Принс Роджерс Нельсон

Принс

The Beautiful Ones

Оборвавшаяся автобиография легенды поп-музыки

PRINCE

THE BEAUTIFUL ONES

Copyright © 2019 by NPG Music Publishing LLC.

All rights reserved.

Редакция выражает огромную благодарность за помощь в подготовке книги Александру Голдстеру и фан-сообществу творчества Принса в России Russian Purple Family.

© This translation is published by arrangement with Spiegel & Grau, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© А. Фасхутдинова, перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Введение

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ Я РАЗГОВАРИВАЛ С ПРИНСЕМ

в воскресенье, 17 апреля 2016 года, за четыре дня до его смерти. В ту ночь я лежал в кровати, когда мой телефон завибрировал и на экране отразился код города «952». Он никогда не звонил мне на сотовый, но я сразу понял, что это был он. Я дотянулся до ручки и бумаги и подключил свой телефон к зарядному устройству – батарейка почти села. Но провод для зарядки был всего в фут длиной, поэтому я не мог говорить по телефону стоя. Наш последний разговор я провел, скрючившись в углу своей спальни, делая заметки на бумаге, что лежала на полу.

«Привет, Дэн, – сказал он, – это Принс». Много писалось о голосе Принса – о его бархатной наполненности. Он мог быть пронзительным и в то же время низким. Нигде этот парадокс не был так очевиден, как в этом простом приветствии: «Привет, Дэн. Это Принс». Он всегда говорил так. «Хотел сказать, что я в порядке, – продолжил он, – несмотря на то что пресса хочет, чтобы вы верили в обратное. Ты знаешь, им приходится все преувеличивать».

У меня была идея. Через месяц, прошедший с тех пор как Принс объявил, что «его брат Дэн» помогает ему в работе над мемуарами. И я узнал, что будучи белым и на двадцать восемь лет моложе – буквально как брат для него. Но теперь новости были другого масштаба. Несколькими днями ранее самолет Принса совершил вынужденную посадку после вылета из Атланты, где он только что закончил то, что должно было стать его последним выступлением, частью поискового, созерцательного сольного тура, который он назвал Piano & A Microphone. Его госпитализировали в городе Молин, штат Иллинойс, якобы для лечения тяжелой формы гриппа.

Через несколько часов после того, как история вспыхнула на TMZ, Принс, находясь в Пейсли Парк в Шанхассене, штат Миннесота, написал в твиттере, что он слушает свою песню Controversy, которая начинается так: «Я просто не могу поверить во все то, что говорят люди». Подтекст такой: он был в порядке. Некоторые жители Шанхассена видели его катающимся на своем велосипеде. И вечером, перед тем как позвонить мне, он устроил танцевальную вечеринку в своем личном концертном павильоне, используя эту возможность, чтобы похвастаться своими новыми пурпурными инструментами, гитарой и пианино. «Подождите пару дней, прежде чем тратить молитвы впустую», – сказал он толпе.

«Я волновался, но увидел в твиттере, что все хорошо, – сказал я ему. – Мне было грустно слышать, что у тебя грипп».

«У меня были симптомы, как при гриппе», – сказал он. – «У меня голос охрип». До сих пор в моей памяти эта фраза звучит так, будто он восстанавливался от ужасной простуды. Но ему не хотелось терять время на эту тему. Он позвонил, чтобы поговорить о книге.

«Я хотел спросить, веришь ли ты в клеточную память?» – он говорил об идее, что нашим телам достается память наших родителей – наследуется жизненный опыт. «Я думал об этом, потому что читал Библию, – объяснил он. – Грехи отцов. Как это было бы возможно без клеточной памяти?»

Эта идея нашла отклик и в его собственной жизни. «У моего отца было две семьи. Я был второй, и он хотел стать лучше со мной, чем с первым своим сыном. Поэтому он был очень методичен, но это не нравилось моей маме. Она любила спонтанность и суматоху».

Принс хотел объяснить то, как он стал синтезом своих родителей. Их конфликт жил в нем самом. В их диссонансе он уловил странную гармонию, которая вдохновила его творить. Он был полон благоговейного трепета и проницательности по отношению к своим матери и отцу, к тому, как он воплощал их союз и разобщение.

