид нахмурился. Взгляд его будто подернулся пеленой. Иллюзия. Он – всего лишь хваленая машина.

– Не знаю, – наконец выговорил он. – В мозгу андроида нет контуров самокопания. Но это и к лучшему. Ему незнакомы чувство неловкости, неврозы…

Крэндал представил андроида-неврастеника и содрогнулся.

– Сам-то как думаешь, что умеешь делать? – взмолился он.

– Все, – заявил андроид. – Я в себя верю. Прикажите мне что-нибудь.

Крэндал на мгновение задумался.

– Сделай мне выпить, да покрепче. Бокалы найдешь под краном этилоида.

– С.П.Э., хозяин, – с готовностью ответил андроид.

Он выбрался из коробки, неуклюже заковылял вперед, не удержался и рухнул на креслобот. Раздался треск, а это значило, что сломалась ценная, ручной работы шкатулка с понюшкой неогероина.

– Моя шкатулка! – в ярости воскликнул Крэндал.

– Простите, хозяин. Я вам сделаю другую.

– Неси выпивку!

Крэндал в задумчивости опустился в креслобот. Неуклюжий андроид? Бред какой-то.

Позади что-то с грохотом рухнуло на пол и разбилось. Крэндал поморщился.

– Мой прекрасный, ручной работы бокал?

– Простите, хозяин. Выскользнул из рук. Я вам сделаю другой.

– Тащи выпивку!

Андроид подал Крэндалу бокал «Сатир», слегка расплескав содержимое ему на колени. От жидкости шел странный запах. С сердитым видом Крэндал осторожно отхлебнул смесь и едва не поперхнулся, изо рта веером разлетелись брызги.

– Это, по-твоему, выпивка? Что ты туда намешал?

– Половина на половину, сэр. Из первого крана и из второго.

– Но в первом кране этилоид, а во втором пиво! – прогремел Крэндал. – Вылей немедленно!

– Позвольте, я попробую, – сказал андроид, принимая бокал, и одним махом залил себе в рот его содержимое. – М-м-м-м-м! Интересное сочетание.

Крэндал сжал кулаки, чтобы не вцепиться андроиду в горло. Машина явно его переигрывала, даже не прилагая усилий. Нужно взять себя в руки. Показать штуковине, кто в доме хозяин, а заодно выяснить, для чего она предназначена.

Не домработник и не бармен – это точно.

Возможно, самоходный мусоропровод? Вообще-то робот должен успешно выполнять задачи и посложнее.

– Разденься! – приказал он.

– С.П.Э., хозяин.

Андроид стянул с себя рубаху. Через всю безволосую грудь шла татуировка Главной Директивы «С.П.Э.», основательно засевшая в его мозгу тоже. Он снял шорты, и Крэндал открыл от изумления рот: ни разу в жизни он еще не видел андроида, представляющего настолько точную модель мужского тела.

– Повернись, – скомандовал он.

На одной из синтетических, молочного цвета, ягодиц были отпечатаны буквы А-МЦ (ТП). На другой: 0013.

– Одевайся, – пробурчал Крэндал.

Замечательно. В его распоряжении дорогостоящий многоцелевой андроид (ТП), единственная защита от бедности, а он никак не поймет, что же тот умеет.

А ведь он, несомненно, что-то умеет, и делает это превосходно.

Нажав на подлокотник креслобота, Крэндал вызвал каталог на экране телебота.

– Андроиды, – произнес Крэндал.

Страницы быстро перелистнулись.

– Многоцелевые.

Страницы перелистнулись еще.

– Читайте.

Ридербот зачитал список вслух:

– А-МЦ (ТБ) андроид многоцелевой, тип «бизнесмен», семьдесят девять тысяч. А-МЦ (ТТ) андроид многоцелевой, тип «танцор», семьдесят три тысячи…

Модели ТП среди них не было.

Крэндал с раздражением ткнул подлокотник и запросил информацию. Каталог исчез, на его месте появился ответобот: приемник-говоритель и две линзы, совиными глазами уставившиеся на Крэндала.

– Что означает ТП в модели многоцелевого андроида? – без предисловий спросил Крэндал.

– Такой модели в каталоге нет.

– Знаю! – вскричал Крэндал. – Поэтому и спрашиваю.

– Почему вы считаете, что такая модель существует?

– Не ваше дело! Говорите, что от вас требуют, а свои вопросы оставьте при себе.

Крэндал нахмурил брови. Роботы совсем распоясались, лезут не в свое дело.

– Откуда вы узнали об этой модели?

– Неважно! – гаркнул Крэндал. – Просто скажите, что сие значит!

– С.П.Э., сэр, только это секретная информация, – бесстрастно отозвался ответобот. – Не стоит кричать. Мои звукосниматели чувствительнее человеческого уха. Назовите фамилию и адрес. Я проверю, есть ли у вас право…

Со злостью стукнув по подлокотнику, Крэндал отключился. Ну и высокомерный же робот! Отказывается выполнять непосредственный приказ! Секретная информация, надо же! Он собрался было сообщить о случившемся… но ведь тогда достоянием общественности станут и все неприятные обстоятельства: и о провале в памяти, и о том, откуда у него андроид…

Крэндал щелкнул пальцами. Вот именно. Откуда у него андроид? Ну конечно… в доставке знают.

Ответобот оказался точной копией предыдущего. Крэндал надеялся, что этот хотя бы вести себя будет лучше.

– Доставка, – произнес ответобот. – С.П.Э.

– Бойд Крэндал, Манипуляторы Роботов, квартира 11Д. Сегодня один из ваших курьерботов принес посылку с оплатой наложенным платежом. Я потерял адрес отправителя…

– Секунду, сэр. – Ответобот повернул глаза-линзы в сторону.

Линзы, черт бы их побрал! У каталожного ответобота осталась запись, как он расспрашивает его о модели ТП. Если информация и вправду секретная, полицандроиды вскоре окажутся у него перед двероботом…

Он пожал плечами.

Через мгновение ответобот вновь навел линзы на Крэндала.

– Сегодня мы вам ничего не доставляли, сэр.

– Но я получил… – начал Крэндал.

– Значит, это был независимый курьер, – язвительно изрек ответобот. – С.П.Э.

И он отключился первым.

В растерянности Крэндал откинулся на спинку креслобота. По существу, андроид ворвался к нему из ниоткуда, его назначение – такая же покрытая мраком тайна, как и происхождение жизни на земле.

– Ом-ном-ном, – послышалось от андроида. – Ом-ном-ном.

– Что ты сказал? – спросил Крэндал, обернулся и разинул от удивления рот.

Андроид сидел у буфетобота и доедал ломоть, под весом которого у лошади из зоопарка подогнулись бы ноги.

– Я говорю, почему вы не спрашиваете меня, хозяин?

– О чем я тебя не спрашиваю?

– Откуда я.

– Ну и… откуда же ты?

– Из сиротского приюта, конечно.

С довольной улыбкой андроид умял последний слоновий кусок.

Крэндал шагнул за порог своей двери как исторгнутый из утробы младенец: со страхом, досадой и в полной уверенности, что новые ощущения ему не понравятся. Он не выходил из квартиры долгие месяцы, может, и годы. Зачем? Все необходимое у него есть, а чего нет – принесут роботы, стоит только скомандовать.

Он не выходил из квартиры… это точно? Вчера в сиротском приюте он купил не включенный в каталог андроид.

Невероятно. Вчера… ну да, вчера… он смотрел матч между Бобби Джонсом и Беном Хогандроидом. Разве нет?

Крэндал вздрогнул. Выходить совсем не хотелось. На двери соседней квартиры 11Ж красовалась его фамилия.

– Кто там? – вежливо спросил дверобот. – Хозяина нет дома.

– Знаю, болван! Я и есть хозяин.

Дверь отворилась. За ней оказалась комната без мебели, предметов интерьера и вообще без каких-либо намеков на ее прошлое. Квартира точно принадлежала ему – дверобот подтвердил, – но для чего он ее использовал, Крэндал и представить не мог.

Беспомощно пожав плечами, вернулся в холл. Он откажется от этой квартиры. Сэкономит несколько банкнот.

По другую сторону от его двери находилась квартира 11Г. Проходя мимо, он пригнулся, чтобы не попасть в поле зрения дверобота, и прочитал табличку: ЛЮСИ ШЕННОН. Дверь неожиданно отворилась вовнутрь, перед самым носом Крэндала возникла серая юбка, обтягивающая восхитительные женские бедра.

– О, мистер Крэндал! А вы еще и извращенец?

Сконфуженный Крэндал выпрямился. Перед ним стояла рыжеволосая бестия, невероятно женственная в элегантном сером костюме. Такая живая и настоящая, что у него язык прилип к нёбу.

– П-простите м-меня за любопытство, – смущенно пробормотал он.

– Пустяки, мистер Крэндал. Ничего страшного.

Она быстрым шагом прошла к лифту и стала ждать, не обращая на него внимания.

Крэндал сам не понял, как очутился рядом. По спине бежали мурашки, такого страху на него не нагонял даже телебот.

– Собираетесь на улицу?

– Как видите, – просияла улыбкой рыжая.

– Э-э-э… а зачем… В смысле, куда вы?

Зеленые глаза смерили его удивленным взглядом.

– В вечернюю школу.

Прибыл лифтобот, и они вместе вошли в кабину.

– Повернитесь лицом к двери, пожалуйста, – произнес механический голос.

Они повернулись.

– В вечернюю школу? – переспросил Крэндал. – Чему учитесь?

– Профессии.

– Зачем?

Она вновь посмотрела на него, мурашки побежали по спине с удвоенной силой.

– Чтобы работать лучше, чем андроид.

– Вы же не сможете конкурировать с адвокатоботами и психиатрандроидами! – неосторожно возразил Крэндал. – Ни один человек никогда не выучится лучше, чем…

Двери лифта открылись.

– Спасибо, что предупредили, мистер Крэндал, – ледяным тоном отрезала рыжая и с гордым видом удалилась, плавно покачивая бедрами.

Глядя вслед, Крэндал проклинал себя за длинный язык. Однако факты есть факты. Если человек решил ими пренебречь – это его личное дело.

Крэндал подбежал к дверям, они выпустили его наружу, но Люси Шеннон уже пропала из виду.

На оживленной улице суетились транспортоботы, курьерботы, автомобилеботы, даже несколько андроидов куда-то спешили по поручениям хозяев.

Людей не было. Они сидели по домам и наслаждались жизнью, как и полагается добропорядочным дилетантам.

На город опустились сумерки, на неосвещенных улицах царила мгла. Роботов это ничуть не заботило: они сновали взад и вперед, занимаясь своими делами и каким-то чудом не задевая друг друга.

Бесчеловечное зрелище: будто Человек внезапно исчез и власть в созданном его руками городе захватили механизмы.

Крэндал отпрянул и вжался в дверь.

– Транспорт, сэр? – низким, приятным голосом осведомился дверобот.

– Да, пожалуйста, – благодарно выдохнул Крэндал. – Воздушный.

– С.П.Э., сэр.

В ответ на беззвучный вызов с темного неба спустился вертолетбот. Крэндал кое-как взобрался внутрь и откинулся в кресле, облегченно выдохнув.

Поездка заняла почти полчаса. За квартал до места назначения Крэндал запросил посадку.

– Ждите, – приказал он вертолетботу и, пристально вглядываясь в темноту, зашагал вперед.

Сиротский приют размещался в низком, неосвещенном здании в одном из небольших пригородных поселков. Крэндал притаился в кустах, дрожа то ли от ночного холода, то ли от страха, что участвует в чем-то незаконном.

Память не давала покоя: он уже был здесь раньше.

Шли минуты, уверенность росла. Он сидел там же, где и сейчас; всматривался в темное здание; ждал… только чего? Хотел убедиться, что его никто не заметит? Да. Скорее всего… Сиротский приют вне закона.

Андроиды и роботы – основное личное имущество человека. Поэтому их заводские настройки подгоняются так, чтобы они соответствовали характеру своего хозяина и даже дополняли его. Андроид, робот, хозяин – все вместе симбиоз, почти гештальт. «Чужой андроид, – настаивают психоандроиды, – как чужая обувь: он давит».

Но почему за Крэндалом должен кто-то следить? Следят только за преступниками.

«Интересно, а я, часом, не преступник?» – задался вопросом Крэндал.

Конечно, преступник. Купил в приюте андроида. Возможно, совершил что-то еще пострашнее. В памяти зияла дыра, в которой легко мог уместиться добрый десяток преступлений.

Крэндал беспокойно оглянулся: поблизости никого. Он встал и, испытывая неприятное чувство незащищенности, приблизился ко входу с неожиданной для себя прытью.

Возникший в щели глаз пристально его изучил.

– Да? – суровым, низким голосом произнес дверобот.

– Я Бойд Крэндал.

– Знаю. Чего вы хотите?

– Войти. Мне нужно поговорить с вашим хозяином… по делу.

– Подождите. – Глаз смотрел, не моргая. – Хозяин ожидает в кабинете, – через мгновение изрек дверобот.

За дверью огромной глоткой разверзся темный коридор.

Крэндал нерешительно ступил внутрь, вздрогнул от резкого хлопка двери за спиной и почувствовал лишь небольшое облегчение, когда в коридоре замерцал слабый свет. По обеим сторонам вереницей шли двери, все – плотно закрытые.

Крэндал двинулся вперед, думая о том, что лишь крайнее отчаяние могло толкнуть его на такой дикий и рискованный поступок. Это был нырок в неизвестность, где каждый шаг сопряжен со смертельной опасностью: в любой момент опора под ногами может рухнуть.

Безопасности больше нет – с тех пор, как курьербот доставил посылку. И все-таки Крэндал ощущал непонятное возбуждение, странную энергию.

В конце коридора открылась дверь, ведущая в кабинет с зеркальными стенами. Навстречу вышли два десятка Крэндалов. Он поморгал в замешательстве и не сразу заметил пухлого блондина, который сидел за столом в центре комнаты и обливался потом.

– Чего это вы так быстро вернулись? – осведомился он.

– У себя спросите! – не дрогнув, ответил Крэндал и сам удивился собственной дерзости.

Толстяк приподнял бровь.

– Вчера я купил здесь андроида.

Кивнув, толстяк вытер рукавом лоб.

– И что?

– Мне нужно кое-что о нем узнать.

– Так спрашивайте.

– Для чего он предназначен?

Толстяк пожал плечами:

– Откуда мне знать? Я их не делаю, а только продаю. Caveat emptor[40], сами понимаете.

– В вашем случае продавцу тоже неплохо бы проявлять осмотрительность, – спокойно произнес Крэндал, чувствуя непонятно откуда взявшуюся уверенность. Ситуация вдруг показалась ему вполне управляемой. – Как вам удается выходить сухим из воды, нарушая закон?

Человек пристально посмотрел на него.

– Вы уже об этом спрашивали.

– Неужели?

Глазки толстяка сузились.

– Вытянули пустышку, да, Крэндал? Так я и думал.

– Предположим. Тогда я хочу знать, что произошло. Что я купил. Почему вы догадывались, что я вытяну пустышку? – прошипел Крэндал.

Его собеседник с безразличным видом похлопал глазами.

– С какой стати мне рассказывать? – вкрадчиво осведомился он.

– Поймите же вы, тупица: мы с вами повязаны! Я купил андроида, вы мне его продали. Прежде чем оставить эту вещь себе – а я, между прочим, ничего не помню, – я подам на вас жалобу за содержание сиротского приюта.

Слова потрясли толстяка. Он вновь утер со лба пот, хотя от работающего вентиляторбота в комнате было прохладно.

– Ладно, – хриплым голосом выдавил толстяк. – Вы победили. Вот запись.

Он нажал кнопку на подлокотнике креслобота. Свет потускнел.

В одном из зеркал возник еще один Крэндал, его двойник, но с небольшим отличием. Тот Крэндал был уверен в себе, подтянут, хитер как лис и явно чувствовал себя хозяином положения.

Это точно не я, думал Крэндал, глядя в зеркало. Не мог я так сильно измениться.

– Откуда вы узнали, что я приду? – спросил зеркальный Крэндал.

В другом зеркале сидящий за столом потный светловолосый толстяк улыбнулся.

– У меня свои источники. К тому же ваших андроидов конфисковали. Куда вам еще идти? Обработали вас, да?

– Не вашего ума дело. Не пойму, Грир, как вам удается оставаться безнаказанным.

Грир, подумал Крэндал. Вот как зовут толстяка: Грир.

Зеркальный Грир пожал плечами:

– Кто посмеет пожаловаться? В таком случае их тоже арестуют. Полагаю, вам нужен еще один андроид?

Зеркальный Крэндал саркастически рассмеялся.

– Что мне нужно и что я могу себе позволить – разные вещи. Что можете предложить за десять тысяч банкнот?

– Робота, вы имеете в виду?

– Андроида.

– За двадцать тысяч могу предложить батракандроид…

– За десять тысяч.

– Ничего.

– Уверен, что-нибудь точно найдется, – сурово и многозначительно произнес голос в записи. – Поищите, Грир. Следобот спрашивал, откуда у меня андроиды, я вас не выдал. Только, знаете ли… не могу гарантировать, что буду молчать вечно.

Грир громко сглотнул и утер рукой лоб.

– Десять тысяч?.. Есть один многоцелевой, могу отдать за эту сумму.

– Тип?

– ТП. Не спрашивайте, что это значит. Он для меня новый, в каталоге не зарегистрирован.

– Покажите.

Зеркало стало прозрачным. За ним в белом упаковочном ящике, слегка наклоненном вперед, лежал самый прекрасный андроид из всех виденных Крэндалом в жизни. Лежал тихо, как труп со сложенными на груди руками. Синтетическое тело и черты его умиротворенного лица были безупречны.

Глаза зеркального Крэндала ликующе вспыхнули.

– Где вы их берете, Грир?

– Люди умирают. Несчастные случаи, самоубийства – причин много, такое происходит часто. Принадлежавших им роботов и андроидов выставляют на аукцион. Считается, что их покупают на запчасти, и я вполне могу предложить цену выше остальных – при этом я их не разбираю. Все просто.

– Просто – если вы такой же толстокожий, как андроид, и не боитесь загреметь в реформаторий.

– У вас есть право говорить что угодно, – холодно изрек Грир. – Ну так как, берете?

– Конечно. И страховой полис на пятьдесят тысяч с двойным возмещением за случайное разрушение, а премию включите в цену покупки.

– Ни за что! – Обливаясь потом, Грир в ужасе откинулся на спинку кресла. – Так нельзя, Крэндал. Сразу вычислят, что андроид куплен у меня.

– Закрадывается подозрение, – невозмутимо изрек Крэндал, – что если с ним что-то и произойдет – а это очень маловероятно, – то от него ничего не останется. И вычислять вас будет не по чему.

В глазах Грира мелькнуло восхищение.

– Вы очень умны, Крэндал. Только я все равно этого не сделаю. Слишком опасно.

– Давайте же, Грир, – вкрадчиво проговорил Крэндал. – Подделывайте документы, если нужно. Сводите татуировку. Все что угодно. Для вас опасней меня ослушаться.

Со вздохом из Грира вырвалась и способность давать отпор.

– Ладно. Вы победили. Но не думаю, что у вас получится и дальше меня шантажировать. В следующий раз, – он злобно прищурился, – я сделаю ставку на убийство. Как будете оплачивать? Наличными при получении?

На месте подтянутого, хитрого как лис Крэндала появился его вялый, мягкотелый двойник. Крэндал растерянно поморгал, глядя на свое отражение. Впрочем, теперь он стал немного осведомленнее и увереннее в себе. Память частично вернулась.

– Ну что? – принужденно спросил Грир.

Крэндал вытянул вперед руку и многозначительно пощелкал пальцами.

– Полис, Грир.

В очередной раз покрывшись потом, Грир вынул из стола лист бумаги и швырнул на полированную поверхность.

– Вот! – прорычал он. – И убирайтесь отсюда!

Крэндал взял страховку, улыбнулся и вышел.

Он вспомнил, зачем купил андроида.

Дверобот опознал его и широко распахнул дверь. Крэндал вошел в святилище – свою квартиру – и в изумлении остановился. Андроид уютно устроился в креслоботе с винным бокалом «Гроздья гнева» в руке и, вытаращив пластмассовые глаза, смотрел классический поединок между Джеком Демпси и Джо Луисом. На заданном телеботом трехмерном ринге делали отвлекающие маневры и наносили друг другу удары андроиды – точные копии своих прототипов…

– Что – ты – тут – делаешь?! – спросил Крэндал, акцентируя каждое слово.

Андроид испуганно вздрогнул, подскочил из креслобота и вдребезги разбил бокал. Воздух наполнился жгучим ароматом этилоида вперемешку с пивом.

– Мне стало скучно, хозяин.

– Тебе… стало… скучно, – повторил Крэндал, будто не веря своим ушам. – Скучно! – рявкнул он. – Андроиды не скучают!

– А я скучаю, – сказал андроид. – Это я умею.

– Завтра же, – тихим, беспощадным голосом произнес Крэндал, – отправляешься на работу.

– С.П.Э., хозяин. – Андроид с послушным видом стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу. – На какую работу, сэр?

– Разливать сталь из мартеновских печей, качать нефть из глубоководных скважин… Я пока не решил, – прорычал Крэндал, хлопнув по телеботу как раз в тот момент, когда Демпси нанес Луису великолепный короткий удар правой.

– Разве это не опасный труд, хозяин?

– Есть такое мнение.

– Но ведь я выйду из строя, хозяин!

– Тогда, – сказал Крэндал, растягивая губы в коварной улыбке, – я получу страховку. А может, сдать тебя в аренду для промышленного альпинизма? – мечтательно добавил он. – Ты слишком неповоротливый, обязательно упадешь.

Крэндал представил падающего андроида и охнул, внутри все скрутило от боли, словно он сам вертелся в воздухе, стремительно летя к тротуару…

Он покрылся холодным потом. Нет, не сможет. Прежний Крэндал все спланировал, однако осуществить такое ему не по силам. У него есть память, а силы воли нет. Он не подтянут, не уверен в себе, не хитер как лис. Он пухлый, робкий, мягкотелый. Как ягненок. Он не может допустить уничтожения андроида.

Мысль о жестокости по отношению к этому андроиду – к любому андроиду – причиняла страдания.

Андроид вздохнул.

– С.П.Э., хозяин. Поскольку жизнь сплошное разочарование, то смерть – благо. Уверен, все к лучшему. Мы – те, кто вот-вот погибнет… Я проголодался.

– Не неси чепухи! – прикрикнул Крэндал. – Андроиды не чувствуют голода.

– А я чувствую, – слабым голоском промямлил андроид. – Я всего лишь бедный сиротка-андроид, и я…

– Прекрати кривляться, противно. Вот чего я терпеть не могу, так это давящих на жалость андроидов. Иди и съешь чего-нибудь!

С досадой и злобой Крэндал наблюдал, как андроид заказывает у буфетобота еду в таком количестве, которым можно до отвала накормить свинью в зоопарке.

Я схожу с ума, думал он. Стою здесь, а бедная моя голова лишается разума.

Что у меня есть? Денег нет, дохода не предвидится. Ничего, кроме андроида, чьи очевидные таланты заключаются в том, чтобы есть, пить и смотреть телебот. Он – каннибал, пожирающий мою плоть и пьющий мою кровь…

Гора еды сократилась до размера кротовой кучки, андроид вновь принялся изучать меню.

– Хватит! – поспешно произнес Крэндал. – Иди стой в углу, или ложись, или что там делают андроиды, когда не работают…

Работа, в отчаянии думал он. Если бы андроид умел делать хоть что-то, из чего можно извлечь выгоду. Они ведь не люди, в отдыхе не нуждаются.

– Андроиды работают четыре часа в день, – сказал андроид, – а все остальное время подзаряжают блок питания. Для этого в ящике есть подкладки под ноги.

Он утащил свою коробку в угол, воткнул вилку шнура в розетку, сам улегся внутрь и церемонно сложил на груди руки.

– С.П.Э., хозяин. Спокойной ночи.

И сыто рыгнул.

Крэндал зажмурился, перед глазами закрутился электрический счетчик. Он устало сел и коснулся кнопки, трансформирующей креслобот в кровать. Креслобот распрямился под ним, сверху опустилось электрическое одеяло. Кресло медленно, как на пароходе, закачалось и тихо замурлыкало.

Колыбельная всегда моментально его успокаивала, но только не в этот раз. Он попал в неслыханный переплет, из которого просто так не выбраться.

Некогда он владел андроидами, теперь их конфисковали. Некогда он был подтянут и хитер как лис, теперь его обработали. За что – неизвестно.

Между делом куда-то испарились почти все его деньги и бо́льшая часть воспоминаний.

Надо что-нибудь придумать с андроидом. Если бы память полностью восстановилась, проблемы, вероятно, удалось бы решить.

Крэндал поменял настройки – включил качку спального вагона и другую колыбельную, но забылся сном еще очень нескоро.

Наутро он встал злой и невыспавшийся, сердито пнул коробку андроида и рявкнул:

– Вставай! Ищи себе работу – любую! Давай, выметайся отсюда. Может, принесешь хоть пару банкнот в оплату за электричество.

– Куда же мне идти? – спросил андроид.

Крэндал едва сдержался.

– Пожалуй, стоит подойти с научных позиций. ТП. Что это может означать? Тип «продавец»? – Он с любопытством посмотрел на андроида. – Сколько будет два и два?

На этом его сведения о математике исчерпались.

– Два и два чего? – осведомился андроид.

Крэндал тяжело вздохнул.

– Проехали! Смотрим дальше: поэт, пилот, питчер?.. – Он вспомнил о разбитых бокалах. – Точно не питчер. Повар? – Он щелкнул пальцами. – Может, ты повар? Попробуй устроиться в ближайший ресторан.

– С.П.Э., хозяин.

У двери андроид в нерешительности остановился.

– Я есть хочу.

Крэндал подавил неожиданный прилив жалости.

– Вздор! – бросил он. – Ступай работать.

Андроид принял удрученный вид. Уловка, подумал Крэндал, передо мной всего-навсего хваленая машина.

– Я бедный сиротка-андроид. ОЗАЖО этого не одобрит.

– ОЗАЖО? – У Крэндала в голове шевельнулось смутное воспоминание.

– Общество защиты андроидов от жестокого обращения, хозяин.

Некогда аббревиатура «ОЗАЖО» что-то для меня значила, подумал Крэндал. Он ее знал, но совершенно не помнил.

– Ладно, иди поешь.

Андроид умял завтрак, от которого у коровы в зоопарке подкосились бы ноги.

– Что ты со всем этим делаешь? – с нездоровым интересом спросил Крэндал.

Андроид встал из-за стола и направился к двери.

– То же, что и вы, хозяин. – Он вышел в коридор. – До свидания.

Дверь между ними захлопнулась, в квартире стало тихо и спокойно. Крэндал прислушался к мерному жужжанию вентиляторбота и с тоской подумал о том, как хорошо ему жилось, пока не появился андроид с ворохом проблем.

Он заказал скромный завтрак, уныло поковырял в тарелке, отодвинул ее в сторону и вышел в коридор. Слишком многое не давало ему расслабиться.

Пока он ждал лифт, позади хлопнула дверь. Крэндал обернулся… и его надежды сбылись. На площадку вышла Люси Шеннон в костюме нежного персикового цвета и белой блузке, необыкновенно женственная и привлекательная. По спине побежали знакомые мурашки. Впрочем, соседка вела себя так, словно в упор его не замечала.

Это продолжилось и в лифте.

– Мисс… Шеннон, – начал Крэндал и слегка вдохновился, когда она его не поправила. – Я… э-э… хочу извиниться за то, что наговорил вчера.

Она посмотрела на него и будто немного смягчилась.

– Серьезно?

– Серьезно, – с готовностью ответил он. – Простите меня, пожалуйста. Сплошные неприятности в последнее время. Высокомерные роботы, непослушные андроиды, знаете ли. Теперь не делают обычные машины, как в прежние времена. Не поверите, давеча один робот отказался выполнять непосредственное указание.

– Почему же, поверю.

Крэндал впервые посмотрел прямо на нее, посмотрел с удивлением.

– Как это? Ведь роботы созданы для того, чтобы выполнять приказы, разве нет? Послушание – их встроенная функция, требование Главной Директивы!

– Частично. Следует помнить, что качество приказа зависит от того, что за человек его отдает. Какие у него полномочия. Простой гражданин, к примеру, не может давать указаний полицандроиду или приказывать своему андроиду-домработнику совершать что-нибудь противозаконное.

– Да, допустим, – задумчиво произнес Крэндал. – Только…

Закончить мысль у него не получилось.

Зато Люси подарила ему улыбку, и оно того стоило.

– Может, вы как-нибудь заглянете к нам в школу? Мы как раз изучаем такие вещи. Обычные граждане слишком легкомысленно относятся к обществу и зачастую не знают даже самых базовых его законов.

– Вы сейчас туда? – поинтересовался Крэндал.

– Нет. Это ведь вечерняя школа. Я иду на работу.

– У вас есть работа? – не поверил Крэндал. – Составляете конкуренцию андроидам?

Взгляд вновь стал ледяным.

– Как ни удивительно, да, составляю, – сказала Люси, выходя из лифта.

Крэндал хлопнул себя по лбу. Усвоит он когда-нибудь урок или нет?

Он шагал по улице, уклоняясь от спешащих роботов и андроидов, внутри росла тревога. Днем мир казался совершенно иным, совсем не таким, как в телеботе, – примитивным, бессмысленным. Или, может быть, в нем стало труднее отыскать смысл. Крэндал шел один среди снующих там и сям машин, в нем зародилось смутное чувство, что он здесь лишний. Чувство вскоре прошло, но все же он был рад очутиться в стенах библиотеки, в относительной тишине и умиротворенности, хотя здесь он тоже оказался единственным человеком.

В библиотеку он не ходил уже… по правде говоря, Крэндал не мог вспомнить, ходил ли он туда вообще когда-нибудь. Он нерешительно потоптался в большом фойе, пока к нему не приблизился библиоандроид.

– Чем мы можем быть полезны? – спросил он благозвучным, книжным голосом.

– Мы? – повторил за ним Крэндал, недоуменно оглядываясь.

– Это общепринятое выражение. Чем я могу быть полезен?

– Хочу полистать свежие газеты, – несмело произнес Крэндал.

– Юмористические странички?

– Нет-нет. Новостные разделы.

– Читать не умеете, да?

– Почему же, умею! – возмутился Крэндал.

– В смысле, кроме своей фамилии, – терпеливо уточнил библиоандроид, – и нескольких общеупотребительных слов.

– Нет, не умею.

– Тогда вам нужно арендовать ридербот. Секция периодики за этой дверью направо.

Крэндал позволил проводить себя до кабины, затем самостоятельно опустил в щель монетку и вошел внутрь. Обращаться с механизмами он умел.

– Мне нужны все недавние упоминания о Бойде Крэндале, – уверенным голосом сказал он ридерботу и стал ждать, разглядывая голые стены кабины. От нечего делать он раздумывал, как хорошо уметь читать, когда-нибудь это могло пригодиться. Впрочем, овчинка выделки не стоит.

– Заметка, – изрек ридербот скучным, газетным голосом. – «Джорнал-Американдроид» от первого ноября сорок седьмого года. «В полицию поступило сообщение из ОЗАЖО о том, что Бойд Крэндал, молодой преуспевающий дилетант, организовал потогонную фабрику…»

Андроид ждал его в квартире. В ленивой позе он развалился в креслоботе с бокалом «Бокаччо» в синтетической руке и смотрел легендарные скачки с участием Мановара, Сайтейшн и Нэйтив-Дансербота.

Крэндал со злостью выключил телебот и заорал:

– Что ты тут делаешь?!

– Приготовление еды – не моя специальность, хозяин, – сказал андроид, почесывая пятку.

Бокал выскользнул у него из руки и разбился, по полу растеклась ароматная жидкость. Глядя на багровеющее от злости лицо Крэндала, андроид растерянно пробормотал:

– Уверен, все к л-лучшему. Это слишком дорого обходится.

– Слишком дорого обходится?! – возопил Крэндал. – Как такое может быть?

– Они выставили счет за все, что я съел.

– После завтрака ты ел еще?!

– Все шло не так уж и плохо… пока посуда не разбилась.

– Счет к оплате, – раздался от стола голос банкирбота. – Еда и бой посуды андроидом МЦ (ТП), серийный номер 0013, владелец: Бойд Крэндал. Четыреста двадцать семь банкнот…

– Четыреста двадцать семь!.. – в бешенстве повторил Крэндал. – Что с тобой такое? Ты меня разоряешь! Что, кроме этого, ты можешь? Чего ты добиваешься?

– Я всего-навсего машина, хозяин, – захныкал андроид. – Я лишь подчиняюсь Главной Директиве. Сами знаете: С.П.Э.

– Нет, ты мне скажи, что это значит?

Андроид принял озадаченный вид.

– Не знаю. Я думал, вы в курсе.

– Я в курсе, что такое «П», – злобно прошипел Крэндал. – Послушание. Машина обязана делать то, что ей велено!

– Я стараюсь, хозяин.

– Ты стараешься!

Крэндал в бешенстве обвел глазами комнату, ему жутко захотелось поколотить андроида. Возможно, какой-нибудь необъяснимый импульс его и остановил бы, но собирался он сделать именно это.

– От битья толку нет, хозяин. Я ничего не почувствую. Машине все равно. Так всегда с нами, с машинами. Уверен, это к лучшему – иначе мы были бы такими же бесполезными, как люди…

– Выметайся! – крикнул Крэндал, схватился руками за голову и с силой сжал. – Спокойно, спокойно, – простонал он. – Будем рассуждать логически. Может, ты плотник? Нет, робот с этим справится лучше. Поводырь? Портной? Точно! Моделью может работать любой болван. Ступай, ищи работу в магазине мужской одежды. – И c принужденной невозмутимостью добавил: – Прошу тебя, постарайся ничего не съесть и не сломать! Чудес не прошу, сделай только это маленькое одолжение.

– С.П.Э., хозяин, – ответил андроид.

Дверь за ним закрылась, и Крэндал обессиленно рухнул в креслобот. Мир обезумел, как клоп в зоопарке. А самый безумный в нем он, Бойд Крэндал.

Заметка в газете воскресила в памяти еще один фрагмент. Теперь он знал, для чего использовал соседнюю квартиру. В прежние счастливые времена он владел десятью андроидами. Сдавал их в аренду на четыре часа в день, и прелестные банкноты текли к нему рекой. Еще девятнадцать часов в день он эксплуатировал андроидов в квартире за стенкой.

Если закрыть глаза, легко представляется чудесная картина: мелькают искусные пальцы, изготавливая роскошные бокалы и шкатулки для понюшек, последнее прибежище качества, вычурный продукт труда…

Все пропало. Комната пуста, а остаток счета в банке стремится к абсолютному нулю. Все потому, что ОЗАЖО донесло о его потогонке в полицию.

