Анариэль Ровэн

ДВЕНАДЦАТЬ ЗВЕЗД

Роман

Посвящается Рэю и Азрафэль, conditio sine qua non.

Если я пойду и долиною смертной тени,

не убоюсь зла, потому что Ты со мной.

Псалтирь

Часть первая

В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВЫХОДА

Взгляд влево был бы признаком страха,

Взгляд вправо был бы признаком сна,

И мы знали, что деревья молчат,

Но мы боялись, что взойдет луна.

Как нам вернуться домой — когда мы одни?

Б.Г.

1

Побег

Приятный, интеллигентный молодой человек с книгами под мышкой, с ясным аналитическим умом, методично подмечающий любые мелочи? Будьте уверены, этот незнакомец рожден под знаком Девы.

Астрологический справочник

Скажите Рыбе, что грядет конец света, и он рассеяно выслушает ваши откровения и, быть может, даже сонно зевнет в ответ.

Там же

Эта повесть начинается в ночь падения Саурона.

Азраиль, маг и пытчик с Седьмого уровня Барад-дура, закончил поздний ужин и собирался на покой, когда неведомая сила скрутила его и швырнула о каменный пол. Очнувшись от помрачения, Азраиль уже знал, что случилось. Еще некоторое время маг ждал конца света, или разрушения Темной Башни, или хотя бы собственной смерти, но, когда кроме нескольких подземных толчков, обычных здесь, ничего не произошло, сел и задумался, что ему делать.

Долгузагар, комендант Седьмого уровня, уже утолил первую жажду и распечатывал второй кувшин, когда услышал за дверью шаги. Долгузагар не обратил бы на них внимания, но шаги звучали тихо и нерешительно, словно шедший время от времени опасливо замирал.

Комендант встал, поправил на поясе оба свои меча, с которыми расставался только когда ложился спать, и распахнул дверь. Поперек темного коридора легла полоса трепещущего света факела, горевшего на стене караулки, и кто-то шарахнулся в тень.

— Выходи на свет! — скомандовал Долгузагар и, видя, что стоящий не двигается с места, добавил: — А то зарублю не разбираясь!

И положил левую руку на эфес Правого.

Прятавшийся нехотя повиновался. Долгузагар сразу узнал Азраиля анАндасалкэ, мага и пытчика с подчиненного ему уровня, однако вид Азраиля удивил коменданта до крайности: обычно тот облачался, как подобает магу, в черное и не носил оружия, а сейчас на нем поверх простой темной одежды был кожаный панцирь с позолоченными пластинами, на поясе висел охотничий кинжал, а за плечом — дорожный мешок.

И оружие, и панцирь — все это настолько не вязалось с совершенно невоинственным Азраилем, удивительно тщедушным для Высшего, что Долгузагар рассмеялся бы, если бы не выражение лица мага. Отчаянное, испуганное, решительное? Обычно тот, белесый, словно моль, был тих и незаметен, как эта самая моль, а его лицо с тонкими по-девичьи чертами больше походило на маску безмятежности.

— Никак на прогулку собрались, бар Азраиль? — спросил комендант.

Маг, потоптавшись на месте, вдруг шагнул к нему. Клинок Долгузагара выскочил из ножен на полторы ладони, но Азраиль не отпрянул. Кажется, он даже этого не заметил. И отчаянно зашептал:

— Ты-то мне и нужен! Нам надо поговорить, — тут маг пугливо оглянулся, но коридор был пуст. — Это дело жизни и смерти! Безумно срочное!

Комендант Уровня жестом пригласил Азраиля в караулку и закрыл за ним дверь. Прихватив из вырубленной в стене ниши еще одну чарку, сел за стол и налил себе и гостю «драконьей крови» — темно-красного, почти черного вина.

Маг нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но, видя, что Долгузагар торопиться не собирается, опустился на каменную скамью напротив хозяина. Поджал тонкие губы, глядя, как тот одним движением опрокидывает чарку.

— Итак? — произнес Долгузагар, беря с блюда кусок копченого мяса и засовывая его в рот.

Его собеседник набрал воздуху в грудь, зажмурился и резко выдохнул:

— Повелитель мертв.

Комендант продолжал размеренно жевать, его рука лишь на мгновение замерла на полпути к узкогорлому кувшину.

Азраиль не выдержал. Он вскочил и шепотом крикнул:

— Как ты можешь сидеть и пить, когда мы все покойники! Покойники, понимаешь?!

— Пока я пью, я не покойник, — возразил Долгузагар, недрогнувшей рукой наливая себе еще вина. — Башня тоже нам на головы не рушится.

Осушив чарку, он спросил:

— Откуда ты знаешь? И как такое могло случиться?

Сам комендант уже некоторое время ощущал какую-то особую тишину и молчание невидимой Башни: на него перестал давить ужас, который, словно ядовитый туман, расползался от Барад-дура на лагерь осаждающих, накрывая, впрочем, и защитников. Именно потому Долгузагар и поспешил сесть за вечернюю выпивку: чтобы к тому времени, когда все начнется снова, уже ничего не чувствовать.

Его гость выбрался из-за стола и принялся ходить по караулке взад-вперед.

— Понятия не имею, как такое могло случиться, но… Я знаю. Я же маг, я почувствовал его… когда это произошло, — говорил он уже спокойнее. — Я знаю.

Тут он обернулся к коменданту:

— Кстати, Повелитель погиб не здесь.

Во время Осады Сам ни разу не покидал темную твердыню. Но ближе к вечеру весь подземный лабиринт Башни был перекрыт на несколько часов, о чем знал Долгузагар и не мог знать Азраиль.

— Допустим, — сказал комендант. — И что?

— Я думал, ты не прочь остаться среди живых, — откликнулся собеседник. Сел за стол и одним глотком осушил вино. — Если не веришь мне, ступай загляни хоть к Азулзиру и Балкузору: оба мертвы как камни.

— Уж не потому ли, что ты их прикончил? — спросил Долгузагар.

Маг презрительно фыркнул.

— Что за чушь! У старых канюков сердце не выдержало: все маги пережили потрясение, но не все выжили.

Азраиль еще молод, сколько ему, шестьдесят-то есть? Потому, наверное, он и уцелел: детский возраст для мага. Да и головы не потерял: первым делом отправился проведать ярусных Стражей Покоя.

— Ты понимаешь, что начнется в Башне в ближайшие часы? — продолжал Азраиль. — И чем все это закончится?

Долгузагар молча посмотрел в глаза гостю. Он чувствовал, как к его рукам и лицу липнут нити черной паутины, стремясь убедить, заставить согласиться, подчинить. Но хоть Азраиль и был неплохим магом, повлиять на волю человека вдвое старше годами, отпрыска знатного рода, солдата и военачальника, не чуждого колдовству, он не мог. И комендант Седьмого уровня Темной Башни лишь усмехнулся, стряхивая липкие ниточки.

— Остаться среди живых… Ладно, будем считать, ты меня уговорил, — и Долгузагар налил себе еще вина.

Азраиль, который было перевел дух, посмотрел на него чуть ли не с ужасом.

— Так что ты сидишь?

— Сначала надо все обдумать, — веско произнес комендант. — Вот, к примеру: как ты собирался выйти из Башни?

Маг дернул плечом.

— А ты как думаешь? Через подземный ход. Подчинил бы часового и…

— Все известные тебе ходы заканчиваются в пределах первого кольца осады. Ты бы и десятка шагов не прополз, как нимри бы тебя сцапали.

Азраиль вздрогнул и закусил губу.

— Хорошо. Я вижу, что должен положиться на тебя. Но заклинаю, Долгузагар Мэнэльзагаро: поторопись! Ведь теперь даже орки могут взбунтоваться!

Комендант перелил остаток вина из кувшина себе в чарку, осушил ее и поднялся из-за стола.

— Я готов, — он провел рукой по вороненой кольчуге.

Азраиль покосился на черный шлем с крыльями летучей мыши, стоявший на столе словно немой свидетель сговора.

— Что у тебя с собой из припасов? — продолжал Долгузагар.

— Из припасов? Вяленое мясо, сухари. Сколько нашел. Немного.

— А что у тебя тогда в сумке?

— Из того, что могло бы тебя заинтересовать, — лекарства, — ответил маг, прижав к себе сумку обеими руками.

Комендант одобрительно кивнул и снова спросил:

— Вода?

Азраиль прикоснулся к висящей на поясе кожаной фляжке с золотым тиснением. Долгузагар посмотрел на него с удивлением.

— Ты соображаешь, что если мы прорвемся через все кольца осады, нам придется путешествовать по пустыне никак не меньше двух недель? Мы же не по дороге пойдем, — и он достал из-под скамьи и бухнул на стол два меха. — Бери один.

Азраиль с насупленным видом повиновался. Долгузагар кивнул и подошел к стойке с оружием. Коснувшись рукояти длинного меча, обернулся и окинул взором по-мальчишески щуплого мага. Нет, рыбка снеток до старости малёк. Комендант снял со стойки короткий клинок в потертых ножнах.

— Надеюсь, ты умеешь пользоваться оружием?

Вопрос прозвучал до крайности оскорбительно, но сейчас было не до любезностей. Азраиль скривил губы.

— Я предпочитаю магию, — холодно проронил он.

— Ты никак научился уходить в Незримый мир вместе с телом? — так же холодно поинтересовался Долгузагар и сунул собеседнику оружие.

Маг недовольно раздул ноздри, но принял клинок и повесил его на пояс.

Долгузагар уже укладывал в большой походный мешок окорок, два круглых хлеба, плащ, запасные сапоги, запечатанные пайки и прочая: предусмотрительный комендант держал в караулке все, что нужно солдату, которого в любой момент могут отправить в вылазку.

— Внизу возьмем орков, отвлекать внимание. Как выберемся, будем идти до самого утра, чтобы оказаться как можно дальше от Башни. Днем отсыпаемся и прячемся, перемещаться будем ночами. И куда именно ты собрался? — спросил комендант, завязывая мешок, устрашающе огромный по сравнению с сумкой мага.

— На юго-восток. Ведь там единственный выход с Горгорота, который Последний Союз не перекрыл. Еще не перекрыл, — ответил Азраиль.

— Хорошо, — кивнул Долгузагар, надевая мешок. — А потом?

Его собеседник пожал плечами.

— Там видно будет. Идем уже? — спросил он, глядя, как комендант надевает наконец свой черный шлем.

— Если орки заартачатся, ты тоже надави на них своей силой, — велел магу Долгузагар. — И… Ты понимаешь, что наши шансы пробиться — даже с орками — не очень-то велики?

Азраиль нетерпеливо кивнул, и спутники вышли из караулки, не оглядываясь. Но в конце коридора, где начинался спуск, комендант неожиданно остановился и, скинув мешок, поставил его у стены.

— Жди меня здесь.

Маг напрягся.

— Что ты…

— Если хочешь жить, слушайся меня как… — Долгузагар собирался сказать «как Самого», но передумал. — В общем, беспрекословно. Я сейчас.

Он повернулся и зашагал обратно по коридору, не обращая внимания на Азраиля, который, не осмеливаясь повысить голос, зашипел ему вслед, точь-в-точь как злющий котенок.

Завернув за угол, комендант поднялся на один лестничный пролет, к комнатам лекарей. Здесь было тихо, как в покойницкой. Он постучал в одну из дверей.

— Изар?

Молчание. Долгузагар толкнул дверь… и тут же закрыл ее обратно. Веселый маг-лекарь, с могильными шуточками и прибауточками отрезавший ноги и зашивавший животы, умер скверной смертью.

Наконец черные нумэнорцы начали долгий спуск в подземный лабиринт Темной Башни. Впереди шел Долгузагар с факелом, открывая двери, закрытые «на слово» и на потайные замки. Азраиль только сердито фыркал ему в спину: без коменданта он не то что бы не открыл этих дверей, он бы просто не нашел их.

Спустившись в глубокий и узкий колодец по крутой винтовой лестнице, беглецы наконец оказались ниже дна провала, подобно рву окружавшего подножье Барад-дура.

В низкой, рассчитанной на орочий рост пещере дверь подземного хода, запертую «на слово» и основательный каменный засов, караулило две дюжины орков, которые повиновались Долгузагару, не выказывая никаких — кроме обычных для орков — признаков недовольства. Кажется, им тоже хотелось наружу, поэтому они резво и почти не переругиваясь побежали в подземный ход, как только комендант произнес нужное слово и, нажав на несколько выступов в каменной стене, открыл засов.

Пропустив орков вперед, Долгузагар бросил факел на пол пещеры и прошел в дверь, жестом приказав Азраилю следовать за собой. Дверь сама закрылась за магом, оставив беглецов в полной темноте.

Что было очень неприятно, поскольку проход был узкий и низкий, а потолок, стены и ступени — грубо тесаные и неровные: видимо, ход прорубили совсем недавно. Ходы из Темной Башни наружу прокладывались постоянно: нужно было устраивать вылазки и сообщаться с внешним миром, для катапульт, обстреливавших лагерь противника, все время требовались камни, а орков, зверевших от жизни в четырех стенах, надо было занимать тяжелой работой.

Когда после долгого и утомительного подъема морэдайн наконец выбрались из непроглядного мрака подземного хода в чуть менее густую тьму мордорской ночи, Долгузагар немедленно уложил Азраиля в россыпь щебня. Потом, когда впереди раздались крики — орочьи и человеческие, — комендант рывком поставил мага на ноги.

— А теперь быстро!

И они побежали, держа левее звуков боя. Миновав скальный выступ, под которым был укрыт выход из подземного лабиринта, они разглядели впереди и справа отсветы пламени. Азраиль, впрочем, не видел почти ничего, кроме Долгузагарова мешка и алых отблесков на слежавшемся пепле и камнях. Он послушно бежал, несколько раз едва не споткнувшись об орочьи трупы.

Потом Долгузагар снова велел ему лечь на землю у подножья каких-то скал. Сбросив рядом с магом свой мешок, комендант шепнул «я сейчас» и бесшумно исчез впереди. Несколько минут маг, вытащив меч из ножен, тревожно озирался по сторонам. Где-то сзади выли орки, звенели клинки и раздавался боевой клич дунэдайн «Гурт ан гламхот!».

Неподалеку забряцало оружие, и Азраиль почувствовал, что кто-то колдует — совсем чуть-чуть. Маг понял, что это Долгузагар. И начал прикидывать, что ему делать, если его спутник не вернется. Потом — откуда-то сбоку — возник сам комендант. Вскинув мешок на правое плечо, он шепотом скомандовал «бегом-арш!», и морэдайн снова побежали в ночь.

Скоро отсветы пламени и шум боя остались позади. Вокруг лежала тьма, но постепенно маг начал различать на фоне неба и покрытого пеплом спекшегося камня более темные пятна скал и валунов. И все: никаких признаков лагеря осаждающих, укреплений, рвов или дорог. Беглецы и в самом деле оставили позади глухое, с полмили шириной, окружение.

Через некоторое время Долгузагар перешел на шаг. Что было очень кстати, поскольку Азраиль начал уставать и спотыкался все чаще. Щебенка, острые камни и выступы все сильнее чувствовались сквозь тонкие подошвы.

Потом Долгузагар неожиданно выдохнул «все, больше не могу» и рухнул на дно неглубокой ложбинки. Только теперь маг понял, что с его спутником творится неладное.

Темное пятно разделилось: комендант неловко освободился от мешка.

— Меня ранили в левое плечо. Кажется, сильно.

До Азраиля донесся выдох сквозь стиснутые зубы. Маг снял свою сумку и, боясь потерять ее во мраке, поставил себе под ноги.

Темное пятно снова изменило очертания: Долгузагар сел.

— Что ты встал, как Безмолвный Страж? — раздался его голос. — Сделай что-нибудь.

Азраиль нерешительно протянул вперед руки, и его пальцы коснулись кольчуги коменданта. Стальные кольца оказались на ощупь влажными и липкими, а ноздри Азраиля защекотал знакомый солоноватый запах: похоже, кровь из Долгузагара хлещет, как из зарезанного борова. Но ключица цела, в противном случае…

Наконец маг нащупал прореху в кольчужном полотне. Его спутник застонал.

— Осторожней, не в пыточной!

— В пыточной светлее! — прошипел Азраиль в ответ.

Не обращая внимания на задыхающегося от боли коменданта, он прощупал рану: ключица и артерия целы, но… если бы не кольчуга, Долгузагар остался бы без руки.

Азраиль убрал руки с плеча коменданта. Маг был в полном замешательстве: перевязкой кровь не остановить, подобная рана требует хирургической операции. О которой и речи идти не может — здесь и сейчас.

— Придется ждать утра, — сказал он.

— Ты прекрасно знаешь, что я истеку кровью задолго до рассвета, — огрызнулся Долгузагар. — Зашивай рану.

— Как я буду ее зашивать? — разозлился Азраиль. — На ощупь? Вместе с кольчугой?

— Ты поможешь мне снять кольчугу. Потом зажжешь огонь…

— Какой?!

— Магический. Ты это умеешь.

— Огонь?! — Азраиль беспомощно огляделся по сторонам. Из темноты, которая раньше была оградой и защитой, а теперь казалась коварной и предательской, в любой момент могли возникнуть люди или еще более жуткие эльфы.

— Да, огонь. Потом зашьешь рану. Ничего сложного. Понял?

— У меня все равно нет, чем перевязать, — выкрутился маг.

— Ты же сказал, что взял лекарства.

— Лекарства есть. А перевязочного материала нет.

Азраиль говорил чистую правду: корпия и бинты — не самая важная часть пыточной аптечки, в суматохе сборов он просто о них не вспомнил.

— А что есть? — продолжал Долгузагар.

— В каком смысле — «что»?

— Тряпки какие-нибудь есть, годные на перевязку?

— Нет, — отрезал Азраиль. — Годных на перевязку — нет.

— А какие есть?

Тьма, надо было держать язык за зубами, мрачно подумал маг. Вот уж чего он не собирался делать, так это изводить на коменданта чистые обеденные салфетки и льняные полотенца, не говоря уже о белой шелковой рубашке или черной робе, расшитой…

— Азраиль, — проговорил Долгузагар, тяжело дыша, — ты понимаешь, что я… умру, если… если ты не зашьешь мне плечо?

— И что? — буркнул маг.

Неожиданно подкованный каблук тяжелого походного сапога сильно ударил Азраиля по колену, и он, вскрикнув, упал наземь. Через мгновение Долгузагар уже сидел у него на груди: левая рука коменданта висела как неживая, но он прижимал запястья мага к песку коленями, а здоровой правой рукой держал у его горла обнаженный кинжал, который, казалось, поблескивал даже в этой непроглядной ночи.

— А то, что ты глупец, Азраиль анАндасалкэ, — спокойно сказал Долгузагар. — Неужели ты и впрямь не понимаешь, что без меня ты отсюда не выберешься?

Маг дергался и извивался, но тщетно: комендант держал его не хуже пыточного станка, давя на грудь всем своим весом.

— Ты же всегда жил на всем готовом: охотиться не умеешь, огня не разведешь. Небось, до сих пор думаешь, что пряники на деревьях растут. В пустыне не найдешь ни дорог, ни источников, — увещевал Долгузагар. — Слюнтяй, фитюлька, ничего толкового не умеешь, только пытать тех, кого другие взяли в плен, да колдовать из-за чужих спин. Рубишься хуже харадского новобранца, а много ли стоит твоя магия против тех же нимри — судить тебе самому.

Комендант убрал кинжал в ножны.

— Я даже не буду тебя убивать. Потому что утром тебе останется только пойти и сдаться в плен, — и с этими словами он выпустил мага. — Думаю, Последний Союз очень обрадуется такому опытному и искусному пытчику, как ты.

Азраиль откатился в сторону и сел, схватившись одной рукой за меч, а другой — за разбитое колено. Долгузагар, не обращая на него внимания, улегся на землю, подложив под голову свой мешок. Тяжело дыша, маг смотрел, точнее — слушал, как тот устраивается поудобнее. Потом выпустил рукоять и поднялся на ноги.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы. — Я попробую зашить рану.

2

Мертвые и живые

Путешествуя, Девы возят с собой тот сорт мыла, к которому привыкли, поскольку в том месте, куда они направляются, его может не оказаться в продаже.

Астрологический справочник

Будучи очень чувствительными, Рыбы мгновенно реагируют на изменение обстановки, меняясь в полном соответствии с ней.

Там же

К тому времени, когда кольчуга превратилась в кучку металла, темнеющую на пепле-песке, морэдайн изгваздались в крови и опять переругались.

Долгузагар почти лишился сил: он дышал редко и неровно и Азраиль слышал, как из его груди вырываются стоны. Стиснув зубы, маг извлек из своего мешка шкатулку с инструментами и снадобьями и чистую льняную салфетку. Одну. С ненавистью посмотрел на темный силуэт и достал полотенце.

Нашарив в шкатулке запасную рукоятку для ланцета, Азраиль сунул ее раненому.

— Болеутоляющего у меня тоже нет, вот, зажми в зубах.

— Не… надо… я… не буду… кричать…

— Хочешь захлебнуться кровью? Пожалуйста! Но тогда лучше сразу откуси себе язык и избавь меня от хлопот!

Когда Долгузагар с хрустом закусил деревяшку, маг, вздохнув, протянул вперед руку, и над его ладонью вспыхнул шарик, испускавший бледно-фиолетовое свечение.

В этом мертвенном свете лицо коменданта казалось смуглым, как у харадрим, только белели оскаленные зубы и белки полузакатившихся глаз. Когда Азраиль убрал руку, шарик остался висеть в воздухе, отбрасывая резкие тени. Впрочем, его света хватало шагов на пять, не больше.

— А теперь терпи! — и Азраиль склонился над плечом Долгузагара.

Очень скоро маг и думать забыл о тех, кто мог выскочить из темноты за его спиной: подобную операцию никогда не делали без обезболивания. Или хотя бы без двух крепких помощников, которые держали раненого: никакой выдержки не хватит на то, чтобы сохранять неподвижность и не напрягать мышцы, пока накладывают швы.

Комендант хрипел и извивался, пальцы Азраиля скользили по искромсанной плоти, игла шла вкось.

— Не дергайся! — шипел маг.

И потому, когда деревяшка хрустнула и Долгузагар обмяк, потеряв сознание, Азраиль с облегчением перевел дух и закончил работу аккуратным швом.

Наложив повязку, маг погасил огонек, а потом, усевшись на землю, долго оттирал окровавленные руки песком, осознав ценность воды и чистых полотенец.

Мысленно Азраиль проклинал себя за задержку: если бы он взялся за дело сразу, раненый потерял бы меньше крови. Впрочем, днем они все равно не смогут идти, а к ночи Долгузагар, быть может, отлежится. Или хотя бы к вечеру следующего дня. А сегодня беглецы ушли достаточно далеко, чтобы магического огонька не увидели из лагеря осаждающих. Из самой Башни, может, его и было видно, но тамошним обитателям не до блуждающих в ночи светляков.

Комендант не приходил в себя, но дышал ровно, и постепенно Азраиль впал в сонное оцепенение.

В себя маг пришел, когда увидел, что его кисти проступают на фоне более темного песка. Он поднял голову: небо по левую руку уже начинало светлеть. Там восток, сообразил Азраиль. И обернулся.

Силуэт Темной Башни уже чернел на фоне дымно-серого неба, но завеса мглы и теней, испокон веков окутывавшая твердыню тьмы, истончилась и поредела, сделавшись похожей на грязный полуистлевший саван. Тем не менее, Барад-дур казался таким огромным и от этого — близким, что Азраиль обеспокоился и начал осматриваться по сторонам.

Из темноты по правую руку возник склон невысокого холма или вала, а ложбина, где прятались беглецы, оказалась совсем мелкой. Налево и прямо тянулась почти лишенная трещин унылая пустыня, из которой лишь кое-где торчали камни и скопления скал.

Чем светлее становилось вокруг, тем менее надежным казалось магу их укрытие. Взглянув в небо, Азраиль увидел несколько синих просветов и вдруг вспомнил о том, о чем, оказывается, успел позабыть: сила Повелителя больше не одевала Черную Землю защитным покровом дыма и туч. Потому что Повелителя больше не было.

Маг вдруг скорчился, сжавшись в дрожащий комок, обхватив голову руками: стены Темной Башни больше не окружали его, он был один на этой голой, открытой всем взглядам равнине, где не к чему прижаться спиной, беззащитный и беспомощный, как новорожденный; лишенный покровительства Силы, которой поклонялся всю жизнь, брошенный на произвол беспощадных врагов. На мгновение Азраиль пожалел, что сбежал из Башни: возможно, умирать в компании не так страшно, как сидеть здесь одному. Но эту мысль его сознание отшвырнуло прочь, как дохлую крысу.

Маг поднял голову и сел прямо. Глупости, просто ночь выдалась тяжелая и бессонная, вдобавок он отвык от открытого пространства и неба над головой. Нет, это не Зов: раз Повелитель не забрал Азраиля сразу, как прочих магов, значит, он больше не властен над жизнью и смертью беглеца. Эта сила Азраилю не угрожает, угрожает другая: он взглянул на запад. Оттуда дул ветер, рвавший в клочья дымную кровлю Мордора: синие просветы превратились в голубые, их стало больше. Если в такой просвет заглянет солнце, подумал маг, их с Долгузагаром будет видно за мили. И, решившись, Азраиль встал на четвереньки и отправился вверх по склону на разведку.

Когда он осторожно поднял голову над плоской вершиной холма, то обнаружил, что отсюда Барад-дур и Ородруин видно почти целиком. Еще лучше маг видел дорогу, проложенную от западного моста Башни к Горе: темная нить, протянувшаяся по дну равнины Горгорот.

Взгорок, где залег Азраиль, был ближе к дороге, чем к Барад-дуру, и сейчас к тому отрезку дороги, который лежал ближе всего к холму, слева, со стороны Горы, подъехал конный отряд.

Азраиль распластался на песке, щурясь и не сводя взгляда со всадников: так далеко, что не рассмотреть ни флагов, ни гербов, ни даже цветов налатников, однако маг был уверен, что уловил блеск митрильных кольчуг и мерцание шлемов. Откуда в такой час возвращаться в лагерь эльфийскому или нумэнорскому лорду с дружиной? Азраиль перевел взгляд на Ородруин, похожий на сгустившийся и осевший дым, потом обратно на отряд, ехавший от Горы… И вжался в песок. А потом крабом, задом наперед, сполз с вершины и бросился вниз по склону.

Так поспешно, что споткнулся о Долгузагара. Застонав и выругавшись по-харадски, тот открыл глаза, серые, как пепел, и мутные, как дым Горы, и спросил:

— В чем дело?

Маг уклончиво повел плечом.

— Там отряд на дороге. Я смотрел сверху и испугался, как бы и они меня не заметили.

— Если там нимри, да на фоне утреннего неба… — комендант поглядел на восток: за облаками уже наступил день. — Они могут. Навестил бы ты Незримый мир, что ли.

Некоторое время Азраиль смотрел на спутника, размышляя, не поделиться ли с Долгузагаром своими соображениями.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Отошел в сторону и, достав из-за голенища небольшой кинжал, лег навзничь на песок. Положил оружие себе на грудь и сложил поверх него крест-накрест руки. И закрыл глаза. Долгузагар увидел, как тело мага несколько раз содрогнулось, а потом Азраиль, погружаясь в транс, стал дышать глубоко, но очень редко.

Бывший комендант пощупал раненое плечо. Пожалуй, лекарское дело ледащий маг знает не хуже Изара-покойника: крови на повязке немного и больше не кажется, что рука вот-вот отвалится. Драться левой, он, конечно, еще долго не сможет, но, по крайней мере, если что, умрет под открытым небом, а не в норе, как пасюк. Долгузагар полной грудью вдохнул горьковатый воздух, который показался ему сладким, как аромат цветов Юга, и закрыл глаза.

А маг стоял на серой равнине, над которой не брезжил рассвет, с опаской оглядываясь по сторонам. Все выглядит как обычно, вон то серое пятно — это Долгузагар, а темно-серая фигура, распростертая внизу, под ногами — его собственное, Азраиля, тело: кинжал на груди блестит, как антрацит на изломе. Однако маг не рискнул лететь, а вместо этого начал подниматься над туманной равниной по невидимой лестнице Силы.

Оказавшись над холмом, он зажмурился и медленно повернулся лицом к северо-западу. Открыл глаза — и с трудом устоял на ногах: обычно темная дорога от Горы к Башне излучала сегодня нестерпимое серебряное сияние, словно раскаленная митрильная нить. И Ородруин, и Барад-дур осели и расползлись, как куличики, вылепленные ребенком из влажного темно-серого — уже не черного — песка. Кольцо вокруг подножия Башни тоже светилось ярче обычного. Но самое большое потрясение ожидало Азраиля, когда он взглянул на конный отряд: ослепительно-серебряное облако, посередине которого зиял черный водоворот, бездна, воронка, дыра, провал в ничто, во тьму, по сравнению с которой глухая мордорская ночь — яркий солнечный день.

Повелитель — он жив?! Жив и попал в плен?

Но ведь ночью маг со всей очевидностью ощутил его смерть! Азраиль и сейчас чувствовал внутри себя эту пустоту и тишину, эту неподвижность того, что прежде жило внутри мага, властно касаясь его воли. Нить оборвана. Однако глазами — хотя и в Незримом мире — Азраиль продолжал видеть черную воронку, которая была его Господином и Повелителем, источником его магической силы.

Ничего не понимаю, какой-то бред наяву, сказал маг сам себе.

Но отряд продолжал двигаться по дороге, и Азраиль постепенно смирился с непостижимостью происходящего: мертв так мертв, жив так жив. Плохо, конечно, если жив, но зато в плену и ничего Азраилю сделать не сможет. Значит, надо опасаться только врагов. И маг принялся оглядывать окрестности: нет ли рядом укрытия? По унылым холмам было разбросано несколько округлых плешин: грязно-серых и чуть посветлее, словно размазанных, выцветающих. Это, судя по всему, мертвые орки: размытые пятна — места старых стычек, кляксы поярче — следы недавних сражений. Последний Союз хоронит и своих, и чужих, но орков закапывать даже у них сил не хватает.

Случайно глянув на северо-восток, Азраиль вздрогнул, будто в лицо ему швырнули пригоршню колких снежинок: по серым холмам ползли белые крапинки, примерно в их с Долгузагаром сторону. Эльфы, точнее — эльфийские дозоры, и совсем рядом! Маг проследил назад пути расходившихся веером белых хлопьев, и его взгляд уткнулся в пятно, которое белело на выступе горного хребта, точь-в-точь как снежная шапка. Это же эльфийский лагерь! Понимание словно сбило Азраиля с ног, и он рухнул в тело.

Услышав не то хрип, не то всхлип, раненый открыл глаза. Сев, маг рывком обернулся на северо-восток и выругался на черном наречии, нехорошо поминая покойного Долгузагарова родителя и желая ему тяжкой посмертной участи.

— Что такое? — спросил бывший комендант.

Азраиль обернулся к нему: в светлых глаза мага горела злоба.

— Я же предупреждал тебя! — накинулся он на Долгузагара. — Я же говорил: не надо зажигать огня! Нас заметили вон оттуда, видишь?

И Азраиль махнул рукой в сторону отдаленного горного выступа, чуть правее Темной Башни.

— Там эльфийский лагерь! Сам покойник — и меня в могилу тащишь?! Это же нимри, они меня чуют!

— Пр-рекратить скулеж, — негромко скомандовал комендант, и маг стих на полуслове. — Объясни толком, что и где.

— Эльфийские дозоры, много и совсем близко, — ответил Азраиль, остывая.

— «Совсем» — это сколько?

— Три четверти часа, самое большое — час. Движутся дугой от востока до севера. Судя по скорости, дозоры конные, — четко, по-военному, отвечал маг.

По крайней мере, будучи мастером заплечных дел, Азраиль умеет отличать более важные сведения от менее важных, подумал Долгузагар. Кажется, их положение следует признать безнадежным: даже будь комендант цел и невредим, пешим не уйти от конных. А сейчас Долгузагар не знал, сможет ли он хотя бы устоять на ногах.

И, главное, винить в случившемся никого, кроме себя, комендант не мог: он прекрасно представлял себе рельеф Горгорота и Литлада. Отлично знал комендант и о стоящем на восточном кряже лагере эльфов Зеленолесья: те не строили укреплений и потому выбрали эту защищенную позицию, где могли не опасаться нападения и откуда легко совершали вылазки. Однако ночью ему, истекающему кровью, было не до остроглазых северных нимри. Долгузагар потянулся за своим кожаным подкольчужником.

— Что в окрестностях? Скалы, расселины, провалы?

Азраиль побледнел еще сильнее.

— Сам видишь, какие тут скалы, — он махнул рукой. — А все остальное как стол.

— Что-нибудь еще есть в округе?

— Свалка мертвых орков минутах в двадцати пешего хода.

Долгузагар, просунув голову в горловину подкольчужника, посмотрел на своего спутника:

— Я правильно понимаю, что там нимри тебя, черного мага, не унюхают?

— Правильно… — медленно ответил Азраиль. — А что…

— Туда и двинемся, — отрезал комендант. — И попробуем там отсидеться.

— Но мы же оставим след!

— У тебя есть другие предложения? Нет? Тогда подъем — и вперед.

Маг уже вскочил на ноги и с отчаяньем смотрел на груду вещей Долгузагара.

— Но ты же не сможешь ничего нести!

Да я, может, и сам идти не смогу, подумал комендант, а вслух сказал:

— Бросим барахло. Жизнь дороже.

Азраиль открыл рот и закрыл его, ужас в его глазах сменился пониманием.

Долгузагар уже застегивал тяжелый, со стальными бляхами, пояс, стараясь не смотреть на черную кольчугу и шлем с крыльями летучей мыши: и то, и другое было жаль едва ли не до слез. Особенно кольчугу, которая ночью спасла ему жизнь.

Потом комендант принял руку мага и попробовал подняться. Но стоило Долгузагару встать на колени, как мир пошел кругом и он рухнул на четвереньки.

Азраиль беспомощно смотрел, как его спутник, бледный, словно покойник, тяжело садится на землю.

— У тебя есть… что-нибудь?

— Что — что-нибудь? — не понял маг.

— Какое-нибудь зелье, чтобы я мог… идти, сражаться? Ты же пытчик, у тебя должно… быть. Вы же, когда пытаете, поите их какой-то дрянью… чтобы они не так быстро… не теряли сознание. Мне Изар… говорил.

Долгузагар был близок к обмороку, на его помертвевшем лице выступила испарина. Маг сглотнул.

— Но потом будет очень плохо, ты будешь лежать пластом…

— Если ты мне ничего не дашь, мы оба будем лежать пластом. Причем вечно.

Возразить было нечего. Азраиль поспешно достал шкатулку с лекарствами, словно считая мгновения до появления врага и стараясь не терять ни единого.

— Вот, держи, — он вытащил пробку из маленькой металлической фляжки, тут же заткнул горловину пальцем и протянул фляжку своему спутнику. — Затаи дыхание, отпей немного и сразу глотай. А потом полежи, иначе тебя стошнит.

Комендант взял фляжку, и по ложбинке расползся неимоверно мерзостный запах. Долгузагар сделался иззелена-бледным, но в точности последовал совету, выхлебав за раз чуть ли не половину снадобья. Маг, поспешно выхватив фляжку из ослабевших пальцев своего спутника, закрыл ее и бросил в мешок. Тем временем комендант из зеленого снова сделался просто бледным.

— Зачем вам инструменты, хватит дать этого понюхать… — хрипло сказал он, снова садясь. К своему удивлению, Долгузагар почувствовал, что сил у него и в самом деле прибавилось. — Дай руку.

На сей раз у коменданта получилось встать на ноги. Здоровой рукой он обхватил мага за плечи, тот согнулся, словно слишком тонкий посох, но устоял.

— Веди, — приказал комендант, и беглецы побрели сначала в обход холма, а потом на запад.

Пожалуй, думал Долгузагар, тяжело опираясь на своего спутника, если Азраиль не ошибся в расчетах, они успеют добраться до орочьего могильника раньше, чем их догонят: за холмом началось что-то вроде каменистого плато, где беглецы почти не оставляли следов. Но поскольку морэдайн не могли петлять — тогда маг потерял бы направление, — эльфам надо было просто двигаться туда, куда указывали следы на песке.

Оставалось уповать на то, что на старом поле битвы сыщется удобное местечко, где преследователям придется, во-первых, спешиться, а во-вторых, отложить луки и взяться за мечи. В противном случае лесные недоростки подстрелят беглецов, как кроликов — и либо дорежут беспомощных, либо уволокут в плен.

В плен Долгузагару хотелось не больше, чем Азраилю: да, он солдат, а не палач и не маг, а к воинам, даже в высоких чинах, и эльфы, и дунэдайн не столь суровы. Но Долгузагар — особый случай: однажды, еще до войны, во время вылазки в Харондор дела пошли неладно и ему пришлось взять в заложники мирных жителей. А потом убить их и уносить ноги обратно в Мордор. Долгузагар тогда самолично зарубил юношу из дунэдайн, сына какого-то лорда. А за убийство заложников полагается смертная казнь.

Остается надеяться, что ему удастся еще хоть раз порубиться на свежем воздухе: порой Долгузагару казалось, что от безвылазного сидения в Башне он сходит с ума. Как в то утро, когда комендант, проснувшись у себя в караулке, обнаружил за столом напротив себя окоченевший искалеченный труп. А в дверь скребся подручный пытчика, который рассказал протрезвевшему Долгузагару, как накануне тот вломился к ним в застенок и уволок полумертвого пытаемого, заявив, что тому уже хватит…

Когда черные нумэнорцы свернули за невысокие скалы, повеяло трупным смрадом. Точно, орки, недели полторы как околели, подумал комендант.

Азраиль вдруг остановился. Волей-неволей остановился и опиравшийся на него Долгузагар.

— В чем дело? — спросил он и, снова поглядев на своего спутника, обнаружил, что тот побледнел.

— Что-то мне нехорошо, — сдавленно произнес маг.

— Почему это? — не понял Долгузагар.

— Пахнет…

Если бы комендант не попробовал той гадости, которую дал ему Азраиль, он бы, наверное, посочувствовал магу: раньше Долгузагар тоже думал, что с вонью лежалых орочьих трупов не сравнится ничто. Азраиль, в свою очередь, счел нужным объясниться:

— Я же пытчик, а не некромант, с живыми работал, а не с мертвыми…

Маг постоял немного и медленно двинулся дальше, борясь со спазмами.

Скоро беглецы вышли к месту побоища, небольшому треугольному углублению между тремя покатыми склонами. Должно быть, орков окружили и били с трех сторон, потому что они валялись везде, в разных позах и в разных видах: изрубленные на куски и почти целые — застреленные. Стрелы из полуразложившихся трупов торчали и эльфийские, и нумэнорские. Жаль, на плато Горгорот не водится падальщиков вроде гиен или грифов, подумал Долгузагар, все бы не так смердело.

Он пригляделся: под склоном слева виднелось что-то вроде обрывистой терраски. Дно долины было каменистым, и до обрыва можно будет дойти, не оставив следов. Сердце коменданта радостно дрогнуло: вдруг им и в самом деле удастся отсидеться?

Азраиль высвободился из-под руки Долгузагара. Комендант подумал, что мага сейчас вывернет, но тот полез в свой мешок. Неужели ему понадобилось нюхнуть привычной гадости, чтобы перебить смрад падали? Но на сей раз Азраиль достал флакон из толстого непрозрачного стекла. Когда маг потянул из него притертую пробку, комендант почувствовал смутно знакомый запах благовония.

Азраиль прижал горлышко флакона к вороту и рукавам своей темной туники, и ноздри Долгузагара обжег аромат почти неразведенного сандалового масла. Настолько резкий и густой, что у него заслезились глаза и ожил желудок.

Комендант сдержался и не стал выбивать из рук мага злосчастную склянку: вред уже причинен.

— Ты спятил? — спросил он у своего спутника. — Боишься, нимри тебя так не найдут?

Рука Азраиля дрогнула, с горлышка флакона сорвались несколько капель масла и упали на землю.

Да, эльфов он боится до потери соображения. Долгузагар вздохнул и указал на каменную террасу:

— Пойдем посмотрим, нельзя ли там спрятаться.

И беглецы прежним порядком направились дальше, старательно огибая мертвецов и отдельные их части. Азраиль прижимал к лицу источающий благовоние рукав. Долгузагара мутило от запаха сандала, мешавшегося с трупным смрадом, и он испугался, что палаческое снадобье перестает действовать.

Между склоном и замеченной Долгузагаром терраской обнаружилось нечто вроде расщелины, или промоины глубиной примерно по грудь морэдайн. Комендант огляделся: кажется, эту щель можно заметить только оказавшись совсем рядом. Особенно если принять кое-какие меры.

— Бери вон того орка — он вроде поцелее — и тащи его сюда, на край расселины.

— Зачем? — удивился Азраиль.

— Чтобы было не так заметно, что тут обрыв, — терпеливо объяснил ему Долгузагар. — Ладно, поволокли его вдвоем. И его вонь забьет твой сандал.

Комендант, не обращая внимания на боль в раненом плече, наклонился над орочьим трупом, подцепил его правой рукой за целую перевязь и посмотрел на своего спутника. Азраиль поспешно нагнулся, подхватил орка за ноги, обутые в сапоги. И едва не упал от неожиданности, когда один сапог — вместе с частью ноги — отделился от тела. Маг ойкнул и выронил конечность.

Долгузагар усмехнулся и выпрямился. Азраиль изо всей силы пнул сапог. Потом правой рукой ухватил за перевязь давешний труп, а левой — еще один, за ремешок доспехов. Дотащил обоих орков до края расселины и там бросил.

— Этого хватит? — сердито осведомился он, вытирая руки о голенища сапог.

Долгузагар кивнул и осторожно сполз в промоину. Азраиль постоял немного, глядя на восток, а потом поспешно соскочил вниз вслед за комендантом.

— Мне показалось, я слышал стук копыт, — испуганно прошептал маг, высвобождаясь из лямок мешка.

Долгузагар открыл глаза и попробовал правой рукой Левого: тот бесшумно двигался в привычных ножнах. Предвкушение боя вернуло коменданту силы.

— Когда появятся нимри, нам нельзя будет разговаривать, — сказал он. — Только в самом крайнем случае, понимаешь?

Азраиль изо всех сил кивнул: слух у эльфов чуть ли не лучше, чем у орков, это все знали.

— Ты можешь что-нибудь сделать с ними при помощи магии?

Азраиль с несчастным видом помотал головой. Комендант махнул здоровой рукой:

— Ладно, значит, рассчитываем только на оружие. И не забывай, что если это лесные нимри, то они все с луками.

Маг сжал рукоять своего короткого меча и закусил губу. Ничего, зато умрешь как приличный человек, в бою, хотел утешить его Долгузагар, но тут и сам услышал стук копыт. Комендант закрыл глаза и снова откинулся на камни, на сей раз не расслабляясь, а собираясь с силами.

Азраиль вжимался в неровную каменную стену, словно мечтал слиться с ней. Бесполезно: всякий, кто заглянет в расселину, увидит беглецов.

Копыта, казалось, уже стучали прямо у них над головой. Потом до морэдайн донесся звонкий голос, выкрикнувший что-то неразборчивое, и топот стих.

Сердце Азраиля сильно забилось, и он положил руку на голенище сапога, за которым был спрятан его отравленный волшебный кинжал — знак прошедшего Посвящение мага. Ах, если бы у него был отравленный или зачарованный меч…

— Может, поедем дальше? — раздался певучий и одновременно звонкий голос. — Здесь никакая живая душа долго не вытерпит.

Азраиль криво улыбнулся. Жить захочешь — еще не такое вытерпишь.

— След вел в эту сторону, надо хотя бы попробовать поднять его здесь, — откликнулся другой голос.

Маг понимал эту речь, своеобразный синдарин Зеленолесья, поскольку работал именно с восточными эльфами.

— Вы чувствуете, чем-то странным пахнет? — вмешался третий голос.

Тьма, нюх у них тоже не хуже орочьего. Азраиль закусил губу и покосился на Долгузагара. Но тот спокойно смотрел вверх, и маг подумал, что его спутник, скорее всего, не знает зеленолесского наречия. И незаметно перевел дыхание.

— Ага, как будто чем-то вовсе не противным.

Еще бы, «не противным»… Лучшее сандаловое масло, еще довоенное, между прочим!

— Верно, словно какое-то благовоние… А, вспомнил: на юге есть такое дерево, оно присасывается к корням других деревьев и так растет. И это благовоние добывают из его древесины. Но в Мордоре его, конечно, нет, и мертвым оркам его источать не положено…

Маг с самым деловым видом достал из-за голенища отравленный кинжал, чтобы на всякий случай — если комендант все же понял, о чем говорят эльфы, — напомнить о своем положении.

Жаль, что это не оружие в полном смысле слова, думал Азраиль, беспокойно вертя кинжал в руках: совсем короткий, длиной всего с ладонь. Такими кинжалами пользовались при магических ритуалах Поклонения, при наложении некоторых заклинаний и в прочих подобных случаях, например, при некромантии.

Постойте-постойте! А ведь у него есть чудеснейшие орочьи трупы, не до конца разложившиеся, с мышцами и сухожилиями!

— Да, пожалуй, надо осмотреться здесь повнимательнее… — донеслось сверху, причем с гораздо более близкого расстояния, нежели раньше.

Долгузагар высвободил меч в ножнах и вопросительно посмотрел на своего спутника. Но тот помотал головой: нет, еще не время. Маг был занят другим: будучи пытчиком, Азраиль все-таки разбирался и в некромантии. Он прикинул направление и, чуть повернувшись, устроился поудобнее…

— О, смотри, что это?

— По-моему, орочья нога. В сапоге.

— Я про другое: почему эта нога лежит сама по себе?

— Отрубили — вот и лежит.

— Непохоже, что отрубили. А крупных хищников здесь не водится. Где же тело?

Сверху послышались легкие шаги. Долгузагар выпрямился: как только на них упадет тень, он прыгнет вот на этот выступ, повернется и перерубит ноги… Останется двое. Комендант перевел взгляд на своего спутника, но Азраиль вместо того, чтобы готовиться к сражению, сидел с закрытыми глазами, дыша глубоко и размеренно. Его ладони были сложены перед грудью, между тонкими пальцами поблескивало острие ритуального кинжала. Он что, колдовать собирается? Рехнулся с испуга?

— Тут, кажется, благовонием пахнет сильнее… — эльф стоял уже чуть ли не над их головами.

Долгузагар привстал, но в это мгновение ладони Азраиля, сжимавшие кинжал, наклонились, словно указывая куда-то назад, и комендант почувствовал леденящий поток силы, который прошел сквозь мага, через колдовской клинок и ударил сквозь плоть земли.

— Хэйо! — вскрикнул эльф.

— Что такое? — хором откликнулись остальные двое.

— Я что-то почувствовал.

— Что?

— Не знаю, что-то скверное!

…Какое странное ощущение, думал Азраиль, торопливо осваиваясь в теле орка, пытаясь нащупать изнутри руки и ноги мертвеца, заставить их действовать: словно надел старую боевую перчатку, неудобную, тяжелую и негнущуюся. Ничего удивительного, ведь труп наполовину разложился, мышцы еле работают, а кости и сухожилия словно система стрел и блоков — потому тело двигается рывками. О, у нас даже глаза целы: Азраиль видел мир очень странно, будто сквозь грязные, мутные и кривые линзы, но видел. Вот и правая рука — тоже цела, как славно, жаль только, что без оружия…

Тут до Долгузагара донеслись поскрипывание и скрежет.

— Смотри, смотри, у тебя за спиной, это орк, он встает!

Испуганный вскрик. Звук извлекаемого из ножен меча, быстро удаляются шаги эльфа. Слово «ирх» комендант узнал и не без уважения поглядел на окостеневшего мага.

…А это что такое лежит? Да не лежит, а стоит: это голова лежит и все видит боком. Это мягкий сапог, какие носят обычно лесные эльфы, вид сзади. Очень удачно, успел подумать маг, но тут до него донесся — как бы сразу с двух сторон — вскрик. Интересно, я, получается, слышу и своими ушами, и ушами орка? Эльфийские сапоги развернулись носками и приняли естественное стоячее положение, одновременно уходя вниз: эльф обернулся, но Азраиль уже успел поставить мертвеца на колени. Памятуя о Долгузагаре, будем действовать простыми методами, подумал маг, увидев второго эльфа, бегущего от расселины с обнаженным мечом.

И орочьи лапы сгребли стоящего под колени и потянули их на себя. Эльф упал на орка, они покатились по земле. Азраиль не успевал разобраться в сумятице, творившейся перед глазами трупа, вначале он просто вцепился в эльфа, а потом, когда вращение прекратилось, заставил орка ползти вверх и вперед, чтобы добраться до горла врага. Эльф кричал и отбивался, но меча вытащить не мог. Вот уже поясная пряжка-лист… В этот миг что-то толкнуло Азраиля — то есть орка-покойника — в голову спереди, и он перестал видеть одним глазом. А через несколько мгновений — и вторым. А, лучник, стреляет в глаза. Азраиль оттолкнулся и прыгнул вперед… Нет, не горло, грудная клетка, зато захват удобный. И маг начал изо всех сил сжимать руки трупа. Раздался хруст, но в этот момент что-то обрушилось на мертвеца и словно отшвырнуло Азраиля обратно в его собственное тело.

Маг дернулся, больно ударившись спиной о каменный выступ, и глаза его распахнулись. Некоторое время он сидел, бессмысленно глядя перед собой и тяжело дыша. Кинжальчик заметно холодил пальцы.

— Ты как, в порядке?

— Нет… — голос эльфа дрожал то ли от испуга, то ли от отвращения. — Кажется, эта тварь сломала мне пару ребер, дышать больно.

— Что это было? Я попал в глаза, а он продолжал ползти к твоему горлу…

— Не знаю…

— И я не слыхал, чтобы трупы поднимались вот так, ни с того, ни с сего. Я почувствовал что-то вроде порыва ледяного ветра, а потом смотрю и вижу, как у тебя за спиной шевелится орк… Слушайте, давайте вернемся сюда с подмогой! Ты сможешь ехать?

— Я только посижу немного, ладно?

— Тогда разделимся. Нэллин, скачи за нашими, а мы останемся здесь.

— Хорошо. Только вы ступайте наверх, к коням, а то эти вдруг как начнут опять подниматься…

Шорох удаляющихся шагов, веселое конское ржание.

— Я быстро, за пару часов обернусь!

Дробный перестук копыт отдалился и стих. Долгузагар посмотрел на мага, но тот покачал головой.

— Нет, их двое, они далеко и с луками, — прошептал Азраиль. — Я попробую сманить их обоих сюда.

Комендант кивнул, и одновременно сверху донеслось:

— Ты слышал?

— Что?

— Мне почудилось…

Зашуршали покатившиеся по склону камешки: один эльф спускался обратно. Сейчас я тебе устрою, подумал Азраиль, закрыл глаза и сжал кинжал в ладонях.

Он глубоко вдохнул, чувствуя внутри себя холод силы, и выдохнул — туда, где, как ему помнилось, лежал неподалеку орочий труп.

И промахнулся.

— Ой, опять! Ты почувствовал?

— Да! Послушай, не ходи туда, давай лучше подождем наших наверху!

Это было так, словно ты всем телом ударился о дверь, считая ее закрытой, а она распахнулась, и ты вылетел наружу. Невидящие глаза мага раскрылись, грудь судорожно вздымалась и опускалась, пальцы, сжимавшие клинок, побелели.

— Это шло примерно отсюда, я стоял вот тут, когда почувствовал холод в первый раз.

…В последний раз! Азраиль изо всех сил стиснул леденивший руки кинжал, направив его в голову орка, которого сам бросил на краю расселины.

— А вот и тот орк, от которого нога!

Получилось! Призванная магом сила хлынула в мертвое тело, наполняя его подобием жизни, и Азраиль увидел эльфа, склонившегося над соседним трупом.

— Берегись! — крикнули сверху.

Азраиль прыгнул на эльфа, но покойник двигался слишком медленно, и маг промахнулся. Орк грянулся о землю, и Азраиль услышал, как от удара клацнули его челюсти, и увидел, как поскакали в разные стороны грязно-желтые клыки. Тут же последовал толчок в бок: треснувшие ребра лучнику не мешали.

Мертвый орк уже поднимался на ноги, как в воздухе мелькнул клинок, и в следующее мгновение маг увидел перед собой уже не одного, а двух эльфов. Правда, совершенно одинаковых. Как же так? А, должно быть, у трупа голова разрублена как раз между глаз. И Азраиль ринулся вперед, не обращая внимания ни на блеск меча, ни на звон тетивы.

Долгузагар привстал и выхватил меч из ножен. Наверху кричали, в щель сыпались камешки и песок, в противоположную стену расселины ударила на излете зеленоперая стрела. Коменданта снедало нетерпение: дым и пламя, если бы не лучник, лучше времени не выберешь!

…Снова взмах меча, попробовать увернуться… Удар, его перекашивает, на камни падают две левых руки орка… тьфу, то есть одна: когтистая лапа все еще сжимает клочок зеленой материи. Ничего, у меня есть вторая рука и пасть. Еще рывок — ага! Беззубые челюсти сомкнулись на… нет, не на предплечье, всего лишь на зеленой ткани рукава, над кожаным наручем. Мир двоился и прыгал в глазах орка, но прежде, чем клинок отделил голову мертвеца от плеч, маг увидел, как вниз по склону бежит с обнаженным мечом в руке второй эльф.

Получилось. И Азраиль вышел из орка в последнее мгновение, чтобы сохранить остаток силы.

— Давай… — выдохнул он Долгузагару.

Коменданту не требовалось второго приглашения: он взбежал по торчащим камням, как по ступеням, и руны на его клинке вспыхнули мертвенным светом.

Глазам Долгузагара предстало безумное зрелище: эльф колотит рукоятью меча по орочьей голове, которая болтается на рукаве его туники, вцепившись в ткань, словно капкан. Шагах в пятнадцати — второй эльф, тоже с мечом, бежит сюда. Два эльфа с мечами, конечно, многовато для человека в его состоянии, но все-таки лучше, чем эльф с мечом и эльф с луком.

Тут орочья голова наконец упала на землю и укатилась в сторону. Эльф повернулся к морадану, и комендант бросился в бой, забыв о своей ране и обо всем на свете.

Маг спрятал за голенище холодный как лед волшебный кинжал, вытащил из ножен меч и полез через край расселины, громко выкрикивая что-то на черном наречии, — в основном для того, чтобы заглушить вопящий от ужаса внутренний голос.

…Ничего, клинки у нас одинаковой длины, прикидывал Азраиль, увертываясь от ударов эльфа и неуверенно переходя в наступление, — когда противник отскочил назад, хрипло дыша и прижимая руку к ребрам.

Слева раздался неожиданно звучный и глубокий голос Долгузагара, и на его чуть изогнутом клинке на мгновение снова вспыхнули руны. Его противник парировал удар, но тот был так силен, что эльфа отшвырнуло спиной на землю. Готов! Но упавший откатился в сторону, и комендант лишь высек искры из камня.

Азраиль бросился вперед и взмахнул мечом, целя в грудь своему эльфу. Тот уклонился, но недостаточно быстро, и маг увидел, что острие его клинка задело противника пониже плеча. Ух ты! Азраиль даже успел заметить алую кровь на своем мече, но в это же мгновение его ребра обожгло лезвие эльфа. Слепой от боли, маг отпрыгнул назад, зажимая рукой рану, а точнее — разрез в кожаном панцире, сквозь который потекла кровь.

Нет, это всего лишь царапина, понял Азраиль. Вот если бы на ладонь ниже, он бы выпустил мне кишки.

В этот же момент он заметил краем глаза, как первый эльф, изящно откинув в сторону изогнутый клинок, рубанул Долгузагара в левое плечо. Тот покачнулся, но устоял. Кровь, однако, хлынула рекой.

Они нас прикончат. Эта мысль холодом пронзила Азраиля с головы до пят. Его дозорный поднял меч и шагнул вперед. Маг наклонился и выхватил из сапога отравленный кинжал. Двигаясь быстрее мысли, он прыгнул на эльфа, с неожиданной звериной ловкостью мечом отвел в сторону оружие противника и царапнул его по щеке кинжалом — словно кошка когтями. И сразу же отскочил назад, выставив оба своих клинка как клыки. Эльф поднял руку к порезу, и внезапно его лицо исказилось. Надо же, как быстро действует, удивился Азраиль. Дозорный выронил меч, по его телу прошла судорога, он, корчась, упал наземь, и в это же мгновение Долгузагар мастерским ударом снес с плеч голову своему противнику. И сам рухнул на обезглавленное тело.

Маг и сам едва стоял: ноги и руки дрожали, рана пульсировала болью. Тьма великая, неужели я и впрямь убил эльфа в бою? Азраиль шатко шагнул вперед, с изумлением и восторгом глядя на поверженного врага: лицо эльфа искажено, царапина на щеке распухла, почернела и сочится гнилью. Мертв, как орк. Как падаль. Он теперь падаль, а я жив.

Маг бы засмеялся, если бы не боль. Он опустил меч в ножны и бережно убрал на место отравленный кинжал. Потом перевернул на спину своего спутника и увидел, что новая рана проходит на расстоянии примерно пол-ладони от старой. Азраиль приложил окровавленные пальцы к шее Долгузагара: сердце пока бьется.