«Столкновение с этим – это одна из главных дилемм моей жизни, – сказал он мне, пока я все записывал, сидя на полу. – Я люблю порядок, завершенность и правду. Но если я нахожусь на элегантном званом обеде и диджей ставит что-нибудь из фанка…»

«Ты просто обязан будешь станцевать», – сказал я.

«Именно. Вот, послушай, – он поднес телефон к студийному монитору и проиграл что-то такое, что звучало лихо и просто, как домашняя вечеринка несколько десятков лет назад. – Это весело, правда? Это из нового альбома Джудит Хилл. Впервые его слушаю».

Примерно минуту он молчал. «Мы должны подобрать подходящее слово, – сказал он, – что же такое фанк».

ПОИСКИ ЭТОГО СЛОВА

в то время все никак не шли у Принса из головы. Его ремарки для публики во время шоу Piano & A Microphone часто приводили к размышлениям об основах фанка. «Пространство между нотами – это отличная идея, – говорил он. – Чем длиннее пространство – тем больше это смахивает на фанк. Или, наоборот, не является им совершенно». Объяснение этих мыслей является частью того, что в первую очередь заставило его захотеть написать книгу.

Принс опубликовал несколько фотокниг, и он так и будет лелеять идею чего-то более существенного в некоторые из моментов своей карьеры. Зарождение этого проекта произошло в конце 2014 года, когда его менеджер и адвокат Федра Эллис-Ламкинс искала литературного агента, чтобы представлять Принса. Принс выбрал Эстер Ньюберг из агентства талантов ICM Partners. Она представляла его друга Гарри Белафонте, и ему нравилась ее старомодная восприимчивость, к тому же она нравилась ему как женщина из патриархальной индустрии. К началу 2015 года Принсу дали добро на книгу с текстами песен с его собственными введением и аннотациями. Ньюберг и ее коллега Дэн Киршен продали идею нетерпеливым издателям, но команда Принса так и не заключила сделку, и большую часть 2015 года он отдавался музыке.

В середине ноября 2015 года Принс с новым энтузиазмом взялся за книгу. «Он хотел бы ускорить проект», – Эллис-Ламкинс написала Ньюберг. Работая с Тревором Гаем, помощником в рабочих делах, Принс, Эстер и Дэн расширили пока еще туманную идею книги. А что если она включала в себя не только написанные тексты песен, но и неопубликованные эскизы, фотографии и прочие вещи? Слово «мемуары» еще не было упомянуто в разговоре, но Принс хотел немедленно приступить к работе над проектом. Тревор предложил позвать группу редакторов в Пейсли Парк, чтобы обсудить это лично.

Написание книги совпало с внутренним переворотом в музыкальном творчестве Принса. В последние годы он путешествовал по миру со своей потрясающей группой 3rdEyeGirl, теперь же решил играть в одиночку. Он представлял себе тур, состоящий только из него одного и пианино. Где затемненные декорации и уютный аскетизм будут дополнять музыку. Без дорогого сценического оформления и пиротехники, как на шоу, проходящих на аренах. Принимая группу европейских журналистов в Пейсли Парк, он объяснил, что ему нравится выходить на сцену без прикрас, сводить свои песни до их основных компонентов и заново изобретать их на сцене. Он практиковался до поздней ночи и часами играл в одиночестве. И звуки его пианино заполняли необъятную темноту его музыкальной сцены, пока он не нашел то, что описал как «трансцендентность». Это было то, чем он хотел поделиться.

Он забронировал даты выступлений по всей Европе, в то время как террористы атаковали Батаклан, концертный зал в Париже, в котором он играл уже три раза. Терроризм и взвинтившие цены на билеты перекупщики заставили Принса поставить крест на туре. Почему бы просто не провести шоу в Пейсли Парк? На своей территории он мог бы организовать выступление, которое бы соответствовало цене.

Когда видение Принсем Piano & A Microphone начало проясняться, его книга также начала обретать форму. По словам одного из его друзей, несколько человек, которых он любил и которыми восхищался, заболели. Это заставило его осознать, что и он смертен. Более чем когда-либо он видел определенную ценность в том, чтобы рассказать свою собственную историю. За несколько недель до первого сольного выступления, 11 января 2016 года, он пригласил трех редакторов встретиться с ним в Пейсли Парк, где он должен был объяснить свои амбиции и решить, с каким издательством он хочет работать. Встреча с несколькими конкурирующими редакторами одновременно была нетипичной договоренностью. Чего стоят только слухи, которые они распускали: не ощетинится ли он на вопросы о своем прошлом? Будет ли выгонять любого, кто использует ненормативную лексику? И требовать пожертвования в свою «банку для ругательств», за каждое бранное слово? Это правда, что вам не разрешали смотреть ему в глаза?