Теперь, даже будь у него андроиды, он не сможет вновь этим заниматься.

От одной только мысли об изможденных работой андроидах внутри все переворачивалось. Что с ним стало? Как там сказал Грир? «Обработали вас, да?»

Крэндал собрался с духом и еще раз заставил себя выйти в мир. При дневном свете приют выглядел незащищенным, уродливым и маленьким, дверь была крепко заперта. Крэндал постучал и прислушался.

– Молотить бесполезно, – сердито произнес дверобот. – Я подчиняюсь только командам, а дома никого нет. Более того, я даже не знаю, вернется ли вообще кто-нибудь. Мне никогда ничего не рассказывают.

Крэндал махнул рукой и отправился в дом правосудия.

– Меня зовут Бойд Крэндал, – представился он регистраторботу. – Чуть больше недели назад на меня подали жалобу. Хочу ознакомиться с решением по делу.

– С.П.Э., сэр, – отозвался регистраторбот. – Первая кабина налево.

Крэндал уселся в кабине и посмотрел на свое отражение в стереоскопических линзах судьи-прокурорбота. Наклонился ближе и заглянул в собственные глаза. В них отражались линзы и приемник-говоритель судьи. «Да ладно, – с удивлением подумал Крэндал, – это же ответобот!»

В памяти внезапно всплыл абсурдный стишок:

– Я есмь Суд,

И я – Дознание, —

Ей ответил Цап-Царап[41].

Ответобот, верно. Но его память содержала всю совокупность права, статутного и общего, и всю мешанину решений и прецедентов, на основании которых вырабатывается единое мнение. Каков бы ни был вердикт, апеллировать бесполезно. Судебная система действовала быстро, эффективно, непредвзято и согласованно. Решение этого ответобота представляло собой решение общества.

– У вас есть адвокатобот? – осведомился судья.

Крэндал передернул плечами.

– Какой в них смысл? Только заседание затягивать. Нет, свои интересы я буду представлять сам. Тогда, по крайней мере, обойдемся без монологов.

– Вас обвиняют в организации потогонной фабрики. Каково ваше заявление?

– Не виновен по определению, – твердо сказал Крэндал. – Андроид – не что иное, как хваленая машина. У нее нет чувств. Ей все равно. Слова «тяжкий труд» и «бессердечность» применительно к андроидам лишены смысла.

– Это термины, оправданные экономической необходимостью, – произнес судья сухим, бесстрастным тоном юриста. – Мораль и этика – всего лишь аспекты общего права. Они помогают определить, что обществу можно допустить, чтобы остаться неизменным.

– Какая обществу разница, сколько я эксплуатирую андроидов?

– Помните категорический императив Канта: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Если бы все стали эксплуатировать своих андроидов сверх меры, общество уже захлебнулось бы продуктами собственного производства. Установленный рабочий режим обязан соблюдать каждый, иначе общество просто не сможет существовать. Эксплуатируя андроидов сверхурочно, вы обогатились, приобрели еще андроидов, стали так же эксплуатировать и их, чтобы нажить еще больше денег… Это процесс накопления, в конце которого вы неизбежно завладели бы всеми андроидами на Земле.

– Вздор! – фыркнул Крэндал.

– Кроме того, установлено, что вы намеренно обходили естественные ограничения, присущие организмам андроидов. Это угроза обществу, преступление в чистом виде.

– Ну и что вы будете делать? – с вызовом спросил Крэндал.

– Вы признаны виновным по всем пунктам, – с безжалостностью машины изрек судья-прокурорбот. – Ваши андроиды конфискованы, а вы приговорены к обработке в реформатории, чтобы не допустить повторения такого злодеяния в дальнейшем.

Запись выключилась, и Крэндал еще долго сидел в кабине. Реформаторий… От этого слова в желудке неприятно похолодело.

Дома он застал андроида удобно устроившимся в креслоботе. Поскольку все бокалы к тому времени уже были расколочены, руки его лежали на коленях. Андроид смотрел круговой турнир между Тилденом, Перри, Баджем и Крамером.

– О нет! – едва слышно протянул Крэндал.

– Оказалось, для портновского бизнеса я тоже не гожусь, хозяин, – не дрогнув, заявил андроид. – Но я уверен, все к лучшему.

– Рассказывай все как есть, – потребовал Крэндал, приготовившись к худшему.

– Я слишком быстро изнашиваю одежду.

– Счет к оплате, – подал голос банкирбот. – Пять костюмов, шесть пар туфель, одиннадцать пар носков изношены, порваны и иным образом приведены в негодность андроидом МЦ (ТП), серийный номер 0013, владелец Бойд Крэндал, итого семьсот восемьдесят три банкноты…

– Как, – спросил Крэндал, стараясь не растерять остатки спокойствия, – ты умудрился сносить пять костюмов, шесть пар туфель и одиннадцать пар носков за каких-то два часа?

– Похоже, – ответил андроид, – это и есть то, к чему у меня способности.

Дрожащей рукой Крэндал закрыл лицо.

– Конец, – слабым голосом проговорил он. – Больше я не выдержу. Пора от тебя избавляться.

– Я бедный…

– Сиротка-андроид. Знаю. Не имеет значения. Одному из нас придется уйти, и это буду не я.

– Что вы собираетесь сделать?

– Продам тебя.

– А кто меня купит? – с задумчивым видом полюбопытствовал андроид.

– Тогда подарю…

– Кто примет такой подарок?

– Отправлю куда-нибудь! – крикнул Крэндал. – Прикажу уйти и больше не возвращаться.

– Вы все равно будете отвечать за мои действия и оплачивать мои счета.

– Разобью на мелкие кусочки, – злобно прошипел Крэндал, – и спущу в мусоропровод.

От беспомощности он стукнул себя кулаком по лбу. Дьявол сидел у него на спине, дьявол в обличье андроида МЦ (ТП), и никак от него не избавиться… Чертов Грир! Это он взвалил на меня эту хреновину, и ведь прекрасно знал, что делает! Иначе с чего бы ему исчезнуть?

– Сиди здесь! – рявкнул он и в бешенстве бросился к двери. – Никуда не ходи! Ничего не делай! Ничего не…

– Я хочу есть, хозяин, – перебил его андроид.

– Так поешь! – взревел Крэндал. – Но больше никуда ни ногой!

Он выскочил в коридор так, словно вырвался из ада. Но это ощущение быстро прошло. На улице его ждал другой ад: шумный, суетливый, жестокий. Он бежал сквозь него, сворачивая в переулки и уклоняясь от столкновений, в попытке избавиться от неустанно преследующей его и все усиливающейся безысходности.

Остановившись перевести дыхание, он обнаружил перед собой Башню Ремингтон-Рандроид, на фасаде которой гордо красовались огромные буквы «С.П.Э.». Крэндал запрокинул голову и посмотрел вверх: сто пятьдесят этажей уходили в самое небо.

В оживленном фойе множество андроидов спешили куда-то по своим бесконечным делам. Крэндалу удалось пройти незамеченным и проскользнуть в лифтобот.

– На самый верх! – приказал он.

На плоской крыше небоскреба неистовый, студеный ветер рвал ледяными пальцами его волосы и одежду. Крэндал плотнее запахнул пиджак и подошел к установленному на уровне плеч парапету. Улицы с бестолковым потоком машин текли словно реки между каньонами из камня и металла. Город, равнодушный и жестокий, простирался, насколько хватало взгляда. И ни единой живой души… только он один здесь, на самой высоте.

Крэндал перегнулся через ограждение и посмотрел вниз. Какой смысл продолжать? Его дом больше не нерушимая крепость, а камера пыток, из которой он сбежал. Не осталось ни денег, ни надежд, что они когда-нибудь у него появятся. Впереди сплошная безысходность, лишения и…

Он подтянулся повыше и перегнулся еще сильнее.

Парапетбот схватил его за руку и изрек суровым, наставительным голосом:

– Самоубийство запрещено законом.

– Отпустите меня! – возмутился Крэндал.

– Будьте добры, ведите себя спокойно и дождитесь полицандроидов.

– Я сказал, отпустите меня! – повторил Крэндал.

– Прошу прощения, сэр, но я не могу подчиниться команде. Будьте добры, ведите себя спокойно…

Крэндал вывернулся, оставив пиджак в металлических и рубероидных пальцах парапетбота, и поспешил к лифтоботу.

– Вниз! – крикнул он.

– Сработала сигнализация, – механическим голосом отчеканил лифтобот. – До прибытия полицандроидов я не могу покинуть этот этаж.

Крэндал выскочил из кабины и обвел лихорадочным взглядом крышу. Весь мир против него.

Он заметил дверь и бросился к ней. Дверь поддалась не сразу, со скрипом. Крэндал рванул вниз по пыльным ступеням, перемахивая по три разом, бежал и оборачивался, бежал и оборачивался, пока не иссякли силы.

Часто и тяжело дыша, Крэндал обреченно смотрел на дверь с потускневшими цифрами: 137. Преодолено всего тринадцать этажей. До земли никогда не добраться. Внутри разрасталась холодная злоба.

Когда злоба достигла достаточных размеров, он толкнул дверь и очутился в коридоре, по обе стороны которого тянулись ряды крошечных офисных кабинок без дверей. В каждой – андроид, стол, стул, ответобот, и ничего больше. По коридору с умным и важным видом энергично двигались андроиды в строгих костюмах.

Тип «управленец», подумал Крэндал. Он шел среди них, и его, казалось, не замечали. Все кабинки были заняты.

В конце коридора находилось большое помещение высотой в два этажа. В центре его за столами сидело множество андроидов. Каждая из стен представляла собой постоянно меняющуюся диаграмму из ломаных линий сотен цветов и оттенков, то вздымающихся вверх, то падающих, создающих прекрасную радужную картину.

Крэндал в оцепенении стоял в дверном проеме, гадая, что здесь происходит. Сдуру он остановил проходящего мимо андроида.

– Что это? – спросил он, ощущая неизвестно откуда взявшийся благоговейный трепет.

– Пройдите сюда, – пригласил андроид бодрым, убедительным голосом. – Эта стена отображает производство. Видите, какие на ней ровные и плавные линии? Значит, производство эффективное. Три остальные стены представляют потребление, каждая линия соответствует определенному продукту. Видите, как они скачут, подпрыгивают и меняются? А теперь, сэр, пройдемте со мной, я проверю ваш статус…

– Уберите руки! – с презрением отрезал Крэндал.

– Прекрасно, сэр. Мне пора за работу.

Андроид удалился, а Крэндала пробил холодный пот. Новости сюда пока не дошли. У него есть несколько минут. Он вышел в коридор и отыскал пустую офисную кабинку.

– Как расшифровывается модель андроида МЦ (ТП)? – спросил он твердым, начальственным тоном.

– МЦ (ТП), – повторил за ним ответобот. – Многоцелевой андроид, тип «потребитель». Экспериментальная модель на пятом, последнем году испытаний. Без прейскурантной цены.

– Потребитель! – воскликнул Крэндал. – Для чего он нужен?

– Для того чтобы потреблять, разумеется.

Голос прозвучал не из ответобота. В дверях стоял полицандроид в синей форме и мило улыбался.

– Что ж, Бойд Крэндал, – сказал судья-прокурорбот, – вот вы и вернулись.

– Без вас знаю, – огрызнулся Крэндал.

– На этот раз обвинения еще серьезнее: вы пытались совершить самоубийство, выдавали себя за андроида, получили сведения конфиденциального характера. – Создавалось впечатление, что судья укоризненно качает головой. – Признаете ли вы себя виновным?

– Признаю.

– Осознаете последствия? Вы отдаетесь на милость суда.

– Не смешите меня. Делайте, что требуется.

– Очень хорошо. Вы – рецидивист. Вы приговариваетесь к обработке в реформатории с тем, чтобы не допустить такого преступления в дальнейшем. Предупреждаю: в следующий раз, когда вы появитесь передо мной, вы будете трижды ничтожеством, подлежащим полной реформации характера.

– Постойте-ка, – всполошился Крэндал. – Вы разве не собираетесь конфисковывать моих андроидов?

– У вас есть андроиды?

– Один есть.

– Модель?

– МЦ (ТП), – с отвращением выдавил Крэндал.

– Эта модель не подлежит конфискации. Следующее дело!

Полицандроид взял Крэндала за руку и провел по длинному серому коридору к двери с вывеской «РЕФОРМАТОРИЙ». Крэндал что-то ошалело бубнил себе под нос.

Они вошли, за спиной раздался жесткий, решительный щелчок – дверь заперлась. Крэндал слегка взбодрился. Он вновь тут. В памяти что-то всколыхнулось. Неужели он обретет прошлое, чтобы еще раз его потерять?

– Входите. – Полицейский открыл еще одну дверь.

За ней была маленькая комната с кушеткой, стулом и гипнагогическим оборудованием. Память возвращалась потоком. Крэндал узнал вращающиеся перед глазами лампы, меняющиеся цвета, вспомнил бормочущий голос…

– Дождитесь психиатрандроида здесь, – велел полицандроид и удалился.

Дверь щелкнула.

Крэндал посмотрел на нее. С этой стороны ручка отсутствовала. Куда он мог уйти?

Он сел на кушетку и устало потер ноющий от боли лоб. Неужели с того времени, как курьербот принес ему коробку с несчастьями, прошло всего двадцать четыре часа?

Дверь открылась. Крэндал изумленно вытаращил глаза. Перед ним стояла Люси Шеннон, невероятно женственная в белой медицинской форме.

– Вы! – в ужасе воскликнул Крэндал. – Психиатрандроид!

Люси с улыбкой покачала головой.

– Просто психиатр.

– Не верю! Снимите одежду!

Люси улыбнулась еще шире.

– Не слишком ли вы торопитесь? Да здесь и не место. К тому же, если бы я и согласилась – а гарантировать такое я, разумеется, не могу, – вам пришлось бы попросить меня об этом полюбезнее.

Крэндал буравил ее свирепым взглядом.

– Кто же вы на самом деле?

– Я же сказала: психиатр и женщина. Составляю конкуренцию роботам и андроидам.

– Как?

– У меня перед ними есть одно преимущество. Одна способность, которой нет у них.

– Какая?

Люси смотрела на него рассудительным взглядом.

– Отвечу вам в том же духе, как однажды сказали мне вы: роботы логичны; люди безумны. Роботы могут делать только то, что в них встроено, не более. Способности человеческого существа никто не ограничивал. Роботы не приемлют невозможное; люди – мечтатели. Роботы могут к двум прибавить два и получить четыре; нужен человек, чтобы к двум прибавить два, получить пять, и это оказалось бы правильным ответом, несмотря ни на какую логику…

– Я вас раньше знал, – озадаченно произнес Крэндал.

Люси пристально на него посмотрела.

– Да.

– Это невозможно вернуть! – вскричал Крэндал. – Невозможно вернуть!

– Надеюсь, что так, – сказала Люси. – Вы были не очень хорошим человеком. Ценным, но не очень хорошим. Мне вы больше нравитесь таким, как сейчас.

– Тогда что вы собираетесь сделать?

– Хочу сохранить вашу свежую память, чтобы ее не стерли во второй раз.

– Зачем?

– Затем, что вы нам нужны. Нам нужен каждый, кто способен выбраться из уютного жилища и сделать что-то для себя, но вы – особенно, потому что вы гораздо лучше любого из нас справитесь с задачей вывести пять из дважды два. Как, по-вашему, у вас получилось заставить десять андроидов работать двадцать три часа в сутки? Вы перемонтировали схему и создали аккумулятор в пять раз мощнее прежнего.

– Правда?

– Правда. Вы все забыли, но скоро вспомните. Сейчас аккумулятор в распоряжении высших командроидов, и мы должны его вернуть. В прошлый раз я добралась до вас слишком поздно, успела лишь отложить постгипнотическое внушение. На этот раз вы сможете оказать полное сопротивление.

– Ничего не понимаю, – взвыл Крэндал. – О чем вообще речь?

Люси с нетерпением посмотрела на дверь.

– Чем больше работы делали механизмы, тем меньше оставалось людей, отдающих команды и способных подчинить их себе. Теперь у руля одни андроиды, а они чересчур строго придерживаются логики.

– И что с этим можно сделать?

– Вернуть себе полномочия, занять руководящие посты, вновь отдавать приказы.

– А я-то чем могу помочь? – беспомощно спросил Крэндал.

Люси окинула его внимательным взглядом зеленых глаз.

– Ходить в вечернюю школу, как мы. Там вы быстро научитесь читать и писать, получите всю необходимую техническую информацию. У нас есть фантастические обучающие устройства. А днем будете работать.

– Над чем?

Люси с недовольным видом пожала плечами:

– Да над всем, на что способен ваш особенный мозг. Может, изобретете что-нибудь для Ай-би-эм или «Ремингтон Рэнд». Но вы точно добьетесь успеха.

Люси вновь посмотрела на дверь. Теперь она открылась, Крэндал бросил туда испуганный взгляд.

– В общем, так, – сказал пухлый блондин, отирая со лба пот, – у вас полчаса. Мне не нравится…

– Грир! – заорал Крэндал. – Вы подсунули мне андроида-потребителя! Вы все специально подстроили! – Он повернулся к Люси: – А вы задержали мою обработку, чтобы я успел купить эту хреновину, пока не накрыла амнезия.

– Не совсем так, – возразила Люси. – Мы лишь предоставили вам возможность. Вы сами приобрели его в своих жульнических целях. Впрочем, если бы этого не случилось, пришлось бы разрабатывать другой план. Нам нужно было выманить вас из уютного гнездышка.

– Вы должны забрать его обратно! – решительно заявил Крэндал.

Грир с жаром затряс головой.

– Нет. У меня своих три штуки.

Крэндал посмотрел умоляющим взглядом на Люси.

– Неужели ничего нельзя сделать? Нельзя вернуть меня в прежнее состояние, чтобы я разбил его вдребезги?

Люси печально покачала головой.

– Если бы такое было возможно, я бы в первую очередь вернула в прежнее состояние себя. Как по-вашему, почему я выхожу из дому и работаю?

– Вы тоже? – чуть слышно произнес Крэндал.

– Нам придется учиться с ними жить.

– Но зачем андроид-потребитель? – простонал Крэндал.

Грир развел руками, будто ответ был очевиден.

– Чтобы потреблять. – В его глазах мелькнула злость. – У меня их целых три, они жрут меня поедом. Зачем я их купил? Мог бы догадаться, ведь их хозяева покончили жизнь самоубийством! Это Главная Директива. – Грир вытер лоб. – Двадцать шесть минут.

– В каком смысле? – рявкнул Крэндал.

– С.П.Э. Служба. Послушание. Эффективность. Руководящие принципы каждого робота, каждого андроида. Они в них встроены. И должны соблюдаться. Только одна маленькая загвоздка: принципы уравновешены. Все важны в равной степени. По мнению высших командроидов, как потребители, мы не эффективны. Графики скачут то вверх, то вниз, это выбивает из колеи всю экономику. А модели ТП – они эффективные.

– Они заменят людей, – ужаснулся Крэндал. – Они конкурируют с нами в качестве потребителей.

– А вы не можете сравниться с роботами и андроидами. Вы сами мне об этом говорили, – напомнила Люси. – Поэтому нужно исхитриться и снова взять все под свой контроль. Ложитесь. Я должна сделать вам постгипнотические внушения, а времени у нас мало.

Крэндал лег на спину, перед глазами завращалась лампочка.

– Люси, – простонал он, вслепую протягивая к ней руку.

Ее ладонь была прохладной и твердой.

– Тихо, тихо, – сказала она мягким, женственным голосом. – У нас еще будет достаточно времени на все остальное.

Он уставился на лампочку. Все остальное? Что она имеет в виду?

Перед самым погружением Крэндал вспомнил, что рано или поздно придется идти домой. Дом – там, где андроид. Сидит и ждет его сложа руки.

Пустослов

Джордж Вашингтон был отцом своей страны.

Я не Джордж Вашингтон. Меня зовут Эндрю Джонс. Из-за меня в мире больше никогда не будет Джонсов. И вообще никого не будет.

Миру пришел конец.

Не из-за пожара или ледников, не из-за взрыва или затопления, не по причине катастрофы в Солнечной системе, губительного для человечества обращения с атомной энергией или других чудовищных событий, которыми любили нас пугать авторы воскресных приложений. А из-за разоблачения тайного заговора.

Сделал это я. Оправдание мое такое же, как у любого ученого: я искал истину. Для чего ее использовали – не моя забота.

Тем не менее тот факт, что эта истина неизбежно приведет к уничтожению населения Земли, меня волнует – как и любого человека, – и чувство вины во мне неистребимо.

Пожалуй, сейчас я пишу в надежде хоть как-то искупить вину. Знаю точно, никто и никогда этого не прочтет.

Льняной фитиль плавает в блюдце с растопленным жиром. По стенам подвала пляшут причудливые тени. Иногда кажется, что так меня преследуют души детей, всех тех малышей, которым не суждено родиться на белый свет.

Видавшее виды перо, скрипя, выводит старыми чернилами строчку на желтеющей бумаге. Я вскакиваю при мысли, что они меня нашли, явились сюда за мной…

Вовсе не это я хотел написать, пока жду Линдси. Интересно, где он застрял?..

Начну снова.

Меня зовут Эндрю Джонс, и сегодня – по моим подсчетам – 3 октября 1975 года. Наступают холода, и скоро нам придется искать другое укрытие. Мои суставы стареют; на них плохо действует сырость. Я тоскую по теплому климату Калифорнии и Флориды, но там до сих пор многолюдно и опасно.

Кто-нибудь меня обязательно узнает.

Думаю, на эту зиму мы снова поселимся в здании электростанции. Туда завозят достаточно топлива, нам не придется рыскать в поисках угля.

Начало катаклизма пришлось на 1954 год, если точнее – на 13 июня. В тот день родился мой второй сын, мы назвали его Кевином.

Просто удивительно, что отец двоих детей винит себя в истреблении человечества. Но я действительно отец двоих детей, так уж вышло.

Наблюдение за беременными и уход за новорожденными в то время вызывали в обществе неподдельный интерес. Ежемесячно выпускалось неимоверное количество женских журналов, число книг об уходе за детьми росло с каждым годом. Педиатры и мамаши щедро раздавали наставления родителям, мы с бешеным аппетитом поглощали без разбору все их советы: логичные, абсурдные, разумные, бессмысленные, глупые, противоречивые…

Нас держали в постоянном напряжении, наши нервы были натянуты, как струны скрипки Страдивари, мы до смерти боялись сделать что-нибудь неправильно или упустить что-то, тем самым вызвав губительные последствия. Педиатры и мамаши, всегда одни и те же авторы. Ни разу нигде не появлялось статей на тему заботы о матери и ребенке, написанных отцом, – их сочиняли только те, у кого, на мой взгляд, имелся корыстный интерес.

Согласен, я долго медлил, как и любой отец.

Книги и статьи были бы неинтересными, если бы содержали правильную информацию. Мало-помалу я понял, что в них неуловимым образом вплетены заведомо ложные сведения.

Я убедился в этом, отловив такие сведения, распределив их по категориям и насчитав пять разных видов.

Некая мать написала: «На заботу об одном ребенке уходит целиком и полностью все ваше время – двое детей просто не смогут отнять у вас его больше».

Ложный вывод здесь очевиден. Как ни крути, кроме заботы о детях, есть и другая работа по дому. Если мать не способна ее выполнить, что тогда?

Ответ: эту работу выполняет кто-то другой.

Кто? Несмотря на относительный достаток и благополучие тех лет, большинство все же не могло себе позволить нанимать нянь, поваров, прачек и уборщиц. Времена, когда на несколько месяцев помогать по хозяйству приезжала бедная родственница, на тот момент уже давно прошли, да и найти для нее место в наших крошечных, рационально устроенных домах было проблематично.

Так кто же выполнял работу?

Отец, вот кто!

Я внимательнее присмотрелся к огромной пропасти между мыслительными процессами мужчин и женщин. Изучил высказывание еще раз. В нем не было искажения – если согласиться на скрытое допущение и не слукавить в выводе. Все вполне обоснованно.

Скрытое допущение заключалось в том, что всю работу по хозяйству выполняют женщины. Но это не соответствовало действительности уже на протяжении жизни целого поколения. Мужа и отца давно призвали к уборке и выполнению прочих домашних обязанностей, причиной для освобождения от которых для него могла стать только смерть или полная потеря трудоспособности.

Доказать последнюю гораздо труднее.

Вывод следовал убийственный: при рассмотрении вопроса о возможности рождения второго ребенка время и труд отца не ставят ни в грош. Вспомнился бородатый анекдот про одного фермера, у которого свиньи питались кукурузой прямо со стеблей. «Но ведь так свиньи медленнее нагуливают жир!» – воскликнул специалист по рационализации. «Какая разница! – ответил фермер. – Куда свинье спешить?»

Куда, на женский взгляд, спешить отцу?

А еще ни в одной книге по уходу за младенцами не упоминалось о том, что большинство женщин во время второй беременности чувствуют себя в десять раз хуже[42]. Жизнь становится для них невыносимой. Как следствие, они делают абсолютно невыносимым существование своих мужей.

Об этом не написано ни в одной книге и ни в одной статье. Я доказал сей факт, проведя по собственной инициативе соцопрос. Каждая опрошенная мать призналась: во время второй беременности она чувствовала себя ужасно. И удивлялась, что ни я, ни моя жена об этом не догадываемся.

Результат опроса не стал для меня сюрпризом. Никто никогда не говорил о таких вещах, вот мы и не знали. По-моему, именно в тот момент я впервые задался вопросом: неужели существует тайный сговор ни при каких условиях не выдавать подобную информацию?

Неважно, что об этом не знали женщины. У них избирательная память (доказательством тому служит столь долгий срок существования человечества). Если они испытывали желание родить (а в какой-то момент оно возникает у большей их части), то недостатки беременности разом смягчались и теряли свою остроту. Что, впрочем, не мешало дамам жаловаться своим мужьям на плохое самочувствие.

Если тайный сговор существовал, он был направлен против отцов – их намеревались привести к логическому заключению, что условия, как правило, улучшаются и что опыт – прекрасный учитель.

Чистый обман! С женщинами всегда становится только хуже. Они с самого рождения вооружены всеми знаниями, которые им когда-либо потребуются.

Младенцев можно разделить на два типа: «большинство» и «отдельные случаи». Вдумайтесь, к примеру, в следующее высказывание: «Большинство детей в первые месяцы жизни между кормлениями спит; в отдельных случаях новорожденные не укладываются в эту схему и после еды требуют общения». Впервые прочитав его, я решил, что термины «большинство» и «отдельные случаи» относятся к статистике. Роковая ошибка. Если у этого утверждения и есть статистическое обоснование, я его не нашел. (Даже если бы и нашел, вряд ли оно меня убедило.)

По моему опыту, девять шансов из десяти – сколько ни старайся – ребенок у тебя будет из разряда «отдельных случаев».

Как у нас. У нас их было целых двое.

К четвертому типу искажения истины относилось ложное обобщение. На каждом шагу нам твердили: «Сытый ребенок – сонный ребенок».

Это новая формулировка предыдущего высказывания.

Взяв карандаш и бумагу, я все высчитал. Новорожденный малыш управляется с бутылочкой за полчаса. Если он ест пять раз в день, то на сон у него уходит 21 с половиной час из 24.

Чуть дальше по тексту я прочитал следующее: «Если ребенок просыпается рано, значит, он недоедает».

Я составил расписание:

Ребенок просыпается (потому что голоден).

Ребенок кушает (сколько может съесть).

Ребенок становится сонным (в процессе кормления).

Ребенок засыпает (потому что сонный).

Ребенок спит до следующего кормления (потому что сыт).

В жизни не видел таких младенцев. Разве это ребенок? Голубая мечта педиатра. Именно такими педиатры видят идеальных детей.

Я взглянул на проблему под другими углом. Если между кормлениями дитя постоянно спит, то когда же оно купается, пьет апельсиновый сок, принимает витамины, ест каши и делает все остальное, что ему прописал врач?

Попались в собственную ловушку!

Пятый тип искажения правды – недостижимый идеал. Я проверил его на наличие логики: «Перед кормлением ни в коем случае не позволяйте младенцу кричать»[43].

Пробовали когда-нибудь врачи сами не давать голодному ребенку кричать?

Голодные дети кричат. Это естественно. Некоторые из них – как, например, в моем случае – заливаются плачем. Даже дети из голубой мечты педиатров просыпаются голодными.

Чтобы подогреть бутылочку, нужно время. Хотя бы пять минут, а иногда и десять. И все это время ребенок кричит, невзирая ни на какие ухищрения. Как его ни умасливай, ни носи на ручках, ни упрашивай, ни похлопывай, ни задабривай, ни ругай, какие доводы ему ни приводи – кроме молочной смеси, он ни на что не согласен. Еда или ничего – у младенцев разговор короткий.

Весь ужас ситуации прекрасно описывает любимая мною сцена: мать в доме одна, бегает от младенца к бутылочке, от бутылочки к младенцу – дитя кричит, смесь еще холодная. Мать отчаянно пытается следовать наставлениям педиатра, но все заканчивается тем, что смесь перегрета, а у ребенка поднимается температура…

Ни за какие деньги не взял бы такой грех на душу! Во всяком случае, эти неприятности доставил миру не я.

Были и другие ложные утверждения, но и перечисленных достаточно. Я сделал то, что сделал бы на моем месте любой человек, любой ученый. Поделился своими открытиями с миром. Их издали под названием «О чем молчат книги об уходе за младенцами». Вокруг статьи мгновенно разгорелась полемика.

Мало разоблачить заговор. Нужно найти мотив. Я установил, что стояло за Великим Заговором.

Книги о новорожденных писали не для того, чтобы научить родителей ухаживать за младенцами. Книги о новорожденных писали для того, чтобы продавать книги о новорожденных. Статьи об уходе за младенцами публиковали в журналах, чтобы продавать эти журналы матерям.

Причины веские. Не будь их, не было бы таких книг и женских журналов. Последствия оказались далеко идущими: книги о младенцах и женские журналы пользовались спросом среди огромной, быстро растущей популяции новоиспеченных родителей. Если бы вскрылась страшная правда о воспитании детей, если бы у этих отважных, доверчивых душ кто-то отбил охоту рожать, с рынком случилось бы непоправимое: он бы просто исчез.

Запретить публикацию пытались на всех уровнях, но правда уже всплыла, и ничто не могло помешать ее распространению. Подпольные типографии напечатали миллионы копий, они переходили из рук в руки. Состоявшиеся отцы шепотом сообщали новость женатым мужчинам; те передавали ее своим друзьям-холостякам.

Известие стремительно облетело весь белый свет.

Последствия не были бы столь катастрофическими, если бы в то же самое время Линдси Макферсон не усовершенствовал изобретенную им противозачаточную пилюлю на основе распространенного на юго-западе растения под названием Lithospermum ruderale. Впервые появился надежный, дешевый, удобный контрацептив, на сто процентов снижающий оплодотворяющую способность спермы.

Мужчины получили возможность контролировать рождаемость.

Таблетки выпускались миллиардами. Враждующие государства рассеивали их на неприятельских территориях с приложением перевода моей статьи. Мужчины припрятывали таблетки про запас, носили в поясах для хранения денег, делали для них тайники в каблуках…

Резко снизилась рождаемость. Опустели родильные отделения. Больницы стали загибаться и кинулись на поиски пациентов, больных ли, здоровых – все равно.

Следующими на очереди были производители питания, одежды и других товаров для детей, затем женские журналы – от них ушли рекламодатели. Через несколько лет под удар попали школы; одна за другой они закрывали свои двери, сотни тысяч учителей оказались на улице.

Паралич сковывал предприятия. Терпели крах производители и продавцы игрушек. Больше не могла выживать швейная промышленность. Самое жестокое потрясение ждало обувщиков. Снизилось потребление продовольственных товаров. По всей стране разорялись фермерские хозяйства…

В сравнении с этим кризисом Великая депрессия казалась экономическим подъемом.

Вскоре конец стал очевиден. Общество распалось. Города обезлюдели, выгорели в течение нескольких лет. Из цивилизации, зиждущейся на машиностроении и сельском хозяйстве, мир за одно десятилетие вернулся в каменный век, в эпоху охотников.

В целях самозащиты люди передвигались стаями. Их было два вида: стаи мужчин, охотящихся за пищей, и стаи женщин, охотящихся за мужчинами.

Совсем скоро все женщины выйдут из детородного возраста, и человеческая раса обречена.

Это сделал я. Я виноват. Линдси тоже приложил руку, но основная вина на мне. Только откуда мне было знать, что в основе общества – и самой человеческой жизни – лежит обман.

Интересно, куда подевался Линдси? Он давно должен вернуться…[44]

Мистер Вилма Мастерс (прежнее имя – Эндрю Джонс) найден в том же подвале. Немногим ранее наш охотничий отряд захватил Линдси Макферсона, который не задумываясь направил нас сюда. Это так по-мужски.

Как полагается, мужчин раздели, тщательно обыскали и отправили в добрачные казармы ждать предложения от какой-нибудь девушки. Читатель будет счастлив узнать, что оба они вернулись к своим обязанностям.

Не следует недооценивать женские способности.

ВИЛМА МАСТЕРС

Рай для мошенника

Меня выбросили за борт у Занаду – меня, Дэниэла Фрая, у которого лучше всех подвешен язык.

Это был старый спиканский грузовой корабль, один из тех сцепных аппаратов для дальнего космоса, похожих на виноградные грозди. На станции Капелла-2 я второпях взобрался на борт: за мной по пятам шли сыскные ищейки, которые знали меня в лицо, а уж мой план им был известен и подавно.

Моя ошибка состояла в том, что я постоянно пытался держаться при деле. Я абсолютно честно выиграл в техасский холдем у близорукого торговца с Веги какую-то ерунду – капеллане используют такой мусор, как соль, в качестве приправы. Откуда мне было знать, что для миранцев соль – афродизиак, а торговец – контрабандист?

Но настоящим провокатором оказался шкипер, партнер веганца. Он пыхтел в моржовые усы, то и дело обзывал меня «шулером» и «пугалом» и заявил в конце концов, что в дальнем космосе он и адвокат, и присяжные, и судья, и палач – все в одном лице.

Так я очутился под стальным сетчатым парашютом в спусковой капсуле, стремительно летящей сквозь густеющую атмосферу к очень, очень твердому миру. Я думал, что не выживу, когда капсула неслась по ионосфере, как плоский камешек по глади пруда. Стенки раскалились до вишнево-красного, потом до оранжевого, желтого, белого цвета, а одноразовый кондиционер тарахтел, замолкал ненадолго и опять тарахтел…

Стенки не расплавились, я отделался лишь небольшими ожогами. Ровно через восемьдесят девять минут капсула упала, как брошенная старушечьей рукой фишка, три выдвижные ноги ухватились за грунт, рядом с тонким звоном опустился парашют.