Выпрямившись, морадан осмотрелся, и его взгляд упал на двух лошадей — белую и гнедую, которые с вершины холма в тревоге, как показалось магу, наблюдали за происходящим, прядая ушами.

Ничего, рана потерпит, думал Азраиль, поднимаясь по склону. Если у нас — или у меня? посмотрим… — будет лошадь…

Однако белая шарахнулась от окровавленной руки и отбежала в сторону, косясь на странного человека, пахнущего мертвечиной, кровью и чем-то едким. Азраиль повернулся к гнедой и попробовал свистнуть, вытянув губы трубочкой. Но губы пересохли, и свиста не вышло. Маг шагнул вперед, и гнедая кобыла попятилась, насторожив уши.

Азраиль на мгновение прикрыл глаза и накинул на гнедую паутину магического подчинения. Белая взвилась на дыбы и с испуганным ржанием ускакала прочь, но гнедая застыла на месте: лишь подрагивала жилка на шелковистой шее.

Азраиль повернулся и отправился вниз по склону, даже не глядя на лошадь, которая пошла за ним, словно он тянул ее за повод. Внизу гнедая осталась стоять как вкопанная, а маг занялся своей раной.

Та оказалась всего лишь порезом, длиной с ладонь, но чистым и неглубоким, как раз там, где кончается грудина. Усмехнувшись, Азраиль извлек из своего мешка салфетку с полотенцем и перетянул рану. Она болела, но двигаться не мешала.

Это пустяк, а вот что делать с Долгузагаром? Внутри у мага словно падали капли водяных часов: скоро вернутся эльфы, надо уносить ноги… Нет, последний раз его латаю, пообещал себе Азраиль. Будет чудо, если нимри не застанут меня за этим занятием, думал маг, торопливо отрезая рукав рубашки, очищая рану, доставая иголку с ниткой… Для сбережения времени он зашил плечо через край: живых обычно таким швом не шьют, от него остаются грубые и болезненные шрамы. Азраиль так штопал мертвецов — в юности, когда учился хирургической науке. И еще пытаемых, если от них предвиделся какой-то толк.

Еще одна салфетка и последнее — увы! — полотенце, — и Долгузагар у нас будет как новенький. Недели через полторы. Напоследок маг влил в коменданта укрепляющее снадобье и вложил в ножны его изогнутый меч. Только попробуй теперь сдохнуть, думал Азраиль, с трудом перекидывая тяжелого Долгузагара через холку гнедой.

Тут маг заметил, что уздечка на эльфийской лошади какая-то странная: во рту у нее не было железяки, которая, кажется, называется «удила»… Кинжал леденил икру даже сквозь ножны. Плохо дело, магических поводьев надолго не хватит.

Азраиль прикусил губу и на всякий случай повесил свой мешок через плечо, хотя это было неудобно. Даже если он упадет с лошади, то при нем останутся аптечка, вода, еда и самое ценное, что у него есть: магические книги и принадлежности для ритуала Поклонения.

Внутри у Азраиля что-то екнуло, когда он, неловко забравшись в седло, взялся за поводья — можно сказать, впервые в жизни, если не считать того пони, на котором он отроком приехал из Умбара в Барад-дур.

Выехав из долины, заваленной орочьими трупами, маг направил лошадь на юг и заставил ее прибавить шагу. Сначала та двинулась вперед какими-то страшно неприятными скачками, едва не сбросив наездника. Но, когда напуганный Азраиль, с трудом удерживаясь в седле, случайно ударил гнедую каблуками по брюху, та вдруг полетела как стрела, почти не раскачивая всадника.

Освоившись с новым аллюром, маг обнаружил, что движется вдоль невысокого обрыва, а орочий могильник уже скрылся за скалами и клубами пыли. Мерно поскрипывало седло, глухо стучали копыта, и Азраиль понемногу приободрился. Глядя на окровавленный и изрубленный подкольчужник Долгузагара, на спутанную гриву его темных, запорошенных пеплом волос, маг самодовольно усмехнулся: вот удивится бывший комендант Седьмого уровня, когда узнает, из какой передряги его вытащил Азраиль анАндасалкэ. А какие слова говорил…

Вдруг вспышка холода обожгла лодыжку мага, сеть подчинения лопнула, и гнедая, прижав уши и вытянув шею, понесла, словно бешеная.

Всадник судорожно дернул за поводья, пытаясь остановить лошадь, но его буквально вынесло из седла потоком воздуха. Краем глаза Азраиль успел заметить торчащие из песка валуны, прежде чем в голове у него что-то взорвалось.

3

Долгузагар и лошадь

Рыбы очень нежны, душевно ранимы, чувствительны и мало приспособлены для жизни в этом огромном и жестоком мире.

Астрологический справочник

Неподалеку журчала вода. Причем странно, словно текла на открытом воздухе: звук отдавался не так, как в базальтовых водоводах Башни или в темницах, специально построенных, чтобы узника сводил с ума шум воды, бегущей за стеной непреодолимого камня.

Что за странный обман слуха, спросонья удивился комендант Седьмого уровня, пытаясь нашарить плащ, которым укрывался, ночуя в караулке: в себя он пришел от неизвестно откуда взявшегося холодного сквозняка. Необычное какое-то похмелье. Или его опять лихорадит от старой раны?

Рука Долгузагара никак не могла добраться до края каменного ложа: неловкие пальцы запутались то ли в каком-то странном меху, то ли в чьих-то волосах, скользких и прохладных на ощупь. Что такое? Комендант приподнял голову и открыл глаза.

Было так, как будто со всех его чувств сорвали повязку: Долгузагар увидел траву, в которой запутались его пальцы, услышал шум воды, ощутил жажду, холод, которым тянуло от ручья, боль в раненом плече и рукоять меча, упершуюся ему в бок, почуял запах живой земли и теплого конского навоза. Где-то рядом фыркали и позвякивали упряжью.

Преодолевая головокружение, комендант сел, стараясь не тревожить больное плечо. Стояла ночь, но под сумрачным небом Долгузагар разглядел укромную долину между невысокими грядами скал. А на фоне скал — смутные очертания лошади.

Надо же, какой странный сон — не иначе как морок от эльфийского оружия. С Долгузагаром уже было нечто в этом роде, после того как во время вылазки эльфийская стрела пробила кольчугу и глубоко вонзилась в грудь. Изар с трудом вытащил коменданта обратно в мир живых — впрочем, тогда еще не коменданта, поскольку Долгузагара сделали комендантом Седьмого уровня как раз после этой истории.

Вода журчала за спиной, и Долгузагару вдруг нестерпимо захотелось пить — морок, не морок. Не рискуя встать, он попробовал ползти к воде на четвереньках, опираясь на здоровую руку, но ему сильно мешали мечи. Тогда он снова лег и, расстегнув пояс, выполз из него, словно змея, сбрасывающая кожу.

На берегу Долгузагар по-звериному припал к реке, опустив лицо в студеную воду. Вода утоляла жажду и сводила мышцы ознобом. Значит, где бы он ни был, он не в эльфийском мороке. В голове у Долгузагара чуть-чуть прояснилось, но сил не было ни на что. Он с трудом выбрался обратно и лег, положив руку на рукоять меча и пристроив голову на кочку. Он хотел подозвать лошадь, но, едва успев сложить губы для свиста, соскользнул по пологому склону в глубокую темную долину.

Время шло в чередовании сна и яви, и явь можно было отличить ото сна только напившись ледяной воды из реки. После этого приходил покойный, без сновидений, сон, который, однако, со временем истончался, словно протершаяся от носки ткань, и тогда в него начинали в невообразимом порядке вплетаться обрывки реальности, заставляя Долгузагара метаться в тенетах сна. Состояние знакомое, но от того не более приятное. Очнувшись под светло-серым или темно-серым небом, он снова полз по песку к реке и пил, опуская лицо в обжигающую холодом воду и возвращая себе ощущение реальности, а потом опять бессильно проваливался в сон, сжимая в руке меч и пытаясь вспомнить, была ли лошадь на самом деле или она только привиделась ему.

Потом безостановочное кружение образов прекратилось, как будто в колесо воткнули палку: Долгузагар проснулся. Не успев даже открыть глаз, он полностью осознал себя и окружающий мир: он знал, что пробудился как по сигналу для подъема — по которому привык вставать каждое утро. И знал, что лежит на открытом месте, недалеко от проточной воды, сжимая в правой руке меч. Левое плечо болело, но несильно, и по опыту многочисленных ранений и излечений Долгузагар знал, что лихорадка прошла и кризис миновал.

Подивившись столь легкому выздоровлению, комендант открыл глаза. Хмурый день еще не успел сменить полумрак утра. Сев и оглядевшись, Долгузагар признал свой первый сон, про долину. Ее песчаное дно с редкими кочками травы было светлее и темных, как железо, невысоких иззубренных утесов, и пасмурного неба. А на фоне скалистой гряды, точно там, где и раньше, он увидел силуэт лошади — как будто с того момента, когда он первый раз пришел в себя, время не двигалось.

Комендант поднялся и, почти не шатаясь, побрел к речке-ручейку, бежавшему посреди долины по каменистому руслу. Но вместо того, чтобы, как полагается настоящему военному, пить из горсти, он словно новобранец опустился на колени, на гальку и припал к воде губами, несмотря на то, что больное плечо обожгло огнем.

Вода была такая, как он помнил: холодная и чистая. Долгузагар встал, вытер рукавом онемевшие губы и пошел к лошади. В сумерках было не совсем понятно, какой она масти, но вроде бы гнедая и без отметин.

Когда комендант приблизился, лошадь подняла голову. Долгузагар протянул ей руку обнюхать, а потом осторожно погладил пальцами нос. Кобыла фыркнула, обдав нового знакомого запахом жеваной травы, и комендант потрепал ее по скуле. Уздечки на лошади не было, только оголовье на эльфийский манер.

Комендант вдруг пошатнулся и упал бы, если бы не перекинул руку через холку. Сползая на землю, он почувствовал, что гнедая осторожно опускается вместе с ним. Спиной и раненым плечом, которое сквозь располосованный подкольчужник холодил ветер, Долгузагар благодарно привалился к теплому дышащему боку и отпустил себя в крепкий сон, остойчивый, словно галеон.

Когда комендант снова проснулся, ему показалось, что над ним горит светильник: на лицо волнами накатывало тепло, а сквозь сомкнутые веки сочился розоватый свет. Еще одно полузабытое ощущение.

Долгузагар открыл глаза и тут же зажмурился: пелена облаков сильно поредела, сквозь нее просвечивало похожее на золотую монету солнце, а на западном горизонте сияла лазурная полоска.

Нет, куда его занесло? Это разве Мордор? И трава у нас тоже не растет, рассеянно подумал комендант, проведя рукой по зеленеющей кочке. Травинки щекотали ладонь и отбрасывали четкие тени. В ярком свете долина походила на оазис: желтый песок усеян изумрудными кустиками травы, а нагромождение больших серых валунов напоминало лежащих мумакиль. Лошади, однако, не наблюдалось.

Долгузагар посвистел, и из-за камней-слонов показалась ее голова с торчащим изо рта пучком травы. Морадан помахал лошади рукой, и та, обогнув валуны, двинулась к нему, грациозно переставляя точеные копыта и потряхивая челочкой.

Гнедая кобыла, обманчиво хрупкая и тонконогая, словно вырезанная из темного дерева безделушка-статуэтка, не походила ни на высоких нумэнорских скакунов, ни на низкорослых коньков жителей востока или дикоземских племен Последнего Союза. Комендант не мог оторвать от нее глаз: ступает легко, еле слышно, как по воздуху плывет.

Отравленной стрелы проник мне в сердце яд,

Едва красавица в меня метнула взгляд.

— услышал Долгузагар чей-то хриплый голос и вздрогнул: голос был его собственный.

Красавица прошла, покачивая станом, —

Так ветвь качается, как ветры налетят.

Седло легкое, не похожее на тяжелые, с высокой лукой, седла под одоспешенного всадника. Да и сама лошадка скорее быстрая, нежели сильная. Оголовье с налобной бляхой в виде кленового листа, как то в обычае у нимри Зеленолесья.

Красавица прошла, скосила глаз пугливый, —

Так робкая газель порой глядит назад…

Когда лошадь подошла к нему, комендант встал на колени, гнедая опустила голову, и человек некоторое время так стоял, прижавшись лбом к ее теплому лбу. Хоть и эльфийская, лошадь была живой и настоящей, а Долгузагар не садился в седло целую вечность — с начала Осады.

Когда комендант выпустил кобылу, та вернулась к своей трапезе. Тут проснулся Долгузагаров желудок и потребовал полагающегося довольствия. Порешив, что это добрый знак: есть хочется только живым и относительно здоровым, — морадан поднялся с колен и начал разбираться со своими обстоятельствами.

Седельные сумы были почти пусты — лишь на самом дне одной из них комендант обнаружил ссохшуюся краюху бурого хлеба, каковую с жадностью сглодал, даже не трудясь спускаться к реке, чтобы ее размочить. Его собственный подсумок, где хранился неприкосновенный запас, по-прежнему висел на поясе, но Долгузагар забыл наполнить его, собираясь в путь. И теперь там ничего не осталось, кроме трех дорожных хлебцев.

На подкольчужнике, слева сплошь в засохшей крови, почти параллельно старому разрезу шел новый. Однако повязка была цела и невредима, и крови на ней проступило немного, хотя коменданта помнилось, что после удара эльфийского клинка кровь из плеча так и хлынула.

Чувствуя некоторое головокружение от свалившихся на него загадок, Долгузагар повел кобылу к речке. Помогая правой руке зубами, он снял с лошади упряжь и разделся сам. Побрившись кинжалом и прополоскав подкольчужник и одежду — у рубахи отсутствовал левый рукав, — комендант расстелил постиранное сушиться на согретые солнцем валуны и принялся осторожно разматывать повязку.

Под полотенцем и салфеткой обнаружилось две раны — почти параллельные, как и разрезы на подкольчужнике. Вторая рана зашита через край, но так же аккуратно, как и первая. Обе воспалены и сочатся сукровицей, однако уже подживают. Значит, маг меня залатал, думал Долгузагар, возвращая повязку на место. А дальше-то что было?

Морадан осторожно зашел в холодную воду. Речка была ему примерно до середины бедра. Покрякивая и ежась, комендант вымылся, стараясь не замочить повязку. Вода вроде бы чистая, но лучше не рисковать.

Однако, когда он позвал кобылу, та вошла в реку без колебаний. Допустим, размышлял Долгузагар, насвистывая себе под нос, Азраиль перекинул меня через седло — вот на гнедой шерсти засохшая кровь, сейчас мы ее отмоем, будешь у нас снова чистая и красивая… — а сам сел на второго коня и пустился наутек. По дороге его, предположим, подстрелили. Но чтоб эльфийская лошадь ускакала от своих, да еще и под грузом…

Выбравшись на намытый рекой язык крупной обкатанной гальки, которая после ледяной воды казалась почти горячей, продрогший Долгузагар некоторое время лежал лицом вниз, закрыв глаза, без мыслей и чувств, словно что-то внутри него требовало времени, чтобы осознать неожиданное спасение — или смириться с ним.

Потом перевернулся на спину и покрепче зажмурился. Ощущал он себя странно, и отнюдь не из-за раны. Дело было… пожалуй, в его положении. Долгузагар, сколько себя помнил, всегда кому-то подчинялся: сначала отцу, позже — Коменданту Башни. Да, он и сам командовал людьми и — реже — орками, но над ним всегда кто-то был. А сейчас над ним не стало никого. Поднапрягшись, морадан сообразил, что это такое: свобода.

Одеваясь, бывший комендант приметил в росшем неподалеку кустике травы что-то желтое, словно смятый лоскут материи. Безотчетно сделав шаг и наклонившись, Долгузагар осознал, что видит самый настоящий цветок — «желтяк» на языке его детства.

Выпрямившись, морадан долго смотрел на цветок, пока путем сложных подсчетов и вычислений не пришел к выводу, что сейчас весна, хотя он даже отдаленного понятия не имел, какой именно месяц. В Башне говорили «сегодня», «вчера», «третьего дня», «неделю, месяц, год назад» и почти никогда — «в январе», «в мае»… Так что за семь лет почти неотлучного сидения немудрено запутаться не то что с месяцами, а даже со временами года.

Единственное, что понятно, так это то, что с ночи побега прошло не больше четырех дней — если принять во внимание его самочувствие и состояние раны. Значит, он не может быть нигде, кроме Мордора, потому что от Темной Башни до выходов с Горгорота никак не меньше двух дней пути даже для Авенира, «самого быстрого из гонцов Владыки». Но где в пределах хребтов, окружающих Равнину Ужаса, может быть такое место — с травой и настоящим ручьем, а не дождевым вади?

Усевшись спиной к нагретому камню, Долгузагар, не торопясь, сжевал дорожный хлебец, а потом подозвал лошадь и дал ей прибрать крошки с ладони. Та недовольно фыркнула и потянулась к подсумку.

— Обойдешься травой, — сказал кобыле морадан, похлопав ее по лоснящейся после купания шее. — Только не ходи далеко без меня, поняла? Это тебе не Зеленолесье. Давай, я тебе спою.

Вспыхнуло море синим лучом,

Даль голубая ясна,

Эй, волна, подтолкни плечом

Резную корму корабля…

Кобыла прядала ушами в такт: кажется, песня пришлась ей по вкусу.

Вот на море крыло корабля

Луч осиял золотой,

Дальние ты повидал берега,

Возвращайся, моряк, домой!

Долгузагар попробовал в черных ножнах левый клинок: не вынимается. Кем надо быть, чтобы положить меч в ножны, не очистив его? Ведь должен понимать, что такое засохшая кровь и рабочий инструмент, если уж не знает, что такое оружие. Помянув бестолкового мага тихим харадским словом, комендант, поднатужившись, выдернул клинок из ножен и принялся очищать его сначала пучком травы, а затем полой подкольчужника.

Ведет нас Солнца ясный жар,

Что в небесах горит!

Клинков серебряный пожар

Врагов огнем палит!

— Ладно тебе, напился крови, не пора ли честь знать? — проворчал морадан, прервавшись на мгновение.

Меч в ответ промолчал. Клинки Долгузагара звались просто Левый и Правый и отличались нравом крутым и несговорчивым — как и дед Долгузагара, их первый владелец. Дед, служивший Повелителю еще в королевские времена, жил в харадских землях и полюбил тамошнее изогнутое оружие. И приказал выковать себе два чуть изогнутых клинка, поскольку владел левой рукой так же хорошо, как и правой. Эта черта у них в роду была наследственной, хотя и передавалась через поколение; наследственными сделались и мечи.

Пока руки Долгузагара делали свое дело, сам комендант, напевая старый марш, «Загир аннарди анГимлад», звучавший сейчас заунывно, словно плач, мыслями уносился к тем дням, когда Дагорлад получил свое имя, превратившись в кровавую трясину, от горизонта до горизонта заваленную трупами.

И в наших душах жар огня,

Нам светит Азрубел,

Своих воителей храня

От жал мечей и стрел!

Из сражавшихся в первой линии не вернулся никто, и отец остался лежать на Дагорладе непогребенным: возьмись Последний Союз хоронить одних только людей, что бились на противоположной стороне, они бы, может, до сих пор рыли могилы или насыпали курганы. Сколько времени всадник вскачь добирался от левого крыла любой из армий до правого? День, два?

Гори, огонь! Исчезни, враг!

Пред нами жалок тот,

Кто побороть не может страх,

Чье сердце — талый лед!

На мече еле приметно, словно отблеск зарницы, замерцали руны: в тот день и Левый, и Правый вдоволь испили и эльфийской, и нумэнорской крови: Долгузагар помнил, как скользили в руках их влажные рукояти. Нилузир, который командовал третьим резервом правого крыла, кричал вслед Долгузагару, пытаясь его остановить, но тщетно… Сражаясь в тот день, Долгузагар пел вслух, и ему чудилось, будто черные слова, рвущиеся с его губ, разят врагов не хуже Правого и Левого.

Где-то теперь Нилузир, меланхолично подумал бывший комендант, полоща в реке черные ножны и незаметно для себя переходя от костровой песни к походной. Может, и по сей день жив…

Да, о живых: Долгузагар вспомнил, что за все время он не видел здесь кроме кобылы ни единой живой твари — ни птицы, ни мошки, ни козявки. Носком сапога вывернул из земли камень: червяки здесь тоже не водятся. Тем не менее, он позаимствовал из кобыльего хвоста волос — та недовольно дернула крупом, но стерпела — и, разогнув о камень одну из седельных пряжек, сделал из ее штыря крючок. Насадив на него кусок дорожного хлебца, комендант прикрепил леску к нависшему над быстриной валуну, а сам улегся на траву у ног гнедой.

— Спеть тебе харадскую песню про короля Нгхауратту, который встретил в лесу прекрасную лань? — спросил Долгузагар у лошади и зевнул. — Только попозже, а то я что-то охрип…

Проснувшись в сумерках, он вернул просохшие ножны с мечами на пояс и проверил наживку: нетронута. Морадан снял мякиш с крючка и закинул в рот. Еще день — и придется отсюда уходить, чтобы не умереть с голоду. Речка течет примерно на запад, стало быть, с Внутреннего хребта, который ограничивает Горгорот с востока. Судя по форме скал в направлении истока, это южная часть горной цепи, ближе к проходу, ведущему в Нурн. Без припасов и с лошадью ему через горы здесь не перевалить. Неизвестно, что творится на Восточном тракте, но по сю сторону сходящихся хребтов питьевая вода есть только в придорожных колодцах, значит, за водой и едой надо на тракт.

Кроме того, на южной оконечности гряды стояла небольшая крепостица: постоянного гарнизона там не водилось с начала Осады, но у Союза не хватало сил, чтобы занять укрепление или разрушить его. Возможно, сейчас там стоит какой-нибудь пришедший с востока орочий отряд, командир которого еще не знает о падении Повелителя.

Долгузагар задумчиво оглядел утесы, окружавшие долину. Возможно, в здешних горах тоже водятся орки, но как их найти? Впрочем, важнее, чтобы они не нашли его первыми…

Осмотревшись, комендант подхватил здоровой рукой седло и оголовье, которые так и не вернул на место, и понес их к скалам. Здесь трава не росла. За грудой слонообразных валунов он бросил упряжь на песок: все не на открытом месте, да и от воды холодом тянуть не будет. Прежде чем устроиться на ночлег, подложив под голову седло, он свистом позвал гнедую поближе и, засыпая, слышал, как кобыла дышит у него над ухом и как скрипит песок под ее копытами.

Утром Долгузагар снова проснулся как по команде, но некоторое время лежал с закрытыми глазами: нынче он сам себе голова и поднимается и ложится тогда, когда ему заблагорассудится. Наконец ему надоело валяться, он встал и, зевая, огляделся по сторонам: снова сгустились тучи и немного похолодало, лошади нигде не было видно. Зябко поежившись, комендант отправился к реке, умываться и пить.

Уже наклонившись к воде, он краем глаза заметил на перекатах шагах в десяти выше по течению какой-то странный предмет. Долгузагар подошел поближе, пригляделся…

И ему показалось, будто его изо всей силы ударили под дых: в камнях застряла голова гнедой кобылы.

Некоторое время морадан не мог поверить своим глазам. Потом зашел в реку — ледяная вода заливалась в сапоги, но он ничего не замечал — и здоровой рукой выволок лошадиную голову на берег.

Ошибки быть не могло: это была голова его кобылы. Один глаз выбит, изо рта синей тряпкой свисает прокушенный язык, из раскромсанной шеи торчит обломок позвонка. Долгузагар прикрыл глаза от холодного, высекавшего слезы ветра. Вот и орки нашлись.

— Твари, вы у меня сами себя жрать будете… — произнес он сдавленным голосом, чувствуя, как встрепенулись в ножнах мечи.

Но прежде чем отправиться за орками, Долгузагар, ковыряя плотный песок ножнами и выгребая его пряжкой ремня, выкопал яму и похоронил лошадиную голову. Сложив над могилой пирамидку из камней, морадан водрузил сверху седло. Оголовье он засунул в седельную суму, которую взял с собой.

И, последний раз окинув взором долину, в которой началась его вольная жизнь, Долгузагар отвернулся и отправился вверх по течению, завтракая на ходу предпоследним дорожным хлебцем.

Шел он легко и быстро, совсем не как раненый, единственной пищей которого за три или четыре дня были два хлебца размером с ладонь да черствая краюха. Сил ему придавала ненависть, а мысли были заняты измышлением казней для орков. Сначала отрезать им уши. Потом выколоть глаза мерзким тварям. Затем отрубить пальцы. По одному. Нет, по фаланге. А перед этим еще вырвать когти. Как жаль, что колесо с шипами, железные сапоги, плетки-когти и прочие радости орочьей жизни остались в Башне! Или просто вспороть брюхо и бросить умирать: намучаются вдосталь.

Скоро Долгузагар вышел к месту преступления: на пологом берегу ручейка, посреди зеленой лужайки чуть поменьше той, что осталась ниже по течению, темнело пятно впитавшейся в песок крови. Судя по всему, гнедая пришла сюда ночью или рано утром, соблазнившись сочной и густой травой, и здесь ее подкараулили орки. У самой воды осталось валяться то, что не могут съесть даже эти прожорливые твари, способные в голод питаться подошвами собственных сапог: копыта, хвост и полоска кожи с гривой. Исчезла даже требуха.

Раз они унесли целую лошадь, их не меньше четырех-пяти, а скорее всего — и больше. Долгузагар попробовал в ножнах Левого: пожалуй, искрошить дюжину-две орков ему вполне по силам. Нет, я вас сразу убивать не стану, думал он, обходя поляну в поисках следов. Сначала вы у меня пожалеете, что на свет родились.

След обнаружился к востоку от лужайки и вел вверх по течению: на песке — глубокие отпечатки тяжелых подкованных сапог, на камнях — черные звездочки засохшей крови. Изредка попадались обглоданные кости.

Через некоторое время долина, где тек ручей, сделалась у́же и превратилась в ущелье: Долгузагару приходилось прыгать с камня на камень, а иногда брести по колено в бурлящей и пенящейся воде, рев которой эхом отдавался в извилистом каньоне. Когда стены теснины сделались почти отвесными, орки поднялись и пошли по уступу скалы, задевая о камень своими ношами и оставляя на нем бурые полосы. Выбравшись на уступ — с одной рукой это было нелегко, — Долгузагар пошел медленнее и осторожнее: скорее всего, орочье логово уже близко. Время от времени он останавливался, но вода шумела слишком громко, и кроме скал и валунов вокруг ничего видно не было.

Свернув за выступ, он разглядел впереди слева невысокий серый водопад: в речку впадал приток. Здесь ущелье становилось шире, а его стены — более пологими. Уступ, по которому шел Долгузагар, спускался к самой воде — дальше можно было идти по гальке или без труда перебраться на левый берег. Но чуть выше места впадения притока ущелье превращалось в настоящую расселину, как будто прорубленную в горном склоне, и следовать по ней дальше было невозможно.

А вот на той скале, слева у водопада, прикидывал морадан, сходя по уступу к полоске гальки, у меня бы сидели в секрете двое или трое лучников: хочешь — снимай по одному, хочешь — дождись, пока весь отряд противника спустится к воде. На таком расстоянии уже все равно: что нумэнорский стальной, что эльфийский деревянный, что роговой оро…

В это мгновение Долгузагар услышал щелчок, свист и увидел, что сверху, со скалы, в него что-то летит.

4

Азраиль у эльфов

Девы очень искренни во всех своих проявлениях. Хотя в тех случаях, когда им не хочется куда-нибудь идти или что-либо делать, они могут сказаться больными. Если Дева уходит от прямого ответа на вопрос, бессмысленно пытать ее дальше.

Астрологический справочник

В тумане плыли голоса, чужие, незнакомые.

— Полагаю, он скоро проснется, браннон нин.

— А говорить он сможет?

— Куда он денется.

Азраиль тут же пришел в себя, несмотря на головокружение и боль. До него вдруг дошло, что рядом с ним говорят на синдарине.

На синдарине! И не просто на синдарине, а на прекрасно знакомом ему диалекте, который он слышал… день, два, неделю назад? Неважно. Рядом с ним разговаривали нимри Зеленолесья, подданные Трандуиля, сына убитого на Дагорладе Орофэра.

Плен. Он упал с проклятой эльфийской лошади и, должно быть, разбил голову.

— Когда морадан поправится?

— Пусть сначала в себя придет, а там видно будет.

Азраиль, по-прежнему стараясь дышать ровно, как спящий, приоткрыл глаза и сквозь ресницы взглянул на окружающий мир.

Прямо перед ним у изножья кровати стояли два эльфа. Один — темноволосый, невысокий, в простой холщовой одежде. Это он отвечал на вопросы. Что-то в жестах и взгляде заставило Азраиля признать в нем своего рода собрата по ремеслу — лекаря.

Второй был выше ростом и шире в плечах: длинные русые волосы, приметливые глаза, зеленая одежда украшена искусной вышивкой, на поясе кинжал с золотой насечкой и оправленный в серебро рог. Вопросы он задавал настойчиво и нетерпеливо.

— Послушай, Батлин, я как можно скорее должен узнать о его спутнике! Это черные нумэнорцы, они очень опасны, ты же понимаешь! — горячился эльф в зеленом.

— Но что я могу поделать? — целитель развел руками.

Эльф в зеленом посмотрел на Азраиля, его глаза расширились:

— Э, да он очнулся! Перестань притворяться, — приказал он и тут же повторил на адунайском: — Перестань притворяться.

Азраилю ничего не оставалось, кроме как открыть глаза. Он лежал на кровати в небольшой светло-синей палатке, одетый в рубаху из сурового полотна и укрытый одеялом. Справа стоял столик, на котором лежали бинты и стояли какие-то сосуды. Пахло лекарствами.

— Сесть можешь? — продолжал эльф в зеленом на языке людей Запада.

Раненый пошевелился, попробовал оторвать голову от подушки и со стоном уронил ее обратно. На самом деле голова болела не так уж и сильно и чувствовал Азраиль себя сносно, но нимри об этом знать незачем.

— Больно… — простонал он на адунайском.

Эльф в зеленом сделал несколько шагов и остановился над Азраилем, буравя его взглядом, а с другой стороны подошел темноволосый.

— Сейчас боль уйдет… — но только прохладные пальцы эльфа-целителя легли на пульсирующие виски раненого, как мир Азраиля вдруг поглотила ослепительно белая вспышка. Морадан вскрикнул безо всякого лукавства: ничего подобного ему испытывать не приходилось. Сквозь слезы и серебряные искры в глазах он увидел обескураженное лицо лекаря.

— Ох…

— Это не твоя вина, Батлин. Но впредь не пытайся так лечить морголлора, — произнес эльф в зеленом на синдарине.

Азраиля передернуло: тьма, он еще ни слова не сказал, а нимри уже знают, что он черный маг! Морадан притворно зажмурился, дрожа и всхлипывая, как испуганный ребенок. Надо что-то придумать!

Эльф в зеленом опустился на край ложа. Азраиль открыл глаза и заморгал мокрыми ресницами, разбрызгивая слезы. Взгляд русоволосого был как лед, и маг нелицемерно вздрогнул.

— Знаешь синдарин? — резко спросил эльф на своем языке.

Так я тебе и выдал, что знаю синдарин, подумал маг, отстраняясь от собеседника с видимым недоумением и страхом.

— Кто ты такой? — спросил эльф на адунайском уже не так свирепо.

Азраиль моргнул и слабым голосом произнес:

— Не знаю… Не помню…

Эльф в зеленом повернулся к целителю и опять перешел на синдарин:

— Батлин, он притворяется?

Тот пожал плечами.

— Даже Высшие люди иногда теряют память после сильного удара по голове.

И целитель обратился к Азраилю на адунайском, на котором говорил с сильным акцентом:

— Что ты помнишь последнее? Лошадь, скачку помнишь?

Маг нахмурился, делая вид, что роется в памяти.

— Нет, не помню…

— А ты помнишь, где мы находимся? Черная Страна, Мордор?

— Нет… Я ничего не помню… — и Азраиль виновато пожал плечами.

Эльф в зеленом недоуменно посмотрел на целителя и снова перешел на синдарин:

— Батлин, но как такое может быть — он же помнит язык?

Тот пожал плечами.

— При заклятии забвения тоже не всегда забывали язык.

— Но кто мог наложить такое заклятие? Разве что он сам.

Целитель покачал головой.

— Нет, это беспамятство вызвано падением. Кажется, такое быстро проходит, только иногда полностью забываются моменты, предшествующие самому удару.

Маг с испуганным видом переводил взгляд с одного эльфа на другого, словно пытался понять, о чем они говорят.

— Давайте оставим его, браннон нин, — сказал, заметив это, Батлин. — Если беспамятство не притворное, то страх и тревога замедлят возвращение памяти. Вам же надо что-то от него узнать?

Эльф в зеленом поднялся.

— Да, ты прав, — сказал он и вышел из палатки.

Целитель на прощание влил в больного травяной отвар и, собрав со стола в сумку бинты и склянки, тоже ушел.

Азраиль подождал, пока легкие шаги нимри стихнут, вытер мокрое лицо и ощупал голову: повязки нет, на виске подживает глубокая ссадина и побаливает синяк. В голове еще шумело от последствий эльфийского лечения — словно с тихим шуршанием пересыпались мелкие осколки стекла, — но в общем и целом с нею все было в порядке. Надо полагать, стукнулся он не очень сильно, а потом нимри решили, что черного мага безопаснее всего пользовать снотворным. Но сколько времени он проспал?

Азраиль провел пальцами по лицу, намереваясь определить этот срок по щетине. Но, оказывается, его побрили. И помыли целиком: от чистых волос, лежащих на подушке, сильно пахло травяным настоем, а от сандала и смрада протухших орков не осталось и следа.

Холщовая рубаха с широким круглым воротом и сама постель тоже пахли какими-то травками. Запах можно было бы назвать приятным, не напоминай он об эльфах. Морадан пощупал тюфяк: всего лишь несколько сшитых вместе одеял, а пахнет как будто сеном набит.

Кроме длинной рубахи на нем не было никакой одежды. Азраиль пощупал рану на ребрах: под тонкой повязкой царапина почти зажила и не болела, а всего лишь чесалась. Какое счастье, что нимри не пользуются отравленным оружием!

На столе стояла большая деревянная чаша с водой, и Азраиль отпил из нее, чтобы избавиться от привкуса эльфийского снадобья.

Судя по тому, что черным магом занимаются сами зеленолесские эльфы, а не кто похуже, он находится в их лагере к северо-востоку от Башни. Решив осмотреться в Незримом мире, Азраиль смежил глаза и задышал медленно и размеренно. Внутренняя темнота постепенно раскрывалась перед ним. Маг сделал решительное движение, рывок вверх и вперед, и…

И тут на него обрушился сам небесный свод. Словно чья-то холодная твердая ладонь ударила его в лицо и швырнула обратно в распростертое на кровати тело.

Маг, скорчившись, схватился за голову, в глазах у него все прыгало. Это отчасти походило на результат эльфийского целительства, но что это такое, что? Азраиля охватила паника: неужели эльфы запечатали его магическую силу? Он в ужасе распахнул глаза и уставился на голубой потолок палатки.

И тут до него дошло: палатка-то — эльфийская! Нимри просто негде взять другую. А все, что они делают… Азраиль с трудом удержался, чтобы не выругаться вслух: небось, лесные недомерки и не подозревают, как ловко они лишили черного мага части его способностей!

Он снова попил водички и некоторое время лежал, успокаиваясь.

Хорошо еще, он успел сообразить и притворился, будто потерял память. По крайней мере отсрочил неминуемый допрос и… прочее. Ведь не станут нимри казнить человека, который даже имени своего не помнит, не говоря уже о проступках? Нет, имя, конечно, скоро вспомнится, но…

Сколько дней прошло с той ночи, когда Азраиль ощутил смерть Повелителя? Маг подумал как следует. Получалось, что около трех-четырех. Если бы дольше, рана на ребрах уже полностью затянулась бы. И от лежания и сна он чувствовал бы себя куда более слабым.

Итак, три или четыре дня. Тот отряд, который Азраиль видел утром на дороге. Что произошло, когда они добрались до лагеря осаждающих? Если Повелитель в плену, то Башня должна сдаться. Если Повелитель мертв, то что станут делать оставшиеся в Башне? Маг вспомнил пустой взгляд напивавшегося в караулке Долгузагара. Они не побегут, спасая свою жизнь, как он, Азраиль. Они будут драться насмерть. Но, как бы то ни было, сейчас Темная Башня уже в руках Последнего Союза.

И тут маг сообразил, какую страшную ошибку совершил, и закусил губу, чтобы не застонать. Как он мог повести себя столь непредусмотрительно? Конечно, он не собирался попадать в плен, но почему он не принял в расчет такую возможность? Его «языки», полдесятка людей и эльфов… Всего-то и надо было пробежаться по камерам и перерезать им глотки — и только тогда спускаться в подземный ход! Хорошо хоть, трандуилевских среди них на сей раз не было. А ключи от этих камер имелись лишь у Азраиля и у… Да, у коменданта Седьмого уровня.

Маг едва не рассмеялся: получается, они с Долгузагаром своим побегом спасли этих людей и эльфов от неминуемой гибели. Ведь в суматохе последней ночи и решающего штурма обитатели Башни ничего узникам сделать не могли: двери в темнице крепкие, а замки — надежные.

Только вряд ли бывшие пленные оценили это благодеяние. Сейчас они в главном лагере, под опекой лекарей. И по большей части живы — за исключением одного или двух, еле дышавших после допроса. Но оставшихся людей и эльфов, знающих пытчика Азраиля в лицо, знающих его руки и голос, его инструменты и зелья, достаточно, чтобы превратить его в мертвеца. А значит, свое имя ему нельзя называть ни в коем случае.

Маг вдруг ощутил сильную усталость. Если он хочет спастись из этого капкана, надо выздоравливать и набираться сил. Азраиль свернулся калачиком и почти сразу погрузился в крепкий сон без сновидений.

Проснулся морадан поздно. Сквозь щель между пологом и стеной палатки падал солнечный луч. Азраиль поразился: Ури Златокосая — и где? В Черной Стране!

Он полежал, прислушиваясь к своим ощущениям. Как ни странно, чувствовал он себя хорошо: как в тот день, когда человек с радостью понимает, что наконец-то выздоровел. Рана совершенно не давала о себе знать, в голове было ясно. Однако Азраиль не удивился, обнаружив, что его колдовские силы вернулись лишь отчасти. Как-никак, эльфийская палатка, эльфийские снадобья, эльф-лекарь. Морадан ощутил запах трав и приподнялся на локте.

Его уже ждал завтрак: слабое вино с медом, овсяная кашка и еще теплая лепешка. За трапезой маг тихо удивлялся эльфам, которые ухитряются печь хлеб на месте. Впрочем, за семь лет можно много чего наделать и построить.

Поев, Азраиль попробовал встать — и преуспел. Ссадины и синяки, полученные в ту безумную ночь и не менее безумное утро, успели зажить. Он походил по палатке — три шага вдоль кровати туда и три шага обратно — и решил выглянуть наружу. В конце концов маг не имел ничего против разговора с эльфом в зеленом: ему нужны были новости, любые сведения, какие удастся извлечь из нимри. На сей раз не пыткой, а хитростью, подумал Азраиль и ухмыльнулся. Эх, попался бы ты мне в Башне…

Откинув полог, морадан выглянул наружу. И сразу зажмурился от солнечного сияния: дым и пепел, испокон веков висевшие над Мордором словно накипь, сегодня почти рассеялась. Лишь несколько мглистых клочков гнал по небу свежий западный ветер.

Маг действительно находится в зеленолесском лагере на плоскогорье: палатка смотрела с обрыва на юго-восток и с высоты хорошо было видно и Барад-дур, и Ородруин. Вулкан притих, над его вершиной поднималась лишь тонкая струйка дыма, которую трепал и развеивал ветер. Азраиль взглянул на Темную Башню: до чего же странно видеть ее при солнечном свете! Но… Ему кажется, или обвалилось несколько верхних башенок? Маг облизнул внезапно пересохшие губы и перевел взгляд на ближайшие окрестности. И вздрогнул: в десяти шагах стоял эльф и целил в него из лука. Азраиль шарахнулся, а потом сообразил, что часовой, наверное, стоит так с того времени, как пленный показался из палатки. Поглядев налево, маг обнаружил там еще одного эльфа в том же положении. В солнечном свете его зеленые глаза смотрели враждебно и насторожено.

Вернувшись в палатку и улегшись, Азраиль принялся размышлять. Сбежать из эльфийского лагеря ему вряд ли удастся. Значит, вопрос в том, что собираются делать с ним лесные нимри. Казнят за убийство своих товарищей, как только к пленному вернется память? Отправят к Гиль-галаду или Элэндилю?

Но как могло получиться, что нимри не знают, где Долгузагар, которого маг увез на своей лошади? Как бы то ни было, комендант может обнаружиться в любой момент, причем живой. Следовательно, лгать опасно. Азраиль вспомнил проницательные глаза эльфийского лорда и поежился. Значит, надо тянуть время и делать вид, будто память к нему еще не вернулась. Но возвращается. Медленно-медленно… И пытаться как можно больше вызнать у целителя и у лорда.

Больше всего Азраиль напоминал себе мелкую зверушку, попавшую в западню: хорька, скажем. Надо вести себя тихо и притворяться, что смирился с неволей. И ни в коем случае не показывать зубы. Тем более что ядовитый клык у него вырвали.

Магу вспомнилась сказка времен его детства, про песчаную лису: иногда черная кухарка, толстуха Ксаву, рассказывала детям господ предания своего народа. Лиса легла на дорогу и притворилась мертвой. Рыбак шел с реки с полным мешком рыбы и решил взять лису с собой, чтобы снять шкуру, и тоже положил в мешок. Лиса прогрызла в мешке дыру, выкинула на дорогу рыбу, а потом выскочила сама. Азраиль усмехнулся: на добычу ему рассчитывать не приходится, хорошо бы самому живьем уйти.

Снаружи донесся шорох, и морадан на всякий случай закрыл глаза и начал дышать глубоко и медленно, словно спящий.

В палатку кто-то вошел. Судя по облаку травяного аромата — целитель, Батлин. Он неслышно приблизился к Азраилю, и на шею больного легли прохладные мягкие пальцы. Пульс проверяет. Пусть: маг умел управлять биением своего сердца. Ресницы у него тоже не дрожали.

Батлин бесшумно отошел к выходу.

— Как он? — Азраиль узнал голос эльфа в зеленом.

— Крепко спит. Но сегодня морадану лучше: он съел весь завтрак. Значит, сотрясение мозга проходит, — тоже вполголоса ответил целитель. — Он вам еще нужен, браннон Тиндол?

— Да. Его спутника так и не нашли. Я посылал в главный лагерь, но…

— Конечно, Верховному королю дунэдайн не до такой мелочи.

Да уж, если Элэндиль Высокий взял в плен или убил Повелителя…

— Вдобавок лорду Исильдуру пришлось взять на себя командование и эльфами Эриадора, — продолжал русоволосый эльф, — так что беглеца нам придется пока искать самим. Не понимаю, куда он мог деться.

Азраиль едва не задохнулся. Что-что, что такое? Верховный король у дунэдайн теперь Исильдур Бешеный? И он нынче командует и западными эльфами? Неужели Элэндиль и Гиль-галад… Маг вспомнил горящую серебром дорогу от Башни к Горе. Вот оно, значит, как.

Под закрытыми веками у Азраиля кружились огненные колеса, однако дышал он по-прежнему ровно и сердце не ускорило свой ход.

Помолчав, эльфийский лорд — как его, Тиндол? — заговорил снова:

— Послушай, Батлин, а ты не знаешь, как в таких случаях возвращаются воспоминания? Я все же не уверен, что у морадана и в самом деле беспамятство.

— Обычно первыми приходят воспоминания, не имеющие прямого касательства к самому пострадавшему: скажем, названия мест, какие-то известные имена и события… А память о самом себе, насколько я знаю, возвращается обрывками: к примеру, воспоминания детства или отдельные разрозненные картины… Мне остаться или уйти?

— Иди, у тебя много дел. Я потом расскажу, как морадан себя вел.

И тут в голове у Азраиля словно разорвалась завеса.

Целитель тихо удалился, а второй эльф так же тихо приблизился к постели больного и коснулся его плеча.

Маг просыпался не торопясь, как полагается крепко спящему человеку: сначала дрогнули веки, он пошевелился, что-то пробормотал… потом приоткрылись глаза, и он сонно уставился на незваного гостя. Помотал головой и сел в постели, боязливо поглядывая на эльфа.

Тот опустился на край кровати: теперь их глаза находились на одном уровне. И слишком близко, с неудовольствием отметил Азраиль. Как бы защищаясь от этого сурового взгляда, он притронулся к вискам кончиками пальцев.

— Как тебя зовут? — спросил эльф Тиндол на адунайском.

Морадан нахмурился и сжал виски ладонями.

— Н-не помню… Кажется… — он поднял взгляд на своего собеседника. — Воин, воитель?

— Воин? — эльф поднял брови. — Кому пришло в голову назвать тебя воином? — и он оглядел тощую фигуру человека, тонкие пальцы, узкие кисти, птичьи ключицы в просторном вороте рубахи.

Синде из Зеленолесья, пусть довольно крепкого сложения по меркам его народа, было далеко до нумэнорцев, однако даже он был шире в плечах, чем Азраиль.

Маг дернул плечами, подчеркивая этим движением свою слабость и тщедушность, и скривил губы.

— Меня зовут «воин», — повторил он по-прежнему слабым и тихим голосом, но упрямо: «Еще и не верит, тварь остроухая! Я ведь правду говорю!».

— Откуда ты родом?

— Я? — Азраиль напряженно уставился на собеседника. — Из Андасалкэ.

— А где ты сейчас находишься — вспомнил, когда выходил наружу?

Маг поморгал и неуверенно произнес:

— Черная Земля?

— Это ты, значит, помнишь… А Темную Башню?

Азраиль ответил ему недоуменным взглядом.

— Которая там? — он неопределенно махнул рукой. — Нет, я ее не помню.

В другой раз, приятель. В конце концов, мне не слишком часто доводилось видеть Башню снаружи.

Зеленолесец смотрел на мага с недоверием.

— А войну ты помнишь?

— Войну? — Азраиль сощурился.

Его собеседник шевельнулся, и между прядями русых волос показалось острое ухо. Маг как бы безотчётно поднял руку и пощупал собственное ухо.

— Твой народ воюет с людьми? — спросил он.

Эльфийский лорд смотрел на него безо всякого выражения.

— Нет. Мой народ воюет с твоим народом. Точнее, воевал. Теперь война закончена. Саурон мертв.

Азраиль, не сдержавшись, вздрогнул. Тиндол кивнул и, открыв поясную сумку, достал из нее продолговатый предмет, завернутый в тряпицу.

— Это твое оружие? — и русоволосый, развернув ткань, показал магу его отравленный кинжал.

Увы, у этого клинка были слишком хорошие ножны, чтобы потеряться при падении.

— Не знаю. Не помню.

— Он был у тебя за голенищем, — эльф чуть повернул кинжальчик, на котором проступили знаки, похожие на багровые запекшиеся шрамы — «…служить и в смерти». — Значит, не помнишь?

Азраилю вдруг стало жарко. Он еле удержался, чтобы не стиснуть руки, принудив грудную клетку и сердце двигаться в прежнем неспешном ритме, пока разум лихорадочно кипел. «Он меня испытывает! Сейчас он даст мне кинжал и велит порезаться, чтобы проверить, в самом деле я потерял память или притворяюсь!». Маг вспомнил судорогу, почти мгновенно исказившую лицо его противника. Но с этим синдой ему не сладить.

Однако эльфийский лорд смотрел не на пленника, а на кинжал, так, как будто держал в руках гнусную ядовитую тварь.

— Раз у меня за голенищем, значит, скорее всего, мой, — невозмутимо откликнулся Азраиль.

— Такими клинками пользуются черные маги. Именно этим отравленным оружием убили моего воина, — сдержанно произнес русоволосый. Его тяжелый взгляд наконец упал на лицо морадана: — Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Тьма, почему бы им не решить, что отравленным клинком дозорного убил второй маг? Ах да, я же не вытер лезвие, сообразил Азраиль.

Он позволил своему лицу изменить выражение: дрогнули губы, затрепетали веки… Поднес руку ко лбу, сглотнул и тихо выговорил:

— Я… я ничего не помню. Я скакал на лошади, а потом… удар и темнота…

Теперь эльф смотрел на него с тем же омерзением, что и на кинжал.

— Трандуиль, наш король, не велел нам казнить людей. Завтра из ставки государя Исильдура приедет конвой, чтобы доставить тебя в главный лагерь. Их будут сопровождать мои воины.

Он поднялся и вышел из палатки, источая холодный гнев.

Маг, выждав минуту или две, чтобы затихли еле слышные шаги, упал лицом в подушку и заскрежетал зубами. Отряд из королевской ставки! Азраиль не ожидал такой быстрой развязки. Он думал, что останется здесь, пока эльфы будут искать его спутника. Но все пошло прахом!

Маг рывком сел. Человеческий отряд — тут изменить ничего нельзя. Но если этот эльфийский начальник отправит с конвоем своих, у него нет шансов сбежать по дороге. Люди Бешеного Исильдура — само по себе скверно, но нимри… Это конец. Неужели всего два дня, и…

Нет, нельзя поддаваться панике. Азраиль заставил себя лечь, расслабил все мышцы и начал глубоко и медленно дышать, глядя в ненавистный голубой потолок. Постепенно головная боль и страх отступили, и мозг принялся работать.

Беспамятство не помогло? Прекрасно, откажемся от беспамятства. То есть выздоровеем от него. Расскажем про Небесного Воителя — спокойно и сдержанно. Прикроемся им как щитом. Отравленный кинжал со следами крови? Увы, этот труп на Долгузагара не спихнуть. Было ли в мешке еще что-нибудь опасное? Да: магические книги, черные свечи и прочее, потребное для ритуала Поклонения. Но все это можно свалить на коменданта — лишь бы его демоны не принесли.

Маг прикинул время: наверное, для пущей убедительности стоит провернуть это дельце ближе к ночи. А пока Азраиль закрыл глаза и заставил себя погрузиться в сон.

Проснулся он как по команде, за несколько минут до того, как ему принесли еду. Вошедший увидел, что пленник сидит на краю постели, уронив голову на колени. Маг поднял голову и, одарив темноволосого худенького эльфа, еще совсем отрока, хорошо продуманным тоскливым взглядом покрасневших глаз, снова спрятал лицо. Важно не переигрывать, а то придется презреть ужин. Чего не хочется: во-первых, кушать охота, во-вторых, если все пойдет плохо… Сколько ужинов ему осталось? Но самое главное, ему нужны силы, сегодня и завтра.

Выждав после еды час или полтора, Азраиль выглянул из палатки. Снаружи уже темнело, и в лагере зажигали огни. По обе стороны от входа стояли дозорные со стрелами, наложенными на луки. Уже не те, что утром.

Маг, покачнувшись, сделал шаг наружу. Оба стража подняли луки. Азраиль решительно произнес:

— Скажите вашему предводителю, что я все вспомнил. И что я готов ответить на его вопросы.

И скрылся в палатке.

Прошло не меньше часа, прежде чем до Азраиля наконец донеслись голоса и шорох шагов. Полог отлетел в сторону, и в палатку вошел давешний допросчик, лорд Тиндол. В руках он держал мягко искрившийся серебристый светильник. Маг заморгал, как разбуженная сова, и поднялся навстречу вошедшему. Стоял он как человек, который представляет себе ранг и положение посетителя. Да и свое: пленник перед пленителем. Лицо спокойно, но короткие рукава не скрывают нервно сплетенных пальцев.

Морадан стиснул руки. Да, совершенно правильная картина: человек пытается сохранять выдержку, но руки выдают его страх и напряжение. Эльф в зеленом повелся: на мгновение опустил взгляд на побелевшие пальцы мага. Азраиль наблюдал за ним сквозь ресницы. Делай же ход.

— Мне сказали, что ты все вспомнил и готов отвечать на мои вопросы. Это так? — медленно произнес русоволосый.

— Да. Я вспоминал и я… — еле заметное судорожное движение пальцев, — вспомнил.

— Как твое имя?

— Мое имя Дайморд.

Эльф не изменился в лице, не дернул мускулом, не пошевелил ресницей. «Неужели промах? Нет, он не может не знать этого имени Небесного Воителя!»

— Кто дал тебе это имя?

Сработало!

— Мои родители.

Русоволосый чуть приподнял бровь.

— Кто были твои родители?

— Не знаю. Я их не помню.

— Кто тебя вырастил?

— Капитан Андасалкэ. Это далеко на юге.

— Как же ты попал туда?

— Не знаю. Думаю, с корабля, который потерпел крушение. Или который потопили.

— Ты что-нибудь помнишь из того, что было до Андасалкэ? Родителей, дом?

— Нет, ничего. Мне было меньше года, когда я попал туда.

— Но ты же помнишь имя?

— Только имя — Дайморд. И больше ничего.

«Странно, но уж будь добр, поверь мне!»: Азраиль действительно помнил только имя.

Теперь эльф внимательно смотрел в глаза магу. «Проверяет, не лгу ли я. А я не лгу. Пока».

— Как ты оказался в Темной Башне?

— Мой воспитатель отправил меня в Мордор вместо своего родного сына, когда мне исполнилось двенадцать лет.

Нельзя сказать, чтобы Азраиль когда-либо огорчался по этому поводу. На что ему было рассчитывать в Андасалкэ — самой дальней и маленькой из всех старых колоний, песчинке на границе бескрайнего океана и бесконечных равнин?

— А как тебя звали в Андасалкэ и в Темной Башне?

Да уж наверное не Даймордом — чтобы человека Башни звали именем кого-то из Стихий Запада!

— Азарон, — произнес маг прежним тоном, расслабив руки, как будто ответ на этот вопрос не представлял для него никакой трудности.

По смыслу «Азарон» то же самое, что и «Азрахиль» — или «Азраиль», как произносится это имя на дальнем юге, — но встречается чаще.

— Чем ты занимался в Темной Башне?

Ага, настала пора потихоньку напрягаться. Пленник нервно повел головой.

— Я лекарь, хирург. Недавно меня начали учить магии — когда настоящих магов осталось мало…

Вот и объяснение инструментам и снадобьям в мешке.

— Почему ты бежал из Темной Башни?

Отлично. Даже если эльф не совсем поверил, уличить пленника во лжи он не может. Азраиль закусил губу и стиснул пальцы.

— Я хотел жить.

— Ты был один?

— Нет, я был со своим наставником, магом.

Эльф в зеленом чуть наклонил голову. «А, не ожидал, думал, что маг — это я…»

— С магом?

— Да.

— Как его имя?

— Налозир.

В Башне действительно был маг с таким именем. Только он лишился рассудка и умер с месяц назад. Пусть нимри думают, будто не нашли спутника Азраиля из-за того, что тот сильный и умелый черный маг.

— Как же вы выбрались из Темной Башни?

— Через подземный ход, который вел за первые линии осады. На юг от Башни.

Эльфийский лорд по-прежнему пристально смотрел на пленника, но в его взгляде уже не было той враждебности, что раньше. Теперь главное делать вид, будто ничего не заметил, будучи поглощен своими страхами. И Азраиль, тяжело сглотнув, продолжал:

— Наставник взял с собой орков, и, пока они дрались с людьми, мы ушли.

— Зачем вы зажгли в ночи огонек?

— Наставника ранили в бою, и он зажег свет, чтобы я мог перевязать его.

— Кольчуга, шлем — чье это?

— Его.

Эльф поглядел на Азраиля удивленно:

— Но ты же сказал, что твой учитель — маг?

— Да, маг. И воин тоже.

Это тоже не совсем ложь: Долгузагар умеет пару фокусов.

— Зачем же он взял с собой тебя, если ты не воин и только начал учиться колдовству?

Хороший вопрос. Если получится убедительно на него ответить, то эльф поверит во все остальное. Азраиль посмотрел Тиндолу прямо в глаза:

— Не всякий захотел бы и согласился бежать из Башни. Даже… даже после гибели Повелителя.

Чистейшая правда. Он, Азраиль, не собирается подыхать как загнанная в угол крыса. Он хочет жить и жить будет. Назло всем, включая Самого.

— Кто из вас управлял мертвыми орками?

— Мой учитель.

— А почему не ты?

Азраиль страдальчески улыбнулся.

— Мне было не до того, — и пояснил, когда эльф нахмурился: — Там пахло…

— Что произошло дальше?

— Когда один из дозорных уехал, мой наставник вылез из расщелины, где мы прятались, и напал на второго. Тут подбежал третий, и мне… мне пришлось вступить в бой.

Честное слово, у меня не было ни малейшего желания это делать, подумал Азраиль. Я бы с удовольствием отсиделся в укрытии, если бы Долгузагар мог справиться с обоими дозорными. Маг снова стиснул руки и провел языком по якобы пересохшим губам.

— Мы стали рубиться, и эльф… он ранил меня. Он сражался гораздо лучше… Я понял, что он сейчас меня убьет, — голос Азраиля дрогнул, и он докончил шепотом: — И я схватился за отравленный кинжал.