Как только Принс пришел на встречу, чувство тревоги полностью исчезло. Он был очаровательным, участливым и даже самокритичным. («Я иногда болтаю о пустяках», – сказал он.) В течение следующих двух часов он вел непринужденную дискуссию о своем прошлом, музыкальной философии и своих ожиданиях от книги. Он заявил, что хочет написать мемуары – это решение он принял совсем недавно, и даже Тревор, присутствовавший на собрании, был удивлен этим. Они назывались бы «The Beautiful Ones», в честь одной из самых откровенных и трогательных песен из его репертуара.

В центре истории будет его мать, чей взгляд был «самым первым, что я увидел» и которая никогда не получала должного признания за свою роль в его успехе. Он многим поделился с собравшимися редакторами. Принс попросил свою сестру Тайку прислать ему старые семейные фотографии, в том числе фото его родителей, и генеалогическое древо. Он также отыскал оригинальную обложку 1999 года, коллаж, украшенный вырезанными изображениями телефонной будки, футуристическим горизонтом и обнаженной женщиной с лошадиной головой. И он представил первую версию сценария Dreams, который вскоре обретет название: «Пурпурный дождь».

Один из редакторов спросил Принса о написании песен. Он думал, что это было основой вдохновения. Ты пишешь о том, к чему хочешь прийти в итоге. Он рассказал группе, что в своих самых ранних воспоминаниях он писал музыку, чтобы представить и переосмыслить себя. Быть художником – это постоянная эволюция, не говоря уже о форме симбиоза с кем-то или чем-то, что окружает вас, когда вы создаете музыку. Принс создал образ почти как пророческий акт: он мог стать тем человеком, которого вообразил. Вся его жизнь была актом воображения, творчества и становления. Сегодня наличие имиджа считается довольно важным фактором для суперзвезды; для Принса же как для артиста это было неотделимо от его личности.

Он осознал присущую этому процессу тайну и силу ее сохранения. Или же ее дальнейшее сокрытие.

«Тайна названа тайной не просто так, – сказал он. – У нее есть цель». Правильная книга добавит новые завесы его таинственности, думал Принс, даже если это разоблачит других. Она должна была бы служить его автобиографией, но в такой форме, которая будет такой же емкой и изменчивой, как и ее автор. Никогда не уклоняясь от больших обещаний, он предложил только одно формальное руководство: это должна была быть самая большая музыкальная книга всех времен.

Встреча не имела официального завершения. В какой-то момент, отпустив шутку, Принс просто встал и ушел, унося с собой раскаты своего смеха. Минут через десять он проскользнул в комнату, не сказав ни слова о своем отсутствии. Потом он объявил, что пора ужинать, и снова исчез. Редакторы пришли в восторг – ужин с Принсем! – до того, как поняли, что они не приглашены и он больше не вернется.

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ТОЙ ВСТРЕЧИ

Принс устроил свое самое первое шоу Piano & A Microphone в Пейсли Парк, воплощая в жизнь идеи, которые он изложил несколько месяцев назад. Шоу было соткано из рассказов и осмысления песен, которые простирались от его первой пластинки For You до его самой последней, HITnRUN Phase Two. Его объяснение дало представление о том, что было у него на уме в то время. Он анализировал свое прошлое. Больше чем через год, когда я увидел пленку, я понял, как это выступление связано с его идеями для «The Beautiful Ones».

Как только Принс сел за свое пианино в тот вечер, он начал своего рода регрессию потока сознания. Вдруг он снова стал ребенком, делясь своими ранними музыкальными воспоминаниями. «Я хотел бы уметь играть на пианино, – сказал он публике, имитируя детский голос. – Но я не умею на нем играть. Все выглядит иначе. Ему три года. И пианино казалось огромным. М-м-м… может, я просто посмотрю телевизор». Он запрыгнул на свое пианино и изобразил, будто ест попкорн перед телевизором.