Я надавил кнопку, капсула развалилась на части. Я ступил на поверхность Занаду, как Робинзон, – я, Дэниэл Фрай, у которого лучше всех подвешен язык.

Шансы Занаду на успех в звездной лотерее, как я обнаружил позже, были сто к одному. Система состояла из одной планеты и солнца – крохотного безымянного красного карлика.

Поэтому во времена большой миграции примерно 1100–1200 лет назад одна риелторская контора выбрала Занаду для эксклюзивного проекта дачного строительства. Прекрасное место для воспитания детей: ни тебе транспортных потоков, ни наркоторговцев и прочих проходимцев, лишь места под жилье. Занаду распахали бульдозерами, удобрили почву, улучшили климат и экологию, засадили растениями, продали и благополучно забыли. Сюда никто никогда не заезжал поболтать, обменяться товарами или сделать ставочку. Крупный корабль не мог совершить здесь посадку, его отпугивало поле помех. И никого не выбрасывали сюда вслепую, зная, что ему не вернуться. Если только он не обладал такой, как у меня, способностью языком пробить себе дорогу назад.

Вот шкипер и осмелел.

Но, ступив на поверхность Занаду, я этого еще не знал. Не знал я и о том, что Занаду представляет собой сад – фруктовые деревья и зеленый газон. Повсюду, насколько хватало глаз, с ветвей свешивались круглые плоды. Всех цветов радуги: красные, желтые, синие, фиолетовые, зеленые…

По размеру Занаду составлял две трети от реального мира – не настолько мал, чтобы бояться слететь с него, и при этом достаточно мал, чтобы вызвать ощущение, что ты выиграл в тотализатор альфа Центавра. Однако я не чувствовал себя достаточно удачливым и не стал покушаться на инопланетный фрукт.

Тогда я и увидел туземца – высокое косматое существо со всклокоченной бородой, голое, если не считать изодранной в клочья набедренной повязки, и с палкой в руке. Существо изо всех сил спешило в мою сторону.

Это был человек – старик со скуластым лицом и мускулистыми, загорелыми руками и ногами. Приблизившись, он отбросил в сторону косточку от умятого по дороге плода.

Высматривая, куда бы спрятаться, я вдруг заметил, что болтается у него на груди – самый большой и яркий звездчатый сапфир из всех, которые я когда-либо видел. Я стал вспоминать, что у меня в карманах: кусачки для ногтей, раскладная расческа, восемь монет из разных стран, нераспечатанная пачка витаминов с фруктовым вкусом, одноразовый носовой платок, бумажник с банкнотами и картами, наполовину пустая пачка сигарет и зажигалка.

Нельзя вышвыривать за борт человека, не снабдив его мешочком, набитым бусинами.

Я пожал плечами – скоро все равно придется завязать с курением – и дал старикану понять, что обменял бы зажигалку вон на ту симпатичную побрякушку у него на шее. Жестами я изъясняюсь не так бойко, как языком, но все же достаточно хорошо. Блестящими глазами лоха старик с интересом наблюдал за мной.

Поняв, чего я добиваюсь, он снял золотую цепочку с камнем и надел мне на шею. А затем и вовсе огорошил: отказался от зажигалки.

Спокойно, парень, спокойно, подумал я. Либо здесь рай для мошенников, либо тебя самого обчистят до нитки. Не теряй голову.

И сунул зажигалку обратно в карман.

– Спасибо, дятел.

Туземец упал на дряхлые колени и принялся целовать мне руки.

– Да храни тебя господь, незнакомец!

Я обалдел… но тут же взял себя в руки и прикинул, не чересчур ли я поторопился присвоить цацку. Лохов опасно разводить слишком быстро, тем более если находишься на их территории без корабля, на котором мог бы смыться. Впрочем, старик отказался забрать безделицу обратно. Даже как будто испугался. Сказал, что я сделал его богачом, согласившись ее принять.

Ладно, ладно, только поосторожнее, парень, думал я, а то еще укоротят на голову.

Старик уговорил меня пойти с ним к одному его другу и подхватил под руку, словно боялся, что я, чего доброго, соскочу с крючка. Пока мы шли, я рвал и ел фрукты. Старик заверил, что они все съедобные, кроме зеленых – те неспелые. Желтые имели вкус цитрусового пирога, красные – вкус мяса, синие были жесткими и мучнистыми, а фиолетовые – сладкие. Такого я не ел с тех пор, как улетел с Земли в поисках удачи среди звезд.

Наверное, это и есть моя удача, подумал я. Мир, где достаточно тепло и можно обходиться без одежды, где завтрак, обед и ужин растут на деревьях, а аборигены носят на шее звездчатые сапфиры.

Осталось только пожелать, думал я, чтобы прекрасная молодая туземка срывала для меня эти плоды.

Перед самым закатом мы добрались до дворца – так я назвал это строение, поскольку по размерам оно превосходило Плейдиум на Альдебаране-2. Для местных – ничем не примечательное бунгало. На горизонте теплым красным светом ласково светило солнце – как колесо рулетки, на котором каждая цифра выигрышная. Небо исчертили красные, золотые, лиловые полоски. Дворец, похожий на холм из переливающихся мыльных пузырей, вбирал все цвета в изогнутые стены и рассыпал обратно в новых сочетаниях.

Вид прекраснее, чем первый проблеск алчности в глазах лоха, когда ему кажется, что он нашел способ всех переиграть.

Старик отворил дверь, и мы вошли. На полу лежали толстые ковры, из резных мраморных чаш били разноцветные фонтаны, помещение украшали статуи, живописные полотна, витрины с драгоценностями, а стены из пузырей пастельными цветами отражали лучи заходящего солнца.

Дворец походил на спутник услаждения мусульманских праведников около Регула-4, только без гурий.

Я с трудом сглотнул. Кто-то будто читал мои мысли и исполнял желания.

Вошедший в комнату человек в блестящем одеянии походил на джинна. Возможно, он им и был. Человек бросил жесткий, голодный взгляд на свисающий с моей шеи сапфир. Оказалось, что этот немолодой дядька приходился старикану зятем. Старик представил ему меня как великого благодетеля, чуть ли не святого, и скрылся за дверью.

Едва тесть исчез из виду, Квент бросился ко мне:

– Дэниэл, я хочу показать вам мое скромное бунгало. Здесь нет ничего ценного, но если вам что-нибудь понравится, дайте знать.

Я сразу понял, что меня держат за лоха, но что за игру затеял хозяин, разгадать не получалось. В каждой комнате находилась как минимум одна вещь, при виде которой у меня перехватывало дыхание. Квент немедленно протягивал ее мне.

– Она ваша, – говорил он, нажимая кнопки на маленькой коробочке в складках своей одежды.

От такого обращения мне становилось не по душе. Я до сих пор не понимал, что происходит, нет ли тут подвоха, а то как отсекут голову или бросят в тюрьму… но Квент объяснял, что все это исключительно заурядные предметы.

Из всех помещений в доме мы не осмотрели только комнату жены хозяина. Квент сообщил, что туда нам нельзя. Вот так.

За ужином (а ели мы те же самые фрукты, только очищенные от кожуры) я познакомился с его дочерью Кит. Знакомство напоминало осмотр лошади в паддоке при ипподроме: четкие линии, прекрасная форма головы, глаза победительницы – так и хочется сделать ставку, пан или пропал. С Кит было то же чувство.

Я выразил Квенту сочувствие по поводу болезни его жены. Зря, потому что он побледнел и сказал, что она не больна. Его жена еще не вышла из детородного возраста и во время приема гостей должна оставаться на своей половине. Вот так.

За следующие несколько недель я, не будь дураком, собрал все, что мог. По всей планете, на каждой сотне квадратных миль раскинулись дворцы. Еще была горстка скитальцев – таких, как старик. Домов они не имели, а бродили по садам, ели фрукты и спали под деревьями. Окружающие относились к ним как к верхушке синдиката, с большим уважением.

Каждый день Квент заботливо смахивал пыль со своих сокровищ. Казалось, ничто на свете не сможет разлучить его с ними, но при этом он с душераздирающей готовностью подпрыгивал при малейшей возможности вручить что-нибудь мне. Прошло совсем немного времени, и драгоценностей у меня стало не меньше, чем у самого Квента. Постепенно во мне начало просыпаться чувство жалости, а эта привычка ни к чему хорошему не приводит, ибо ты больше не можешь реально оценивать ситуацию, – и я прекратил восхищаться вещами. Возможно, в какой-то мере на меня повлиял обиженный взгляд Кит всякий раз, как Квент пытался всучить мне очередную цацку.

По-хорошему, вокруг Кит должны были табунами кружить юнцы, подобно транжирам вокруг единственного в городе игрового автомата, но она все время проводила со мной. Однажды я спросил у нее, почему Занаду до сих пор не заселена людьми, ведь здесь мягкий климат, полно еды и прекрасные девушки.

Огромные темные глаза потемнели еще больше.

– Женитьба – серьезный шаг. Многое приходится приносить в жертву. Двое должны очень сильно любить друг друга, а такое редко встретишь.

– Не так уж и редко, – тихо произнес я.

Она посмотрела на меня с грустью.

– Ты такой бедный.

– Дай мне шанс, – сказал я. – Я преуспею.

Ее глаза наполнились слезами.

– Возможно. – Она обвила руками мою шею. – О, мне все равно. Я так тебя люблю.

В это мгновение в комнату вошел Квент, и было слишком поздно выкручиваться, да и не хотелось.

Свадебная церемония прошла довольно скромно. Квент вложил руку Кит в мою ладонь и сказал, что теперь мы муж и жена.

– Обращайся с ней хорошо, – напутствовал он. – Помни: та, кто приносит несчастья, может стать и твоим избавлением от них. В качестве свадебного подарка… – Он помедлил, а потом решительно выдохнул: – Хочу преподнести вам дом со всем его содержимым.

Кит запротестовала, но я поспешил ее заверить: Квент знает, что делает. Когда я наконец повернулся и поцеловал невесту, ее лицо оказалось соленым от слез.

– Дэниэл, – прошептала она, – мне так жаль…

Кто их разберет, этих женщин?

В тот же день Квент с женой и двумя младшими детьми переехал в десятикомнатный дом в нескольких милях от нас.

Рай для мошенника? Ад для мошенника. В мире лохов я оказался самым распоследним из них.

Медовый месяц длился девяносто дней. У меня была Кит, которая любила меня так же, как я ее, и был дворец. Я думал, что никогда не устану владеть всеми этими вещами, осознавать, что они – мои. Мы обходили дворец, Кит и я, сдували с сокровищ пыль и восхищались. Затем мало-помалу обходы стали случаться все реже. Я приспособился сидеть в одиночестве и ни о чем не думать, напоминая одну из полуразрушенных статуй. Я никак не мог сообразить, что со мной. Знал наверняка лишь одно: что-то пошло наперекосяк.

В первый раз мы с Кит поссорились в день, когда нас собрался проведать ее отец. Кит сказала, что уйдет на свою половину – ту самую, что раньше принадлежала ее матери. Я ничего не понял.

– Я беременна, – заявила она.

– И что?

Неожиданно она раскричалась, как полоумная истеричка:

– Если собственное благосостояние для тебя пустой звук, попытайся хотя бы не рушить жизнь своих детей!

И в слезах убежала из комнаты. Женщина…

Когда прибыл Квент, я попросил его растолковать, что происходит. На сей раз он с виноватым видом честно мне все объяснил. Кит не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме меня, знал о дне рождения ребенка. В противном случае у окружающих будет повод каждый год дарить ему подарки.

– Это что, плохо? – удивился я.

Он кивнул.

– Я знал, что ты не понимаешь. И воспользовался твоим невежеством. – Он сложил ладони вместе. – Простишь ли ты меня? Здесь, на Занаду, не иметь ничего значит иметь все; а иметь все значит не иметь ничего.

– Говорите яснее.

– Кому в здравом уме нужно имущество? Делает ли оно нас мудрее, счастливее или свободнее? Нет. Разум и чувства оно привязывает к вещам. Ты – их раб, ибо должен о них заботиться. Ничего они тебе не дают, только обкрадывают твою жизнь, секунду за секундой.

С выражением глубокого почтения на лице он продолжил:

– Мой тесть свободен. Когда я женился на его дочери, он отдал мне все, кроме того звездчатого сапфира. Он ходит там, где ему вздумается, делает, что ему хочется. У него нет забот, нет обязанностей. Зато есть возможность заниматься важными вещами. Он богат. А ты и я – бедняки.

До меня начал доходить смысл его слов. Аферисты-риелторы прекрасно сделали свое дело. Упростили жизнь дальше некуда: еда всегда под рукой – на соседнем дереве, а ковры и крыша над головой – словно пятая нога, лишь замедляют ход. Занаду стала в своем роде уникальной планетой: какой смысл в богатстве, если оно не умеет разговаривать и никто его не вожделеет?

Это случилось. Возможно, не сразу, мало-помалу: все стали психически нормальными. Ужасное состояние для общества. Хотя не совсем.

Но почему, удивился я, вы просто не начнете жить, как хочется? На что Квент ответил таким тоном, будто он – священник, а я попираю религию. Он объяснил это «остаточной характеристикой» общества, пережитком прежних времен. Большинство не в силах избавиться от привычки беспокоиться о вещах, стирать с них пыль. Квент провел ладонью по постаменту статуи.

Смысл я уловил. Есть люди, которые носят одежду независимо от того, нужна она им или нет. Или такие, кто добывает золото лишь для того, чтобы зарыть его в другом месте, тогда их бумажные деньги будут стоить больше, чем бумага, на которой они напечатаны. Никакой логики, одни эмоции.

Квент смотрел на свои пальцы так, будто взял в руку пару шулерских костей. На пальцах была пыль.

Какое-то время тесть кричал мне в лицо что-то о благопристойности. Затем ушел, но я так ничего и не понял. А сейчас до меня дошло, что именно было не так. Жулику нужен лох так же, как полицейскому – преступник. Однако то, что я хотел от этих лохов, они с удовольствием делали и сами. Если мне что-то было нужно, оставалось только попросить.

Лохом оказался я.

Это чувство росло, становилось прочнее, горше и острее. Кит пыталась поговорить, но я на нее прикрикнул. Затем схватил стул и бросил в картину на стене. Стул разлетелся, на картине – ни царапины. Я взбесился. Носился по дому, переворачивал мебель и наконец умудрился опрокинуть гротескную сварную махину из металлолома.

Ровно в тот самый миг в дом вошла комиссия: Квент, его тесть и еще один скиталец. Они глазели так, будто застали меня за препарированием лошадей.

– Эту дрянь не сломаешь! – рявкнул я.

– Наши предки умели строить, – с кислой миной заметил Квент. – Видите, папа, все намного хуже, чем я предполагал.

Тогда заговорил старик: он дал мне фору как новичку, но шанс у меня все же оставался. А теперь мне придется взвалить на себя дополнительную ношу. Я буду наказан, раз нарушил правила.

Однако его слова меня удивили.

– Как? – переспросил я.

Что они мне сделают? Оказалось, повесят на шею еще больше имущества. Какой-то человек умер, не оставив детей, и с тех пор ответственность за его дом несло общество. Теперь дом принадлежит мне. Вот так.

Конечно, я мог бы во всех красках расписать, куда им идти и чем заниматься со своей собственностью. Не в моих правилах. Такое поведение разрушает доверие, на котором основано общество.

Я сам ввязался в нечестную игру, и именно меня в ней обчистили до нитки. Я ступил на Занаду богатейшим человеком, а старый хрыч поимел меня, пока я не понял, что происходит.

Осознав это, я сразу почувствовал себя лучше. Нанял человека приглядывать за вторым домом (он приходил раз в неделю, чтобы отдать мне свой заработок), а мы с Кит навели блеск во дворце. Раньше со мной было тяжело ужиться, теперь же все изменилось. Я весело насвистывал, распевал песни, обнимал полнеющую с каждым днем Кит.

Меня развели, однако я не собирался ждать, пока наши дети помогут мне выбраться из ловушки. Я пообещал Кит, что выкручусь сам.

Через несколько дней в дверь постучал Квент. Уверенным голосом я объяснил ему схему.

– Папаня, хочу, чтоб вы знали: ваш зять не лох. Я сделаю богатыми нас обоих. Видите список? Это ваш счастливый билет. Сегодня утром я купил его за сапфир. Я позволил парню вручить мне один маленький звездчатый сапфир, а теперь вы можете купить его у меня за ту же сумму. Как видите, в списке шесть человек. Идете к первому из них и принимаете от него подарок – два сапфира. Вычеркиваете его имя, а себя ставите в список последним. Затем делаете шесть копий, которые продаете друзьям. Понятно? Уже на этом этапе чистая прибыль – четыре сапфира. Вы не проиграете.

И я привел решающий аргумент:

– Дело вот в чем. Когда ваше имя окажется в начале списка, к вам за подарком придут пять тысяч восемьсот тридцать два человека.

– Пять тысяч восемьсот… – едва не подавился удивленный Квент.

Я положил список и сапфир на его ладонь.

– Главное, не прервите цепочку. Не то на всю жизнь останетесь бедняком и неудачником.

И удалился, насвистывая. Впервые я оказался прав: Занаду – рай для мошенника.

Если план не сработает, всегда можно придумать что-нибудь еще. Через несколько дней разыграю лотерею. Есть бинго, игровые автоматы, рулетка и старые добрые игральные кости. Масса способов развести лоха, о которых на Занаду и слыхом не слыхивали.

Избавлюсь от имущества в мгновение ока.

После того, как я просек схему, какие шансы остались у них против меня, Дэниэла Фрая, у которого лучше всех подвешен язык?

Рождество каждый день

Из пассажирского порта я ступил на открытую платформу и дождался, пока элеватор спустит меня на землю. Первой осознанной мыслью было: «Я все еще вижу!»

Мои губы грустно скривились. Мысль не только не выдающаяся – еще и неточная. Там, где я жил последние три года, я видел на расстоянии миллионов световых лет; выбирать не приходилось. Средних дистанций там нет: двадцать футов или миллион миль, все одно. Здесь же я видел гораздо больше – вот о чем я. Постепенно и эта мысль потеряла свою привлекательность.

Бурной радости и восторгов я от себя не ждал, но медленно нарастающее в течение трех лет напряжение должно было найти хоть какой-то выход. Однако сейчас, когда платформа коснулась тротуара, чувствовал я только жару. Боже милостивый, ну и пекло! Температура за девяносто, влажность – не меньше. После трех лет в условиях контролируемого, стерильного климата навигационного маяка разница ощущалась как физический удар.

Где же Джин?..

Я вглядывался в лица людей. Их присутствие, вопреки ожиданиям, не радовало – наоборот, действовало угнетающе. Предвкушение этого момента спасало меня от помешательства три долгих года пребывания в полом шаре, бесконечно перемещавшемся в поясе астероидов. Мне хотелось видеть только одно лицо, которого не было среди окружающих.

Неужели Джин не получила космограмму? Связь ненадежна. На передачу сообщений влияют статические помехи. Я достал из кармана тонкий желтый конверт, открыл и прочитал еще раз:

«В СЛУЧАЕ СОГЛАСИЯ НА ПРОДЛЕНИЕ КОНТРАКТА ЖАЛОВАНЬЕ БУДЕТ УДВОЕНО…»

Я взглянул на голубое небо, на белые летние облака и в полной мере ощутил свой вес в сто семьдесят пять фунтов. Впрочем, не только сила притяжения крепко удерживала меня на Земле.

Сколько стоят три года жизни человека? Три года, изъятых из самой середины его бытия и заполненных пустотой?

За них назначили цену: сто пятьдесят тысяч долларов в год. Плата за невыносимое одиночество. Теперь я знаю, что время нельзя мерить годами; время измеряется своим наполнением. Я пробыл там не три года, а целую жизнь. Мне предложили повысить ставку до трех сотен тысяч, только это исключено. Невозможно прожить жизнь дважды, как невозможно дважды потратить доллар.

Я заработал четыреста пятьдесят тысяч долларов. По сто пятьдесят тысяч за каждый нескончаемый год. Потратить много Джин не могла; она тоже работает. У меня есть собственный дом и достаточно денег, чтобы прожить десять лет в роскоши или двадцать, ни в чем не нуждаясь. Вероятно, это стоит трех лет.

Джин! Я думал о точеном девичьем личике, белокурых локонах, голубых глазах, чуть полноватой фигурке. Помнил лучше, чем знал самого себя; в моем распоряжении было целых три года, чтобы выучить ее черты наизусть. Джин…

Такси или метро? Почему бы не шикануть? Хотелось, чтобы первая трата надолго осталась в памяти и не была связана с падением четвертака в щель турникета. Но на метро быстрее. Быстрее к Джин.

Я спустился под землю, в темноту, в сумасшествие.

До настоящей, живой земли я не добрался. Со всех сторон – не только под ногами – меня окружал бетон. Скучал я совсем не по этому. А по тому, чтобы увидеть растущую траву, взять в руки комок грунта, медленно размять и смотреть, как он ссыпается между пальцами, вновь смешиваясь с живым миром.

В метро было жарко и грязно. Будто никуда и не уезжал. Усеянная газетными обрывками платформа, на стенах – потрепанные объявления. Самое большое из них гласило: «Плата за проезд в метро – 5 долларов».

Я нахмурился. Неужели за три года так взлетели цены?

У турникета стоял аппарат с широкой горизонтальной щелью. Сунул туда купюру, внутри что-то щелкнуло, и я прошел.

В одиночестве я нетерпеливо ходил по платформе и вскоре от скуки принялся изучать рекламные плакаты. Те, что висели над темными путями, выглядели поновее и почище. Никогда в жизни не видел ничего подобного.

Один из них изображал цветные завитки, напоминавшие отражение света в разводах от разлитой по воде нефти. Никакого смысла. И все же нечто неуловимое щекотало нервы. Я отвел взгляд, и в момент движения глаз изображение на плакате стало почти понятным: что-то туманное, откровенно и невероятно сексуальное. И слова: «НЕ ОТСТАВАЙ! ТОВАР ПОКУПАЙ!..» Или мне показалось?

На другом плакате красовались цветные точки, хаотично, наобум рассыпанные по поверхности, местами находящие друг на друга. На первый взгляд в нем тоже не было смысла. Затем, как в оптической иллюзии или при распознавании цифр в тесте на дальтонизм, точки сложились в узнаваемый образ. Белый цилиндр с тонким завитком дыма на конце – очень заманчивый, почти реальный. Я практически ощутил сладкий, расслабляющий аромат. Напряжение… Можно научиться жить с ним какое-то время, но потом оно все равно найдет выход.

Я тряхнул головой. Курить я бросил еще до отъезда с Земли, за три года не возникло ни малейшего желания затянуться. И вдруг эта внезапная, непонятная страсть.

Я знал, чего мне хочется: стакан холодного молока, луковицу, помидор – свежей еды, не из банки и не из пакета. Консервированная пища теперь долго не полезет в рот.

Из тоннеля донесся гул, вскоре переросший в грохот. Затем грохот ослаб до визга металлических тормозов. У платформы остановился поезд. Двери раздвинулись, однако никто не вышел. Я заскочил в ближайший вагон. Двери сомкнулись у меня за спиной, поезд постепенно набирал скорость…

Держась за вертикальный поручень, я разглядывал пассажиров. Их было человек десять, все сидели молча и задумчиво смотрели в пространство, словно что-то внимательно слушали. И мужчины и женщины в шортах невероятных расцветок – в полоску, с рисунком, с нелепыми завитками. Женщины в коротких майках с прорезанными отверстиями на груди, сквозь которые виднелись крашеные соски.

Мода меняется, подумал я. Но выглядит отвратительно.

«УИНРР-РР!»

Ни с того ни с сего грянула музыка, я аж вздрогнул. Странный, действующий на нервы наигрыш, полный диссонансных аккордов и пропущенных интервалов. Я попытался определить источник – тщетно. Создавалось впечатление, будто звук заполоняет вагон отовсюду. Кроме меня, это, похоже, никого не встревожило. Все спокойно слушали.

«ОКОЛДУЙ, ПРИВОРОЖИ! КУПИ – ПОБЕДУ ОДЕРЖИ!»

К музыке присоединился хор, монотонно завыла группа из мужчин и женщин. Напев звучал так, будто на литургии разом заголосила вся община, и бесконечно действовал на нервы.

«ОКОЛДУЙ, ПРИВОРОЖИ-И-И-И! КУПИ – ПОБЕДУ ОДЕРЖИ-И-И-И!..»

Снова и снова. Без перерыва.

Поезд замедлил ход. В окнах замелькали огни, выложенные белой плиткой стены, колонны.

«КУПИ СЕЙЧАС! – повелел хор. – БОМ! БОМ!»

Голоса и музыка смолкли.

Двери разъехались в стороны. Все женщины быстро встали и покинули вагон. Вошли несколько других девиц с небольшими свертками в руках и заняли сидячие места.

Отвратительные, подумал я. Все до одной. Даже после трех лет воздержания вид почти оголенных тел вызывал во мне лишь чувство гадливости.

Никто не разговаривал. Никто ничего не делал, все только слушали. Будто не люди, а роботы, двигавшиеся размеренно и бездумно, как часы.

Двери закрылись, поезд отошел от платформы.

«УАН-Н-НГ! СТРНН-Н!»

Вновь грянула музыка, на сей раз в другом ритме, с другими диссонансами.

«СДАЛИ НЕРВЫ?»

Музыка звучала нестройно.

«МНОГО КУРИШЬ?»

«НЕ ДРОЖИ, НЕ ТРЕПЕЩИ, ЛУЧШЕ БИЛЛОУЗ КУПИ! Расслабься-а-а!»

Последнее слово прозвучало протяжно и мягко, музыка смолкла. Наступила тишина. Блаженная тишина.

«Биллоуз», раздраженно думал я. «Биллоуз»?

«УАН-Н-НГ! СТРНН-Н!»

Я напрягся, словно получил удар под дых.

«СДАЛИ НЕРВЫ?»…

Я опустился на сиденье рядом с мужчиной средних лет, почувствовав, как слабеют мои ноги в старомодных брюках с зауженными штанинами. Рядом с моими ноги соседа выглядели до смешного худыми и волосатыми.

– Все время вот так? – спросил я, перекрикивая хорал. – Можно что-нибудь с этим сделать?

Пассажир слушал, только не меня. Я слегка потряс его за плечо…

– Да что с вами со всеми случилось? Почему никто не жалуется? Почему не выключите эту дрянь?

Мужчина не обращал на меня внимания. Поезд замедлил ход.

«НЕ ОТКЛАДЫВАЙ НА ПОТОМ! – приказал хор. – ПОКУПАЙ СЕЙЧАС!»

Тишина.

Поезд остановился. Мой сосед встал и вышел вместе с остальными мужчинами. Я удивленно смотрел им вслед. Вместо них вошли другие мужчины, все они что-то жевали. Один из них плюнул фиолетовой струей на пол.

Наркотики? Гипноз? Мне стало не по себе.

Двери сомкнулись. Поезд тронулся. Вновь заиграла музыка, на сей раз гораздо мягче, почти мелодично.

«УУУ-СПО-КОООЙ-СЯ-ААА, – тянул женский хор. – УУУ-СПО-КОООЙ-СЯ-ААА».

Я закрыл ладонями уши. Что, во имя всех святых, вы делаете с этим вашим «успокойся»? Едите? Пьете? Носите?.. Скорей бы все прекратилось. Вибрации перешли в стаккато…

На остановке «Таймс-сквер» я сбежал из этого бедлама. Куда я вернулся? Может, после трех лет полной тишины и уединения я стал слишком чувствительным?

Мелькнула мысль: а не сделать ли подарок Джин – купить что-нибудь дорогое, дабы показать, как я рад вновь оказаться дома. Но вид и звуки улицы заставили меня отказаться от этой затеи.

Все вокруг расцвечено красными и зелеными флажками, венками, колокольчиками, гирляндами. Над многолюдной улицей плыла музыка. Полуобнаженные прохожие с огромными пакетами в руках спешили, толкая друг друга. Их было слишком много.

«НОЧЬ ТИХА…» – громыхал один динамик.

«ЗАЛ УКРАШЕН ОСТРОЛИСТОМ…» – перекрикивал другой.

«ЗВЕНИТЕ, КОЛОКОЛЬЧИКИ…»

«О БЕЛОМ РОЖДЕСТВЕ…»

«САНТА-КЛАУС ЕДЕТ К НАМ…»

«ВОТ ВОЛХВЫ ИДУТ С ВОСТОКА…»

Я прижался к стене дома, посмотрел вверх на стоящее почти в зените солнце и вытер со лба пот. Должно же быть логическое объяснение… Неужели я свихнулся от одиночества, пустоты и тоски? Все это лишь игра воспаленного воображения? Или сегодня действительно пятое июля и сошел с ума не я, а мир?

На тротуаре прямо передо мной стоял человек в отороченном белым мехом толстом красном костюме и красно-белом колпаке. Рядом с ним на треноге высилась табличка с надписью «БЛАЖЕННЕЕ ДАВАТЬ, НЕЖЕЛИ ПРИНИМАТЬ» и висел железный котелок.

Человек размахивал большим колокольчиком, извлекая противный лязгающий звон, заглушающий рождественские песнопения из динамиков в витринах магазина.

«ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ…» – монотонно выводил человек.

Прохожие щедро ссыпали в котелок мелочь. Меня вдруг обуяло безотчетное желание выгрести из кармана монеты и тоже бросить. Подавив этот порыв, я подошел ближе и похлопал мужчину по плечу. Он перестал трясти колокольчиком и обернулся.

– Какое сегодня число? – тихо спросил я.

Человек в красно-белом костюме посмотрел на меня с любопытством.

– Пятое июля, дружище.

– Значит, вчера было четвертое июля? День независимости?

– Да. А завтра будет шестое июля.

Я в изумлении уставился на него.

– А ты тогда кто, черт тебя дери?

Он весело рассмеялся.

– Санта-Клаус, дружище. Ты откуда свалился?

– Издалека, – пробурчал я. – До Рождества больше пяти месяцев. Не слишком ли вы торопитесь?

– А чего тянуть? До Рождества всего сто сорок пять покупательских дней. Где же твое рождественское настроение?

– Вроде для него пока рановато, – сказал я, поднимая глаза к солнцу. – Ты не упарился в этом костюме?

Он покачал белоснежной головой.

– Нет. У меня индикулер. Работает от батарейки. – Он похлопал себя по животу.

– Инди… что?

– Индикулер. Персональный охладитель. Ты где был, дружище? Пару дней назад запустили сногсшибательную промоакцию. Институт, конечно. Продали на пятьдесят процентов больше ожидаемого. Вот это результат!

– Институт? – ошеломленно переспросил я.

Санта-Клаус окинул меня подозрительным взглядом.

– Институт рекламы, разумеется. Каждый, кто хочет заниматься торговлей, обязан пройти у них учебный курс. Или неполный – на сколько хватит денег. Я тоже учился. Цены, конечно, заоблачные, но теперь продажи у меня взлетели на двести процентов. Ладно, ступай! Мне пора за работу.

Я отошел на несколько шагов. Колокольчик вновь забренчал режущим слух звоном. «ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ…»

В котелок посыпались монеты. В моей голове мелькнула бредовая мысль: «Пропустил Четвертое июля, зато подоспел прямо к Рождеству».

«НОЧЬ ТИХА…» – неслось из динамиков.

«СНЕГ СВЕРКАЕТ НА АЛЛЕЕ…»

«СДЕЛАЙ СПИСОК, ДВАЖДЫ ПРОВЕРЬ…»

«ТРА-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ…»

Угрюмо жарило июльское солнце. Воздух превратился в горячий пар. Мимо торопливо прошел человек с большой, раскидистой елью, задев меня пушистой веткой.

– Такси! – в отчаянии крикнул я. – Такси!

По проезжей части мчались десятки автомобилей, уже занятые покупателями, доверху набитые пакетами и свертками. Я метался в суетливой толпе, потерянный в море обнаженных рук и ног.

– Такси!

Наконец одна из машин подкатила к обочине. Я прорвался к дверце, открыл и запрыгнул на заднее сиденье. С облегчением выдохнул. Мир сошел с ума, но дома меня ждала Джин и четыреста пятьдесят тысяч долларов.

Назвав водителю адрес, усталый и обессиленный, я откинулся на спинку. Такси тронулось…

«ССССЗЗ-З-З! ППП-П-П!»

Я распахнул глаза. На экране в спинке водительского кресла заплясали цветные крапины, как пузырьки воды на раскаленной жирной сковородке. Шипение прекратилось, грянула музыка.

«НЕ ПАРЬСЯ, ПАРЕНЬ!» – вступил хор.

Я напрягся.

«ПОБЕДИ ЖАРУ! ИНДИКУЛЕР! ОСТУДИСЬ!»

Танцующие крапины превратились в медленно падающие снежинки.

«ССССЗЗ-З-З! ППП-П-П!»

«НЕ ПАРЬСЯ, ПОКУПАЙ!..»

Я забарабанил по стеклянной перегородке. Шофер одной рукой сдвинул ее в сторону.

– Что такое?

– Выключите! – выпалил я. – Немедленно выключите!

– Ты рехнулся?

– Не знаю, – простонал я. – Выключите!

– Не могу. Автоматика. У конторы договор. До тебя никто не жаловался. Что не так, а?

Я задвинул перегородку у него перед носом, забился в угол сиденья, зажмурив глаза и прикрыв ладонями уши, как огромный, исторгнутый из утробы эмбрион…

Такси замедлило ход. Я посмотрел в окно на шагающую по улице женщину, у нее были длинные стройные ноги и почти открытая спина.

– Джин! – Я опять застучал по перегородке. – Выпустите меня!

Такси остановилось. Водитель откинул крышку счетчика и прорычал:

– Тринадцать сорок пять.

Я кинул ему десятку и пятерку:

– Сдачи не надо! – и выскочил из такси. – Джин!

Женщина не обернулась. Ее ноги казались необычайно белыми на фоне фисташковых шорт в ярко-красную полоску. Она шагала по тротуару прямо, быстро, уверенно. Я торопливо семенил следом. Неужели обознался? Ведь Джин сейчас должна быть на работе. Но ошибки быть не могло.

– Джин!

Я перешел на бег. Она продолжала стремительно шагать. Приблизившись, я заметил туго завитые огненно-рыжие кудри. Меня снова охватили сомнения. Мы поравнялись. Это точно Джин, но что с ней случилось? Каменное, непроницаемое лицо, похожее на те, что я видел в метро. На меня она даже не взглянула. Из отверстий открытого топа, будто еще одна пара глаз, выглядывали крашеные ярко-оранжевые соски.

– Ты почему меня не встретила? Ты получила космограмму? – Я шел рядом, озадаченный и встревоженный. – Джин!

Она не отвечала. Может, оглохла? Я положил руку на оголенное плечо и слегка встряхнул.

– Джин!

Она не сбавляла шагу.