Он опустил голову. Очень мило: слабак, который так перетрусил, что прибег к отравленному оружию. И теперь испуган до полусмерти. Маг вспомнил свой неожиданно быстрый и точный выпад, царапину на щеке эльфа, гримасу, исказившую его лицо. И собственную радость, опьянение победы, когда противник, корчась, рухнул на землю. «Я могу и буду торжествовать снова и снова. Я уже почти одолел тебя, лесной выкормыш, хотя ты шире меня в плечах, а я безоружный пленник».

Азраиля передернуло, задрожали губы, сжались руки.

— Что было потом? — холодно и спокойно спросил эльф.

Маг судорожно вздохнул и поднял голову.

— Наставник перевязал меня, посадил на круп, и мы поехали на юг. Потом… я уже говорил, что было потом.

И он сжал губы, словно для того, чтобы они не дрожали, и посмотрел в сторону, будто пытаясь скрыть наворачивающиеся слезы. И прерывисто задышал.

Собеседник молча смотрел на него, Азраиль упрямо глядел в сторону, надеясь, что эльф видит, как его глаза влажно поблескивают в сиянии светильника.

«Что ж, настала пора проверить, не передумал ли ты отправлять со мной целое войско нимри». Маг чуть наклонил голову, и по его щекам медленно поползли две слезинки, искрясь и переливаясь в сиянии светильника. Отлично, мой мальчик, похвалил Азраиль сам себя. Да, не выдержал паренек, слабоват оказался, не хватило гордости вынести все до конца.

— Что… что со мной будет? — прошептал пленник. В его голосе звучали ужас и мольба: морадан обращался к эльфу как к тому, кто имеет право решать его судьбу.

Уж не сочувствие ли мелькнуло в прохладных серых глазах? Во всяком случае, эльф глядит теперь скорее задумчиво, нежели отчужденно.

— Что с тобой будет? Тебя будет судить король Людей Запада.

Азраиль, уже не скрываясь, всхлипнул:

— Тогда я погиб!

— Почему ты так думаешь? — удивился Тиндол.

Маг посмотрел на него сквозь пелену слез.

— Но чего еще ждать человеку Башни от его врагов? — произнес он прерывистым голосом, словно пытаясь сдержать слезы и дрожь.

Собеседник спокойно смотрел на него.

— Всякое бывает. Я могу написать письмо Верховному королю обо всех твоих обстоятельствах.

Пленник махнул рукой и, всхлипнув, отвернулся.

— Какая разница? Все равно он меня не помилует…

— Все зависит от тебя одного, — возразил эльф.

Азраиль вытер рукавом слезы.

— Лучше бы вы перерезали мне горло, пока я был без сознания, — сказал он. — Зачем, зачем вы стали меня лечить?

— Никто не должен умирать с закрытыми глазами, — произнес лорд Тиндол и внезапно, не прощаясь, повернулся и вышел, оставив светильник гореть на столе.

За его спиной Азраиль упал на кровать и принялся горько рыдать — не очень громко, но так, чтобы было слышно. Всхлипывая в подушку и постепенно затихая, маг одновременно улыбался сам себе: пожалуй, такая легенда сошла бы за правду даже в глазах Бешеного — если бы Азраиль озаботился перерезать глотки своим пленникам.

Самое забавное — это то, до какой степени придумка соответствует истине. Азраиль действительно плохой воин, совсем не такой статный и сильный, какими обычно бывают нумэнорцы. И тот эльф бы его зарубил. Насчет страха… будем откровенны, это тоже не совсем неправда. Но только глупец на месте черного мага не убоялся бы Исильдуровой справедливости. Врачевание? Наверняка он смог бы неплохо лечить — ведь он хороший пытчик. Палач, сказали бы эльфы. И маг, перевернувшись на спину, улыбнулся голубому своду. В Башне палачами называют самый низший разряд пытчиков: тех, что наказывают и казнят орков, — снисходительно разъяснил он потолку палатки. Мысленно, конечно.

Про «мальчика из дунэдайн» тоже, наверное, правда. Как иначе могло получиться, что в Андасалкэ ему никогда не называли имен родителей или кровных родичей? Да и сам Азраиль всегда знал, что у него нет ни отца, ни матери, просто нет: его с самого детства не удивляло, что его никогда не называют «сын такого-то», как время от времени величали других мальчиков. Потом, взять его имя: для приемыша с потопленного корабля не придумать лучше прозвания, нежели «Дитя моря». Еще Азраилю легко давался синдарин, которому он выучился в Темной Башне: как будто он не учил, а вспоминал этот язык.

Маг тихо удивился, как вовремя всплыло у него в голове его младенческое имя — Дайморд, Небесный Воитель. Может, это и в самом деле результат падения и сотрясения мозга? И Азраиль даже не то что бы вспомнил это имя. Он, собственно, никогда его не забывал. Просто оно, похороненное под грудой впечатлений и воспоминаний всей жизни, ни разу не извлекалось на свет. Ты знаешь, что оно там есть, но не лезешь за ним. А тут, видно, вся куча перетряхнулась, вот имя и оказалось сверху, усмехнулся Азраиль.

Маг отвернулся от светильника и от входа в палатку — незачем тем, кто войдет, видеть, как он довольно улыбается во сне, — и скоро отчалил во тьму.

Утром он проснулся сам. Светильник исчез, вместо него на столе стоял в пустом корытце кувшин с водой. Азраиль умылся, остро ощущая отсутствие мыла, гребня и полотенца, а также с неудовольствием заметив, что снова пробивается щетина. Голову тоже не мешало бы помыть. «Могли бы и вернуть мои собственные мыло и гребень», — сердито подумал он.

Только маг закончил омовение, как в палатку вошел вчерашний темноволосый эльфик с подносом в руках. Он кивнул пленному, поставил на стол поднос, забрал кувшин с тазиком и удалился.

За завтраком, неизбывно пахнущим эльфийскими травами, Азраиль, медленно и тщательно пережевывая пищу, прислушивался к шуму в лагере. Если конвой от Исильдура еще не прибыл, может, попробовать выпросить у нимри еще воды и мыло, чтобы помыть голову? Или хотя бы гребешок?

Но, когда он закончил есть, полог палатки отлетел в сторону, и на пороге появились лорд Тиндол и целитель Батлин. Маг поднялся и склонил голову, чувствуя, как сильно забилось сердце. Тиндол кивнул ему, а лекарь сказал «Доброе утро».

Батлин подошел к морадану и заглянул ему в глаза. Потом легко прикоснулся к запястью мага.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил лекарь.

Азраиль криво улыбнулся.

— Сносно.

— Голова не болит?

В висках ощущались какие-то отзвуки боли. Должно быть, от страха.

— Немного.

Целитель кивнул.

— Что ж, это не удивительно. Через несколько дней само пройдет.

Когда мне отрубят голову, непременно пройдет, хотел сказать Азраиль, но промолчал. Впрочем, кажется, он подумал эту мысль довольно громко: эльф смутился и отошел к своему командиру.

— Все более или менее в порядке, браннон Тиндол, — сказал целитель и, напоследок кивнув Азраилю, выскользнул из палатки.

Маг сглотнул: с каждой минутой страх давил на него все сильнее.

— Отряд от государя Исильдура уже прибыл. Они придут за тобой, когда закончат трапезу, — слова эльфа падали на Азраиля как каменные плиты.

Маг пошатнулся и вдруг ощутил нестерпимое желание остаться здесь: ненавистная голубая палатка показалась ему лучшим из жилищ, а русоволосый эльф — прекраснейшим в мире существом.

«Неужели ты остался бы здесь, променяв возможность побега на вечный плен, если бы это зависело от тебя?» — презрительно спросил Азраиль у себя самого.

Нет.

Как бы то ни было, вряд ли люди станут убивать его в лагере нимри или по дороге. Чего он, в сущности, боится — здесь и сейчас? Страх не ушел, но немного утих.

— Я написал королю Людей Запада письмо с просьбой взять в рассуждение все обстоятельства твоей жизни, — продолжал эльф, не сводя спокойного взгляда с лица Азраиля.

Пожалуй, маг бы проникся к Тиндолу благодарностью, будь сам он тем, за кого себя выдавал. Письмо эльфийского лорда — уж не родич ли он Трандуиля? — могло бы, наверное, спасти жизнь Азарона, лекаря и начинающего мага. Но не жизнь Азраиля, мага и пытчика.

— Это письмо отвезет один из моих эльфов.

Морадан не моргнул глазом, но внутри у него полыхнула злоба. Ты об этом пожалеешь, подумал он, ты об этом пожалеешь. Его затрясло от ненависти, и на глазах выступили слезы ярости.

— Не бойся, — сказал эльф. — Только в Темной Башне казнили за любую провинность. А теперь прощай. Не думаю, что мы свидимся снова.

Маг дернул головой — сойдет не то за поклон, не то за знак согласия, эльф склонил голову и вышел из палатки.

Азраиль тяжело опустился на ложе, пытаясь привести в порядок мысли и ощущения. Один эльф, один эльф… А если этот лорд Тиндол отправляет с ним всего одного эльфа, потому что в прибывшем отряде есть еще нимри? Скажем, какой-нибудь древний нолдо из дружины Гиль-галада… Снаружи под тяжелыми шагами захрустел песок, и маг встал, ощущая, что мир опять плывет у него перед глазами.

Полог распахнулся, и на пороге возник человек из кошмаров Азраиля. Впервые в жизни маг понял, что выражение «слабость в коленях» может иметь не только переносный, но совершенно буквальный смысл: в глазах потемнело и ему пришлось опереться о стол. Но дунадан неподвижно стоял на пороге и просто смотрел на пленного, не проявляя видимой враждебности.

Пришелец был ненамного выше Азраиля, но чуть ли не в два раза шире его в плечах. Впрочем, дело отчасти было в его доспехах: вороненой кольчуге, на груди которой митрильными кольцами было выплетено Белое Древо.

Даже сквозь туман ужаса, застилавший рассудок мага, он оценил достоинства этой брони: вороненые кольца не отсвечивают, а митрильные ярко блестят и при дневном свете, и при ночном освещении. Но стрелять в Древо бесполезно: митрильное плетение не пробьет даже стрела, выпущенная из стального лука.

Обладатель столь необычной кольчуги был уже не юн: морщины у глаз, седина в темных чуть вьющихся волосах до плеч. Неприятно проницательные серые глаза — не как у эльфа, а иначе. Лицо скорее бледное, широкий лоб, тонкие губы, крепкие челюсти. Немного похож на воспитателя Азраиля, капитана Андасалкэ. На поясе длинный меч и кинжал. Северянин, может быть, рыцарь из дружины Верховного короля?

Тут маг заметил, что дунадан тоже смотрит на него очень внимательно, и похолодел. А вдруг это родич кого-то из пленных? И ему описывали черного мага и палача по имени Азраиль: молодой, худой и невысокий, глаза серые, волосы светлые, длинные, чуть вьются? Или у них там есть список с приметами наиболее отличившихся? Или это Долгузагар нашелся и все выложил про своего спутника?

— Мне сказали, тебя зовут Дайморд? — прервал молчание человек в кольчуге с Белым Древом.

Говорил он на адунайском, и голос его звучал не так сурово, как можно было ожидать. Азраиль с трудом удержался от вздоха облегчения.

— Нет.

Собеседник явно удивился. Не давая ему задать следующий вопрос, маг продолжал:

— Я сказал, что таково мое имя. А зовут… то есть, звали меня по-другому.

Дунадан кивнул, видимо, вникнув в суть этого не совсем вразумительного объяснения.

— Азарон, да. Но как мне к тебе обращаться?

Азраиль поразмыслил. Дайморд — слишком прямолинейно, как бы не заподозрили его в притворстве. Азарон? Гм… О!

— Как сочтете нужным.

Дунадан помолчал, не сводя глаз с лица Азраиля.

— Пока я буду звать тебя Азарон. Мое имя — Ангрим, я рыцарь короля Исильдура и я отвезу тебя в основной лагерь, в ставку государя, — он распахнул полог. — Ступай за мной.

Вслед за роквэном Азраиль вышел на утренний свет. День выдался не такой погожий, как накануне, однако на востоке сквозь тучи, не столь мрачные и непроницаемые, как обычно, пробивались солнечные лучи.

Снаружи командира конвоя ждал солдат с мечом на поясе, в обычной стальной кольчуге. Взгляд охтара скользнул по Азраилю с нескрываемой неприязнью, он пристроился за магом.

Роквэн повернул направо и пошел между рядами синих, зеленых и серых палаток. Мелкие камушки и щебенка кололи босые ноги Азраиля. Когда он отстал, охтар без особой деликатности подтолкнул его в спину.

Наконец адунайм вышли на открытое место. С одной стороны высился шатер побольше, над которым развевался зеленый флаг, с другой размещалась коновязь. Здесь же начиналась дорога вниз и на юго-запад, к основному лагерю Последнего Союза. Маг поежился: на открытом месте прохладный ветер живо забрался за ворот и в рукава рубахи.

От шатра к ним подбежал юноша-эльф, носивший Азраилю еду и воду. Только сейчас поверх красиво вышитой зеленой рубахи на нем был панцирь из рыжеватой кожи, украшенный металлическими пластинами в виде листьев. Листья были разных деревьев и разных цветов, из разных металлов. Все вместе напоминало осенний листопад.

Тряхнув темными волосами, эльф обменялся приветствиями с командиром конвоя, и Азраиль понял, что именно этого юнца лорд Тиндол отправил к Исильдуру с письмом о трудной судьбе Азарона. Через одну руку у эльфа был перекинут серый плащ, а в другой он держал пару сапог. Не успел маг удивиться, как сапоги уже лежали перед ним на земле, а плащ окутал его плечи. Сапоги были высокие, с мягкой подошвой, а шерстяной плащ застегивался на гладкую продолговатую деревянную пуговицу. Одевшись, Азраиль сразу перестал зябнуть. Он кивнул эльфу, и все они направились к коновязи.

У правого ее конца стояли четыре коня и человек — охтар, опиравшийся на ненатянутый стальной лук. Эльфик, отбежав куда-то, быстро вернулся с золотистым красавцем-скакуном в одном белом «чулке». Ага! Высокий сивый конь в черной с серебряными бляхами сбруе явно принадлежал рыцарю: сизая шерсть коня отливала сталью, как и волосы Ангрима. Значит, всего получается три человека и один эльф. Азраиль ощутил прилив противоречивых чувств: с одной стороны, хорошо, что мало, с другой — разве трое вооруженных дунэдайн и один эльф — это мало для одного безоружного черного мага? Еще в Азраиле зашевелилось нечто вроде обиды: «Я им кто — дикий шаман, бабка-вещунья или все-таки посвященный черный маг?!»

— Все в порядке, браннон Ангрим, — доложил охтар с луком, — кони готовы.

Тем временем первый охтар подвел к ним оседланную и взнузданную лошадь странной песочной масти. Роквэн посмотрел на пленного:

— Это твой конь.

Тварь повернула голову и фыркнула в лицо Азраилю. Тот невольно попятился, наткнувшись поясницей на твердый кулак лучника.

— Я плохо езжу верхом… — пробормотал маг.

Командир маленького отряда пожал плечами.

— Не бойся, мы поедем небыстро.

Ладно, спасибо и на том, что уздечка человеческая, с поводьями и железкой, которую вставляют в рот лошади. Удила, кажется.

Азраиль закусил губу, решительно вставил ногу в стремя — и, к своему собственному удивлению, легко поднялся в седло: наверное, потому, что лошадь держали под уздцы. Охтары мрачно переглянулись: видно, решили, что поймали черного мага на вранье.

Роквэн Ангрим уже сидел верхом. Он привязал поводья лошади Азраиля к своему седлу, а потом скомандовал охтарам «На конь!».

Лучник успел натянуть свой стальной лук, а первый охтар взял прислоненную к коновязи пику с треугольным флажком — на черном поле пятиконечная серебряная звезда — и опер ее о стремя.

Роквэн обернулся к эльфу:

— Тинэльдин, вы поедете сзади, вместе с Дагниром, — и он указал на лучника.

Что за чудесное имечко — «Убийца»! Интересно, как зовут дунадана, который с пикой? Не иначе, как «Истребитель черных магов»…

Однако сам Азраиль с удивлением понял, что настроение у него улучшилось. Страх перед дунэдайн отступил: теперь, когда маг увидел их въяве, они из ночного кошмара стали всего лишь очень опасными противниками. Люди Исильдура явно не собирались убивать Азраиля просто так, по дороге, ручательством чему — присутствие эльфа с письмом. Маг вздохнул. Тиндол, Тинэльдин — не отец ли с сыном? Вряд ли, не очень-то они похожи.

Роквэн подал знак, и конвой тронулся вниз по дороге. Двигались они следующим порядком: Азраиль посередине, поводья его лошади привязаны к седлу лорда Ангрима, который едет слева чуть впереди. Справа позади пленного держится охтар с пикой: озираясь по сторонам, маг натолкнулся на его колючий взгляд. Так смотрят на врага, и Азраиль подумал, что пикинера стоит опасаться гораздо сильнее, чем роквэна, потому что в случае чего — и даже если произойдет нечто помимо воли мага — охтар пустит свое оружие в ход не колеблясь ни мгновения: ему все равно, кто такой пленник на самом деле, довольно того, что он из Барад-дура.

Эльф и дунадан-лучник ехали сзади шагах в пятнадцати. Юноша держал перед собой свой собственный деревянный лук с наложенной стрелой. Охтар поступил со стальным луком точно так же.

Итак, за спиной Азраиль имеет пикинера и двух лучников, которые успеют превратить мага в подушечку для булавок даже если они будут стоять на месте, а он будет скакать от них. А эльф, кроме того, сразу заметит, если пленный начнет колдовать.

Азраиль подавил приступ паники и принялся изучать окрестности. Тоже ничего хорошего: дорога, спускаясь по склону, петляла между валунов и отдельно стоящих скал. Она вся была в трещинах и колдобинах, иногда всадникам приходилось объезжать языки осыпей.

Через некоторое время небо затянула обычная мордорская хмарь. Дорога сделалась более ровной и менее извилистой, и роквэн перевел своего сивого жеребца на рысь. Конь Азраиля тоже пошел рысью, и тут маг вспомнил, что не умеет ездить верхом. Не то что бы он начал падать, просто при каждом скачке седло сильно поддавало ему по той части тела, которой на нем сидят. Через некоторое время Азраиль подумал, не попробовать ли ему, хотя бы и с риском для жизни, подсунуть полы плаща под себя, чтобы было помягче. Но тут роквэн, покосившись на пленника, замедлил ход своего жеребца. Маг вздохнул с облегчением.

Так они и ехали. Всякий раз, когда Азраиль оглядывался на пикинера, он натыкался на его настороженный враждебный взгляд, а когда оглядывался на лучников, то видел две стрелы, направленные в его сторону. Лорд Ангрим почти не обращал на Азраиля внимания, но маг был уверен, что командир маленького отряда чувствует каждое движение пленника и пребывает в такой же готовности, что и остальные.

По мере того, как они спускались с плоскогорья, на котором стоял лагерь эльфов Зеленолесья, утесы делались все выше и темнее, дорога — все ровнее. Песка и пепла вокруг тоже становилось все больше и больше. Изредка Азраиль замечал на обочинах кострища — старые и поновее, а также невысокие стенки, сложенные из плоских камней: то ли укрытие от ветра, то ли защита от нападающего из темноты неприятеля.

На одной из таких стоянок, в скалах, они остановились на привал. К тому времени — было уже за полдень — у мага болело все, что ниже спины. Слезая с лошади, он не устоял и сел на острые камешки дороги. Ангрим взглянул на него, и Азраиль заметил в серых глазах роквэна что-то вроде улыбки. Стиснув зубы, маг поднялся, доковылял до кострища и окончательно свалился около стоячего камня.

Занимаясь едой и лошадями, стражи ни на мгновение не выпускали пленника из виду. Азраиль снял с себя плащ, положил на землю и лег на него ничком. Если он и сбежит сегодня, то никак не на своих двоих. Как, как ему, плохому наезднику и не очень-то сильному магу, удрать от трех вооруженных и одоспешенных дунэдайн и одного эльфа? По-настоящему зачаровать эльфа Азраиль не сможет: на такое способны только самые могучие и опытные маги из Высших людей. Если подчинить лошадь и попробовать вырваться — эльф почувствует. Если попытаться заколдовать кого-то из дунэдайн… Во-первых, неизвестно, получится ли, во-вторых, опять эльф. Проклятый мальчишка… У Азраиля начало ломить виски.

Безо всякого удовольствия сжевав кусок лепешки с солониной и выпив воды, маг снова лег на свой плащ лицом вниз. И уснул.

Спал он недолго, но проснулся свежим и отдохнувшим. Охтары уже собирали мешки, а напротив Азраиля сидел эльф с натянутым луком на коленях, правда, без стрелы.

К магу подошел командир отряда.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он безо всякой усмешки или улыбки.

Азраиль в ответ только повел плечами.

— Вечером мы уже будем на месте.

Это он ободрить меня хочет? Или издевается?

Но во взгляде роквэна не было ни враждебности, ни издевки. И в его глазах по-прежнему таился непонятный интерес, похожий на еле тлеющие под пеплом угли. Азраиль задумался, что будет, если раздуть эти угли. Что может иметь к нему этот дунадан, который не знает, кого на самом деле везет на королевский суд?

Ангрим подал магу руку:

— Вставай, нам пора.

Азраиль удивился, но принял протянутую ему руку, жесткую и сильную, и вслед за роквэном заковылял к лошадям. Когда он с трудом, едва ли не цепляясь за луку зубами, вскарабкался на коня, Ангрим снова привязал поводья песочной лошади к своему седлу и кавалькада тронулась в путь в прежнем порядке.

Но еда и сон не прошли для мага бесследно: голова у него отдохнула и мыслила ясно. И он понял, что ему делать.

Теперь, когда дорога выходила на открытое место, впереди на фоне дымного неба воздвигалась Темная Башня — исполинская, мрачная. Часа в четыре пополудни начали опускаться ранние мордорские сумерки: все вокруг стало выцветать, подергиваясь мутью.

И тут Азраиль увидел впереди то, что ему было нужно: развилку. Правая дорога, должно быть, вела к лагерю осаждающих, а левая — к Восточному тракту.

Когда до развилки оставалось шагов сто, маг покрепче вцепился в луку седла и повернул голову назад. Никто сейчас не видел его лица: щеки чуть порозовели, глаза распахнулись и вспыхнули потаенным пламенем, по губам, словно огонь по подлеску, пробежала еле заметная усмешка. Лорд Тиндол, окажись он здесь, сразу бы понял, что его обманывали: он увидел бы гораздо более сильного и опасного человека, нежели его испуганный пленник. Грудь Азраиля медленно поднялась и опустилась, и он сделал неощутимое, невидимое и неслышное движение, которое мог почувствовать лишь эльф.

Тинэльдин вздрогнул, словно его неожиданно разбудили, и огляделся по сторонам. Его взгляд остановился было на змеиной улыбке и горящих глазах мага, но тут совсем рядом заскрежетала тетива. Юноша перевел взгляд на ехавшего слева охтара и вздрогнул: тот вскинул свой стальной лук, и острие стрелы смотрело на эльфа. В глазах дунадана стоял ужас. И прежде чем Тинэльдин успел хоть что-то сказать или сделать, стрела сорвалась с тетивы и вонзилась ему в грудь.

Нумэнорская стрела проходит сквозь человека в стальной кольчуге, как игла сквозь толстую ткань. На таком расстоянии она ударила с сокрушительной силой: тоненького юношу-эльфа выбросило из седла на несколько шагов, он покатился по камням и песку, подняв клубы пыли. И остался лежать неподвижно.

Как только стрела пронзила грудь эльфа, песочная лошадь с диким ржанием рванулась вперед. Поводья не выдержали, и она стремглав понеслась по дороге. Азраиль ощутил несильный тычок в правую лопатку: пикинер опоздал.

Свернув на развилке налево, маг бросил взгляд на своих бывших стражей: лучник стоял с потерянным видом, уронив на дорогу свой стальной лук и опустив руки. Пикинер спешивался рядом с эльфом, отбросив свое оружие. Лорд Ангрим, подскакав к лучнику, спрыгнул с седла и поднял лук. О, роквэн не потерял головы: еще минуту беглеца можно будет достать стрелой.

Азраиль ударил пятками своего коня, хотя, подчиненный магом, тот уже не мог скакать быстрее. Через пару десятков шагов дорога поворачивала еще круче налево и скрывалась за скалами. Там он будет в безопасности.

Сквозь рев ветра в ушах и топот копыт пробился свист. Азраиль пригнулся к самой гриве и заметил справа, на уровне своего колена серый проблеск. Потом еще одна стрела просвистела слева, так же низко.

Заворачивая за скалы, маг снова позволил себе оглянуться и увидел, как Ангрим швырнул на дорогу уже бесполезный лук.

Азраиль был свободен.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть вторая

КРУГ СМЫКАЕТСЯ

Не было грани между сердцем и солнцем,

Не было сил отделять огонь от воды,

И мы знали, что для нас поет свет,

Но мы искали свет полынной звезды.

Как нам вернуться домой — когда мы одни?

Б.Г.

5

Долгузагар у орков

Рыбы пребывают в заблуждении, что будут жить вечно, отчего совершенно не заботятся о своем здоровье.

Астрологический справочник

Долгузагар нырнул вперед и, услышав, как лязгнула о камни стрела, бросился налево, через реку, под утес, на котором сидел лучник, — каждое мгновение ожидая следующего выстрела и чувствуя себя без кольчуги и шлема беззащитной мишенью.

Но выстрела не последовало. Оглянувшись, морадан увидел на гальке стрелу с черным оперением: орочья. Он вытащил из ножен Левого и посмотрел на сторожевую скалу: на нее вела еле заметная тропка, висевшая над притоком. Только бывший комендант подумал, что подниматься здесь на лучника — не самое разумное, как сверху послышались громкий щелчок, глухой удар и вопль. Что за чудеса, удивился Долгузагар и рванул вверх по тропке, надеясь, что орк на скале один и что его получится застать врасплох.

Когда комендант взбежал на огороженную камнями площадку на вершине скалы, глазам его предстал мелкий орк из породы разведчиков, который, прыгая на одной ноге, оглашал окрестности благим матом. Тут же валялись роговой лук с порванной тетивой и черноперая стрела — родная сестра той, что осталась внизу.

— А ну заткни глотку! — рявкнул Долгузагар.

Увидев человека, орк остановился, замолчал… и, не удержавшись на одной ноге, бухнулся на камни. И опять завопил, схватившись за ногу: ступня у него была неестественно вывернута. Нет, он что, оступился, пока стрелял? Да разве можно с орками хоть что-то выиграть? Волчья сыть, смазка для клинка!

От орка несло кровью и лошадиным навозом, и комендант почувствовал, как дрогнул в руке Левый. Но морадан решил, что сначала использует стрелка в качестве «языка».

— Замолчи, встань и доложись как следует, — приказал Долгузагар, выпрямляясь во весь рост и расправляя плечи.

Орк наконец перестал голосить, но, прежде чем встать, опасливо отполз в сторонку, по-звериному прижимая уродливые оттопыренные уши. Кроме колчана и негодного в дело лука у него из оружия имелись обычный орочий скимитар и нож, а из доспехов — грязная и рваная кожаная куртка. Долгузагару бы его и на пол-удара не хватило. Впрочем, мерзкой твари довольно и грозного взгляда: орк уже сам готов скончаться от испуга.

— Что ты тут делаешь? — спросил комендант, ослабив давление на волю орка: как бы от ужаса «язык» не лишился дара речи.

— В к-карауле… То есть вот, сторожу… — сипло выдавил лучник, в промежутках между словами ловя воздух широкой, до ушей, пастью.

— Кого сторожишь? Отвечай как положено, с Высшим говоришь, не со своим братом, — строго произнес Долгузагар и прибавил для ясности несколько ругательств на черном наречии.

Услышав про Высшего и знакомые слова, орк воспрянул духом.

— Отряд, господин начальник! Отряд сторожу!

И, выпрямившись и вытянув руки по швам, принялся поедать новоявленное начальство преданными лупетками. Комендант вздохнул: выродилась за войну орочья порода, если таких недоумков берут в разведчики. Но что надо сделать с орком, чтобы он обрадовался начальству?

— Отвечай по порядку: сколько клинков в отряде? Кто командует? Откуда и куда следуете? Какое задание выполняете?

С каждым вопросом орк видимым образом расцветал, из чего Долгузагар заключил, что застрявшие в горах орки находились на грани отчаяния. Ответы лучника подтвердили это ощущение: маленькая банда — девять клинков — была остатком пришедшего с востока большого отряда, который примерно полторы недели назад наголову разбили внизу, на Горгороте, к северу отсюда. Судя по всему, неделю орки доедали раненых, а потом приготовились помирать с голоду, потому что спускаться на равнину они боялись, а еды в горах не было никакой.

— Понятно, — сказал комендант, убирая меч в ножны; орк тут же сменил стойку «смирно» на стойку «вольно». — Поступаете в мое распоряжение. Отведи меня в расположение отряда, — и комендант махнул рукой в сторону натоптанной тропы.

Следуя за разведчиком по лабиринту утесов и нагромождений глыб и глядя, как орк ковыляет, опираясь на ненатянутый лук и еле слышно попискивая от боли в подвернутой ноге, Долгузагар думал, что если все мерзавцы таковы, как этот, то сладости в мести поубавится. Во всяком случае, об этого Левому мараться совершенно нет нужды: калеку с радостью пришибут свои.

Наконец впереди показался испакощенный каменный пятачок, рядом с которым в скале чернел зев пещеры. Часового здесь не было. Потянуло орочьей вонью, нафтой и запахом жареного — или, скорее, горелого — мяса, и Долгузагара передернуло от ненависти.

— А ну ступай и позови своего командира, да смотри поживее, — приказал он разведчику.

Тот нырнул в пещеру, а комендант, осмотревшись, занял позицию шагах в пяти перед выходом — так, чтобы орк, выползающий из пещеры согнувшись, макушкой вперед, неожиданно обнаружил человека, только выбравшись наружу и лишь начиная выпрямляться. Здоровой правой морадан зацепил раненую левую за пояс, чтобы не было так заметно, что он совсем не может ею двигать. Потом положил правую руку на эфес Правого, для устойчивости расставил ноги, выпрямился и расправил плечи.

Долго ждать ему не пришлось: из темноты донесся шорох, гнусное сопение, и из отверстия показалась орочья макушка. Но этот орк оказался посметливее, нежели рассчитывал комендант: не торопясь вылезать из пещеры, он сразу поднял голову, выискивая косыми буркалами самозваное начальство. Однако тут же влепился затылком в грубый свод. Дав стихнуть залпу ругательств и воплей, Долгузагар скомандовал:

— А ну выходи, кому говорю! — и сам прибавил несколько сильных выражений.

Поистине, ругань действует на орков не хуже магии: из пещеры послушно выбрался на свет крупный боевой орк — кривоногий, с лапами, свисающими едва ли не до земли. Его объемистую тушу обтягивала не по-орочьи хорошая стальная кольчуга, очень похожая на долгузагаровскую. Ага, подумал комендант и переложил правую руку с рукояти Правого на рукоять Левого.

Орк испуганно моргнул, но было поздно: из пещеры за его спиной, перекрывая путь к отступлению, уже торчали головы его дружков, с опаской и любопытством глазевших на человека.

— Почему не выставлен часовой, как положено по уставу? — накинулся Долгузагар на орка. — Немедленно докладывай, и по порядку, а то недолго твоей голове дружить с плечами!

В любом случае, недолго тебе осталось, подумал комендант, отодвигаясь чуть влево и назад, чтобы не задеть клинком скалу. Стальная кольчуга — непозволительная роскошь для грязной твари.

Орк, вытянувшись и косясь на Левого, повторил то, что Долгузагар успел вызнать у мелкого: да, отступили с поля боя, но зато — тут орк горячо ударил себя в грудь волосатой лапой — отряд сохранился как боевая единица, имея в своем составе как разведчиков, так и бойцов.

— А что до упадка дисциплины, то меры уже приняты и виновные наказаны, — льстиво добавил орочий командир.

При этих словах головы, торчавшие из пещеры, принялись истово кивать. Так, минус хромой разведчик.

— И вообще, — продолжал орк, — я — лично я! — обеспечил выживание вверенного мне отряда. Путем нахождения заблудшей лошади. Кстати, не желает ли господин начальник подкрепиться?

Долгузагар скрипнул зубами, и орк запнулся. Пора приступать к делу, подумал комендант, чувствуя прилив злобы.

— Почему кольчуга стальная не по уставу? — резко спросил он. — С кого снял?

Орк затрепетал.

— С господина Нардуминала, командира…

— И что же с ним случилось? — не без иронии поинтересовался Долгузагар.

— Так убили ж командира, — перехваченным голосом произнес орк и с отчаянием добавил, выставив вперед мосластые хваталки: — У меня на руках умер!

По бесстыжей морде сползла большая мутная капля и повисла на краю чешуйчатой от жира и грязи челюсти. Долгузагар уставился на слезу, онемев от изумления. Слеза сорвалась и капнула на камни, разбившись пригоршней брызг.

С ума сойти можно. Определенно, орочий вожак был смышлен не по-орочьи. Комендант решил сменить гнев на милость и приблизить его. Однако кольчугу, конечно, изъять необходимо.

— Теперь я ваш новый командир, — сказал он. — Так что давай сюда кольчугу.

Орк нехотя расстегнул ремень и, наклонившись, принялся стряхивать с себя доспех. Кольчуга была настолько грязной, что ее кольца даже не звенели, а лишь гнусно шуршали: такой звук, только тише, издает ползущая по камню змея. Долгузагара замутило при мысли, что придется надеть кольчугу после орка нечищеной.

Аккуратно сложив броню к ногам морадана, орк попятился обратно.

— Ладно, — сказал бывший комендант. — Как тебя звать?

— Рагаз, господин начальник!

— В награду за проявленную смекалку… — тут Долгузагара скрутило, но он сдержался, — назначаю тебя, Рагаз, лейтенантом отряда. Можешь взять себе любые доспехи у подчиненных. Но чтоб через пять минут весь отряд стоял тут по струночке. Понял?

— Есть! — радостно воскликнул орк.

Головы, торчавшие из пещеры, поскучнели и поспешили убраться вовнутрь. Вслед за ними нырнул и свежеиспеченный лейтенант: ему явно не хотелось поворачиваться к своим незащищенной спиной. Комендант пнул лежащую перед ним кольчугу: ладно, он рискнет и не станет надевать ее прямо сейчас.

Через пять не через пять, но через десять минут перед мораданом выстроилось в ряд по росту восемь орков. Долгузагар важно прошествовал вдоль строя, стараясь дышать ртом и оглядывая свое войско. Пятеро боевых, трое снаг. Три кольчуги, пять больших скимитаров, три малых, два лука. Негусто.

Краем глаза комендант видел, как страдальчески ежится лейтенант: обнова-кольчужка была ему тесновата. Впрочем, то же самое можно было сказать и обо всех остальных: надетые впопыхах кольчужные и кожаные рубахи сидели сикось-накось, как будто владельцы из них выросли. Явно каждый уступил свои доспехи старшему, а потом раздел следующего за собой. На последнем орке была напялена кожанка давешнего часового. Только на ней прибавилось дыр и крови. Долгузагар благосклонно кивнул, и последний нерешительно осклабился в ответ.

Дойдя до конца ряда, комендант повернулся и окинул взором всю шеренгу. Орки до отказа расправили плечи, изо всех сил выпучили гляделки и затаили дыхание. Смердели они так, что на глаза наворачивались слезы.

Долгузагар откашлялся и произнес:

— Солдаты!

Тут его едва не стошнило, но он сдержался и начал снова:

— Солдаты великой армии! Враг, жестокий и коварный, нанес нам поражение. Но наш дух не сломлен! Мы отомстим и будем пировать на могилах врагов!

Тут полагалось добавить «Слава Повелителю!», но на это коменданта уже не хватило. Вместо этого он выхватил из ножен Левого и взмахнул им.

Орки и сами знали, что делать.

— Слава, слава Повелителю! — недружно загомонили они. Щит был только у одного из орков, и он раза три стукнул по нему рукоятью своего скимитара.

Дождавшись, пока орки успокоятся, морадан продолжал:

— Теперь вами буду командовать я, Долгузагар Мэнэльзагаро, комендант Седьмого уровня Лугбурза. Завтра утром отряд проследует вниз по реке и далее на равнину. Лейтенант Рагаз осуществляет непосредственное руководство. Вопросы есть?

У лейтенанта, который поперхнулся, услышав, что Долгузагар — комендант Седьмого уровня, вопросы были написаны на морде, но он благоразумно оставил их при себе.

Выждав с полминуты (кто-то не выдержал и шумно поскребся), морадан скомандовал:

— Второй, четвертый, шестой — в секрет к реке. Пятый, седьмой, восьмой — круговой дозор вокруг места стоянки. Лейтенант, проследить. Третий, в мое распоряжение.

Долгузагар знал, что делал: обычно правой рукой «первого» был «третий», потому что на «втором» «первый» срывал злость.

Пока Рагаз пинками и оплеухами разгонял подчиненных, комендант указал «третьему» на кольчугу:

— Отнеси к реке и почисти.

Подумал и добавил.

— Под моим присмотром.

К тому времени, когда кольчужная рубаха была выдраена прибрежной галькой и песком, Долгузагар полностью овладел волей «третьего» и узнал от него все, что надо. Судьба предыдущего командира отряда заставила его задуматься о собственной безопасности: ушлый Рагаз и в самом деле прикончил раненого тарка, чтобы разжиться стальной кольчугой.

Сам комендант обронил в разговоре несколько туманных намеков: дескать, его занесло в эти глухие и дикие места до крайности важное и секретное поручение. Возможно, от самого Самого. Оркам этого хватит. Есть, правда, лейтенант, который недаром осмелился поднять руку на Высшего: он либо знает, либо нутром чует, что дела у Лугбурза плохи.

После того как орк сложил почищенную кольчугу к ногам человека, Долгузагар велел ему убираться в дозор. Когда тот ушел, комендант подобрал броню и отошел за выступ, закрывавший его от секрета и тропинки: он боялся потерять сознание, надевая кольчугу. Обошлось без обморока, но рану он, конечно, разбередил и долго сидел, привалившись к камню и пережидая приступ головокружительной слабости. Потом умылся, чтобы смыть со лба испарину, и долго пил. Одно было хорошо: кольчуга обжимала раненое плечо, и Долгузагар мог чуть-чуть двигать левой рукой.

Дым сумерек уже скрадывал очертания камней и скал. Комендант подумал, что надо бы на ночь глядя пойти постращать орков, но почувствовал, что сил у него на это не хватит. Вместо этого он перебрался на другой берег реки и углубился в каменный лабиринт, стараясь держаться спиной к шуму потока.

Когда он нашел то, что искал, почти совсем стемнело. Это был плоский чуть наклонный камень, над которым козырьком нависла другая глыба. Долгузагар понял, что этот каменный навес отлично прикроет его со стороны раненого плеча.

Он снял тяжелый пояс и, сев на камень, доел последний дорожный хлебец, который, несмотря на голод, показался морадану совершенно безвкусным. Однако комендант все же бережно высыпал в рот все крошки из подсумка.

Достал из ножен Правого и устроил его справа, чтобы был под рукой, потом извлек из ножен Левого и положил себе на колени. Чуть изогнутая полоса стали не желала меркнуть даже во тьме мордорской ночи.

— Защищай, — сказал ему Долгузагар, но, почувствовав исходящее от меча недовольство, поправился: — Убивай.

И на ощупь воткнул Левого между камней, защищавших его изножье. По лезвию соскользнула в землю еле заметная фиолетовая искра, и воцарилась полная темнота. Воздух был недвижим, как будто морадан лежал не под открытым небом, а в склепе.

— Спокойной ночи, — произнес комендант вслух, чтобы избавиться от этого наваждения, но голос прозвучал глухо, словно его гасил нависший потолок.

Он вскинул руку, чтобы развеять иллюзию… и ударился запястьем о камень. Долгузагар понял, что ему снится сон, но одновременно им овладел страх: он знал, что лежит в своем родовом склепе далеко на юге. Если повернуть голову, он увидит ряды вырубленных в камне ниш с мертвецами. Нет, он не будет смотреть туда… но голова повернулась сама, и в неверном фиолетовом свете он увидел ссохшуюся кожу, облепившую кости, распадавшиеся в прах одежды, желтые зубы, обнажившиеся словно в усмешке. Все мертвое. Ужас захлестнул его: казалось, покойники шевелятся, в мерцающем свете пыльные драгоценные камни, заменившие им глаза, подмигивали ему гранями. Отчаянье стиснуло ему сердце, и он вслед за фиолетовой искрой ушел вниз, в толщу камня, в самый щит материка, под которым текли реки лавы. Он знал, что они огненно-красные, как живая кровь, но сейчас лава казалась ему бледно-фиолетовой: вязкая жидкость, что медленно струится по жилам мертвеца, гонимая последними ударами сердца. Он был личинкой в трупе Земли.

Бледная река, что влекла его за собой, стремилась к месту слияния. Он видел издали этот болезненно пульсирующий сгусток. Это нарыв, понял он. Который вот-вот прорвется. Его бросило в самую середину, снизу раздался низкий гул, и столб бледного пламени ударил изнутри в плоть Земли, прожигая и плавя камень, превращая его в пар. Долгузагара швырнуло вверх, в темноту, подсвеченную алым сполохом вулканического огня.

Сквозь него плыли видения мучительной красоты и силы: по воздуху летел лебяжекрылый корабль, серебряная звезда в хрустальном шаре светила с высоты, и шесть ее лучей были подобны звукам арфы. Черный как грозовая туча щит и другой, синий как ночное небо в узорах звезд. Черный щит ударил, синий щит раскололся, и звезды опали с него брызгами росы. Пятиконечная серебряная звезда ударила в грозовое облако и вспыхнула, умирая в огне. Грозовой щит простерся до самой небесной тверди, но во тьме полыхнула ослепительная молния и вонзилась в самую середину черного щита, и тот распался, рассыпался со страшным гулом и грохотом, сотрясая мироздание, увлекая Долгузагара в безвреме́нную ночь небытия.

Пробуждение и свинцово-серое утро не принесли морадану ничего нового, сон запечатлелся в его памяти с болезненной четкостью: словно отворачиваешься, чтобы не видеть, но перед глазами стоит все то же самое.

— Мне нет никакого дела до всех вас, слышите? — зло бросил комендант.

Никто ему не ответил, лишь речка по-прежнему шумела в отдалении. Долгузагар потер запястье, которое во сне рассадил о каменный козырек. Чем-то его ощущения походили не похмелье, но голова не болела, напротив, в ней образовалась неприятная ясность: комендант четко понимал, что все сущее в мире внушает ему сильнейшее отвращение. Рана почти не мешала, не было и слабости, просто ему ничего не хотелось: ни вставать, ни идти, ни есть, ни пить, ни тем более общаться с орками. Но лежать на камне и смотреть в мутное небо было еще противнее.

Застегивая пояс и убирая в ножны мечи, которые сегодня тоже были угрюмее обычного, Долгузагар подумал, что все выглядит так, будто уснул он на лицевой стороне мироздания, а проснулся на изнаночной. И когда он взобрался на дозорную скалу и трое самых мелких орков резво вскочили на ноги, приветствуя начальство, морадан осознал, что эта самая изнанка имеет облик орочьих морд. С комендантом творилось что-то неладное: его больше не тошнило ни от запаха орков, ни от их вида. Просто он больше не мог существовать в одном с ними мире.

То ли снаги уловили его настроение, то ли еще по какой причине, но они попятились от тарка и сбились в кучу у дальней стены: молчали, не скреблись и вообще старались не издавать никаких звуков. Тут из-за поворота донесся топот, и скоро на площадку выскочил запыхавшийся лейтенант Рагаз. И затормозил шагах в пяти от Долгузагара.

— Ну? — спросил тот: у него уже не было сил на осмысленное общение.

— Как ночевали, господин комендант? Какие будут приказания, чего изволите? — Рагаз отчетливо юлил.

Долгузагар вперил в орка тяжелый взгляд, и тот немедленно убрал голову в плечи, словно огромная уродливая черепаха.

— Позвольте доложить, — уже другим тоном произнес Рагаз. — На утренней поверке обнаружено отсутствие двух клинков. Вроде ушли вниз по реке.

Комендант покосился на притихших часовых: все снаги на месте, значит, сбежали боевые. Еще вчера Долгузагара это если бы не расстроило, то озаботило. Сегодня ему было все равно.

— Тогда радуйтесь, — сказал он оркам. — Будет у вас угощенье, когда догоним дезертиров.

В ответ у кого-то из снаг заурчало в брюхе.

— Лейтенант, чтобы через пять минут весь отряд был здесь, — и комендант ткнул пальцем вниз, под скалу.

Наверное, еще вчера дорога с орками оказалась бы для Долгузагара тяжелым испытанием. Но сегодня даже вонь, которой от них шибало, оставляла морадана равнодушным. Он гнал их впереди себя, подхлестывая неумолимой волей. И хоть орки и чурались воды и при первой же возможности выскакивали на сушу, отфыркиваясь и отряхиваясь, все же шли вброд быстро и молча.

Дезертиры обнаружились на той поляне, где орки убили лошадь. Один из боевых валялся кверху брюхом. Сквозь здоровенную дыру на кожаных штанах было видно, что из его ляжки вырезан изрядный шмат мяса. Но, судя щедрым брызгам черной крови, убийце было не суждено отведать лакомый кусок. Пройдя по кровавым следам за стоячие камни, Долгузагар увидел и его: орк еще дышал, зажимая слабеющей лапой рану на груди. При виде человека он тихо завыл и съежился. Комендант отвернулся и вышел обратно на поляну.

— Привал, — сказал он оркам, жадно глазевшим на труп и раздувавшим ноздри на запах крови. — И обед.

Пока твари насыщались, он сидел спиной к ним на камне у воды, перебирая звенья эльфийского оголовья. Шум реки не мог заглушить ни треска рвущейся под крепкими клыками плоти, ни смачного чавканья.

Когда звуки орочьего пиршества утихли, Долгузагар повернул голову: от двух дезертиров осталась лишь россыпь обглоданных костей, живые орки сыто сопели, кое-кто уже задремал. Кольчуги и кожанки растянулись на брюхах, морды лоснились.

— Подъем, — приказал комендант.

Теперь, когда можно было идти по пологому берегу ручья, Долгузагар погнал орков еще быстрее. Внутри у морадана не было ни голода, ни жажды, ничего. Он просто шел вперед, размеренно и быстро переставляя ноги. И вскоре из ударов сердца, шороха шагов, негромкого позвякивания снаряжения начал выковываться ритм песни.

«Эта женщина в белом платье…» Не повернув головы, Долгузагар миновал пирамидку, сложенную из камней и увенчанную седлом. «…Мне хорошо знакома» — позади остались валуны, похожие на лежащих мумакиль.

«Эта женщина в белом платье…»

Не глядя, он топтал кустики травы, неживой под угрюмым небом.

«…Одна выходит из дома».

За долиной, окаймленной иззубренными, темными как железо, скалами, река повернула налево, сделавшись мельче и тише. Всякие следы растительности исчезли.

«Эта женщина в белом платье…»

Скалы постепенно становились ниже и отступали, земля делалась более ровной. Орки, свесив из пастей красные языки, уже не бежали рысцой, а брели, все чаще спотыкаясь и время от времени с тоской оглядываясь на человека.

«…Разбивает зеркал отраженья».

Очередная остановка случилась, когда на оставшиеся позади вершины начал опускаться непроницаемый полог ночи, а впереди, за последними скалами предгорий, замаячила унылая равнина. У одного из снаг нога застряла между камнями, орк, шедший следом, выругался, толкнул его, и снага с громким визгом повалился на землю с вывихнутой лодыжкой. Подвывая, он вытащил ногу из ловушки, но над ним уже собрался весь отряд, косясь то на пострадавшего, то на командира.

Долгузагар кивнул, и на его сапоги брызнула кровь.

— Ужин, — сказал комендант и отошел к берегу напиться.

Речка обмелела, вода в ней подернулась пеплом и стала горькой и маслянистой на вкус. Добро пожаловать обратно на Горгорот.

«Эта женщина в белом платье…»

Когда от снаги остались лишь ошметки доспехов, Долгузагар снова поднял орков и гнал их до тех пор, пока сам не перестал хоть что-то различать во мраке.

«…Не знает страха, сомненья».

Подняв голову от седельной сумы, служившей ему подушкой, комендант увидел, что по соседству похрапывают и стонут во сне уже не пятеро, а четверо орков: сбежал караульный боевой. Разбуженный пинком Рагаз начал было оправдываться, но замер под неподвижным взглядом Долгузагара.

Они пошли дальше по Горгороту. Через несколько часов ручей превратился в грязную струйку, а потом и вовсе распался на мутные лужицы. Беглец осушил последнюю не больше, чем за пару часов до них. Четыре предпоследние вылакали орки, пятую, морщась от горечи, выпил морадан. На зубах у него скрипели песок и пепел. Фляг ни у кого не нашлось.

Эта женщина в белом платье

Тронет сердце холодной рукою.

Через несколько часов они увидели вдали ковыляющую фигуру. Заметив их, беглый орк попытался прибавить шагу, но надолго его не хватило, и вскоре отряд начал его нагонять. Орки приободрились, в животах у них заурчало.

Эта женщина в белом платье

Всегда остается собою.

Долгузагар смотрел, как орки, набросившись на беглеца, кромсают его скимитарами и рвут клыками, и ничего не чувствовал. Его вообще ничего не интересовало, кроме песни, которая мучительно стучала в висках. Но чтобы сложить ее, надо было идти, поддерживая ритм.

— Встать, — сказал он. Голос коменданта звучал так, как будто в его горле не осталось плоти, одни сухожилия. — Вперед.

Орки, рывшиеся во внутренностях мертвеца, послушались не сразу, и морадан потянул из ножен Левого. Уловив змеиный шорох металла, Рагаз вздрогнул, оторвался от трапезы и начал раздавать тумаки подчиненным.

— Вперед, — повторил комендант.

Чуть повернув, они шли на юг, вдоль гор — и в тот день, и на следующий. С невысокого пригорка Долгузагар разглядел вдалеке темную полоску валов вдоль Восточного тракта.

Эта женщина в белом платье

Стирает слезы с ладоней.

Он не испытывал ни жажды, ни голода. Измученные орки, сделавшиеся от пыли-пепла ровно-серого цвета, смотрели на коменданта с ужасом, как будто он был Призраком.

Постепенно местность становилась холмистой. Орки с трудом переставляли ноги, их шатало. Ближе к вечеру один из снаг захрипел и рухнул наземь. Он не сопротивлялся, когда Рагаз занес над ним скимитар: в глазах снаги уже не было страха, а одно только облегчение.

На сей раз Долгузагар дал трем оставшимся оркам насытиться и отдохнуть. Ему показалось, что он заметил какое-то движение на дороге, и комендант подумал, что вечером орки могут понадобиться в рабочем состоянии. Эта мысль далась морадану с трудом: голова у него варила плохо.

Эта женщина в белом платье

От тоски надежно укроет.

До тракта они добрались уже в сумерках. Отправленный на разведку снага вернулся с известием о том, что у дороги горит одинокий костер.

Долгузагар встряхнулся и осмотрел свое поредевшее воинство. От орков на милю несло кровью и мертвечиной. А значит, к костру сможет подобраться он один.

Когда комендант увидел впереди огонь в разрыве вала, то лег и пополз. От костра тянуло вкусной едой, а сам лагерь пах лесными травами и лошадями. Ветер донес до него разговор трех мелодичных голосов.

«Лесные нимри», — сообразил Долгузагар.

От запаха еды у него на мгновение помутилось в голове, он сделал неверное движение… и замер, услышав, как звякнула о камни его кольчуга.

Эта женщина в белом платье

Разрешает упасть на землю.

Сквозь бешеный звон крови в ушах он расслышал тихие шаги. Эльф подходил все ближе и ближе. Коменданту показалось, что тот уже должен услыхать гулкие удары его сердца, и подумалось, что обиднее всего будет оставить песню незаконченной.

Эльф остановился в двух шагах от человека. Долгузагар слышал его легкое дыхание и посвист ночного ветра, лижущего лезвие обнаженного меча. И эти звуки сплелись в последние, недостающие слова:

Эту женщину в белом платье

Зовут очень просто — Смертью.

И тут произошло чудо: Долгузагар услышал шелест убираемого в ножны меча. И звук удаляющихся шагов.

Несколько минут он лежал, прижавшись к сухой земле влажным лбом. Потом, собравшись силами, осторожно пополз обратно.

— Рагаз, Углод, — сказал комендант, обращаясь к боевым, — после того, как перебьем нимри, я отпущу вас на все четыре стороны. Поняли? Снага, пошел первым. Нападаем, когда доберемся до вала.

Но вышло не так, как загадывал Долгузагар. Когда до костра оставалось не более трех десятков шагов, он услышал, как впереди громко скрипнул доспехами орк-разведчик. И по особенному звенящему молчанию догадался, что на сей раз эльфы все слышали и все поняли.

6

Азраиль на свободе

Девы не хотят никому быть обязанными. Они любят независимость.

Астрологический справочник

Азраиль скакал два или три часа, прежде чем в сгустившихся сумерках разглядел вдалеке валы, что тянулись вдоль Восточного тракта. Тогда он заставил свою песочную лошадь свернуть с дороги налево и замедлить бег, опасаясь, как бы она не споткнулась на бездорожье. Заодно маг подхватил болтавшиеся обрывки поводьев, связал их узлом и обмотал вокруг запястий: теперь даже если он свалится с коня, далеко тот не убежит.

Только после этого Азраиль начал снимать с лошади опутавшие ее чары. Постепенно — чтобы та, неожиданно освободившись, не понесла, как эльфийская гнедая. Но все прошло гладко: лошадь замедляла ход, встряхивая и мотая головой, но не пытаясь сбросить седока. Она сама продолжала двигаться в нужном направлении, огибая скалы и торчащие из песка валуны.

Когда совсем стемнело и лошадь начала спотыкаться от усталости, маг наконец натянул поводья и сказал «тпру». Несмотря на боль во всем теле, он чувствовал себя так, как будто мог скакать всю ночь и весь день: его обуревал восторг одержанной победы. Один, слабый и безоружный, Азраиль удрал от целого отряда опытных воинов! Обманул эльфийского лорда! Заставил дунадана пристрелить эльфа!

Ах, какой замечательный морок он навел на этого Дагнира: охтар вдруг увидел, как юноша-эльф поднимает на него лук. Взгляд эльфа стекленеет, оскал мелких зубов напоминает звериный — будто в него вселился злой дух или им управляет враждебная воля… Отлично сработано: одним махом из строя выведены оба лучника! Нет, а как мальчишка полетел с коня? Будешь знать, как посылать с черным магом эльфа, мысленно сказал Азраиль Тиндолу.

С трудом спешившись, ковыляя с послушной лошадью в поводу в поисках места для ночевки, Азраиль думал, что впервые в жизни оказался совсем один, впервые сам решал, что ему делать и как поступать. Это было захватывающее и бодрящее ощущение, и его совершенно не беспокоило, что он путешествовал по горгоротской пустыне один-одинешенек, без припасов и оружия. И, возможно, с погоней за спиной.

Маг пожал плечами. Конвой, наверное, только сейчас добрался до лагеря у Башни с раненым или мертвым эльфом на руках. Даже если погоню отправят немедленно, он все равно опережает преследователей на несколько часов.

На ночлег Азраиль остановился в небольшой лощинке между скалами. Чтобы лошадь не убежала, пока он спит, маг обмотал повод вокруг скального выступа, а потом еще навалил сверху тяжелых камней. Затем осмотрел свое средство передвижения, из осторожности обойдя лошадь по широкой дуге.

Животное оказалось кобылой: бока и холка у нее были горячие и влажные, на удилах висели клочья пены. Кобыла еле заметно вздрагивала — Азраиль понадеялся, что от усталости, а не оттого, что вознамерилась сдохнуть, — и не обращала никакого внимания на своего нового хозяина. Маг пощупал ей пульс на шее: единственное, что он мог сделать. Сердце билось нормально, и Азраиль пожал плечами.

Наверное, чтобы лошадь хорошо отдохнула, неплохо бы снять с нее хотя бы седло. Но осмотрев сложное переплетение пряжек и ремней, маг передумал, побоявшись, что наутро не сможет вернуть седло в прежнее положение. Только ослабил подпругу: он видел, что днем так делали охтары, когда отряд остановился на привал. Кобыле бы не повредили ведро воды и мешок овса, но взять их было негде.

Как ни странно, сам Азраиль не чувствовал ни голода, ни жажды. Расстилая плащ, маг усмехнулся сам себе: подумать только, еще нынче утром мысль о подобном ночлеге повергла бы его в ужас! А сейчас он, избалованный удобствами, собирается обойтись без вечернего омовения и спать на песке, завернувшись в грязный плащ! И, главное, его это совершенно не огорчает. Даже усталость скорее приятна.

Уже укладываясь, Азраиль почувствовал боль в правой лопатке. Он сел и ощупал спину. На лопатке обнаружилась всего лишь царапина, ссадина. Даже ноги, и те от верховой езды болели сильнее. Закутываясь в плащ и устраиваясь поудобнее, маг снова улыбнулся. Ну и денек выдался! С этой мыслью он и уснул.