«Папа идет. Мне запрещено его трогать, а я ужасно хочу поиграть… А вот и папа. Они с мамой разводятся». Тогда он добавил еще одного персонажа, будто его папа был в комнате. «На самом деле я был счастлив видеть, как он уходит… мне было всего семь. Но теперь я могу играть на пианино, когда захочу». Принс заколотил по клавишам несколько аккордов оригинальной темы из «Бэтмена».

«Я не умею играть на пианино, как папа, – сказал Принс. – Как же он это делал? Дайте подумать… Я хотел бы уметь петь». Он добавил: «Я думал, что никогда не смогу играть, как мой папа, и он никогда не упускал возможности напомнить мне об этом. Но мы неплохо ладили. Он был моим лучшим другом». Они по очереди играли песню Рэя Чарльза Unchain My Heart.

До этого шоу было трудно представить себе Принса, произносящего что-то столь откровенное на сцене. В тот вечер в его репертуаре прозвучало: «Иногда я чувствую себя ребенком, лишенным матери» – традиционное духовное выражение, которое в какой-то мере было выражением тоски по исчезнувшему миру его родителей. Он был «далеко от дома», пел он, «иногда мне кажется, что я почти ушел».

Вероятно, самое открытое проявление меланхолии пришло позже вечером. «У скольких из вас бывают осознанные сны? – спросил он у публики. – Сейчас я люблю мечтать больше, чем раньше. Некоторые из моих друзей умерли, и я вижу их во сне. Как будто они здесь, и сны иногда похожи на реальность».

Есть что-то в этих строках, какое-то сочетание спокойствия и беспокойства, которое меня огорчает. Оглядываясь назад, легко придавать слишком большое значение этим вещам, но они кажутся мне мыслями человека, наполовину влюбленного в легкую смерть. Затем он спел первую строчку Sometimes It Snows In April, которая сама по себе была одной из самых пламенных его песен: «Tracy died soon after a long-fought civil war…»

ЗА СЧИТАННЫЕ ДНИ

до его самого первого сольного шоу и, возможно, самого эмоционального во всей его карьере Принс выбрал редактора своих мемуаров – Криса Джексона из Spiegel & Grau, импринта Random House. Ему понравилось, что Крис работал над Decoded, написанной Jay-Z. Не желая упускать момент, он привлек Криса, Тревора и Эстер с Дэном из ICM, чтобы найти ему соавтора. Его бывший менеджер Джулия Рамадан однажды сказала ему: «Когда дойдет до истории твоей жизни, не позволяй никому держать за тебя перо». Казалось, что сейчас он готовился сделать все наоборот. Никто, и, возможно, сам Принс, не был уверен в том, как будет выстроен весь процесс.

Тут привлекли меня. Дэн Киршен, мой агент, знал о моем многолетнем восхищении Принсем. Он видел и плакат в моей спальне, и видел, как я пою Kiss в караоке-баре. Я показывал ему фильм-концерт Sigh o’ the Times. А когда он сказал мне, что ему посчастливилось искать соавтора для Принса, он не был готов к тому, до чего я могу опуститься, моля его дать мне шанс побороться за эту возможность. Он согласился включить меня в список, но не стеснялся в выражениях: вероятность того, что я получу эту работу, находилась где-то между выигрышем в лотерею и выживанием после столкновения с астероидом. Во-первых, я не издал ни одной книги. В то время я был редактором The Paris Review, литературного журнала, который Принс вряд ли читал, а может даже не слышал о нем. Без сомнения, его самый продаваемый альбом нашел более широкую аудиторию, чем когда-либо имел Review. Мне было двадцать девять. И среди желающих поработать с Принсем были претенденты куда более достойные, чем я.

Но когда ICM и Random House выдвинули несколько громких кандидатов, Принс возразил. Он имел привычку читать обзоры своих шоу от непрофессионалов, особенно восторженные, которые поклонники твитнули или разместили в своих блогах. Это были люди, которых он считал достойными этой работы. Какими бы непроверенными они ни были, он вдохновил их писать. Может, и они могли бы помочь ему.

Как позже вспоминал один из помощников Принса, он смотрел на процесс сочинительства сквозь призму музыки: ему нужен был импровизационный партнер, тот, кому он мог бы открыться и с кем он мог бы организовать свою историю, как песню или альбом. Пока существует взаимопонимание, он скорее возьмет на себя роль преданного новичка, чем ветерана. Конечно, издатели откажутся от идеи нанять какого-нибудь фанатика-подростка, чьим единственным резюме была самоизданная концертная рецензия. В виде компромисса он вернул список потенциальных соавторов и исключил все, кроме двух имен, одним из которых было мое. Мы были единственными, кто никогда не издавал книг.