Вскоре мы оказались у аптеки на углу. Джин открыла дверь и вошла. Ошеломленный происходящим, я последовал за ней. Джин присоединилась к длинной очереди, состоящей из одних только женщин, и ждала терпеливо, как корова, не шевелясь, если не считать подвижек в очереди.

Женщины клали на прилавок по купюре. Работник брал деньги и вручал каждой по свертку. Наконец подошла очередь Джин. Она положила смятую в горячей ладони купюру, взяла сверток и обернулась.

– Фрэнк! Ты откуда?!

Она широко распахнула удивленные глаза. Мягкие, накрашенные оранжевой помадой губы приоткрылись. Выглядела она совсем не так, как я себе представлял. Но это была Джин, и она мне обрадовалась.

– Джин! – Я нервно улыбнулся. – Я думал, с тобой что-то случилось. Ты так странно себя вела.

Она засмеялась в ответ своим обычным смехом, свободным и звонким. Хоть это в ней не изменилось. Возможно, вообще ничего не изменилось, подумал я. Наверное, дело во мне.

– Чепуха! – сказала она. – Что со мной могло случиться?.. О Фрэнк! Ты вернулся!

Не обращая внимания на толпу вокруг, Джин обвила руками мою шею и прижалась губами к моим губам.

Я отпрянул.

– Не здесь.

– Ты больше никогда не уедешь, – сказала Джин.

– Никогда, – эхом повторил я, затем нахмурил брови и ткнул пальцем в сверток. – Что здесь? Что в нем такого важного? Почему ты и все эти женщины бежите сюда за какими-то свертками?

Джин пожала плечами:

– Да не знаю я. Наверное, что-то рекламировали. – И стала снимать обертку. – Зубная паста.

Голос прозвучал разочарованно.

– А ты не знала? – поразился я. – Ты не в курсе, что покупаешь?

Джин взяла меня за руку и вытащила из аптеки.

– Не стоит об этом. Тебя так долго не было. Все меняется. Расскажи, как ты жил в навигационном маяке в поясе астероидов. Расскажи все.

И она повела меня в сторону нашего дома.

– Это можно описать одним словом, – ответил я. – Скука. Каждые двадцать четыре часа я…

– Погоди, Фрэнк, – перебила меня Джин. – Потом расскажешь. Сначала домой доберемся.

– Три года в разлуке, зато теперь вместе навсегда, – сказал я. – Не так уж плохо. Почему ты не на работе?

– А, – махнула рукой Джин, – я уволилась. Уже давно. Какой смысл работать, если у нас и так полно денег.

Я почувствовал смутную тревогу.

– Сколько у нас денег?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – У меня всегда было плохо со счетом. К тому же есть вещи и поважнее денег. Ты, например.

Она улыбнулась, глядя мне в лицо, и мое сердце заколотилось с удвоенной силой. Я уехал почти сразу после свадьбы, я любил ее, хотел купить для нее целый мир. Именно поэтому продал три года своей жизни. И эти три года закалили мою любовь, сделали ее чистой и звонкой, как лезвие бритвы.

– Ты так спешишь привести меня домой? – с улыбкой спросил я и обнял ее за талию.

– Прекрати, Фрэнк, – ответила она, прибавила шагу, и моя рука потеряла опору. – Сейчас начнется одна программа. Не хочу ее пропустить.

– Программа! – возмутился я. – Я ведь только что вернулся.

– Да, знаю, – сказала Джин. – Но ведь теперь ты всегда будешь дома.

Мы стояли у входной двери. Я взял жену за плечи.

– Джин! Что с тобой? Я дома. У меня было три года полного одиночества. А ты?.. Разве ты не?..

– Перестань, Фрэнк! Не надо вести себя как животное!

Она увернулась от моих объятий, открыла дверь, прошмыгнула в гостиную и уселась перед телевизором. На экране заплясали цветные завитки.

«МОЙ-СТИРАЙ, МОЙ-СТИРАЙ, ДА СМОТРИ НЕ ПРОЗЕВАЙ! ТРИ-СТИРАЙ, НЕ ЗЕВАЙ И ЧТО НАДО ВЫБИРАЙ!..»

– О нет! – взвыл я.

– Джин, выключи это немедленно.

– Ты не понимаешь, – отозвалась Джин, не отрывая взгляд от экрана. – Мне интересно, как поступит Сандра. Родни Сент-Джон уговаривает ее изменить мужу. Сандра разрывается между любовником и моральными обязательствами.

Хор продолжал завывать. Наконец песня стихла, экран посветлел. На нем мужчина с блестящими черными волосами страстно целовал блондинку. Одежды на них было мало, но я так и не понял, означает ли это что-нибудь. Медленно и с трудом они все же оторвались друг от друга, и мужчина произнес:

– Ну что ж, Сандра, чей муж мой лучший друг, после того, как ты познала всю глубину моей любви, узы дружбы, честь, достоинство и богатство больше ничего не значат. Так ответь же, отправишься ли ты со мной в горную хижину?

– О, Родни, – промурлыкала девушка, – подаривший мне любовь и страсть, о которых я и мечтать не смела. Я не могу. Не могу. Любовь сильна, но чувство долга сильнее.

Они вновь слились в объятиях и поблекли, уступив место цветным завиткам.

«МОЙ-СТИРАЙ, МОЙ-СТИРАЙ…»

Я в изумлении вытаращил глаза. Что случилось с миром? Четырнадцать с половиной минут одинаковой, бесконечно повторяющейся рекламы против тридцати секунд сериала, пусть и никудышного. Что-то перевернуло с ног на голову прежние ценности.

Я протянул руку к телевизору. Грозный мужчина на экране ткнул в меня пальцем.

– Оставайтесь на этом канале, – приказал он.

Я повернул ручку, экран погас.

– Фрэнк! – вскрикнула Джин. – Так нельзя!

– Почему? Я хочу поговорить с тобой.

– Позже, – ответила жена. – Ты не слышал, что сказал диктор? Не слышал, что он сказал?

Джин вновь включила телевизор и откинулась на спинку кресла. Не дожидаясь очередной порции рекламы, я сбежал из гостиной.

Вскоре за мной, как неумолимое привидение, последовал монотонный напев, но мне уже было не до него. С широко раскрытыми глазами я стоял в дверях кухни, набитой под самый потолок сверкающим хромированным барахлом. Всюду громоздились горы хлама. Мороженицы, жаровни, кастрюли, приспособления всевозможных размеров и назначений. Почти все совершенно новые, с аккуратно сложенными и перевязанными шнурами питания.

Буфеты ломились от продуктов. Банки, упаковки, бутылки, беспорядочно составленные на полках друг на друга, так и норовили рухнуть. Столы они тоже заполонили и начали занимать пол. Еще немного, и на кухню будет невозможно войти.

Плодятся они здесь, что ли, мелькнула сумасшедшая мысль. Скрещиваются, размножаются, воспроизводят себе подобных отвратительных мутантов – карикатур на самих себя.

Я отступил назад, дверь громко захлопнулась. Аппетит мгновенно пропал.

В спальне, куда я с трудом протолкнулся, от барахла распахнулись настежь двери шкафа. А на полу гора из платьев, туфель, шуб, полотенец так и норовила сползти в узкий проход к незаправленной кровати; неряшливая куча шмотья, ношенного и совершенно нового.

В душевой комнате в беспорядке валялись всевозможные коробочки, банки, бутылки, тюбики, зубные щетки. В ванне – ворох таких же предметов. Где же Джин моется?..

Покрывшись испариной, я бродил по дому в поисках объяснения. Оно обязательно должно найтись.

Наркотики или гипноз? В который раз я задавался этим вопросом. Лично мне покупать ничего не хотелось.

Когда я вернулся в гостиную, Джин оттуда уже ушла. Телевизор продолжал орать. Со злостью ткнув кнопку выключения, я огляделся и только сейчас понял, что все вокруг новое. Куда же подевалась Джин?

На полированном столе лежала открытая сумочка. Я вытряхнул содержимое и увидел запечатанный желтый конверт. Открывать его не стал, поскольку и так знал, что в нем.

Среди бесполезных предметов я заметил тонкую черную книжицу. Открыл ее: пополнений всего несколько, зато масса корешков использованных чеков. Пятьдесят девять долларов шестьдесят семь центов. Вот и все, что было у Джин. Она никогда не ладила с цифрами. Письмо в красном конверте сообщало, что по счету допущен перерасход.

Должно же у нее остаться хоть что-то. Сберегательный счет. Точно!

Я порылся в куче вещей на столе. Вот она! Еще одна черная книжка, даже меньше первой. Я пролистал страницы. Одни только снятия.

Сто двадцать один доллар! Нет! Три года жизни в аду – за сто двадцать один доллар! Мой разум отказывался в это верить.

Отворилась дверь. Я резко обернулся. В проеме со свертком в руках стояла Джин.

– О, опять выключил! – разочарованно, как обиженный ребенок, произнесла она.

– Джин, – сказал я дрожащим голосом. – Джин! Где остальное?

– Что остальное?

– Деньги. Деньги, которые компания тебе платила, пока меня здесь не было. Четыреста пятьдесят тысяч долларов. Где они?

– Чековая книжка перед тобой, – недоуменно отозвалась Джин. – Сберкнижка тоже. Это все. Все, что есть.

Ноги мои подкосились, с обеими книжками в руках я упал в объятия мягкого глубокого кресла.

Не похоже, чтобы Джин помешалась. Рассуждала она вполне разумно. Пыталась объяснить мне все, растолковать. На миг я даже поверил, что это у меня проблемы с пониманием. Сейчас все намного дороже, чем раньше, пожаловалась она. Людям нужно больше вещей. Люди чаще делают покупки.

– Все дело в уровне жизни, – настаивала Джин. – Он вырос. Все так говорят.

– А продукты? – простонал я. – Тебе столько никогда не съесть.

– Их так расхваливали, – посетовала она.

– А одежда! Она же сгниет, ты не успеешь все сносить.

– Фрэнк, синтетика не гниет, – возразила Джин.

Я хотел поинтересоваться, что она будет делать, когда комнаты набьются битком, но предчувствовал ответ. Скажет, что запрет двери на замки и начнет все сызнова.

– Куда ушли все деньги? – ворчал я. – На что ты умудрилась столько потратить?

– На «Кадиллак», – прощебетала Джин. – И на новый кондиционер. Он пока не установлен, конечно. И еще на много всяких вещей.

Она сделала шаг к телевизору. Я тотчас преградил ей путь.

– Хватит! Больше ты это смотреть не будешь. И ходить за покупками тоже.

– Хорошо, Фрэнк, – кротко ответила она.

– Иди и приготовь мне поесть. Только не консервы… Стейк. Что-нибудь с луком. Стакан молока.

– Да, Фрэнк.

Джин послушно отправилась на кухню.

– А после еды мы идем в постель, – крикнул я ей вслед.

Только вышло совсем не так, как я ожидал. В доме были одни консервы, а новую плиту еще не подключили, и даже их разогреть не удалось.

А потом… Допускаю, что хотел слишком многого. Наверное, три года отсутствия – и в самом деле очень долго. Ни тепла, ни удовлетворения я не получил. Зато почувствовал себя злым и обманутым. Долго не мог уснуть, а когда мне все же это удалось, увидел сон.

Мне снилось, что я сплю и вижу кошмар. Гудит сирена, но я не могу проснуться. Пришло срочное сообщение. Я с трудом шевелюсь. Что-то идет не так. Маяк отключился или радар обнаружил новый метеорный поток. Нужно проснуться…

Открыв в темноте глаза, я сразу понял, что нахожусь не в той комнате, где пробыл три нескончаемо долгих года, а в собственной спальне на Земле. Сон во сне – не ночной кошмар, а явь. Заработанные деньги утекли, потрачены, выброшены на ветер.

Я повернулся на бок. Джин ушла. Джин, бывшая блондинка, а теперь с огненно-рыжей шевелюрой, с крашеными сосками и вялым, ленивым телом…

Из гостиной доносились голоса. Через груды вещей я пробрался к двери. Джин в ночной сорочке не мигая смотрела в телевизор. На лице мерцали отсветы от пляшущих по экрану красочных пятен. Холодный ужас, возникающий при виде жестокого, ничем не мотивированного деяния, сменила еще более холодная злость. Я опустил глаза и увидел, что держу в руке медный подсвечник. Откуда он взялся, не помню.

Я с размаху ударил подсвечником по экрану. Стекло разлетелось вдребезги, стало темно. Я ударил еще раз. Деревянный корпус раскололся на куски. Я без устали молотил подсвечником, пока телевизор не превратился в крошево, а сам подсвечник – в кусок покореженного металла. Только после этого моя рука тяжело опустилась.

Насмерть перепуганная Джин смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Фрэнк… – выдавила она дрожащим голосом. – Я…

– Иди в постель.

Она встала и медленно пошла к двери, то и дело оглядываясь. Я опустился на пол у груды обломков.

Что это – ночной кошмар или реальность? Все происходило будто в страшном сне, где совершались необъяснимые, бессмысленные действия. Неужели я все еще в своей койке, в полом металлическом шаре в поясе астероидов? Никогда раньше я не видел снов во сне.

Рука болела. Из нескольких небольших порезов капала кровь. В ванной я перевязал руку полотенцем. Вернувшись в гостиную, сел и уставился на обломки телевизора. Там меня и застал рассвет. Наконец я пошевелился. Надо куда-то обратиться за помощью, за объяснением. Мне было известно только одно такое место.

Рука перестала кровоточить. Я не спеша оделся. Уходя, запер все двери и убрал ключи из замков. По возвращении хотел застать Джин дома. Все-таки нужно разобраться, как нам дальше жить.

Высокое здание, расположенное недалеко от Таймс-сквер, стремилось ввысь, туда, где ночью сияли звезды. Солнце жарило нещадно. Отовсюду раздавались рождественские песнопения.

По фасаду над входом были выгравированы слова: AD ASTRA PER ASPERA[45]. Девиз штата Канзас. Хотя надпись красовалась там вовсе не по этой причине. Раньше я считал ее девизом нашего времени, но теперь уже не уверен. Может, его заменили на что-то другое, не столь бравурное и решительное.

– Проходите, – пригласила секретарша. На ней было платье, и выглядела она в нем куда соблазнительнее, чем вся эта нагота на улице. – Мистер Уилсон ждет вас.

Я пересек порог кабинета, того самого, из которого вышел немногим более трех лет назад, прежде чем отправиться к звездам.

– Вы знали, что я вернусь? – задал я вопрос.

Моложавый собеседник глядел на меня сочувственно, по-человечески.

– Конечно, – отозвался он.

– Что произошло? – в смятении спросил я. – Или дело во мне? Что случилось с миром? Что мне делать?

– Слишком много вопросов, – задумчиво ответил Уилсон. – Чтобы ответить на них, наверное, стоит начать с самого начала. Вы тогда только покинули Землю. Нам, тем, кто наблюдал за развитием, это не кажется столь ужасным. Однако могу себе представить ваше потрясение. Помните, мы предлагали продлить контракт?

– Провести еще три года черт знает где? – содрогнулся я.

– Да, – благожелательно произнес Уилсон. – Так вот. Все к тому и шло. Неизбежно, полагаю. Если изменение и кажется внезапным, то лишь потому, что все осуществилось одномоментно. Не стоит забывать и об Институте рекламы: финансируемый рядом благотворительных фондов, он занимается изучением основ психологии рекламы. Исследования увенчались успехом, а потом уже было поздно. Стало невозможно хранить тайну.

– Тайну чего?

– Рекламы. Из искусства она превратилась в науку. Вы, наверное, помните, для чего нужна реклама, – улыбнулся Уилсон. – Сделать так, чтобы человек захотел приобрести ненужную ему вещь или почувствовал потребность в том, чего не хотел покупать. Доведите это до совершенства – и получите наше общество.

Он вкратце рассказал, как развивается наука, а я попытался вникнуть.

Никто не несет личной ответственности. Отчасти это продукт групповой работы, отчасти – стечение скрытых тенденций. До проведения научных исследований рекламщики действовали вслепую. И случайно нащупали несколько базовых элементов. К примеру, раздражение и связанное с ним повторение. Долгое и частое раздражение неизбежно приведет к тому, что зудящее место захочется почесать. Единственный способ избавиться от зуда – купить желаемое. Такое открытие сделал Институт рекламы. Вернее, заново открыл и усовершенствовал. Это касается и других областей. Например, искусства. Современные виды искусства тяготеют к примитивной коммуникации, влияющей непосредственно на чувства и не затрагивающей высших мозговых центров. Что замечательно вписывается в концепцию. Эти виды искусства нужно изменить. Усовершенствовать. Задействовать.

Допустим, современная поэзия. Неоправдавшиеся надежды. Ритмы. Четверостишия. Политональная музыка, отсутствие запоминающихся мелодий. Отсутствие образности в современном изобразительном искусстве. Неэстетично, непривычно, неинтеллектуально. Примитивно. Раздражение и повторение. Раздражение и повторение. В рекламе это использовалось давно, но никогда не рассматривалось с научной точки зрения. Рекламщиков сдерживало сочувствие к людям, останавливали жалобы мыслящей части общества. Они забывали, что потребительская масса не жалуется. Она покупает. Наука не знает жалости. Чтобы оставаться наукой, ей приходится быть беспощадной. Ученые, ищущие решения или применяющие знания на практике, – не люди, а думающие машины. Эмоции тормозят процесс мышления; обволакивают холодную истину теплой, вводящей в заблуждение пеленой. Избавьтесь от них! Подавите эмоции! Истина должна быть голой.

Институт рекламы докопался до истины, а истину не убьешь. По крайней мере, в нашем случае. Ее знало слишком много людей – малооплачиваемых ученых, студентов. Если ты знаешь истину, она сделает тебя богатым. Единственное условие – попытаться ею управлять. Так Институт стал коммерческим центром.

– Ужасно, – сказал я и опустил взгляд на свои дрожащие руки. – Ужасно.

Уилсон покачал головой.

– Есть и хорошие стороны. Войны, к примеру, больше нет. Под стремительной атакой научно обоснованной рекламы распалась Российская империя. Развалилась на части – в буквальном смысле – за пару лет. Все остальные радикальные режимы также низвергнуты рекламой. Понадобилось лишь возбудить – или усилить – желание, а такому режимы противостоять не способны. Обломки до сих пор восстанавливаются.

Пока открыты каналы информационного воздействия, война невозможна. Это краеугольный камень, на котором основывается реорганизованная ООН. Что намного важнее вооружения. Повсюду действуют инспекционные бригады. Первый намек на цензуру, первая статическая помеха – и обрушивается лавина защитной рекламы. Виновное правительство свергается. В целом, полагаю, мир стал лучше.

– Нет, – сердито буркнул я. – Нет. Мир населен бездушными роботами. Покупать. Покупать. Покупать. Тратить. Тратить. Тратить…

– Мир всегда был в некоторой степени роботизирован, – заметил Уилсон. – Веками у миллионов людей отнимали чувства те, кто знал, на какую кнопку нажать в душе человека. Доказательство тому – крестовые походы, французская и русская революции, бесчисленные войны. На каждом этапе противостояния между миром и группой лиц роботы играли свою роль. И вот наконец поступает команда не сражаться, не устраивать бунты, а покупать. Как следствие, мир процветает. Все работают, хорошо зарабатывают, совершают покупки. Что может быть лучше?

– Пустая трата денег… – простонал я.

– Пустые траты, – изрек Уилсон, – составляют жизненно важную часть нашей экономики. В мирное время, в обществе с автоматизированным, высокоэффективным производством пустые траты необходимы, чтобы не допустить кризиса. Они, наряду с ускоренным товарооборотом, удерживают потребление на том уровне, на который рассчитано производство. Пусть лучше будут пустые траты, чем война.

– А если рекламщики захотят захватить мир, – предположил я, – кто их остановит? Уж точно не общество рабов.

– Все не настолько плохо. Сопротивляемость человека современной рекламе варьируется от всецелого подчинения до полного иммунитета – он тем выше, чем выше интеллектуальные способности, хотя зачастую на первый план выходят психологические факторы. Наделенные иммунитетом верховенствуют в мире, как это всегда и было, и следят за тем, чтобы подчиненные делали свою работу.

– У вас иммунитет? – спросил я.

Он кивнул, пожав плечами. Во мне забрезжила надежда.

– Наверное, у меня тоже. Я ничего не купил. Даже соблазна такого не возникло.

Уилсон вздернул бровь.

– Наука о рекламе, как и все учения о массовых процессах, основывается на норм…

– А я, значит, ненормальный? – зло перебил я. – Это вы хотите сказать?

Уилсон поднял руку, призывая меня к спокойствию.

– Вы не дали закончить мысль. Основывается на норме, я хотел сказать. В этом смысле вы – отклонение от нормы. Начнем с того, что любой, кто провел бы три года в полной изоляции, ненормален. Психологическое воздействие рекламы зависит от того, чувствует ли человек себя частью общества, в котором живет. На тот момент, когда вы дали согласие провести три года в маяке, вы уже не ощущали себя своим среди людей. Сейчас это ощущение усилилось. За три года одиночества вряд ли вы стали более коммуникабельным. А общество почти полностью обновилось. Теперь вы как новорожденное дитя. Вам нужно учиться быть частью общества.

– Учиться быть частью общества, – повторил я, и до меня медленно дошел смысл этой фразы. – Нет! Не хочу быть его частью. У меня иммунитет. Мне нельзя его терять. Не хочу быть рабом, как все. – Я подумал о Джин. Подумал о четырехстах пятидесяти тысячах долларов. – К тому же у меня нет денег.

– Где же ваше жалованье? – удивился Уилсон.

– Исчезло. Растрачено. Выброшено на ветер. Четыреста пятьдесят тысяч долларов, – простонал я.

Уилсон сочувственно покачал головой.

– Плачевная ситуация. Подобного никто из нас предугадать не мог. Дело в том, что уровень жизни растет, и деньги, которые раньше казались вполне приличными, расходуются моментально. Некоторые называют это инфляцией. Но они ошибаются. Заработки росли вместе с ценами, и отнюдь не низкими темпами. Только уровень жизни теперь совсем другой… Уверен, вы сумеете найти работу. Поскольку ответственность частично лежит на нас, полагаю, мы сможем подыскать вам что-нибудь подходящее.

Я вспомнил людей-роботов в метро, невольников, бегущих по команде за покупками. Мне ведь придется идти к Джин, в дом, под завязку заполненный барахлом, из-за которого нам скоро негде будет жить. Внезапно полый шар в поясе астероидов перестал казаться таким уж унылым. Даже подумалось, что там и есть мой дом.

– Послушайте! – воскликнул я. – Можно мне обратно? В маяк? – Я достал из кармана помятый желтый листок. – У меня тут ваше предложение. И не нужно удваивать жалованье. Согласен даже на половину от того…

Уилсон медленно и печально покачал головой.

– Боюсь, ничего не получится. Разумеется, пройти психологические тесты вы можете. Но я больше чем уверен, что результаты будут отрицательными. Вернувшись на Землю, вы радикально поменяли ситуацию. Теперь вы не спасаетесь бегством от общества, а восстаете против него. В том-то вся разница.

– Мне нельзя вернуться, – захныкал чей-то голос. – Мне нельзя вернуться…

В конце концов до меня дошло, что этот голос принадлежит мне.

Перед глазами, как в калейдоскопе, менялись картинки.

«…ВСЕ СПОКОЙНО, ВСЕ СВЕРКАЕТ…»

Венки, остролист, колокольчики, свечи – зеленые и красные; человек в красно-белом костюме. Палящее солнце…

«ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ…»

Цветные завитки, точечное изображение, струящийся дымок…

«УИНРР-РР! ОКОЛДУЙ, ПРИВОРОЖИ-И-И-И! КУПИ – ПОБЕДУ ОДЕРЖИ-И-И-И!..»

Глаза, пустые глаза, накрашенные глаза…

«УАН-Н-НГ! СТРНН-Н! СДАЛИ НЕРВЫ? МНОГО КУРИШЬ? НЕ ДРОЖИ, НЕ ТРЕПЕЩИ, ЛУЧШЕ БИЛЛОУЗ КУПИ! Расслабься-а-а!»

Вздох.

«УАН-Н-НГ!»

Скользящие ноги, марширующие ноги, автоматические, все…

«УУУ-СПО-КОООЙ-СЯ-ААА, УУУ-СПО-КОООЙ-СЯ-ААА!»

«БОМ! БОМ! КУПИ СЕЙЧАС! БОМ! БОМ!»

Медленно, как во сне, я открыл дверь своего дома.

«МОЙ-СТИРАЙ, МОЙ-СТИРАЙ, ДА СМОТРИ НЕ ПРОЗЕВАЙ! ТРИ-СТИРАЙ, НЕ ЗЕВАЙ И ЧТО НАДО ВЫБИРАЙ!..»

Джин сидела перед телевизором – новехоньким, сияющим, с еще большим экраном, чем у прежнего. На меня она не посмотрела. Не отрывая глаз, таращилась на танцующие цветные завитки.

У меня поникли плечи. Я ощупал карман. Две черные книжечки на месте, но что толку! Конечно, она купила в кредит. Теперь я еще и в долгах. Меня будто затягивало чавкающее болото, вокруг которого росла трава в виде долларов.

Я похлопал по карманам брюк. Пусто. Пусто? Вынул бумажник. Тоже пусто! Как такое возможно? Утром я вышел из дому с почти пятьюдесятью долларами и целой горстью мелочи. Я лихорадочно выворачивал карманы. В подкладке пиджака обнаружил единственную монету в двадцать пять центов. Где остальное?.. Потерять я не мог. Кража тоже исключена. Бумажник на месте.

Вдалеке монотонно напевал чей-то голос:

«ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ…»

Горло сдавило беззвучное рыдание. Иммунитет?

Я бросился в спальню. Стал расшвыривать одежду, пытаясь понять, где стол – он совершенно точно должен здесь стоять. Когда я все-таки до него докопался, ящики оказались забиты под завязку, но нужной мне вещи в них не было. Я перерыл весь дом и наконец добрался до загроможденного хламом подвала. Именно здесь я его и нашел, в темном углу. Немного заржавел, но затвор поддался легко. В ладонь упал патрон. Я вынул обойму, вернул патрон и со щелчком вставил обойму обратно.

Я поднялся по лестнице с оружием в руке. Джин ушла, а телевизор продолжал сиять во всем своем великолепии.

– Твой муж, – сказал Родни Сент-Джон, – и мой лучший друг, никогда не заподозрит, что мы его обманываем…

КРАК-К-К! Ухмыляющееся лицо Сент-Джона пробила пуля. Экран погас.

Опустив ствол в карман пиджака, я вышел из дома…

КЛИНГ! КЛАНК!

«ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ… ДАЙ…»

КРАК-К-К! КРАК-КРАК-К-К! Револьвер подпрыгнул у меня в руке. Человек в красно-белом костюме удивленно посмотрел на свой большой красно-белый живот. Из живота шел дымок. Крови не было. Медленно, как гигантская набивная кукла, человек рухнул на тротуар, рядом с треногой, на которой висела табличка: «БЛАЖЕННЕЕ ДАВАТЬ, НЕЖЕЛИ ПРИНИМАТЬ».

«…СПЯТ СПОКОЙНЫМ СНОМ. СПЯТ…»

– Что случилось?

– Раздался выстрел, он упал…

– Кто-то застрелил Санта-Клауса!

Я замер на месте с револьвером в руке. Из дула тянулась вверх тоненькая струйка дыма.

Через толпу протиснулась дородная фигура в синем.

– Отойдите! Расступитесь! – Человек опустился на колени рядом с набивной куклой, синий на красно-белом фоне. – Труп!

Происходящее казалось совершенно нереальным. Я хотел рассмеяться, но почему-то заплакал.

Меня куда-то повезли. Я обратился к сидящему справа человеку в синем:

– Меня повесят, да? Или посадят на электрический стул? Или что там у вас делают с убийцами?

– Вы откуда свалились? Смертную казнь отменили давным-давно.

Я смотрел на мужчину, сидящего за широким столом напротив меня. Выглядел он вполне добродушным.

– Посадите меня в одиночку, да? – спросил я. – Точно! Я так опасен, что меня ждет одиночное заключение.

– Спокойно, спокойно! – мягко ответил он. – Вас не накажут. Тюрьмы не для этого. Мы сделаем из вас достойного члена общества. Думаю, вам здесь понравится. Камеры у нас со всеми удобствами.

– Нет, нет! – кричал я, когда меня отвели в камеру. – Так нельзя! Выпустите меня! Пожалуйста, пожалуйста!..

Из защищенного экрана неумолимо хлынула музыка и полился напев:

«УАН-Н-НГ! СТРНН-Н! СДАЛИ НЕРВЫ? МНОГО КУРИШЬ? НЕ ДРОЖИ, НЕ ТРЕПЕЩИ, ЛУЧШЕ БИЛЛОУЗ КУПИ! Расслабься-а-а!»

«УАН-Н-НГ! СТРНН-Н! СДАЛИ НЕРВЫ?..»

Ad infinitum…[46]

Верх совершенства

У нас в Неошо эта история точно началась с Кэнди Браун. В городах покрупнее к тому времени, надо полагать, все длилось уже много лет, только никто ничего не замечал.

Когда Кэнди приехала на автобусе из Канзас-Сити, мне было всего десять, но даже я понимал: девушке с ее фигуркой, лицом и именем нечего делать в таких провинциальных городишках, как наш. Ей бы работать моделью в Нью-Йорке, рекламировать открытые вечерние платья, черное кружевное белье или косметику. В любой рекламе образ Кэнди вызывал бы лишь одну ассоциацию – любовь.

Говорят, мода на женскую красоту меняется ничуть не реже, чем на одежду. Возможно, мой прадед решил бы, что у Кэнди слишком тонкие ноги и талия или полноватые бедра и грудь, однако потрясенным красотой девушки местным парням ее фигура казалась идеальной.

Новость разлетелась по городку быстрее, чем запах духов, когда на почте однажды разбили флакон из посылки. К тому времени, как Кэнди добралась до гостиницы, в вестибюле уже собрался народ. Счастливчики заняли стулья. Остальные топтались тут же и делали вид, что пришли продавать молодых бычков.

Больше всех повезло мне: как самый маленький я сумел пробраться прямо к Кэнди и рассмотреть вблизи ее длинные светлые волосы, голубые глаза и ярко-красные губы, а еще я чувствовал ее запах… От нее пахло свежескошенным сеном, в которое так и хочется зарыться с головой.

В городке пошли пересуды. Особенно старались женщины. Одни говорили, что она замужем, не стоит к ней даже соваться, потому что скоро сюда прикатит и муженек. Другие возражали: нет, не замужем, хотя пора бы. Третьи утверждали – она вдова, а четвертые – что и так ясно, кто она есть на самом деле, и как только шериф допускает такое в Неошо, да еще и в гостинице.

Ее стали называть не «мисс» и не «миссис», а «миз» Браун – так обращаются к женщинам, когда еще неизвестно, замужем они или нет. Но я-то был в курсе с самого первого дня. Обручального кольца она не носила и вдобавок обещала выйти за меня.

Это произошло как раз после того, как она расписалась в журнале регистрации у бедного Марва Кинкейда, дневного портье. Он оторвал от нее взгляд, чтобы увидеть написанное имя, и тяжело, как устраивающаяся на ночь старая корова в хлеву, выдохнул: «Кэнди!»

Как раз в это время подал голос я:

– Мисс Кэнди, вы выйдете за меня замуж?

Она посмотрела на меня сверху вниз и улыбнулась. Парни вокруг дружно вздохнули, а я – тот, кому предназначалась улыбка, – от радости едва не воспарил на фут от мраморного пола.

– Как тебя зовут? – спросила она карамельным голоском.

– Джим, – чуть слышно отозвался я.

– Конечно, я выйду за тебя, Джим, – ответила Кэнди. – Только вырастай побыстрей.

Она не сдержала слова, вышла за Марва Кинкейда, самого неказистого парня в округе, и обустроила для него уютный дом. Люди говорили, ничего хорошего из этого не получится. Пророчили, что она его бросит, доведет до пьянства или однажды его застанут за воровством из кассы гостиницы, а возможно, и найдут в подвале с перерезанным горлом.

Однако жизнь Марва, на мой взгляд, не особо изменилась. Правда, теперь по вечерам он не околачивался в бильярдной, а проводил время дома, выучился заочно в университете и вскоре занял место управляющего в гостинице.

Кэнди не делала зла ни Марву, ни кому-либо еще. Людей она сторонилась, не сплетничала, не заводила знакомств, ни с кем не флиртовала – это, похоже, больше всего и бесило местных кумушек. А потенциальные кавалеры вскоре переключили внимание на других.

Таких, как Трейси. Она приехала сразу после замужества Кэнди. Они с Кэнди вполне могли сойти за сестер, только у Трейси рыжие волосы. Как и Кэнди, Трейси воплощала собой мечту любого мужчины – ангел с милым личиком и фигуркой.

На ней женился доктор Уинслоу. В то время он, конечно, был еще не доктором, а обычным Фредом Уинслоу, не бог весть каким сокровищем. Это потом он взялся за дело и получил ученую степень. Док всегда говорил, что Трейси здорово ему помогла.

Однажды я спросил, как так получилось, что Трейси согласилась выйти за него. Он ненадолго задумался и ответил:

– Меня тоже интересовал этот вопрос. Только уже после свадьбы. До нее я просто радовался своему везению и боялся, как бы не стряслось чего, что нам помешает пожениться. По-моему, я всего лишь оказался первым, кто осмелился попросить ее руки.

– А у Трейси не спрашивал?

Док помотал головой.

– Прошло уже почти тридцать лет, а я все еще боюсь, что ошибся.

Я понял, о чем он. Потому что после Трейси в городке появилась Чу-Чу, потом Ким, после Ким приехала Даллас, а после Даллас – Эйприл. Мне в ту пору уже исполнилось восемнадцать, и Эйприл вышла за меня.

Эйприл блондинка, как Кэнди. И фигурой на нее похожа, будто их отливали в одной форме. Сначала меня это немного беспокоило: а вдруг я поэтому и влюбился в Эйприл? Но я напрасно переживал. В первый же момент, когда мне удалось остаться с ней наедине, я попросил ее руки, и она сказала: «Да». Эйприл мне стала идеальной супругой, я ни разу не пожалел, что на ней женился, честно. Вряд ли найдется другой мужчина, который может сказать такое о своей жене.

Эйприл была безупречна. Спокойная, но не медлительная, нежная, но не навязчивая, она интересовалась моей работой, но не проявляла чрезмерного любопытства. А еще она изумительно готовила, по утрам вставала рано, чтобы с улыбкой подать мне сытный завтрак. Днем меня ждал вкусный, не перегруженный калориями обед, а на ужин – какое-нибудь деликатесное блюдо. Она штопала мне носки, пришивала пуговицы, гладила рубашки, чистила обувь. А в час, когда в нашем городке опускаются шторы и наступает пора укладываться спать, делала все, что обещали ее лицо и фигура – любому мужчине понравилось бы. Кроме того, по субботам она мыла мою машину. Возможно, в других местах иначе, но в Неошо от жен большего и не требуют.