Проснулся Азраиль свежий и полный сил. Уже рассвело, но день обещал быть таким же хмурым, как и накануне. Он сел… и тут же повалился обратно на плащ: спина и ноги ныли немилосердно. Стиснув зубы, маг принялся растирать и разминать мышцы.

Встав и доковыляв до выхода из ложбинки, он первым делом отыскал глазами лошадь. Почуяв человека, та вскинула голову и испуганно, как показалось Азраилю, покосилась на него.

Песочная кобыла жива, здорова и никуда не делась. Умывания, бритья и завтрака не предвидится, так что можно отправляться в путь. Ах нет, надо сначала осмотреться…

Маг вернулся в свою песчаную ложбинку, опустился обратно на плащ, закрыл глаза и начал медленно и глубоко дышать. Внутри него что-то сопротивлялось — должно быть, память о голубом своде, ударившем его по лицу, — но маг преодолел себя и заставил темноту раскрыться перед внутренним взором.

Ощущение стремительного взлета… Туман постепенно расступается, и он начинает видеть. Но Темная Башня оказалась гораздо дальше, чем должна быть в Незримом мире, а Огненная Гора вообще маячила на самом пределе видимости, будто Мордор растянули, как шкуру на раме кожевенника. На самом деле, с упавшим сердцем понял Азраиль, это означает, что с исчезновением ритуального кинжала его собственные магические силы невосстановимо убыли: ведь расстояние, на которое видит маг в Незримом мире, определяется его, мага, силой. Азраиль перевел взгляд на окрестности: несколько темных пятен в округе — могильники перебитых орков, вроде того, где прятались они с Долгузагаром. Тусклый как река в сумерках Восточный тракт. А серые пустоши к югу от дороги, ведущей из лагеря зеленолесских нимри к Темной Башне, словно забрызгало побелкой: эльфийские дозоры и наверняка за ним! Преследователи еще далеко, конечно, но… маг сделал движение, будто сложил крылья, и упал обратно в тело.

Часов на шесть я их опережаю, прикидывал Азраиль, поднимаясь и подбирая с земли плащ. В любом случае, сегодня им меня не догнать.

Развалив каменную пирамиду и намотав повод на запястье, маг рискнул забраться в седло, не прибегая к колдовству. Получилось со второго раза: первый раз лошадь дернулась и попятилась, и Азраиль, с одной ногой в стремени, едва не упал.

Теперь надо поднять животину в галоп. Дергая за поводья, причмокивая и ударяя пятками в бока, всадник принудил ее тронуться с места. Но ему пришлось долго пинать лошадь, прежде чем та с шага перешла на мучительно тряскую рысь. Идти галопом она не желала никак, и Азраиль, стиснув зубы, наложил на кобылу чары подчинения. Она вздрогнула и наконец поскакала.

Тьма, маг надеялся, что сможет управлять лошадью без чар, не тратя драгоценную силу: пепел и камни Мордора вернули ему меньше, чем он рассчитывал. Не иначе, как темную силу выжег лунный и солнечный свет погожих дней и ночей.

Объехав скалы, в которых ночевал, Азраиль направил лошадь не на юго-восток — самым коротким путем к разрыву между внутренними хребтами, через который можно было попасть с Горгорота в Нурн, а на юг, чтобы сегодня ближе к вечеру пересечься с Восточным трактом. К дороге даже приближаться опасно, но маг решил рискнуть: он боялся, что не доедет до выхода с Равнины Ужаса, если не напьется сам и не напоит кобылу хотя бы раз. Ведь колодцы есть только вдоль тракта.

Лошадь летела стрелой, пепел-песок стелился ей под ноги и взлетал сзади туманным облачком. Копыта то глухо стучали по песку, то гулко цокали по камню. Странно, но Азраиль начал получать удовольствие от скачки: от покорной лошади, от бьющего в лицо ветра и меняющегося, хоть и неизменного пейзажа. Даже от голода и жажды, которые ощущались, но не мешали. Пока не мешали.

Жаль, что у него нет ни бурдюка, ни фляги, оставшейся у лесных эльфов. Жаль, что у него вообще ничего нет, кроме лошади, рубахи, сапог и плаща. Маг улыбнулся бьющему в лицо ветру. Что Азраиль-позавчерашний сказал бы об Азраиле-сегодняшнем? Скачет по Горгороту, можно сказать, без ничего и надеется выжить! Какая самонадеянность!

Вовсе нет: маг чувствовал, что это вполне в его силах. Он снова вспомнил вчерашнюю хитрость: сейчас, небось, вся эта компания пылает гневом. Азраиль представил себе, как каменеет лицо лорда Тиндола, когда он слышит рассказ о случившемся на дороге. Попробовал вообразить сердитого и злого Ангрима, но на сей раз потерпел поражение. Как роквэн, однако, швырнул оземь лук…

И тут до мага дошло, что имел к нему лорд Ангрим. Его интересовал не Азарон и не Азраиль. А Дайморд. Неужели роквэн знал Дайморда? Маг едва не рассмеялся: Дайморд — это же он сам, а не какой-то другой человек. Так Ангрим знал меня, когда я был ребенком? Но во взрослом невозможно признать некогда виденного младенца.

Тут маг мысленно хлопнул себя по лбу: конечно же, роквэн узнал не человека, которого конвоировал, а само имя и историю о пропавшем корабле. Оттуда же и загадочная фраза «пока я буду звать тебя Азарон». И что Ангрим стрелял так низко: должно быть, хотел остановить беглеца, не убивая его. Дайморд действительно стал его щитом. Странно.

Маг потряс головой: чего же тут странного? История Дайморда ведь не придуманная, а подлинная. Видно, он уже сам начал путаться, где в его словах правда, а где вымысел. Наверное, оттого, что история Дайморда, будучи правдой, имела настолько мало отношения к Азраилю анАндасалкэ, что была применительно к нему почти что ложью. И маг выкинул из головы и Ангрима, и Дайморда.

В отсутствие еды и воды и с погоней за плечами смысла в дневном привале не было. Вместо этого Азраиль на время снял с лошади сеть подчинения и позволил ей идти шагом. Ее песочная шкура порыжела от пота, но утомленной она не выглядела. Хорошая кобылка, породистая, подумал маг, снисходительно потрепал ее по влажной шее, снова наложил на лошадь чары и перевел на галоп.

Жаль, похожая на черную проволоку колючка, что водится в Горах Тени, не растет на мертвой равнине Горгорот. Кобыла не стала бы ее есть, но зато из побегов можно было бы сплести хлыст, чтобы не тратить драгоценную силу…

Ближе к вечеру Азраиль наконец заметил с небольшой возвышенности валы Восточного тракта и повернул чуть левее, чтобы ехать вдоль дороги. На всякий случай он старался пореже выбираться на открытое место, прячась за камнями и скалами. Время от времени он останавливал лошадь, выглядывая разрыв в валу, который означал бы стоянку и колодец.

Через несколько миль он увидел то, что ему было надо, и осторожно подъехал ближе, каждое мгновение готовый развернуть лошадь и унестись прочь во весь опор. Но на стоянке было пусто.

Маг выехал на дорогу и огляделся: никого. Привязав лошадь к коновязи, он бросился к колодцу и, наполнив висевшее на цепи ведро, сначала напился пахнущей железом воды, а потом опустил в ржавое ведро разгоряченное скачкой лицо. Ох, до чего же приятно смыть с себя пыль и грязь… И Азраиль, сбросив одежду и сапоги, вылил на себя следующее ведро.

Теперь животное. Маг покосился на свою песочную кобылу: не повредит ли ей вода после долгого пути? Из предосторожности наполнив ведро лишь наполовину, Азраиль дал лошади напиться.

Пока та жадно пила, маг, одеваясь, глядел по сторонам и прислушивался. Но дорога была пустынна: видимо, войска Союза приходили в себя. И вряд ли ему повезет наткнуться на орочий отряд посреди Горгорота. А то можно было бы подчинить их вожака, и жизнь стала бы полегче.

Когда кобыла оторвалась от ведра, Азраиль, подведя ее к невысокому камню, перебрался с него в седло. И, съехав с площадки, направил лошадь от дороги, на юго-восток, где на горизонте уже темнел Внутренний хребет. Так не только безопаснее, но и быстрее, потому что тракт лишь постепенно, плавно сворачивал на восток, к проходу. Маг полагал, что дорогой до Нурн еще дня два, а наперерез можно успеть и за день-полтора.

Он ехал до темноты. Когда лошадь, споткнувшись, едва не уронила всадника на камни, Азраиль решил, что на сегодня хватит. Он с трудом слез на землю: ноги сводило, поясница одеревенела.

Сегодня кобыла дрожала сильнее вчерашнего. Завтра надо будет непременно раздобыть для нее съестное и воду. Да и для себя: пить хотелось не очень сильно, но пустой желудок превратился в разверстую бездну. Маг провел ладонью по изгибу атласной шеи лошади. Конечно, можно острым камушком отворить ей вену и напиться крови. Но скакать от этого она быстрее не станет.

После дня в седле и без еды напомнила о себе и голова: маг, устроившись на песке, ощутил, что у него совершенно нет сил выйти в Незримый мир и проверить, как там эльфийские дозоры. Уснул он, едва коснувшись щекой плаща.

Утро выдалось не таким радужным, как предыдущее: проснувшись, Азраиль ощутил боль во всем теле — как будто его колотили палками. Голова кружилась, и магу пришлось собираться силами несколько минут, прежде чем он смог войти в Незримый мир.

Увиденное едва не заставило его утратить самообладание: к северу от места ночлега унылая равнина была чуть ли не сплошь усеяна белыми крапинками, и ближайший эльфийский дозор находился всего в трех-четырех часах езды. Азраиль стиснул зубы и заставил себя перевести взгляд на восток, следуя за плавным изгибом тракта. Проклятье! Там, преграждая путь, расплывалось большое светлое пятно. Отряд! Скорее всего, дунэдайн.

Вернувшись в тело, маг несколько минут лежал, глядя в хмурое небо. Этому отряду даже не надо охранять тракт, достаточно встать у крайних отрогов внутреннего хребта, мимо которых идет дорога с плато Горгорот. Азраиль заскрежетал зубами: вот они, дни, потерянные в плену у эльфов Зеленолесья! Войска Союза взяли под контроль последний выход с Равнины Ужаса. Нет, еще не взяли, напомнил себе маг. Если это пеший отряд, то верховой может достичь гор раньше них.

И Азраиль, забыв о боли, поднялся и пошел к лошади. Та стояла с понурым видом, и он без труда забрался в седло. Не иначе как я научился ездить верхом, невесело усмехнулся всадник. Кажется, на оконечности Внутреннего хребта есть какая-то крепость. Вдруг удастся раздобыть припасы там?

Сегодня ему не удалось даже заставить кобылу пойти рысью, сколько он ни лупил ее пятками по выступившим из плоти ребрам. Но время и скорость сейчас важнее всего: Азраиль набросил на лошадь сеть подчинения, и та, переставляя ноги как деревянные, сначала пошла неровным, вихляющимся галопом, а потом, разогревшись, поскакала легче и быстрее.

Маг направил ее почти прямо на восток. Хотя нимри и уступают адунайм силой, они все же выносливее людей и сна эльфам почти не надо. Кони у них свежие, сытые, напоенные. В конце концов, просто эльфийские — а значит, они скачут быстрее, чем могла бы скакать песочная кобыла даже накормленная и отдохнувшая. Если нимри поднимут след беглеца, они догонят его за несколько часов. Но что делать, раз уж ты свалился в воду между причалом и кораблем?

Может, повернуть на юг и пересечь Восточный тракт, чтобы оторваться от погони? А что потом? Ехать напрямик к морю Нурн по пустыне без пищи и воды? Чтобы через пару дней эльфы нашли его там умирающим от жажды и голода? Или не нашли — и он бы сгинул там? Нет, единственная надежда — это добраться до крепости раньше дунэдайн и добыть там еду и воду.

Но постепенно эти мысли словно унесло встречным ветром. Угрюмое небо, безжизненные камни, пепел-прах под копытами, поседевшая от пыли шерсть коня… На зубах скрипел песок, кожа казалась сухой и потрескавшейся, как старый ремень, лицо зудело от четырехдневной щетины. Я выдержу, думал Азраиль, следуя ритму галопа, я смогу. Хорошо, что спина и ноги уже не чувствуют боли.

Он словно впадал в забытье: тело само держалось в седле, руки сами направляли лошадь в обход опасных мест, дергая за поводья. Небо тускнело, местность вокруг становилась более холмистой — но между магом и миром словно повисла полупрозрачная завеса. И Азраиль, пытаясь уловить смутные образы-тени, пляшущие на этой завесе, все глубже и глубже уходил в себя. Магу казалось, будто ему уже внятен смысл этого танца, как вдруг ему почудилось, что он мчится вверх по склону огромного водоворота, но серая вода увлекает его вниз…

Азраиль вздрогнул и пришел в себя: оказывается, в этот момент его кобыла штурмовала скат высокого холма, а навстречу, вниз по склону, дул ветер, отчего песок пошел рябью, похожей на морскую зыбь. Так недолго и с коня свалиться, подумал маг, встряхнулся и еще раз обмотал поводья вокруг запястий.

Выбравшись на гребень холма, он огляделся. На юге темнела узкая полоска: валы вдоль тракта. А что такое движется и мерцает дальше к востоку? Видимо, отряд: шлемы посверкивают даже в сумерках, полощутся на ветру черные стяги. Значит, дунэдайн по-прежнему впереди. Но у Азраиля еще есть шанс обойти их. И он во весь опор погнал лошадь на восток, туда, где маячила громада Внутреннего хребта. Теперь все зависит от того, кто выиграет эту гонку, а на кону — жизнь беглеца.

Кобыла, связанная магией, скакала с прежней скоростью, но всадник чувствовал, что ее силы убывают с каждой милей. Если он не добудет воды и корма и не даст ей отдохнуть сегодня ночью, она падет самое позднее завтра к полудню. А заставить ее бежать мертвой выше колдовских сил Азраиля. Но если к тому времени он будет в безопасности — пусть. Однако выдержит ли он сам, если будет скакать без перерыва до завтрашнего полудня? Маг попробовал облизать пересохшие губы, но язык превратился в наждак.

Уже начинало темнеть, когда Азраиль, пересекая гладкое дно огромной котловины, уловил какое-то движение слева. Он повернул голову и увидел над высоким северным краем котловины четкий силуэт всадника с луком за плечом. Эльф.

У беглеца уже не было сил бояться. Он не успел ни о чем подумать, а его магические поводья уже развернули лошадь направо, чтобы уйти от погони. Через несколько минут Азраиль оглянулся: эльф съезжал в котловину. Он был один.

На юге котловина переходила в широкое и ровное ущелье между грядами высоких холмов. Въехав в ущелье, маг снова обернулся. Преследователь нагонял его, но медленно: должно быть, его конь тоже скакал весь день и утомился.

Азраиль заставил свои мозги работать. Свернуть в скалы и попробовать устроить засаду? Тогда придется снять с лошади чары, чтобы эльф не почувствовал магию, и неизвестно, что взбредет кобыле в голову. Вдруг она начнет ржать, почуяв эльфийского коня? Ведь в случае чего ей даже горло перерезать нечем… Подпустить эльфа ближе, притвориться, будто сдаешься, а потом выбрать момент и, подчинив его лошадь, заставить ее сбросить и растоптать седока? О, отличный способ обзавестись припасами и оружием, не говоря уже о заводном коне! Но, скорее всего, загонщики предупреждены о том, что маг умеет управлять животными.

На его месте, подумал Азраиль, я бы поостерегся в одиночку брать живьем такую опасную дичь. Ему вдруг вспомнилось, как полетел со своего скакуна мальчик-эльф. Может, эльфийская стрела в сердце и впрямь лучше королевского суда: маг сам не заметит, как умрет…

Впереди показалась темная ровная полоса — вал Восточного тракта, и Азраиль выругался: до него дошло, что сейчас ему предстоит преодолевать это препятствие высотой примерно в полтора человеческих роста. Подъехав ближе, маг решил, что внешняя сторона вала достаточно пологая, чтобы лошадь с всадником смогла на нее взобраться. Повернув кобылу так, чтобы она поднималась по склону не в лоб, а наискось, Азраиль позволил ей двигаться шагом. Вниз катились и сыпались камни и камешки, пару раз лошадь оступилась, но, когда сзади донесся стук копыт, маг был уже наверху.

Проклятье! Внутренние скаты обоих валов оказались круче внешних. Спрыгнуть? Высоко, лошадь с устатку может не устоять.

Азраиль торопливо спешился и, стиснув зубы, — ох, как же ноги болят! — потащил кобылу вниз. Та, хоть и околдованная, упиралась: видимо, склон и в самом деле был слишком крут для нее. Так что она съехала на дорогу на крупе, вместе с кучей песка и гравия. Маг потянул ее к противоположному скату.

Распутав одну руку от поводьев, он пополз вверх по склону на четвереньках: у него не хватило бы сил подниматься на своих двоих и одновременно тащить за собой лошадь. Кобыла все время норовила поскользнуться и скатиться вниз, утянув за собой человека. У Азраиля что-то повернулось в голове, и он рванулся наверх как безумный.

Выбравшись на вал, маг вскочил на ноги и изо всех сил дернул за поводья, подхлестывая животное магией. Передними ногами его кобыла уже стояла на верху вала, и в этот момент над валом на противоположной стороне дороги показался эльф, уже со стрелой, наложенной на лук.

«Если он промедлит хотя бы мгновение, я скачусь вниз сам и стащу лошадь, а пока он будет перебираться через дорогу, попробую ускакать», — успел подумать Азраиль… но тут песочная кобыла, только выбравшаяся наверх, вдруг осела к ногам беглеца, словно из нее вынули кости.

Маг, опешив, уставился на зеленоперую стрелу, торчавшую из лошадиной шеи слева под прямым углом. Как же так, ведь эльф стрелял сзади?

Но тут до Азраиля дошло, что в ушах у него бьется не кровь, а отдается стук копыт. Он посмотрел налево и увидел на дороге еще двух всадников. Это тоже были эльфы. Один держал лук наизготове, а второй доставал из колчана стрелу.

— Сдавайся, — приказал второй. — Подними руки, не то мы будем стрелять в тебя.

Маг перевел взгляд на эльфа напротив: острие стрелы нацелено ему в грудь. На мгновение им овладел самоубийственный порыв сделать хоть что-то.

— Сдавайся, — повторил эльф на дороге.

Теперь на Азраиля смотрели три стрелы. Но магу пришлось сделать над собой усилие, чтобы стряхнуть с запястья поводья и поднять руки.

Нимри на дороге, перекинувшись парой слов с третьим, спешились и поднялись к Азраилю. Их товарищ все это время держал мага на прицеле. Но он мог бы и опустить лук: беглец ничего не мог сделать.

Тот эльф, что приказывал, связал пленнику запястья и лодыжки — не очень больно, но крепко. Затем достал из поясной сумки полоску ткани и туго завязал Азраилю рот. Какая-то часть сознания мага отметила, что это опять зеленолесские эльфы: знакомый выговор, знакомые узоры вышивки на одежде. Неудивительно, что они так осторожны.

Эльф поднял связанного Азраиля на плечо и снес вниз, на дорогу. Закинув мага на своего высокого серого коня, он сел в седло, и маленький отряд поскакал на восток.

Нимри переговаривались, но для пленника цоканье копыт, стук сердца серого коня и голоса эльфов сливались в невнятный гул. Он перестал ощущать что бы то ни было, кроме дикой усталости и боли в мышцах. Обмякнув, он лежал поперек холки коня как неживой.

Потом Азраиля стащили с лошади и попробовали поставить на ноги. Когда он начал оседать, тот же эльф — по всей видимости, это он командовал дозором — снова перекинул мага через плечо и куда-то понес. Потом опустил на землю.

Когда у Азраиля появились силы поднять голову и оглядеться, он увидел, что лежит у вала — внешней ограды стоянки, притулившейся сбоку от дороги. Один эльф, судя по звяканью сбруи, занимался конями, второй разводил огонь, а третий, достав из мешка котелок, наливал в него воду из меха.

Вода. Из груди маг вырвался хрип, уже не стон. Нимри переглянулись в свете разгоравшегося костерка. Командир кивнул, и эльф, отложив мех, поднялся и подошел к Азраилю, снимая с пояса фляжку. Развязал пленнику рот и приложил флягу к пыльным запекшимся губам.

Захлебываясь и судорожно дергая кадыком, маг жадно выглотал всю воду и, утомленный этим усилием, уронил голову обратно на землю. Эльф вернул повязку на место и только после этого отошел к костру, уже ярко пылавшему в черной, как чернила, ночи.

Вода оживила Азраиля: выразилось это в том, что им вдруг овладел зверский голод. Он поднял голову: дозорные грели воду в котелке и резали хлеб и мясо. Обоняние мага обострилось, и от благоухания снеди рот наполнился слюной. На сей раз травяной запах, окружавший лесных эльфов, подействовал на него как аромат специй. Есть хотелось так сильно, что Азраиль почувствовал, как его пробирает дрожь.

Готовили нимри целую вечность. Потом сели есть сами. Что было вполне естественно, однако маг едва не лишился рассудка, гадая, накормят они его или нет. Пожалуй, он даже был рад, что ему завязали рот, иначе бы он унизился до мольбы. Наконец один из эльфов, наполнив миску похлебкой — о, пахла она волшебно! — подошел к Азраилю и, сняв повязку, принялся кормить с ложечки.

Но пленнику было наплевать на унизительный способ кормления, для него не существовало ничего, кроме аппетитного горячего варева.

В себя он пришел только тогда, когда миска опустела, а желудок наполнился приятным теплом. Эльф снова поднес к его губам флягу, и теперь Азраиль пил не торопясь, наслаждаясь прохладой и свежестью воды. На сей раз ему хватило половины фляги. И силы воли, чтобы удержаться и не попросить о добавке. Дозорный опять завязал пленному рот и вернулся к костру, а маг закрыл глаза, наслаждаясь блаженным ощущением сытости.

Как ни странно, несмотря на изнеможение и основательный ужин после двух голодных дней, в сон мага не тянуло. От нечего делать Азраиль начал прислушиваться к беседе сидевших у костра нимри.

— Куда завтра поедем? — спросил эльф, строгавший ножом палочку.

Командир дозора — темноволосый, с темными глазами — пожал плечами. Почему-то магу показалось, что он старший не только по званию, но и по возрасту. Хотя на вид, разумеется, все трое эльфов были моложе самого Азраиля, который, как иногда изволило шутить его начальство, походил на нимри деликатным сложением и тонкими чертами лица. Не сейчас, конечно: заросшему щетиной, с волосами, свалявшимися в паклю, магу казалось, что его лицо покрыто коркой спекшейся грязи. Позволят ли мне умыться хотя бы перед казнью, мелькнуло у него в голове.

— Так все же? — настаивал эльф, резавший деревяшку.

— Наверное, отвезем этого к отряду дунэдайн, — ответил командир. — Ведь ты слышал, что сказал браннон Тиндол.

Собеседник кивнул.

— А что он сказал? — заинтересовался третий эльф, светловолосый. — Я не слышал.

— Сказал, что если снова увидит этого морголлора, то зарубит на месте без разговоров. За племянника.

А, племянник… Жаль, если бы сын, было бы больнее, подумал Азраиль с некоторым самодовольством: он все-таки достал этого Тиндола. Будем надеяться, паренек мертв. Нет, все же обидно, что Тинэльдин не сын Тиндолу: тогда русоволосый эльф помнил бы мага до конца жизни. То есть до конца времен.

— А потому сразу велел везти его к дунэдайн, — продолжал темноволосый. — Надеюсь, этот отряд сумеет доставить его к Верховному королю в целости и сохранности. А может, завтра нас нагонит тот роквэн, что просил не убивать морадана. Тот самый, у которого имя чуть ли не из «Лэйтиан», — добавил командир, улыбаясь светловолосому.

Тот улыбнулся в ответ.

— Точно, Ангрим.

Маг ощутил страх, смешанный с удивлением. Ангрим просил эльфов не убивать его? Подумать только… Но встречаться с роквэном завтра — и вообще когда угодно — Азраилю совершенно не хотелось. Возможно, тот намерен самолично оторвать голову хитрому магу. Или тащить его на веревке как падаль до самого Барад-дура.

Азраиль поморщился. Нет, если честно, ничего такого от Ангрима он не ждал: это не вязалось с суровым достоинством роквэна. Но что-то в дунадане необъяснимо пугало мага.

От этих размышлений пленника оторвало резкое движение: командир дозора вскочил, всматриваясь в темноту за валом.

— Что… — начал светловолосый, но командир движением руки приказал ему молчать.

Азраиль прислушался: ничего, только костерок потрескивает. Темноволосый эльф опустил плечи и объяснил своим товарищам:

— Мне почудилось, будто железо звякнуло. Я пойду проверю, кто тут ходит, а вы оставайтесь здесь, следите за этим, — косой взгляд в сторону мага, — и, если что увидите, стреляйте.

И, обнажив меч, темноволосый бесшумно исчез во мраке.

Азраиль напряг слух: неужели спасение? Но орки бы ни за что не подошли к эльфийскому костру, если бы их было мало. А если бы орков было много, шумную орду уже было бы слышно очень хорошо.

Маг ощутил сильное искушение заглянуть в Незримый мир. Но как бы нимри не решили, что пленный пытается их околдовать, и не прикончили его. Поэтому Азраиль лежал тихо. Было слышно только, как трещит горящий хворост и как негромко звякают сбруей и переступают с ноги на ногу кони.

Из темноты внезапно и совершенно беззвучно возник командир дозора.

— Ничего, — сказал он, подходя к костру. — Должно быть, и в самом деле почудилось. Одно слово — Мордор.

Нимри снова сели кружком у огня и завели негромкий разговор.

Значит, придется самому озаботиться побегом, с тоской думал маг: его как будто придавило каменной плитой. Почему, почему я не дикарь из Низших? Уже давно бы умер от этой скачки, голода и жажды. Или так ослабел бы, что даже думать о побеге не осталось бы сил. …Что бы такое предпринять, когда эльфы отправятся на боковую? Наверняка они выставят дозорного. А может, и вовсе не лягут…

Но тут размышления Азраиля прервал громкий скрип. Несмотря на слабое знакомство с оружием и защитным снаряжением, маг сразу узнал этот звук: в темноте за валом скрипнули кожаные орочьи доспехи.

7

Встреча

Большую часть времени, благодаря спокойному, уравновешенному характеру, с Девами очень приятно общаться. Особую пользу они приносят больным и страждущим, они всегда полны действенного сострадания и помощи.

Астрологический справочник

Рыб очень легко обидеть. Помните об этом постоянно.

Там же

Услышав скрип, один из эльфов, тот, что строгал палочку, вскочил на ноги. Тотчас что-то свистнуло, и он рухнул на землю: из груди и из горла торчали стрелы с черным опереньем.

Командир дозора, выхватив меч из ножен, что-то бросил светловолосому эльфу, а сам склонился над убитым. Потом перевел взгляд на пленного. Против пламени костра Азраиль не видел его глаз, но почувствовал, как по телу бегут мурашки. Я здесь совершенно непричем, хотел крикнуть маг, но из-за повязки получилось лишь бульканье.

Из-за вала донесся топот и шум. Что-то больно тихие орки — или их просто мало? Наверное, тоже оголодали. Светловолосый выстрелил, и из темноты долетел хрип. Однако Азраиль оказался между двух огней: темноволосый начал выпрямляться, не сводя с него взгляда. Маг изо всех сил дернул связанными руками за повязку и, содрав ее, завопил:

— Это не я! Это орки!

Тут, по счастью, орки — их было всего двое — наконец выскочили на площадку. Верно, совсем умом повредились, втроем нападать на трех нимри, лихорадочно думал Азраиль, терзая зубами веревку на запястьях. Если это все орки, эльфы, конечно, с ними справятся, но… Ах, если бы подстреленный орк валялся в пределах видимости, его можно было бы поднять — сейчас, когда дозорным не до пленного!

Темноволосый эльф — он сражался гораздо лучше, чем светловолосый, — зарубил своего орка наискосок от плеча, перебив позвоночник. Маг ощерился: этого не поднимешь.

Но тут из темноты вынырнула еще одна фигура: человек, адунаи, с двумя ножнами на поясе, левая рука висит как плеть.

Азраиль яростно протер глаза связанными руками. Долгузагар?! Тот был бледен, как оживший труп, и магу показалось, что бывший комендант либо зачарован, либо сошел с ума, но двигался тот быстро и уверенно, а тяжелым мечом махал как хлыстиком. Он схватился с командиром дозора, и Азраиль понял, что лесному эльфу долго не продержаться, хотя тот и задел противника по виску.

Тут светловолосый эльф наконец домучил своего орка, и одновременно Долгузагар коронным ударом разрубил голову темноволосому.

Пора. Маг закрыл глаза, сложил ладони, словно держал в них кинжальчик, и темное щупальце вонзилось в темя мертвому орку.

Мир для Азраиля вмиг изменился. Он открыл глаза трупа и увидел алое пламя костра и золотистые волосы эльфа. На мгновение маг удивился, что видит цвета, но тут же сообразил, что глаза орка еще не успели остыть. А теплое тело быстро и легко повинуется приказам.

Оставшийся дозорный отступал от коменданта к орку, спиной вперед. Азраиль вздернул труп на ноги и, сжав его легкие, выдавил из груди хрип. Эльф обернулся, его голубые глаза широко раскрылись, на зеленой тунике темнела кровь, золотистая челка прилипла к влажному лбу. И тут Долгузагар ударил его по затылку рукоятью меча. Глаза эльфа закатились, и он упал.

Прежде чем отпустить орка, Азраиль заставил его подойти к себе и перерезать веревки. Потом открыл глаза и сел. Бывший комендант стоял у костра с таким видом, словно он только что очнулся и не понимает, куда попал.

— Долгузагар, какими судьбами! — воскликнул маг, на радостях простивший своему спутнику все, что было прощать. — Это ты меня спасал?

Комендант сощурился, вытер окровавленный клинок о голенище сапога и убрал его в ножны.

— А, Азраиль… Привет тебе. Я тут мимо проходил… — пробормотал он и огляделся по сторонам. — Здесь есть вода и что-нибудь перекусить? Я, кажется, неделю не ел.

И вытряхнул содержимое ближайшего вещевого мешка. По земле покатилась увесистая бутыль, обмотанная кожей. Долгузагар сцапал ее и, вытащив пробку, приник к горлышку. Послушай, на пустой желудок тебя развезет, хотел сказать Азраиль, но было уже поздно.

Комендант, сделав несколько основательных глотков, протянул бутыль магу:

— Пей.

Азраилю оставалось только послушаться. Вино оказалось очень хорошим, безо всякого травяного привкуса. Когда маг сделал несколько глотков, Долгузагар забрал у него бутыль и опять к ней припал. Тут Азраиль заметил, что комендант снова в кольчуге — где он ее взял, это же не орочья вещь? — и что на груди она разрублена, а на кольцах влажно поблескивает кровь.

— Да ты ранен?

Долгузагар рассеянно проследил за взглядом мага.

— Есть немного.

И тяжело опустился на камень у костра, пнув в сторону разрубленного орка.

Азраиль понял, что толку от бывшего коменданта будет мало. Он сунул Долгузагару остатки хлеба и окорока, а сам принялся связывать лежавшего без сознания светловолосого эльфа своими собственными веревками. Заодно снял с него пояс и обыскал, но ничего интересного не нашел. После этого маг отволок эльфа в сторонку, чтобы допросить, когда тот очнется. И вернулся к костру, где комендант, не сводя глаз с огня, поочередно откусывал копченое мясо и прикладывался к бутылке.

— Нам надо торопиться, тут полно эльфийских дозоров, — сказал Азраиль. И не без гордости добавил: — Они охотятся за мной: я сбежал от конвоя, который вез меня из зеленолесского лагеря к Башне.

Долгузагар рассеянно кивнул.

— На трех лошадях мы от них уйдем, но впереди нас движется большой человеческий отряд…

Комендант поднял на мага глаза.

— Лошади?

Удивленный, Азраиль ткнул пальцем в коней, которые тихо стояли шагах в пятнадцати от костра.

— Ты что, не заметил?

Долгузагар, не ответив, поднялся, подхватил бутыль и устремился к лошадям. Изумленный маг смотрел, как тот по-свойски хлопает их по шеям и холкам и гладит нежные храпы. Кони фыркали, сопели и с тихим ржанием тыкались мордами в грудь и плечи коменданту, словно встретились со старым знакомым. Потом Долгузагар тяжело опустился на землю у ног темно-серой лошади, и Азраиль вдруг осознал, что его спутник просто-напросто пьян.

Маг закусил губу. Надо собираться, обыскивать эльфов, перевязывать рану… Азраиль подошел к коменданту и как следует встряхнул за здоровое плечо:

— Ты разве не понимаешь, что мы должны торопиться?

И, к своему сожалению, тут же убедился, что раненая рука у Долгузагара уже заживает: придерживая здоровой правой горлышко бутылки, комендант взмахнул левой и влепил магу такую затрещину, что тот пошатнулся.

— Ах ты… — начал Азраиль. Ярость вспыхнула в нем как темное пламя, едва не выплеснувшись магическим ударом. — Я тебе это припомню, — процедил он, прижимая ладонь к пострадавшей щеке.

Щека болела. Но зубы целы. Что за мерзавец!

Долгузагар не обратил на него никакого внимания: серая лошадь опустила морду к его уху, словно что-то нашептывала. Азраиль беспомощно скрипнул зубами и вернулся к костру.

Совсем спятил со своими орками, сердито думал он, обыскивая мертвых дозорных и кидая в кучу оружие и все, что могло пригодиться: поясные сумки, фляжки. «Я ему раны зашивал, а он!» Оглядев обоих покойников, Азраиль раздел эльфа, которого застрелили первым. Дырочка на рубашке маленькая, крови немного, штаны пришлись впору. Потом подобрал чей-то зеленый плащ, накинул на плечи и застегнул на красивую фибулу-лист. Пожалуй, в темноте и для людей он сойдет за эльфа.

Пояс с оружием — с темноволосого. Ну-ка, а это что? И маг, подбросив в костер хвороста, поднял с земли пояс златовласого. Походная бумажница! И как же он сразу не заметил! С бумагой, перьями и маленькой металлической чернильницей! Азраиль сильнее обрадовался бы только своим собственным вещам.

В скрученных в рулон бумажных листах маг нашел один исписанный. Донесение, приказ? По странице бежали короткие строчки, написанные мелким почерком. Азраиль прищурился:

Предстала перед ним страна,

Где всходит бледная луна,

Где Эльфинесса звездный свет, —

Там радость лишь, а боли нет.

Стихи, ерунда какая. Маг смял листок и бросил в огонь. А бумажницу перевесил на свой собственный пояс, рядом с мечом темноволосого.

Тут Азраиль услышал стон: эльф приходил в себя. И маг опустился на колени рядом с пленным, стараясь не обращать внимания на Долгузагара, который уже вполголоса беседовал с серой лошадью. Право, неприлично так быстро пьянеть. Просто как харадрим!

Эльф пошевелился, снова застонал, и Азраиль приложил флягу к его губам. Тот сделал несколько глотков и приоткрыл мутные от боли глаза, окаймленные густыми пшеничными ресницами, слипшимися в стрелки.

— Гласион, ты живой? Все в порядке? — невнятно пробормотал он.

Азраиль молча закрыл фляжку и повесил на пояс. Взор эльфа прояснился: он посмотрел в лицо магу, и его голубые глаза расширились — как тогда, когда он увидел позади себя воскресшего орка.

— Узнаешь меня? — спросил Азраиль на синдарине, выждав некоторое время, чтобы дать пленнику возможность оценить ситуацию.

— Узнаю… — растеряно ответил синда, бросив взгляд на Долгузагара.

— Если хочешь жить, отвечай на мои вопросы. Если будешь лгать или упрямиться… — Азраиль положил руку на кинжал. — Я найду способ развязать тебе язык. Ты понял?

Эльф кивнул.

— Да, я понял тебя. Что ты хочешь знать?

Надо же, сговорчивый какой. Всегда бы так.

— Что с дозорами? Сколько их, где они?

— Нас отправили позавчера, вместе с десятком других дозоров. В каждом по трое или четверо наших. Но был еще разговор, что если тебя не поймают до вчерашнего вечера, то на поиски отправятся голодрим из главного лагеря.

Маг стиснул зубы. Нолдор, значит. Которые в Незримом мире, куда Азраиль лишь наведывается, живут как у себя дома.

— Где сейчас ближайшие дозоры?

Эльф пожал плечами.

— Не знаю. Суди сам, мы же разделились и ехали разными путями.

Азраиль покусал губу. Грозить и стращать бессмысленно: маг и сам не верил, будто пленник знает что-то еще о маршрутах других патрулей.

— Но я думаю, что в нескольких часах пути отсюда кто-то есть, — спокойно продолжал синда. — И потом, ты слышал, наверное, что впереди по дороге движется большой отряд дунэдайн. Вам не уйти.

— Не твоего ума дело, — буркнул Азраиль. — С лошадями, водой и Мормэгилем…

— С кем? — изумился эльф.

Маг не сразу сообразил, что перевел на синдарин и имя своего спутника.

— Адунайский знаешь? — спросил он у пленника.

Тот кивнул.

— Азраиль, что вы там чирикаете? — вдруг на адунайском окликнул его Долгузагар из темноты.

Хоть бы извинился сначала. Оставалось надеяться, что комендант протрезвел и решил взяться за ум.

— Вон его зовут Меч Тьмы, Долгузагар. …Так что с отрядом? — продолжал Азраиль уже на адунайском, повысив голос, чтобы коменданту тоже было слышно.

— Они должны захватить крепость в отрогах Внутреннего хребта, в которой, говорят, держатся орки. Это как раз у вас на пути, — сказал эльф, бросив взгляд в сторону Долгузагара, который сидел, обнимая серую лошадь за склоненную шею и щекой прижимаясь к белой проточине на ее морде. И неожиданно прибавил: — А если вам надо перевязать раны, во вьюках есть хирургическая аптечка.

— Аптечка! — воскликнул маг, вскакивая на ноги и мысленно выругав себя за бестолковость: как он мог забыть про седельные сумы?

Обойдя стороной коменданта и порывшись в седельных сумах, Азраиль нашел большой деревянный ящик, сплошь покрытый хитрой резьбой. Вернулся к костру, подкинул в огонь остатки хвороста, открыл несложный замок и поднял крышку. Да, хирургическая аптечка: корпия, пинцеты, иглы, жилы для зашивания ран.

Маг оглянулся на Долгузагара: нет, потерпит. Сначала эльф: на светло-зеленой рубахе, украшенной по вороту простенькой вышивкой, расплывалось темное пятно. Взмахнув кинжалом, — пленник вздрогнул — Азраиль распорол рубаху у него на груди и осмотрел рану. По-хорошему, конечно, такую дыру следовало зашить. Но маг всего лишь туго перетянул рану повязкой, велев эльфу сесть прямо и выдохнуть.

Тут к ним подошел Долгузагар, ведя в поводу давешнюю серую лошадь: та фыркала и переводила взгляд с коменданта на эльфа и обратно. Недоуменно, как показалось магу, но он решил, что дело в игре света и тени.

Азраиль покосился на своего спутника: ссадина на виске уже подсохла, но Долгузагар заметно сутулится. Кажется, рана на груди глубокая. Неужели опять придется его штопать?

Бывший комендант, сняв кольчугу и подкольчужник, сел на валун лицом к огню и начал стаскивать рубаху. Когда он оторвал от раны присохшую ткань, темная кровь брызнула на камни и затрещала на горящем хворосте. Маг взял иглу с нитью и повернулся к Долгузагару, но тот выставил в его сторону локоть здоровой руки.

— Сначала обезболивание, — потребовал он.

— Где я тебе его возьму? Это же эльфийская аптечка! — возмутился Азраиль. — Нимри это не нужно. Так что потерпишь.

— Но я на всякий случай вожу в аптечке и средство, чтобы снимать боль у людей! — вдруг вмешался пленник.

Азраиль с Долгузагаром обернулись к нему, а эльф продолжал:

— Видите, там слева такая фляжечка в кожаной обмотке? Покапайте на рану, и через три минуты можно шить.

Морэдайн посмотрели друг на друга.

— Обезболивающее, палач, — приказал Долгузагар.

У Азраиля задрожала жилка на виске.

— Ах так? — и маг сделал шаг назад. — Не будет тебе обезболивающего, — он выхватил из аптечки фляжку и бросил в огонь.

Та громко хлопнула, и над костром взметнулся язык зеленого пламени.

— Либо я шью по живому, либо истекай кровью, — Азраиль выпрямился и сложил руки на груди.

Впрочем, маг вовсе не был так спокоен, как хотел: его била дрожь.

— Ах ты ублюдок… — бессильно прорычал Долгузагар.

Азраиль дернулся.

— Сам ты ублюдок, — ответил он. — Порченая кровь.

Глаза коменданта сделались как две дырки, а его правая рука опустилась на эфес меча, лежащего на земле.

— Повтори, что ты сказал, — потребовал он.

Азраиль обмер от ужаса: он понял, что Долгузагар сейчас его прикончит.

— Что слышал, — ответил он, хотя в горле у него пересохло. И, судорожно сжав рукоять эльфийского меча, добавил: — Ламех’ин.

Черные нумэнорцы, тяжело дыша, уставились друг на друга. Комендант начал подниматься, не обращая внимания на кровь, текущую по голой груди, а бледный как смерть маг потянул из ножен клинок.

— Я могу попробовать снять боль, — раздался вдруг голос эльфа.

Долгузагар и Азраиль оба вздрогнули и уставились на него как на привидение, а тот смутился и добавил:

— Правда, я никогда не работал с морэдайн и не знаю, получится ли.

Комендант выпустил рукоять меча.

— Ты и в самом деле можешь? — спросил он.

Маг незаметно перевел дух и фыркнул:

— Может-может. Мне вот тоже один боль снимал — мало не показалось. Давно эльфийских пыток не пробовал?

— А ты заткнись, — бросил ему Долгузагар.

— Ты что, правда позволишь эльфу лечить себя? — с облегчением изумился Азраиль и, пожав плечами, отошел в сторонку и сел на камень. И, развязав маленький мешочек, принялся таскать оттуда изюм и закидывать в рот. Не забывая, впрочем, искоса поглядывать на коменданта и синду.

— Твоему слову можно верить? — спросил Долгузагар, не сводя пристального взгляда с бледного лица эльфа. — Ты не попытаешься причинить мне вреда?

Тот смотрел на человека так, словно хотел увидеть что-то невидимое.

— Обещаю, — сказал он будто после внутреннего колебания.

Долгузагар прищурился, обернулся было к Азраилю, но тот поспешно отвернулся. Комендант махнул рукой и обратился к кобыле:

— Лошадка, ты покарауль этого нимри, ладно?

Серая кобыла, помедлив мгновение, тряхнула челкой. Эльф смотрел на нее с сильнейшим изумлением. Потом перевел взгляд на человека.

— Ее зовут Гватро, — произнес он таким тоном, словно недоразумение заключалось в том, что морадан и лошадь не были представлены друг другу.

Долгузагар как ни в чем не бывало кивнул и взмахом ножа разрезал веревки, стягивавшие запястья эльфа.

— Вот придурок, с лошадями разговаривает, — произнес маг в пространство, но комендант и ухом не повел.

Эльф растирал следы веревок, стараясь не глядеть на два мертвых тела — одно, раздетое, белело в отблесках костра. Потом сказал «я готов» и протянул руки к багровой ране на груди Долгузагара.

Азраиль не выдержал и повернулся. Прищурившись, он увидел, как из рук эльфа льется на рану еле различимое сияние. Это походило на то, что делал эльф-целитель с ним самим, но чутье на чужую боль молчало: Долгузагар не испытывал боли. Потом пленник опустил руки, и комендант снова связал его запястья. Рана перестала кровоточить, ее края стянула розовая пленочка.

Азраиль смотрел на эльфа с интересом и некоторой завистью: подумать только, жалкий лесной недоросток, а умеет то, чего не умеет человек из Высшего Народа!

— Почему ты помог мне? — спросил Долгузагар у эльфа, надевая свою драную окровавленную рубаху.

— Я делаю то, что могу, и исправляю искажение там, где вижу, — был ответ.

Долгузагар приподнял бровь.

— Ты видишь во мне искажение?

— Да, — ответил эльф, глядя ему в глаза.

Комендант кивнул.

— Хорошо. Насчет отряда. Что ты о нем знаешь?

Пленный пожал плечами.

— Пеший отряд.

— Человек сколько?

— Много.

Азраиль фыркнул.

— Точно больше рохты. Я тебе говорю, я их видел.

— Я уже велел тебе заткнуться? — бросил ему Долгузагар, а потом снова повернулся к эльфу.

— Это первый отряд, который идет на восток с плато Горгорот? — спросил он.

Пленный чуть пожал плечами.

— Не знаю, может быть. Хотя нет… кажется, сразу после падения Барад-дура отправили большой отряд к морю Нурнэн, ведь там много лагерей с пленными и рабами, их надо освободить.

— Они пошли к Нурнэн по дороге или напрямик? — продолжал комендант.

— Если есть дорога, зачем идти напрямик? — удивился эльф.

— Напрямик быстрее: Нурн — это не Горгорот. Ладно, все с тобой ясно… — Долгузагар повернулся к магу: — Азраиль…

И замолк, натолкнувшись на пустой невидящий взгляд мага. Руки Азраиля были переплетены на груди, как будто по-прежнему сжимали магический кинжальчик. Эльф тоже повернул голову к Азраилю и тихо охнул от отвращения. Этот негромкий звук словно разбудил мага: он вскочил на ноги.

— Быстрее! — зашипел он. — Надо быстрее уходить! Тут везде кишат эльфийские и нумэнорские дозоры, но отряд дошел до форта в отрогах хребта, он сейчас связан сражением, и у нас есть шанс обойти их, даже не сходя с дороги!

Долгузагар уже надевал подкольчужник.

— А этого надо убить, — продолжал Азраиль, вытаскивая из ножен клинок.

Но тут по лезвию эльфийского меча зигзагом пробежала небольшая молния и с треском ушла в землю. Маг вскрикнул и выронил оружие. Комендант ухмыльнулся.

— Проклятье, да он волшебный! Он меня обжег! — воскликнул Азраиль, потирая ладонь. — Нечего скалиться! Убей его сам, чего ты ждешь!

Эльф поднял взгляд на Долгузагара, но тот всего лишь подгреб к себе кольчугу и принялся искать ее низ.

— Ладно, я сам, — произнес Азраиль и с видимым опасением извлек из ножен эльфийский кинжал.

Тот никак не выразил своего отношения к черному магу, и Азраиль сделал шаг вперед, целя в горло.

— Не тронь его, — глухо сказал Долгузагар из-под кольчуги.

— Ты что, рехнулся? — спросил маг, остановившись. — Он же знает адунайский, его нельзя оставлять в живых!

Комендант выпрямился и встряхнулся, чтобы низ кольчуги сполз на место.

— Я знаю, как сделать так, чтобы он ничего не понял, — с раздражением произнес он. И продолжал, переходя на черное наречие: — Собери вещи в дорогу.

Эльфа у ног Долгузагара передернуло, словно он услышал, как скребут железом по стеклу. Он подергал связанными руками, но поднять их не решился, а вместо этого приподнял плечи, будто хотел прикрыть уши.

Азраиль опустил кинжал и тоже заговорил на черном наречии:

— Но как ты собираешься…

— Еще раз тебе говорю: хочешь жить, слушайся меня, — оборвал его Долгузагар, поднимая с земли тяжелый пояс с мечами и застегивая его на талии.

— Если бы не я, ты бы уже давно был трупом! — зашипел маг, убирая кинжал в ножны и поднимая с земли аптечку. — У тебя вообще есть хоть какая-то…

Тут он запнулся, потому что в черном наречии не было ни слова «совесть», ни слова «благодарность».

— Я оставил тебя в живых, — веско возразил комендант и поднял с земли пленника, сжавшегося в ожидании смертельного удара. — Это ты мой должник. А эльф… он может пригодиться в заложники.

Азраиль закусил губу, застегивая ремень на вьюке сильного серого коня, через холку которого его спутник перекинул хрупкого синду. Магу очень хотелось сказать Долгузагару, что он думает о коменданте, но время и место были уж очень неподходящими. Поэтому он молча взял за повод третью лошадь, гнедую и, подведя ее к валу, сначала вскарабкался на него, а оттуда перебрался в седло.

Долгузагар уже сидел на сером жеребце, а третья лошадь, та самая кобыла с проточиной, пританцовывала рядом. Ее поводья свободно висели. Маг хотел сказать, что лошадь сейчас убежит, но передумал: ну его, душегуба. Он не от вина пьян, а от крови.

Когда они тронулись в темноту — на восток, по дороге, оставив позади себя умирающие уголья, — комендант позвал Гватро, и серая лошадь поскакала рядом с ним, не отставая, словно привязанная.

Азраиль держался сзади. На сей раз ему попалась лошадь более снисходительная к попыткам неумелого всадника заставить ее слушаться без помощи колдовства. Шла гнедая быстро, но мягко, так что маг даже рискнул пару раз обернуться на ходу. Но сзади, как и спереди, ничего не было видно, кроме темно-серой ленты дороги между темных валов.

Потом Долгузагар перевел своего коня на галоп, и лошадь Азраиля последовала его примеру. Обрадовавшись, что наконец научился ездить верхом, маг ударил пятками своего коня, чтобы тот прибавил ходу, и ненамного обогнал коменданта. И увидел, как беспомощно бьется лицом о кожаный ремень с металлическими бляхами голова пленника: эльф потерял сознание.

— Стой! — крикнул Азраиль на черном наречии. — Стой, слышишь! Я приказываю!

Последняя фраза была началом могущественных заклинаний, и руки Долгузагара сами натянули поводья.

— Тебе нужен твой заложник? — прошипел маг: он смог остановить своего гнедого лишь в десятке шагов впереди по дороге и теперь с трудом разворачивал его. — Смотри, он лишился чувств!

Комендант перекинул ногу через холку и легко соскользнул на землю. И тут же снял с коня эльфа и положил его на дорогу едва ли не под копыта своим лошадям, которые тут же опустили морды к раненому.

Отпихнув Гватро, уже спешившийся Азраиль отдернул с груди пленника лохмотья рубашки. Но крови на бледном пятне повязки не было. Маг приложил к губам эльфа свою флягу.

— Это серьезно? — спросил Долгузагар.

— То время, которое нам надо, чтобы объехать отряд, он протянет, — ответил Азраиль, глядя, как раненый приходит в себя. — Больше ничего сделать нельзя, грузи его обратно.

Комендант не шелохнулся.

— Эльф умрет? — спросил он.

— А тебе что за дело? Нет, скорее всего. Нимри живучи, кровотечение не открылось. А сознание он мог потерять из-за того, что ты слишком сильно ударил его по голове.

Долгузагар, не говоря ни слова, поднял эльфа и на сей раз посадил, а не положил его на холку.

— Почему ты спасаешь меня? — тихо спросил пленник, когда комендант забирался в седло позади него.

— Заткнись, а не то перережу горло, — прошипел в ответ морадан, посылая коня вперед и одной рукой прижимая эльфа к себе.

Кавалькада снова поскакала по дороге. Вокруг стало чуть светлее — валы сделались ниже, а облака поредели и сквозь них сочился лунный свет. Слева на фоне неба обрисовалась черная громада: южная оконечность Внутреннего хребта, у основания которой стояла та самая крепость, куда шел отряд дунэдайн.

Скоро к стуку копыт начал примешиваться смутный гул, который становился громче с каждой минутой. Азраиль прислушался: это были крики, грохот, лязг металла.

— Отлично! — крикнул он, не понижая голоса. — Кажется, сражение в разгаре, мы успеем проехать, пока они занимаются орками!

Долгузагар молча кивнул. Теперь он различал впереди слева далекие отблески огня: должно быть, горела крепость. Или битва шла при кострах и факелах. Насколько он мог судить, орки еще держались, что было морэдайн на руку: когда орки побегут, они бросятся в разные стороны, люди погонятся за ними — тут и жди беды. Эльф сидел тихо, тоже напряженно вглядываясь и вслушиваясь.

— Перебираемся за вал! — окликнул комендант мага. — Они могли оставить заставу на дороге, чтобы их неожиданно не атаковали с тыла.

Азраиль кивнул и направил своего коня к правому валу. Тот уже был довольно низким, едва выше головы верхового, и достаточно пологим, чтобы лошадь мага медленно, но спокойно сама поднялась на него, пока всадник, упав ей на шею, пытался поймать потерянные поводья.

Долгузагар и серая кобыла опередили мага, и, когда Азраиль, выбравшись наверх, ухватился наконец за повод, они уже начали спускаться в темноту за валом.

На какой-то момент наступила тишина, в которую вдруг ворвался громкий стук копыт. У мага ухнуло сердце, а комендант застыл, превратившись в слух: кто-то во весь опор несся по дороге им навстречу.

Азраиль судорожно дернул поводья и ударил лошадь пятками, но поздно: впереди из-за поворота вылетел всадник.

Увидев двух конных на валу, он остановил коня, поставив его на дыбы.

— Алаэ! Стойте! — крикнул он на синдарине, перекрывая негодующее ржание. — Вы ведь эдиль?

У Азраиля отлегло от сердца: он действительно в темноте сошел за эльфа!

— Нам некогда! — крикнул он в ответ, стараясь подражать выговору зеленолесцев. — Мы преследуем очень опасного морголлора!

Его лошадь наконец сделала шаг вниз по склону, но очень медленно.

— Эдиль, среди вас есть целители? — снова крикнул дунадан отчаянным голосом, подскакав к валу. — Прошу вас, у нас убили лекаря, и раненые умирают, есть ли среди вас кто-нибудь, кто может помочь?

Пленный сделал какое-то слабое движение, и комендант понял, что сейчас произойдет, но не успел закрыть ему рот.

— Да! — так же отчаянно крикнул эльф. — Я целитель, слышите!

Азраиль беспомощно обернулся к Долгузагару и увидел, что его спутник, вместо того, чтобы свернуть эльфу шею как цыпленку, быстро спешивается, снимает пленника с лошади и опускает его на землю. Маг открыл рот. Дунадан на дороге застыл, пытаясь понять, что происходит.

Долгузагар взлетел обратно в седло и с места послал серого жеребца в галоп — прочь, в темноту. Вслед за ним ринулась было и Гватро, но, издав короткое жалобное ржание, развернулась и поскакала обратно к эльфу.

— Что ты делаешь! — крикнул Азраиль вслед коменданту на адунайском, потом обернулся к синде и снова крикнул: — Скажи своим, чтобы они оставили нас в покое! Иначе мы будем убивать, слышишь!

И ударил своего коня пятками. Гнедому уже надоело бесцеремонное обращение, и случилось то, чего боялся маг: конь встал свечкой. Азраиль, может, и удержался бы в седле, но гнедой, переступив на склоне, покачнулся, сделал резкий скачок, чтобы восстановить равновесие, — и сбросил неумелого наездника.

Нет! Только не это! Я больше не могу, только и успел подумать Азраиль. Но тут его кубарем с размаху швырнуло вниз по склону, выбив из легких остатки воздуха, а из головы — остатки соображения.

8

Долгузагар в дурном настроении

Рыбы-начальники с удовольствием отправятся в командировку. Такие путешествия позволяют быстрее рассеяться меланхолии, в которой лучше пребывать одному.

Астрологический справочник

Он скакал всю ночь. Потом взошло солнце: яркое, почти не затуманенное дымкой и копотью, оно походило на огромный желтяк.

В его лучах перед Долгузагаром предстала чудесная страна: со светлым песком, лишь чуть припорошенным пеплом, с живыми камнями и скалами — бурыми, желтыми, ржавыми, кирпичного цвета, совсем не похожими на куски вулканической пемзы, разбросанные по Горгороту, и тамошнюю материковую породу, цветом, на ощупь и даже запахом гари больше напоминающую чугун, а не камень. Кое-где из песка торчали тонкие и жесткие бледные листья, похожие на выбеленные и высушенные солнцем лопатки скелета, усаженные по краям шипами длиной в палец.

Впрочем, попадались здесь и скелеты. Когда всадник ослабил поводья и жеребец пошел шагом, обманутый сходством, он устремился к очередной бледной лопасти, которая как раз оказалась самой настоящей иззубренной песком и временем лопаткой почти рассыпавшегося, наполовину заметенного песком костяка.

Мышастый опустил морду к лопатке, однако тут же издал негодующее фырканье и ударил по кости копытом. Та треснула, из-под нее выскользнула блестящая, словно лакированная черная змейка и, зашипев, показала коню трепещущее раздвоенное жало и ярко-оранжевое горлышко. Жеребец с испуганным ржанием отпрянул, вырвав всадника из оцепенения.

— Полно, полно, — пробормотал Долгузагар. — Не связывайся с аспидом. От его яда нет противоядия, пять ударов сердца — и ты покойник.

И комендант направил Мышастого правее восходящего Солнца.

— Там вода, — сказал он.

Дороги не было, но Долгузагар в ней не нуждался: в этих местах достаточно было двигаться вниз по склону, в направлении, на которое указывала сеть бурых канавок, похожих на кровеносные жилы. Это были следы редких дождей: вода размывала буро-ржавую глину, и та осаждалась в руслах.