Дэн сказал, что Принс взял мой номер телефона. Звонок может раздаться совсем неожиданно, днем или ночью. И я начал спать с телефоном у подушки и установил пронзительный рингтон. Я практиковался в приветствии, сглаживая любые намеки на восклицания, которые прокрадывались в мой голос, и старался говорить как можно более беззаботно. «Привет, Принс». «Здравствуй, Принс». «А, это Принс? Привет. Рад слышать тебя».

Но звонка так и не последовало. Вместо этого Тревор придумал задание. Мы, потенциальные соавторы, должны были представить Принсу личные заметки о нашем отношении к его музыке и о том, почему мы думаем, что сможем выполнить эту работу. Свою я отправил в 8:30 вечера того же дня.

Назвать это задание тяжелым было бы лестью. Там были моменты, которые сегодня я написал бы иначе, если бы у меня была такая возможность. Конечно, это не предназначалось для чужого взора, только для Принса. Вот кое-что из того, что я написал:

«Когда я слушаю Принса, у меня возникает такое чувство, будто я нарушаю закон… Впервые я услышал его, когда ехал один в Балтиморе. Я включил радио и услышал, как мужчина поет о своем желании быть женщиной, обнажая эту грубую психосексуальную потребность лучше понять свою девушку, – и это сорвало мне крышу. For you naked I would dance a ballet. Это было самое деликатное, необычное, честное и опасное музыкальное произведение, которое я когда-либо слышал. Я даже ожидал, что меня попросят съехать на обочину, если кто-нибудь заметит, что я слушаю это так внимательно…

Если Принс хочет написать книгу, то я хочу помочь ему сделать это: наложить его голос на страницы… Я бы рассматривал этот проект продолжения песенного творчества не как своего рода журналистику или интервью, а как шанс найти новый способ общения со своей аудиторией и за ее пределами. Люди могут спросить: не слишком ли он неуловим для того, чтобы попасть на бумагу? Существует мысль, что нон-фикшн разрушает таинственность автора – но когда это сделано хорошо, это делает тайну еще более глубокой. С момента моей первой встречи с Принсем на звуковых волнах в Балтиморе я знал, что он мастер рассказывать истории. Восторженный, неподражаемый оригинал – помочь ему рассказать его истории новым способом было бы честью, которая выпадает лишь раз в жизни».

Тревор ответил меньше чем через двадцать часов, в 2:23 ночи. «Может ли Дэн Пайпенбринг встретиться с PRN в пятницу вечером (завтра) в Пейсли Парк?» – написал он Дэну и Эстер.

Дэн, который привык к Пейсли-коммюнике и приходил на работу рано, быстро прочитал записку и мерил шагами свою квартиру, пока не взошло солнце. Потом он продолжал звонить мне, пока я не проснулся. Я закричал от радости. И он закричал тоже. На следующее утро, 29 января, я уже летел в Миннеаполис.

В 1996 ГОДУ НА ИНТЕРВЬЮ С ОПРОЙ

Принс объяснил, почему он остался жить в Миннесоте, в то время как его коллеги предпочли жить на побережьях: «Там настолько холодно, что плохие люди туда не суются». Конечно же, когда я приземлился, на земле лежал толстый слой снега, и там не было не то что плохих людей – казалось, что вокруг вообще никого не было.

Водитель Принса Ким Пратт забрала меня из аэропорта на большом черном «Эскалейде». На ее руке был пластиковый бриллиант размером с кольцо-леденец. «Иногда нужно добавлять немного женственности», – сказала она.

До встречи в Пейсли Парк оставалось еще несколько часов – казалось, никто не знал точно, сколько, поэтому Ким высадила меня в Country Inn & Suites, в абсолютно не примечательном сетевом отеле в Шанхассене, который фактически служил подстанцией Пейсли. Один из помощников Принса сказал мне, что он прожил там так много лет, что сломал горизонтальный велотренажер в фитнес-центре отеля. Очевидно, Принс уже столько заплатил за местные номера, что вполне мог купить это место уже раза четыре.