Тем временем местные сплетницы не унимались:

– Откуда они все берутся, хотелось бы мне знать?

– Допустим, она эффектная, но ничуть не красивее моей Джейн, и могу поспорить, печь пироги не умеет.

– Если они все такие замечательные, то почему приехали за женихами в Неошо?

– Что-то тут не так, помяните мои слова. Скоро у нас появится много несчастных мужчин.

Только несчастными оставались как раз те, кто успел жениться раньше, чем автобус из Канзас-Сити привез сюда Кэнди. Остальные устроились вполне прилично, можете мне поверить. Возьмем, к примеру, меня. Я получил место в банке, упорно работал и сейчас занимаю пост вице-президента. На следующий год, когда мистер Бэйли выйдет в отставку, я стану президентом.

Джесс Холл, который женился на Чу-Чу, выучился на юридическом факультете и назначен главным прокурором Неошо. Лайджа Симпсона после свадьбы с Ким избрали в сенат США. А Байрон Джордж, муж Даллас, владеет сетью супермаркетов. И это еще неполный список. После Эйприл девушки продолжали прибывать, неизменно выходили замуж, и у их супругов дела начинали идти в гору. Вдовы тех, кто умер, заключали новые браки и помогали преуспеть вторым мужьям.

Что-то особенное помогало этим мужьям идти к цели. Честолюбие и энергия заставляли их трудиться больше остальных. Возможно, причиной тому служила уверенность, что дома все в порядке, и мысли о семейной жизни их никогда не тревожили – тут я сужу по себе.

Кого я действительно жалел, так это девушек, родившихся в Неошо. Вроде бы все с ними в порядке, только не выдерживали они конкуренции. Никто из них так и не вышел замуж: кому придет в голову жениться на местной, если рядом есть такие, как Кэнди или Эйприл?

Единственная закавыка… Ладно, обо всем по порядку.

Субботними вечерами мы обычно играли в покер. Мы – это я, Марв, док, Джесс, Бай и Лайдж, когда приезжал в город. В ту субботу конгресс распустили на каникулы, поэтому Лайдж был с нами.

Как обычно, Эйприл спокойно меня отпустила. Но на пороге у меня вдруг появилось какое-то нехорошее чувство. Я обернулся и спросил:

– Ты точно не сердишься, что я оставляю тебя дома одну?

Нежными пальчиками она поправила воротник моей рубашки и поцеловала меня. Выглядела она ничуть не старше, чем двадцать лет назад, даже еще красивее.

– С какой стати мне сердиться? Шесть вечеров в неделю мы вместе. Почему бы тебе не отдохнуть с друзьями? – просто ответила Эйприл, без свойственного некоторым женщинам недовольства в голосе, и подтолкнула меня к выходу.

Уже во время игры, когда к моим двум парам пришел третий туз, док вдруг говорит:

– Забавная штука: вот нас тут собралось шестеро счастливо женатых мужчин, и ни у кого ни цыпленка, ни ребенка.

– Может, потому мы и счастливо женаты, – хмыкнул Лайдж. – Мои знакомые, у которых есть дети, все нервные и озлобленные. Выходят из себя из-за любого пустяка.

– И все же никто из приезжих женщин так и не родил, – настаивал док.

– Не может быть, – возразил было Бай, но мы так и не смогли припомнить ни одной из них с ребенком.

Док тем временем продолжал:

– В округе почти не осталось малышей. Некоторое время мне казалось, что Фишеры и Джонсоны ждут прибавления, но ничего подобного так не произошло.

– Почему? – задал прямой вопрос Джесс.

– В нашей семье бесплодна Трейси, – сдержанно произнес док. – Я хотел детей, поэтому через некоторое время мы прошли обследование, а когда обнаружилось… – Он пожал плечами. – В общем, я решил, что невозможно иметь все и сразу.

– У нас то же самое, – сказал Бай.

– И у нас, – признался Марв. – Казалось невероятным, что Кэнди…

Все закивали. Это и вправду казалось невероятным. С минуту мы сидели молча. Я даже забыл про свой фулл-хаус.

– И?.. – прервал паузу я.

– Что «и»? – спросил Марв.

– Каково объяснение?

– А может, они все бесплодны?

– Почему? – вновь спросил Джесс.

Док пожал плечами.

Мне стал надоедать этот разговор.

– Давайте продолжим игру.

Но Джесс не отступал. Он всегда был хватким. В суде никому не хотелось вступать с ним в противоборство.

– Откуда они приехали? Спрашивал кто-нибудь?

– У меня не хватило духу, – отозвался Бай. – Все равно что фишки подсчитать – чего доброго, неудачу накликаешь.

Все согласно кивнули. Он был прав.

Потом заговорил Марв:

– Кэнди приехала из Пассейка, штат Нью-Джерси. Так значилось на багажной бирке.

– Чу-Чу тоже, – сказал Джесс и, помолчав, добавил: – Я у нее спрашивал.

Мы посмотрели на него с уважением: так осторожные трусы смотрят на идиота, у которого хватает смелости играть в русскую рулетку.

– И что у них там, в Пассейке? – осведомился Бай.

– Много красивых матерей, – усмехнулся док.

Бывает, человек ляпнет что-нибудь невзначай, а другой подхватит мысль, разовьет, и она получит совершенно новое, глубокое содержание. В общем, Джесса понесло:

– А упоминали они когда-нибудь о своих семьях? Об отцах, матерях, братьях, сестрах?

Все дружно замотали головами.

Черт побери! Уже и мне стало любопытно.

Марв не выдержал:

– Что же там у них такое, в Пассейке?

Джесс пожал плечами:

– Может, фабрика?

Мы засмеялись, отчасти с облегчением: наверное, он все-таки шутит.

– Кто-нибудь слышал, – спросил Бай, – чтобы фабрики раздавали свою продукцию даром?

– А ты слышал о рассрочке платежа? – ответил вопросом на вопрос Джесс, задумчиво сощурив глаза. – Ты проверяешь, на что идет каждый пенни, который ты выдаешь Даллас? Или, как я, даешь пять долларов на то, десять на се? Не замечаешь, как выкладываешь по двадцатке до конца своей жизни. Или даже больше. Заплатить заставят за все.

Я осторожно заметил:

– По-моему, в нашем доме нет и половины вещей, на которые Эйприл просила деньги.

Бай нетерпеливо дернул плечами.

– Мы можем себе это позволить. К тому же, если бы не Даллас, мне нечего было бы ей выдавать, клянусь. Хорошая жена стоит любых денег.

– Пусть так, – сказал док, – только можем ли мы себе позволить другую вещь – не иметь детей? Как отдельные люди, конечно, можем. А если взять в масштабах города, страны, человечества? – Он принял задумчивый вид. – Пусть род Уинслоу закончится, ничего страшного. Но ведь Неошо вымирает. Как и США в целом. Рождаемость стремительно падает. По словам экспертов, это естественный спад после чрезмерно высоких показателей сороковых и пятидесятых. Однако если вспомнить, сколько женщин приехало в Неошо из Пассейка, и сопоставить с обвалом рождаемости, то все становится ясно как божий день.

– Глупости! – возмутился Марв. – Бизнес не может уничтожить собственный рынок.

– Еще как может, – возразил Джесс, – если он для этого и создан.

– Неужели красные?.. – пробормотал Бай себе под нос. – Да нет! Они уже давным-давно не доставляли нам хлопот. Да и своих проблем у них достаточно.

– Одна из которых, – хмуро заметил док, – та же, что и у нас, – падение рождаемости.

– Знаете, – вставил я, чтобы унять разбушевавшееся воображение присутствующих, – все, о чем мы тут строим догадки, ФБР давно бы уже раскрыло.

– Вот именно, – кивнул Джесс.

– Вы о чем? – недовольным тоном спросил Марв.

– О том, – медленно произнес док, – что, возможно, правительство придумало целую программу – решило таким образом сократить рождаемость.

Джесс помотал головой:

– Слишком крутой план. Только сдается мне, теперь так и будет. По-моему, за двадцать лет в Неошо ни одна девушка, если не считать приехавших из Пассейка, так и не вышла замуж. А за последние пять лет ребенок родился только у Макдэниэлс – ей к тому времени было уже под сорок.

Бай пристально посмотрел на Джесса.

– Ты не шутишь?

Джесс вытер вспотевшие ладони о носовой платок.

– Мне страшно.

Он и в самом деле выглядел испуганным.

– На нас тебе тоже удалось нагнать страху, – тонким взволнованным голосом отозвался Марв. – Продолжай. Все равно я сегодня уже не засну.

Нервно сглотнув, Джесс сказал:

– Похоже, кто-то хочет уничтожить человечество.

– Каким это образом? – раздраженно спросил Марв.

Вместо Джесса ответил док:

– Слышали когда-нибудь о мясной мухе?

Мы замотали головами, и он продолжил:

– Разумеется, не слышали. Их уже нет. Но в жарких странах от них погибло немало домашнего скота. Взрослые самки – на вид обычные мухи – откладывали яйца в ранах или царапинах на шкуре. Затем личинки проникали в мясо, заживо поедая несчастное животное.

– При чем тут какие-то несуществующие личинки мясной мухи? – нетерпеливо перебил Марв.

Джесс многозначительно поднял руку, будто хотел обратить внимание суда на важное замечание свидетеля, кардинально меняющее дело, а затем кивнул доку.

Док продолжил:

– Ученым удалось полностью истребить этих насекомых. Самка мясной мухи спаривалась только однажды. Энтомологи стерилизовали самцов гамма-лучами и отпускали на волю. Самки откладывали неоплодотворенные яйца, и вид исчез.

– Не вижу связи… – начал было Марв, но его перебил Джесс:

– Вместо того чтобы стерилизовать самцов, кто-то штампует стерильных самок, да таких качественных, что никто больше не хочет жениться на обычных девушках. Вспомните еще вот о чем: отцовский инстинкт не врожденный, до брака он вообще отсутствует. Холостяки не выносят чужих чад. Да и женившись, мужчина заводит детей только потому, что считает это необходимым, а вовсе не потому, что ему так хочется.

Док нехотя кивнул. Остальные тоже согласились.

Джесс развел руками.

– Ну что? Нас ликвидируют.

– Кто? – спросил я.

– Примерно шестьдесят лет назад, – сказал Джесс, – в пятидесятых, множество людей клялись, что видели в воздухе летающие тарелки. В последнее время эти слухи поутихли. Подозреваю, кто-то – к примеру, марсиане или венерианцы, а скорее всего, даже некто с планеты вне нашей Солнечной системы, – построили в Пассейке фабрику. А возможно, и не одну: где-нибудь в Ленинграде, Нанкине и других местах. И теперь подталкивают нас к самоубийству.

– Зачем им это понадобилось? – спросил Бай.

– Земля в масштабах галактики, – ответил Джесс, – довольно недурной кусок недвижимости, с водопроводом, центральным отоплением, чистым воздухом… Вот венерианцы и построили здесь свои фабрики, предоставив жертвам самим оплачивать развитие производства, и теперь ждут, пока те сделают за них работу. Пройдет век или даже меньше, инопланетяне вернутся и завладеют всем, а прежние жители исчезнут навсегда. Просто, эффективно и дешево. Не сравнить с вооруженным вторжением.

– Если нас уничтожают, то почему тогда бездействует правительство? – возразил Марв.

Все посмотрели на Лайджа. До этого времени он не проронил ни слова.

– Допустим, все так и обстоит на самом деле – нас хотят завоевать, – спокойно изрек Лайдж. – Что в таком случае может поделать правительство? Марв, предположим, кто-нибудь из правительства тебе скажет, будто Кэнди – оружие завоевателей. Ты либо рассмеешься таким людям в лицо, либо разозлишься и в следующий раз проголосуешь за тех, кто не настолько туп. А если тебе прикажут с ней разойтись? Не видать им больше Вашингтона как своих ушей.

– Это точно… – живо откликнулся Марв.

– И вот еще, – продолжил Лайдж. – Давайте представим, что будет, запрети правительство фабрике в Пассейке выпускать девушек, подобных Кэнди, Ким, Чу-Чу, Даллас, Эйприл и Трейси. Девяносто девять шансов против одного, что на Венеру тотчас прилетит сообщение: план номер один не сработал, действуем по плану номер два. А он может оказаться куда кровопролитнее. Не хотел бы я связываться с расой, постигшей науку изготовления женщин – ей-богу, они настоящие, только рожать не могут! – и настолько хорошо осведомленной о моих запросах, что это позволило ей создать Ким.

Мы молчали, пытаясь привыкнуть к мысли, возражений больше не осталось. Умом мы все понимали, но думать о том, что нас ждет, было невыносимо.

– Постой-ка, Лайдж, – прервал паузу Бай, – ты говоришь слишком уверенно для человека, который всего-навсего строит предположения…

– А куда деваться, – пожал тот плечами. – Я сказал правду. Наверное, мне следовало молчать, но правительству давно известно об этой проблеме. Может, вы, парни, найдете ответ, что делать. У нас не получается. Если все выплывет наружу, начнется такая паника, что венерианцы передумают ждать сто лет.

– Не расстанусь с Кэнди! – выпалил Марв. – Какая разница, кто она – меня в ней все устраивает! А если кто-нибудь придет ее отнять, пусть захватит с собой оружие и подмогу.

– Нам понятны твои чувства, – сказал Джесс, – потому что с нами сейчас творится то же самое.

Все закивали, и он продолжил:

– Однако ничего не поделаешь, мы должны принести настоящую жертву. Мы сейчас как солдаты, а солдатам приходится испытывать лишения.

Мы мрачно согласились. Тот фулл-хаус я так и не разыграл.

Мы все-таки победили. Если в следующем столетии сюда явятся венерианцы, их ждет неприятный сюрприз.

Жизнь теперь у нас совсем другая. Возьмем, к примеру, вчерашний день. Я запер банк, в котором уже занимаю пост президента, и прошел пешком несколько кварталов до небольшого коттеджа, обнесенного белой изгородью. Из дома высыпали дети: Кит (5 лет), Кевин (4 года), Лори (3 года), Линда (2 года) и Карл (1 год). Они накинулись на меня, будто муравьи на крошку хлеба, ухватились за ноги, повисли на руках.

– Папочка, папочка, папочка! – галдели все, кроме Карла, который пока не говорит, зато липнет к тебе не хуже остальных.

Волоча малышей ко входу, я ощущал себя вполовину моложе своих сорока четырех лет. На крыльце я по одному оторвал их от себя, потрепал каждого по щечке и шлепнул по попке.

– Значит, решил уделить несколько минут семье? – злобно буркнула Джейн.

Я что-то проворчал в ответ и клюнул ее в потную щеку. Она стояла у плиты – готовила ужин на всю ораву.

– Ты точно можешь провести время с нами? – язвительно продолжала жена. – Мы ни в коем случае не хотели бы лишать кого бы то ни было твоего общества.

Я молча прошел в комнату и уселся в любимое кресло. Лучше не отвечать. Джейн опять располнела: она на девятом месяце – беременные, они все вредные. И в обычное-то время неприятные, а с животом еще хуже. Вижу ведь, что рада мне.

– Бог знает, – брюзжала она, – вроде мы в тебе и не нуждаемся вовсе. Если хочешь, можешь встать и уйти.

– Хорошо, дорогая, – кротко сказал я, прекрасно понимая, что пока лучше сидеть на месте.

– Ты оплачиваешь счета, – кипятилась Джейн, размахивая ложкой, – и поэтому возомнил себя здесь хозяином. Так вот что я тебе скажу…

Понимаете? Венерианцы допустили большую ошибку: они забыли, что в человеческой паре женщина моногамна, а мужчина полигамен.

Вынести Джейн мне вполне по силам. В какой-то степени даже бодрит. Всего одна ночь в неделю. Как только мне надоест, я могу встать и уйти сию же минуту. Встать и уйти домой, к Эйприл.

Принцип выживания

– Мудрость, – сказал однажды Малачи Джонс, – не дочь разума, мудрость – дитя опыта. Некоторые называют ее здравым смыслом.

Табличка на двери гласила:

ЛУННЫЕ ВЛАСТИТЕЛИ

Мы страхуем всё!

Молодая посетительница приняла эти слова буквально. Ренд Риджуэй откинулся на спинку стула и присвистнул.

– Сто миллионов долларов!

Проницательный взгляд темных глаз, брошенный на него собеседницей, мог означать что угодно. Что же до Малачи Джонса, сидевшего за столом против нее, то он отнесся к происходящему весьма хладнокровно.

– Сумма большая, Ренд, но не невозможная. Разумеется, в зависимости от ценности того, что нужно застраховать.

– Застраховать нужно жизнь, – сказала девушка.

– Хм-м-м, – скептически хмыкнул Малачи. – Чью жизнь?

– Этого я не могу сообщить, – поспешила она ответить.

Взгляду Малачи определение «проницательный» не подходило. Он был скорее наивным и простодушным. Сейчас его честные синие глаза озадаченно смотрели на красивую до умопомрачения девушку с лицом цвета сливок на фоне черного кофе.

– Мисс… – заговорил было Малачи и осекся.

Девушка бесстрастным взглядом наблюдала, как слово, мучительно дрожа, повисело в воздухе и обессиленно плюхнулось на пол.

– Мисс, наш девиз, с которым вы, несомненно, ознакомились, звучит так: «Мы страхуем все!» – ничуть не смутившись, продолжил Малачи. – Ни больше, ни меньше. Только здравый смысл мне подсказывает, что застраховать мы обязаны нечто конкретное.

– Я хочу, – тихо призналась девушка, – застраховать выживание моей расы.

Не дождавшись продолжения, Малачи задал наводящий вопрос:

– Какой расы?

– Не могу ответить.

Малачи замигал глазами.

– Похоже, у нас с вами разные цели. Судя по всему, мисс, вы плохо разбираетесь в том, как работает страховая компания. К примеру, кто будет бенефициаром по вашему полису?

– Я, – сказала девушка.

– А как мы узнаем, когда выплачивать премию?

– Я вам сообщу.

– А каким образом мы проверим вашу информацию?

– Вы это поймете.

От отсутствия взаимопонимания тишина в конторе стала почти осязаемой. Ренд и Малачи смотрели на девушку. Девушка не сводила взгляд с Малачи.

Представившийся ее глазам вид назвать вдохновляющим не поворачивался язык: щуплый человечек с редкими седеющими волосами и иссохшей от солнца кожей. Одет хоть и опрятно, но костюм явно вышел из моды больше века назад. Раньше такие называли «традиционными пиджачными парами». В углу на антикварной вешалке висели дополнительные принадлежности облачения: темная тросточка и старомодный головной убор. Последний Малачи именовал котелком.

– Какой только вздор… – начал Ренд.

– Полагаю, – перебила его девушка, решительно и с кошачьей грацией поднимаясь, – меня неправильно информировали. Всего доброго, мистер Джонс.

– О чем вас информировали? – осведомился Малачи, когда она почти дошла до двери.

– О вашей прекрасной репутации, – ответила девушка и на мгновение задумалась. – Слухи о ней достигли самых отдаленных уголков галактики. Впрочем, боюсь, мне вы не поможете.

– Здравый смысл, – холодно произнес Малачи, – гласит: не суди об обеде, не отведав хотя бы супа. Я делал в жизни много странных вещей. Однажды я застраховал дополнительный мозг человеку по фамилии Госсейн[47]. Властителям еще не приходилось отступать. Возможно, я смогу сделать что-нибудь и для вас. Только для этого мне потребуется чуть больше информации.

Девушка не раздумывая вернулась к столу.

– Останется ли мой рассказ между нами?

– Я не священник, не врач и не адвокат, – рассудительно изрек Малачи. – Однако и я обладаю этим давно забытым качеством – чувством долга. Сказанное вами не покинет стен этой комнаты.

Его собеседница испытующе посмотрела на Ренда.

– Гарантирую, мой помощник будет нем как рыба.

Девушка вновь перевела взгляд на Малачи и заговорила тихим, уверенным голосом:

– Наша раса – один из видов мутантов с планеты Новая Земля в системе Полариса. Мутация спонтанная: установили, что началась она несколько сотен лет назад, когда космический корабль с переселенцами попал в нуклонный шторм. Как бы то ни было, нас до сих пор очень мало, и о нашем существовании каким-то образом стало известно.

– Отличительные черты? – осведомился Малачи.

– Их нет.

– Тогда в чем заключается мутация?

– В высоких умственных способностях.

– Откуда вы знаете… – вмешался Ренд.

На губах девушки мелькнула едва заметная улыбка.

– Знаем, – сказала она без тени сомнения. – Истерия на Новой Земле привела к самым суровым мерам. Никому, в ком подозревают мутанта, не позволяют покидать планету. Любое подозрение – обоснованное или нет – влечет за собой казнь. Даже младенцы проходят обязательные проверки умственных способностей. Если результаты слишком высоки, от детей избавляются. Единственная причина, почему мы до сих пор не вымерли, – это относительно небольшая численность населения по сравнению с размером Новой Земли.

Малачи кивнул и нажал кнопку, на поверхности стола появилась маленькая клавиатура. Однако застучать по ней он не успел – девушка резко повернулась и схватила его за запястье.

– Что вы собираетесь делать? – тихо, но жестко спросила она.

– Милочка, – спокойно ответил Малачи, – мне нужно рассчитать страховую премию. Здравый смысл подсказывает: раз уж вы решили доверить нам свою тайну, то придется поверить, что мы ее сохраним. Пожелай мы вас остановить – одно слово властям сразу после вашего ухода из этой конторы, и Луну вы не покинете. А сейчас, с вашего позволения…

Он мягко высвободил руку. Девушка отступила, слегка озадаченная.

– Вы увидите, что зашифрованная информация исчезнет, как только я закончу, – объяснил Малачи.

Некоторое время пальцы Малачи порхали по клавиатуре. Едва они остановились, защелкало наборное устройство. Малачи опустил взгляд, а затем медленно – так, чтобы девушка видела, – нажал кнопку «очистить».

– Итого, – невозмутимо промолвил он, – двадцать пять миллионов долларов.

Без единого слова девушка вынула из кармана облегающего пластикового платья листок бумаги, вписала сумму и положила на стол.

– Расклад лучше, чем я ожидала, – холодно отрезала она.

Малачи улыбнулся.

– Разумеется, цифры – всего лишь помощники в наших особых услугах. Властители не только страхуют от непредвиденных обстоятельств, но и следят за тем, чтобы эти обстоятельства не возникли. Вы не представляете, через что мне пришлось пройти с этим Госсейном… Обслуживание по вашему полису начнется, как только банк зачтет этот чек.

На лице девушки отразилось холодное презрение.

– Знаю, поэтому и пришла к вам. Попутно замечу, что я не поставила в известность мою расу и не получила ее согласия. Впрочем, я лучше, чем кто бы то ни было, осознаю, на что способны люди ради денег.

Понимающим взглядом голубых глаз Ренд проводил стройную, точеную фигурку, грациозно развернувшуюся и быстро – даже слишком быстро – преодолевшую расстояние до двери, и тут же потянулся к визифону…

На подлете к Новой Земле Ренд все не унимался:

– Я так и не понял, почему вы мне не дали сообщить куда следует. Если раса сверхсуществ разбредется по галактике, их не остановить. Помните, что она сказала про людей? Какая судьба нас ждет, если они вдруг захватят власть?

– Здравый смысл гласит: честь – понятие не относительное, – заметил Малачи. – Любые оговорки делай до того, как свяжешь себя обещанием, а не после.

– Честь! – усмехнулся Ренд. – Что для них честь? По-вашему, их что-то остановит, если появится шанс спасти свое будущее? Они разделаются с нами, как с вредителями, как со второсортными существами, за которых нас и держат.

– Успокойтесь, Ренд, – рассеянно отмахнулся Малачи из глубин мягкого, удобного кресла. – Откуда вам знать?

Ренд склонился к низкорослому страховому агенту и с жаром продолжил:

– Говорю вам, это интуитивное. Как только она вошла, во мне все съежилось, а я ведь даже еще не знал, кто она. В ней было нечто такое… Сверхчеловеческая уверенность, будто она и ее раса наследники вселенной. И они об этом в курсе.

– Так-так, Ренд. Расскажите-ка поподробнее, что там у вас съежилось, – добродушно усмехнулся Малачи.

– Смейтесь, смейтесь! – обиделся Ренд. – Но́ситесь со своим здравым смыслом, больше ничего не желаете знать. Только вселенной правит интеллект. Это он дал человеку возможность сперва завоевать Землю, а затем и галактику. Это он позволил ему смести со своего пути все, что представляло опасность и доставляло неудобства – от хищников до комнатных мух, – оставив лишь тех, которые требуются для исследований. А еще больший интеллект в конце концов одержит победу над человеком.

– Не надо его переоценивать, – мягко заметил Малачи.

– Переоценивать! Не надо его недооценивать! Интеллект – единственное, что отличает человека от остальных существ. Единственное, что делает его великим. Единственное, что способно его усмирить. А вы говорите «не переоценивай интеллект»!

– Правильно, – произнес Малачи.

– Увидев ее, я почувствовал себя так, как, наверное, при первой встрече с человеком чувствовал бы себя лев, король джунглей: ошарашенным, испуганным, уже поверженным. Хотелось схватить ее и растерзать на кусочки, пока она не напустила на меня свои колдовские чары. Мой разум будто превратился в ничто, оставалось только использовать грубую силу, чтобы одержать верх над этой живой угрозой, пока она не одержала верх надо мной.

– Ну и ну! – Малачи в изумлении раскрыл глаза.

– Можете сколько угодно говорить о толерантности и здравом смысле. Их оружие куда сильнее. Оно поражает корни человеческого существования. Если Они победят, человек исчезнет как вид. Повторит путь хищников или комнатных мух. Потому что ценят Они нас ничуть не выше. Человек должен уступить дорогу тому, кто лучше, кто умнее… сверхчеловеку. Возможно, кое-кого из нас и оставят. Для опытов. Остальные умрут – либо потому, что Они нас уничтожат, либо от фатального комплекса собственной неполноценности.

– Хм-м-м, – протянул Малачи. – Не знал, что этот комплекс несовместим с жизнью.

Красивое лицо Ренда посуровело и стало напряженным. Понизив голос, он заговорил решительно и взволнованно:

– Она ведет речь о будущем ее расы. Точно вам говорю, Малачи, от этого зависит, выживем ли мы.

Малачи надолго задумался.

– Опять начитался, – наконец заключил он.

Лицо Ренда разочарованно вытянулось.

– И что с того? – с вызовом признался он.

– Приключенческой беллетристики?

– Да, – буркнул Ренд. – Но это не значит, что я несу чепуху.

– Здравый смысл, – бодро откликнулся Малачи, – говорит, что беллетристика предназначена для развлечения, а вовсе не для руководства к действию. А приключенческой беллетристике не хватает только одного.

– Чего же? – осведомился Ренд.

– Здравого смысла, – отрезал Малачи и вновь уткнулся в путеводитель.

Ренд между тем угрюмо буравил невидящим взглядом видеопанель на стене салона с восхитительной Новой Землей, постепенно увеличивающейся в размерах.

– Послушайте-ка, – сказал Малачи, облизывая губы. – «Новая Земля известна множеством отменных заведений общественного питания. Особенно рекомендуются к посещению: гриль-бар «Межзвездный» с галактическим шведским столом (изысканными блюдами из многих миров), кафетерий «Старая Земля», где подают вкуснейшие салаты (хрустящую зелень, которая больше не растет ни на одной из обитаемых планет), кафе «У астронавта»…

– Малачи! – взревел Ренд. – Как вы можете думать о еде, когда раса под угрозой вымирания?

– Здравый смысл подсказывает, – совершенно серьезно изрек Малачи, – что настоящей опасности исчезновения раса подвергнется в том случае, если не будет думать о еде. К тому же, раз уж мне предстоит повторить судьбу хищников, я бы предпочел прежде наесться вдоволь.

Он откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки, закрыл глаза и погрузился в размышления о диковинных или знакомых всем яствах из прошлого и будущего, каждое из которых было великолепно приготовлено.

– Смейтесь, – невесело ухмыльнулся Ренд. – Шутите. Развлекайтесь. У вас хорошо получается. Вы, Малачи, предатель человеческой расы.

Малачи открыл глаза.

– Здравый смысл… – начал он.

– Здравый смысл! – передразнил Ренд. – Может, ваш здравый смысл подскажет, откуда у девчонки двадцать пять миллионов долларов?

Малачи не отвечал.

– И если мутантов вообще можно отличить от остальных, – не унимался Ренд, – каким образом вы собираетесь предотвратить их уничтожение и получить страховую премию?

Рот Малачи оставался плотно закрытым, как и глаза.

– Если они не опасны, то почему люди на Новой Земле настроены их уничтожить?

Малачи, судя по всему, уснул.

– Если их невозможно распознать, то как предотвратить их распространение по галактике?

Малачи не шевелился.

– И как, – взревел Ренд, – с учетом их сверхмощного интеллекта и неизвестных, неисследованных способностей, помешать им захватить власть во вселенной?

Малачи вновь открыл глаза.

– Запомните, Ренд, – мягко произнес он, – она пришла ко мне.

С погружением гигантского корабля в атмосферу Новой Земли едва уловимое и не поддающееся точному определению напряжение охватило пассажиров, сидящих в салоне в обнимку со своей ручной кладью, и заставило подозрительно вглядываться в лица соседей. Проявлялось оно по-разному. В одном углу у мужчины начался нервный тик. Какая-то женщина вступила в яростную перепалку с членом экипажа. Где-то, пронзительно крича, ребенок звал мать.

Их собрали, чтобы дать последние инструкции по процедуре выхода из корабля и получения багажа, пересчитали по головам, а теперь старший стюард шпарил заготовленную речь, которую почти никто не слушал. До посадки оставалось не больше двадцати минут.

Внезапно реактивные двигатели фыркнули и замолкли. Мягкая вибрация, пронизывавшая корабль несколько недель полета, утихла. Как утихла и толпа в салоне, ошеломленная внезапным смертным приговором, не подлежащим обжалованию. Заглушенные двигатели не заведутся снова за те несколько минут, которые остались до падения корабля на бетонную посадочную площадку. Почти все пассажиры моментально осознали бесповоротность гибели, а тугодумы догадались об этом по застывшей в глазах соседей панике.

За секунду до того, как ледяной затор прорвало, Малачи уловил шевеление у двери, а затем весь ужас толпы пробило наружу. По-звериному выла женщина, всхлипывала девочка, какой-то мужчина тихо, с размеренной серьезностью ругался матом; уж лучше бы он буйствовал.

С изящной платформы старший стюард отважно пытался успокоить толпу, добиться хоть какого-то порядка и предотвратить всеобщую панику, но его никто не слушал.

– Господи! – закричал Ренд. – Господи боже мой!

Он посмотрел на Малачи и умолк с распахнутыми от изумления глазами. Малачи делал то же, что и сотни остальных людей: носился туда-сюда с открытым ртом и будто бы неистово кричал. Но он не кричал.

– Сохраняйте хладнокровие, – спокойным голосом уговаривал Малачи. – Мы выберемся. Не теряйте духа! Двигатели успеют завести. Не стоит волноваться. Крепитесь…

Его слова и действия давали результат. Некоторые успокаивались, другие просто замолкали, глядя на него. Островок относительного спокойствия разрастался посреди буйного моря стенающих людей.

Кто-то заорал:

– Спасательные шлюпки!

Тотчас началась давка: остервенелая человеческая масса исступленно прорывалась в ближайшую дверь. Малачи сменил пластинку и увещевал свою группу не терять спокойствия и ждать, объясняя, что выбраться сейчас все равно невозможно. Ренд топтался рядом, наблюдая за странными, взволнованными, беспорядочными движениями коротышки, так резко контрастировавшими с тем, что он говорил. Попытка разгадать тактику ни к чему не привела, и Ренд, недоуменно пожав плечами, рявкнул осипшим голосом:

– Малачи! Давайте выбираться отсюда!

Тот покачал головой.

– Через десять минут мы разобьемся, – яростно спорил Ренд. – Нужно что-то делать.

Малачи не обратил внимания на эти слова, как и на последующие отчаянные призывы, и продолжил свои безумные действия. Мало-помалу толпа рассосалась, и они тоже смогли пройти в дверь.

Ренда было уже не остановить. Он схватил за руку и потащил за собой Малачи – одетого в невероятный костюм коротышку с бестолковой тросточкой в руке и нелепой шляпой на голове.

Они очутились у первого выхода к спасательной шлюпке. Здесь происходило то же, что и у дверей в салоне: воронкообразная человеческая масса пыталась просочиться сквозь узкое отверстие к шлюпке. Удавалось это немногим.

Взглянув на часы, Малачи негромко произнес:

– Семь минут.

И они рванули дальше. Малачи безропотно позволил себя тянуть. Со стороны это выглядело так, будто ноги его вышли из-под контроля, и он покорился неизбежности.

Около второго выхода к шлюпке, как и около третьего, толпилось множество народу.

– Шесть минут, – сказал Малачи.

Они все шли и шли, минуя одну за другой кричащие, бурлящие, дерущиеся человеческие массы. Завершив круг напротив двери в главный салон, Малачи уперся каблуками и подал назад, как извозчик на старой колымаге, у которого понесла лошадь, заставив запыхавшегося Ренда остановиться.

– Видите, Ренд, – сказал он. – Шлюпки не снимаются.

– Знаю, – понуро ответил Ренд. – Я старался об этом не думать.

– Пять минут, – произнес Малачи. – Неплохо бы не растерять изящества. Здравый смысл подсказывает, что у смерти столько же шансов стать окончанием этой истории, сколько и у другого исхода.

– Можете сколько угодно блистать изяществом перед смертью, – отрезал Ренд. – А меня увольте. – И вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Парашюты! Я, бывший пилот, напрочь забыл о парашютах! На борту всегда есть несколько штук, чтобы высаживать пассажиров и спускать грузы на небольшие планеты.

Малачи улыбнулся.

– Ах да.

– Чего же вы ждете? – воскликнул Ренд и едва вновь не припустил галопом.

Малачи его остановил:

– Осталось всего четыре минуты.

– Нет времени, – пробормотал Ренд. – Уже не успеем.

Где-то совсем близко раздался громкий металлический лязг, затем второй, будто ударил колокол Времени, неумолимо возвещающий о том, что надежды растаяли и гибель неминуема. В голове Ренда мелькнуло нелепое предположение, а уши заложило от сотрясающего корпус корабля рокочущего шума. Обшивка пассажирского отсека отвалилась, и Малачи с Рендом внезапно придавило вниз.

– Двигатели! – в изумлении закричал Ренд. – Буксировщики! Нас взяли на буксир.

Посадка была жестковатой. Впрочем, отнюдь не такой жесткой, как ожидалось. Даже ускорили процедуру разгрузки, и в считаные минуты после прибытия пассажиры уже сошли с корабля. Внизу санитары с носилками встречали раненых.