Когда Мышастый устал, Долгузагар спешился и шел рядом с жеребцом, пока не нашел скалу, под которой можно было укрыться от солнца. Как только всадник снял с коня сбрую, тот со вздохом почти человеческого облегчения опустил голову и закрыл глаза.

Бросив потник и седло сушиться на солнце, комендант вернулся в тень. Ему смутно помнилось, что он не спал больше суток, но в сон его не клонило. Вместо этого он достал из седельной сумы кожаную бутылку и приложился к горлышку.

То ли от жары, то ли еще от чего, но степлившееся вино приобрело странный металлический привкус, похожий на привкус крови. Долгузагар даже подумал, уж не попала ли кровь в бутылку во время стычки, но, сколько ему помнилось, бутылку он открыл уже после. Он попробовал выпить еще, но желудок запротестовал, и все вино оказалось на песке.

Странно. Ему нравилось отрубить у противника руку или ногу, а еще лучше — голову, чтобы из обрубка ударила фонтаном кровь, орошая все вокруг мелким дождем. Ему нравилось чувствовать кожей теплые капли, ловить языком соленые брызги, благо тогда у него имелись оруженосцы и ему не приходилось самому приводить в порядок доспехи и одежду.

Ламех’ин.

Солдаты-харадрим произносили это слово шепотом, думая, что Долгузагар их не слышит. Они предпочитали, когда их командир просто убивал одного противника и переходил к другому, как пахарь переходит от поля к полю, кузнец — от подковы к косе, а гончар — от горшка к кувшину.

«Ламех» — так в Хараде называют кровососущих нетопырей. И не только нетопырей. А «ламех’ин» значит «дитя кровососа». Ничего удивительного, ведь еще прадедов Долгузагаровых солдат в детстве пугали рассказами о его матери: Нилутиль анАтцун, прозванная за хрупкое сложение и невысокий рост «Миймит» — «Малышка», увлекшись черной магией, сошла с ума и в пустыне сосала кровь у людей.

Наверное, ее сын тоже сошел с ума, раз привкус крови внушает ему отвращение. Долгузагар с досадой отшвырнул бесполезную бутыль, и та с утробным бульканьем покатилась по камням. Покопавшись в седельных сумах, комендант извлек оттуда небольшую фляжку с водой и взболтнул: неполная.

Какая, в конце концов, разница? Все, кого он знал, кто был ему хоть как-то близок, умерли или исчезли из его жизни. Даже Сам, от которого этого можно было ожидать в последнюю очередь. Память Долгузагара превратилась в бочку с маринованной селедкой, откуда рыбьи головы смотрят глазами мертвецов — то ли укоризненно, то ли призывно.

Отхлебнув из фляги, комендант решил выкинуть из переметных сум все лишнее и тем облегчить Мышастому жизнь. Вслед за бутылкой на песок полетели резная деревянная шкатулка с лекарствами, плащ и сверток светлого шелка.

Еды в сумах не было. Подумав, Долгузагар поднял сверток и, развернув его, обнаружил небольшие плоские хлебцы, уложенные каждый между двумя сухими кленовыми листьями и перевязанные серебристым шелковым шнурком. Пахло от них травами. Человеческой едой это назвать трудно, но все лучше, чем мясо, срезанное с ляжки убитого орка, которую перед тем прижгли факелом. И комендант, убрав сверток обратно в суму, сел на песок рядом с всхрапывающим во сне Мышастым.

Глядя, как тени валунов медленно ползут по желтому песку, он думал о довоенном прошлом, которое, казалось, было окружено золотистым сиянием, как тот солнечный день сорок или пятьдесят лет тому назад, когда в лагерь у реки приехали Сибилл и Авенир. Светловолосый и порывистый, похожий на щурку Сибилл был, наверное, единственным человеком, которого Долгузагар мог назвать другом. Может, потому, что спас ему жизнь и был с ним откровенен, а Сибилл сохранил его откровенность в тайне…

Тут проснулся Мышастый: поднял свою большую голову и уставился на спутника спокойными глазами.

— Умеешь пить из фляжки?

Конь в ответ встряхнул заплетенной в косички гривой. Комендант влил ему половину воды из фляги в угол рта, как заливают лошадям лекарство. Потом, проверив спину Мышастого — нет ли потертостей? — тщательно протер сухую шерсть, оседлал жеребца и забрался в седло.

— Иди туда, где земля становится ниже, — сказал Долгузагар коню, и они двинулись в путь: то шагом — там, где почва была неровной и каменистой, то легким галопом — там, где тянулись полосы песка.

…Там, в прошлом, было будущее, были надежды — на великие подвиги, на великую славу. Что он тогда сказал Сибиллу? Что-то про грядущую Большую Войну, которая случится при жизни их поколения и станет временем тех, кто умеет воевать: их Повелитель приблизит, они будут править в новом мире.

И нельзя сказать, что Долгузагар ошибся в своих расчетах: разве он не стал самым молодым комендантом Уровня за все время после возвращения Повелителя? Что делало его… — Долгузагар принялся привычно загибать пальцы — десятым по старшинству человеком в Башне. Если, конечно, не считать Девятерых. Но они и не люди.

Солнце постепенно перемещалось за спину коменданту, удлинялась бежавшая рядом тень. Изредка стали попадаться серые и бурые колючки, торчавшие из трещин между камнями, а белесые шипастые лопасти, стелившиеся по песку, теперь сделались длиной едва ли не в локоть.

Отец бы им гордился, сомнений нет. Он был уже стар, но и без магии прожил бы еще лет пятнадцать, не убей его та самая Большая Война, что вознесла его сына на вершину карьеры. А Сибилл погиб в самом начале, во время неудачного штурма Осгилиата, за пять лет до сражения на Дагорладе.

А после Дагорлада спустилась бесконечная ночь, озаряемая неровным светом факелов под стенами Башни и алым свечением лавы Роковой Горы. Словно темнота морского дна, разрываемая лишь сполохами подводного вулкана да огоньками глубоководных рыб.

Долгузагар поднял взгляд, и в первый миг ему показалось, будто над ним в подводной тьме плывут те самые глубоководные рыбы. Потом он сообразил, что наступила ясная ночь и в небе непривычно светят звезды. Мышастому хватало их отблеска на светлом песке, чтобы двигаться вперед. Но шел он уронив голову и с трудом переставляя ноги.

Увидев сквозь сумрак небольшую круглую впадину, комендант остановил коня и тяжело слез с седла. Мышастый издал тихое сиплое ржание.

— Вода утром, — сказал Долгузагар, расседлывая жеребца.

Тот повесил голову. Тогда комендант вынул из седельной сумы шелковый сверток, достал оттуда хлебец и, сорвав с него шнурок, подал коню.

На вид хлебец ничем не отличался от куска пемзы, но, когда Мышастый бодро его схрумкал и потянулся за добавкой, Долгузагар призадумался. Бросив раскрытый сверток на землю перед конем, он взял себе одну лепешку.

Кленовые листья, между которыми лежал хлебец, совсем засохли, но сама лепешка, когда комендант ее разломил, оказалась вовсе не похожей на сухарь. Долгузагар принюхался: пахло травами и медом, и он положил половину хлебца в пересохший рот. Жевалась лепешка легко и на вкус была освежающе-приятной, в ней даже ощущалась какая-то влага, как будто хлебец макнули в вино или ягодный сок.

Когда комендант потянулся за вторым хлебцем, то увидел, что Мышастый все съел и уже посапывает, опустив голову. При виде сладко спящего коня Долгузагар подавил зевок, предчувствуя, как через мгновение… нет, уже сейчас… его принимает блаженный сон, прогоняя жажду, боль, усталость, голод, мысли и всё, всё, всё…

Он стоял в огромной зале с низким потолком, который поддерживал целый лес колонн. Несмотря на факелы и отблески пламени, здесь было темно, но коменданту это почему-то не мешало.

То, что происходило здесь, было так жутко, что какое-то время его разум отказывался осознавать увиденное. Какие-то смазанные рыла, отдельные движения, что-то красное жидко блестит на полу…

А потом он понял, что находится в огромном застенке, где чудовища в зверином обличье терзают и мучают людей.

Первым делом ему в глаза бросилась кошка из породы, которую в Хараде называли «вывороткой»: незапятнанно-белая, но с черной мордочкой, черными лапками и черным кончиком хвоста, она сидела на плече у человека, привязанного к столбу. Нет, не привязанного: приглядевшись, Долгузагар понял, что человека обвила, примотав его к столбу, огромная змея. У человека не было верхней половины черепа и виднелся мозг со всеми извилинами. Кошка держала в лапах нож и вилку из блестящей стали. Вилкой она аккуратно поддела и содрала мозговую оболочку, а потом принялась орудовать в мозгах обоими инструментами, выбирая лакомые кусочки, отрезая их ножом и закидывая вилкой в розовую пасточку. То, что ее не интересовало, она роняла на пол, копошившимся там созданиям. Кошка все делала так быстро и ловко, что на нее не попало ни капли крови, ни кусочка мозга. Съела она совсем немного, а затем спрыгнула на пол, на чистое и сухое место и принялась вылизывать и без того чистенькие лапки, а потом умывать мордочку, брезгливо поглядывая по сторонам. Глаза у кошки были не голубые, как у обычных «вывороток», а серые.

Тем временем змея подняла треугольную голову и принялась сдавливать своими кольцами грудь человека. Долгузагар видел, как раскрывается рот жертвы, затем, по тому, как напряглись, а потом расслабились чешуйчатые кольца, почувствовал, что у человека переломаны ребра. Змея, сделав свое дело, тоже соскользнула на пол, открыв смятое, как бумажный кулек, туловище. Огромный волк оперся передними лапами об искореженную грудь и распахнул зубастую пасть. Долгузагар подумал, что волк собирается разорвать жертве горло, но тот вцепился зубами слева от грудины и принялся тянуть сломанные ребра на себя и в сторону. Но только увидев вскрытую грудную клетку и обнаженное сердце, дергающееся, словно в ужасе, но живое, Долгузагар понял, что сделал волк.

Тут в разверстую грудь скользнуло что-то проворное и небольшое. Впившись в сердце, существо тут же принялось раздуваться: это была пиявка, она сосала кровь. Твари, кольцом окружившие жертву, подняли негодующий вой, рев, рык, визг и скрежет, и Долгузагар увидел, как они расступаются перед ползущим по полу черным щупальцем. Взметнувшись перед жертвой, щупальце молниеносно выхватило пиявку из груди человека и зажало ее между двумя присосками. Пиявка корчилась и извивалась, беспомощно разевая круглый рот, но щупальце было неумолимо, и пиявка лопнула, обрызгав всех черным гноем.

Когда щупальце скрылось из виду, на грудь человеку запрыгнул гигантский богомол. Лапами-пилами он перерезал артерии и вены, на которых держалось сердце, и бросил его на движущуюся черную ленту.

Это, видимо, был знак к началу трапезы: на содрогавшееся тело бросились все остальные твари, до того жадно глазевшие и капавшие слюной.

Медношкурые кабаны рвали клыками живот, вытаскивали и тут же с хрюканьем пожирали внутренности. Два ворона с железными клювами одновременно, как по команде, опустились на плечи жертвы. Один принялся ковыряться в глазнице, а второй вспорхнул, держа в клюве глазное яблоко с болтающимся красным пучком, и улетел: решил, не иначе, насладиться лакомством там, где его не потревожат. Над распотрошенным животом на труп опустилось несколько грифов, канюков, стервятников с голыми розовыми головами, торчащими из неопрятных пышных воротников. Всей стаей они принялись терзать плоть и быстро добрались до печени. Долгузагар заметил, что пока падальщики насыщаются, один из них как бы караулит, недреманным оком обводя окрестности — все ли в порядке? Время от времени падальщики менялись на страже.

На шее, в локтях, на запястьях и в паху жертвы копошились кожаными лохмотьями нетопыри: должно быть, спешили выпить оставшуюся в жилах кровь. Волки и медведи рвали мясо, и, вися над ними, вцепившись в труп когтистыми лапами, наглая рысь, чавкая, как из миски, лакала из черепа мозг.

Тут же сновало множество тварей помельче: гиены, шакалы. Одна из них, похожая на небольшую обезьяну-лемура, отламывала у мертвеца пальцы и, разгрызая фаланги, сосала из них мозг. Почувствовав взгляд коменданта, лемур подмигнул ему, как старому знакомому.

Завороженный этим жутким зрелищем, Долгузагар смотрел, как за несколько минут от человека не осталось буквально ничего, даже кровь с пола вылизали хорьки и ласки.

Видя, что все кончено, кошка-выворотка поднялась и, не торопясь, с достоинством прошествовала мимо Долгузагара. Только тут комендант заметил, что на спине у нее слева вдоль позвоночника тянется черное продолговатое отверстие. Лопатки кошки на мгновение разошлись, и Долгузагар понял, что полость, открывающаяся между хребтом и концами ребер — выпотрошенная грудная клетка, без сердца, почерневшая, как будто засохшая кровь превратилась в копоть. Кошка недовольно повела лопатками, словно ей что-то мешало, повернула голову назад, но дырки не увидела и двинулась дальше.

Комендант принялся рассматривать других тварей и увидел, что у всех них либо на груди, либо на спине, сквозь перья, мех или чешую чернеет сухая дырка, через которую, должно быть, когда-то вырвали сердце.

Тогда он снова перевел взгляд на движущуюся черную ленту: на ней лежало несколько еще трепещущих сердец, выхаркивающих остатки крови.

Лента, казалось, была двойной. Долгузагар наклонился взглянуть поближе, и ему стало дурно: на самом деле лента была кольцом натянута на два колеса-валика. А двигалась она за счет того, что изнутри внизу по ней сплошным потоком бежали насекомые: мухи, тараканы, вши, клопы, сколопендры, блохи. Комендант видел, как поблескивают их слюдяные крылья и коричневые и черные панцири, слышал, как мерзко шуршат их лапки. На спине у каждой твари была красная крапинка.

По обе стороны ленты разгуливали насекомые покрупнее, вроде скорпионов и тарантулов, бегали крысы и расхаживали небольшие птицы. Они следили за тем, чтобы насекомая мелочь бежала в одном направлении и не думала спрыгнуть с ленты: птицы выклевывали тех, кто начинал бежать не туда, а крысы и скорпионы хватали дезертиров.

И насекомых было так много, а стражи были столь бдительны, что содрогающиеся сердца быстро двигались куда-то в темноту. Долгузагар пошел вслед за ними, краем глаза наблюдая за безобразными пиршествами вроде уже виденного им.

Там, где лента уходила вниз, под колесо, и начинала течь обратно, он увидел нечто вроде растения, но только живого: огромный куст отростков, одни из которых были уже знакомыми коменданту щупальцами, а другие — целым букетом самых разнообразных пастей. Несколько пастей как раз занимались тем, что ловко и слаженно по очереди выхватывали из воздуха сердца, падавшие с движущейся ленты.

«Странно, — подумал Долгузагар. — Почему оно довольствуется уже мертвыми, вырванными сердцами, неужели не любит свежатинку?»

И тут он получил ответ на свой вопрос. С другой стороны у куста пастей стояли двое. Точнее, один сидел, а второй стоял. Сидела огромная пантера, чья черная шерсть отливала фиолетовым, а похожие на драгоценные топазы глаза и два стальных клыка поблескивали в полумраке, и стоял мальчик, точнее — подросток лет четырнадцати, чья голова была ниже головы сидящего рядом хищника. Светлокожий и сероглазый, с прямым недлинным носом и темными волосами до плеч, смутно знакомый, он был одет в черное.

У Долгузагара замерло сердце: он испугался, что мальчика, как и других людей, растерзают в клочья и сожрут. Но тут произошло нечто иное.

Огромный зверь наклонил голову и лизнул подростка в лоб, и тот улыбнулся в ответ, его лицо словно осветилось. То ли почувствовав это, то ли увидев, тварь-растение нетерпеливо потерла двумя отростками, как будто торопя трапезу. Тогда пантера мягко прижала своими огромными смертоносными лапами мальчика спиной к себе, словно котенка, и тот, подняв голову, с надеждой и радостью смотрел в ее глаза. Долгузагар, чье зрение вдруг обострилось, уловил, хотя и смутно, в глазах подростка отражение не звериной морды, но человеческого лица.

Хищник поднял левую лапу и, выдвинув сверкающие сталью когти, медленно и осторожно разорвал на груди мальчика одежду, не поранив кожу.

Тварь-растение задергалась, и пантера, снова лизнув подростка в лоб, мягким и каким-то даже бережным движением вцепилась лапой ему в ребра, оторвала их от грудины и отвела в сторону, распахнув грудную клетку как шкаф.

У Долгузагара закружилась голова, но мальчик, кажется, не понимал, что происходит. Он беспокойно огляделся по сторонам, потом снова поднял встревоженное лицо к зверю. На сей раз пантера лизнула его в нос, и подросток успокоился: Долгузагар видел, что его сердце забилось медленнее и ровнее.

Одна из пастей потянулась вперед, тошнотворно меняя форму и размер, превращаясь в подобие гигантской насекомоядной росянки: огромный раструб-воронка с каймой мелких, но острых зубов по краю. На мгновение изнутри появился ярко-красный вырост и прошелся по зубам, словно тварь облизывалась. Долгузагар пошатнулся.

Пасть тем временем вытянулась вперед и сначала с мерзким звуком вобрала в себя сердце мальчика, а потом резко дернула и вырвала сердце из груди. Долгузагар увидел, как оно комом провалилось по раструбу вниз, в недра кишок. А пасть снова облизнулась.

И когда комендант перевел взгляд на зверя и подростка, то увидел, что мальчика больше нет, а вместо него стоит нечто вроде огромного, ростом и размером с пантеру комара или москита: с черной дырой в груди, с пустыми безжизненными глазами, но не с одним, а с двумя чуть изогнутыми стальными жалами, торчащими из пасти, такими же блестящими, как стальные клыки хищника.

Тут Долгузагар заметил, что на груди у пантеры тоже зияет рана. Края раны на мгновение разошлись, когда зверь поднялся, и комендант увидел, что сердце пантеры тоже вырвано, но не до конца, не с корнем. Маленький кусочек остался и кровоточил: по черной шкуре стекал тоненький алый ручеек, и черный и красный были как цвета наследственного герба Долгузагара, сына Мэнэльзагара. Зверь ласково лизнул гигантское насекомое между немигающими фасетчатыми шарами, и комендант увидел, что в глазах-топазах отражается не обличье комара-переростка, а лицо подростка, юноши, мужчины.

Его собственное лицо.

Будь они прокляты, эти нимри, думал комендант, тьма, дым и пламя побери их еду и питье. Несмотря на мучительную жажду, Долгузагар не стал утром пить из фляги, оставив всю воду Мышастому. Да и их оружие тоже: такое яркое видение — хотя не столь жуткое и не столь продолжительное — с ним уже было, когда эльфийская стрела попала ему в грудь.

Комендант машинально прижал руку к груди, но тут же ее отдернул — никакой дыры там нет, рана давным-давно зажила, не оставив даже шрама. И сердце никуда не делось: оно колотилось так, что кровь пульсировала в висках и шумела в ушах. Это был всего лишь кошмар.

В отличие от слабости, сковавшей его как тяжелая цепь, тянувшей вниз, заставляя коменданта горбиться в седле и едва ли не падать лицом в гриву Мышастого.

— Это просто… жажда… и голод… и раны… — прошептал пересохшими губами Долгузагар.

Мышастый издал тихое ржание и прибавил шагу. Теперь он прокладывал путь между невысокими пучками блеклой травы — быстро, но осторожно, потому что ее узкие листья были жесткими и острыми.

В какой-то момент Долгузагар, должно быть, и в самом деле лишился чувств, потому что оторвал голову от гривы Мышастого, лишь когда тот громко заржал и гулко стукнул копытом по земле.

И почти сразу взгляд коменданта упал на зеркальце воды — крохотную лужицу под нависшим камнем. Вытекавший из нее ручеек толщиной в мизинец уходил в землю, не пробежав и шага.

Долгузагар не помнил, как сполз с седла и бросился на землю. Но, припав к воде, он тут же со стоном отпрянул: его рот и губы обожгла соленая, как рассол, и горькая, как желчь, жидкость. И тут же принялся, хрипя, хватать ртом сухой песок с земли, в кровь раздирая губы, десны, язык — только чтобы избавиться от жгучего яда. Песок, который он выплюнул, был розовым от крови.

Перевернувшись на спину, он некоторое время лежал, тяжело дыша, словно рыба, выброшенная на берег. Жечь перестало, но во рту все равно стоял мерзкий привкус желчи и крови, и не было ни воды, ни еды, хотя бы и эльфийских, чтобы от него избавиться. Теперь пить хотелось так сильно, что комендант едва ли не терял сознание от жажды, как теряют сознание от боли.

Тут ему в голову пришла ужасная мысль. Конь сам остановился у этого, с позволения сказать, родника. Неужели для него, Долгузагара, больше не будет воды, которую можно пить?

— Попробуй сам, — просипел комендант коню, с трудом садясь.

Мышастый опустил голову к воде — но отдернул ее, едва коснувшись губами поверхности жидкости. И, потершись храпом о песок, виновато посмотрел на человека.

Долгузагару стало легче, тем более что он увидел бело-желтый налет, который жидкость оставила на камне. Она и в самом деле была горько-соленой, как большинство здешних источников и само море-озеро Нурнэн, это не продолжение кошмара.

Мышастый опустился рядом с Долгузагаром на колени, чтобы тому было легче забраться в седло, и они тронулись в путь. Комендант ехал, приоткрыв рот, чтобы ветерок хоть чуть-чуть унял жжение и жажду. Помогало не очень, и Долгузагар понял, что вряд ли доедет теперь до пресной воды.

Потом начало темнеть. Он поднял голову: в небе клубились тяжелые тучи. Должно быть, так выглядит морская буря, если смотреть на нее снизу, со дна, подумалось Долгузагару. При мысли о соленой морской воде жажда напомнила о себе с удвоенной силой. О дожде комендант не подумал: ни в Мордоре, где он жил, ни в Хараде, где он родился, тучи не предвещали дождя. В Мордоре дышала пеплом и дымом Роковая Гора, а на юге дождевые капли таяли, не долетая до крыш домов.

Но тут вдруг с неба посыпались мелкие капли, тут же высыхавшие на горящих губах и сухой земле. Они становились все крупнее и падали все чаще. Сначала Долгузагар ловил капли ртом, и они казались ему горькими, потому что их было слишком мало, чтобы уничтожить отвратительный привкус. Потом коменданту пришла в голову идея получше: под шум дождя они подъехали к большому камню, и Долгузагар, спешившись, принялся слизывать струйки воды, которые текли по складкам и трещинам камня. Мышастый сначала следовал его примеру, а потом комендант увидел, что конь пьет из небольшого ручейка, бегущего под его копытами: сухая земля уже насытилась.

Но все равно: и в воде, стекавшей с камня, и в воде, бежавшей по земле, ощущался слабый, но неистребимый привкус горечи.

И Долгузагар не знал, кажется это ему, или вода горчит сама по себе, или из-за того, что он отведал горько-соленого источника. Но он все равно пил и пил, пока не настала глубокая ночь, и дождь не прекратился, и он не упал на мокрый песок, совершенно обессилев.

Лучи, острые, как эльфийские стрелы, буквально обожгли глаза Долгузагара сквозь веки, и он, не успев проснуться, сел, жмурясь и пряча лицо в ладонях.

Солнце было… Долгузагар не помнил, видел ли он такое раньше. Рассвет, словно золотой щит, закрывал полнеба, и чудилось, будто корабль Ури Златокосой сегодня плывет по меньше мере вдвое ближе к Земле, чем обычно. Лужи, стоявшие меж камнями, — лужи в пустыне! — сверкали, как полированная сталь, а скалы, валуны, песок и неказистая местная растительность сделались ярче, словно напитавшись и налившись соком и цветом на манер плода на дереве.

Мышастый уже вовсю занимался каким-то кустиком и приветствовал своего спутника бодрым ржанием. Седло на нем слегка курилось паром.

Вот теперь меня точно никто и никогда не найдет: ни собаки, ни нимри, ни черные маги, думал Долгузагар, снимая и раскладывая на просушку упряжь. Дождь уничтожил все следы, смыв и запахи, и отпечатки копыт. Я свободен…

Но радости комендант не ощущал. Хотя его тело чувствовало себя лучше, на него по-прежнему давила какая-то тяжесть. Он прижался лицом к лопатке Мышастого и так стоял некоторое время, дыша запахом влажной лошади, а потом снял пояс с мечами и принялся стаскивать кольчугу, еще сырую после дождя. На разваливающемся подкольчужнике остались следы ржавчины, а пояс застегнулся на четыре дырки дальше обычной.

Собирая просохшие вещи и седлая Мышастого, комендант сначала хотел бросить кольчугу, но все-таки передумал и, прежде чем отправиться в путь, запихнул ее в пустую седельную суму.

Долгузагар знал, как выбирать дорогу, как действовать, чтобы остаться незамеченным, — если у моря-озера и в самом деле находится отряд, про который говорил эльф. А за Нурнэн… за Нурнэн его ждали знакомые тропы, тайные перевалы Южного хребта, которыми он пользовался еще до войны. А потом земли Харада и Кханда, где он знал все пути и стежки, все колодцы и источники и где мог за полгода послевоенной неразберихи стать владетельным лордом или обладателем собственного войска.

Но при мысли об этом Долгузагару снова сделалось тошно. Вместо силы внутри была пустота. Я, должно быть, похож на дырявый бурдюк: сколько ни лей, рано или поздно все уйдет в землю, думал он. Заныли виски, казалось, что кровь не течет в жилах, а пересыпается, как сухой песок в песочных часах, с бесконечным шуршанием, напоминающим далекий ропот моря… Он вспомнил, как в детстве шум крови в ушах и тихие звуки засыпающего дома нашептывали ему колыбельную. Комендант прислушался и без особого удивления понял, что разбирает в этом сухом шелесте слова:

Город стоит вдалеке от морей,

В высохших скалах, в зыбучих песках

Город стоит, у горы на плечах.

Площади пусты, фонтаны мертвы…

Шелест становился то громче, то тише — тогда его заглушал стук копыт, поскрипывание седла и дыхание Долгузагара. Это была песня, хотя и без мелодии.

И гробницы высятся знатных господ,

Но ни шороха ветра, ни шума дождя,

Там стоит тишина.

«Ни ш-шорох-ха… ни ш-шума… тиш-шина…» — прошелестело внутри него вкрадчивое эхо: это шептались крохотные черные чешуйки, засохшая кровь, пересыпавшаяся по сосудам его тела.

Ни топот коней, ни звериный вой

Не тревожат мертвых вечный покой.

Долгузагар вдруг понял: песочные часы можно перевернуть, чтобы все началось заново, а с человеком этого сделать нельзя. Когда вся сухая черная кровь высыплется из его тела сквозь дырку в груди…

Кто в Город вошел, не может уйти.

Мертвые улицы, мертвые дни,

Высосут жизнь, как влагу — песок.

Лишь тьма и молчанье, во веки веков.

Долгузагар замер, не смея дышать, и от этого шелест сделался громче:

…Мертвый ночью и мертвый в сиянии дня.

Этот Город мертвый — душа твоя.

Это душа твоя.

Мышастый заржал, он поднял голову — и увидел в свете уходящего на запад солнца то, что уже не надеялся увидеть: гладь Нурнэн, которая, отражая сияние безоблачного неба, лучилась чистой голубизной. Сверкали белые соляные наносы на берегах. И запах… как будто почудился легкий, далекий запах моря: соленая вода и гниющие водоросли.

Конь остановился на одном из холмов, что окружали море-озеро широким низким кольцом. Отсюда начинался прямой и легкий, хотя и долгий спуск к воде. Долгузагар видел, как искрится на солнце рябь ручейков и речушек, что текли в озеро, разглядел и пятна зелени — там, где земля была более ровной и где ее возделывали.

Мышастый ударил по земле копытом: он был рад, что довез седока, куда тот хотел добраться. Но Долгузагар покачал головой и упал на шею коня, уткнувшись лицом в гриву, остро пахнущую потом.

— Нет, я не могу… — прошептал он. — Иди куда знаешь…

Мышастый жалобно заржал, а потом, постояв, все же двинулся вниз, стараясь не тревожить всадника.

С закрытыми глазами комендант слышал, как копыта сначала осторожно цокали по камню, затем глухо стучали по земле и песку, а после резво шлепали по воде, поднимая тучу соленых брызг. Но мир отделился от него стеклянной стеной — и стекло, словно его держали над коптящим пламенем, из прозрачного сделалось вначале мутно-пепельным, потом грязно-серым, пока не стало черным как сажа. Словно он падал в глубокое море, но только вода, стискивая его, была вместе с тем бесплотной, как воздух, и не останавливала его падения — он погружался все быстрее, потому что у него больше не было сил сопротивляться.

Потом его встряхнули и поставили на ноги. Он поднял голову — но лица людей, серебристое древо и серебристый корабль на их одеждах были всего лишь бледными пятнами в окружающей его темноте.

«Кто вы такой?»

Голос, забредший снаружи, эхом метался в его стеклянном колодце.

Кто я такой?

Трепещущий свет факела выхватывает из мрака арки и ступени Башни, в открытых глазах мертвеца отражается человек с жутким бледным лицом убийцы, мокрая отрубленная голова лошади не сводит с него застывшего взгляда, светловолосый эльф смотрит на двух покойников, лежащих на земле.

Потом он понял, что это не картинки, а слова. Эти слова рвались из него, как сгустки крови из раны, да, рана была, он ее чувствовал… но откуда тогда кровь, там же все давно умерло? И почему так болит сердце, раз его нет?

Из бежавших перед ним картин — мерцает волшебный фонарь, ветер ерошит светлые волосы Сибилла, испытующий взгляд отца — он вдруг зацепился за одну. Крепость Крыло Ворона, вечер накануне злосчастного рейда, напротив него сидит человек с глазами, из которых глядит ничто.

Песня, которую спел ему Аганнало — «Смерть», отличное имя, не правда ли?… — в тот единственный раз, когда они пили вместе. Оказывается, он запомнил ее дословно. По крайней мере, хоть что-то он помнит и может спеть целиком… хотя бы Песню Смерти…

В дом под крылами летучих мышей

По тропе из серых камней

За порог из белых костей

В тьме кромешных, душных, вечных ночей,

Где единственный свет — тот огонь,

Что тлеет пока в тебе,

Не ходи по призрачным лестницам в темноте.

Черный корабль на мертвой волне,

Чайка слепая на валуне,

Мох как саван на скале,

Ветер воет по тебе.

Там единственный свет — тот огонь,

Что тлеет пока в тебе,

Не ходи на черный корабль на мертвой волне.

Больше мне тебя не спасти:

Кто по тропе не хочет идти,

Кто на корабль не хочет ступить,

Смерти последней ему не избыть.

Вода ледяная до сердца дошла,

Огонь затушила, явилась тьма…

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Часть третья

КРУГ ЗАМКНУЛСЯ

Я хотел бы, чтобы я умел верить,

Но как верить в такие бездарные дни

Нам, потерянным между сердцем и полночью,

Нам, брошенным там, где погасли огни?

Как нам вернуться домой — когда мы одни?

Б.Г.

9

Азраиль не в себе

Девы не из тех, кто строит воздушные замки и предается пустым мечтаниям.

Астрологический справочник

В лицо Азраилю плеснули холодной водой, и он чихнул, как кошка. Глаза его распахнулись, он сел, зашипев от боли в спине и затылке… и оказался нос к носу с давешним златовласым эльфом, сидевшим на корточках с флягой в руке.

Маг, и без того разъяренный после очередного падения с лошади, взбеленился пуще прежнего. Он опять попал в плен!

— Что там? — спросили на синдарине.

— Он очнулся, — ответил эльф, и в палатку вошел человек, оставив полог открытым: стояла ночь, но теперь на всех троих падали алые отблески горевших снаружи факелов.

— Ты хирург? — резко спросил человек на адунайском, но тут заговорил эльф:

— Он говорит на синдарине, браннон Гумлин, — предупредительно произнес он.

Маг повернулся обратно к эльфу. В груди у него клокотал гнев, и несколько мгновений он просто ничего не мог сказать. Только он открыл рот, как дунадан повторил на синдарине:

— Так ты лекарь или нет? Отвечай немедленно!

Азраиль вскочил, словно подброшенный пружиной.

— …Да пошел ты знаешь куда!? — вырвалось у него.

Вместо ответа дунадан, звякнув кольчугой, протянул руку в боевой перчатке и сгреб пленника за ворот рубахи.

Рывком подтянув к себе мага — Азраиль увидел лицо солдата, исчерченное старыми шрамами и глубокими морщинами усталости после тяжелого сражения, — он произнес неестественно спокойным — или просто очень усталым — голосом:

— У меня двадцать с лишним тяжелых раненых. А хирурга убили. И его помощника тоже. Либо ты будешь лечить, либо я зарублю тебя на месте. Понял?

Он выпустил мага, и тот покачнулся.

— Выбирай, — повторил дунадан, положив руку на меч.

Командир — надо полагать, того самого отряда, который тщились обогнать беглецы, — был немолод, с проседью в темных волосах, а глаза его походили на глаза Долгузагара. Глаза человека, который готов убивать.

При воспоминании о Долгузагаре в голове у Азраиля помутилось.

— Да плевал я! — заорал он, брызгая слюной. — Плевал я и на тебя, и на твоих раненых, слышишь?!

Командир ослабил короткий меч в ножнах, не сводя с мага взгляда, и тот поперхнулся. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом Азраиль отвернулся и сел обратно на одеяла.

— Дайте мне подумать, — бросил он, опустив голову на руки, сложенные на коленях.

Краем глаза он уловил движение эльфа: не то успокаивающий, не то просительный жест. Помедлив, дунадан кивнул:

— Хорошо. Но у тебя две минуты, не больше.

И вслед за эльфом он вышел наружу, резко задернув за собой полог.

Маг сжал виски: в голове все ходило ходуном и отнюдь не из-за последствий падения. Его обуревал черный гнев, неудержимая злоба на череду несчастливых случайностей, на треклятого эльфа, на растреклятого гнедого, на Долгузагара, бросившего его на произвол судьбы. Слабому ручейку страха было не побороть эту волну. Когда командир отряда взялся за меч, Азраилю было все равно. Остановило его лишь внезапное осознание того, насколько дико он себя ведет.

А теперь эльф с дунаданом, чего доброго, решат, что он испугался! К своему изумлению, маг ощутил, что и эта мысль его не очень-то трогает. Что за ерунда с ним творится? В голове все крутилось и переворачивалось. Он еще сильнее стиснул виски ладонями, чувствуя, что не способен удержать себя в руках. Нет, это было хуже всего: торчать здесь, бессмысленно пялиться в холщовую стену, ждать смерти, которую еще неизвестно сколько ждать — ведь командир наверняка остынет, а остыв — передумает казнить пленного на месте. Азраиль представил, как он сидит и сидит в этой палатке, сжимая виски, в которых колотится кровь, не в силах утихомирить убийственную сумятицу в собственных мозгах, — и ноги сами подняли его и понесли к выходу.

Он рывком отдернул полог, и к нему обернулись эльф, командир и еще несколько охтаров с факелами в руках.

— Я согласен, — торопливо произнес маг, от нетерпения переступая с ноги на ногу. — Велите греть воду и приготовить свет.

Эльф и командир переглянулись.

— Вода вскипела, все готово, — ответил эльф.

— Так что ты стоишь, веди! — накинулся на него Азраиль, скручивая в жгут волосы, на затылке еще липкие от крови. — И еще понадобятся двое или трое, — через плечо бросил он командиру, запихивая волосы за ворот рубахи, чтобы не мешали во время работы.

Дунадан махнул рукой и вслед за магом и эльфом устремились двое факельщиков.

Засучивая на ходу рукава зеленой рубахи, спотыкаясь о камни и растяжки палаток, Азраиль расспрашивал эльфа.

— Сколько раненых?

— Двадцать один.

— Сколько самых плохих?

— Трое продержатся не дольше часа.

— Что самое тяжелое?

— Боргиль, — раздался сзади незнакомый голос, и Азраиль, оглянувшись, увидел озабоченное лицо одного из факельщиков. — У него печень распорота отравленным клинком.

— Яд я уже обезвредил, — сказал эльф и добавил, словно извиняясь: — Есть раздробленная ключица, я так и не смог остановить кровь.

— Начнем с ключицы, — отрезал маг. — Ты будешь помогать. Лекарства есть? Инструменты? Обезболивающее?

— Все готово. А обезболивать буду я сам, так быстрее и лучше, — ответил эльф, знакомым жестом растирая тонкие кисти, с запястий которых еще не сошли рубцы от веревок.

Азраиль только оскалился.

Очнулся маг в той же палатке. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит под одеялом, от которого пахнет как-то по-чужому. Все тело ныло, спину сковала тягучая боль. Некоторое время Азраиль тупо смотрел в парусиновую стену: мысли шевелились вяло, и он не сразу припомнил, что было накануне.

Так, с ранеными они закончили. Магу вспомнились розовые лучи, бившие из-за Пепельных Гор. А потом мир — вечерняя пустыня, ряды палаток, охтары, осунувшийся эльф с тяжелым кувшином в руках — канул в темноту. Должно быть, он опять лишился чувств. Что совершенно неудивительно, поскольку он обрабатывал раны с восхода до заката без единого перерыва. И это после трех дней в седле, не считая всего прочего. Помнится, под конец он уже не мог разогнуться.

Азраиль свернулся в клубок, баюкая ноющую спину, и поуютнее закутался в одеяло. Понятно, почему у него все болит, чудо, что он вообще продержался до самого конца. Должно быть, так вышло из-за проклятущего эльфа. Люди, казалось, то и дело сменяли один другого, а зеленолесский недоросток, не выказывая никаких признаков усталости и не отлучаясь ни на мгновение, весь день послушно подавал и забирал инструменты и корпию, снимал боль, лил горячую воду на окровавленные по локоть руки Азраиля, когда тот собирался перейти к следующему раненому, и время от времени вытирал с лица мага кровь и пот: от свеч под навесом стояло пекло. Азраиль только рыкал на эльфа, когда тот опаздывал с зажимом или лигатурой.

Маг прикрыл глаза, и под веками заплясали развороченные внутренности, мозаика раздробленных костей, обрывки соединительных тканей и мышц, кровь, которая бьет из-под зажимов фонтанчиками, целя в глаза. И собственные руки, без остановки чистящие, шьющие, режущие, стягивающие, зажимающие, обматывающие бинтом…

Руки… Азраиль выпростал кисти из-под одеяла: чистые. Прикоснулся кончиками пальцев к лицу: тоже чистое. Он потерял сознание как раз тогда, когда собирался вымыться: к вечеру он был по пояс в крови, несмотря на скапуляр. А сейчас на нем была сухая и чистая белая нижняя рубаха. Слишком большая, поскольку норовит сползти с плеч, но чистая и сухая. И маг с облегчением забрался обратно под одеяло и затих, наслаждаясь покоем и относительной чистотой.

Боль в спине постепенно отпускала. И теперь мыслями Азраиль мог вернуться к тому, что случилось прошлой ночью. Когда тебя что-нибудь гложет, лучше всего занять себя каким-нибудь делом, требующим как мозгов, так и рук. Ему очень повезло с этими ранеными. День работы — и его собственная рана, так сказать, поджила первичным натяжением.

Такое впечатление, что все складывается как назло. Маг невесело усмехнулся в одеяло: знаем мы, кто шутит такие шутки. Можно подумать, будто это Повелитель все подстроил: хотите бежать? Что ж, попробуйте. А потом Азраиль придет в себя и окажется, что все случившееся было мороком, вторичной реальностью. И после этого с ним поступят как с изменником: сдерут кожу и окунут в кипящее масло. А затем четвертуют и остатки вывесят на внешней стене Седьмого уровня.

Только очень странно: ведь когда он уходил во вторичную реальность во время Посвящения, все было иначе. Сначала он отпил из чаши с напитком, по вкусу напоминающим одновременно желчь, кислоту и жидкий огонь. Отняв чашу от губ, Азраиль оказался в другом месте, но помнил и понимал, где находится и почему. Не то чтобы магу было приятно об этом вспоминать… Чего только стоила раскаленная ладонь, прикасавшаяся, казалось, к самому его сердцу!

Нет, такие мысли до добра не доведут. Азраиль сел и выглянул наружу, отдернув полог палатки. Судя по светлому пятну на облачной пелене, время близилось к полудню. По лагерю взад и вперед ходили охтары, слышались равномерные удары и пахло горячим металлом.

Тут маг почувствовал, что здесь чего-то не хватает. Он наклонился, вытянул шею…

Около его палатки не было часовых.

Задернув полог, Азраиль некоторое время привыкал к этому обстоятельству. Он предпочел бы стражу, тогда его положение было бы более определенным. И в каком-то смысле более безопасным.

Но ничего не поделаешь. Маг встал, одернул мятую неподпоясанную рубаху, провел рукой по лицу, поморщился, нащупав щетину, вздохнул и сделал шаг наружу.

Пробегавший мимо охтар покосился на него, но ничего не сказал. И Азраиль, слегка пошатываясь, побрел в единственное место, которое видел в этом лагере, — больничный шатер. Пасмурный день выдался прохладным и ветреным, и озябший маг, обхватив себя за плечи, с сожалением вспомнил теплый плащ, подаренный ему зеленолесскими эльфами.

Все в лагере были заняты делом: кто вкапывал колья в изжелта-серую корку — поверхность плато, кто нес ведра с водой, кто вел хромающего жеребца в кузницу, где работало несколько кузнецов и где грудами лежали ожидавшие починки доспехи.

Люди на мгновение поднимали взгляд на Азраиля, а потом снова брались за работу. «Как будто черный маг, разгуливающий по лагерю дунэдайн, — самое обычное на свете зрелище», — едва ли не с обидой подумал Азраиль.

Странно было видеть вокруг людей, внешне казавшихся почти знакомыми, если бы не язык, не гербы на их одежде и… что-то еще. Должно быть, дело в загаре, размышлял маг. Мы сидели в темноте Башни так долго, что превратились в мучных опарышей. Он вспомнил мертвенно-бледное лицо Долгузагара там, у эльфийского костра, и, сморщившись, потер щеку.

Выйдя на открытое место перед длинным шатром, где лежали раненые, маг остановился: у входа в «больницу» сидел на складном деревянном табурете эльф и зашивал свою зеленую рубаху. Не успел Азраиль повернуть обратно, как тот поднял голову.

Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом эльф встал: он был в такой же великоватой ему льняной нижней рубахе, что и маг.

Азраилю ничего не оставалось, кроме как двинуться вперед.

— Как раненые? — буркнул он.

— Все живы и вроде бы чувствуют себя хорошо, — ответил эльф. — Можешь посмотреть сам.

И сделал шаг в сторону, пропуская Азраиля. В шатре было темновато, но магу хватило одного прохода между двумя рядами кроватей: зеленолесец не солгал, лица спящих были спокойны, дышали они глубоко и ровно.

Один зашевелился и застонал. Азраиль подошел и наклонился над ним.

— Это ты, Дамрод? — спросил тот, чуть приподнимая веки.

Маг вздрогнул.

— Нет.

Охтар открыл глаза.

— Ох, я принял вас за соседа… Это вы нас штопали?

— Вам не надо сейчас разговаривать, — оборвал его маг. — Отдыхайте.

И быстро вышел наружу.

Под навесом, где он накануне «штопал» раненых, прямо на деревянном операционном столе его ожидала роскошная трапеза: миска с горячей картофельной похлебкой, в которой плавало несколько кусков мяса, пара толстых ломтей пшеничного хлеба, щедро политых медом, большая кружка с пивом и желтое яблоко. Не иначе как у повара кто-то лежал в «больнице».

Кружку маг, поморщившись, отставил в сторону: пиво он не любил. И взял яблоко: оно чуть подвяло, но все еще источало сладковатый аромат и слегка пахло смолистыми опилками, в которых его хранили с осени. Яблок Азраиль не видел очень давно. А в Андасалкэ, где он вырос, яблоки считались редким лакомством, потому что так далеко к югу яблони не росли.

Когда он, отобедав, отмывал руки от меда, рядом возник эльф, уже переодевшийся в свою зеленую рубаху.

— У тебя есть бумага, — сказал ему маг, встряхивая мокрыми руками. — И перо с чернилами.

Эльф нерешительно кивнул.

— Давай их сюда, мне нужно написать про раненых, — приказал Азраиль.

Тот вздохнул и принялся отстегивать от пояса многострадальную бумажницу.

Описывая раны и лечение, маг убил несколько часов, как раз до следующей кружки пива и ломтя хлеба с куском солонины. Потом Азраиль согрел себе воды на костерке, помыл голову и побрился вынесенным из-под навеса ланцетом. На него косились, но не более.

После этого делать было совершенно нечего. Еще раз осмотрев раненых и дав исчерпывающие указания насчет лекарств и перевязок, маг отправился бродить по лагерю.

Никто не вставал у него на пути, но… Вокруг стана стояли дозорные. И у коновязи тоже. И у командирских палаток. Конечно, там, где всё еще возможен вражеский набег, это вполне естественно. Но все часовые, как только Азраиль появлялся в их поле зрения, не сводили с него пристальных взглядов.

Наверное, можно было бы проскользнуть в какую-нибудь палатку, чтобы стащить оружие. Или вернуться в лазарет и прихватить ланцет, спрятав его в рукаве.

А потом на глазах у всех напасть на дозорного у коновязи, запрыгнуть на неоседланную лошадь и ускакать. Нет, если уж сводить счеты с жизнью, то лучше выбрать способ поумнее, решил маг.

Снова оглядевшись по сторонам, он заметил за одной из палаток зеленолесского эльфа: тот присел на камень, которым придавили растяжку. Азраиль сообразил, что, куда бы он ни шел, в пределах видимости постоянно оказывался эльф. Неудивительно: кто здесь, кроме него, способен почувствовать магию?

Азраиль развернулся и направился к нему.

Зеленолесец вздохнул, закрыл свою маленькую чернильницу и вытер перо о запястье. На колене у него лежал листок бумаги, на котором сохли короткие строки.

— Что ты пишешь? — спросил маг, устраиваясь на другой камень в паре шагов от эльфа.

— Стихи. Я записываю свой перевод «Лэ о Лэйтиан».

Стихи Азраиля никогда не интересовали.

— Дай мне свой гребешок, — вдруг сказал он.

Эльф отвязал с пояса деревянный гребень и подал магу. Разодрав спутанные влажные пряди и вытерев гребешок о рукав, Азраиль молча вернул его хозяину. Тот повесил гребешок обратно на пояс, а потом вдруг спросил:

— Кто ты?

Маг вздрогнул.

— Я? — переспросил он, чтобы выиграть время.

— Да, ты, — сказал эльф. — Ты странный человек.

— В самом деле? А вот Долгузагар, по-твоему, не странный?

— Он тоже странный. Но по-другому. А ты словно двойной. Ты умеешь лечить и ты…

— Я черный маг, — поспешно перебил его Азраиль. — Посвященный черный маг. Я принес клятву служить… — он на мгновение запнулся, — тому, кого вы зовете Сауроном.

Он никогда не произносил этого имени вслух. И никогда не называл Его так даже в мыслях. Но разговор шел на синдарине, и у Азраиля в каком-то смысле не было выбора.

— А как ты его называл? — спросил зеленолесец.

Напугать эльфа не удалось, а вот перевести разговор на другое получилось.

— Повелителем, — ответил маг.

— Ты до сих пор считаешь его своим господином?

Азраиль пожал плечами.

— Я клялся служить ему вечно.

— Но он убит, — эльф вопросительно поднял светлые брови.

Маг ухмыльнулся.

— Да неважно. Знаешь, что было написано на моем отравленном кинжале?

Он наклонился к собеседнику и прошептал на черном наречии:

— Кримпат Бурзум-иши матум-ур.

И перевел:

— «Я связываю себя во Тьме после смерти».

Тут эльф сдался: сполз с камня и, пробормотав «я буду у раненых…», поспешно удалился, прижимая к груди свой драгоценный манускрипт.

Азраиль проводил синду взглядом: он и сам не знал, отчего изо всех сил пытается скрыть свое палаческое прошлое. Ведь выяснить правду не так уж и трудно. И будь эльф более искушенным, а командир отряда — не столь занятым, они бы и сами догадались. «Что бы изменилось…» — подумал маг и побрел к себе в палатку: начинался дождь.

Свернувшись в клубок под одеялом, он слушал, как капли сначала крапают и шелестят, потом стучат и барабанят — по твердой почве, по камням, по парусине. Стенка палатки перед его носом чуть подрагивала под напором дождя: можно было подумать, будто за ней кто-то стоит, будто за ней мелькают какие-то тени…

Тени плясали, меняя очертания, наливаясь цветом: удивленно смотрит зеленолесский эльф, Долгузагар, ссутулившись, недобро глядит через плечо… косит карим глазом пегий умбарский пони, которого Азраиль в далекой юности кормил с ладони хлебной корочкой. Сверху на них, как тогда, слетали белые лепестки апельсинового дерева, росшего за стеной, но почему-то не в Умбаре, а дома, в Андасалкэ.

С ветки апельсинового дерева, которое на самом деле было яблоней, упало красное яблоко и покатилось по иссохшей земле, по накаленным солнцем каменным плитам двора. Ксаву, смотли, какой у меня класивый мячик! Тихий счастливый смех. Мальчик бежал вниз по лестнице вслед за красным яблоком. Куда же ты, дитя моря? Он спустился в кухню, где мама в белом переднике в черную и красную клетку варила леденцы. Он прислонился к дверному косяку, глядя на голубое небо и бескрайнюю желтую пустыню. Мама протянула ему горячий леденец на палочке, ее тонкая белая кисть и длинные золотистые волосы вспыхнули в солнечном луче.

А потом зашумело море, море, бросая ему в лицо соленые брызги, вздымая и опуская испещренные рябью волны, похожие на зыбучие холмы пепла, смешанного с серым вулканическим песком.

…Он проснулся оттого, что у него мокрое лицо и бешено колотится сердце. Не успев толком вернуться из сна в явь, он коснулся щеки — и тут же отдернул руку: это были не холодные капли дождя или морской воды, это были горячие слезы. Он забился, силясь высвободиться из-под серого одеяла, пытаясь понять, где он и что происходит, но тут раздался шум — который он слышал ушами, а не разумом: скрип шагов по влажному песку и щебенке.

«Какого демона я знаю, что это Ангрим?» — только и подумал Азраиль, как полог палатки отлетел в сторону. В последнее мгновение маг успел спрятать заплаканное лицо в сгибе локтя.

Но не настолько быстро, чтобы это движение осталось незамеченным.

— Вставай, — раздался у него над головой знакомый голос, в котором теперь не слышалось ничего, кроме стали. — У тебя полчаса на сборы, а потом мы отправляемся.

И роквэн тут же вышел вон.

Через полчаса Азраиль, собравшись духом, выпив воды и тщательно ополоснув лицо, выбрался наружу, под ясное, без единого облачка небо.

Ему тут же пришлось прикрыть воспаленные глаза рукой: все цвета — буро-серые утесы Внутреннего хребта, потемневшая серно-пепельная почва, синяя полоска гор на западе — казались неестественно яркими, почти живыми. Лужицы блестели как расплав в тигле, а серебряная оторочка и знаки на флагах и нарамниках, отделанные драгоценными металлами и самоцветами рукояти мечей и кинжалов, пряжки и даже заклепки на ремнях рассыпали множество солнечных зайчиков.

Подслеповато щурясь, маг увидел, что с одной стороны к нему приближается Ангрим, а с другой — зеленолесский эльф, такой же ослепительный, как это умытое дождем утро.

— О, вы уже отправляетесь… — произнес эльф на синдарине, останавливаясь. — Привет, Азраиль. Я хотел тебе сказать, что с ранеными все в порядке. Я за ними пригляжу.

И, встряхнув сверкающими на солнце волосами, исчез.

— Что ж, Азраиль, — негромко проговорил роквэн тоже на синдарине, не сводя взора с мага, — по крайней мере теперь я точно знаю, как к тебе обращаться.

Азраилю показалось, что этот взгляд жжет, как клеймо. Он стиснул зубы, но всё же не выдержал и опустил глаза.

Плетясь мимо палаток вслед за Ангримом, маг чувствовал себя так, как будто в позвоночник ему воткнули раскаленный железный прут. Стыд был новым, ранее неведомым ощущением, и Азраиль, опасаясь, что лицо у него горит, старался смотреть прямо перед собой.

Но это не спасло его от новой неприятности: у коновязи, посреди отряда хорошо вооруженных людей маг увидел трех эльфов — без шлемов, без доспехов, лишь с мечами на поясе. Их белые, серые и синие одежды более подходили для праздника, нежели для войны или для путешествия, а на упряжи их коней легкомысленно поблескивали и позванивали бубенцы. Все трое темноволосые, со сверкающими глазами.

Голуг. Голодрим. Тарэльдар.

Азраилю вспомнилось орочье благопожелание «Чтоб тебя нолдор не увидели», легко превращавшееся в проклятье — «Чтоб тебя нолдор увидели». Даже при полном свете дня ему показалось, будто вокруг эльфов дрожит и переливается сияние, распадаясь на радугу цветов и снова собираясь в белый свет, как бы неяркий, но почему-то режущий и слепящий, колющий, словно иголочки в отоспанной руке. Магу захотелось остановиться и отвернуться, опять прикрыть глаза.

А потом в него вонзились три нестерпимо ярких взгляда, будто три маленьких, но бритвенно острых хрустальных гарпуна. И он в ужасе застыл: нолдор увидели его. Он стоял совсем нагой в этом ослепительном свете, не в силах шевельнутся, — пока они смотрели на него. Без ненависти, злобы или страха, просто смотрели.

Нет, не просто смотрели: они что-то делали с ним, делали что-то такое, что находилось за пределами его разумения, его знаний. Рядом с этими эльфами Азраиль был не магом, а всего лишь котенком, испортившим ковер; и теперь, держа звереныша за шкирку, хозяин прикидывал, что с ним делать.

И, когда нолдор наконец отвернулись, маг почувствовал, что дрожит от унижения, а на глаза ему наворачиваются слезы бессильной ярости.

Тьма, он так гордился своей хитростью, своими колдовскими знаниями и умениями, и вдруг все это обрушилось на его голову чуть ли не в одно мгновение!

И только теперь он ощутил другой взгляд, обжигавший его ненавистью. Азраиль обернулся: это был Дагнир, который смотрел на мага, едва ли не скрежеща зубами. И Азраилю сразу стало легче: вот кого он мог водить на привязи безо всякого волшебства! И он улыбнулся Дагниру той самой улыбкой, которой улыбался там, на дороге, насылая на дунадана предательский морок. Тот вздрогнул и поспешно отвернулся.

С паршивой овцы хоть шерсти клок, подумал маг, забираясь на своего коня — серого в яблоках мерина, пожилого и смирного.

— Эй, подождите, стойте!

Все обернулись: к коновязи бежал, разбрызгивая лужи, зеленолесский эльф.

— Стойте!

Он подбежал к Азраилю, уже сидевшему в седле.

— Возьми, это тебе, — сказал эльф и сунул магу свой деревянный гребешок на шнурке.

— Спасибо, — сказал тот, покрутив гребень и вешая его за неимением пояса на шею. — Как тебя зовут?

Эльф улыбнулся.

— Гвайлас из Эрин Галэн, сын Гвайлира.

Азраиль коротко кивнул.

— Прощай, Гвайлас.

И отвернулся.

Ехали они не торопясь и каждые три-четыре часа останавливались на привал. Азраиль путешествовал посередине колонны, со всех сторон окруженный охтарами. Ангрим ехал впереди отряда, а эльфы — сзади.

Иногда маг ощущал на себе их взгляды: словно ветерок ерошит волосы на затылке. Он не знал, что сделали нолдор, но стоило Азраилю резко повернуть голову, как краем глаза он ловил белый отблеск, пляшущий вокруг него самого и его коня.

Что это было и зачем, маг не имел ни малейшего понятия. И потому время от времени находил взглядом Дагнира, чтобы снова одарить охтара улыбкой. Это было до крайности глупо и недостойно, но Азраиль просто не мог удержаться, оказавшись в столь унизительном положении. Дагнир краснел, бледнел, кусал губы, а потом перебрался в голову отряда, чтобы оказаться спиной к магу.

Весь ясный, как стеклышко, день Азраиль ехал на ярком свету, а во второй половине дня солнце било ему прямо в глаза: дорога еще не свернула на север. А у пленного не было ни плаща, ни капюшона, и к тому времени, когда отряд остановился на ночлег, у мага горело лицо, ныли виски, а в глазах плясали разноцветные пятна.

Он с трудом удержался от того, чтобы, сползши с коня, не броситься лицом в землю. Ощупью добравшись до какого-то валуна, Азраиль привалился спиной к его прохладной поверхности.

Под веками постепенно растекалась блаженная темнота, как вдруг на колени ему что-то упало. Маг открыл глаза и вздрогнул. На фоне алого заката над ним возвышался Ангрим, а на коленях лежал плащ из добротной черной материи с серебряной застежкой, украшенной прозрачным камнем.

— Почему ты ничего не попросил укрыться от солнца? — резко произнес роквэн.

— Потому что не мое дело вернуть меня в Барад-дур в целости и сохранности, — так же резко ответил ему Азраиль.

Некоторое время они сверлили друг друга взглядами, потом Ангрим повернулся и сделал шаг в сторону, но тут же остановился.