Я был «на связи» до следующего звонка. Мне казалось, что я присоединяюсь к длинной и именитой веренице людей, которых Принс заставил ждать. Людей, которые сидели в номерах этого же отеля, возможно даже, в этом самом номере, тихо сходя с ума – так же, как это делал я. Я включил телевизор. Я выключил телевизор. Я пил мятный чай. Окна моей комнаты выходили на выбеленную солнцем черепицу, сосну и заброшенную лестницу. Поскольку я знал, что фотографы были строго запрещены в Пейсли, я сделал фотографию этого вида вместо них.

Около 18:30 Ким прислала сообщение, что едет за мной. Пи – все в Пейсли Парке, как я потом узнал, его звали Пи – был готов со мной встретиться.

Солнце уже село, и я впервые увидел Пейсли в вечернее время. Со стороны он выглядел непритязательно. Когда Ким подъехала к нему, он был освещен фиолетовой подсветкой, и я скорее бы поверил, что это региональная штаб-квартира оборонного подрядчика или демонстрационный зал для пластмассовых изделий. Вокруг него почти ничего не было – я никогда не мог полностью оценить, насколько он изолирован. Я признался Ким, что нервничаю, что мое сердце бешено колотится. Она отшутилась.

«Все будет хорошо», – сказала она, припарковавшись напротив комплекса.

Моя правая рука замерзла. Помня о том, что Принс, возможно, скоро будет ее пожимать, я сел на нее, чтобы согреть.

«Он очень милый. Вот увидишь, – сказала Ким. – И, кажется, ты поймешь это прямо сейчас. Он стоит у двери».

Так оно и было. Принс стоял один у входной двери в Пейсли Парк, готовый представиться.

«Дэн. Рад познакомиться. Я – Принс», – его голос был полон спокойствия и гораздо ниже, чем я ожидал.

Фойе было залито тусклым светом. И хотя подготовка к ночному концерту шла не больше чем в сотне футов от нас (через несколько часов на сцене Пейсли должны были играть Джудит Хилл, а затем Моррис Дэй и The Time), эта часть комплекса была пуста. Тишину нарушало только воркование живых голубей в клетке на втором этаже.

Ароматические свечи мерцали по углам, их мягкость доминировала в комнате. Принс был одет в свободный драпированный топ из меланжевой пряжи цвета охра, с соответствующими брюками, зеленым жилетом и парой бисерных ожерелий. Его афро было скрыто под оливково-зеленой шапочкой. Кроссовки, которые он предпочитал в свои последние годы, белые на платформе со светлыми люцитовыми подошвами, подсвечивались пепельно-красным, когда он вел меня вверх по короткому лестничному пролету и через небольшую эстакаду в конференц-зал.

«Ты голоден?» – спросил он.

«Нет, не голоден», – сказал я, хотя с утра ничего не ел.

«Очень плохо, – сказал Принс. – Я умираю с голоду».

Меня передернуло. Мы обменялись менее чем дюжиной слов, но уже были не в ладах.

В конференц-зале на длинном стеклянном столе был выгравирован его фирменный знак. В глубине комнаты рядом с папоротником стояла кушетка в форме сердца. Фреска на сводчатом потолке изображала пурпурную туманность, окаймленную клавишами пианино. Принс сел во главе стола и велел мне сесть рядом с ним – он всегда давал мне такие наставления, как я потом уже заметил. «Присаживайся». Он производил впечатление человека, привыкшего заниматься постановкой окружающего пространства.

«Тут вкусно пахнет», – сказал я.

«Да, мне нравятся свечи», – сказал Принс.

Прежде всего его интересовал вопрос: принес ли я копию своего задания? Он хотел обсудить это вместе. Его не было со мной, но я мог прочитать и с телефона, если бы он захотел. Я нащупал его в кармане, опасаясь, что уже вляпался по уши. Я знал, что Принс не особо хорошо относился к телефонам. У моего был треснутый экран, и я надеялся, что понравлюсь Принсу. Я прочистил горло и начал: «Когда я слушаю Принса, у меня возникает такое чувство, будто я нарушаю закон…»

«Так, позволь мне тебя остановить, – сказал Принс. – Почему ты это написал?»

Мне пришло в голову, что Принс заставил меня пройти весь этот путь в Миннеаполис только для того, чтобы сказать, что я ничего не знаю о его работе.