На бетонной посадочной площадке горой лежал парашют. Поодаль группа охранников сопровождала в здание управления какого-то человека. Тот шагал гордо, с презрительным выражением на лице. Малачи наблюдал за сценой и качал головой.

– Что все это значит? – озадаченно спросил Ренд, разведя в стороны руки. – Почему вы так странно вели себя на корабле? Что за…

– Проверка умственных способностей, – мягко сказал Малачи. – Тот человек – единственный, кто ее прошел.

Лишь когда они вышли на улицы Утопии, столицы и самого крупного города Новой Земли, Ренд почувствовал в себе силы задавать дальнейшие вопросы коротышке-страховщику:

– Что вы имеете в виду? Какая проверка умственных способностей?

– Вы сами посудите, – рассеянно произнес Малачи, любуясь городом, отличавшимся безукоризненной чистотой линий и безупречным состоянием улиц, – каким должен быть идеальный тест для определения интеллекта?

– Не понимаю, – нахмурил брови Ренд.

– Как бы вы проверили умственные способности личности, – терпеливо продолжил Малачи, – которая не желает их проявлять?

Ренд ненадолго погрузился в раздумья.

– Наверное, – наконец сказал он, – нужно сделать так, чтобы от решения зависела жизнь. Хочешь жить – решай задачу!

– А если вы не можете его убить? И он это знает?

Лицо Ренда просветлело.

– А, понятно! Нельзя убивать всех подряд: и мутантов, и тех, кто провалил тест. Поэтому нужно закамуфлировать его под аварию.

– Вот именно, – кивнул Малачи. – Почти для всех, за исключением совсем небольшого числа людей, все должно выглядеть как авария. У идеального теста для определения интеллекта есть два существенных отличия: первое – он обязан проверять только умственные способности и ничто иное, второе – с его помощью умственные способности должны проявиться в обязательном порядке.

– Значит, поломка двигателей – это тест.

– У каждого была ровно одна секунда на то, чтобы разобраться в ситуации, оценить возможности и осуществить единственное ведущее к успеху действие.

– Парашюты, – пробормотал Ренд.

– Да, – согласился Малачи. – Если действовать сразу после остановки двигателей, времени хватало, чтобы проникнуть в шлюзовую камеру, надеть парашют и прыгнуть – плюс было еще несколько секунд на то, чтобы удалиться на достаточное расстояние от корабля и не пострадать, когда он взорвется.

– Но ведь все могли погибнуть! – ужаснулся Ренд. – Подхват буксировщиками – еще какое рискованное предприятие!

– Необходимая часть теста, – заметил Малачи. – В противном случае нет никаких шансов на успех. Нужно, чтобы у мутанта не возникло сомнений. Кстати, это показывает, насколько озабочены власти – они готовы рискнуть кораблем, массой пассажиров и грузом, чтобы изловить одного мутанта.

– Долго такое не продлится, – возразил Ренд. – Скоро они догадаются.

– Известное дело. Над подобными уникальными операциями должна работать целая армия людей. Мутант, скорее всего, догадался, что ситуация создана для проверки, но едва он сделал первое движение, его, считай, поймали. По всей видимости, мы постоянно находимся под прицелом скрытых камер. Кто знает, какую важную информацию он вез? Наверняка нечто бесценное, раз рискнул улететь с Новой Земли, а затем вернуться.

Глаза Ренда сузились.

– Ну а вы? Почему вы не бросились к парашютам?

– Я? – хмыкнул Малачи. – Я не мутант.

– Не морочьте мне голову! Вы с самого начала поняли, что происходит.

– Знаете ли, – сухо ответил Малачи, – у меня нет неодолимой потребности самосохранения. К тому же… я находился в самом центре салона.

Несколько секунд они шли молча. Затем Ренд вдруг стукнул кулаком по ладони.

– Эта девушка, мутант, она летела за несколько дней до нас. Наверное, ее поймали.

Малачи пожал плечами:

– Возможно. И что?

– И что? – возмущенно повторил Ренд. – Ее, скорее всего, казнили.

– Вы ведь ее ненавидели, – напомнил Малачи. – Инстинктивно. У вас внутри еще что-то там съеживалось?

– Знаю, – буркнул Ренд. – Но одна… против толпы. Какие у нее шансы?

Он ненадолго задумался. Впереди вокруг чего-то сгрудилась группа хорошо одетых людей. На первый взгляд в этом не было ничего особенного, разве что обращали на себя внимание чересчур напряженные спины и тихий злобный гвалт.

Гвалт становился громче и неприятнее; он совершенно не вязался с приличными нарядами и умными лицами. Ренд и Малачи почти поравнялись с группой. Малачи подтолкнул локтем своего ассистента и негромко спросил:

– Что там?

– Девушка, – шепотом ответил Ренд, заглядывая поверх голов. – Темные волосы. Лица не видно.

Наконец какая-то женщина решилась произнести вслух страшное слово.

– Мутант! – выкрикнула она.

Слово подействовало как поднесенная к фитилю спичка.

– Мутант! – полетело со всех сторон, и круг стал сжиматься.

Малачи сделал шаг вперед и потянул за рукав ближайшего мужчину из толпы.

– Простите, – начал он, а когда тот раздраженно вырвался, Малачи схватил его снова. – Простите, не подскажете, где…

Мужчина обернулся, а Ренд с боевым кличем ринулся вперед, как древний рыцарь.

– Отстаньте от нее! – гаркнул он, размахивая руками. – Накинулись всей оравой на девушку!

– Вот и еще один! – прошипел кто-то и грязно выругался.

В воздухе замелькали руки, ноги, кулаки; по улице понеслись крики и проклятия.

– Я вас отсюда вытащу, – доносился из самой гущи слегка приглушенный голос Ренда.

Малачи вздохнул.

Когда прибыли полицейские и разняли драку, Ренд лежал на тротуаре в изодранной в клочья одежде, с черным от синяков лицом, заплывшим глазом, а на лбу его вскочила огромная шишка.

– Я уже здесь. Не сдавайтесь… – бормотал он опухшими губами.

Он взглянул на Малачи. Тот стоял, опираясь на тросточку, с невозмутимым и целомудренным выражением лица смотрел сверху вниз на Ренда и печально качал головой.

– Где вы были? – с упреком промычал Ренд.

– Здравый смысл подсказывает, – изрек Малачи, – что выиграть сражение помогает тактика, а не насилие.

– Где девушка?

– Она убежала с этой стороны, когда вы зашли с той. Прошу вас, не наказывайте моего друга, офицеры. Он немного погорячился.

– Надо полагать, – откликнулся один из людей в форме. – Только нам все равно придется проводить вас в управление безопасности. Возможно, сбежавшая – мутант, а может, и нет. Рисковать нельзя.

– Отлично, – сказал Малачи, весело размахивая тросточкой. – Как раз туда мы и направлялись. Вы вызовете машину? Вряд ли мой друг предпочтет идти пешком.

В управлении сотрудник службы безопасности, хладнокровный мужчина с проницательными глазами, обвел их внимательным взглядом и обратился к Малачи:

– К вам претензий нет, а вот этот тип мне не нравится.

Физиономия Ренда действительно не вызывала радостных чувств. Однако паспорта вскоре убедили офицера в том, что оба они родились слишком далеко от очага инфекции.

– «Лунные властители», ничего себе, – присвистнул он. – Офис на Новой Земле – удобно.

– О, я не собираюсь открывать офис, – с беспечным видом пояснил Малачи. – Мы сюда ненадолго.

– Вы что, не в курсе? – удивился офицер. – Эта планета закрыта. Вы прилетели на последнем корабле. Больше рейсов не будет ни сюда, ни отсюда. Так что выбирайте себе хорошую женушку и обзаводитесь хозяйством.

У Ренда отвисла челюсть.

– Вы о чем? До какого времени закрыта?

– Пока не ликвидируют чрезвычайную ситуацию, – как ни в чем не бывало изрек офицер, изучая потолок. – Если повезет, лет через сорок-пятьдесят уедете.

После галактического шведского стола в гриль-баре «Межзвездный», блюда которого Малачи вкушал медленно и с наслаждением, чем очень раздражал Ренда, они отправились в правительственный центр – огромное башнеобразное здание, где помимо различных казенных учреждений размещался и жилой блок.

– Никак не могу взять в толк, – сказал Ренд, уже вернувший своему облику некоторую презентабельность, хотя ел и говорил пока с трудом, – откуда толпа узнала, что перед ней мутант?

– Массовый психоз, – сказал Малачи, – если у нас верные данные.

Информировал их чиновник из центра, который безмерно обрадовался случаю быть полезным самому Малачи Джонсу из «Лунных властителей». Предложив им пользоваться всеми удобствами центра и поселиться в апартаментах в блоке для почетных гостей, он сказал:

– Абсолютной точности не обеспечивает ни один тест. Мы делаем все от нас зависящее, но стопроцентной уверенности нет. Остается лишь долгая и мучительная борьба.

– Совсем никаких шансов? – уточнил Малачи.

Чиновник ответил не сразу.

– Только если кого-то из них поймают в ситуации, почти исключающей сомнения. А еще… непонятное чувство гордости мешает им отрицать свою принадлежность к мутантам. Если, конечно, это не очередная уловка, чтобы усыпить нашу бдительность. Потому что кое-кто все-таки отрицает, и мы не можем быть полностью уверены, – грустно вздохнул он.

– Вы в самом деле их казните? – выпалил Ренд. – Всех подряд, и младенцев тоже?

Чиновник посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

– Откуда у вас такая информация?

– Ну ходят слухи… – неубедительно промямлил Ренд. – Люди говорят, знаете ли…

– Мы не вправе разглашать методы, – сказал чиновник.

– А информация о происхождении мутантов тоже закрытая? – осведомился Малачи, переводя разговор в более безопасное русло.

– Не закрытая, – признал чиновник. – Ее просто нет. Разумеется, существует какая-то история о древнем космическом корабле и нуклонном шторме, но проверить ее невозможно.

– Наверное, опасность исключительно высока, если пришлось закрыть планету на карантин, – заметил Ренд.

– Да, – сухо ответил чиновник, и на этой ноте разговор закончился.

Из лифта они вышли в коридор, ведущий в жилой блок. Двери соседнего лифта как раз закрывались: в кабине стояла девушка с темными волосами и лицом цвета сливок на фоне черного кофе. По бокам от нее застыли двое высоких мужчин с каменными лицами и холодными пронзительными глазами.

Ренд схватил Малачи за руку.

– Это она. Ее поймали.

Малачи осторожно отлепил пальцы Ренда от того места, которое за неимением лучшего определения называл бицепсом. Помассировав руку, он печально взглянул на сухощавого, мускулистого экс-пилота.

– Опять скоропалительные выводы? Мало вам намяли бока?

– Нужно что-то делать, – не унимался Ренд. – Мы должны помочь ей.

– Здравый смысл подсказывает, – заметил Малачи, – что она гораздо лучше позаботится о себе самостоятельно, чем с нашей помощью.

– Одна против всех? Как вы можете такое говорить, Малачи? – возмутился Ренд.

– О, не знаю, – сказал Малачи. – Наверное, я глупец.

– Ее убьют. В конце концов, у нас перед ней обязательства.

– Она бенефициар, – возразил Малачи, – а не застрахованная.

– Не придирайтесь к мелочам, – бросил Ренд.

Малачи вздохнул и отвернулся. В номере он долгое время сидел и рассматривал в окно городскую панораму, а Ренд тем временем мерил шагами помещение и бормотал себе под нос:

– Как ее найти? Где она может быть?

Наконец Малачи встал.

– У меня есть кое-какая работа. Пойдете со мной?

Ренд покачал головой.

– Прочешу все здание, – не унимался он. – Буду ходить по коридорам, пока ее не найду.

Малачи фыркнул. Здание высотой в двести этажей раскинулось на четыре городских квартала.

Несколько часов Малачи просидел в исторической библиотеке, уделив примерно равное количество времени старым архивам и информации о недавних событиях, затем около получаса провел в офисе «Известий Новой Земли», а вернувшись в номер, Ренда там не обнаружил. Более того, не было даже следов его присутствия. Малачи пожал плечами и улегся спать. Денек выдался насыщенный.

Разбудил его звонок визифона. Малачи включил лампу на прикроватной тумбочке – три часа ночи. Он нажал кнопку визифона. Экран остался пустым, однако комнату заполнил резкий и недоверчивый женский голос.

– Малачи Джонс?

– Да.

– У меня в кровати странный молодой человек. Говорит, вы можете подтвердить, что он здесь не за тем, о чем я подумала.

Когда через несколько минут Малачи прибыл в роскошные апартаменты двадцатью пятью этажами выше, назвавшаяся мутантом девушка сидела в постели. Глаза ее были холодны. Впрочем, не холоднее дула пистолета, беспощадно направленного на жмущегося у двери Ренда Риджуэя.

– Малачи, – прохрипел Ренд, – скажите этой девушке…

– Мисс Гастингс, – обратился Малачи к хозяйке апартаментов, – мой друг относится к глупцам, страдающим скорее чрезмерным альтруизмом, чем похотью.

– Мисс Гастингс?! – изумленно воскликнул Ренд.

– Мисс Гастингс – дочь президента, – продолжал Малачи, – и вы бы это поняли, Ренд, если бы уделили время исследованию фактов.

– Но… – сказал Ренд.

– Что ею движет – не наша забота, – заметил Малачи.

– Но… – сказал Ренд.

– А теперь вернемся к себе.

– Но…

В номере Малачи проследил, чтобы Ренд как следует улегся, а потом юркнул в свою кровать и погасил свет.

– Нужно немного поспать, – вздохнул он. – Если все пойдет как надо, завтра мы улетим с Новой Земли.

– Что? – не понял Ренд.

Но Малачи уж похрапывал… или притворялся.

Наутро к их двери доставили «Известия Новой Земли». Ренд ахнул, увидев статью на целую полосу.

ВЫ МУТАНТ?

По венам любого, кто может отследить свою родословную до рейса «Мэйфлауэр», совершенного в 2075 году, течет кровь мутанта. У таких людей вполне могут проявиться исключительные умственные способности. По пути к Новой Земле «Мэйфлауэр» попал в необычный нуклонный шторм, слегка изменивший гены пассажиров. Через несколько веков начали появляться мутировавшие потомки…

– Вы их обманули! – укоризненно произнес Ренд.

– Ха! – ответил Малачи.

Дверь тихо отворилась. В номер вошли двое мужчин и девушка, дула их пистолетов были направлены на Малачи и Ренда.

– А, мисс Гастингс! – сказал Малачи. – Я знал, что вы явитесь со своей делегацией.

– Предатель! – возмущенно крикнула девушка. – Надеюсь, вас вышвырнут с работы. Не понимаю, что за выгоду вы рассчитывали получить.

– Этот случай из тех, когда интеллект должен уступить место здравому смыслу, – не растерялся Малачи. – А моя выгода вполне очевидна.

– Вы… ваша компания только что потеряла сто миллионов долларов, – резко ответила девушка. – Несомненно, правительство предложило больше за то, чтобы вы сдали нас с потрохами.

– Напротив, милочка… – начал было Малачи.

– Выбора у нас не осталось, – сказала девушка, – только уйти в подполье… хотя пользы от этого мало. Все наши старания, наши планы – все впустую. Правительство выследит нас одного за другим и уничтожит.

– Как вы догадались про «Мэйфлауэр»? – спросил один из мужчин с каменным лицом и холодным взглядом.

– Кстати, да, – добавила девушка. – Научные сотрудники государственных учреждений пытались выяснить это в течение многих лет.

Лицо Малачи озарила простодушная улыбка.

– Чуть-чуть логики и правильный настрой, – признался он. – Возможно, та же смесь, что мотивировала вас… или ваших предшественников. Впрочем, неважно.

– Неважно?! – возмутилась девушка. – Вы ведь приговорили нашу расу к уничтожению!

Один из мужчин с нетерпением поднял пистолет.

Ренд вздрогнул.

– Они нас убьют!

– Да будет вам, Ренд, – сказал Малачи. – Перед вами люди, обладающие, по общему убеждению, сверхвысоким интеллектом. Они понимают, что насилием ничего не добиться. К тому же я взял единственно верный курс.

– Вы ошибаетесь, – возразила девушка. – Перед уходом мы вас убьем, и случится это очень скоро.

– Не может быть, – изумился Малачи. – Даже в справедливой мести – а в нашем случае она таковой не является – никакой пользы нет.

– Мы убьем вас не из чувства мести, – парировала девушка, – а с тем, чтобы у нас остался хоть какой-то шанс выжить. Мы не недооцениваем ваши умственные способности, Малачи Джонс. Единственное, что я неправильно оценила, – она бросила беспокойный взгляд на своих сопровождающих, – ваше чувство долга. Если бы не уверенность, что ваша наследственность совершенно лишена какого бы то ни было влияния Новой Земли, у меня бы закралось подозрение, что вы один из нас.

– О нет! – с улыбкой запротестовал Малачи.

– Что толку вести беседы, – произнес незнакомец, до этого мгновения не проронивший ни слова. – Совет вынес решение.

– Вы приговорены, – сказала девушка.

Опущенные дула всех трех пистолетов поднялись.

– Позвольте задать вам один вопрос… – начал было Малачи.

Дрожа от волнения, Ренд метнул подушку в мужчин, а сам опрометью бросился к девушке. Не спеша, будто в ее распоряжении уйма времени, она легко и непринужденно хватила дулом по голове Ренда. Бывший пилот рухнул к ее ногам, из копны светлых волос хлынула кровь. Лицо девушки не выражало никаких эмоций.

Один из мужчин холодно спросил:

– Почему вы не стреляли?

Она бросила на него косой взгляд.

– Не знаю… Он никчемный дурак.

– О да, – вздохнул Малачи. – Мой друг так и не вбил себе в голову – хотя старался сам, да и другие помогали, – что результаты любого насилия пользы не приносят. Впрочем, он хоть и дурак, но все же симпатичный малый.

Равнодушное выражение медленно исчезло с лица девушки, она села на пол, словно ее тело стало подчиняться собственной, невесть откуда взявшейся воле. Она положила голову Ренда себе на колени и осторожно осмотрела рану.

– Вы собирались что-то сказать, – напомнил один из незнакомцев, вновь поднимая ствол, – пока мы вас не убили.

– Ах да, – спохватился Малачи. – Хотел задать вам один очень важный вопрос. Вы когда-нибудь слышали историю о подкидыше эльфов?

Палец, начавший было нажимать спусковой крючок, ослаб. Мужчина посмотрел на Малачи так, будто страховой агент внезапно тронулся умом.

– Если вы вздумали шутить…

Стук в дверь не позволил мутанту завершить объявление ультиматума. Не дожидаясь разрешения, Малачи размашистым шагом – если так можно назвать движение коротких ножек – пересек комнату.

– Ну разумеется, – сказал он, распахнув дверь. – Я ожидал вас, господа.

Он развернулся и кивнул в сторону живописной сцены с участием трех мутантов и Ренда.

– Мисс Гастингс, друзья, – торжественно изрек он, – позвольте представить: господа чиновники и сотрудники службы безопасности.

Один – высокого роста, дородный и упитанный, но не пухлый – вошел в комнату первым. За ним проследовал высокий мертвенно-бледный субъект орлиной наружности с клювообразным носом и беспокойными, рыскающими глазами. Трое других были вооружены.

– Это мои друзья, – сказал Малачи, завершая представление. – Они утверждают, что являются мутантами.

– Джорджия! – рявкнул дородный мужчина, не расслышав или пропустив мимо ушей последнее замечание. – Что ты здесь делаешь?

Девушка оторвала взгляд от лежащей на коленях белокурой головы. В ее глазах застыло недоумение.

– Не знаю, – ответила она.

– Следовало застрелить мерзавца-коротышку, как только мы сюда вошли, – произнес один из мутантов, спокойно, будто констатировал факт, не требующий обсуждения. – Тогда у нас был бы хоть какой-то шанс.

– Мутанты! – изумленно выговорил великан, обернувшись к Малачи. – Мутанты, вы сказали?

– Именно это он и сказал, – буркнул Орел.

– Те двое и ваша дочь, президент Гастингс, – весело ответил Малачи. – Не тот, что лежит в положении, которое ему, несомненно, понравилось бы, будь он в сознании.

– Джорджия! – воскликнул президент. – Безумие!

Джорджия посмотрела отцу в глаза. Медленно, не меняя выражения лица, она покрутила головой.

При упоминании мутантов три офицера службы безопасности подтянулись ближе к президенту, а в кулаке Орла внезапно материализовался пистолет.

– Будете дергаться – нам придется убить президента, – с ледяным спокойствием вымолвил вооруженный мутант.

– Именно президент Гастингс не допустил расправы над вами, – процедил Орел. – Только троньте его, и вашей расе конец.

Мгновение замерло, напряженное, звонкое, как натянутая фортепианная струна, – четыре пистолета с одной стороны, два, а может, и три – с другой. Рефлексы у второй работали быстрее – все в комнате это знали. Впрочем, ненамного быстрее. Достаточно лишь для того, чтобы никто из присутствующих не надеялся выйти отсюда живым. Мгновение перетекло в следующее, оно тянулось и никак не заканчивалось…

– Так, так, так, – весело прощебетал Малачи, будто извлекая легкую клавесинную мелодию из струны, настроенной на погребальную песнь. – Раз уж мы все тут собрались, надеюсь, вы не сделаете ту же ошибку, что и мой друг, истекающий кровью на восхитительных ножках мисс Гастингс. Положение у него, конечно, завидное, но Ренд, увы, не в состоянии его оценить.

Безо всякой причины силы, тянувшие в противоположные стороны фортепианную струну, разжали руки, и струна свернулась в узел.

– Джорджия! – прерывающимся голосом сказал президент. – Что ты вбила себе в голову?

– Только то, что туда вложила моя наследственность, – ответила девушка. – Что поделать, если я мутант.

Она поспешно склонила темную головку над белокурой головой, лежащей на ее коленях.

– Я как раз спрашивал этих… э-э… мутантов, – вставил Малачи, – слышали ли они историю о подкидыше эльфов.

– При чем она тут? – осведомился Орел.

– Ах, – улыбнулся Малачи, – первый умный вопрос, прозвучавший в этой комнате до сего момента. Прежде чем я на него отвечу, позвольте вкратце описать общую ситуацию. Ее, если я прав, присутствующие здесь лица не создали, а получили по наследству.

Орел кивнул.

– Начнем с того, что ситуация возмутительная, – продолжал Малачи. – Завершиться она может только вырождением и нищетой – экономической и умственной. Она уже привела к тому, что Новую Землю закрыли на карантин на сорок-пятьдесят лет.

Президент Гастингс, очнувшись от эмоционального потрясения, быстро и четко произнес:

– Признаю, это отчаянный шаг.

– Что мы сейчас имеем: вооруженная борьба, подпольные движения, разведчики и контрразведчики, заговоры и контрзаговоры. Тем временем то главное, ради чего стоит жить, не продвигается, пока стороны борются за выживание. Обе стороны! – подчеркнул Малачи, пригвоздив мутантов суровым взглядом.

Джорджия подняла глаза на своих бандитов. Они едва заметно пожали плечами, и девушка перевела взор на Малачи.

– Идеальным решением вашей проблемы, – сказал Малачи, все еще глядя на мутантов, – будет устранение угроз вашему существованию и ограничений, которые мешают вам работать.

Джорджия молча кивнула.

– А для вашей проблемы, – продолжал Малачи, обращаясь к стороне президента, – идеальное решение состоит вовсе не в уничтожении мутантов, как вам сперва могло бы показаться.

– Почему это? – язвительно спросил Орел.

Малачи горестно покачал головой.

– Я разочарован. У меня было ощущение, что мы с вами близки по убеждениям. Нет, ликвидация мутантов нанесет непоправимый вред интеллектуальному потенциалу Новой Земли, на восстановление потребуются долгие века. Вашим идеальным решением будет ассимиляция мутантов.

– Именно! – согласился президент Гастингс. Затем его лицо вдруг омрачилось. – Только, боюсь, такое невозможно. Мы никогда не сможем побороть глубоко укоренившееся в людях предубеждение. Оно чересчур сильное, застарелое. Контрмеры, на которые мы намекали, – он с вызовом посмотрел на мутантов, – но так и не предприняли, подразумевали только успокоение жажды крови и первобытного страха, охвативших общество.

– Думаю, вы успели заметить, – мягко сказал Малачи, – что с сегодняшнего утра настроения поменялись.

После этих слов убийственные взгляды восьми пар горящих глаз вперились в Малачи. Страховщик выдержал их с завидной невозмутимостью, граничащей, пожалуй, даже с беспечностью.

– Вы, – произнес он, указав пальцем на мутантов, – явились сюда затем, чтобы уничтожить меня за разглашение сведений, от которых, как вы думали, зависит ваша жизнь. А вы, – продолжил он, обернувшись к группе президента, – пришли выяснить, откуда у меня информация, и заодно проверить, не скрываю ли я еще что-нибудь. Так вот, вы все ошибаетесь. Мне ничего не известно. Я просто знаю людей, – мягко закончил Малачи, и восемь горящих взоров разом погасли.

Выдержав достаточно долгую паузу, Малачи откашлялся.

– Я просмотрел в истории раннего переселения Новой Земли данные о корабле, который с наибольшей вероятностью связан с этим делом. Вообще-то кораблей было четыре, и каждый из них мог попасть в космосе в зону невыясненной радиоактивности. Такое, кстати, случается довольно часто. Мы и сами угодили в нее на пути сюда.

– Хотите сказать, что история мутаций – миф? – с жаром воскликнула Джорджия.

– Я такого не говорил, – заметил Малачи. – Это сказали вы. Впрочем, раз уж вы начали сами, то, пожалуй, так оно и есть. Ваш «безошибочный» тест на наличие мутаций из той же серии, что и проверка, которую устраивают ваши оппоненты. Измерение уровня интеллекта.

Щеки Джорджии вспыхнули.

– Возможно, ваши методы точнее определяют умственные способности, однако существенное обстоятельство заключается в том, что между мутантом и человеком нет больших отличий. Качества у вас одинаковые, только развиты в разной степени. К тому же вы упустили из виду, что среди людей всегда было определенное число необычайно умных индивидуумов.

– Но так много – никогда, – возразила Джорджия, – и до такой степени умных – тоже.

– Вопрос эволюции, милочка, – усмехнулся Малачи. – Интеллект притягивает интеллект в общем и целом. Согласно статистике, число гениев выросло по всей галактике. Как, впрочем, и число умственно отсталых, – печально добавил он. – Этот фактор вкупе с тем обстоятельством, что наиболее умные стремятся уехать на другие планеты, и ввел в заблуждение вас и ваших единомышленников.

– А как же инстинктивная ненависть людей? – вмешался Орел.

– На этот вопрос ответ уже дан: закоренелое предубеждение против сверхумных. Ну и сами понимаете, толпа обычно ставит неправильные диагнозы, так ведь?

Орел нехотя кивнул.

– История мутантов, вероятно, началась с чьей-то фантазии, – задумчиво произнес Малачи. – Затем о ней стало известно в обществе, люди запротестовали – скорее всего, инстинктивно, как вы говорите, – и сделали так называемых «других» изгоями. Далее сработала психология изгоев; фантазия превратилась в культ, культ – в религию. Но давайте вернемся к моей маленькой статье в «Известиях». Надеюсь, реакцию вы уже заметили?

Президент кивнул.

– Если в ней причина того, что происходит с самого утра. На улицах необычно тихо. Минимум беспорядков. Не припомню такого затишья с начала моего первого президентского срока. Нас это взволновало.

– А не должно было, – сухо сказал Малачи. – Все сидят по домам и изучают свою генеалогию.

– Не представляю, чего вы добиваетесь. Наводите тень на плетень… – буркнул Орел.

До президента дошло быстрее.

– Я понял. Все…

– Конечно, не все, – сделал оговорку Малачи, – но каждый ребенок третьего поколения на Новой Земле может отследить свою родословную до «Мэйфлауэра» – одного из первых кораблей, достигших этой планеты.

– Они ведь не все мутанты, – запротестовала Джорджия. – Нужна особая комбинация рецессивных генов…

– Опять двадцать пять? – возмутился Малачи.

Джорджия залилась румянцем и притихла.

– Я уже упоминал историю о подкидыше эльфов, – продолжил Малачи. – Сейчас самое время ее рассказать. Каждый ребенок на определенном этапе жизни втайне надеется, что на самом деле он принц, принцесса… или мутант, а вовсе не дитя своих родителей. Считайте, что ваша дочь, президент Гастингс, является наглядным тому примером. Каждый мнит себя выше других, и любой, дай ему хоть полшанса, ухватится за мысль, что он принадлежит к высшей расе. Как только это убеждение укоренится, его ничем не сломать. Подтверждение тому вы можете найти в художественной литературе, прочитав древнюю работу «Рожденные звездой» человека по имени Г. Дж. Уэллс.

Все присутствующие, за исключением Малачи Джонса, необыкновенного страхового агента, выглядели потрясенными.

– Скорее всего, вам долго еще будет досаждать поголовная мания величия, – заметил Малачи, – однако это гораздо лучше того, с чем вы имели дело до сегодняшнего дня.

Обмен взглядами был острожным, хотя вселял надежду.

– Тогда пусть это послужит уроком для будущих благоприятных мутаций, – заключил Малачи. – Здравый смысл говорит: самый эффективный принцип выживания зиждется не на замалчивании, а на внимании общества.

Ренд заворочался, поморщился, пошамкал опухшими губами, дотянулся руками до окровавленной головы и с трудом открыл правый глаз, над которым нависала шишка. Увидев заботливо склонившееся над ним лицо, вздохнул и с блаженной улыбкой вновь погрузился в сон.

– Одного я так и не пойму, – сказал Ренд на расстоянии двух с половиной световых лет от Новой Земли, – а что, если они и вправду мутанты?

– Ваш собственный опыт с Джорджией, – ответствовал Малачи, – должен убедить вас в том, что теперь, когда сегрегации изгоев пришел конец, сохранить чистоту мутаций уже не получится. Умные юноши вопреки законам логики увлекаются глупыми молодыми женщинами, а умные молодые женщины отдают сердце… ну вы понимаете…

– Все в порядке, Малачи, – усмехнулся Ренд. – Вам не удастся меня оскорбить. По крайней мере, сейчас.

Он пересек салон и вернулся к прекрасной девушке с лицом цвета сливок на фоне черного кофе.

Малачи проводил его взглядом, качая головой и улыбаясь.

– Этой вселенной недостает вовсе не разума, – сказал он сам себе, – а здравого смысла.

Китилана

В 2:30 пополудни в понедельник, 21 октября 2055 года, я стал ненормальным.

Я ушел с работы на час раньше. Позвонил начальнику отдела и объяснил, что плохо себя чувствую. Не то чтобы я солгал, но настолько приблизился ко лжи, что нервно ерзал на стуле, глядя на экран.

Мне действительно сделалось нехорошо – только все это происходило у меня в голове.

Начальник смотрел проницательным взглядом. Звали его Форман. На темном лице топорщились черные кустистые брови, почти сросшиеся на переносице. В начальники он выбился всего год назад. Если бы на свете существовала такая вещь, как неприязнь, то я бы описал этим словом свои к нему чувства. Он умел одним взглядом напрячь мне спину и сдавить горло – довольно странный талант для руководителя.

При этом Форман обладал способностью анализировать характер, поэтому и стал начальником, а не статистиком 1-го разряда, как я.

– Когда вы в последний раз посещали своего аналитика? – спросил он.

– Пять лет назад, – ответил я.

– Очень давно, Норм, – с благожелательным сочувствием произнес Форман. – Наверное, что-то психосоматическое.

– Ничего подобного! – вспылил я, чувствуя, как кровь, ускоряясь, бежит по жилам и лицо охватывает жар. – Меня воспитывали по науке, точно так же, как и вас.

Он намеренно использовал отвратительное слово – явно хотел вызвать шок, и моя реакция подтвердила спонтанный диагноз.

– Разумеется, Норм, – утешительным тоном изрек он. – Как и всех остальных. Хорошо, пусть я старый осторожный дурак, только сходите к аналитику и успокойте меня. Договорились?

Ну вот, другое дело. Это приказ, и я, конечно же, обязан подчиниться.

– Договорились, – буркнул я, не дав начальнику уточнить, к какому аналитику и когда.

Сидя в одиночестве в своем кабинете, я дождался, пока опустеет общественное помещение, торопливо прошел к двери и автоматически нажал табельные часы. Мой ранний уход отобразится в статистике, но впервые в жизни меня не тревожило, отклонился я от нормы или нет.

Норм отклонился от нормы, подумал я и рассмеялся, довольный. С самого детства я так не смеялся, поэтому так же неожиданно и перестал. Плохой знак. Смех зиждется на удивлении и обманутой надежде. Ни первому, ни второму нет места в хорошо упорядоченном мире или у высокоорганизованной личности.

Я прошел через общественный холл к ожидающему лифту и остановился как вкопанный. В кабине стоял невысокий полноватый человек средних лет с густыми коротко стриженными волосами, подернутыми сединой. Его явно огорошило мое вторжение в частное пространство, однако он быстро взял себя в руки.

Промямлив извинения, я отступил было назад, но он мягко произнес:

– Постойте, дружище…

Я остановился.

– У вас проблемы, дружище, – продолжил он с бесстрастной любезностью в голосе. – Обратитесь к аналитику! Не ждите еще двадцать четыре часа! Пожалуйста, проходите!

Потрясенный его великодушием, я принял приглашение и в полной тишине спустился вместе с ним на общественный этаж. На прощание он протянул мне клочок пожелтевшей плотной бумаги и загадочно произнес:

– Если жизнь не ладится, обращайтесь к Энди – справимся.

Когда седеющая шевелюра растворилась в толпе, я посмотрел на бумажку:

ЭНДРЮ К. РЕДНИК

Аналитик-фрилансер

и

общественный мозгокопатель

Пожав плечами, я смял визитку и поискал глазами общественную урну. Вокруг не было ни одной, поэтому я сунул бумажку в карман и забыл о ней; меня заботили другие, более важные дела.

Я принял общественное выражение лица и слился с толпой, проходящей мимо Статистического центра. Улица, конечно, общая, там ни у кого нет права на невмешательство в частную жизнь. На улице мы все безликие.

В потоке людей я славировал в метро и доехал до дому, как полагается: руки сложены на груди, на глазах – затемненные очки, взгляд прикован к воображаемой точке над головой самого дальнего пассажира. Мысли причиняли мне неимоверные страдания.

Я был статистиком 1-го разряда. Это хорошая должность, меня она вполне устраивала. Еще бы. На ежегодном Экзамене меня, как и всех остальных, проверяли, присваивали разряд и назначали на должность. Статистик 1-го разряда – идеальное место для человека с такими, как у меня, умственными способностями и психологическим профилем.