— Да, имей в виду, — бросил он через плечо. — Я поговорил с Дагниром, и больше ты не будешь водить его, как овцу на веревке.

Азраиль похолодел, испугавшись, что роквэн прочел его мысли. Но тот, кажется, ничего не заметил: отвернулся и ушел.

Когда совсем стемнело и стало прохладно, маг побрел к ближайшему костру и, не глядя на устроившихся вокруг него охтаров, тоже сел к огню.

Разговор тут же оборвался, и через некоторое время согревшийся Азраиль, подняв голову, обнаружил, что остался у костра один, в компании с большой вязанкой хвороста, одеялом и едой.

Ну и ладно, подумал он, подбрасывая хворост в огонь. Закутавшись в одеяло и плащ, маг лег на землю лицом к огню. От других костров доносились голоса людей, потом в ночи раздался веселый звонкий смех.

«Эльфы, — подумал Азраиль. — Уж не надо мной ли смеются?»

Он укрылся одеялом с головой и спрятал лицо в сгибе локтя. И только тогда подумал о том, о чем не мог позволить себе думать днем.

«Мама, мамочка…» — беззвучно позвал он и начал вспоминать свой сон, чувствуя, как из глаз снова побежали горячие слезы.

Следующие дни выдались не такими ослепительными: по голубому небу плыли белые, как выстиранные простыни, облака. Да и тракт постепенно заворачивал на северо-запад, и потому вечером солнце не так сильно ранило глаза мага.

Дагнир теперь все время ехал впереди и беседовал с лордом Ангримом, так что Азраиль и в самом деле остался без своей овцы. Эльфы по-прежнему держались позади. В первое утро маг приметил, что они бросают на него озадаченные взгляды, и ему оставалось только надеяться, что покрасневшие и припухшие веки нолдор отнесли на счет вчерашнего солнца. Сам Азраиль днем изо всех сил гнал от себя ночные мысли, стараясь сохранять безмятежное выражение лица: ни дать ни взять — господин, выбравшийся на прогулку со свитой.

«Свита», однако, озадаченно поглядывала на пленного, точнее — на плащ, которым снабдил его Ангрим. А еще точнее — на скрепляющую плащ фибулу в виде серебряной пятиконечной звезды, в центре которой светился кабошон горного хрусталя.

Стоянка, на которой отряд разбил лагерь через два дня, была, насколько мог судить Азраиль, той самой, где он поил из колодца свою песочную лошадь. Только теперь ему казалось, будто это случилось лет сто назад, а точнее — что ничего этого никогда не было: ни побега от конвоя, ни путешествия по Горгороту, ни встречи с Долгузагаром… ничего.

Мрачный и нахохленный, он сидел на камне, глядя в костер, который какой-то охтар разжег едва ли не у самых мысков эльфийских сапог.

Рядом послышались шаги, и он, не оглядываясь, снова понял, что это Ангрим. «И зачем я только ему сдался… — угрюмо подумал маг. — Почему бы ему не оставить меня в покое?»

Не говоря ни слова, роквэн сел на соседний камень и поставил на землю два кожаных стаканчика. Вынул пробку из небольшого меха и разлил вино, а затем подал один из стаканчиков Азраилю. Это было настолько неожиданно, что тот, растерявшись, принял стаканчик.

Отхлебнув из него, маг понял, что это не вино, а какой-то необычный напиток: горячительный, но при этом пахнущий яблоками и с яблочным привкусом.

— Что это? — вопрос выскочил из Азраиля прежде, чем он успел его удержать.

— Яблочный сидр. Из дома, — и, поглядев на озадаченное лицо собеседника, Ангрим добавил: — Из Лонд Даэр.

Он, кажется, ожидает, что я начну задавать ему вопросы, недоуменно подумал маг. «И прямо спросишь, что ему от тебя надо», — произнес внутренний голос. Но Азраиль знал, что на это у него не хватит смелости.

Вместо этого он издал какой-то неопределенный звук и снова сделал глоток.

— У нас там вокруг дома большой яблоневый сад, — продолжал роквэн с явным усилием в голосе.

По спине Азраиля побежали мурашки.

…у нас… вокруг дома… яблоневый сад…

Он сглотнул, собираясь духом.

— Я… я не понимаю, что вы хотите мне сказать.

— В самом деле? — Ангрим не сводил с него взгляда, прямого и острого. — А я думаю, что понимаешь.

У костра наступила мертвая тишина, и Азраилю почудилось, будто кровь, которая течет через его сердце, превратилась в лед.

— Ты понимаешь. Ты сам все рассказал Тиндолу, — произнес роквэн. — Но я бы и так тебя узнал. Ты — одно лицо со своей матерью.

Зрачки мага впились в лицо Ангрима, словно хищная птица в добычу. Но собеседник без труда понял, что означает этот цепкий, пронзительный взгляд. Он покачал головой:

— Нет, ты удался не в наш род.

Роквэн вынул из окостеневших пальцев Азраиля стаканчик, снова наполнил его и вернул обратно. Тот выпил сидр залпом, не почувствовав ни вкуса, ни запаха.

— А ты… — хрипло произнес он.

— Твой отец был моим старшим братом, — ответил Ангрим. — Единственным братом. После рождения первенца они с Ронвэн решили переселиться в Гондор, — роквэн помолчал, глядя в свой стаканчик. — По дороге они… то есть вы — дней десять гостили в Лонд Даэр. И больше никаких вестей, — он поднял глаза на мага. — До позапрошлой недели.

Ронвэн.

Азраиль пошевелил губами. Нет, имя было таким же чужим, как и все остальное. Как будто давным-давно умершая женщина, о которой говорил Ангрим, — не та, что приходила к сыну во сне. Но это объяснить нетрудно: дитя знает мать не по имени. И Азраиль не сомневался, что роквэн сказал правду. Однако для него это ничего не меняло.

— Зачем ты мне все это говоришь? — глухо спросил маг.

— Затем, что это правда, — ответил Ангрим. — Затем, что ты имеешь право на это.

Его палец указал на пятиконечную звезду, скреплявшую на Азраиле черный плащ.

— Наш отец приплыл в Средиземье вместе с Элэндилем Ворондой, — роквэн допил свой сидр и поднялся. — Это наследственный герб Дайморда Девяти Кораблей.

И ушел в темноту.

На следующий день Азраиль не озирался по сторонам и не высматривал Дагнира. Ему было плохо, и не потому, что большую часть ночи он просидел, глядя невидящими глазами в огонь и доливая стаканчик из меха: его удручало состояние собственных мозгов. Роквэн был прав: ему действительно следовало догадаться или понять, сложив два и два.

Азраилю вспомнилось, как маги и пытчики перемывали кости Долгузагару, только что назначенному новым комендантом Седьмого уровня.

«Говорят, на Дагорладе Ламех’ин бросился в бой без приказа», — сказал кто-то.

«Без приказа, верно, — согласился Изар анШеба, старинный долгузагаровский собутыльник. — Но у него была причина: он почувствовал смерть отца».

Конечно, это голос крови. Просто Азраиль раньше (точнее — очень давно) не сталкивался с кровными родичами, и, возможно, именно по этой причине связь между ним и его… дядей была столь сильной. Маг даже сейчас ощущал эту связь, она походила на русло пересохшей реки — по которому, однако, в любой момент может хлынуть вода: он знал, что если поднимет голову и посмотрит на Ангрима, тот почувствует его взгляд.

Так почему, спрашивается, он не захотел этого понять, остановившись на полпути в своих умозаключениях? Причиной был страх, безрассудный и бессмысленный. Азраиль чувствовал его и сейчас и не понимал — почему? С самым плохим — с неминуемой смертью — он, как это ни ужасно, отчасти смирился. Во всяком случае, шансов на удачный побег было настолько мало, что предпринимать очередную попытку к бегству было равно глупо и унизительно. Так чего ему бояться после того, как Ангрим заставил его выслушать правду? Маг не нашел ответа на этот вопрос, но заподозрил, что страшится его найти.

Это было до крайности скверно: Азраиль худо-бедно смирился с тем, что не властен над своей жизнью и свободой, но разумению своему он доверять привык. А теперь маг знал, что и самый его ум несвободен, и на мгновение перед его мысленным взором возникла кружащаяся в водовороте щепка.

Только когда Азраиль слез со своего мерина, он осознал, что на ночлег конвой остановился слишком рано и что людей вокруг больше обычного. Везде ставили палатки, которых не было накануне, и лишь сейчас маг вспомнил, что сегодня днем они встретили отряд, двигавшийся навстречу.

Тут на него упал чей-то взгляд, и Азраиль вздрогнул: это опять был Ангрим. Роквэн указал на уже разбитый шатер, и маг нехотя поплелся к нему.

Усевшись на плетеную подстилку, дядя и племянник в полном молчании разделили трапезу. На сей раз пили они не сидр, а неплохое белое вино, что, впрочем, совершенно не улучшило настроения Азраиля.

Ангрим отставил в сторону серебряный кубок и сел прямо, не сводя взгляда с мага. Тот упрямо смотрел в пустой кожаный стаканчик.

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — произнес наконец роквэн.

— Нет, — последовал немедленный ответ.

— Почему?

Азраиль стиснул руки, но поднял голову и посмотрел прямо в глаза сотрапезнику:

— Потому что для меня это не имеет никакого смысла.

Это была ложь. Которая вместе с тем была чистой правдой. Как такое вышло, маг не имел ни малейшего желания задумываться.

Ангрим помолчал, а потом осторожно произнес:

— Ты понимаешь, что ты бы мог…?

— Нет, — отрезал Азраиль.

Роквэн долго молчал, но потом все же спросил:

— Почему ты не можешь этого сделать?

Азраиль сердито посмотрел на него:

— А почему ты не можешь перейти на другую сторону? Только потому, что твоя сторона победила?

Ангрим слегка улыбнулся — словно против воли:

— Конечно, нет.

— Тогда почему я должен изменить своей стороне? Лишь потому, что она потерпела поражение? Или ты держишь меня за трусливого харадришку, который перебегает к победителю и топчет того, кому служил раньше? — запальчиво спросил Азраиль.

Роквэн покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему ты предлагаешь мне сделать то, что делают предатели?

Ангрим помолчал.

— Ты настолько не желаешь быть предателем? — спросил он. — Но ты ведь покинул Темную Башню. Или ты лгал и тогда, когда сказал Тиндолу, что бежал из Барад-дура, потому что хочешь жить?

Маг почувствовал, что у него вспыхнули щеки.

— Я не вижу смысла защищать пустое место! В отсутствие… это всего лишь груда камней. Мои обязательства просто потеряли силу!

По крайней мере, пока я жив, добавил Азраиль про себя.

— Вот как, — сказал роквэн. Кажется, он был в недоумении. — Но что же мешает тебе принять на себя другие обязательства?

— А это совсем другое дело, — ответил Азраиль. — Это и было бы предательством и трусостью.

— Почему?

— Потому что я не хочу брать на себя другие обязательства.

— Почему? — снова спросил Ангрим.

Азраиль помолчал, но потом ответил:

— Это невозможно, с какой стороны ни посмотри.

— Почему?

— На то есть… — Азраиль сглотнул, — очень веские причины.

— Какие?

«Скоро узнаешь», — хотел сказать Азраиль, но в горле у него стоял ком, и он всего лишь помотал головой.

Дядя и племянник долго молчали.

— Чего же ты тогда хочешь? — медленно произнес Ангрим.

Маг пожал плечами.

— Чего может хотеть пленник? Свободы.

— И что бы ты делал, будь ты свободен?

Азраиль моргнул: об этом он не задумывался. Но ответ пришел быстро:

— Отправился бы в Харад, нашел сильного правителя, который бы оказывал мне покровительство в обмен на… определенные услуги.

— И что бы ты делал — для себя, я имею в виду?

— Занимался бы магией, наукой… Чтобы жить и наблюдать за звездами, построил бы себе башню.

— Черную? — Ангрим насмешливо приподнял бровь.

— Нет. В Хараде для этого слишком жарко, — столь же насмешливо ответил ему Азраиль.

Роквэн отвел взгляд, перекатывая между пальцами тонкий черенок серебряного бокала.

— Ты чего-нибудь хочешь… сейчас? — спросил он.

Маг пожал плечами.

— Сейчас я больше всего хочу помыть голову. И побриться.

Ангрим поднялся.

— Это нетрудно устроить.

Через полчаса Азраиля ждал за шатром человек с ведром горячей воды и бритвой. Маг приподнял бровь: человек оказался Дагниром.

Ему подумалось, что не знай он Ангрима, то решил бы, будто роквэн пытается избавиться от неудобного пленника. Или неудобного родственника. Дагнир глядел на мага с сильнейшей неприязнью, а бритву держал так, словно не мог рассудить: перерезать Азраилю горло немедля или пока все-таки повременить. Маг не без презрения посмотрел охтару прямо в глаза: он не боялся.

Дагнир все-таки порезал ему шею во время бритья — совсем чуть-чуть, но зато возле сонной артерии. Азраиль только поморщился и небрежно бросил:

— Осторожнее.

Потом, когда он в одиночестве сидел у костра и сушил волосы, расчесывая их гвайласовским гребнем, до него донеслись звонкие чистые голоса и музыка: играли и пели эльфы. Магу хотелось заткнуть уши и броситься лицом в землю, но он стиснул зубы и еще некоторое время сидел у костра, прежде чем подняться и уйти прочь.

Конечно, далеко он не ушел. Сидя за шатрами, Азраиль смотрел на невысокие скалы, неровным полукольцом ограждавшие стоянку, выбранную для ночлега. В одном месте была расщелина, через которую он смог бы перебраться. Маг бы так и поступил, если бы был уверен, что тела не найдут. А так… даже пробовать не стоило. Он завернулся в плащ и лег прямо на землю, чтобы дать отдых голове, которая налилась тяжестью.

Ему снилось, будто он идет по полосе отлива и что-то ищет среди камней, ракушек, водорослей и умирающих медуз. Или кого-то ждет? Он часто поступал так ребенком.

Сквозь сон до него донесся знакомый голос.

— Что с ним? Это Саурон?

— Нет, — тихо ответил ему нечеловечески прекрасный голос. — Это…

И он произнес какое-то странное слово, что-то вроде «индо-латья».

— Но это тоже может его убить, — произнес другой певучий голос. — Слишком много боли.

— Вы можете что-нибудь сделать?

— Попробуем, — был ответ.

И через несколько мгновений до него донесся нежный посвист флейты.

— Попробуем, — повторил второй голос. — Но знаешь, по-настоящему ему можешь помочь только ты.

Эти слова долетели издали, будто он уплывал по быстрой, но спокойной реке в темноту и тишину…

Наутро похолодало. Ветер переменился и теперь дул с запада. Порывистый и резкий, он гнал тучи, похожие на мотки влажной серой шерсти.

Лошади храпели, пытались вскинуться, беспокойно ржали, трясли спутанными гривами, по которым вдруг пробегали колючие голубые и белые искорки. Охтары заворачивались в плащи, но холодные пальцы ветра пробирались под одежду, так что по телу бежали мурашки, а волосы вставали дыбом.

Азраиль чувствовал себя по-настоящему скверно, как будто на него разом обрушились все немощи, которые он пережил после бегства из Башни. Мышцы ныли, кости ломило, голова словно налилась ртутью, которая болезненно плескалась при каждом шаге коня, губы и горло пересохли.

Постепенно тучи заполнили все небо, от западного до восточного окоема, делаясь на глазах все грузнее, так что хотелось пригнуть голову, спрятать ее между плечами. Отряд, не сговариваясь, прибавлял и прибавлял ходу.

Вскоре после полудня начало темнеть, и стало ясно, что на Черную Страну надвигается невиданная буря. Запахло грозой и морем, гряды свинцовых туч оседали все ниже: ткни в них пальцем — и равнину погребет дождевой потоп. Казалось, что мир перевернулся и исполненные гнева небеса сделались плотнее, тверже и тяжелее земли. Иногда что-то рокотало — то ли в воздухе, то ли под копытами коней.

Единственный просвет, еще свободный от туч, был на севере, и на фоне этой бледной полосы теперь виднелись два силуэта: Башня и Гора.

И началось.

Воздух над Ородруином разорвала ослепительная вспышка, отбросив четкие тени на всю равнину Горгорот, а потом всех оглушил грохот грома, словно кто-то рванул небо, как холстину.

— Вперед! — обернувшись к отряду, крикнул Ангрим, перекрывая вой ветра и шум начинающегося дождя. — Быстрее!

Вторая молния ударила в вершину Барад-дура.

…и огнь молнии ударил в купол Храма и разбил его, и объяло его пламя…

Маг поднял глаза и увидел язык алого пламени, потом воздух наполнился гулом, а по земле прошла дрожь. Кони ржали, но их уже не было слышно: Амон Амарт изрыгнул лаву, отвечая на вызов грозовых небес.

…внезапно Гора извергла пламя, и поднялся могучий ветр, и земля пришла в неистовство…

Молнии беспрерывно били в Ородруин и в Темную Башню, озаряя равнину слепящими сполохами.

— Это похоже на Аталантэ, — тихо произнес кто-то из охтаров.

Азраиль покачнулся в седле, словно от долгузагаровской оплеухи. И внутри него что-то не выдержало.

«Нумэнор! Анадунэ!» — это две черные волны на Дагорладе катились навстречу друг другу, звеня сталью. Он тоже кричал, не слыша собственного голоса. Впереди стояла увенчанная серебряными молниями стена воды.

Нумэнорэ аталантэ. Анадуни акаллаби.

Кто бы ты ни был, твой дом под волнами.

Его конь, испуганно заржав, встал на дыбы, развернулся и помчался прочь. Он летел в кромешной тьме, ничего не видя и слыша лишь гром и грохот настигающей его волны, вверх по склону воронки, по серой океанской воде, словно щепка, гонимая западным ветром. Но море, вздыбившись, сбросило его в водоворот, накрывая темнотой.

«Мама!» И мир исчез в серебряной вспышке нестерпимой боли.

10

Долгузагар и эльф

Когда Рыбой овладевает угрюмое настроение, постарайтесь его развлечь. С этой целью лучше всего пригласить его в театр или на выставку.

Астрологический справочник

Мир был, он никуда не делся, но все, что находилось за пределами его колодца, на поверхности, не имело смысла: ни люди в чужой форме, ни даже лошади. Все это были лишь тени, призраки в сравнении с беспросветной тьмой, которая, клубясь и вращаясь, тянула Долгузагара вниз, словно водоворот — неопытного пловца. Он падал, проваливался, дна все не было, но он знал, что конец близок.

Сердце билось, не желая умирать, не желая признавать, что оно уже мертво. Зачем? Только оттягивать неизбежное.

Его тоска не знала слез,

Отчаянье не знало страха…

Голос, далекий и слабый, был как свет давно погасшей звезды.

Безмолвие, с которым не сравниться тишине, что царствует в гробницах давно забытых королей — бессчетны годы и песчинки, что тяготят их ложа! — вокруг него сомкнулось…

Нет, даже рядом с ними, со своими предками, ему не суждено лежать в одной гробнице: его поглотит черный омут.

…Но тишина внезапно рассыпалась, разбилась на осколки. То песня трепетала, что стены камня, преграды и препоны и сами силы тьмы пронзила светом. Его объяла нежно ночь, исполненная звезд, лесные шорохи и ароматы струились в воздухе, а в ветвях пели соловьи. И пальцы тонкие скользили по флейте иль виоле, а та, прекраснейшая всех, что были, есть и будут, на хóлме одиноком танцевала в мерцании одежд.

Во сне, казалось, он запел, —

И громко глас его звенел, —

О битвах Севера былых,

Деяньях славы вековых…

Ему почудилось, что сверкающий отблеск, упавший с высоты и рассекший воронку, вонзился в самое сердце.

Долгузагар отнял руки от мокрого от слез лица, и ему показалось, будто он все еще бредит: он увидел того самого златовласого эльфа, который лечил его и которого он бросил у дороги вместе с магом.

Но вокруг в ночи горели костры, у которых пели, пили, смеялись и плакали люди, опьяненные сладостью и горечью победы, а эльф сидел совсем рядом. Когда он убрал невесомые руки с плеч Долгузагара, тому на миг привиделось серебристое сияние, окутывающее тонкие как у подростка кисти. Потом комендант поднял взгляд и увидел в светлых глазах себя: бледное, как у покойника, лицо, ямы глазниц, спутанная грива темных волос — а черные зрачки, расширившиеся в темноте, словно отражали…

— Ты помнишь меня? — спросил эльф.

Все окружающее преобразилось — не в видение, а в музыку — лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы отогнать бездонный ужас.

— Да… да, я помню тебя, — услышал Долгузагар собственный голос, в сравнении с голосом эльфа напоминавший то ли скрежет ржавой цепи, то ли клекот стервятников. — Это ты пел про свет во тьме и надежду в горе?

— Да, я, — отвечал зеленолесец.

Значит, это его голос, вначале такой далекий и слабый, заставил грозовой щит содрогнуться и отступить.

— Но как ты услышал мое пение? — спросил собеседник, и Долгузагару пришлось сделать над собой усилие, чтобы воспринять пленительные гармонии как обычные слова адунайского. — Ведь когда меня позвали к тебе от костра, где я пел, ты ни на что не обращал внимания, не видел и не слышал, только плакал…

— Не знаю. Я просто услышал твой голос и пошел на него, как на свет. Ты опять вылечил меня. Зачем?

— Ты спас мне жизнь, — сказал эльф, — а я даже не успел поблагодарить тебя. Позволь мне помочь.

И снова эта музыка, обнимающая весь мир, нежная и прекрасная, но вместе с тем исполненная неизреченной скорби…

Долгузагар пожал плечами.

— Пожалуйста. Только я — ходячий мертвец. Слуга твоего врага. Зачем ты помогаешь мне?

…а вот вторая мелодия, что стремится вслед за первой: громкая и тщеславная, бесконечно повторяющаяся, лишенная красоты, схожая с трубным ревом.

— Я вижу, что тебе больно, — тихо произнес эльф и прикоснулся к своей груди там, где под зеленой вышитой рубахой билось сердце.

Долгузагар опустил взгляд и увидел, что его собственная исхудавшая рука вцепилась в грязный подкольчужник, словно пытаясь сдержать болезненные удары сердца. Он посмотрел на эльфа и понял: да, тот чувствует, как в черную дыру утекает жизнь морадана.

— Ты ранен, а я никогда не оставлю раненого без помощи, — продолжал эльф. — Скажи, что с тобой? Твое тело выздоравливает, но твоя душа…

Комендант содрогнулся.

— Эта воронка… — хрипло выговорил он. — Мой господин зовет меня.

— Он мертв, — спокойно произнес собеседник. — Саурон мертв.

Долгузагар вздрогнул, но тут же покачал головой.

— Повелитель умеет не умирать, он зовет меня, я чувствую.

— Но как такое может быть? — спросил эльф. — Ты ведь не черный маг, значит, он не вкладывал в тебя ни свою силу, ни свою волю.

— Ты не понимаешь, — сказал комендант. — Он вложил свою волю во всех нас, во всех, кто служил ему. Или это мы вложили в него свою волю, которая пребывает вместе с ним там, за чертой, и влечет туда и верных, и предателей.

— Даже предателей… — медленно проговорил зеленолесец.

— Да, — произнес Долгузагар. — Я приносил присягу защищать Башню до последней капли крови. И нарушил ее, когда бежал оттуда после гибели Повелителя. Испугался, что нас всех убьют.

— Но послушай, ведь это значит, что твоя воля не отдана ему! А если ты не хочешь, никто не может заставить тебя следовать за ним.

Морадан махнул рукой:

— Я предал Повелителя, и неединожды. Справедливо, что он требует меня к расплате, — он оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладонях. — Лучше бы я остался в Башне, давно уже был бы мертв…

Эльф вдруг рассмеялся.

— Нет, не справедливо! — воскликнул он.

Долгузагар недоуменно на него уставился, а собеседник снова положил руки ему на плечи.

— Ты знаешь, как погиб Саурон?

Комендант вздрогнул, вспомнив свой сон.

— Он погиб не в Башне, — повторил он слова мага.

— Точно! На Амон Амарт! — кивнул эльф, встряхнув своими пшеничными волосами. — И что это значит?

— Что это значит? — недоуменно повторил Долгузагар.

— Что он первым оставил Барад-дур и бежал, бросив вас на произвол судьбы! А значит, за ним нет права требовать тебя к расплате!

Морадан уставился на своего собеседника.

— Бежал?

— Бежал.

Долгузагар бесконечно презирал военачальников, которые спасали шкуру ценой гибели своих солдат, но ему бы и в голову не пришло мерить Повелителя той же мерой. Однако эльф был прав: пусть даже Сам был Богом, его долг перед морэдайн, долг лорда перед вассалами — его ведь никто не отменял?

— Хорошо, с этим мы разобрались, — продолжал тем временем зеленолесец. — Теперь про Темную Башню. Ты так странно сказал: защищать Башню. Свободные люди защищают свои дома, свою землю, свой народ. Твой народ ведь живет далеко отсюда, правда?

Долгузагар кивнул, с мимолетной печалью вспомнив розовые пески и безоблачное небо Атцуна, где родился и провел детство.

— А Барад-дур — это просто камни, уложенные в нужном порядке. Зачем их защищать?

Комендант провел рукой по волосам, собираясь с мыслями.

— Тут все просто: мой господин жил в Башне, потому Башня для нас значила то же, что и «Повелитель». Мы так и говорили: «приказ Башни», «отправить в Башню»…

— Но ради чего же тогда стоило защищать Темную Башню после того, как ее владыка погиб на Роковой Горе?

— Не помню уже… Чтобы не разрушили…

Долгузагар потер виски, пытаясь найти ошибку в рассуждениях собеседника, но разбитую мозаику привычных представлений починить никак не удавалось. Как будто из середины этой мозаики выпал камешек, вокруг которого все строилось.

— Как-то странно получается: раньше все было в порядке, на своих местах, — произнес бывший комендант едва ли не с обидой, — а теперь не складывается…

Некоторое время они оба молчали.

— И ты сказал — «неединожды», — вдруг произнес эльф.

— Что?

— Что ты неединожды предал Повелителя. Что ты имел в виду?

— Я пощадил тебя. Вроде как я должен был тебя убить, хотя сейчас не могу понять почему. Мы всегда так делали: убивали нимри, и все. А я не убил. Не знаю, что на меня нашло. Сам удивился, потому и Азраиля бросил, потому и гнал коня галопом, себя испугался, от себя убежать хотел… Но, когда добрался до Нурнэн, понял, что… — Долгузагар заговорил быстро и отрывисто, как будто заново переживал кошмар, — не могу больше убегать, нет сил. И сдался. Меня почему-то не казнили, а оправили обратно, только я плохо помню дорогу, как будто… — морадан задрожал. — Но ты и об этом пел:

Тут Бэрэн распахнул глаза:

«Иные зрел я небеса!

В ужасной и чужой земле

Один, я долго брел во мгле,

В обитель мертвецов влеком».

Теперь его собственный голос звучал иначе, непривычно, отзвуками эльфийского пения, таившегося в стихах и мелодии, словно нектар в чашечке цветка или мед в сотах, чистейшая вода в глубинах земли или вино в темном подвале, — насыщая, утоляя жажду, лаская неповоротливый язык и иссохшие губы.

«Но голос, что мне был знаком, —

Звон арфы, бой колоколов,

Птиц пенье, музыка без слов…

Сквозь ночь назад меня он звал,

Волшéбством к свету увлекал!

Боль стихла, рана зажила!»

И Долгузагар уже не мог остановиться, как будто сладостные и прекрасные слова смыли плотину.

— И песня рассекла море, в котором я тонул, и водоворот отошел в сторону, хоть и ненадолго, я знаю. Все правда, только боль не стихла: мне очень больно от твоей песни, больно даже вспоминать о ней… Да, теперь я понимаю мудрость Повелителя. Люди не могут жить в одном мире с нимри, это слишком высоко, а мы созданы, чтобы ходить по земле… Люди не могут так, как нимри, они не могут летать… У нас у всех шрамы на спине, наш господин оборвал нам крылья, это правильно: те, кто летает, разбиваются… Эта война — развод неба и земли… Мы все должны умереть, порченая кровь… И знаешь, я думаю, что это неправильно, но я все равно теперь буду защищать тебя, я сломался, но эта песня — самое прекрасное, что я знаю в жизни. И я умру за нее, если так надо…

И он умолк и не слышал больше слов, пока не услышал пение:

Я увидел тебя в зеркале моих снов,

В зеркале снов.

Золотой колыбелью для Солнца восток,

Для Солнца — восток…

Он поднял взгляд на эльфа, и плакал, а тот вытирал его слезы своими тонкими руками подростка и пел. И Долгузагар видел, что песня рождается прямо сейчас, из его боли и слез.

Серебром Луны неба высь,

Неба высь,

Там, где есть ты, проснись.

Ты проснись.

Слышишь бабочки тихий полет,

Мой полет…

— Никто не вправе оторвать тебе крылья, да и невозможно это сделать, слышишь? — сказал эльф.

И поднял руку, еще мокрую от слез морадана, ладонью вверх, словно отпускал в полет мотылька.

Я вернулся к вечному морю,

Выпить горько-соленой воды.

Рыдают чайки в шуме прибоя,

Неспешно море катит валы…

Голос был ниже, чем у эльфа, чистый, сильный и глубокий, но притом звенящий, словно серебро, знакомый и чужой одновременно.

Пока следы не смыло прибоем —

Мы живем.

Но скоро я выпью горькой воды,

Что станет тогда со мною?

Звезда, свети!

Свети, пока еще нас двое,

Пока я не выпил воды,

Горько-соленой воды.

Зеленолесец удивленно смотрел на него.

— Такой голос и такие песни столь долго жили в Темной Башне и не умерли? Это ведь твоя песня?

Долгузагар уставился на собеседника широко открытыми глазами. Эльф смутился.

— Правда, песня очень хорошая. Она мне понравилась, — поспешно произнес он.

Голос, это был голос, а не шелест крови, что в недолгие минуты меж бодрствованием и сном нашептывал ему эти слова.

— Я думал, что пою про себя… — пробормотал Долгузагар, отводя глаза в сторону. — Я не должен был этого делать.

— Но почему? — изумился эльф. — У тебя очень красивый голос, такой редко встречается у людей, да и у нас такие певцы нечасты. И песня хорошая.

— У нашего народа не в обычае распевать песенки, — сказал комендант. — Отец говорил, что певцы — это бездельники или трусы, а настоящее дело для мужчины — война.

Зеленолесец пожал плечами.

— Право, странные у вас обычаи. Ладно — наш народ. Но вот дунэдайн очень любят петь. Даже лорды поют.

— А наши лорды — не поют!

— Да поют! То есть пели: я про Неназываемого, про вашего господина. Подожди минутку, я тебе прочту… — эльф полез было в бумажницу, висевшую у него на поясе, но потом махнул рукой: — В общем, в «Лэ о Лэйтиан» рассказывается о поединке Саурона и Фэлагунда — на песнях! Да и раньше он тоже пел… — эльф вздохнул. — Хотя, наверное, было бы лучше, если бы Артано Аулэндиль молчал во время Айнулиндалэ.

— Странно, — сказал Долгузагар. — Я никогда не думал, что он тоже… певец. Значит, можно?

Собеседник тряхнул головой.

— Да конечно же!

— И я могу петь кому угодно что угодно?

— Конечно! — воскликнул эльф, но тут же добавил: — Только я бы сказал не «что угодно», а то, что хочешь и считаешь нужным… сообразуясь с учтивостью и обстоятельствами.

Ненадолго умолк, глядя на Долгузагара сияющими глазами, а потом попросил:

— А ты не мог бы повторить свою песню? Я плохо запомнил мотив.

Они расстались лишь ближе к рассвету, когда к ним подошел какой-то сонный охтар и покорнейше попросил более не тревожить пением раненых и спящих, поскольку с утра рано в дорогу.

Когда эльф ушел, Долгузагар рухнул на свое одеяло, как подкошенный. Он боялся, что, уснув, опять окажется в стеклянной воронке, но едва коснувшись щекой седла, служившего ему подушкой, просто исчез.

Из небытия коменданта вернули два голоса: сначала они звучали отдаленно и неразборчиво, а потом сделались громче, как будто беседующие подошли ближе. Долгузагар прислушался и до крайности изумился:

— Морниэ утулиэ…

— Нет, «морниэ алантиэ»! — возразил другой. — Это слово лучше подходит.

И продолжал:

— Калэд этуианнэн… И лах эд ардон гваннэн…

— А это неточно, — сказал первый голос.

— Зато правильно, — снова возразил второй.

Пожелав рассмотреть людей, которым вздумалось в глубокой ночи спорить о стихах, Долгузагар приподнялся на локте… и открыл глаза.

И увидел над палатками ясное и бледное рассветное небо, а в нем — колыхавшиеся на ветру стяги.

Он сел, провел рукой по заспанному лицу. Ни следа загадочных собеседников, только рядом спят, укрывшись плащами, два молоденьких охтара, которые, как смутно помнилось бывшему коменданту, были приставлены охранять его.

Вокруг просыпался большой лагерь. Долгузагар вдохнул полной грудью и улыбнулся: неподалеку разводили огонь на сухих «конских яблоках».

Он осторожно пощупал и оглядел свое раненое плечо. Его облегала чистая повязка, тоньше, чем раньше; двигать рукой было уже почти не больно. Повязка на груди тоже была свежей.

Морадан поднялся и, испытывая легкое головокружение, отправился приводить себя в порядок.

У соседнего ряда палаток он наткнулся на охтара с полными ведрами и осведомился, где здесь берут воду. Охтар, отвечая, глядел удивленно, и Долгузагар сообразил, что в своем изрубленном, покрытом ржавчиной и пылью подкольчужнике, который лишь отчасти прикрывает такую же дырявую и грязную рубаху без одного рукава, он смахивает на ожившего мертвеца.

Поблагодарив собеседника извиняющейся улыбкой, он отправился дальше. Идти было непривычно легко, его едва ли не шатало от этой легкости, и комендант только через некоторое время понял почему: с ним не было Правого и Левого.

По дороге он увидел, что лагерь расположен у подножья южной оконечности Внутреннего хребта, неподалеку от той самой крепости, вокруг которой шел бой в ночь их первой с эльфом встречи. Эльф! Его сердце радостно подскочило, и он прибавил шагу. Надо будет обязательно найти его до отъезда.

И тут Долгузагар сообразил, что не знает даже имени своего ночного собеседника. Со-певца. А лагерь был очень большим: к отряду, который взял крепость, присоединился не менее многочисленный отряд, возвращавшийся от моря Нурнэн…

По счастью, за водой не надо было подниматься в крепость, которая стояла не на самой равнине, а выше, на скальном выступе: оказалось, что дунэдайн успели выкопать в твердой почве плато множество канав, в которые собралась дождевая вода, сбегавшая с обрывистых склонов Внутреннего хребта. Здесь поили лошадей и стирали, а из истончающихся, но еще бодрых ручейков, падавших с круч, брали питьевую воду. А это много лучше колодца в крепости, где стояли орки.

Долгузагар напился, подставляя рот тоненькой струйке: вода оказалось довольно чистой, и в ней не ощущалось никакой горечи, только легкий привкус глины. Но, чувствуя себя невозможно грязным, он не решился сполоснуть здесь даже лицо. Для этого комендант вернулся к началу водяного лабиринта, встал на колени рядом с пьющей из канавки лошадью и, к изумлению ее коновода, опустив голову в воду, принялся яростно оттирать лицо, шею и сбившиеся в колтуны волосы.

Он бы с удовольствием прополоскал одежду, но ехать в мокром не хотелось. И потому ограничился тем, что влажными руками оттер, сколько мог, ржавчину и грязь с подкольчужника.

На обратном пути он нагнал коротко стриженного охтара, который пытался унести два ведра в одной руке: вторая висела на перевязи. Долгузагар осторожно забрал у него одно ведро.

— Спасибо! — обрадовался парень. — А второе оставьте, в здоровой я дотащу.

— Я бы и не забрал, — усмехнулся Долгузагар. — У меня тоже рука не работает.

— Вас куда ранили?

— В плечо. Но уже заживает.

Охтар был молод — кажется, ему еще не стукнуло сорока, — но по зажившему шраму, убегавшему с шеи под рубаху, комендант понял, что это не новобранец.

За ближайшим рядом палаток они свернули и вышли к большому, а точнее — длинному костру, над которым в ряд висели котлы и рядом с которым завтракало множество народу.

— Вот наша кухня, — сказал охтар. — Садитесь, угощайтесь. Вы из какой роты?

— Не из какой, я пленный, — отозвался Долгузагар. — У меня и миски с ложкой нет.

— Понятно, — серьезно кивнул молодой человек. — А я-то думаю, почему вы такой худой, кожа да кости. Ничего, посуду мы вам отыщем.

И скоро гость сидел у огня, держа на коленях большую миску, и закидывал в рот дымящуюся, безумно вкусную и сытную овсянку с кусочками солонины, заливая ее жар отличным темным пивом из огромной братины, которую не без труда поднимал к губам здоровой рукой. Долгузагар истосковался по горячей пище, которую последний раз ел в день побега из Темной Башни, однако ему казалось, что такой вкусной и великолепно приготовленной еды он не пробовал намного дольше. По крайней мере, с тех пор как последний раз выводил на учения свой отряд. Жареные дрофы и фазаны, арбузы и дыни, печеная картошка с креветками — решительно, мир был полон замечательных вещей.

Лишь после того, как Долгузагар, поблагодарив хозяев за угощение, отправился восвояси, до него дошло, что охтар с раненой рукой неправильно истолковал его слова и решил, будто его собеседник из тех пленных, которых освободили у Нурнэн. Морадан даже остановился на полдороге, соображая, не следует ли вернуться, чтобы прояснить недоразумение, но потом вспомнил, что его отряд сегодня отбывает на север и потому эльфа надо разыскать срочно.

На обратном пути Долгузагар едва не заблудился: народ уже снимал палатки и собирал вещи, и он чудом заметил двух юных охтаров, приставленных к нему. Те сидели у костра.

Впервые рассмотрев их как следует, комендант с удивлением переводил взгляд с одного на другого: они были не просто молоды, они были совсем еще дети! Скорее всего, даже несовершеннолетние. Конечно, отец привез Долгузагара в Мордор, когда тому стукнуло четырнадцать, но участвовать в настоящих боевых действиях он все же начал гораздо позже.

Один юноша был светловолос, круглолиц и курнос, а на его тунике было изображено восходящее солнце. Герб Анориэна, вспомнил Долгузагар. У второго были прямые, гладкие и длинные темные волосы, безжалостно стянутые на затылке в хвост, узкое лицо и нос с горбинкой. Тунику его, — как и одежду большинства охтаров вокруг, — украшал серебряный корабль, знак князя Бэльфаласа, заключенный в геральдический «вассальный» квадрат.

И, конечно, сейчас они не следили за пленным. И даже не искали его.

Горбоносый, глядясь в бок блестящей металлической фляжки, брился — точнее, с важным видом гонял бритвой мыльную пену по нежным смугловатым щекам. Его товарищ, который, будучи светловолос, не мог похвастаться даже такими начатками растительности, с завистью за ним наблюдал. Долгузагар провел рукой по подбородку: на ощупь тот напоминал морского ежа.

Он подошел поближе и кашлянул.

Мальчики вскочили, как подброшенные. Комендант едва удержался, чтобы не скомандовать «вольно!».

— Э-э… урийат нило, — неловко, по-штатски, поздоровался он. — Надеюсь, вы меня не потеряли.

— Нет, Борион сказал, что видел вас у воды, — помотал головой светловолосый. — И вам доброго утра, бар… Долгузагар?

— Он самый. Только, наверное, не надо обращаться ко мне «господин», я же пленный… — и продолжал, сглаживая неловкость: — А вас как зовут?

— Я — Диргон, а это — Андвир, — светловолосый указал на своего товарища. — Он менестрель!

Темноволосый Андвир склонил голову в знак приветствия.

— Вам нужно позавтракать, — сказал он: голос у него был глубокий и мелодичный, — скоро в дорогу. Мы оставили вам овсянки, — и юноша указал на стоящий у огня котелок.

— Спасибо, я уже… Я не голоден. Но я хотел бы попросить вас об одном одолжении: нельзя ли мне побриться?

Темноволосый тщательно вытер бритву о рукав и подал Долгузагару.

— Мыло вот, горячая вода в чайнике, — сказал он.

Пока комендант брился, Андвир спокойно сидел напротив него. Не следил за каждым движением, а просто приглядывал за пленным, в руках у которого находится острый предмет. Это понравилось Долгузагару.

Едва он успел с благодарностью вернуть бритвенные принадлежности хозяину, как звонко пропела труба.

— Сигнал к отправлению, — сказал Андвир, завязывая свой мешок. — Пойдемте.

Долгузагар замер, не зная, что делать, что сказать, как объяснить, что ему непременно надо найти вчерашнего эльфа, иначе…

В отчаянии он огляделся по сторонам — и его сердце радостно подскочило: между рядами палаток к ним приближался эльф из Зеленолесья, рядом с которым трусила его серая кобылка с белой проточиной, Гватро, прядая ушами и с любопытством поглядывая по сторонам. Увидев Долгузагара, Гватро издала тонкое ржание и, опередив хозяина, подбежала к человеку и повернулась боком, пытаясь подставить его рукам сразу шею, холку и круп. По обе стороны седла висели полные седельные сумы.

— Здравствуй-здравствуй, зимрамит…

Приласкав кобылу, Долгузагар посмотрел на эльфа.

— Ты едешь со мной? — спросил он, едва сдерживая радость.

Но тот покачал головой.

— Прости, я не могу прямо сейчас: я в здешнем госпитале главный и я обещал Азраилю позаботиться о раненых.

— Тогда зачем… — Долгузагар недоуменно посмотрел в карий лошадиный глаз, и Гватро явственно подмигнула ему.

— Ты… ты отдаешь мне Гватро? — изумленно спросил он, переводя взгляд на эльфа.

Тот улыбнулся.

— Она застоялась — я ведь все время в лагере, — и хочет пробежаться. Вдобавок ты пришелся ей по душе, — эльф погладил кобылу по носу и продолжал уже серьезно: — Но я обещаю, что приеду к суду и буду говорить за тебя, как Нэллас за Турина, — эльф снова улыбнулся: — Она мне дальняя-предальняя родственница, Нэллас.

Долгузагар наклонился проверить подпругу.

— В этом есть смысл? — буркнул он из-за лошадиного бока. — Меня ведь все равно казнят.

— Я не знаю, казнят тебя или нет, но я все равно буду помогать тебе, — спокойно произнес эльф.

Комендант помолчал, глядя себе под ноги.

— Я с Мышастым не попрощался, — сказал он.

— Ничего, я ему передам, что ты передавал ему привет.

Долгузагар поднял голову, и они посмотрели друг другу в глаза. Человек не выдержал и улыбнулся: зеленой рубашкой и блестящими на солнце пшеничными волосами, сегодня откинутыми за плечи, эльф походил на зеленую щурку в ее золотистой шапочке.

— Как тебя зовут… мэллон? — спросил комендант.

— Гвайлас, — был ответ.

— Три дня, Гвайлас, — сказал Долгузагар серьезно. — Или четыре. На дольше меня не хватит.

— Тебе плохо? — обеспокоился эльф.

— Мне хорошо, — сказал Долгузагар. — Только это как озеро высоко в горах: когда начинает припекать солнце, ледяная корка тает и кажется, будто зима ушла навсегда. Но потом всплывает донный лед…

Гвайлас смотрел на него, сведя на переносице светлые брови.

— Я понял. Я приду, обещаю! Если будет совсем плохо, поговори с Гватро: она умная, вдруг поможет?

Долгузагар кивнул, обняв кобылу за шею.

— У тебя случаем нет бумаги и пера? — вдруг спросил он.

Мгновение помедлив, эльф снял с пояса бумажницу и подал ему.

— Нет, все не надо… — смутился Долгузагар.

— Бери, тебе нужнее.

Комендант, поколебавшись, успокоил совесть тем, что, вынув из футляра всю бумагу и единственное перо, вернул исписанные листы и бумажницу хозяину. Потом принялся запихивать сверток за голенище, пробормотав, что изнутри сапоги у него не такие грязные, как снаружи. Опомнившись, вынул из-за голенища перо — хорошее, гусиное — и засунул его за ухо, поглубже воткнув во влажные волосы.

— Спасибо, — неловко сказал он. — Я буду… Спасибо тебе за все.

И тут эльф легко шагнул вперед и обнял нумэнорца. Потом стремительно повернулся и ушел. А Долгузагар смотрел ему вслед, не обращая внимания на то, что Гватро теснит его плечом, торопя в путь.

Отряд пел всю дорогу. На синдарине и на адунайском: «Они вели свои корабли», «Дом родной, подарок моря», «Песню девы»…

Еще дунэдайн знали много песен, которых Долгузагар никогда не слышал. Иные из них были горьки от непонятной морадану печали:

Белые скалы — крутые берега,

Шумная слава — недобрая молва.

Пусть за кормой пенится волна —

Мне не вернуться домой.

Там, за кормой, остался мой дом:

Зеленые ставни, шиповник кругом…

Но были и другие — например, про Пэларгир, достаточно древний, чтобы слагать про него песни. Спели и про косарей: песня была такая старая, что даже не все слова и обороты в ней были понятны. Если заводили песню на синдарине, то Долгузагар подхватывал второй припев, пусть даже почти ничего не понимая.

Ближе к вечеру перерывы между песнями стали длиннее, а количество голосов, доводивших до конца песню, извлеченную из дальних закромов памяти, уменьшилось.

После затянувшегося молчания Долгузагар рискнул начать «Вспыхнуло море синим лучом». Сначала все слушали молча, но к концу второго куплета стали подтягивать. В этом хоре отчетливо выделялся звонкий, хотя и простоватый голос Диргона.

Потом были песни про Человека-с-Луны, про остров-рыбу-кит: для начала морадан решил держаться детских песенок.

Напоследок, когда Солнце, скрывшись за горами, изукрасила небо необычайно яркими цветами, Долгузагар спел «Загир аннарди». Ему подпевали лишь юные охтары, видимо, не особенно вдумываясь в слова, завороженные звучным ритмом, а люди постарше только хмыкали и качали головами.

На привале, обиходив Гватро и заодно объяснив Андвиру и Диргону, почему нельзя поить лошадь сразу после того, как она поела овса, а также сделав свою долю хозяйственных работ (хотя его никто об этом не просил), Долгузагар подтащил седло поближе к костру, вынул из-за уха перо, извлек из-за голенища пачку бумаги…

И понял, что чернила остались в бумажнице, которую он вернул Гвайласу.

Он в отчаянии огляделся по сторонам. Оба юноши смотрели на него во все глаза.

— Вы писать собирались? — спросил Диргон.

Долгузагар кивнул, чувствуя себя очень глупо.

— Только я… А у вас нет чернил случайно?

Андвир молча покачал головой.

— Он даже лютню с собой не взял, — с гордостью произнес Диргон и поднялся: — Пойдемте к роквэну Фалатару, у него есть, может, он поделится.

Роквэн Фалатар, русоволосый мужчина средних лет, по всей видимости, отвечал за канцелярию отряда: когда Диргон привел своего подопечного к его костру, роквэн работал, держа на коленях походную подставку для письма. Взгляд Долгузагара тут же прикипел к маленькой медной чернильнице, вставленной в специальное гнездо в доске.

Выслушав Диргона, который взялся ходатайствовать за пленного, Фалатар жестом указал им обоим присесть рядом.

— Нару ’нКариб Долгузагар…? — вопросительно начал он.

— Нардубар, — буркнул комендант и, услышав, как охнул Диргон, поспешно добавил: — Но лучше просто по имени.

— Вас не затруднит объяснить мне, зачем вам чернила? — спросил роквэн.

Долгузагара это затруднило, и сильно.

— Мне надо… кое-что записать.

— Что именно?

Морадан некоторое время беспомощно молчал.

— Я даю вам слово, что от этого никому не будет вреда, — выдавил он.

— Тем не менее, я хотел бы, чтобы вы прямо отвели на мой вопрос, — спокойно произнес Фалатар. — И кстати, где вы взяли бумагу и перо: у вас их не было и о них вы не просите?

Долгузагара осенило:

— Я должен кое-что записать для эльфа… для Гвайласа из Зеленолесья. Он сам дал мне для этого перо и бумагу! Чернила он тоже дал, только я забыл их взять… Еще он отдал мне Гватро, свою лошадь.

Краем глаза он заметил, что Диргон усердно кивает, подтверждая его слова.

— Эльф — ваш друг? — удивился роквэн.

— Да, — твердо ответил Долгузагар.

Фалатар уже приподнял крышку своей подставки. Достав оттуда металлическую чернильницу с завинчивающейся крышкой, он протянул ее собеседнику.

— Держите. Однако я буду признателен, если вы станете расходовать чернила экономно.

Когда Долгузагар, рассыпавшийся в благодарностях, собирался уходить, прижимая к груди чернильницу, дунадан вдруг произнес:

— Бар Долгузагар, я хотел бы задать вам вопрос уже не по долгу службы, а от себя.

— Да?

— Как вышло, что нардубар и комендант Седьмого уровня Темной Башни оказался… нимрузиром?

Долгузагар посмотрел ему в глаза.

— Это долгая история. Но если в двух словах — я убил его друзей, а он исцелил мою рану.

Сначала Долгузагар каждое стихотворение записывал на отдельном листе. Потом стал использовать оборотную сторону. Затем каждый лист согнул пополам вдоль, чтобы писать в два столбца.

Но кизяк, сложенный у костра, закончился прежде, чем он записал все, что хотел. А света тонкого серебристого месяца, который то и дело нырял за облака, для работы не хватало.

На следующий день морадан был запевалой. Перепев все известные ему моряцкие, костровые, застольные и рабочие, он рискнул перейти к походным и, расхрабрившись, даже спел марш Двух Мечей, который сочинили солдаты его отряда. Выкинув, впрочем, пару не вполне уместных куплетов и половину припева, в которой неумеренно восхвалялись доблесть командира отряда и страх, внушаемый им врагам.

Когда они тронулись в путь после обеда, Долгузагар не смог вспомнить больше ни одной песни на адунайском, которую он мог бы спеть сейчас. Или которую он хотел бы спеть.

— А еще что-нибудь! — попросил его Диргон: глаза у мальчика горели. — Ну пожалуйста!

Комендант подумал — и запел по-харадски. Он сам удивился, осознав, что харадских песен знает не меньше, чем адунайских. Он никогда их не пел, разве что в раннем детстве — да на тризне над своими солдатами, потому что для Высшего петь по-харадски… в общем, Долгузагар ощущал легкое стеснение даже сейчас.

Но скоро, когда он понял, с какой легкостью извлекает из памяти слова хотя бы единожды слышанных баллад, плачей и сказаний, он весь отдался этому потоку.

Дошла очередь и до кадэгов про Нгхауратту, описывающих всю жизнь легендарного царя, от чудесного рождения до горестной кончины. В какой-то момент Фалатар, ехавший впереди, обернулся, и Долгузагар увидел, что светлые брови роквэна всползли на самый лоб. И только вечером, когда отряд уже обустраивал ночной лагерь, морадан сообразил, что в насибе о встрече Нгхауратты с прекрасной ланью весьма подробно описываются как прелести красавицы, в которую обернулась лань, так и занятия, которым они с царем предавались под сикоморой-деревом. Фалатар явно знал старохарадский.

После ужина, долив чернила водой, Долгузагар опять принялся за работу.

— Скажите, пожалуйста, а что вы пишете? — спросил Андвир.

Комендант поднял голову и успел заметить, как Диргон толкнул товарища локтем в бок. Андвир удивленно посмотрел на друга, а потом снова повернулся к коменданту.

— Вы же стихи записываете, так? — уточнил он.

— Почему ты так думаешь? — только и придумал сказать Долгузагар.

— У вас строчки короткие.

До чего неугомонная и любопытная молодежь, вздохнул морадан.

— Да, я записываю свои стихи, — решился он.

Андвир и Диргон переглянулись.

— А почитать можно? — осторожно спросил Диргон.

— Право, я не знаю… я не уверен… — забормотал Долгузагар, с ужасом ощущая, что краснеет, как девица.

И протянул юношам исписанные листы:

— Держите.

Он хотел уйти от костра, подышать воздухом, проведать Гватро, но не смог двинуться с места: сидел и смотрел, как мальчики перебирают листы и, прочитав, меняются ими.

— Какое красивое стихотворение про женщину в белом, — сказал Андвир. — Мрачное, но красивое. И даже как будто мелодию слышишь… Будь у меня с собой лютня… — юноша пошевелил в воздухе тонкими пальцами, как будто перебирал струны, напомнив Долгузагару застоявшуюся лошадь.

— А вот это — оно недописанное? — спросил Диргон, указывая на свой листок.

Долгузагар взглянул:

Капли падают в пепел.

Последний костер

По дороге к дому.

— Нет, это просто такое… короткое стихотворение.

— Трехстишие?

— Точно, трехстишие.

Уже улегшись и сквозь ресницы глядя на Млечный Путь — как будто в складку темно-синей скатерти просыпалась пшеничная крупа, — Долгузагар все еще тихо мурлыкал себе под нос.

— Что это такое? — спросил Андвир, устраиваясь поудобнее на жесткой земле.

— Колыбельная. Мне пела ее зори, она была из харадрим.

И он принялся вполголоса переводить с харадского на адунайский:

Лев под деревом уснул — и ты спи,

Газель в траве дремлет — и ты спи,

Слон повесил хобот — и ты спи,

Пантера спит на ветке — и ты спи,

Гиена под кустом свернулась — и ты спи,

Крокодил в реке заснул — и ты спи…

— А кто такой крокодил? — спросил Диргон, приподнявшись на локте.

Долгузагар озадачился: он не знал другого имени для этого речного жителя.

— Это такое земноводное животное… зеленое, длинное, с зубастой пастью, — попытался объяснить он.

— Да это же роккондиль! — обрадовался Диргон. — Должно быть, это слово от частого употребления превратилось на Юге в «крокодил». А у нас оно сохранилось в своей изначальной форме — как в книгах написано! А дальше какие звери упоминаются?

— Все, какие в голову придут, пока дитя не уснуло, — ответил морадан. — Если сухопутные закончились, в ход идут морские, — он усмехнулся. — Однажды я очень долго не засыпал: так мне было любопытно, какие еще звери спят сладким сном. Нянька дошла до морского змея и пригрозила, что уж он-то бодрствует, потому что питается маленькими мальчиками, которые не спят по ночам…

Наступила тишина, только потрескивали уголья в костре да скрипели копыта по гальке, когда лошадь переступала во сне.

Долгузагар по-прежнему напевал колыбельную — но уже про себя, мысленно переносясь в детство, к огоньку, пляшущему в фонаре из вощеной бумаги, к белой кисейной завесе, из-за которой доносился монотонный голос:

А удеасу рханна мвина — э воссе идха,

А нгханне иххи хина — э воссе идха,

А канне халисса итхина — э воссе идха,

А таурухе кхатта адиина — э воссе идха…

И напоследок тихонько пробормотал себе под нос:

— А Нгхаур-тал-хана ламех’ин хина — эххе хинемсе…

Когда он засыпал, ему привиделись волк, скорпион, шакал и ворон, призванные колыбельной, точно заклинанием. Те мирно спали рядом с ним «а Нгхаур-тал-хана» — «в Мордоре»: кто свернулся клубком и прикрыл нос хвостом, кто сунул голову под крыло. Великая милость — сон, в котором обретают покой самые дурные и самые несчастные…

Ночью похолодало, и утро выдалось пасмурное.

После завтрака Долгузагар вышел на открытое место «сообразить погоду». Ветер посвежел и теперь дул из-за Гор Тени. Под его резкими порывами еще неубранные палатки раздувались, словно паруса, и хлопали пологами, а растяжки еле слышно гудели, как подвижные снасти перед штормом, едва не вырывая из земли колышки. Лошади у коновязи храпели и фыркали, трясли головами и закидывали их кверху, предвещая ненастье. И в самом деле: на западе над горами темной полосой клубились тучи. Пахло грозой.

Вернувшись в лагерь, морадан снял подкольчужник, оторвал болтавшийся на честном слове левый рукав и, поеживаясь от пронизывающего ветра, принялся заворачивать в прочную, но мягкую кожу свою драгоценную рукопись, чтобы защитить от непогоды.

Внезапный порыв вырвал у него один лист и швырнул в костер. Долгузагар успел выхватить бумагу из пластавшихся языков огня — страница лишь самую малость обгорела по кромке — и обнаружил, что это на самом деле два листа, слипшихся по краю. Обрадовавшись, что у него прибавилось бумаги, Долгузагар расклеил страницы — и увидел, что один лист исписан изнутри, и не им.

Морадан никогда не видел почерка Гвайласа, но не усомнился ни на мгновение. Многие слова и строки были перечеркнуты, над ними вписаны другие. Это был черновик или, скорее, прозаический подстрочник к стихотворному переводу: строки были короткие.

В глаза ему бросилось «Терпение! Недолго вам ждать, лишь выслушайте песню, что я спою внимательному слуху».

— Бар Долгузагар! — окликнул его Диргон. — Пора седлать!

— Сейчас, сейчас… — пробормотал комендант, не отрываясь от строк.

«И обратил к ним свои пылающие очи, и вокруг них сомкнулась тьма».