«Как по мне, музыка, которую я создаю, не нарушает закона, – сказал он. – Я пишу в гармонии. Я всегда жил в гармонии, подобно этой». Он указал на комнату, свечи и прочий декор. Он спросил, слышал ли я о дьявольском интервале, или тритоне: комбинации нот, которые создавали задумчивый угрожающий диссонанс. Это напоминало ему о Led Zeppelin. Их рок-музыка, блюзовая и жесткая, нарушала все правила гармонии. Пронзительный голос Роберта Планта в детстве был для него чем-то вроде нарушения закона. Не похоже на ту музыку, что создавали он и его друзья. Принс относился к этому угрожающе серьезно. Я попытался пошутить о том, что одни песни могут квалифицироваться как проступки, а другие – как тяжкие преступления. Лицо его оставалось каменным.

Отлично. Начали мы холодно. За его загадочностью сфинкса я смог нащупать его скептицизм по отношению ко мне. Я пытался успокоить свои нервы, смотря ему в глаза настолько часто, насколько было возможным. На его лице не было морщин, а кожа сияла, и лишь глаза выдавали усталость.

Я продолжил читать свое задание. К моему облегчению, большая его часть была воспринята лучше, чем первые строки. Мы много говорили о стиле. Принс выработал брезгливое представление о том, какие слова входят в его мировоззрение, а какие нет. «Некоторые слова не характеризуют меня», – сказал он. Были крайне важные термины, которые демонстрировали полное отсутствие понимания того, кто он такой. На самом деле все книги о нем были неправдивы, потому что некоторые термины захватили их. Алхимия – один из этих терминов. Когда авторы приписывали его музыке алхимические качества, они игнорировали буквальное значение этого слова, темное искусство превращения металла в золото. Он никогда бы не сделал ничего подобного. Его целью была гармония. Особого раздражения заслужило слово «магический». Я использовал его однокоренное слово в своем задании, которое прислал ему.

«Фанк – это противоположность магии, – сказал он. – Фанк – это о правилах». Он был человеком, результатом труда и пота – в этом не было ничего магического.

Он сказал, что ему нравятся «некоторые вещи», которые я написал о нем – о его происхождении, исправлении записи, поиске голоса, сохранении таинственности. Теперь ему был любопытен процесс. Что общего между написанием книги и записью альбома? Я мог бы сказать, что он хотел учиться применять то же самое усердие с ремеслом и техникой, которые он использовал, чтобы освоить так много различных инструментов. Он хотел знать правила, чтобы знать, как и когда их нарушать.

Тут наша беседа, продолжавшаяся около полутора часов, немного развернулась, и мы оба стали получать больше удовольствия. Разговоры с Принсем, как я понял, были делом дискурсивным. Субъекты всплывали на поверхность, исчезали через минуту или две, а через пять минут всплывали вновь. Мы неизменно затрагивали одни и те же темы: бог, любовь, народ в Америке, двуличие музыкальной индустрии, неуловимая природа творчества, технологии и прошлое.

Он сказал, что покончил с музыкой и с записью альбомов. «Мне надоело играть на гитаре, по крайней мере в данный момент. Мне нравится играть на пианино, и я ненавижу саму мысль о том, чтобы снова взять в руки гитару». На самом деле он хотел писать. «Я хочу написать много книг. Это все здесь», – сказал он, указывая на свой висок. Вот почему он хотел общаться с писателями и работать с издателем. «Я хочу, чтобы моя первая книга была лучше, чем мой первый альбом. Мне нравится мой первый альбом, но… – он замолчал. – Сейчас я гораздо умнее, чем был тогда».

На самом деле он был так переполнен идеями для своей первой книги, что не знал, с чего начать. Возможно, он хотел сосредоточиться на событиях из своей ранней жизни, сопоставленных с моментами, происходящими в настоящее время. Или же написать целую книгу о внутренней работе музыкальной индустрии. А возможно, ему следует писать в основном о своей матери: он хотел четко сформулировать ее роль в своей жизни.