Есть один отличный афоризм из почти забытой экономической теории: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Он не сработал в пользу почти забытых экономистов, потому что теория оказалась не экономической. Теория оказалась психологической, а методов определения способностей и потребностей человека они не знали.

Это случилось еще до Киндера. Теперь психология стала наукой, и наше общество хорошо функционировало. У каждого имелась работа, соответствующая его талантам и психологическим потребностям, и каждый был счастлив, потому что его потребности удовлетворялись.

Детей воспитывали по науке, а когда они вырастали, к ним относились как к человеческим существам, обладающим определенными неотчуждаемыми правами. Выстроенному таким образом обществу ничего не оставалось, как быть счастливым.

Сотню лет мир стоял на ровном киле. Не двигался, потому что уже прибыл к месту назначения. Больше ему никуда не хотелось, да и не требовалось. Все были в достаточной мере счастливы; при этом бурных восторгов никто не испытывал.

Восторг – опасное чувство. Как статистик, я знал, что все на свете уравновешивается. За бурный восторг придется платить несчастьем. Это крайности, которые раскачивают лодку и угрожают психическому здоровью общества.

Поэтому я работал с теми вещами, которые любил – с Компьютером, цифрами, графиками, – в достаточно счастливом мире, безоблачном и приватном.

Неделю назад все изменилось. Мир остался приватным, но поблек.

Потому что я был тем, кто я есть. Я это заметил. Потому что я был тем, кто я есть, знал, что это значит, и молчал.

А теперь, поскольку я тот, кто я есть, мне надо с этим что-то делать.

Дом мой – обычный дуплекс. Через общий подъезд я вошел в свое жилище и сел за письменный стол. Довольно долго подождав, чтобы жена заметила мой приход – на случай, если она развлекается с любовником, – я нажал кнопку: нужно выговориться.

Обычно если мужчине хочется выговориться, последним человеком, кого он для этого выберет, будет жена.

Через мгновение экран загорелся. На нем возникло встревоженное лицо моей второй половины. В другое время я озаботился бы тем, не я ли причина ее беспокойства. Наида была хорошей женой, подходила мне в интеллектуальном и эмоциональном плане и казалась мне красивой.

– Норм! – воскликнула она. – Что случилось? Ты пришел домой на двадцать пять минут раньше положенного.

– Если ты не занята, – официальным тоном изрек я, – я бы не отказался пообщаться с тобой.

– Так рано? – Она удивленно раскрыла глаза.

– Если удобно, – сухо добавил я.

– О, конечно, – торопливо откликнулась она. – Дашь мне… пять минут?

Я кивнул.

Она появилась в общей комнате всего через три минуты – в самом прозрачном своем пеньюаре, необычайно красивая и соблазнительная, однако мой мозг занимали совсем другие мысли.

– Я только что разоблачил волну преступности, – несчастным тоном произнес я.

Улыбка жены сменилась разочарованием, затем ее лицо приобрело полагающееся ему выражение мягкой заинтересованности.

– Что такое преступность? – осведомилась она.

Я подготовился к этому вопросу: успел спросить у Компьютера.

– Действие, которое угрожает разрушением структуры общества или осуждается законом.

– Как вторжение в личное пространство? – живо спросила она.

– Хуже, Наида, – тяжело вздохнул я. – Гораздо хуже.

– Что может быть хуже вторжения в личное пространство?

– Воровство, – сказал я грубым, резким голосом.

– Воровство?

– Присвоение не принадлежащей тебе вещи.

– Не понимаю, чем это хуже вторжения в ли… – простодушно начала Наида.

– Вторжение в личное пространство, – с непозволительным нетерпением перебил я, – может произойти по неосмотрительности или случайно. Воровство подразумевает умысел; оно указывает на фундаментальное нарушение моральных качеств.

Вначале это казалось пустяком. Заметить его мог только статистик; только статистик способен распознать его важность. Изо дня в день статистик работает с цифрами. В них есть ритм, который действует на его внутреннее ухо сладко, успокаивающе; диссонанс – страшная вещь.

Статистический анализ играет ключевую роль в моем мире. Разумеется, о своей работе так думает каждый, но в случае со статистическим анализом это непреложная истина. Обязанность любого общества – установить норму и корректировать замеченные отклонения от нее. В моем мире норму устанавливал статистический анализ, а корректировку отклонений осуществляли аналитики.

В прошлый понедельник я проверял ежедневную сводку Компьютера. Все шло прекрасно: 1 173 476 галл. воды очищено, 1 173 476 галл. воды израсходовано; 9328 новорожденных, 9328 умерших…

А в заключение, в самом низу листа: у младенца похищен 1 леденец, полученный им в качестве поощрения.

– Он не давал согласия? – спросила Наида.

– Как может ребенок дать согласие? Он даже разговаривать не умеет!

– Но этого в сводке не было.

– Да, не было. Данные я получил из яслей. Кормилица дала младенцу леденец за хорошее поведение и ушла, оставив его наслаждаться лакомством в одиночестве. Его сердитый крик заставил ее вернуться. Конфета пропала. Кто-то прошмыгнул мимо и выхватил ее из рук у дитя. Ребенок негодовал. Его социальное развитие получило такой регресс, на преодоление которого уйдут годы. Малыш не мог описать вора, но проявил резкую и ничем не обоснованную настороженность к ясельному аналитику. Скорее всего, злодей был мужского пола.

– Какой кошмар! – ужаснулась Наида. – Такое может произойти и с нашими детьми.

Я сурово нахмурил брови.

– Не с нашими, Наида! С общественными. У нас нет никаких прав на эмоциональные притязания, а значит, мы даже не имеем права знать, кто из них наш, а кто нет. Все дети – наши. Все люди братья.

– Верно, Норм, – послушно откликнулась жена. – Норм? – вдруг без всякой связи продолжила она. – А можно нам еще одного? Ребенка, я имею в виду.

Я тяжело вздохнул: опять этот вопрос.

– Мы уже подали заявку, Наида. Что еще я могу сделать? Ну хорошо, – поспешно добавил я. – В очередной раз спрошу о квоте на нашу генетическую группу.

– Норм, – отстраненно произнесла Наида, – наверное, я подам заявление на работу в яслях.

Я снова вздохнул и ответил:

– Да, дорогая.

Каждый месяц она писала такое заявление, и каждый раз ей отказывали. Ее психологический профиль не подходил для яслей. Она душила младенцев сильной, безраздельной материнской любовью, тем самым развивая в них различного рода пристрастия и комплексы. Аналитики скорее подпустили бы к детям египетскую кобру.

– Отнять леденец у ребенка! – воскликнула она, легко возвращаясь к прежней теме. – Отвратительно! Но разве это настолько серьезно?

Ее способность к пониманию была похожа на крепость, и я собрался с мыслями, приготовившись к лобовой атаке.

– Общество – тонко отлаженный механизм. Подвижные общества могут поглощать и смягчать вредные колебания, но наше общество находится в состоянии покоя. Одно антиобщественное деяние вызовет в нем колыхания. Одна антиобщественная личность сведет на нет всю его слаженность. Мы не организованы для борьбы с преступностью. В течение семидесяти пяти лет у нас не зарегистрировано ни одного случая хищения – я узнавал у Компьютера. Не существует даже законов против такого деяния. Зарождающиеся преступники проникают в ясли. Мы – изолированное общество, вступающее в контакт с заразной болезнью, к которой давно потеряли иммунитет. Мы можем подхватить ее, как полинезийцы корь или оспу.

Глаза Наиды широко распахнулись, лицо приняло выражение, которое я всегда находил чертовски привлекательным. Сейчас оно меня раздражало.

– Боже! – воскликнула она. – Мы тоже в опасности?

– Нет, нет. Просто сравнение. – Я помолчал, собираясь с мыслями. – Это случилось в прошлый понедельник. На следующий день из яслей на другом конце города похитили детские ходунки. В среду в восточной части пропал мешочек со стеклянными шариками. В четверг вечером на футбольном поле оставили мяч; наутро его там не обнаружили. В пятницу у подростков увели кабриолет. В субботу у девушки, гуляющей в Центральном парке, отняли девственность.

– Как глупо! Ему-то всего и надо было, что попросить.

– Разумеется. Только его бы такое не удовлетворило.

Наида задумчиво нахмурила брови.

– Звучит так, будто вор все это время рос.

– В воскресенье он вырос, – простонал я. – Украл десять миллионов долларов из Первого национального банка.

Потрясенная, Наида откинулась на спинку дивана.

– Как ему удалось?

– В банке нет кассиров-людей, чтобы проверить компьютер. Когда в общественную кассу предъявили пачку чеков на выплату из городского фонда за подписью, идентичной подписи городского казначея, наличные мелкими купюрами были выданы без единого вопроса. Несоответствие вскрылось сегодня утром.

– Откуда ты знаешь, что это не настоящая подпись казначея?

– Подписи совершенно идентичны. У оригинальных всегда есть небольшие расхождения. – Я на мгновение задумался. – По крайней мере, так сказал Компьютер.

– Что-то уже предпринимают?

– Ничего. Говорю тебе, Наида, у нас нет способов бороться с такими вещами. В мэрии это считают канцелярской ошибкой. Думают, что деньги появятся на другом счету.

Наида пристально посмотрела на меня фиалковыми глазами.

– А ты знаешь лучше.

Она произнесла это утвердительно, но мне все равно хотелось оправдаться.

– Не понимаешь? Я же статистик. Компьютеры никогда не делают ошибок – ошибаются только люди. Цифры не лгут. А статистика автоматически предсказывает будущее. Экстраполяция – ее вторая натура. Прослеживая кривую до следующего пересечения, я вижу, что нас ждет. Где-то в городе живет человек, который в пух и прах разобьет наше общество о руины собственных несбывшихся надежд. Никто, кроме меня, этого не понимает. Если я буду сидеть сложа руки, наш мир рухнет. Я должен что-то предпринять. Мне привито чувство социальной ответственности. Я обязан защитить общество!

– Норм! Что ты собираешься делать?

Похоже, мой панический страх начал передаваться и жене.

– Что я могу сделать? – простонал я. – Выследить преступника у меня не получится – не тот психологический профиль. Сыскные качества человеческой расы искоренены, как и губительные для общества влечения. Представь фрустрацию детектива, которому нечего расследовать!

Наида наморщила лоб.

– Помнишь старую поговорку: «Клин клином вышибают»?

– Дорогая! – поразился я и обнял ее. – Совершенно верно! Вот и ответ.

Она посмотрела изумленным взглядом, а потом, довольная, растаяла в моих руках, прижалась и подняла ко мне лицо с соблазнительно нежными, как лепестки, губами.

Вечер закончился в точности так, как она хотела.

Табличка на двери гласила:

ЭНДРЮ К. РЕДНИК

Аналитик-фрилансер

и

общественный мозгокопатель

Табличка выглядела старой. Позолота на буквах давным-давно сошла, виднелся только черный контур. Здание тоже было старым – пережиток доаналитической эры, чудовище из зеленого стекла и алюминия.

Насколько я мог судить, Эндрю К. Редник остался единственным арендатором в этом гигантском уродливом сооружении. Зачем ему офис на тридцать седьмом этаже, я так и не понял.

Лифты опечатаны, на дверях потрепанные объявления: «НЕИСПРАВЕН». Прошагав все тридцать семь лестничных маршей, я, тяжело дыша, остановился перед входной дверью. Мне было нехорошо, совсем нехорошо.

Около старомодной круглой дверной ручки оказалась еще одна маленькая табличка с надписью: «Улыбку во весь рот, и проходи вперед».

Я прошел, но от улыбки воздержался. В приемной стояла облезлая хромированная и полопавшаяся пластиковая мебель. Стены были увешаны выцветшими плакатами:

С ИДЕНТИЧНОСТЬЮ ШУТКИ ПЛОХИ!

ДАЖЕ МОИСЕЙ СТРАДАЛ НЕВРОЗОМ

ЗАЧЕМ МИРИТЬСЯ С НЕПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТЬЮ?

ПРОАНАЛИЗИРУЮ ОБА ВАШИ ТИПА ЛИЧНОСТИ

Я бы с удовольствием развернулся и пробежал все тридцать семь маршей вниз, но в справочнике из аналитиков-фрилансеров был указан только Редник. Хочешь идти против правил – терпи неудобства. Однако справедливости ради я отметил и преимущество: кроме Редника, мне не поможет никто. Ни один другой аналитик не отважится на неопределенность и неизбежные разочарования фрилансерского бытия.

На закрытой двери в кабинет тоже висела табличка: «Присядьте и обдумайте свои симптомы. Аналитик к вам выйдет через минуту».

Офис был слишком стар для автоматических индикаторов. Я стал выбирать стул, на сиденье которого поменьше трещин, однако прежде, чем мне удалось это сделать, из кабинета высунул голову Редник. Выглядел он умудренным опытом и великодушным, как погасший вулкан в белой снеговой шапке.

– Редник? – обратился к нему я.

– Точно не Санта-Клаус, дружище.

– Кто?

– Не берите в голову, – махнул он рукой. – Все равно не запомните.

В кабинете стояли древний стол из стали и пластика и обычная кушетка, обтянутая красной кожей. При более внимательном рассмотрении кушетка оказалась не такой уж обычной, скорее даже оригинальной. Над ней на потолке, в том месте, куда естественным образом уперся бы взгляд лежащего пациента, была прикреплена еще одна табличка: «Не сомневайтесь в правильности слов аналитика!»

– Итак, мой мальчик, что вас беспокоит? – по-отечески осведомился Редник.

Я сел в старинное кресло напротив стола.

– У меня есть одно дело, – с отчаянием в голосе произнес я, – только оно не по моему профилю.

– Естественно.

– Почему – естественно?

– Зачем еще вам бы потребовалась моя помощь? Будь оно по вашему профилю, вы бы его сделали и забыли. – Он вздохнул. – В мире одна беда: никто не способен решать непредвиденные проблемы. Хотя в противном случае это был бы уже совсем другой мир.

– Вы хотите сказать, что в неотрегулированном мире есть преимущества?

– Зависит от того, что для вас значит «преимущество». Если вы имеете в виду «счастье», то нет. Если «власть», то быть не таким, как все, – всегда преимущество. При условии, что вы можете с этим справиться. В стране нормальных людей неврастеник – король. – Он скосил на меня проницательные глаза. – Хотите быть королем?

– Нет, конечно! – возмутился я. – Меня все устраивает, за исключением одного небольшого дела. Я ничего не хочу менять. Более того, я намерен помешать любым изменениям. Но мне надо кое-кого найти, а когда я это сделаю, мне понадобится способность совершить необходимый поступок.

– Понятно! – рассудительно изрек Редник. – Кролик хочет стать тигром.

– Кем?

– Охотником за людьми!

Я помялся.

– Да.

Его короткие пальцы выстукивали по столу какой-то навязчивый ритм.

– Вы прекрасно понимаете, о чем просите. Это идет вразрез со всеми аналитическими нормами. Если кто-нибудь узнает, то меня лишат лицензии.

– А если вы этого не сделаете, – мрачно отозвался я, – то может наступить конец света.

Редник смерил меня испытующим взглядом.

– Все настолько плохо?

– Если не хуже.

Он решительно хлопнул ладонью по столу.

– Я это сделаю.

– Почему? – задал я прямой вопрос и удивился сам себе. Мой психологический профиль, похоже, уже изменился от неудовлетворенности сложившейся ситуацией. Это было вопиющее вторжение в частное пространство.

Впрочем, Редник ничуть не обиделся и хитро погрозил пальцем.

– Ага! Пытаетесь меня анализировать. Проявляйте терпение. – Внезапно он издал смешок. – Вам ясно? Не будьте аналитиком! Будьте пациентом!

Мне его слова не показались смешными.

Он снова хихикнул.

– Вы получите свой шанс! Если интересно, вот что я скажу: мне все надоело.

– Надоело? Тогда вы занимаетесь не своим делом.

– Или слишком долго занимаюсь своим.

Я нервно глянул на часы.

– Давайте начнем. В моем распоряжении только два обеденных часа.

– Мы уже начали. Разве вы не ощущаете, как в вашем подсознании чувства поднимают свои змеиные головки?

– Ну может быть, – неохотно признал я. – Только ведь вы ничего не сделали.

Редник вздохнул.

– Если нам нужны какие-то действия…

Он встал из-за стола, удобно улегся на кушетке, скрестил на груди руки и сказал:

– Отойдите назад, чтобы я вас не видел.

– Но ведь это мне положено лежать на кушетке!

– В данном анализе вытесняемые в подсознание чувства ликвидируются! – резко ответил он, приподнявшись на одном локте и хмуро глядя на меня. – Обратный анализ. Теперь отойдите, делайте, что вам говорят!

Раздосадованный, я отошел назад, а он тем временем вновь устроился на кушетке.

– Первое, что приходит на память, – начал он отстраненным голосом, – случилось, когда мне было четыре года: я увидел, как отец целует маму. Подбежал к ним и ударил отца. Я кричал: «Отпусти ее! Ей больно! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя!» После этого отношения между мной и отцом стали напряженными…

– Отец! – ахнул я. – Мать! О чем вы? Вы что, жили с ними? Отвратительная ситуация!

Аналитик повернулся и посмотрел на меня.

– Не особо у вас получается, а? Вам положено слушать, а не комментировать.

Раздраженный, я едва удержался, чтобы не ответить.

– В двадцать семь, – продолжал он как ни в чем не бывало, – я довел анализ до совершенства и полностью изменил общество…

– Да что с вами такое? – возмутился я. – Это Киндер довел анализ до совершенства сто лет назад.

Он молча ткнул пальцем в табличку на потолке: «Не сомневайтесь в правильности слов аналитика!»

– Что-то вы мне не нравитесь, – проворчал я.

Аналитик лучезарно улыбнулся.

– Прекрасно. Скоро это чувство перерастет в ненависть.

На пути назад к Статистическому центру я два квартала шел по пятам за голубем. Наконец он занервничал и улетел.

Сеансы проходили ежедневно. Каждый день в течение недели Редник в удобной позе возлежал на красной кушетке и, перескакивая с одного на другое, в омерзительных деталях описывал неправдоподобно долгую и наполненную событиями жизнь. Я тем временем мерил шагами кабинет позади него и мучился от желания поделиться собственными секретами, а он постоянно меня обрывал.

С каждым днем сдерживать чувства становилось все труднее, раздражение росло. Я терял вес, не мог спать. Периодически у меня возникали необъяснимые влечения.

Я не прекращал поиски вора, размышлял над сводками, невзирая на растущую неприязнь к Компьютеру, цифрам и графикам. Однако в статистике не появлялось ничего особенного – вор занял выжидательную позицию.

Я вновь и вновь задавался вопросом: на что еще можно положить глаз после того, как ты уже похитил десять миллионов долларов?

Где я ошибся? Неужели вор успел удовлетворить свою тягу? И я зря себя извожу?

Ответов не было.

Дома я вел себя бесцеремонно и своевластно. Я врывался к Наиде с мучительной надеждой застать ее в объятиях любовника; к моему разочарованию, это мне никогда не удавалось, и тем не менее я все равно истязал ее ревностью. Пока ее не было дома, я подключил пару проводов к системе внутренней связи, чтобы соединение не обрывалось независимо от того, работает приемник или нет. После часами сидел и наблюдал за ничего не подозревающей женой.

Неожиданно выяснилось, что я люблю ее все сильнее.

Это выбивало меня из колеи.

На работе я по нескольку раз в час ей звонил.

Дома то и дело вызывал к себе – и днем, и ночью.

Все кончилось вопиющим антиобщественным поступком: я перевез жену вместе со всеми пожитками на свою половину, а ее половину дуплекса опечатал.

Как ни странно, при таком грубом обращении Наида расцветала на глазах. С ее лица не сходила улыбка. Выполняя обычную домашнюю работу, нажимая кнопки и выбирая меню, она часто смеялась и пела.

Женщины – необъяснимые существа.

В то же время я стал испытывать странное влечение к другим женщинам. Однажды я увидел на улице девушку и, повинуясь импульсу, последовал за ней. Так я прошел полгорода, пока она не обернулась и не спросила вежливо:

– Вы что-то хотели?

– Вас! – напрямик выпалил я.

Разумеется, она была слишком хорошо воспитана, чтобы расстраивать ближнего. Много позже я вдруг вспомнил, что даже не спросил ее имени.

Из непритязательного человека я превратился в измученное ненасытное существо, которое не могло удовлетворить никакое изобилие. Я часто чувствовал себя подавленным, порой жалким. А однажды или даже дважды я ощутил такой неистовый восторг, о котором и мечтать не смел.

Единственным утешением мне служила мысль, что я жертвую собой во имя нашего мира. И лучше бы ему стоить этой жертвы, с горечью думал я.

Вор так ничем и не проявлял себя.

Внезапно грянул ежегодный Экзамен. За три дня мою личность должны были прощупать на предмет слабых мест, изучить и вынести вердикт. Меня терзало ужасное предчувствие, что я провалюсь. Тогда я потеряю работу.

Погруженный в тяжелые раздумья, я решил снова вернуться к Реднику и его жутким откровениям.

У меня перехватило горло, когда я все-таки заставил себя открыть дверь в приемную. Притворив ее за собой, я несколько мгновений тупо таращил глаза и готовился к суровому испытанию на красной кушетке за следующей дверью. Когда замутненный взгляд сфокусировался, я вдруг заметил то, на что должен был обратить внимание еще семь дней назад – на надпись:

КИНДЕР К. ЮРДНЭ

ресналирф-китиланА

и

ьлетапокогзом йынневтсещбо

Я медленно проговорил каждое из слов. В них угадывался какой-то смысл, как в древнем корневом языке, как в обратном анализе. Аналитик наоборот, конечно, китилана. Ресналирф-китилана.

Я встрепенулся.

Смысла оказалось гораздо больше. Редник – Киндер. Киндер – Редник. Вполне ожидаемо от человека, в приемной у которого висит объявление «С идентичностью шутки плохи!».

Распахнув дверь, я ворвался в кабинет и воскликнул осуждающе:

– Вы – Киндер!

– Именно об этом я вам говорил с самого начала, – любезно отозвался он.

– Потому что не рассчитывали, что поверю.

Аналитик беззаботно пожал плечами:

– Какая разница, поверили вы мне или нет.

– Все, что вы рассказывали, правда, – произнес я дрожащим, перепуганным голосом. – Все эти невообразимые гнусности и бесчинства.

– Возможно. А возможно, и нет.

От его улыбки у меня все закипело внутри.

Меня трясло от неспособности прижучить его. Будь в моих руках оружие, я бы убил его без раздумий и сожаления.

– Ненавижу вас! – в ярости крикнул я. – С какой целью? Для чего? Зачем устанавливать правила, а затем нарушать?

– Позвольте, я расскажу одну историю… – начал Редник.

– Ну уж нет! – отчаянно запротестовал я.

– Это совсем другая история, – невозмутимо продолжал он. – Когда-то давным-давно на свете жил Создатель. Он сотворил мужчину и женщину и прекрасное место, где им жить. И назвал его Раем. Каждый день Он обводил Рай взглядом и видел там глупых, счастливых людей, которые ничего не хотели, потому что у них все имелось в изобилии; никуда не ходили, потому что идти было некуда; ничуть не менялись, потому что для этого не существовало причин. В конце концов Ему захотелось сотворить небольшой грех, и Он подарил своим созданиям перемены, страдания, восторг и свободный выбор. Потому что без греха нет свободного выбора; без несчастья его тоже нет.

Я непонимающе глядел на него. Из головы не шел человек по фамилии Киндер.

– Ложь, – сказал я. – Вам уже был бы сто тридцать один год. Так долго не живут.

Редник вздохнул.

– Сто двадцать семь, дружище. Вы невнимательно слушаете. Ничего необычного для эры интегрированной личности. Многие люди живут по столько. Раньше врачи часто боролись с заболеваниями, которые называли психосоматическими. Сегодня все происходит с точностью до наоборот: ум вселяет в тело здоровье, а не болезнь. Что же, дружище, до свидания, – внезапно изрек он. – Лечение завершено.

– Хотите сказать, со мной покончено? – воскликнул я.

– Нет. Покончено со мной. А вы только начали. У вас достаточно расстройств. Расстройства – они как кролики. Теперь будут только размножаться.

– Но… – начал я, однако в следующий миг он исчез.

Только это был не следующий миг. Два часа промелькнули в одно мгновение. Я опоздал на работу и получил от Формана выволочку.

И окончательно расстроился.

Еще несколько раз я ходил в офис Редника, с мучительной настойчивостью взбирался на тридцать седьмой этаж – опустевший, как все здание. Единственное, что менялось – это медленно густеющий слой пыли на табличках, на столе, на красной кушетке.

Я каждый раз испытывал раздражение.

Вскоре времени на походы не осталось. Приближался ежегодный Экзамен. Три ночи подряд я не спал. Свернувшись в своей надувной колыбели, я размышлял над тем, что мне делать, однако на уме вертелась лишь фраза: «В стране нормальных людей неврастеник – король».

Только никаким королем я не был. Вместо этого мне светило лишиться работы. Я даже не мог найти вора, из-за которого пришлось испытать такие мучения.

В ночь перед Экзаменом я подскочил в надувной колыбели и крикнул:

– Все, хватит!

Начни я разговаривать сам с собой несколькими днями ранее, бегом побежал бы к аналитику.

– Что хватит? – испуганно спросила проснувшаяся Наида и села рядом.

Выглядела она при этом довольно соблазнительно, но мой мозг был занят совсем другим.

– Ш-ш-ш! – прошипел я. – Ложись и засыпай.

– Хорошо, милый, – покорно отозвалась жена.

Я торопливо оделся и поспешил в офис. В ночной час все казалось призрачным, но я быстро перестал обращать внимание на окружающее, потому что изо всех сил пытался сформулировать вопрос к Компьютеру.

По существу Компьютер представлял собой Статистический центр, а его офисы – крошечные полости, выдолбленные в гигантском мозге. Статистика – связующая нить всех явлений, и Компьютер знал все, в том числе вопросы с прежних Экзаменов и весовой коэффициент ответов.

Он мог сравнить вопросы и ответы предыдущих Экзаменов, составить диаграмму их эволюции и экстраполировать вопросы для текущего года, как и нужные мне ответы. Моя задача заключалась в том, чтобы выразить приказ на языке Компьютера.

Я занимался этим до рассвета.

Как только я ввел задачу, Компьютер застрекотал. На столе начала расти стопка бумаг.

Поразительно: Компьютер работал быстро, но не совсем. И ответ должен был быть совсем другим, состоящим из двух частей: 1) это не экстраполяция; вопросы и ответы к Экзамену текущего года уже в файле; и 2) кто-то их уже запрашивал.

В последнее время жизнь превратилась в сплошной кавардак. Для общества, распланированного от колыбели до могилы, в котором все и вся на своем месте, чересчур много сюрпризов.

Я свернул бумаги и затолкал себе под куртку. Человек может занимать любую должность в мире, подумал я. Для этого ему всего-то и надо задать вопрос Компьютеру.

Конечно, я не о нормальных людях. У них подобное называется мошенничеством. К тому же ни одному нормальному не нужна должность, которой он не соответствует.

Но ведь вор к нормальным не относился. Как и я.

Приняв общественное выражение лица, я зашагал вместе с толпой к гигантскому, будто расползшемуся во все стороны Экзаменационному зданию, предъявил сканеру свою профильную карточку. Тот со щелчком выплюнул направление в кабинку. Сам я ее бы сроду не нашел, но из громкоговорителей непрерывно доносились инструкции: «ОДИН-А: ПОВЕРНИТЕ НАПРАВО. ОДИН-Б: ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО. ЕСЛИ ВАША КАРТОЧКА КРАСНОГО ЦВЕТА, ВЫ НАХОДИТЕСЬ НЕ В ТОМ КРЫЛЕ: РАЗВЕРНИТЕСЬ НА СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ГРАДУСОВ И НАПРАВЛЯЙТЕСЬ В ПЕРВЫЙ КОРИДОР С КРАСНЫМИ СТЕНАМИ, ПРОЙДИТЕ ЕГО ДО КОНЦА…»

Утомленный, я плюхнулся в мягкое кресло в кабинке. Какое счастье, что я взял ответы. У меня не осталось сил разбираться с вопросами самостоятельно.

Как только я вставил профильную карточку в специальную щель, Экзамен начался. На экране появился вопрос:

Существует много разновидностей удовольствия, и не все мы любим одни и те же вещи. Из представленных ниже действий выберите то, которое больше всех остальных доставит вам радость:

1) Наслаждаться изысканным блюдом;

2) Завершать трудную работу;

3) Руководить широкомасштабной операцией;

4) Делать приятное другу;

5) Заниматься любовью с красивой женщиной.

Я беспомощно уставился на варианты, не в состоянии решить, что бы я предпочел. И даже сообразить, чему следует отдать предпочтение. Я вынул из куртки бумаги и нашел первый вопрос. Правильный вариант 4.

Вздохнув, я нажал четвертую кнопку на пульте под экраном. Внезапно в голове мелькнула страшная мысль: а вдруг Компьютер не понял мой запрос?

Одним из исходов Экзамена, о котором все молчали, было увольнение. Он представлял собой нечто вроде искусственного отбора желаемых характеристик.

Я пожал плечами и заставил себя перейти к следующему вопросу, который тут же появился на экране.

Вопрос шел за вопросом в течение трех дней, по восемь часов в сутки. Через несколько часов мозг цепенел настолько, что единственным возможным оставался лишь инстинктивный ответ.

Но у меня уже имелись ответы – я надеялся, правильные. Спустя какое-то время я прекратил читать вопросы и просто отмечал номера.

Я допустил лишь одну намеренную ошибку, а затем с трепетом ждал в своем кабинете результатов. Наконец раздался глухой стук – прибыл мой новый профиль. Я вскрыл картонную коробку и прочитал:

«Вложенная карта содержит магнитную копию вашего психологического профиля, который будет включен в личное дело. В нем указано, что вы обладаете высоким альтруистическим индексом, поэтому вам надлежит занять место в политическом руководстве. Достоверность – 99,98 %. Экзамен показал лишь один результат с более высоким индексом.

В связи с вышеизложенным для вас создана новая должность. С завтрашнего дня вы занимаете пост заместителя мэра».

Эмоциональные центры моего мозга заполнил холодный восторг. Я разрешил себе свободно им насладиться, потому что выполнил то, к чему стремился. Нашел вора.

Символических краж ему было недостаточно; деньгами он не удовлетворился. В довершение ко всему содеянному он украл самое значимое в политическом подразделении – власть.

Завтра правосудие настигнет преступника.

На сегодня у меня оставалось еще много дел. Перед самым уходом я нашел свой новый офис в муниципалитете и связался с мэром. На звонок ответила секретарша – невысокая блондинка с пухлыми губками.

– Новый мэр у себя? – осторожно спросил я.

– Он заходил, сэр, и уже ушел. Хотите оставить сообщение?

– Нет. Завтра увидимся.

Вот и хорошо, мрачно подумал я.

Дюйм за дюймом, ящик за ящиком я осмотрел кабинет мэра. Следующим утром я вернулся задолго до десяти, в моем распоряжении была уйма времени, чтобы сделать все необходимое до прибытия остальных сотрудников.

Когда поступило требование явиться к мэру, я был во всеоружии. Уверенным шагом прошел по узкому, приватному коридору к его кабинету, в легком напряжении, но абсолютно владея ситуацией. Постучал. Через мгновение двери раздвинулись.

– Вы! – ахнул я.

Новым мэром оказался Форман. Черные брови съехались на переносице, когда он – практически одновременно со мной – произнес:

– Что вы тут делаете?

Первым пришел в себя я.

– Я новый заместитель мэра.

– Невероятно! – прорычал Форман.

– Не более невероятно, чем ваше внезапное назначение главой отдела, а потом мэром города, – парировал я.

– Я всегда был руководителем. А вы статистик.

– Был статистиком, – любезно поправил я и принялся наблюдать, как мои слова пробиваются сквозь многослойное предубеждение.

Он вдруг удивленно распахнул глаза.

– Ах, вот оно что! Старый сумасброд устроил за мной погоню. Зря я от него не избавился при первой возможности.

– Вы о Реднике?

Его рука находилась под столешницей.

– О ком же еще!

Форман поднял руку. В ней оказалось что-то непонятное, синего цвета, с металлическим отблеском.

– И тут являетесь вы!

– Что это? – резко спросил я.

– На музейной табличке эта штука называлась газовым пистолетом. Она стреляет взрывающимися шариками.

– Вор навсегда останется вором, – презрительно усмехнулся я.

– Именно. А теперь я совершу самую главную кражу. Я заберу вашу жизнь.

– Вам не уйти от наказания.

– С чего бы? Кто усомнится в моих словах, если я скажу, что вы спятили и застрелились сами? – Неожиданно Форман оскалился. – В стране нормальных людей неврастеник – король.

– Не понимаю, – медленно произнес я. – Что с вами? У меня сбой из-за вас. А у вас-то что произошло?

– Кто знает? Редник сказал, во всем виновата генетическая структура, неустойчивая к психическим стрессам среднего возраста. Он нес всякий вздор, я сыт этим по горло. – Форман схватился левой рукой за шею. – Так или иначе, это подтолкнуло меня к тому, чтобы обманом сдать экзамен и получить работу, на которую у меня не хватало способностей. Я консультировался с Редником. Каждый день он приходил ко мне в кабинет. Я его ненавидел!

– И даже тогда вы крали время.

– Крал все, что не приколочено. – Он усмехнулся. – Не надейтесь меня заговорить, я не забуду, что собираюсь сделать. Вы свое получите. Сейчас.

Его рука крепче сжала пушку, губы побледнели.

– Вы этого не сделаете, – сказал я. – Вы вор, а не убийца. У вас слишком сильные обусловленные реакции.

– Не стоит на это рассчитывать! – Он положил левую руку поверх правой на пистолет.

С интересом разглядывая противника, я произнес совершенно обыденным тоном:

– Ничего не получится. Сегодня с утра я забил ствол быстросохнущим цементом.

Форман по-волчьи осклабился.

– Лжете! Не хватало мне заглядывать в ствол, чтобы вы успели наброситься на меня.

Он нажал спусковой крючок.

Я бросился на пол, закрывая голову от осколков…

Форман умирал с неожиданно умиротворенным выражением на лице. Редник рассказывал мне: правда может быть обманчивей лжи.

Кабинет быстро наполнился людьми, мигом забывшими о правилах приличия.

– Что такое? Что случилось? – спросила маленькая светловолосая секретарша и добавила немного вежливее: – Простите за вторжение, сэр, но здесь что-то громко хлопнуло.

Некоторое время я молча смотрел на нее, пораженный внезапным видением будущего. Совсем не такого, как я представлял, но все же интересного. Секретарша мне в этом поможет, я был уверен.

– Случилось большое несчастье, – печально произнес я. – Мэр показывал старинное оружие, оно взорвалось у него в руках.