Черные чернила превратились в красные — или в кровь.

«Как сквозь завесу клубящегося дыма видели они те бездонные глаза, в которых тонуло их разумение…»

Внутри каждой алой линии что-то зачернело. Это были не красные чернила и не кровь, это был огонь.

«…И пел он песню колдовства, проникновенья…»

Буквы прожигали бумагу, она превращалась в пепел.

«…раскрытья, предательства, разоблаченья, измены…»

Откуда-то издалека до Долгузагара донеслось тревожное ржание.

«В ответ внезапно Фэлагунд запел песнь стойкости…»

Листок, целый и невредимый, вдруг вырвали у него из рук.

«…сопротивленья, сраженья…»

— Бар Долгузагар, что с вами!? — кричал Диргон ему на ухо.

Комендант поднял голову и увидел, как во рту Гватро исчезает клочок бумаги.

— Что ты наделала! — воскликнул он. — Это же работа Гвайласа!

Кобыла испуганно заржала и подпрыгнула на месте, как жеребенок.

— Бар Долгузагар, с вами все в порядке?! — тормошили его.

Он повернул голову.

— Да, Диргон, я просто зачитался, а Гватро…

— Она сама прибежала от коновязи! Вдруг заржала и бросилась к вам! А вы застыли, как а́мбал с этим листком…

«…тайн сохраненных, мощи башни…»

Морадан встряхнулся.

— Я зачитался. Мы уже едем?

— Да, а вы…

Не слушая Диргона, Долгузагар поспешно завернул оставшиеся листы в кожаный лоскут, убрал сверток за голенище и принялся надевать подкольчужник. Руки у него дрожали.

Гватро подбежала к нему и толкнула мордой в плечо, закладывая уши.

— Ничего, зимрамит, все хорошо, все хорошо, — пробормотал Долгузагар.

Но, когда морадан прикоснулся к гриве кобылы, его ужалила бело-голубая искра.

Несмотря на плащ, найденный в седельных сумах Гвайласа, Долгузагар, в располосованном подкольчужнике и рубахе без рукава, оказался легкой добычей пронизывающего ветра. Скоро комендант почувствовал, что у него холодеют руки, как если бы дело было зимней ночью, когда лужи сковал ледок.

Но гораздо хуже было другое: стоило ему отвлечься мыслями от происходящего вокруг, как перед его внутренним взором всплывал листок, исписанный почерком эльфа.

«…несломленной верности, свободы и бегства…»

Гватро громко заржала и взбрыкнула, едва не выбросив всадника из седла.

Возможно, дело было в удивительной зрительной памяти Долгузагара, памяти настоящего разведчика: еще ребенком, играя в «забаву Хара», когда на блюдо бросают пригоршню безделушек, драгоценных камней, разномастных монеток и игральных костей, он лучше многих взрослых мог описать, что находится под платком, которым накрывали блюдо через шестьдесят ударов сердца.

И теперь он видел, просто видел эти исчирканные, набегавшие одна на другую строчки. Он не хотел читать дальше, но не мог остановиться.

«…тенет, что порваны, порушенных ловушек…»

Гватро вскинулась и пошла боком. Охтары удивленно смотрели на нее: кобылу, такую мирную и покладистую, сегодня словно подменили. Впрочем, другие кони тоже вели себя беспокойно, испуганно косясь на низкие тяжелые тучи.

«…темниц отпертых, порванной цепи…»

Нет, думал Долгузагар, дело не в памяти. Дело в том, что это черновик, что за наспех подобранными словами лишь угадываются ритм, рифмы, образы: яркие, страшные, прекрасные.

«Все волшебство Эльфинесса вложил Фэлагунд в свои слова».

Ах, Гвайлас, если бы ты успел вложить волшебство Эльфинесса в эти слова, они не превратились бы в пепел под взглядом Ока!

«…и услышали они сквозь мрак, как дышит море у дальних берегов, у жемчужных песков Эльфийского дома…»

Резкий порыв ветра, дувшего из-за Гор Тени, вдруг донес до бывшего коменданта соленый запах моря.

Надо попробовать, решился Долгузагар. Если у него получится сплести эти строки, пока небо не обрушилось потопом, пока не разразилась гроза…

Мысленно Долгузагар вернулся к началу черновика, и Тху рассмеялся.

Мрак сгустился, обрушилась тьма на Валинор.

Это было как кошмар, который повторяется раз за разом, как навязчивая мелодия, которая, прицепившись, не дает покоя, как огромные зубчатые стальные колеса, которые невозможно остановить: они сломают любую палку, лом, меч. Долгузагару казалось, что он слышит зубодробительный скрежет, — или это рокотал надвигающийся гром? И постепенно то, что крутилось в его разуме, соткалось в призрачные фигуры. Долгузагар видел золотоволосого эльфа, видел лицо Гвайласа, и от этого становилось еще страшнее: опасность как будто грозила самому зеленолесцу. Только на груди зеленой гвайласовской туники все четче и четче проступал незнакомый герб: факел и арфа в геральдическом ромбе. А за спиной у него — лица его друзей, погибших в ту ночь у дороги.

Алая кровь струилась у воды, где нолдор убивали Пеновсадников, и похищали их белые корабли, и уводили их из освещенной светильниками гавани.

Стонал ветер, выл волк и каркал ворон, лед скрежетал в проливах моря. Тоскливо пленники вздыхали в Ангбанде. Гром громыхал, огонь пылал, клубился дым, раздался крик…

И рухнул на пол Фэлагунд.

11

Выкуп

Хотя внешне Девы спокойны и даже как бы безразличны, это не более чем манера поведения, за которой скрываются сильные душевные переживания.

Астрологический справочник

Последний раз спрашиваю, намерены ли вы отвечать, произнес знакомый голос. «Нет, не надо…» — беззвучно умолял он, но тщетно: раскаленное острие снова вошло ему в грудь. Он кричал, но смерть не приходила. Назовите ваше имя, продолжал тот же голос. Я не знаю, ничего не знаю, хотел ответить он и не мог: рот был забит солью, как у утопленника. Лжете, вы будете говорить правду или нет? И острие вонзилось ему в самое сердце, но он все никак не умирал, корчась в пыточных наручниках, раздиравших запястья. Итак, ваше имя и звание…

На мгновение вынырнув из-под соленой толщи и вдохнув воздух горящими легкими, Азраиль с ужасом осознал, что слышит свой собственный голос, что он окончательно выдал себя, но вода снова накрыла его с головой, и Азраиль растворился в беспамятстве.

Вслед за красным яблоком, скатившимся по лестнице, он вбежал в кухню, но здесь было пусто. За дверью шелестел залитый солнцем сад, весь в золотых и алых плодах, но той, кого он искал, не было и там. И тогда он заплакал от боли, для которой не нашлось бы слов ни в одном языке, и слезы, обжигавшие лицо, вернули его в носилки, раскачивающиеся между мокрыми конскими боками.

Это конец, подумал маг. Должно быть, эльфийская стрела перебила мне позвоночник. Я умираю. Потом беспросветное небо Мордора снова опустилось на него.

В смутных видениях перед ним простерлась мрачная пустошь. Он знал, что это Дагорлад, хотя это место и не походило на равнину у северных границ Мордора: слишком оно было древним, как будто глухое небо давило унылые бесплодные холмы гораздо больше тысячелетий, чем прошло со дня Творения. И теперь эти холмы мечтали о том же, о чем и он: чтобы скорее настал конец.

Он лежал опутанный сетью, сплетенной из цепей, на грудь давил огромный замок, а над ним стояли шестеро — по трое с каждой стороны.

Одним из них был Ангрим, укутанный в зелено-бурый плащ, словно сотканный из еще влажных морских водорослей.

Я плакал и звал ее, почему она не вернулась, спросил он у дяди. Но тот ничего не ответил.

Лицо человека, стоявшего рядом с Ангримом, скрывал капюшон алого плаща, но на его груди в геральдическом «вассальном» квадрате блистал герб Исильдура.

С какой ненавистью смотрел на Белое Древо морадан с золотым львом на кирасе, человек, который убил родителей Дайморда и вырастил Азраиля, — капитан Андасалкэ.

Забери его, приказал капитан. Он наш.

Его спутник, с наполовину сгнившим лицом, наклонился, чтобы вытащить добычу из сети, но с другой стороны вперед шагнул третий — незнакомый светловолосый эльф. На его груди в синем квадрате сияли двенадцать звезд.

Нет, сказал эльф.

Ты не можешь освободить мага, он клялся служить мне и в смерти, произнес Повелитель, сбрасывая свой капюшон: под ним не было ничего, кроме черного водоворота, который втягивал в себя мироздание.

Нет, повторил вассал Гиль-галада. Ронвэн Элэдвэн оставила выкуп за сына.

В руке эльфа засверкал серебряный ключ, украшенный навершием в виде пятиконечной звезды в круге.

Он решит сам.

Нет! — беззвучно крикнул он. Я не хочу ничего кроме смерти! Оставьте меня, все!

Тху рассмеялся, и смех этот был ужасен. Эльф покачал головой.

Это конец времен и самой смерти для тех, чьи клятвы связывают, как твоя, сказал он. Ты можешь выбрать, на чьей стороне ты будешь сражаться в Последней Битве, но сделать выбор ты обязан.

Где моя мать? — спросил он. Почему она не пришла?

Твоя мать сделала свой выбор. Теперь твой черед.

И одновременно он увидел две реальности — ту, где он шел по безжизненным холмам к немыслимо огромному войску, похожему на вздымавшийся в приливе черный океан. И ту, где под голубым небом холмы были зелеными от травы и пестрыми от цветов, а с высот навстречу ему спускалась женщина, лицо которой было невидимым в солнечном сиянии — но ему не надо было видеть, чтобы знать.

Голову усталую на грудь ко мне склони,

Ночь настала, ты достиг конца пути…

На мгновение он пришел в себя и, услышав, как его губы шепчут слова колыбельной, которую когда-то пела ему мать, понял, что стал лишь тоненькой пленкой, которую прорывают звучащие через него голоса.

Ангрим, говорил он голосом человека, которого не помнил, но который был с ним всегда, ты проводишь нас в гавань? Ангрим, говорил он, открывая глаза и видя над собой знакомое сосредоточенное лицо, Ангрим, брат мой, Дайморд уснул, возьми его на руки.

И дядя взял его на руки и понес обратно в Темную Башню. И худощавый светловолосый человек с тонкими пальцами и тоскливыми глазами снова и снова вонзал ему в грудь острие давнего невосполнимого горя.

Мама, прогони его, он плохой, плакал маленький мальчик.

Корабль с пятиконечной серебряной звездой на черном флаге, гонимый ураганным ветром с запада, летел вверх по вставшей дыбом воде, но он падал в бездну.

Хайя вахайя син Элэнна. Эфал эфалак идон Гимлад.

Мой дом под волнами моря слез, не спрашивайте меня ни о чем.

Ни о чем.

Потом он открыл глаза, и его взгляд, скользнув по ребрам свода, выведенного из камня, похожего на плохо отлитый свинец, уткнулся в точку пересечения. Не задумываясь, не сомневаясь ни мгновения, он понял, что находится в Темной Башне, в одной из караулок Первого уровня, у самых врат.

Азраиль сделал вдох, и в горле запершило от знакомого, но показавшегося невыносимым запаха дыма и серы. Он закашлялся и снова едва не потерял сознание от боли в груди. Когда после приступа кашля его голова упала на подушку, сквозь разноцветные круги он увидел склонившегося над ним Дагнира. Тот слегка приподнял голову недужного и осторожно влил в бессильно приоткрытый рот какое-то снадобье.

К тому времени, как маг допил лекарство, его зрение прояснилось. И, взглянув в глаза Дагнира, он увидел там уже не отвращение пополам с ненавистью, а ужас и жалость. И понял, что охтар слышал его бред. Эта мысль обожгла его такой мукой, что если бы от стыда умирали, Азраиль скончался бы в тот же самый миг. Чувствуя, что на щеках выступает слабый румянец, он закрыл глаза и еле слышно процедил сквозь зубы:

— Убирайся.

Дагнир ничего на это не сказал, но скоро маг услышал его удаляющиеся шаги и стук затворяющейся двери.

Хотя дышать было больно, ребра ходили более-менее нормально, а легкие двигались вместе с ними. Значит, воздух не выходил через отверстия, оставленные стрелой. Однако сквозная рана не могла затянуться так быстро, и потому следовало предположить, что раны зашили. Хотя маг даже представить не мог, как это можно сделать.

Позвоночник был цел, но жжение ощущалось у самой грудины, стало быть, стрела, пронзившая беглеца, прошла совсем рядом со становым хребтом. Значит, стрелял эльф, будь проклята его меткость. Ударь стрела хоть на палец левее, а еще лучше — на два, чтобы точно в сердце! Тот мальчик, Тинэльдин, тоже остался жив, вдруг понял Азраиль. Рана за рану, стрела за стрелу.

Снова заскрипела дверь и раздались шаги — медленнее и тяжелее, чем шаги охтара. И опять, не открывая глаз, он понял, что это Ангрим. Не иначе как эта парочка сговорилась пытать меня на свой собственный лад, мелькнуло у него в голове. Но выхода не было, и он открыл глаза.

Если бы ему было чего бояться, он испугался бы того, что увидел. Лицо роквэна теперь было мрачным, плотно сжатые губы истончились, глаза запали. Бросив единственный взгляд в глубину этих глаз, Азраиль понял: тот знает всё. Всё.

А ему, заключенному в темницу беспомощной плоти, оставалось только лежать и выдерживать тяжесть этого взора, не в силах даже закрыть лицо руками.

Молча, они долго смотрели друг на друга. Потом раненый шевельнулся и, разлепив ссохшиеся губы, тихо проговорил:

— Ничего нельзя исправить.

— Исправить нельзя, — медленно ответил Ангрим. — Но можно начать заново.

Если бы Азраиль мог, он бы рассмеялся. Но от одной мысли о смехе у него закололо в груди.

— И ты… в это веришь? — с трудом произнес он.

— Я на это надеюсь, — угрюмо ответил роквэн.

Помолчал и продолжал:

— Я буду говорить за тебя перед судом короля. Тиндол, Тинэльдин и Дагнир — тоже. На Гумлина и Гвайласа-зеленолесца я тоже крепко надеюсь.

Из груди мага вырвался безрадостный звук: не то смешок, не то всхлип.

— А что Найтлас и Лирион из Лоринанда? — спросил он. — Айрандир из Форноста? Уризагар из Лэбэнни…

— Замолчи, — перебил его Ангрим, побелев, как известка. Это было жутко.

Роквэн знал эти имена, имена пленников, которым, видно, и в самом деле повезло выбраться живыми из застенков Барад-дура.

Дядя и племянник долго молчали.

— Даже если они станут говорить за меня… — произнес маг, перемогая боль, — есть много других… которые не станут… потому что они уже мертвы.

— Ты судишь о суде короля по суду Саурона, — ответил Ангрим. — И принимаешь за правосудие жестокость и месть. Тебя не казнят лишь потому, что ты… — и он замолчал, не договорив.

— …палач и убийца, так? — договорил за него Азраиль. — И этого не изменит никакое прощение и милосердие. Даже королю не смыть с моих рук кровь и не… — тут у него задрожали губы.

Он умолк на несколько мгновений, а потом прошептал:

— Уходи, прошу тебя…

— Почему? — беспомощно спросил Ангрим.

— Я не могу… плакать при других людях, — произнес маг, сдерживаясь из последних сил.

Роквэн молча повернулся и двинулся к двери.

Дядя, побудь со мной, я скоро умру.

Слова эти так громко прозвучали у него в голове, что Азраиль прикусил язык, испугавшись, что произнес их вслух.

И только когда за Ангримом закрылась дверь, он уронил голову на подушку и разрыдался в голос. Но пустая каменная коробка ответила ему таким жутким эхом, что он в ужасе стих.

От рыданий заболела рана, словно его раскаленным гвоздем прибили к постели. Тугая повязка не давала глубоко вздохнуть, и он дышал тяжело, но мелко. Как водится у раненых, положил руку на рану, поверх толстой, совершенно чистой повязки.

От этого прикосновения он вдруг понял, что надо делать. Хвост повязки, наверное, был между лопаток, не вытянешь. Подняв вторую руку, он неловкими нечувствительными пальцами принялся тянуть и трепать крепкое льняное полотно. Ногти скользили по мелкому переплетению ткани, и он начал раздергивать лен по ниточке, глядя вверх, в серый четырехгранный свод, и беззвучно всхлипывая. Грудь судорожно поднималась и опускалась, словно силясь порвать теснящую повязку, рана горела. Ему вдруг показалось, что если он хоть раз вздохнет без повязки, свободно, боль ослабеет.

Тут заскрипела дверь, и в караулку вошел Дагнир. Он сразу понял, что происходит: с криком бросился к кровати, оторвал руки раненого от повязки и прижал запястья к тюфяку. Тот задергался, пытаясь вырваться, но тщетно. От этого усилия в груди запекло еще больнее, и Азраиля осенило: он начал вырываться и извиваться изо всех сил, не рассчитывая освободиться, но надеясь, что на ранах разойдутся швы.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул Дагнир в коридор. — Он хочет содрать повязку!

— Оставь… меня… в покое!.. — задыхаясь, прошипел в ответ маг. Рана стала жечь сильнее, и он увидел, как на белом льне повязки проступает маленькое розовое пятно. — Пошел… вон!

На пороге возник Ангрим. У кровати он оказался в мгновение ока. За те минуты, которые Азраиль его не видел, роквэн словно постарел на два десятка лет.

— Веди себя как мужчина, а не как трус! — его голос прозвучал резко и отрывисто. — Неужели ты так боишься суда!

Тут Азраиль рванулся так, что на мгновение осилил Дагнира.

— Я не боюсь! — задыхаясь, крикнул он. — Я просто не хочу… не хочу мучиться еще неделю!

И без сил упал обратно на мокрую от слез подушку, содрогаясь от рыданий и всхлипывая вслух. Розовое пятно стало больше и потемнело, но тут до него дошло, что теперь ему не дадут истечь кровью. В висках стучало, мир мерцал и кривился сквозь слезы в глазах. Сейчас он потеряет сознание, придут эльфы и заново наложат швы и повязку, вот и все. И перестал сопротивляться Дагниру.

Последним безнадежным усилием он попытался остановить сердце, но ни над духом своим, ни над плотью он более не имел власти: лишь на мгновение замер, напрягшись, попытавшись затаить дыхание, — но мешали судорожные всхлипы и колючий комок в горле. И он заплакал в голос. Бессильные звуки снова жутко отдавались в гулкой комнате.

— Убейте меня хоть кто-нибудь, будьте милосердны… — простонал он.

— Ты и в самом деле хочешь умереть? — спросил роквэн, положив руку на рукоять кинжала.

Глаза у него были тусклые, как от многодневной усталости. И Азраиль с ужасом понял, что его поймали на слове и что Ангрим и в самом деле может и готов убить его.

«Нет!» — хотел он крикнуть и не смог, словно ему зажали рот. Я не хочу, не хочу умирать!

— Да, — ужаснувшись, произнес он — но беззвучно, одними губами. «Нет же, Ангрим, нет! Не надо!» — вопило все внутри него, но Ангрим не видел и не слышал этого, слепой и глухой от собственной боли.

Не отводя взгляда от бледного заплаканного лица, роквэн сделал шаг вперед и вытащил кинжал из ножен.

— Нет, браннон нин, не надо! — крикнул Дагнир, бросаясь наперерез, и Азраиль мгновение надеялся, что охтар успеет остановить Ангрима.

Но Дагнир опоздал.

Широкий кинжал вошел точно под пятое ребро по самую рукоять. Азраиль глухо вскрикнул, его тело изогнулось, из последних сил сопротивляясь смерти, прозрачные худые руки метнулись к груди. Тонкие пальцы судорожно переплелись на рукояти кинжала, словно пытаясь вытащить оружие, но потом кисти, бессильно подергиваясь, опали на красное пятно, быстро расплывавшееся по повязке и одеялу. И вскоре застыли неподвижно.

— Зачем же так, мой лорд? — тихо спросил Дагнир.

— Ступай, — ответил ему Ангрим. — Ступай. Я сам все улажу.

Он тяжело опустился на табурет, стоявший около кровати, и спрятал лицо в руках. Дагнир потоптался на месте, но, прежде чем уйти, прикрыл широко распахнутые глаза мертвеца, стараясь не смотреть на струйку крови, медленно стекавшую из угла оскаленного рта.

12

Освобождение от оков

Знак Рыб символизирует два пути, по которым можно плыть: вверх по течению, к достижению цели и вниз по течению, в никуда.

Астрологический справочник

Когда-то Долгузагар боялся смерти, потому что думал: там, за чертой, ничего нет. Одна пустота.

Но лучше бы там и в самом деле ничего не было, потому что он ошибался.

Там не было воспоминаний, снов, видений, сколь угодно кошмарных и перемалывающих душу. Но теперь он был бы рад всем ужасам своей жизни: и Аганнало, и всем Девятерым вместе взятым, и самому Повелителю.

Потому что там, за чертой, не было ничего, кроме невыносимого давления. Если бы образам было место, Долгузагару бы казалось, что он очутился в черном шаре, который, неудержимо сжимаясь, стремится смять его в непрестанно умаляющуюся частицу. Как будто опрокидываешься внутрь себя, во тьму, и это падение бесконечно, его ничто не останавливает.

Не было места и для узора слов и музыки, который он, незаметно для себя, ткал всю жизнь, старательно убирая отрезы драгоценной материи в дальние закоулки памяти — чтобы сберечь и не наткнуться случайно. Чтобы прижать их к лицу и вдохнуть их запах — как благоухание старинных праздничных одежд, убранных в сундук из лайрэлоссэ и переложенных атэлас и лиссуином, — в то краткое мгновение, когда бодрствование уступает место сну, когда обретает себя даже тот, кто потерял себя или никогда не имел. Но там, за чертой, не было ни бодрствования, ни сна.

Иногда вдруг шар переставал сжиматься, и он пытался отползти в сторону, словно раненый зверь, но потом его опять, как труп оркам, бросали в неостановимое падение.

«Кто ты?» — услышал он в одну из передышек. Властный голос был ему незнаком.

Он промолчал, затаился, и все началось снова.

«Кто ты?»

Я Долгузагар, сын Мэнэльзагара, комендант Седьмого уровня Темной Башни, нардубар…

«Кто ты?»

Я солдат, хозяин Правого и Левого, командир отряда Двух Ме…

«Кто ты?»

Я… я не знаю!

«Кто ты?»

«Кто ты?»

«Кто ты?»

И он сдался.

Открыв глаза, он увидел над собой осунувшееся лицо Гвайласа.

— Нет, нет, не надо, сделай что-нибудь… — сипло забормотал Долгузагар, непослушными пальцами цепляясь за рукав зеленой рубахи, — я на все согласен, только не это, не этот ужас опять, вытащи меня оттуда…

Эльф осторожно оторвал иссохшие руки от своей одежды и положил их на грудь больному, покрытую меховым одеялом.

— Все в порядке, не беспокойся. Мы успели тебя вернуть.

— Этого больше не будет?

Гвайлас молчал, и сердце Долгузагара упало.

— Итилиндо из Имлад-риста, тот, кто вернул тебя из темного путешествия, сказал, что все может возвратиться, что это зависит от многих вещей, — наконец произнес эльф.

Человек бессильно уронил голову на подушку, слабый, как только что вылупившийся цыпленок.

— Мы неделю тебя выхаживали, — продолжал Гвайлас. — Когда разразилась буря и я увидел два столпа молний, которые бьют в Амон Амарт и в Барад-дур — их было видно даже от Внутреннего хребта! А Итилиндо сказал, что это было как в Войну Гнева, — так вот, тогда я понял, что ждал слишком долго и теперь могу не успеть на помощь — и тебя унесет бурей. И когда я нагнал ваш отряд, я узнал, что ты и в самом деле потерял себя, когда началась гроза.

— Гроза… — пробормотал Долгузагар.

И продолжал, сам удивляясь собственным — и вместе с тем чужим — словам:

— Гора содрогнулась, цитадель обрушилась, и пали все ее башни.

Гвайлас, чуть помедлив, кивнул.

— Верно. Только башни пока пали не все. Но от грома до сих пор в ушах звенит. А ливень был такой, что я боялся, как бы нам с лошадями не захлебнуться.

— С Мышастым? А Гватро?

— Она тоже здесь, с ней все в порядке. С ними обоими все в порядке, хотя я едва не загнал их по дороге сюда, — эльф понурился. — Но я очень боялся, что не довезу тебя живым: когда я вас догнал, ты лежал у костра без сознания, бледный и холодный, как будто в тебе не осталось жизни. Гватро сказала, что тебе очень плохо и что она не смогла тебе помочь.

— Она старалась, — отозвался Долгузагар. — Только жалко твой черновик к поединку Финрода и… к поединку на песнях. Гватро его сжевала. Но она хотела как лучше, не сердись на нее.

Гвайлас махнул рукой.

— Было бы за что! Если кто виноват, так это я. Я ведь знал, что не стоит тебе читать поединок. Особенно черновик.

— Ты не виноват, — произнес Долгузагар. — Это бы все равно случилось — черновик, не черновик. Это ведь темный зов, так?

Эльф посмотрел ему в глаза.

— Да, это Саурон созывал своих слуг. Но Итилиндо сказал, что ты еще можешь выкарабкаться, раз ты не слуга ему больше.

— Вот как.

Внутри было пусто. Словно пытаешься понять, чего не хватает, а потом понимаешь: больного зуба. И боли.

— Что теперь будет? — спросил Долгузагар и посмотрел вверх, на синее полотнище потолка. — И где мы?

— В моей палатке. Пока меня не было, наш отряд перебрался в основной лагерь.

И верно: знакомый запах гари и серы сушил горло, во рту горчило.

— Что теперь будет? — снова спросил Долгузагар, глядя, как от порыва ветра идет волнами ткань шатра.

— Суд, — ответил эльф. — Тебя будет судить государь Исильдур.

Бывший комендант еле заметно вздрогнул.

— Когда? — хрипло спросил он.

— Когда ты будешь готов.

Пальцы Долгузагара сжались на меховом одеяле.

— Тогда завтра.

— Ты уверен? — обеспокоился Гвайлас. — Тебе бы сначала сил набраться: столько времени пролежал без сознания.

Морадан покачал головой.

— Завтра. Если можно, конечно.

— Хорошо, — эльф поднялся. — Тогда я пойду передам дунэдайн твои слова.

И тут Долгузагар вспомнил.

— Где моя рукопись?! — воскликнул он в отчаянии. — Она потерялась?

Гвайлас тихо рассмеялся и, взяв со стоящего возле кровати сундука кожаный сверток, положил его на постель рядом с больным. Не успел эльф выйти из шатра, как Долгузагар уже крепко спал, положив иссохшую руку на сверток, словно на рукоять меча.

Гвайлас разбудил его вечером.

— Просыпайся, мэллон. Я передал твои слова людям короля, и они сказали, что пришлют тебе весть на закате. Солнце как раз садится.

Долгузагар откинул мех и сел, спустив ноги с постели. На нем была только длинная нижняя рубаха из небеленого льна. Он посмотрел на торчащие из-под подола ступни: кожа да кости. Перевел взгляд на руки, исхудавшие и беспомощные, словно плети. Пальцы истончились и оттого казались длиннее. «Больше ни к какому делу не годятся, только струны перебирать», — вдруг подумалось ему.

Снаружи послышались голоса и шаги. Долгузагар попробовал привстать, но понял, что у него кружится голова, сильно бьется сердце, а ноги отказываются его держать. Он нашарил в постели сверток и пододвинул к себе.

Полог, закрывавший вход в шатер, откинули в сторону, и внутрь вошло несколько человек.

Первым был высокий — он едва не задевал макушкой потолок — молодой мужчина лет семидесяти, с волосами, забранными в хвост, в пятнистой серо-зелено-бурой одежде следопыта. Над его плечом виднелась рукоять короткого меча.

— Ты Долгузагар Мэнэльзагаро? — поздоровавшись, осведомился вошедший.

Морадан побоялся, что голос не станет ему повиноваться, и ограничился кивком.

— Мое имя — Орлин Элатанион, — продолжал вестник, — я служу Исильдуру, сыну и наследнику Элэндиля Высокого, королю дунэдайн, владыке Арнора и Гондора. Я прислан сказать тебе, что мой государь призывает тебя завтра в полдень на суд, дабы ты выслушал возводимые на тебя обвинения и нашел справедливость в глазах короля. Явишься ли ты на суд?

Долгузагар снова кивнул, чувствуя ком в горле.

— Есть ли у тебя поручитель? Ибо преступления, в которых тебя обвиняют, в Арноре и Гондоре караются смертью.

— Да, — выступил вперед Гвайлас. — Я ручаюсь за моего друга: завтра он явится на суд короля людей Запада.

Дунэдайн переглянулись, и Орлин склонил голову в знак согласия.

Когда за вестниками опустился полог, Долгузагар почувствовал, что щеки у него холодные и мокрые.

— Я могу догнать их и сказать, что ты еще слишком слаб, — произнес Гвайлас.

— Не надо, — морадан вытер лицо рукавом. — Я не боюсь суда. И смерти. Боюсь только, что после смерти весь этот кошмар будет длиться и длиться, вечно.

— Тогда тем более?

Долгузагар устало покачал головой:

— Ждать суда — все равно что идти босиком по битому стеклу. Лучше закончить все это побыстрей. А там будь что будет.

Гвайлас ничего не ответил. Поставив на сундук подсвечник с двумя свечами, он поднес к фитилям пламенеющий уголек из жаровни, и шатер наполнился трепещущим светом.

Потом они поужинали: эльф подогрел на жаровне котелок с грибной похлебкой, принес соленую оленину, сыр, сушеные фрукты и ягоды — яблоки, шиповник, груши.

Когда они поели, Гвайлас, улыбаясь, показал сотрапезнику большой мех.

— Вот, хорошее вино достал.

Долгузагар было обрадовался, но, сделав глоток, отставил оловянный кубок на дальний край сундука.

— С вином что-то не так? — с лица Гвайласа сбежала улыбка.

— Нет. Со мной, — хрипло сказал Долгузагар. — Можно мне воды?

Вино было то самое, что он пил ночью у дороги из большой оплетенной кожей бутыли: богатое вкусом, с ярким ягодным букетом и пряными оттенками в аромате. То самое, что, степлившись, приобрело тошнотворный привкус крови.

Бывший комендант выпил воды, а потом взял свой сверток и бережно освободил слежавшиеся мятые листы из кожаного плена. Бумага была чуть влажной на ощупь, но чернила не расплылись. Долгузагар тщательно разгладил листы на колене, аккуратно сложил их и протянул Гвайласу:

— Это тебе. Пусть будет у тебя, когда меня не будет.

Рука эльфа, уже протянутая к пачке, застыла в воздухе.

— Хорошо. Но взамен и ты пообещай исполнить мое желание, — произнес Гвайлас.

Морадан удивленно на него уставился.

— Я могу исполнить твое желание? То есть я хочу сказать — у тебя есть желание, которое может выполнить неупокоенный мертвец?

— У меня есть желание, которое можешь исполнить ты, — спокойно отвечал зеленолесец. — Обещаешь?

— Конечно. Обещаю. А какое?

— Сейчас, подожди немного…

Гвайлас вытащил из-за сундука, служившего им столом, обтянутый кожей плоский короб высотой примерно по колено и поставил его на пол.

— Откроешь?

Бывший комендант наклонился, открыл хитро сделанную защелку и поднял крышку.

Внутри стояла небольшая арфа. Долгузагар достал ее из футляра и поставил на колени: два ряда бронзовых струн отозвались еле слышной дрожью. Благородное темное дерево ало-коричневого оттенка в сумерках казалось почти черным, а по раме серебристой дорожкой бежала инкрустация — побеги плюща. Арфа, на вид тяжелая, на самом деле оказалась легкой, словно редкое дерево, из которого она была сделана, твердостью, но не весом приближалось к железу.

Человек легонько коснулся одной струны, и та ответила неожиданно звучно, а ее эхо долго медлило в шатре: вино цвета гречишного меда, налитое в простую чашу светлого дерева. Долгузагару стало любопытно, и он коснулся другой струны, а потом еще и еще одной… Сонное дыхание трав позднего лета, клонящихся под тяжестью росы, хоровод снежинок среди бронзовых крон дубравы, туман, поднимающийся из оврага как вскипающее молоко.

За звуком каждой струны стояло нечто особое, как бы назначенный ему образ, который возникал в голове морадана, несмотря на то, что этот мир, мир лесов и трав, текучей воды и льда, мороси и капели был почти неведом ему, жителю Юга.

На пробу он быстро провел пальцами по нескольким струнам. И разумение, не в силах перебирать картины с той же скоростью, с какой рука перебирает струны, соединило образы в единое видение. То была зимняя охота: сквозь чащу, сбросившую листву, уносился прочь белый олень, заливисто и гулко перекликались рога, морозный воздух зажигал щеки румянцем, а под копытами коней звенели камни, ломались заиндевевшие травы и трещал узорный лед ручейков.

— Это волшебная арфа, — произнес потрясенный Долгузагар. — Она поет об эльфах и для эльфов. Ее голос не для людей.

Гвайлас вдруг протянул руку и резко ударил по струнам. Бывший комендант вздрогнул: на сей раз арфа отозвалась лязгом мечей, тяжелым ударом секиры, которая, пробив сталь, вонзается в дерево щита. Это уже было вполне по-человечески.

Он осторожно прижал струны ладонью, словно успокаивая инструмент, и поднял взгляд на эльфа.

— Пусть эта арфа будет с тобой, пока ты жив, — ответил Гвайлас на вопрос в его глазах.

— Но какой в этом смысл?!

— Этой арфе нужен хороший хозяин, — произнес эльф.

— Но я… — Долгузагар растерянно уставился на арфу. — У нее струны в два ряда! Я понятия не имею, как на ней играть!

— А ты попробуй, — посоветовал Гвайлас.

Крученая бронза словно притягивала к себе кончики пальцев. Морадан вздохнул, закрыл глаза и прикоснулся к струнам.

В этом звоне не было ни складу, ни ладу, образы, вызванные звуком каждой отдельной струны, мешались друг с другом, теряли очертания, рассыпались. Но Долгузагар терпеливо пытался поймать и уловить переходы и сочетания звуков, в которых был смысл.

Это походило на работу с диковинным оружием, привезенным с далекого Юга или сказочного Востока: волнообразным нгерисом, или копьем с зазубренными веточками от наконечника до середины древка, или мечом с серповидным крюком на конце. Сначала ты вовсе не понимаешь, что делать с эдакой кочергой, но стоит дать оружию свободу, как оно само начинает направлять руку и тело.

Вот. Этот перебор — три струны — работал: «Тихо падает снег, заметая следы… Ты уже не вернешься с этой войны…».

Не открывая глаз, Долгузагар оторвал левую руку от арфы и протянул ее эльфу.

— Что? — спросил Гвайлас.

— Перо. Чернила. Бумага.

— Но зачем? Ты же сочиняешь не на бумаге.

— Я не сочиняю. Надо записать. Она диктует стихи и мелодию. Раз я не умею играть, надо хоть слова записать.

В пальцы ему сунули перо, руку взяли и опустили кончиком пера в какую-то жидкость. Бывший комендант открыл глаза и увидел, что вместо чернильницы Гвайлас макнул перо в его нетронутое вино.

Эльф развел руками.

— Чернила у меня кончились, я не успел добыть новые. Попробуй, вдруг красное вино сгодится.

Долгузагар вынул перо из оловянного кубка и провел черту на бумаге. Перо оставило хорошо различимый темно-розовый след.

— Ты запомнил мелодию? — отрывисто спросил он у Гвайласа.

Тот кивнул.

— Тогда играй, пока я буду записывать, чтобы мне не сбиться, — и сунул инструмент эльфу.

Под рукой Гвайласа арфа звучала иначе, как будто звон струн уносило ветром. И то, что было настоящим, вдруг отдалилось, отступило в бескрайний простор прошлого, теряясь за пеленой метели.

Ярость боя влекла нас навстречу судьбе,

Яркоглазую ненависть нес ты в себе.

Долгузагар строчил, выкидывая для быстроты окончания и гласные, то и дело обмакивая перо в чернила. Или в вино. Или в кровь.

Взлетали знамена, искрилася сталь,

Убивая — мы жили; нам было не жаль

Сеять смерть, как зерно; как цветы на ветру

Распускались, алея на белом снегу…

Для самого стихотворца следы заметал бы песок и на песке расцветали бы на краткий миг алые анемоны пустыни. Но арфа пела о снеге. Долгузагар не возражал.

Закончив, он сунул листок Гвайласу. Тот прочел и поднял глаза на собеседника.

— «Ты со мною, и снег засыпает меня…» — повторил он вслух последнюю строку. — Это конец?

Долгузагар пожал плечами.

— Да.

И спросил с замиранием сердца:

— Как тебе?

Гвайлас помолчал.

— Очень печально, — сказал он наконец. — Как будто уже ничего нельзя изменить.

— Так и есть.

Отложив перо, Долгузагар взял чашу и отпил глоток «чернил». Потом забрал у эльфа арфу, пробежался по струнам и понял, что успел соскучиться по темному теплу дерева и приглушенному свечению бронзы.

— А у нее есть имя? — спросил он у Гвайласа, который долил ему в чашу вино из меха.

— Да. Ее зовут Плющ.

— Это твоя арфа?

Эльф сел на свое место, опустил мех на пол и только после этого ответил, глядя в глаза человеку.

— Нет. Это арфа моего друга Гласиона, который погиб тогда у дороги.

Долгузагар перестал дышать.

— Наверное, лучше было бы вернуть арфу его… родным Гласиона, — произнес он после долгого молчания.

Гвайлас покачал головой.

— У него никого не было. Мы втроем уговорились, что делать, если кто-то из нас погибнет. Гласион сказал, чтобы мы с Туйласом нашли Плющу нового хозяина — певца, который умеет превращать воду слов в вино. Я исполнил его желание.

Бывший комендант опустил взгляд на арфу: теперь ему казалось, что алый оттенок темной древесины — это кровь ее прежнего владельца.

— Зачем ты это сделал? — шепотом спросил он у эльфа.

Между бровями Гвайласа пролегла морщинка.

— Я потерял двух друзей и не хочу потерять третьего, — сказал он.

В тот вечер они сложили еще одну песню, тем же манером, что и первую: сначала Долгузагар набросал вчерне мелодию, потом отдал арфу Гвайласу, и пока тот играл, превращая бледный набросок в верную картину, морадан шлифовал слова.

Правда, переписать стихи набело они уже не смогли, потому что вино закончилось. Допев песню в последний раз, Долгузагар уронил голову на исчерканный черновик и уже не просыпался.

Ему снились люди, одетые в белое и увенчанные цветами: словно текущая в гору река, в темноте они поднимались по тропе со светильниками и факелами в руках.

Они хранили молчание, но Долгузагару казалось, будто он слышит множество голосов, множество бесед. Или то была музыка: медленная, торжественная, такая глубокая, что вмещала в себя и самую горькую печаль, и самую неудержимую радость, радость, от которой горы резвятся, как овцы, а холмы — как ягнята.

Лица людей, незнакомые и почти узнаваемые, светились улыбками: гости, приглашенные на праздник. Конечно, они идут на праздник, понял сновидец. Поднимаются на гору, чтобы встретить рассвет. Но никакой вершине не вместить их всех: в ночи изгибы тропы — у него под ногами и над его головой — были обозначены извивающейся дорожкой мириадов светлячков. Людей были тысячи тысяч.

Он узнал только одно лицо: юношу, еще почти мальчика, ровесника Андвира и Диргона. То был заложник, которого Долгузагар казнил во время неудачного рейда, когда погиб Аганнало. Юноша повернул голову и увидел морадана — и улыбнулся ему, как улыбаются старому знакомому. Или так, как улыбаются даже незнакомцу, когда на душе светло и радостно.

А потом Долгузагар, оглядевшись по сторонам, заметил еще одного человека, который, как и сам он, стоял сбоку от тропы, между камней: морадан сначала принял его за высокий валун. Человек был одет не в белое, как идущие по тропе: с его плеч ниспадал темный плащ, который в сумраке, из-за игры теней и света, казался сплетенным из влажных морских водорослей.

Человек повернул голову и взглянул на Долгузагара. Его губы были горько сжаты, а глаза в тени глазниц смотрели с осуждением.

Гвайлас тряс его за здоровое правое плечо:

— Просыпайся, мэллон, скоро полдень!

Похолодев, бывший комендант сел в постели.

— Воды, — сказал он. — И быстро. …Если можно, конечно. Спасибо.

Не успел он плеснуть себе в лицо водой из кожаного ведра и провести по волосам гребнем, как эльф уже достал из жаровни разогретые остатки вчерашнего ужина. Но Долгузагар покачал головой и одним длинным глотком осушил кубок с водой.

Потом он оглядел надетую на него рубаху.

— По-моему, никак невозможно идти на суд в исподнем… — произнес он растеряно.

— Твоя рубаха с подкольчужником не пережили последнего путешествия, — Гвайлас развел руками. — А остальное вот, — и он указал на сундук в ногах у походной кровати.

На сундуке лежали постиранные штаны Долгузагара и его тяжелый ремень, а рядом стояли почищенные сапоги.

Пока морадан надевал штаны и обувался, эльф достал из-под кровати мешок и выудил из него темно-серую льняную тунику.

— Пойдет?

По рукавам и вороту рубашка была обшита полоской темно-рыжей кожи, ни украшений, ни вышивки на ней не было, и Долгузагар молча кивнул, не осмелившись спросить, кому принадлежала эта одежда.

По счастью, обнова пришлась впору, только распахивался ворот, не скрепленный ни застежкой, ни шнуровкой.

Гвайлас вынул из поясной сумки медную фибулу в виде листа остролиста и протянул ее другу. Тот мгновение поколебался — уместно ли коменданту Седьмого уровня Барад-дура щеголять эльфийской фибулой на королевском суде? — но все-таки взял.

— У тебя есть острый ножик, побриться? — спросил он, с трудом нащупывая иглой фибулы аккуратно обшитые дырочки на горловине рубахи.

Взгляд Гвайласа задержался на руках собеседника.

— Я бы на твоем месте не стал этого делать, — осторожно произнес он.

Долгузагар опустил руки и впервые заметил, что пальцы у него мелко подрагивают.

Он стиснул зубы и сжал кулаки, чтобы унять дрожь, — и понял, что внутри у него все ходит ходуном, как в расшатавшемся, пошедшем вразнос механизме. Он поднял голову и посмотрел Гвайласу в глаза:

— Не оставляй меня. Пока все не кончится.

Эльф кивнул.

— Я буду с тобой до самого конца. Что бы ни случилось.

Снаружи их ждал Орлин с тремя охтарами.

Странно, подумал Долгузагар, пока Гвайлас и дунадан обменивались церемонным гондорским приветствием, скрестив руки на груди и склонив головы, странно, что коменданта Седьмого уровня Барад-дура препоручили не роквэну королевской дружины, а всего лишь следопыту, годящемуся подсудимому в сыновья. С другой стороны — больше всего дел Долгузагар натворил во времена еще довоенные, когда во главе отряда Двух Мечей нападал на гондорские пограничные форты и поселения и примерно наказывал тех, кто склонялся к союзу с дунэдайн, а не с Мордором. Тогда, на тропах необъявленной войны, самым опасным противником его отряда были как раз гондорские следопыты. Надо полагать, они вели счета и были готовы предъявить их к оплате.

Долгузагар пригляделся к Орлину: конечно, следопыт молод, но они могли встретиться под Авенассой, лет за десять до начала войны, или на переправе через Диргит в 3426-ом.

Почувствовав, должно быть, этот взгляд, Орлин повернулся к морадану и склонил голову в знак приветствия — и Долгузагар вздрогнул, впервые разглядев его глаза, знакомые на незнакомом лице.

Он уже почти вспомнил, где раньше видел этот взгляд, но его сбил Гвайлас, взявший друга за руку:

— Пойдем, мэллон?

Долгузагар запоздало кивнул, и все они двинулись по проулку с повозку шириной, образованному выстроившимися по обеим сторонам разномастными шатрами, палатками, фургонами, навесами и телегами. Из проулка они вышли на самую настоящую улицу: здесь в спекшийся вулканический шлак и слежавшийся пепел — мертвую землю равнины Горгорот — были вбиты столбики, чтобы оградить проход для пешеходов от проезжей части, по которой мимо них в одну сторону пролетел, подняв клубы серой пыли, верховой, а в другую — прогромыхала тяжелая повозка.

Долгузагар с любопытством глядел по сторонам: ему случалось совершать вылазки в лагерь осаждающих и наблюдать за их действиями из Барад-дура, но вылазки, конечно, устраивались под покровом темноты или тогда, когда изрыгаемый Горой дым превращал сумрачный мордорский день в подобие ночи. А при взгляде сверху лагерь Последнего Союза походил на гнездилище насекомых и мало чем отличался от унылых поселений, состоявших из жалких халуп и тянувшихся вдоль хребта Моргай, к западу отсюда: там готовились к войне орки и жили рабы, что добывали руду и ковали оружие, — до Осады, конечно.

И Долгузагару, когда он с высоты смотрел на лагерь неприятеля, казалось поистине странным и даже смешным, что эти крохотные букашки, словно муравьи, тянущие по Горгороту свои жалкие осадные орудия размером с шахматную фигурку, изнемогающие под градом огненных снарядов, дротов, стрел и камней, которыми осыпали их боевые машины и гарнизон Темной Башни, всерьез надеются победить того, кто окружил свое обиталище пламенем.

Впрочем, кольцо огня сгинуло первым: осаждающие очень скоро завалили каналы, по которым раскаленная лава Роковой Горы текла к Барад-дуру, чтобы наполнить огнем провал у подножья Башни, подобно тому, как вода наполняет крепостной ров.

Но вода, даже испарившись, оставляет препятствие, которое осаждающим приходится преодолевать, а лава уже через несколько недель остыла и покрылась достаточно прочной коркой. Перебравшись по ней через провал, союзники овладели надвратными укреплениями и взобрались на стены Первого уровня, и тот приступ удалось отбить лишь разрушив оба захваченные противником моста: кованые на тысячелетия, те устояли перед самыми мощными камнеметами и рухнули лишь тогда, когда на них с огромной высоты сбросили навесные башни верхних ярусов.

Так Барад-дур избежал штурма всего через год после сражения на Дагорладе, вместе с тем, однако, лишившись возможности выводить на неприятеля крупные силы. Но если раньше, из-за жара лавы, подземные ходы из Башни приходилось прокладывать так глубоко, что один только спуск в них занимал несколько часов, а строились они годами, то после того, как остыли и нижние слои лавы, оказалось, что можно рыть ходы и под самым дном рва-провала… Так у Долгузагара и остатков отряда Двух Мечей снова появилась работа: тревожить вылазками вражеский стан.

В общем и целом положение защитников было более выгодным, чем положение осаждающих. Башня обладала неиссякаемыми источниками воды и почти бесконечными запасами продовольствия не только для людей, но даже для орков, которых ради экономии можно кормить мертвечиной и друг другом, в то время как Последнему Союзу приходилось доставлять издалека все, потому что на Горгороте не было ничего, кроме горелого камня, пепла и лавы, а колодцы и цистерны, устроенные вдоль дорог на севере равнины, почти все были отравлены, пока арьергард разбитой на Дагорладе армии из последних сил удерживал эльфов и дунэдайн в Удуне и Железной Пасти.

Но длинные руки Барад-дура оказались связаны: неприятелю удалось пресечь все попытки Саурона собрать на Востоке или на Юге войско, способное снять осаду, или прорвать ее, или хотя бы отвлечь значительные силы Союза, а все сколько-нибудь крупные военные отряды, шедшие на помощь осажденным, были разбиты на дальних подступах.

Даже магическая сила Башни — сверхъестественная мощь Повелителя и Девятерых, тьмы черных магов — оказалась умалена присутствием Высших эльфов: если обычно довольно одного слабого черного мага или колдуна, чтобы навести ужас на целый отряд Низших, то рядом с тарэльдар даже простые люди просыпались от кошмаров, способных за одну ночь превратить нумэнорца в поседевшего дрожащего безумца. А после Дагорлада выйти на единоборство с владельцем Нарсиля или Айглоса не осмеливался даже Командующий.

В противостоянии неприступной, но обезоруженной Темной Башни и неспособного взять ее штурмом, но упорного противника шли годы.

И кто мог представить, что все кончится вот так, поражался Долгузагар, пока вместе с эльфом и дунэдайн шел по внешней, человеческой части кольца Осады, за семь лет превратившейся в настоящий, хотя и неказистый город.

На перекрестках и развилках были вкопаны столбы с указателями: в разноплеменном и разноязычном лагере, отнюдь не все обитатели которого умели читать, ими служили изображенные на дощечках, коже или парусине гербы и знаки.

Долгузагар узнал голову длиннорогого тура — знак гетов, живущих у моря Рун, и черного медведя лесовиков из верховий Андуина. А при виде увенчанных короной с семью звездами наковальни и молота, герба народа Дурина, не мог не усмехнуться: он по собственному опыту знал, что ни один указатель на квартиры карлов не был настоящим. Поскольку в лагере Последнего Союза никто не разбирался в подземных работах лучше сплюснутого народца, карлы были распределены по всему кольцу Осады, чтобы делать подкопы под рывшиеся Барад-дуром туннели, а жили они, сами бойцы не из последних, под защитой лучших отрядов дунэдайн и западных эльфов.

Другой знакомой бывшему коменданту деталью пейзажа были сторожевые вышки, насухо сложенные из камня или блоков пемзы, а иногда имевшие вид грубо сколоченных лестниц, опирающихся о высокое бревно, вкопанное в землю. Даже сейчас на них дежурили дозорные, готовые трубить в рог при любой угрозе. В темноте они зажигали факелы, с помощью которых, используя условные сигналы, можно было за несколько минут поднять по тревоге хоть весь лагерь.

Скоро они вышли на открытое место — площадь, где можно было собирать и обучать войско. Отсюда открывался вид на Барад-дур, и Долгузагар вдруг понял, что Темная Башня едва ли не впервые предстала перед ним целиком.

Прежде твердыню окутывала завеса мрака, подобная грозовой туче, завеса, сотканная из помыслов Повелителя и испарений Роковой Горы. Редко и лишь на несколько мгновений разрывался этот покров, являя то вознесенные на головокружительную высоту башни, то алый отблеск Ока, то стены, подобные отвесным скалам, то неприступные адамантовые врата.

А теперь Долгузагар видел все: наполненный затвердевшей лавой огромный ров, завал, из которого торчали искореженные устои Северного моста, над ним — стены Первого уровня, сложенные из исполинских базальтовых глыб, Второй уровень с его квадратными окнами-бойницами и выше — все башни, укрепления, подпоры, стены, шпили, врата, зубцы, кровли, камнеметы. Все это, снизу доверху, было залито беспощадным светом: солнечные лучи били между серебристыми облаками точно копья.

Долгузагар поднял взгляд — и почти не удивился, увидев, что верхнюю башню Барад-дура уже не венчает железная корона. И что от верхней башни осталось не более трети высоты. И что девять шпилей, окружающих Башню Ока, обугленные и покосившиеся, теперь похожи на кривые обломанные зубья выброшенного на помойку старого гребня.

Прямо у него на глазах от одного из шпилей отделилась темная точка. Долгузагар понял, что это каменная глыба, когда под ее весом обрушился, подняв облако пыли, кусок стены Пятого уровня. Далекий грохот был похож на треск грянувшейся об пол глиняной миски.

— Это и в самом деле всего лишь груда камней… — тихо произнес бывший комендант Седьмого уровня Барад-дура.

— Теперь — да, — отозвался следопыт Орлин. — Теперь — да.

За плацем начинались ровные ряды палаток войска дунэдайн, а за ними уже виднелись невысокие стены Северной ставки, сложенные из серого туфа.

Как и остальные резиденции командиров союзной армии, Северная ставка была построена на дороге, которая вела к железному мосту, чтобы помешать серьезной вылазке из Барад-дура или прорыву окружения извне.

Впрочем, никаких укреплений, кроме стен в полтора роста да неглубокого рва, вырубленного в застывшей лаве, у Ставки не было. А сейчас на стенах, в караульных башенках даже не было часовых, только у открытых ворот стояли на страже двое охтаров с копьями, в кольчугах вороненой стали и черных налатниках с Белым Древом Гондора.

Подходя к воротам, Долгузагар вдруг ощутил себя волком, нос к носу столкнувшимся с псами: раньше он видел эти шлемы с птичьими крылами и серебряной пятиконечной звездой лишь в бою, поверх стены тангайла. А сейчас эти люди спокойно смотрели на него, не хватаясь за меч. Проходя мимо стражей, морадан отвел взгляд, чувствуя себя умалившимся и незначительным без шлема с крыльями летучей мыши, без кольчуги и щита, без Левого и Правого.

За воротами стояли такие же палатки и шатры, что и перед ними, разве что побольше и повыше, со знаком владельца на пологе или флажке, бьющемся на вкопанном в землю копье перед входом.

Долгузагар увидел, как на стену, к башенке, где висел колокол, поднялся охтар и начал отбивать время — шесть часов с рассвета. Услышав удары колокола, Орлин ускорил шаг.

Через минуту они вышли на площадь — здесь было людно: гонцы в зеленых плащах, роквэны, лорды со свитами. Эльфы, не похожие на Гвайласа и его товарищей: ростом и статью почти как нумэнорцы, не в зеленом с коричневым, а в белом, сером и синем. От их блистающих серебром одеяний и броней здесь было светло, как на высохшем соляном озере в ясный день, и морадан даже зажмурился на мгновение.

На северной стороне площади, входом к Барад-дуру возвышался большой темный шатер. Флаг перед шатром был приспущен, но Долгузагар знал, что на нем тот же герб, что на черных одеждах стражей, стоявших по обе стороны от входа: Древо и семь звезд, увенчанные шлемом-короной.

Дважды протрубил рог.

— Ждите меня здесь, — сказал Орлин и скрылся в шатре.

Тяжелый полог взвихрился за ним, и на мгновение складки темной материи сложились в знакомый узор убегающего в воронку водоворота. В глубине которого Долгузагар уловил огнистый отблеск как от знака Багрового Ока, горевшего на высоких железных дверях там, наверху.

Там, наверху, закладывало уши, и ты вдруг переставал слышать, до тебя долетали лишь обрывки слов и фраз, как будто остальное уносило ветром. Там, наверху, виски сжимало кольцо боли, и ты знал, что здесь не место смертной плоти. Там, наверху, перед ним распахнулись железные двери, и он сделал шаг вперед.

«Я так и знал, что все это было мороком: побег, эльф, арфа…» — думал он с упавшим сердцем. Это была проверка, испытание, которое он провалил. Возможно, его хотели повысить в должности и сделать комендантом Третьего уровня — ведь тамошний комендант недавно погиб. А может быть, даже главой всей разведки. Или даже… но он все испортил.

Он бесконечно шел между колонн, на которых извивались драконы и змеи. Здесь горели факелы, но они почти ничего не освещали. Как в его сне про Преисподнюю, только наоборот. Да это и была та самая пыточная, где у живых людей вырывали сердце, чтобы превратить их в чудовищ. И он снова шел по ней туда, где в прошлый раз видел растение, состоявшее из пастей и щупалец. И где сейчас видел черный трон с высокой стрельчатой спинкой. И где отблески огня выхватывали из мрака край одежд сидящего — край уходящей в ничто воронки.

«Приветствую тебя, Долгузагар, сын Мэнэльзагара».

Голос заполнил собой и залу, и голову человека.

«Приветствую тебя, Комендант Темной Башни и Мой Глас».

Долгузагар застыл, как громом пораженный.

«Но…» — начал он.

«Верой и правдой служил ты мне все эти годы. Ныне по праву заслуг и старшинства прими великую честь — награду, которую другие не обрели, унижаясь и предавая. Разве не всякий в твоем народе мечтает занять место одесную меня?»

Была тут какая-то маленькая ошибка, еле заметная неправильность, но Долгузагар никак не мог сообразить, в чем дело. «Наяву, а кажется, будто во сне», — подумал он.

«Ныне вознесу тебя надо всеми смертными, поставлю во главе всех моих воинств — и не будет у твоего могущества предела помимо моей воли».

Говорящий поднялся — в темноте Долгузагар уловил это движение лишь по кожистому шороху, как от крыльев летучих мышей, — и начал спускаться по лестнице к человеку, стоящему у ее подножья.

«Единственное условие — ты должен вернуть мне свое сердце».

Долгузагар опешил.

«Но я думал…» — и он положил руку себе на грудь, словно ища рану, дыру, пустоту.

И ощутил что-то теплое и трепещущее. Как будто в клетке ребер у него поселилась небольшая птица, непоседливая и шустрая, вроде певчего дрозда или степного жаворонка-джурбая, с горлышком, в котором переливается серебристая трель.

«Отдай мне его!»

Долгузагар по-прежнему стоял прижав руку к груди.

«Нет, я не могу…» — прошептал он, чувствуя, как испуганно замерла под ладонью птаха, его новое живое сердце.

«Ты уже один раз отдал мне сердце по собственной воле! Верни мне то, что украл твой глупый эльф!»

«Глупый эльф?»