– Он мертв? – осведомилась она и посмотрела на меня широко распахнутыми голубыми глазами. – Значит, мэром будете вы!

– А что? – воскликнул я с наигранным удивлением. – Почему бы и нет!

Перед самым завершением рабочего дня кабинет наконец очистили, и я мог расслабиться за мэрским столом.

Мэр! Это слово так ласкало слух. Впрочем, «губернатор» звучало еще приятнее. А лучше всех – «президент». Но они подождут.

Я усмехнулся. В стране нормальных людей неврастеник – король.

Только расслабиться по какой-то неведомой причине не получалось. Я не мог понять из-за чего. Вора я нашел и наказал. В моих руках была власть, и будущее сулило еще больше власти. Что еще нужно неврастенику?

А как же Редник-Киндер, подумал я. Чем он занят? Возлегает на красной кушетке, упражняется в своей магической силе на новом пациенте? Создает следующего неврастеника, чтобы тот преследовал меня?

Я щелчком открыл офисный коммуникатор: «Всем внимание! Ввиду чрезвычайной ситуации рабочий день сегодня продлевается до четырех часов, – оповестил я персонал. – Мне нужны двое сильных мужчин с быстрой реакцией и высоким индексом благонадежности. Также приказываю проверить все публичные архивы на предмет наличия информации об аналитике-фрилансере по фамилии Редник или Киндер. И вообще о любом аналитике-фрилансере».

Точно, подумал я, это поможет!

Однако я ошибся. Тревога так и не отступила.

В эту ночь я лежал в колыбели, свернувшись, пока Наида не прильнула ко мне и не спросила:

– Что такое, милый, не можешь уснуть?

– Нет, – рявкнул я, грубо оттолкнув жену.

Я понял, чего мне не хватало: безопасности. Для неврастеника не существует безопасности. В противном случае он бы не был неврастеником.

Даже если бы я нашел Редника-Киндера и каким-то образом избавился от него, ничего хорошего мне бы это не принесло. Действия, которые я предпринял, чтобы его отыскать и защитить себя, нарушат равновесие, что неминуемо приведет к моей гибели.

Мой мир больше не был страной нормальных людей. Общество опять пришло в движение и набирало скорость, гонимое ветрами страстей по нехоженым морям к неизведанной цели.

Редник-Киндер забыл упомянуть еще об одном изречении: «Нет покоя голове в венце».

Время кормежки

Анджела проснулась с тяжелой мыслью, что настало время кормежки. Выскользнув из постели, она поспешила к столу, взволнованно пролистала ежедневник и с облегчением выдохнула: все верно – назначено на сегодня.

На макияж и одежду ушло всего сорок пять минут: время кормежки. Анджела спустилась в лифте, стремительно пересекла вестибюль, села в такси и даже не заметила пристально следящих за ней глаз: время кормежки.

Анджелу не оставлял в покое зоопарк.

Мужчины ее тоже не оставляли в покое, но это объяснимо. Она была светловолосым, синеглазым ангелом, из тех, которым – или на которых – молятся мужчины, а размеры ее фигурки – 90–60—90 – вызывали у представителей сильного пола желание заняться математикой.

Только у Анджелы не хватало на них времени, во всяком случае, сегодня: Анджелу преследовал зоопарк. Наступило время кормежки.

Излюбленной тактикой общения доктора Бахмана было добродушие – седобородое, розовощекое, голубоглазое. Под ним скрывалось нечто не столь благожелательное, оказавшее влияние на выбор профессии. Сейчас его профессиональная маска – его персона, как ее называют последователи Юнга, – на мгновение соскользнула с лица.

– Зоопарк? – переспросил он чистым, глубоким, интеллигентным голосом с едва уловимым акцентом – без сомнений венским. И тут же спохватился. – Зоопарк. Точно.

– Ну не совсем зоопарк, – сказала Анджела, сложив бантиком губы и задумчиво глядя в потолок. – По крайней мере, не обычный зоопарк. На самом деле только одно животное, если можно так сказать.

– Как вы его зовете?

– О, я его никогда не зову, – быстро ответила Анджела, чуть заметно вздрогнув. – Еще придет, чего доброго.

– Хм-м-м, – отстраненно хмыкнул доктор Бахман.

– Вы ведь не хотите сказать… – мягко начала Анджела. – То есть если он не животное, тогда кто? Он монстр, вот он кто.

– Какой монстр? – холодно осведомился доктор Бахман.

Опираясь на локоть, Анджела обернулась и посмотрела на сидящего позади кушетки психоаналитика.

– Вы так говорите, будто каждый день встречаете монстров. Хотя, наверное, так и есть. – Девушка сочувственно вздохнула. – Психиатр – опасная профессия.

– Опасная? – ворчливо переспросил доктор Бахман, во второй раз застигнутый врасплох. – О чем вы?

– Вот, например, люди, с которыми вы имеете дело… они все странные, и у них проблемы…

– Да-да, конечно, – поспешно согласился он. – Давайте вернемся к монстру…

– Хорошо, доктор, – послушно откликнулась Анджела, поудобнее устроилась на кушетке и подняла вверх глаза, будто увидела монстра в углу потолка. – Это не чудовище из ночного кошмара, хотя он тоже страшный. И слишком реальный. Я его отчетливо вижу. У него фиолетовая шерсть, короткая, как у некоторых пауков, и четыре ноги. Ноги растут не симметрично, как у кошек или собак, а все из одного места – снизу. Они очень сильные, гораздо сильнее, чем нужно. Он умеет прыгать на пять метров в высоту.

Девушка вновь обернулась и посмотрела на доктора Бахмана.

– Вы все это записываете?

Психотерапевт спешно отвернул блокнот, но Анджела успела краем глаза ухватить рисунок.

– Ух ты! – Она восторженно захлопала в ладоши. – Вы рисуете!

– Да, да, – раздраженно буркнул он. – Продолжайте.

– В общем, у него только две руки. На каждой по шесть пальцев. Очень гибкие, будто без костей. И хорошо тянутся. Он может достать плод с очень высокой ветки.

– Вегетарианец, – сострил доктор Бахман.

– О нет, доктор! – воскликнула Анджела, широко распахнув глаза. – Он всеядный, но больше всего любит мясо. Лицо у него почти как у человека, только зеленое. И очень острые зубы. – Ее передернуло. – Очень острые. Я слишком тараторю?

– Не беспокойтесь! – бросил психоаналитик. – Сейчас мы исследуем ваше подсознание, поэтому все процессы должны протекать с обычной скоростью.

– Вот так так… – разочарованно протянула Анджела. – Подсознание. Опять двадцать пять.

– Вы не верите, что ваш кошмар имеет отношение к объективной реальности? – резко спросил доктор Бахман.

– Это означало бы, что я сумасшедшая, да? Мне кажется, тут ничем не поможешь. Вот что я думаю.

Доктор Бахман с отрешенным видом потянул себя за бороду.

– Понятно… Давайте вернемся в прошлое. Как именно начала появляться эта иллюзия?

– По-моему, из-за клаустрофобии.

Доктор пожал плечами:

– В навязчивой боязни замкнутых пространств нет ничего необычного.

– Это происходило на открытом пространстве. Страх не был связан с тем, что меня окружало. Внезапно возникало такое чувство, что я в довольно просторной комнате, над которой нависла огромная скала или кирпичная стена. Я стою в толпе людей. На какое-то время ощущение становилось абсолютно натуральным, и реальное окружение постепенно исчезало.

– Но ощущение приходило и уходило.

– Да. Затем появился запах. Отчетливо несло кислятиной, как зимой из клетки льва, только что-то было не так. Запах напомнил мне о зоопарке.

– Естественно, ощущали его только вы одна.

– Верно. Сперва он меня смущал. Я пыталась перебить его духами – не помогало. Потом поняла, что его больше никто не чувствует. Как и приступ клаустрофобии, запах приходил и уходил. Но, возвращаясь, каждый раз становился резче. В конечном итоге я обратилась к психиатру, доктору Аберу.

– Это было до того, как иллюзия стала видимой?

– Наверное, в том, что я начала видеть монстра, виноват доктор Абер.

– Скорее всего.

– Ничего не помогало, и доктор Абер попробовал гипноз. «Проникните в свое подсознание, – велел он. – Откройте дверь в прошлое!» Вот я и открыла. Тогда-то все и случилось.

– Что случилось? – Доктор Бахман подался вперед.

– Я увидела монстра.

– О. – Разочарованный, он вновь откинулся на спинку кресла.

– Люди были близко, но монстр ближе. Он смотрел на меня через дверной проем, и запах шел удушающий. Я захлопнула дверь, но поздно. Я знала, что ее можно открыть. И он тоже знал. Мне стало по-настоящему страшно.

– Страшно?

– Я боялась, что монстр может пройти через дверь.

Психоаналитик подергал себя за бороду.

– У вас есть объяснение этой иллюзии?

– Вы не будете смеяться?

– Конечно, нет!

– Я думаю, произошла какая-то странная накладка во времени, и я соединилась с зоопарком, который будет существовать в отдаленном будущем. Этот монстр… он родился не на Земле. Он инопланетянин, возможно, с Юпитера, хотя вряд ли. Через дверь я вижу часть вывески; вот что там написано.

Анджела обернулась, взяла из рук удивленного психоаналитика блокнот и торопливо написала печатными буквами:

М’БА

Larmis

Родин

Вега

– Как в зоопарке, – сказала она, возвращая блокнот. – Есть такая звезда – Вега.

– Да, – сурово произнес психоаналитик. – То есть вы боитесь, что этот… инопланетянин пройдет через дверь и…

– Именно. Теперь он умеет ее открывать. Здесь ему не выжить. Но что-то из настоящего может существовать и в будущем. А монстр голодный… ему хочется мяса.

– Мяса? – переспросил доктор Бахман и нахмурил брови.

– Раз в несколько недель, – сказала Анджела, содрогнувшись, – наступает время кормежки.

Доктор Бахман потянул себя за бороду и приготовился к быстрому кошачьему броску, который раскроет травмирующую связь, лежащую в основе невроза.

– Монстр напоминает вашего отца, не так ли? – резко спросил он.

На сей раз нахмурилась Анджела.

– Доктор Абер тоже так говорил. Сама я не замечала. Возможно, есть небольшое сходство.

– Этот доктор Абер… он ничем не облегчил ваше состояние?

– О, я бы не хотела, чтобы вы так думали, – запротестовала Анджела. – Он мне помогал. Но его помощь была… временная, если вы понимаете, о чем я.

– А вам бы хотелось чего-то более постоянного.

– Было бы чудесно, – согласилась девушка. – Только боюсь, что я слишком многого хочу.

– Ничего подобного. Это займет какое-то время, но в конце концов мы выведем подсознательные вытеснения в сферу активного сознания, где они лишатся своего невротического значения.

– Вы полагаете, все это существует только в моей голове? – задумчиво спросила Анджела.

– Разумеется, – живо откликнулся психоаналитик. – Давайте еще раз вспомним, как развивалась иллюзия: сперва началась клаустрофобия, после возник запах, затем в результате лечения доктора Абера, если это можно так назвать, появились сны…

– Вовсе не сны, доктор, – поправила Анджела. – Когда я сплю, мне не снятся монстры. Мне снятся мужчины. – На ее щеках заиграл прелестный румянец. – А чудовище из зоопарка… вижу каждый раз, когда просто закрываю глаза. – Девушка содрогнулась. – Он теряет терпение.

– Голоден?

Анджела мило улыбнулась.

– Да. Почти подошло время кормежки. Конечно, он получает еду. Наверное, его кормит смотритель. Но в основном крупами, фруктами и тому подобным. А он хочет мяса.

– А потом?

– Он открывает дверь.

– И, как я понимаю, тянет сквозь нее свои эластичные пальцы.

Анджела посмотрела на него полными благодарности глазами.

– Совершенно верно.

– И вы боитесь, что однажды он сильно проголодается и съест вас.

– Точно. Разве вы бы на моем месте не боялись? Все эти легенды о драконах, минотаврах и подобных чудовищах. Они всегда предпочитали лакомиться юными девственницами; и все эти разговоры…

– Если вас беспокоит только это, – сухо отозвался доктор Бахман, – то вы, по-моему, без особого труда можете сделать так, чтобы не подходить больше под сие определение.

Анджела хихикнула.

– Ну, доктор! Что вы такое говорите!

– Хм-м-м-м. Итак! Вернемся к делу. Раз в несколько недель наступает время кормежки. И вы, чувствуя волнение и страх, пришли ко мне за помощью.

– Вы очень точно все описали.

– Сейчас время кормежки.

– Верно. – Ноздри Анджелы внезапно раздулись. – Он подошел очень близко к двери. Вы не чувствуете запах, доктор?

Доктор Бахман принюхался и фыркнул.

– Нет, конечно. А ну-ка расскажите мне о своем отце.

– В общем, – неохотно начала Анджела, – он верил в переселение душ…

– Нет-нет, – нетерпеливо перебил психоаналитик. – Расскажите важные вещи. Что вы чувствовали к нему, когда были маленькой. Что он вам говорил. Как ненавидел вашу мать.

– Боюсь, у нас не хватит времени. Он уже протянул одну руку к двери.

Доктор Бахман невольно оглянулся.

– Монстр? – Борода нервно дернулась. – Чепуха. Насчет вашего отца…

– Дверь открылась! – вскрикнула Анджела. – Я боюсь, доктор. Уже время кормежки.

– Вы меня больше не проведете, – сурово изрек психоаналитик. – Если мы хотим добиться результата, мне нужно закончить…

– Доктор! Осторожно! Пальцы… Доктор Бахман! Доктор! Док…

Анджела вздохнула. Это был странный вздох, в нем слышались и безнадежность, и облегчение. Девушка взяла свою сумочку.

– Доктор? – неуверенно позвала она в пустой комнате.

Она встала и с опаской понюхала воздух. Запах исчез. Как и доктор Бахман.

Она подошла к двери и позвала еще раз:

– Доктор?

Ответа не последовало. Его не было никогда, ни от одного из семнадцати психиатров, от Абера до Бахмана. Сомнений не осталось. Психиатры определенно пришлись чудовищу по вкусу.

Анджела попала в ужасную ситуацию – разумеется, не по своей вине. Утешением ей служила лишь мысль, что монстр никогда не сожрет ее саму.

Она – его секретная дверца в этот мир. Если он ее съест, время кормежки больше не наступит.

Она в полной безопасности.

Пока не закончатся психиатры.

Человек, который видел будущее

Он показался мне самым печальным человеком, которого я когда-либо видел.

Я тогда был молод, только начинал практиковать психотерапию и ради интереса часто по виду пациента пытался угадать его профессию еще до того, как он заговорит. Про него я подумал, что он, возможно, профессор в каком-нибудь тихом колледже или врач, только не терапевт, а какой-нибудь специалист, например хирург. Выглядел он лет на пятьдесят. Высокий, стройный, одет в отличный костюм. Седина на висках. Лицо в глубоких морщинах. И бесконечно старые глаза. Лицо – маска страдания, через которую глаза глядели на мир. Весь мир отражался в этих глазах, наполненных скорбью и безмерной печалью.

Я смотрел в них и смотрел, наверное, дольше, чем позволяет вежливость, и не мог оторвать взгляда.

– Да, – услышал я, словно в подтверждение своим мыслям. – Да.

Он опустился в кресло напротив стола и прикрыл глаза. Я отвернулся, и через некоторое время он с собой справился.

– Я собираюсь рассказать вам о том, что я никому не рассказывал, – сказал он устало. – Я могу видеть будущее.

Я тактично кивнул.

– Ценю ваше доверие. Вы можете делать это в любое время по желанию или зависите от каких-то обстоятельств?

– Да, все зависит от моего желания. Это – как видеть, когда открываешь глаза.

– Эта способность врожденная? Или развитая? – спросил я.

– Я думаю, – сказал он после секундного колебания, – ее можно назвать даром.

– Наверное, это очень полезная способность?

– Люди так думают. – Он печально улыбнулся. – Однако я вижу не общее будущее, а будущее каждого отдельного человека. Любое будущее содержит что-то животрепещущее и кровоточащее для него и для его близких.

Не всегда все было так легко и радужно. Бывают случаи, когда выздоровление пациента лишь приносило трагедию тому и другим. Выживший ребенок оставался неполноценным. Этот мужчина умрет позже. Эта женщина убьет ребенка, а затем себя… Но что я мог сделать.

Я не бог, не судья им. В подобных случаях я передавал их другим врачам без комментариев, и пусть рассудит кто-нибудь другой. Может быть, я не прав. Как-то влиять на общественные дела я не решался. Слово здесь, слово там… Я мог бы изменить ход истории. Но я не могу видеть далеко. И мир, который я создавал бы, мог познать мало радости и много горя. Я недостаточно мудр, чтобы исправлять мир. Или, может, я здесь тоже не прав?

Часто жизнь бывала непереносима, и почти все время я чувствовал ее гнетущую тяжесть. Это даже не жизнь, а просто выполнение необходимых для жизни функций. Ни друзей, ни жены, ни детей… Я был другим. Я знал слишком много и не мог никого любить. Если я становился слишком близок с кем-нибудь, я пытался уберечь этого человека от любого несчастья и чувствовал, как это отбирает все больше времени, а люди все больше превращаются в автоматы, послушные моей воле. И они тоже это чувствовали и начинали ненавидеть меня.

Много раз я думал о самоубийстве, но знал, что этого нет в моем будущем. Вопреки судьбе, я даже дошел до того, что приставил пистолет к виску, но так и не смог нажать курок. Даже здесь я не смог ничего сделать и понял, что мне не избежать своей роли. Роли зрителя.

В каждой жизни, неважно, насколько тихой, спокойной и устроенной, какая-то беда поджидает человека. А с ней часто муки, отчаяние, смерть. Я все это видел. Счастье бежит от людей, и его место заполняет печаль.

Почему я не мог застрелиться? Может быть, своей болью я немного облегчал боль мира. Я помогал пациентам и помогал миру. Я видел много болезней, и их причин, и средств от них. Но, не желая привлекать к себе внимание, я направлял к важным открытиям других людей – статьи, речи, лекции, предположения – всегда осторожно, чтобы меня нельзя было проследить. Нельзя показывать, сколько ты знаешь. Как ни странно, такому дару завидуют.

И все же я не сделал всего, что когда-то казалось возможным. Для кого-то все пути ведут к смерти. Для кого-то еще не создано средство лечения. И дело не во мне, просто технический уровень цивилизации еще низок для определенных открытий. Рак, другие болезни…

Я убежден, побороть можно любую болезнь, даже старость. Но не в ближайшем будущем.

Старый цыган – предсказатель, передавший мне свой дар, был решительнее меня. Он пытался изменить что-то в своей стране, и не мне судить, плох он был или хорош в этом. Он умер от ножа наемного убийцы.

Я часто думал, что случилось бы, если бы я не вошел в его шатер. Но из опыта догадываюсь, что это просто должно было случиться. И он заранее знал, что скоро умрет.

Две недели назад ко мне для обследования пришел мужчина. Он представился бизнесменом, но я видел, что он на самом деле главарь преступной организации, довольно большой и могущественной. Я обнаружил у него болезнь, исход которой мог бы быть смертельным. Я знал, как помочь ему излечиться, но это означало унижение и смерть многим-многим другим. Это – жестокий, свирепый человек.

И я отказал ему. Через шесть месяцев его казнят за убийство.

Сразу после этого у меня осталось всего несколько путей будущего. Все вели сюда. Остальные исчезли.

– Поэтому, – добавил он, – я и пришел к вам.

– Вы можете рассказать мне о моем будущем?

– Да.

– Расскажите! – Я наклонился к нему.

– Для этого я и пришел.

И вот что он мне рассказал.

– История эта началась, я думаю, со смерти человека в цыганском шатре около маленькой венгерской деревушки. Он умер с ножом в спине, в страшной боли, но в глазах его я видел такой покой, какого, мне кажется, не увижу никогда. Я был рядом с ним, и он передал мне перед смертью эту способность. Мне тогда было двадцать два года. Я только что окончил колледж, и мой дядя, бывший тогда моим опекуном, устроил мне в качестве выпускного подарка длительную поездку в Европу.

Но после этого трагического случая, я сразу прервал путешествие и вернулся домой, проведя всю дорогу по возможности в одиночестве.

Поначалу мне часто бывало жутко. От каждого, на кого я смотрел, растекались в разные стороны серии фигур и сцен, меняющихся постоянно, и лишь некоторые из них были неизменны и определенны. Будущее – не жесткая картина. У каждого есть выбор путей, но не все из них равновероятны. Самые маловероятные расплывчаты и призрачны. Но будущее сильно подчиняется причинности, и самый сильный влияющий фактор – личность человека. Некоторые будущие события выглядят твердыми и неизменными, и пути к ним ведут из любой отправной точки.

Но, как я сказал, в начале мне трудно было различить реальность настоящего и варианты будущего. И часто я укрывался в своей комнате и долго лежал, отдыхая от этого калейдоскопа судеб. Только через несколько месяцев мой разум приспособился к новым условиям существования.

Одно время я был даже в восторге от моей новой способности. Я вращался в кругу людей состоятельных, которые меньше подвержены серьезным болезням, жестокости и трагедиям. Маленькие их секреты щекотали нервы, и я даже чувствовал в себе что-то от бога, наслаждаясь ролью предсказателя на вечеринках и пикниках. Но как-то на одной из таких встреч к компании, в центре которой я изощрялся в предсказаниях, присоединилась красивая молодая девушка и попросила предсказать, что ее ждет. Я не смог совладать с собой и бросился из комнаты. Позже я, конечно, придумал какое-то оправдание, но истинной причины своего поведения объяснить я не мог. Каждый путь в ее будущем примерно через год заканчивался смертью от злокачественной опухоли, совершенно неизлечимой в то время. Больше я не занимался предсказаниями.

Я вернулся в колледж и поступил на медицинское отделение. Домой я больше не возвращался. Старые друзья избегали меня. Да и я не мог продолжать с ними прежние естественные отношения. Я слишком много знал о них, и мои пророчества оказывались слишком точны. Более того, я жил в каком-то другом мире, где каждый встречный навечно оставлял в моем сознании что-то свое, подчас неприятное и страшное: этому человеку суждены увечья от машины, за которой он ухаживает, этот убьет жену… Обман, воровство, растрата, измена, насилие, жестокость, болезни, смерть.

Я ничего не мог поделать. Я избегал улиц.

– Все это интересно, – сказал я, – но я думал, вы собираетесь показать мне мое будущее.

– Вот оно. Смотрите.

Черные, бездонные глаза его глядели на меня. Все вокруг померкло. Я падал куда-то.

– Нет! – пытался я закричать и не мог. Хотел закрыть глаза, но они не слушались меня.

Потом все вернулось. Я опять стал собой и полностью себя контролировал. Кроме зрения. Глаза видели слишком много.

Комната была полна людей. Вокруг меня, сверху. Трудно было дышать. Все эти люди – Я.

– Смотрите! – сказал он опять.

Я послушался. Во все стороны от него излучались изображения, но только одно из них вело куда-то. Я последовал вдоль и против своей воли увидел, как он вышел из кабинета, прошел приемную, идет вниз. Вот он открывает дверь и выходит на улицу.

Длинная черная машина дальше по улице трогается с места, и из окон появляется белая рука, сжимающая какой-то блестящий предмет. Машина приближается. Блестящий предмет дернулся два раза, выбросив струйку дыма. Он споткнулся и медленно осел на мостовую. Машина рывком набирает скорость и исчезает за углом, оставляя лишь облако выхлопных газов…

Я закрыл глаза.

– Ну вот, – сказал он мягко, – теперь это принадлежит вам.

– Я не хочу.

– Никто не хочет. Но это дар, от которого уже нельзя отказаться. Кто-то всегда должен им владеть.

– Почему?

– Я не знаю. Но когда для кого-то из нас путь подходит к концу, он приводит к другому. И, когда вы проживете столько же, сколько я, вы поймете, что есть обстоятельства, которых не избежать.

– Должна же быть какая-то причина? – спросил я, не открывая глаз. – Все это когда-то ведь началось?

– Никто этого не знает, – сказал он. – Все началось очень давно. Есть много легенд о мудрых людях, видящих вперед своего времени, которых боялись, предавали, ненавидели. И, возможно, жил человек по имени Иисус… По преданию, он делал много странных вещей. Лечил неисцелимых. Предсказывал будущее.

– Но зачем? Почему?

– Об этом я тоже думал. Может, это дар чужого разума? Или случайное открытие? Какой-нибудь древний провидец случайно наткнулся на эту способность видеть будущее и сам оказался в ловушке? Вам будет полезно отвлечься и подумать об этом. У меня есть своя теория. Человек обладает огромной способностью делать добро. И точно такой же способностью переносить страдания.

– И плата за добро – страдания? – произнес я.

– Может быть. Это вечная история. Переложить грехи племени на бога и забить его камнями. Но это не обязательно так. Мы можем сделать мир лучше. Может быть, мы – совесть мира.

– Но вы вручили мне этот дар насильно. Могу ли я передать это кому-нибудь еще? – спросил я.

– Не знаю. Я никогда не пробовал. Никогда, ни в чьем будущем, кроме вашего, я не видел этой способности. Но, если вы думаете дать это другим, запомните: они будут ненавидеть вас так же, как вы меня. Для меня это не имеет значения, но вы останетесь жить и предвидеть неизбежный результат.

– Я не верю вам, – сказал я. – Это все обман, гипноз.

Он молчал.

– Убирайтесь! – крикнул я и опустил голову на стол.

– Я ухожу, – ответил он, вставая. – Мы не можем быть друзьями, несмотря на общий дар… или проклятье. Сейчас мне кажется – я был слишком робок, и мир нужно направлять тверже. Учитесь. И используйте свою власть. И помоги вам бог!

Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Улица была почти пустынна.

Мой посетитель вышел из подъезда и, не оглядываясь на мои окна, двинулся по улице.

Длинная черная машина дальше по улице тронулась с места, и из окна появилась белая рука, сжимающая какой-то блестящий предмет. Блестящий предмет дернулся два раза, выбросив струйку голубого дыма. Он споткнулся и медленно осел на мостовую, а машина рывком набрала скорость и исчезла за углом, оставив лишь облако выхлопных газов…

Я вернулся к столу, опустил голову на сложенные руки и закрыл глаза. Через какое-то время в дверь постучали.

– Доктор, что-нибудь случилось? – В кабинет заглянула моя секретарша. – Вы нездоровы?

– Да, неважно себя чувствую, – сказал я, отрываясь от стола. – Сегодня я никого не принимаю. И вообще, какое-то время принимать не буду. Позаботьтесь, пожалуйста, обо всем.

– Что-нибудь еще, доктор? – спросила она, подходя ближе.

Я вгляделся в образы, окружающие ее. На одном из путей – яркая сцена ее венчания. Рядом с ней – я. Очень сильный, вероятный путь, но чем дольше я смотрел, тем бледней и прозрачней становился он.

– Нет, – ответил я, – спасибо. Я собираюсь оставить практику. Думаю, вы легко найдете новую работу, но я выплачу вам сумму в размере двухмесячного жалованья.

– Но как же… – начала она, едва не плача.

– Пожалуйста, идите.

Сцена венчания исчезла…

Это произошло двадцать пять лет назад.

И теперь я пришел к вам. Я уверен, вы думаете, что я самый печальный человек, которого вы когда-либо видели.

Примечания

1

Lock – замок (англ.).

2

Хуа́н По́нсе де Лео́н (исп. Juan Ponce de León; ок. 1460 – июль 1521) – испанский конкистадор, который основал первое европейское поселение на Пуэрто-Рико и во время поисков источника вечной молодости открыл в 1513 году Флориду.

3

Палимпсест – древняя рукопись, написанная на писчем материале (гл. обр. пергаменте) после того, как с него счищен прежний текст.

4

Цилиндрическая трубка, по высоте которой устанавливается определенный градиент плотностей, который при постоянной температуре и отсутствии сотрясений может поддерживаться постоянным длительное время (до месяца). Трубка должна быть предварительно прокалибрована с помощью жидкостей известной плотности.

5

Ультрацентрифуга – прибор для разделения частиц размером менее 100 нм (коллоидов, субклеточных частиц, макромолекул белков, нуклеиновых кислот, липидов, полисахаридов, синтетических полимеров и пр.), взвешенных или растворенных в жидкости.

6

Праймер (англ. primer) – это короткий фрагмент нуклеиновой кислоты (олигонуклеотид), комплементарный ДНК- или РНК-мишени, служит затравкой для синтеза комплементарной цепи с помощью ДНК-полимеразы, а также при репликации ДНК.

7

Полимера́за – фермент, главной биологической функцией которого является синтез полимеров нуклеиновых кислот и нуклеотидов (нуклеотиды – это сложные биологические вещества, которые имеют ключевое значение во многих биологических процессах).

8

Амплификатор – прибор, обеспечивающий периодическое охлаждение и нагревание пробирок, обычно с точностью не менее 0,1 °C.

9

Эмфизема легких – это заболевание, возникающее при развитии повышенной воздушности легочной ткани.

10

Хордомезодерма – многоклеточный зачаток будущих хорды и мезодермы, расположенный на поверхности зародыша позвоночных животных на стадии бластулы.

11

Апопто́з – регулируемый процесс программируемой клеточной гибели, в результате которого клетка распадается на отдельные апоптотические тельца, ограниченные плазматической мембраной.

12

Доктор медицины.

13

Гамлет, монолог «Быть или не быть».

14

Электрокардиограмма.

15

Электроэнцефалограмма.

16

Скорость основного метаболизма.

17

Американская медицинская ассоциация.

18

Переложение молитвы «Отче наш».

19

Отоларинголог.

20

Доктор медицины.

21

Комитет политических действий.

22

«Лоэнгри́н» – опера Рихарда Вагнера в трех действиях, на собственное либретто.

23

Многотомный труд «Золотая ветвь» Джеймса Джорджа Фрэзера (1854–1941) посвящен мифологии, магии, фольклору разных народов.

24

У. Шекспир, «Много шума из ничего», акт 2, сцена 1 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

25

У. Шекспир, «Двенадцатая ночь, или Что угодно», акт II, сцена 3 (пер. М. А. Лозинского).

26

Альфред Эдвард Хаусман – английский поэт и эссеист, особенно прославившийся в эдвардианскую эпоху. Выше Джерри цитирует его стихотворение «Terence, this is stupid stuff» из сборника «Шропширский парень» (1896).

27

Генри Олдрич – английский теолог, доктор философии, жил в XVII в. Наиболее известен эпиграммой о пяти причинах выпить, написанной на латинском языке и существующей во множестве интерпретаций.

28

Кейси имеет в виду персонажей «Бури» У. Шекспира. Просперо – волшебник, герцог Милана, свергнутый своим братом и отправленный на корабле в открытое море. Ариэль – дух воздуха и слуга Просперо, которого волшебник спас от издевательств колдуньи Сикораксы.

29

Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) – британский антрополог и этнолог, автор классического труда «Золотая ветвь» (The Golden Bough, 1890–1915), в котором проанализированы и систематизированы сведения о магии, мифологии, обычаях и верованиях древних народов.

30

«Чтобы отомстить своим врагам, злые люди иногда склоняют священника отслужить обедню, называемую обедней святого Секария. Только недобрый священник отважится исполнить этот отвратительный обряд, и можете быть уверены, что на Страшном суде он дорого за это заплатит. <…> Тот, по чьей душе отслужили такую обедню, мало-помалу увядает. Никто не может сказать, что с ним; врачи и те ничего не могут понять. Им и невдомек, что его медленно губит обедня святого Секария» (из книги «Золотая ветвь» Дж. Фрэзера, пер. М. К. Рыклина).

31

В православной традиции соответственно Ариил, Уриил и Гавриил.

32

«Дело о ядах» – один из крупнейших ведьмовских процессов, проходивший во Франции в 1677–1682 гг. Для него был восстановлен специальный суд – «Огненная палата», – который вынес смертный приговор более чем тридцати обвиняемым. Одним из главных подозреваемых была Катрин Монвуазен (Ля-Вуазен), выдавшая на допросах своих клиентов, в число которых входили представители высшей знати и ближайшего окружения короля Людовика XIV, в частности фаворитка маркиза де Монтеспан.

33

Шемхамфораш – одно из имен Бога; в Талмуде часто использовалось как замена тетраграмматону. Также «семидесятидвукратное имя Бога», то есть имя, состоящее из 72 других имен, в сумме дающее 216 букв.

34

Мятный джулеп – алкогольный коктейль на основе бурбона (либо другого крепкого напитка) с добавлением воды, дробленого льда и свежей мяты.

35

У. Шекспир, «Много шума из ничего», акт II, сцена 1 (пер. А. И. Кронеберга).

36

«It’s magic» («Это волшебство») – популярная песня 1940-х гг., наиболее известная в исполнении певицы Дорис Дэй в фильме «Роман в открытом море». Именно благодаря этой композиции фильм был номинирован на «Оскар» в категории «Лучшая песня».

37

Строки из стихотворения Дж. Китса «Ода соловью».

38

Коржибски, Альфред (1879–1950) – польский и американский инженер, ученый, автор научной дисциплины, названной им «общей семантикой» и занимающейся исследованием того, как люди взаимодействуют с миром.

39

Кинси, Альфред Чарльз (1894–1956) – американский зоолог, сексолог, врач. Его исследования природы полового поведения мужчин и женщин положили начало сексуальной революции, повлиявшей на социальные и культурные ценности США и других стран.

40

Да будет осмотрителен покупатель (лат.).

41

Строки стихотворения Льюиса Кэрролла из сказки «Приключения Алисы в Стране чудес».

42

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА. Возможно, этим объясняется факт, что в среднем у американской семьи 1,6 ребенка. В.М.

43

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА. Из-за этого дети заглатывают воздух, что ведет к образованию газовых пузырьков; газовые пузырьки вызывают колики. В.М.

44

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА. Эта рукопись найдена в подвале дома в одном из городов Среднего Запада. Здесь она приведена, поскольку представляет исторический интерес, но в первую очередь для того, чтобы вас позабавить.

45

Через тернии к звездам (лат.).

46

И так до бесконечности… (лат.)

47

Отсылка к роману А. Ван Вогта «Мир Ноль-А».

Content

Джеймс Ганн
Бессмертные. Сборник

Бессмертные

Предисловие

Часть первая Молодая кровь

Часть вторая Донор

Часть третья Эликсир

Часть четвертая Студент

Часть пятая Лики Бессмертия

Время колдовства

Вступление

Где бы ты ни был

Послесловие автора

Рожденная из пены

Послесловие

Практическая магия

Послесловие

Будущее несовершенное

Предисловие

Женоненавистник

Последнее слово

Сиротка-андроид

Пустослов

Рай для мошенника

Рождество каждый день

Верх совершенства

Принцип выживания

Китилана

Время кормежки

Человек, который видел будущее

Примечания