Долгузагар опустил глаза и увидел, что его черная, поистине королевская мантия, усыпанная черными как ночь алмазами, шерлами и обсидианами, скреплена на груди простенькой медной застежкой в виде листа остролиста.

«Так все было на самом деле? — спросил он. — Но ведь это значит, что Ты…»

«Что?»

«Что Ты мертв».

Собеседник Долгузагара рассмеялся, и зала пошла рябью, как отражение в воде.

«Я? Мертв? Я, Тху, повелитель волколаков, что одолел в поединке песен самого Финрода Фэлагунда? Я, Гортаур Жестокий? Я, Зигур, что смеялся, слыша, как бросают вызов Владыкам Запада трубы обманутого короля? Я, Саурон Ужасный, — мертв?»

«Но я видел, как Тебя убили!»

В лицо Долгузагару пахнуло жаром, как из открытого горнила или из жерла вулкана.

«Что ты можешь знать о жизни и смерти Того, кто был прежде сотворения мира? Того, чей голос звучит в камне, металле и огне Малого Королевства? Как ты можешь судить о подобных делах? Что ты видел, что ты мог видеть, жалкий стихоплет? Кто, кто ты такой?»

«Я не знаю. Но я видел, как тебя поверг смертный».

И в лицо ему ударила ярость моря и ветра против темного пламени, как в день гнева, когда страшной ценой был низвергнут Храм и Саурон лишен телесного облика.

— А гилиат арноэдиад… — в уши Долгузагара вдруг ворвался его собственный голос, от неожиданности он сбился, но продолжал: — Много белых звезд на темно-синем поле, шестиконечная звезда — одна… Корабль с лебедиными крыльями… Двое гибнут, а третий убивает одного… Я видел вас, государь, там, на вершине Горы, вы сражались — и вы победили… Это был сон, я все видел во сне…

Он стоял на коленях, а когда опустил руки, которыми закрывал лицо от ветра, то увидел, что на пальцах блестят слезы.

— Встань, — произнес глубокий незнакомый голос. — Встань и назови свое имя, изиндубэт.

Долгузагар медленно поднялся. Он находился в шатре, верх которого был снят. В тени стен стояли люди, но для морадана существовал лишь тот, кто вместе с ним был в круге света.

Раньше Долгузагар видел его только в бою, издали: тогда семь звезд на щите сына Элэндиля походили на брызги расплавленного металла, а знак Белого Древа казался ветвящейся молнией, не хуже разящего меча в его руке.

Если подумать, мало найдется на свете людей, которым так неблизко собственное имя, как Исильдуру. Взять его отца: разве не был Элэндиль Высокий другом эльфов, разве не был он самым высоким во всем разделенном народе Запада? Или вспомнить Гиль-галада, который в своих сверкающих доспехах казался спустившимся на землю небесным светочем. А в сыне и наследнике Элэндиля не было ничего от Луны, чье имя он носил, ничего от прохладного света и вкрадчивых чар старшего из светил.

Даже сейчас, когда он, одетый во все черное, без герба, без королевского венца сидел на видавшем виды походном стуле. Без доспехов и без великого меча, сиявшего светом Солнца и Луны, лишь с кинжалом в простых ножнах на поясе. Глаза цвета остывшей окалины, волосы как вороненая сталь, припорошенная пеплом.

— Как тебя зовут? — снова произнес король.

— Мое имя — Долгузагар Мэнэльзагаро ‘нАтцун по прозванию… — тут морадану изменил голос, но он собрался с силами и продолжал: — Ламех’ин. Я командовал отрядом Двух Мечей и был комендантом… — он снова на мгновение прервался, стряхивая с себя остатки видения, — Седьмого уровня. Седьмого уровня Темной Башни.

— Тебя обвиняют в преступлениях против нашего народа и наших союзников, — заговорил Исильдур. — Мы выслушаем все обвинения, и после этого ты и твои заступники скажете в защиту то, что посчитаете нужным. Потом я вынесу приговор. Готов ли ты выслушать обвинения, Долгузагар, сын Мэнэльзагара?

Подсудимый переступил с ноги на ногу и опустил глаза.

— В этом нет нужды, государь, — хрипло произнес он. — Я признаю все обвинения, выдвинутые против меня, правдивыми и неоспоримыми. Можно сразу переходить к приговору.

Краем глаза он заметил, как встрепенулся Гвайлас, стоявший справа от него, в тени стены шатра.

Король покачал головой.

— Даже если ты отказываешься от справедливости, я не могу отказать в ней тем, кто говорит против тебя. Если не ради тебя, то ради них твоя вина должна быть взвешена и измерена. Ты готов выслушать обвинения?

Долгузагар молча кивнул.

— Теперь пусть говорят те, кто обвиняет этого человека, — произнес Исильдур, и на свет выступил Орлин с толстым свитком в руках.

— С позволения государя я начну с того, что произошло до войны, — и, поклонившись королю, следопыт развернул свиток и принялся читать вслух.

Это был перечень преступлений, совершенных Долгузагаром и отрядом Двух Мечей против Гондора и его союзников больше, чем за полвека довоенных лет. Рассказ шел не про каждый набег в отдельности, ведь их бывало до дюжины в год: нападения разных лет, но одинаковые по тяжести нанесенного ущерба были собраны вместе, начиная простым угоном скота. В конце каждого раздела Орлин останавливался и спрашивал у подсудимого, все ли изложено верно. Тот нехотя кивал, и обвинитель переходил к следующему разделу.

Список, подробный и точный, казался бесконечным. Долгузагар слушал и думал о том, до чего убогой выглядит его жизнь, ужатая до слов «сожжено… уничтожено… отдано на поток и разграбление… угнано в рабство… убито…». Но потом до него дошло, чем закончится обвинение, и он стиснул зубы.

И вот, когда развернутый свиток уже свисал до отворотов сапог долговязого следопыта, Орлин добрался до злополучного рейда более чем сорокалетней давности. Эта история, что неудивительно, была изложена более подробно, нежели предыдущие. И читал дунадан с расстановкой, четко выговаривая имена и названия:

— …совершившие вылазку между крепостью Харотронд и Серым фортом, были окружены силами лорда Эндора. Прорвав окружение, но преследуем лордом Талионом, отряд Двух Мечей захватил поместье лорда Инглора из Арнэна. В заложники были взяты двенадцать мужчин, включая сына лорда Инглора, Талбора, семнадцати лет от роду. Во время переговоров командир отряда, назвавшийся Долгузагар Мэнэльзагаро, пообещал сохранить заложникам жизнь, если ему и его людям предоставят свободный проход обратно в Мордор. Лорд Талион согласился на это, и они дали друг другу слово…

Долгузагар закусил губу и уставился себе под ноги, чтобы не видеть Гвайласа даже краем глаза. Это был единственный случай, когда он вообще взял заложников: он слишком гордился своими талантами военачальника и считал, что брать заложников — удел неудачников да олухов, ничего не смыслящих в искусстве войны. Но он привел своих солдат в засаду и должен был сделать все, чтобы спасти оставшихся.

— Однако ночью на лорда Талиона и его людей напал еще один вышедший из Мордора отряд…

Это был Нилузир, который, как много позже понял Долгузагар, испугался, что если его подчиненный не выберется из этой передряги живым, Мэнэльзагар поднимет шум и подноготная этой истории выйдет на свет. Или даже во тьму тронной залы.

Когда Долгузагар рассказал Нилузиру про заложников, тот откинул со лба золотистые, как мех рыси, волосы и рассмеялся.

— Первая добрая новость за эти дни! Вели их убить, и в путь.

— Я обещал их отпустить, — сквозь зубы отвечал командир Двух Мечей.

— В обмен на свободный проход. Который тебе больше не нужен. Ты же понимаешь: после всей этой досадной истории, после гибели Аганнало надо сделать хоть что-то, чтобы нас не перестали бояться.

— Я дал слово.

— Не беда, — пожал плечами Нилузир, — все устроят мои люди, и твоя честь не пострадает.

Долгузагар сжал зубы.

— Я сам. Но скажи своим некромантам, чтобы не смели даже трогать мертвецов!

— …и перед отступлением в Мордор командир отряда Двух Мечей и его подчиненные казнили всех заложников, — Орлин поднял голову и обвел присутствующих взглядом: — Я закончил говорить как обвинитель.

И принялся скручивать свиток обратно.

По людям, стоявшим у стен, прошло движение, словно первый порыв ветра перед бурей.

— Ты сам принял это решение или тебе приказали так поступить? — спросил король.

Обвиняемый смотрел в землю.

Конечно, ему приказали. Его непосредственный командир, глава юго-западной разведки. Но если бы Долгузагар схватил Нилузира за грудки и приставил к его горлу кинжал, лейтенант Тахир, в чьих жилах текла капля крови Запада, не побоялся бы выполнить приказ своего капитана и выпустил бы заложников. А Нилузир, скорее всего, ничего Долгузагару бы не сделал. По крайней мере, там и тогда.

Морадан поднял взгляд на Исильдура:

— Вся ответственность — на мне.

Люди зашумели, и в этом ропоте слышался гнев. Король поднял руку и произнес в наступившей тишине:

— Деяния, обычные на поле боя, преступны в дни мира. Но даже на войне, когда простительно многое, нет оправдания обидам и разорению, чинимым невинным и беззащитным. А такому злодейству, как вероломное убийство заложников, не может быть оправдания ни в мирное, ни в военное время. Что ты можешь сказать в свою защиту?

Долгузагар покачал головой.

— Ничего.

— Ты признаешь свою вину?

— Да.

— Целиком и полностью, за все перечисленные здесь злодеяния, включая захват заложников и их вероломное убийство?

— Да.

Исильдур откинулся на спинку своего походного стула.

— Желает ли кто-нибудь говорить за Долгузагара, сына Мэнэльзагара, в этих делах?

Гнетущая тишина, наполненная сдерживаемым гневом.

— Да, государь, — вдруг раздался голос.

Ошеломленный, Долгузагар повернулся к Орлину и уставился на следопыта, который все еще сматывал свой бесконечный, как жизнь эльфа, свиток. Тот невозмутимо смотрел на подсудимого своими до странности знакомыми глазами.

— Теперь я буду говорить как защитник. Мне известно, что на самом деле решение о расправе над заложниками принял другой человек, командир того отряда, который явился на выручку Двум Мечам. Именно он отдал приказ, который выполнил Долгузагар Мэнэльзагаро.

— Откуда вы знаете?! — воскликнул морадан. — Это невозможно!

— Это правда? — быстро спросил Исильдур.

— Да, но…

— Тогда пусть говорит свидетель, — приказал король.

Следопыт чуть развел руками.

— Я, собственно, не свидетель, а лишь передаю слова свидетеля — харадца по имени Иткуль, сын Сегеба, вестового лейтенанта отряда Двух Мечей.

— Вестового? Вестового Тахира? Но он же погиб в стычке с пограничниками!

— Не погиб, — поправил собеседника Орлин. — Вестовой был тяжело ранен и попал в плен. Именно он передал ваш разговор с этим, по всей видимости, высокопоставленным мораданом.

И следопыт наконец убрал скрученный свиток себе за пазуху.

— Когда ты сказал, что принимаешь на себя ответственность за казнь заложников, ты имел в виду ответственность за исполнение данного тебе приказа? — спросил Исильдур у Долгузагара.

— Да.

— Почему?

— Потому что это я изменил своему слову. А не тот, кто отдал мне приказ.

Король внимательно смотрел на морадана.

— Верно ли, что человек, отдавший тебе преступный приказ, мог сам убить заложников и тогда ты остался бы в стороне и не запятнал себя вероломством?

— Обещание все равно было бы нарушено, — хрипло произнес Долгузагар. — Это была бы уловка, пустая и… недостойная. Хуже бесчестья только попытка скрыть его притворством.

— Ты дал слово отпустить заложников, не имея намерения его нарушить?

— Я никогда не даю слово, намереваясь его нарушить! — с вызовом ответил морадан. — Но это ничего не меняет: кара за выполнение преступного приказа, вероломство и казнь невинных — смерть.

— Не ты вершишь здесь суд, а я, — произнес Исильдур.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, затем Долгузагар опустил взгляд и пробормотал «Простите».

— С делами довоенными, мыслю, покончено, — и король обратился к Орлину: — Что дальше?

— В начале войны Долгузагар Мэнэльзагаро и его отряд были частью сил Саурона, захвативших Харондор и Арнэн и штурмовавших Осгилиат. После Дагорлада он с остатками своих людей отступил через Эрэд Литуи в Барад-дур, откуда устраивал вылазки во время всего осадного сидения.

Морадан кивнул, довольный, что на сей раз следопыт не стал мельчить, а изложил все коротко и ясно. Однако Исильдур смотрел на Орлина, словно ожидал продолжения.

— Мне неизвестно ни о каких преступлениях Долгузагара, сына Мэнэльзагара, совершенных за двенадцать лет войны, — добавил следопыт.

Подсудимый открыл от изумления рот, но оробел вставить слово.

— Кто желает обвинить этого человека в преступлениях, совершенных во время войны? — спросил король, обращаясь ко всем присутствующим.

Ответом ему был молчание. Пораженный, Долгузагар обвел взглядом людей в шатре: арнорские и гондорские дунэдайн, лорды и рыцари, по-прежнему глядели на него враждебно, но не спешили сделать шаг в круг света.

— Если здесь есть те, кто желает обвинить Долгузагара, сына Мэнэльзагара, в преступлениях, совершенных против Гондора и его союзников во время войны с Сауроном и осады Барад-дура, пусть сделают это сейчас или не делают никогда.

Снова молчание. Морадан не выдержал.

— Прошу прощения, государь, но здесь какая-то ошибка.

Исильдур кивнул ему:

— Продолжай.

Долгузагар не знал, что и как сказать.

— Я… я сражался на стороне вашего врага… — произнес он, чувствуя себя глупо, — я служил Саурону.

Тут его осенило:

— Я был комендантом Седьмого уровня Темной Башни!

Король не сводил с него пристального взора:

— Даже слугу Неназываемого законы дунэдайн оправдывают в деяниях, связанных с войной, включая убийство и пленение противника. При условии, что тебе не случалось в это время нарушать обычаи «честной войны».

Исильдур умолк, и некоторое время они с Долгузагаром смотрели друг на друга. Морадан вконец растерялся.

Король вздохнул и продолжал сам:

— Случалось ли тебе, сын Мэнэльзагара, пытать и убивать пленных? Прибегать к отравленному оружию? Глумиться над трупами? Нарушать перемирие, убивать вестников или послов? Использовать ведение переговоров как военную хитрость? Порабощать чужую волю черной магией? Отдавать другим приказы о совершении таковых преступлений?

Тот нахмурился.

— Хоть я и не посвященный маг, однако владею черной магией. Но не настолько, чтобы поработить чью-нибудь волю. На моих мечах тоже лежат… мрачные чары.

— Применение черной магии, кроме как для подчинения чужой воли, не есть провинность, оно является отягчающим обстоятельством лишь при совершении иных преступлений, — вставил Орлин.

— Но если магия, которой я владею, действует во время схватки… а мой противник ее лишен… — недоумевал Долгузагар.

— Мы не судим наших союзников эльдар за то, что они прибегают к волшебству на поле брани, — сказал Исильдур, взглянув на Гвайласа. — Было бы несправедливо судить за это наших врагов. Нарушал ли ты уставы переговоров, посольства и перемирия?

— Нет, — отвечал морадан. — Но пленные…

— Ты пытал и убивал пленных?

— Нет. Но я… — Долгузагар закусил губу, — я знал, какая участь ждет взятых мной «языков».

По людям снова пробежал шепоток гнева.

— Пытки — это ответственность тех, кто отдавал приказ пытать, и тех, кто пытал, — хмурясь, промолвил король, и в шатре опять стало тихо.

— Но я же знал, что с ними будут делать, — возразил Долгузагар.

— Оставь палачам их вину! — резко произнес Исильдур. — Они не безмозглые инструменты, а люди и потому достойны сами нести ответственности за содеянное.

Морадан нашел это не вполне понятным, но промолчал.

— Еще? — продолжал король.

Долгузагар отвел взгляд.

— Глумление над трупами.

— Ты некромант и глумился над мертвецами, возвращая им подобие жизни? Но ты сказал, что ты не черный маг? — удивился Исильдур.

— Нет, я…

Долгузагару безумно хотелось просить короля, чтобы тот велел Гвайласу выйти, чтобы рассказывать без него. Но он знал, что эльф не уйдет. «И зачем я только взял с него это дурацкое обещание!» — подумал он, казня себя за слабость.

Морадан выпрямился.

— Это было после Дагорлада, во время отступления через горы. На перевале я бился с западным эльфом в честном поединке и убил его. Отрубил ему голову и вырезал на лбу свое имя. И бросил голову на другую сторону пропасти, его свите. Чтобы они знали, кто победил их господина и кому мстить.

Он смотрел прямо на Исильдура, чтобы не смотреть на Гвайласа.

— Это злодеяние совершено без нужды и в нарушение обычаев «честной войны», — произнес король. — Всё?

— Да.

Исильдур возвысил голос:

— Желает ли кто-нибудь говорить за Долгузагара, сына Мэнэльзагара, в этом деле?

Теперь тишина перестала быть гневной, в ней ощущалось мстительное удовлетворение.

Вдруг справа от бывшего коменданта кто-то кашлянул. Повернув голову, Долгузагар увидел пожилого мужчину с кораблем-лебедем на налатнике, стоящего рядом с Гвайласом.

— Если государь позволит, я хотел бы молвить слово, — произнес вассал бэльфаласского князя.

Король кивнул, роквэн сделал шаг вперед и поклонился:

— Маэ гованнэн, а аран нин! — и перешел обратно на адунайский: — Меня зовут Бэльзагар, сын Бэльзира из Калэмбэля-на-Кириле, я служу князю Адрахилю.

Только после этих слов Долгузагар узнал в нем командира отряда, который вез его от моря Нурнэн. Кудри и длинные усы роквэна совсем побелели, сделавшись как пух хлопчатника, и морадан вдруг осознал, что большинство присутствующих на суде — либо молодежь, которой хорошо, если стукнуло тридцать, либо мужи в годах.

— Я выслушал все, о чем шла речь на этом суде, — продолжал дунадан, — и вижу, что справедливость обязывает меня рассказать о том, что я видел своими глазами и слышал своими ушами.

Долгузагар уставился на самозваного свидетеля с недоумением, но скоро заметил, как улыбается за широкой спиной бэльфаласского роквэна Гвайлас.

— Дело в том, что сей черный нумэнорец сам признался в своих преступлениях, когда сдавался в плен, а с того дня минуло уже две седмицы.

— Это важное свидетельство, — произнес король. — Ты сам слышал его признание?

— Точно так, государь, — склонил седовласую голову Бэльзагар.

— Тогда расскажи подробно, как все было.

И роквэн повел речь о том, как две недели назад, когда отряд князя Адрахиля стоял у Нурнэн, часовые заметили верхового, ехавшего к лагерю берегом моря. Как конь оказался эльфийским, а седок — адунаи с двумя изогнутыми мечами. И животное, и человек были измучены голодом и жаждой, а всадник вдобавок страдал от ран.

— Мы не знали, что думать, — продолжал Бэльзагар, — но пришелец назвался Долгузагаром, сыном Мэнэльзагара, комендантом Седьмого уровня Темной Башни, и сказал, что сдается в плен. Вел он себя странно, и мы решили, что морадан помешался от лишений. Он, однако, говорил, не останавливаясь: что еще до войны устраивал со своим отрядом набеги в Харондор, бился под Осгилиатом и на Дагорладе, а после, во время Осады, совершал вылазки из Барад-дура. А потом спел песню, похожую на мрачное заклинание, и упал без чувств. За это время вокруг него собралось пол-лагеря. Выслушав его признание в совершенных злодеяниях, иные горячие головы стояли за немедленную казнь этого подручного Саурона: ведь мы, пока освобождали пленных из лагерей, насмотрелись и наслушались такого, что сердце у всех горело. Но лорд Адрахиль сказал, что негоже казнить человека в таком состоянии, не говоря уже — без суда и следствия. И велел мне — я как раз должен был возвращаться на север — доставить его в главный лагерь. Только вышло так, что я, — роквэн кашлянул, — это поручение не исполнил.

— Мыслю, будет лучше, если ты расскажешь эту историю до конца, — сказал король.

Бэльзагар снова поклонился и продолжал:

— Наши целители подлечили морадана, но тот по-прежнему вел себя странно: пока ведут — идет, отпустят — останавливается, глаза как у снулого тунца… — и рассказчик значительно покачал головой.

Гвайлас тихонько кашлянул, и роквэн встрепенулся.

— Так, о чем это я? Долго ли, коротко ли, но, когда мы добрались до отряда лорда Гумлина у Внутреннего хребта, я услышал, что тамошним госпиталем заправляет эльф. Я решил, что если кто может снять темные чары с пленного, то только он. Так мы и познакомились, — Бэльзагар повернулся к зеленолесцу и склонил голову, а тот ответил ему легким поклоном. — Я рассказал почтенному Гвайласу про нашего горе-морадана, а он говорит: «А не было ли при этом человеке двух мечей и не Долгузагаром ли его зовут?» «Точно так», — отвечаю я. И тут меня осенило: «Неужто вы тот самый эльф, которого он отпустил по дороге?». А дело в том, что кроме всего прочего морадан рассказал, как он взял в плен эльфа — а потом вдруг отпустил его. «Вот это точно бред или выдумка, — решил я тогда, — не станет слуга Темной Башни брать эльфа в плен, чтобы выпустить его за здорово живешь!» Однако почтенный Гвайлас узнал человека и говорит, что все было именно так.

Долгузагар услышал, как перешептываются люди в шатре: их явно удивила эта история.

— А на следующее утро мой правнук и его товарищ… — роквэн снова прочистил горло, — то есть два охтара, которым я наказал заботиться о пленном, доложили, что тот, полночи проговорив с эльфом, по пробуждении ведет себя как человек в здравом уме и твердой памяти.

Долгузагар присмотрелся к Бэльзагару и действительно уловил в его чертах некое сходство с юным Андвиром.

— Тогда я не успел найти почтенного Гвайласа, чтобы поблагодарить его за помощь, хочу сделать это сейчас, — и роквэн поклонился эльфу. — И после, по дороге к главному лагерю я не слышал, чтобы кто-то жаловался на поведение морадана, хотя с него никто даже честного слова не брал, что он не попытается бежать или причинить вред. Так что я забыл о нашем пленном до того дня, когда разразилась гроза. Должно быть, могучие чары лежали на нем: во время бури стало ему еще хуже, чем раньше. Когда меня позвали взглянуть на морадана, клянусь, пальцы у него сделались чуть ли не прозрачные, словно дождь размыл его, как надпись, выведенную мелом на аспидной доске!

Сравнение это неприятно поразило Долгузагара. Но что, если правнук-менестрель обязан своим даром или его часть Бэльзагару? Тогда чутье песнопевца могло подсказать роквэну, что «горе-морадан» угодил в ловушку, схожую с той, в которую попал древний эльфийский король, когда попытался сразиться с Тху в мире, созданном песней. Когда для Саурона и наш, реальный мир — всего лишь песня, которую он сам помогал сложить! Темный зов сработал как приманка, что заставила неопытного смертного вступить в черновик, который в отличие от законченного перевода не защищен полнотой авторского замысла. И бывший комендант как бы сделался плоским сравнением или избитой рифмой, так что Саурону оставалось только вымарать его. От этой мысли Долгузагара передернуло, почему-то это показалось ему куда страшнее смерти от оружия, или яда, или даже магии.

А Бэльзагар уже добрался до появления Гвайласа:

— «Вы не довезете его живым государю. Отдайте его мне, может быть, я успею! Прошу вас, помилосердствуйте!» — умолял меня эльф. Я, однако, опасался, как бы пленный не сбежал или не натворил чего похуже: кто знает, осталось ли в нем что-то от человека или он стал всего лишь перчаткой на руке темной силы.

Долгузагара снова передернуло: воспоминания о черном шаре были слишком свежи.

— «Этот человек умирает, я даже не знаю, смогу ли я довезти его до главного лагеря живым, и не знаю, помогут ли ему там. Но каждая минута промедления для него смертельно опасна!» — вот слова почтенного Гвайласа. И мне подумалось, что подобная участь — слишком даже для самого закоренелого злодея. И я позволил эльфу увезти морадана в главный лагерь. А когда, сам добравшись сюда, услышал о будущем суде, решил непременно на него пойти и рассказать о том, что случилось у Нурнэн и по дороге. Вот и вся моя повесть, государь, — и Бэльзагар склонил голову перед королем.

— Верно ли я понял из твоих слов, — заговорил король, — что признание, которое сделал Долгузагар, сдавшись в плен, согласуется с обвинением, которое мы выслушали на этом суде?

— Точно так, государь. Разве что не столь подробно, как описал следопыт Орлин, — бэльфаласский роквэн кивнул в сторону молодого дунадана, — но по сути верно.

— Что ж, — промолвил Исильдур, — коль скоро, придя с повинной, человек являет деятельное раскаяние в своих проступках и преступлениях, твои слова, Бэльзагар, не останутся без внимания. Благодарю тебя за свидетельство.

— Спасибо, что позаботились обо мне, — вполголоса сказал Долгузагар роквэну.

— Было бы за что, — пожал тот плечами. — Как бы все ни обернулось, я рад, что ты оправился.

Бэльзагар, поклонившись, вернулся на свое место, и король обратился к обвиняемому:

— Ответь, Долгузагар: почему ты умолчал о том, что по своей воле сдался в плен и поведал о своем прошлом?

— Потому что это не так, — буркнул тот.

Исильдур поднял темную бровь:

— Неужели свидетель солгал?

Морадан покосился влево, чтобы не видеть удивленных взглядов Бэльзагара и Гвайласа.

— Нет, я не это имел в виду… — пробормотал он. — Это правда. Только это не может считаться за явку с повинной и добровольное признание.

— Почему?

— Потому что это не было результатом сознательного выбора, — Долгузагар поднял глаза на короля. — Я был не в себе. А потому не могу нести ответственность за эти поступки и за их последствия, ведь на то не было моей воли.

Исильдур некоторое время размышлял, не сводя взгляда с подсудимого.

— Скажи, сын Мэнэльзагара, — снова заговорил король, — жалеешь ли ты о том, что сделал, пока был не в себе? О том, что сдался в плен и признался в своих преступлениях? И о последствиях этого поступка: что сейчас ты стоишь перед судом и стрелка весов застыла между жизнью и смертью?

Долгузагар, задумавшись, опустил голову, и его взгляд упал на медную фибулу-остролист. Он поднял глаза на Исильдура:

— Нет, я ни о чем не жалею, — и тут же добавил: — Просто это не то, что можно сказать в защиту.

— Не тебе об этом судить, — возразил король. — Человек не может быть судьей в своем деле ни тогда, когда он пытается себя обелить, ни тогда, когда он пытается себя очернить. Второе нисколько не ближе к истине, чем первое. Как бы то ни было, поступок, который ты совершил в беспамятстве, оказался согласен с твоей свободной волей.

Только тут Долгузагар заметил, что правая кисть Исильдура перехвачена толстой белой повязкой. Странно, подумал бывший комендант, он ведь правша и в защите силен не меньше, чем в нападении, как же он ухитрился так пораниться? Как будто уголек в руке держал.

— Теперь я должен вынести приговор, — продолжал король, — но лорд Тиндол, вассал и родич государя Трандуиля, просил, чтобы я выслушал Гвайласа из Зеленолесья, сына Гвайлира, который объявил себя поручителем морадана. Однако законами Гондора дозволяется говорить на суде тем, кто не обвиняет и не оправдывает, лишь с разрешения самого подсудимого. Скажи, Долгузагар, сын Мэнэльзагара, позволишь ли ты говорить на этом суде эльфу Гвайласу?

Бывший комендант знал, что никакие слова Гвайласа уже ничего изменить не могут, но ему все же хотелось крикнуть «Нет, государь, пусть он молчит!». Потом подумал: «Я все равно умру».

— Да, — произнес он. — Пусть говорит.

Эльф вышел в круг света и встал рядом с мораданом.

— Благодарю, государь, — он учтиво поклонился королю. — И спасибо Долгузагару за позволение молвить слово, — Гвайлас светло улыбнулся другу. — С вашего дозволения, я хотел бы начать с самого начала.

И эльф обвел взглядом всех бывших в шатре. Да он словно воин, который выходит на поединок, вдруг подумалось бывшему коменданту: Гвайлас, обладатель легкого нрава, вдруг сделался необычайно собран и сосредоточен.

— Вышло так, что вскоре после битвы на Ородруине мне и моим товарищам было велено изловить черного мага…

Долгузагар недоуменно уставился на зеленолесца: зачем тот взялся рассказывать о погоне и пленении Азраиля вместо того, чтобы сразу перейти к ночной стычке у дороги? Ведь Гвайлас не беспомощный рассказчик, неспособный начать с нужного места.

Но тут по спине морадана пробежал озноб, как будто в шатре внезапно стало холодно. Не понимая, в чем дело, он покосился по сторонам и увидел, что странное почувствовал не он один: Бэльзагар и еще пара человек с бэльфаласскими гербами — должно быть, спутники роквэна — тоже стояли с недоумением на лицах.

И до него дошло, что это не холод: просто люди, внимая рассказу эльфа, затаили дыхание и замерли, так что голос Гвайласа звучал в звенящей, полной напряжения тишине. Долгузагар заметил, как один человек что-то шепчет на ухо соседу — и на лице у того недоверие сменяется непритворным ужасом, словно безыскусная повесть эльфа была страшнее, чем мог представить один из ее героев.

Пытаясь понять, в чем дело, Долгузагар снова окинул взглядом шатер, и тут его ожидало очередное потрясение. Следопыт Орлин стоял у стены, его лицо было в тени, и когда их глаза встретились, морадан наконец узнал этот взгляд, взгляд старого знакомого.

Гондорский следопыт смотрел на Долгузагара глазами своего отца: жестокого убийцы и палача Аганнало, перебежчика, внушавшего страх и отвращение самым бестрепетным морэдайн Темной Башни.

Долгузагар застыл, и понял, что сам глядит на Орлина, как дунэдайн — на Гвайласа: с ужасом, чувствуя, как бегут по спине ледяные мурашки.

Так вот о чем рассказывал Гвайлас. Нет, не так: его рассказ как будто был стихами, положенными на музыку, которую они не слышали, а только ощущали. Песней, мелодию которой вел хор неслышных голосов. И музыка эта была исполнена такой скорби, что у Долгузагара сжалось горло и заболело сердце.

Это был плач.

Плач бесконечного множества голосов. Долгузагара словно увлекал за собой полноводный поток, каждая капля которого — слеза горя и утраты. Он тоже был частью этого потока, как Орлин, как Гвайлас. Это было о них всех, обо всех утраченных и утративших безвозвратно. И было что-то еще, настолько горькое и невосполнимое, что для этого не было и не могло быть слов, как будто плакал маленький ребенок. Он не удивился, когда увидел на лицах людей слезы. Исильдур словно смотрел на него с другого берега реки.

Помяни меня в час горя,

Помяни в годину злую:

Сам не знаю, где погибну,

Сам не знаю, где я сгину.

Я в чужом краю погибну,

На чужбине гибель встречу.

Кто мне выроет могилу,

Кто меня землей укроет?

Долгузагар поднял голову. В шатре стояла тишина — но уже другая: будто перестала вибрировать перетянутая струна. И стало легче дышать, как после грозы.

Он огляделся. Гвайлас уже вернулся на свое место у стены, а дунэдайн… дунэдайн смотрели на бывшего коменданта так, словно впервые разглядели человека, который стоял перед ними. На их лицах Долгузагар увидел изумление и оттого сам себе показался диковинкой: точно насекомое в капле смолы, превратившейся в янтарь и оправленной в серебро. Насекомое уродливое и кусачее, но янтарь и кольцо делали его… законченным.

Тут до морадана дошло, что к нему обращается Исильдур, и он вздрогнул.

— Подумай, Долгузагар, и ответь на мой вопрос: почему ты сдался в плен? — произнес король. — Ты всю жизнь служил Врагу. Так почему ты сдался на милость тех, с кем воевал?

Долгузагар поднял взгляд на Исильдура. Сказать «я не знаю»? Но он знал ответ. По крайней мере, его часть:

— Война закончилась, государь.

— Да, война закончилась… — медленно повторил король, и они посмотрели друг другу в глаза.

— Кто ты? — спросил сын Элэндиля.

Не вслух и не шепотом, его голос прозвучал в мыслях морадана. Прежде Долгузагар разговаривал так лишь с отцом.

— Кто ты? — повторил Исильдур.

— Я… я убийца.

Другой правды у него не было: он жил, как хотел, ему нравилась убивать, и он никогда не думал, что придется платить. Но цена оказалась слишком высока.

— Ты был убийцей раньше. Кто ты теперь?

— Я не знаю.

— Подумай.

— Я…

Долгузагар поднял взгляд на короля:

— Я голос.

— Чей голос?

— Моего народа.

Долгузагару вдруг вспомнились мальчик Талбор, Орлин и Аганнало. И он ответил:

— Нашего народа.

Исильдур медленно выпрямился и поднял правую руку.

— Теперь я вынесу приговор, — произнес он во всеуслышание, и в шатре опять наступила мертвая тишина.

— Внемлите, люди Арнора и Гондора, эльф и морадан! Долгузагар, сын Мэнэльзагара, совершил множество злодеяний на службе у Врага, и, будь мой приговор основан на одной лишь справедливости, он был бы «смерть». Но война закончена, и ты, Долгузагар, сам признался во всех своих преступлениях и раскаиваешься в них. И потому я оставляю тебе жизнь.

Долгузагар покачнулся. Рудники-галеры, галеры-рудники, промелькнуло у него в голове.

Король продолжал:

— И ради Бэлэга, что из любви к справедливости и Турину заступился за друга перед престолом Элу Тингола и добился оправдания для сына Хурина, и ради Гвайласа из Зеленолесья, твоего друга и защитника, я оставляю тебе свободу.

Краем глаза Долгузагар заметил, как Гвайлас вспыхнул, словно лицо эльфа вдруг озарило пламя.

— Но ты должен дать обещание, что никогда более не вступишь в пределы Арнора и Гондора с войной или миром, добрым намерением или злым умыслом. Буде ты когда-либо пересечешь их границы, всякий имеет право убить тебя без суда и следствия. Даю тебе месяц на то, чтобы ты покинул пределы обоих королевств, и, если промедлишь, тебя ждет смерть.

Король обвел взглядом всех присутствующих в шатре:

— Если есть здесь те, кто считает сей приговор несправедливым, пусть говорят.

Долгузагар, еще не вполне осознав случившееся, тоже огляделся: дунэдайн молчали, на их лицах читалось потрясение, но не гнев или несогласие. Исильдур перевел взгляд на морадана.

— Может быть, тебя, Долгузагар Мэнэльзагаро, удивляет мой приговор, — промолвил король. — Но есть простое объяснение. Я думал, что после гибели Врага больше никто не умрет из-за него. Однако, когда мы вошли в Темную Башню, нам пришлось биться с твоими сородичами, и плену они предпочли смерть от своего меча. А после мы увидели, что на каждого погибшего с оружием в руках приходится двое или трое скоропостижно скончавшихся во сне или за трапезой: мудрые говорят, что Саурон забрал с собой своих слуг. И смерть этих людей была такова, что они могли бы позавидовать погибшим от собственной руки.

Бывший комендант вспомнил лицо Изара, искаженное гримасой ужаса, его тело, скрученное, как у тряпичной куклы, и кивнул.

— «Наконец последние жертвы Врага», — подумал я. И снова ошибся. Этот перечень продолжает пополняться. И я… теперь я начинаю понимать, что ненависть Саурона, укорененная в этом мире, погубит еще многих и многих. И мне претит добавлять в этот список чьи бы то ни было имена, пусть это трижды справедливо.

Король помолчал, потом заговорил снова:

— Готов ли ты дать обещание?

— Да, — Долгузагар выпрямился, положил правую руку на сердце и громко, чтобы слышали все присутствующие, произнес: — Даю слово чести, что никогда не переступлю границ Арнора и Гондора, а если нарушу этот зарок, да будет кровь моя на моих руках.

— Мне принести меч для присяги, государь? — спросил молодой оруженосец, стоявший позади Исильдура.

— Не надо, охтар, — король перевел взгляд на Долгузагара, — от сына Мэнэльзагара мне довольно честного слова. Проследи, чтобы ему вернули его вещи и дали любого оставшегося без хозяина коня на его выбор.

Сын Элэндиля взглянул в глаза морадану:

— Прощай, Долгузагар, сын Мэнэльзагара. Желаю тебе верно распорядиться своей жизнью и свободой, чтобы не жалеть об этом, когда настанет срок отправиться на последний суд.

«Прощайте, государь», — беззвучно ответил Долгузагар и низко поклонился королю Верных.

Выйдя из шатра, он обернулся.

Облака над горами вспыхнули алым от закатного солнца, и леса предгорий зажглись золотом и пурпуром. Птица плыла по быстрине между камышами, под желтыми цветами ирисов, но охотники уже затаились в засаде и наложили стрелы на тетиву.

Он четко видел эту картину несколько мгновений, а потом ее размыли слезы.

Мне земля не станет ложем

И травою не укроет:

Как моя земля родная,

Обрету в воде могилу.

Откуда-то издалека до него донесся голос Гвайласа:

— Пойдем?

Долгузагар встрепенулся, словно его разбудили, и глубоко вдохнул горьковато-дымный воздух. Ему казалось, будто он провел в шатре месяц или год, но теперь он понял, что прошло всего несколько часов: день не успел угаснуть, хотя облака сомкнулись в плотную кровлю и поднялся холодный ветер, от которого Долгузагар зябко повел плечами.

Они пересекли площадь и дошли до прохода между шатрами и палатками, который вел к воротам Ставки, когда Долгузагар вдруг наткнулся на чей-то взгляд. И застыл, как вкопанный, узнав в смотрящем человека, которого ночью видел во сне: того самого, что, как и сам сновидец, стоял сбоку от тропы. Невысокий, с серо-стальной сединой в темных волосах, ровесник Долгузагара, он глядел, как во сне: с осуждением, горько сжав губы. Только плащ на нем был не из влажных водорослей, а самый обычный, из черной шерсти, скрепленный серебряной пятиконечной звездой.

К дунадану подошел златовласый эльф, одетый во все черное. Увидев на груди эльфа двенадцать звезд в геральдическом квадрате, герб Гиль-галада, Долгузагар понял, что черное — это траур, как у Исильдура.

— Кто это? — спросил он.

— Это Маллас из Эдэльлонда. До войны он был советником королей Гондора, а потом…

— Нет, я про человека.

Златовласый вассал Гиль-галада уже уводил прочь невысокого дунадана. Гвайлас смотрел вслед эльфу и человеку, и лицо у него сделалось таким печальным, каким Долгузагар его никогда не видел.

— Ан элэн дин на-ворн уллант, бэ Мордор, эннас кайа гват… В сумрак канула навсегда в Мордоре темном его звезда… — тихо произнес он. — Это дядя твоего спутника.

— Азраиля?!

— Да.

Долгузагар почти не удивился.

— Азраиль мертв, — сказал он.

Гвайлас чуть кивнул. Долгузагар посмотрел на друга: последний кусочек головоломки лег на место.

— Я так и не поблагодарил его, — произнес бывший комендант. — Он мне жизнь спас, два раза, а я ему даже спасибо не сказал.

— Иногда ничего нельзя изменить, — тихо отозвался Гвайлас, — слишком поздно…

— Слишком поздно… — повторил Долгузагар и огляделся.

По счастью, на другой стороне площади он заметил над толпой русоволосую голову и рукоять меча.

— Подожди меня здесь, только никуда не уходи, слышишь? Я быстро, — и Долгузагар бегом бросился через площадь.

— Бар Орлин?

Следопыт обернулся и посмотрел на собеседника с высоты своего немалого роста.

— Да, бар Долгузагар?

— Вы знаете, что ваш отец погиб во время той вылазки в Харондор, о которой шла сегодня речь?

Тот кивнул.

— Я хотел сказать… Мне жаль, что ваш отец умер такой смертью. Это было предательство.

Узнав подоплеку того самого неудачного рейда, Долгузагар едва не убил Нилузира: за то, что использовали его, как пешку, за то, что его людьми пожертвовали лишь ради того, чтобы старый нетопырь, комендант Башни, сохранил за собой должность. Которую, по слухам, Сам собирался отдать перебежчику.

Орлин некоторое время молчал, глядя на морадана своими серыми, как у Аганнало, глазами.

— Вы первый человек, который пожалел о смерти моего отца, — он склонил перед Долгузагаром голову: — Спасибо.

Вернувшись туда, где он оставил Гвайласа, Долгузагар не нашел друга, и сердце у него упало: он вдруг подумал, что эльф ушел, дабы не длить прощание, и они никогда больше не свидятся, — но тут его окликнули. Долгузагар обернулся и увидел молодого человека, весь суд стоявшего за спиной у Исильдура.

— Вы не Гвайласа-зеленолесца ищете? — спросил королевский оруженосец. — Он ушел по срочному делу и просит у вас прощения, что не дождался. Пойдемте, мне приказано проводить вас за вещами.

Не осмелившись спросить, сможет ли он попрощаться с другом, Долгузагар кивнул, и оруженосец Исильдура вывел его из ставки и повел куда-то вглубь палаточного лабиринта, на шум кузницы и запах горячего металла.

Навесы около мастерских служили оружейными складами, в одном из которых хранилось оружие, временно или навсегда оставшееся без владельца. По слову королевского оруженосца человек в кузнечном фартуке отыскал в недрах этого арсенала большой холщовый мешок с пергаментным ярлыком, на котором значилось имя Долгузагара и стояла печаль бэльфаласского князя. Из мешка были извлечены Левый, Правый, кинжал и отнятая у орка кольчуга.

Правый и Левый были очень тихими. Точнее, присмиревшими. И обрадовались, когда хозяин вернул их на пояс. Это было так же противоестественно, как если бы огромный свирепый волкодав вдруг принялся тоненько повизгивать, вилять хвостом и переворачиваться на спину, подставляя брюхо. Долгузагар осознал: мечи поняли, что однажды останутся одни. Ничьи: ведь у него нет сына. И так будет еще очень и очень долго, потому что хорошая сталь почти вечна.

После этого молодой дунадан отвел своего подопечного в другую часть палаточного лабиринта, где помещались вещевые и провиантские склады и где тоже обнаружился приют ничейного имущества, хранитель которого, ловко передвигаясь на деревянной ноге безо всякого костыля или клюки, выдал Долгузагару седельные сумы и недельный запас простой провизии.

Поглядев, как тот ежится на пронизывающем ветру, безногий интендант добавил к поклаже темно-красный шерстяной плащ с капюшоном.

Они уже собирались уходить, как Долгузагар вспомнил:

— А как насчет воды? Мехов пару бы?

— Зачем? — удивился кладовщик.

— Что значит — зачем? — тоже удивился Долгузагар. — Где на северной дороге воду взять, колодцы ведь отравленные.

— Как — отравленные? — и кладовщик уставился на него во все глаза. — Да вы точно из Барад-дура вылезли: колодцы года четыре как почистили.

Вожатый Долгузагара улыбнулся. Оба интенданта обращались к нему так же, как и Исильдур — «охтар», из чего Долгузагар заключил, что это имя, а не только звание молодого человека.

Напоследок королевский оруженосец проводил морадана к коновязи, которая тоже была прибежищем бесхозного добра — на сей раз лошадей.

— Берите любую, какая вам нравится, — сказал охтар по имени «Охтар». — И прямой вам дороги.

И он повернулся, чтобы идти.

— Постойте! — воскликнул Долгузагар. — А как же мне выбраться потом из лагеря? Что я часовым скажу?

Охтар обернулся и глянул на него с улыбкой.

— Просто выйдете — и все.

И ушел, оставив своего подопечного наедине с лошадями.

Делать было нечего. Сложив мешки и сумы на землю, Долгузагар отправился вдоль коновязи, стараясь не торопиться и время от времени оглядываясь по сторонам: не видно ли Гвайласа. В конце концов у него месяц на то, чтобы убраться восвояси, может, рискнуть и задержаться ненадолго, чтобы попрощаться с эльфом?

Пару раз пройдясь вдоль ряда лошадей, мирно кормившихся из своих торб, он выбрал себе саврасую кобылу с черным ремнем по хребту, широкими ганашами и новыми, не сношенными подковами. Сняв с нее торбу, осмотрел ноздри и зубы и остался доволен: молодая, здоровая. Принес из-под соседнего навеса седло и уздечку поприличнее и только приготовился седлать, как услышал знакомое ржание: в конце коновязи стояла, навострив уши, серая с белой проточиной лошадь.

— Гватро! — радостно воскликнул Долгузагар.

Эльфийская кобыла подбежала к нему, но вместо того, чтобы поздороваться, вдруг цапнула зубами савраску за круп, отчего та, испуганно заржав, вырвала из рук у Долгузагара недоуздок и унеслась прочь на своих одетых в черные «чулки» ногах. Только после этого Гватро игриво прихватила друга-человека за ухо.

— Ты что такое вытворяешь, а, зимрамит? — ласково укорял кобылу Долгузагар, оглаживая ее по шее и по холке.

Только сейчас он заметил, что Гватро оседлана, а позади седла приторочены две набитые сумы. Он поднял взгляд и увидел в конце коновязи Гвайласа. И перевел дух.

— Я принес твои вещи, — эльф подошел к Долгузагару и протянул ему ящик-футляр с арфой. — Твоя рукопись и то, что мы вчера написали, там, внутри. И еще запас бумаги, перьев и чернил.

— Спасибо, — Долгузагар взял футляр, подержал его в руках и поставил под ноги. — Ты опять отдаешь мне Гватро?

Гвайлас кивнул.

— Но я не могу принять такой дар — насовсем, а не на время!

Эльф лукаво улыбнулся.

— Боюсь, мэллон, у тебя нет выхода: не думаю, что Гватро позволит тебе уехать отсюда на другой лошади, — и он значительно оглянулся на тучи серой пыли, которые подняла саврасая.

Они помолчали.

— Куда ты теперь? — спросил Гвайлас.

— Отсюда ближе всего до Мораннона, туда и поеду, на север. А ты куда собрался? — спросил Долгузагар, увидев на поясе у эльфа меч, а за спиной — лук и колчан.

— Я? — Гвайлас негромко свистнул, и из-за коновязи показался Мышастый с полными седельными сумами и темно-зеленым плащом в тороках и потрусил к собеседникам. — Я тоже на север.

— В дозор?

— Нет, — ответил эльф, затягивая подпругу на Мышастом. — Мой король отпустил меня: война окончена, скоро наше войско вернется в Лес.

Слово «Лес» было явно произнесено с большой буквы.

— Хорошо, что нам хоть сколько-то по пути, — осторожно сказал Долгузагар.

Гвайлас поднял на него взгляд.

— Сколько-то? Лет сто, я думаю.

— Что?!

— Я еду с тобой, мэллон нин. Ты забыл, что я обещал тебе? Я останусь с тобой до самого конца. Дети у меня уже взрослые, могут с век и без отца обойтись, — и эльф улыбнулся.

— Ты что, женат? — поразился сбитый с толку Долгузагар.

Улыбка Гвайласа сделалась еще шире.

— А как же! Ее зовут Айвори, глаза у нее словно пылающие угли, а волосы темные, как у Соловья Дориата!

Потом перестал улыбаться и добавил:

— Если бы я погиб, она бы ужасно рассердилась.

— Но как же тогда… ты вовсе не обязан ехать со мной! Я имел в виду совсем другое! — воскликнул Долгузагар.

Гвайлас склонил голову.

— А я именно это. До самого конца, пока живы ты или я.

— Я освобождаю тебя от этого слова, — хрипло произнес Долгузагар. — Я не могу… не хочу, чтобы ты из-за меня…

Он умолк.

— Ты не хочешь, чтобы я ехал с тобой? — спросил эльф.

— Нет, хочу, — сказал Долгузагар. — Очень. Но… ты же слышал все. Ты знаешь, что я за человек. У меня…

Он посмотрел на свои руки, а потом поднял взгляд на друга.

— Я убийца.

— Зато я лучше тебя сочиняю музыку, — спокойно произнес Гвайлас.

Долгузагар открыл рот, а потом, не найдя, что ответить, закрыл его. Эльф уже сидел в седле.

— В путь? — спросил он. — Я помню на северной дороге один колодец, до которого мы как раз успеем добраться до темноты.

Выехав из лабиринта палаток, времянок, навесов, шатров и составленных вместе телег, за рвы и валы, насыпанные из шлака и щебня, всадники дали свободу застоявшимся коням, так что те пошли галопом, вздымая клубы пыли. Скоро лагерь Последнего Союза исчез из виду. За спиной у путников долго маячил исполинский силуэт выморочной Темной Башни, но потом и он растворился в сумерках.

— Скажи, пожалуйста, — спросил Гвайлас, когда Гватро и Мышастый перешли на шаг, — а что значит адунайское слово, которым назвал тебя король — «изиндубэт»?

Долгузагар хмыкнул.

— Буквально «говорящий прямо». В общем, пророк.

— Понятно… — осторожно произнес эльф.

— Да, кстати, — сказал Долгузагар, — я тебя тогда тоже про одно слово спрошу. Ты случайно не знаешь, что значит «Амбар-мэтта»?

Гвайлас посмотрел на друга:

— Так на квэнья будет «Конец Мира». Ты это от дунэдайн слышал?

— Нет… в другом месте.

— В каком?

Долгузагар помолчал, глядя на темную полосу приближающихся гор.

— Года полтора назад меня тяжело ранили во время вылазки. Эльфийская стрела вошла глубоко в грудь, и я бы умер, если бы не мой друг Изар. Но пока я бредил, в жару мне привиделось, будто я очутился в странном месте. Оно походило на Дагорлад — какой эта равнина стала после великого пожара и великой битвы. Но казалось, что сражение только предстоит. Еще там были эльфы, совершенно незнакомые. В бреду я не удивился им, а лишь спросил: «Что это?». И они ответили: «Амбар-мэтта». Я взглянул в небо и увидел, что алмазы на ножнах Дайморда, Небесного Меченосца, стали алыми. Получается, это и в самом деле была Последняя Битва.

Некоторое время человек и эльф ехали молча.

— Гвайлас, не мог бы ты придумать мне новое имя? — вдруг спросил Долгузагар. — А то «Меч Тьмы» — как-то не очень.

— Тогда как насчет «Черного Меча», друг мой Мормэгиль? — улыбнулся Гвайлас. — Раз уж ты собрался на Дагор Дагорат.

Долгузагар усмехнулся.

— До нее еще дожить надо. А от бродячего менестреля с таким именем как бы слушатели не разбежались.

— Хорошо, — кивнул Гвайлас. — Я подумаю.

Через два дня они миновали Мораннон и навсегда покинули Мордор.

КОНЕЦ

1 апреля 2001 г. — 23 декабря 2015 г.

Послесловие

Роман «Двенадцать звезд» написан по мотивам игры-словески, в которую мы с Азрафэль играли у Рэя (Эррана) в 2001 году. Азрафэль играла Долгузагара, а я — Азраиля. Остальными персонажами, а также погодой, природой, ландшафтами, лошадями и случайностями был Рэй.

История стремительно ушла в глубину. Я очень быстро придумала и так же быстро написала (обычно я пишу очень медленно) рассказ «Выкуп» — предысторию Азраиля (вот он: http://samlib.ru/editors/t/taskaewa_s_j/ransom.shtml). Азрафэль тоже написала рассказ по мотивам игры — «Серебряный голос», в котором Гвайлас по прошествии двух тысяч лет вспоминает о своем друге (рассказ можно прочесть здесь: http://eressea.ru/library/library/silvoice.shtml), а также несколько историй о жизни Долгузагара.

А я, еще до окончания игры, не в силах побороть искушение начать нечто со слов «Эта повесть начинается в ночь падения Саурона», открыла новый файл, написала эту фразу и добавила пару абзацев. Если честно, я не чувствовала желания писать нечто монументальное, но импульс был настолько силен, а история настолько насущна, что я возвращалась и возвращалась к вылупляющемуся роману; несмотря на огромные перерывы, я никогда не считала его брошенным — нет, он всегда был «в работе».

Естественно, я многое забыла за те четырнадцать лет, пока роман писался, многое придумала заново или изменила. Например, кое-что добавила в роман из рассказа Азрафэль «Отец» (http://numen.tirion.su/tales/father.htm).

Это было о происхождении замысла и работе над романом. Теперь о нем самом.

Мне важно подчеркнуть, что «Двенадцать звезд» — это роман именно по Толкину, а не какой-нибудь «апокриф», в котором выворачиваются наизнанку, искажаются и осмеиваются мир, созданный Толкином, его герои и его ценности. Посему орки у меня отвратительны, эльфы — прекрасны, Верные нумэнорцы — правы, Черные нумэнорцы — неправы, а Саурон — зло.

На практике, конечно, мне приходилось достраивать и додумывать реалии и вещи, которых у Толкина нет: например, он очень скупо описывает ход Войны Последнего Союза и осады Барад-дура. Но я всегда старалась достраивать необходимое так, чтоб соответствовать фактам и стилистике его мира, используя все, что мне известно как знатоку мира Толкина, профессиональному переводчику его произведений и литературоведу-толкинисту. Например, геральдика романа основана на фактах, изложенных в моей статье «Гербы работы Толкина» (http://samlib.ru/editors/t/taskaewa_s_j/devices.shtml).

Также при воссоздании мира Толкина я основывалась на материалах, созданных другими людьми, на совместной работе над ролевыми играми по Арде (см., например, http://numen.tirion.su/rolegames.htm). И ниже я указываю авторство стихов и стихотворных фрагментов, использованных в романе.

Last not least, я хотела бы сказать большое спасибо всем, кто помогал мне на этом нелегком и непрямом пути: Азрафэли и Рэю, без которых бы ничего не было, Лориндилю с его бесценными советами по медицинской и «лошадиной» части, альфа-читателям Ксении Хмельницкой и Ольге Шульман, бета-ридерам и всем читателям, прошлым и будущим.

Если у вас есть вопросы по содержанию романа, пишите, буду рада пообщаться.

Авторство стихов и стихотворных фрагментов

«Отравленной стрелы проник мне в сердце яд…»: Антара ибн Шаддад в переводе А.Ревича.

«Вспыхнуло море синим лучом…», «Эта женщина в белом платье…», «…Город стоит вдалеке от морей…», «Я увидел тебя в зеркале моих снов…», «Я вернулся к вечному морю…», «Капли падают в пепел…», «Тихо падает снег, заметая следы…»: Азрафэль.

«Марш Золотой Гвардии» (в романе названный «Загир аннарди анГимлад»): Радомир при участии Алана (Арандиля).

Фрагменты из композиций «Lament For Gandalf», «May It Be» из саундтрека к фильму «Братство Кольца».

Фрагменты из «Lant Gil-galad» Эли Бар-яалома.

Подстрочник и перевод стихотворных фрагментов из «Лэ о Лэйтиан», перевод из «Into the West», переложение «Пливе кача по Тисинi», «Песня Смерти», «Белые скалы, крутые берега…», «Харадская колыбельная»: автор.

Плейлист к роману

Моцарт, «Lacrimosa dies illa» («Реквием»).

Бетховен, тема второй части Симфонии № 7 и ее переработка в исполнении Сары Брайтман: композиция Figlio Perduto на слова Гёте с альбома Classics (2001).

Elizabeth Fraser: Lament For Gandalf, The Lord of the Rings: The Fellowship of the Ring.

Enya: May It Be, The Lord of the Rings: The Fellowship of the Ring.

Annie Lennox: Into the West, The Lord of the Rings: The Return of the King.

Loreena McKennitt: баллада The Highwayman и композиция Dante's Prayer из альбома The Book of Secrets (1997).

Rob Dougan: композиции One And The Same и Instrumental из альбома Furious Angels (2002).

Dead Can Dance: композиция Summoning of the muse с альбома Wake.

Gregorian: английский рождественский гимн Come All Ye Faithful из альбома Christmas Chants.

«Аквариум»: «Волки и вороны» («Русский альбом»), «Как нам вернуться домой» («Любимые песни Рамзеса IV»).

Анарион: «Lant Gil-galad» из альбома «Двенадцать дней» (1999).

Анариэль Р.: «Песня Смерти».

Сергей Калугин и «Оргия праведников»: «Белое на белом» («Для тех, кто видит сны», 2009).

«Пiккардiйська терцiя»: «Пливе кача по Тисинi» («Ельдорадо», 2002).

Райнэ: «Марш Золотой Гвардии».

Плейлист можно послушать по этому адресу:

https://www.youtube.com/playlist?list=PLCovsrzgQqoIpTpGNGDo1FmdF7LbyGMj9

Анариэль Ровэн aka Светлана Таскаева,

26 февраля 2016

Content

Анариэль Ровэн
ДВЕНАДЦАТЬ ЗВЕЗД

Часть первая В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВЫХОДА

1 Побег

2 Мертвые и живые

3 Долгузагар и лошадь

4 Азраиль у эльфов

Часть вторая КРУГ СМЫКАЕТСЯ

5 Долгузагар у орков

6 Азраиль на свободе

7 Встреча

8 Долгузагар в дурном настроении

Часть третья КРУГ ЗАМКНУЛСЯ

9 Азраиль не в себе

10 Долгузагар и эльф

11 Выкуп

12 Освобождение от оков

Послесловие