Далее следовала тема голоса. Он мастерски мог делать комический голос, и он тяготел к комедии. В то же время ему не хотелось чего-то слишком поверхностного. Книга должна была удивлять людей – провоцировать их, мотивировать. В идеале, это стало бы формой культурной валюты. «Мне нужно что-то, что передается от друга к другу. Например, ты знаешь, что такое Waking Life?» Сюрреалистический фильм Ричарда Линклейтера 2001 года – сказано, сделано. «Ты не будешь показывать это всем своим друзьям, а только тем, которые в теме». Такие книги, как автобиография Майлза Дэвиса или книга Джона Говарда Гриффина «Черный, как я», были пробными камнями, думал он.

Прежде всего книга позволит ему повествовать о его собственной жизни. Он сказал, что однажды видел по телевизору, как его бывшая сотрудница сказала, что считает своим долгом, данным ей богом, хранить и защищать неизданные материалы в его хранилище. «Звучит так, будто мне следовало обратиться в полицию», – сказал он мне. «Разве это не расизм?» Люди всегда приписывали ему и всем черным артистам беспомощную роль, сказал он так, будто был неспособен управлять собой.

Также он хотел опровергнуть идею о том, что он был неким «эгоистичным маньяком», тем, кто получал удовольствие, утаивая самые лучшие песни из своего каталога от недостойных масс. Возьмем, к примеру, Extraloveable – песню, которая появилась только в 2011 году, хотя нелегальные записи выпускались еще с восьмидесятых. «Ее не выпустили лишь потому, что она не была завершена. Если какой-либо трек не был выпущен, то это только потому, что он не завершен».

Если бы его история была правильно рассказана, то он смог бы существовать в новом музыкальном контексте. Он упомянул писателя, который сравнивал его с Брюсом Спрингстином. «Почему? Здесь ни у кого нет его альбомов. Никто его не слушает. И я его не слушаю. С таким же успехом вы можете сравнить меня с Билли Джоэлом. Почему они не сравнивают меня со Слаем Стоуном?» Он тоже ушел в другом направлении. Каждую неделю музыкальные журналисты сравнивали с ним нового музыканта. «Они не пишут, не продюсируют, не играют каждый свой трек – ведь не многие молодые музыканты обладают техническим мастерством». Это свидетельствует о недостатке воображения и маленьком кругозоре. Многие музыканты были похожи друг на друга; пресса не потянулась бы к чему-то слишком неординарному. Принс вспомнил группу Santana, и в частности их успешный маркетинг в конце шестидесятых и семидесятых – то, как они одевались, их песни. «В последнее время я не вижу ничего подобного. И почему меня не сравнивают с Santana?»

По его мнению, в ухудшении состояния музыки можно винить Apple, которая загнала в угол модель распространения, обесценившую искусство, и звукозаписывающие лейблы, замкнувшиеся на устаревшем способе ведения бизнеса. Он хотел посвятить главу тому, как руководители звукозаписывающих компаний могут быть далеки от общения. Не так давно он играл для друга песню Бетти Дэвис, фанковой певицы, которая была замужем за Майлзом Дэвисом. И хотя друг был довольно хорошо осведомлен в сфере музыки, но он никогда не слышал о ней. «Это хороший пример пренебрежения музыкой, потому что лейблы позволяют ей гнить, не зная, как ее распространять или поддерживать». «Вы могли бы увидеть проблему, просто взглянув на дом Джимми Айовина, – сказал он. – У Айовина, промышленного магната и одного из самых важных лиц, есть помощник, чья работа состоит в том, чтобы контролировать все его «пульты дистанционного управления». Снабжать их новыми батарейками, убеждаться, что они все работают». Принс передразнил его: «“Эй, ты должен прийти ко мне домой!” Да, конечно…»

Он заметил, что мой телефон все еще лежит на столе в конференц-зале, и его доверие на мгновение пошатнулось. «Эта штука выключена, не так ли?»

«Нет», – сказал я, убирая телефон со стола. И хотя он никогда не говорил об этом открыто, я не пытался записывать его или делать заметки. (Как только я вернулся в свой гостиничный номер, я постарался воспроизвести как можно больше из нашего разговора; я использовал кавычки только в случаях крайней уверенности, что записал его ремарки дословно.)

Когда наш разговор снова обратился к вопросу распространения собственности, я увидел, что спор Принса с Warner Bros. остался одной из главных травм его жизни, призмой, через которую он воспринимал расовые вопросы, собственности и творчества. С помощью своего адвоката Эллис-Ламкинс он недавно вернул свои оригинальные записи из Warner Bros., и это была победа, которая ознаменовала начало самого свободного этапа его жизни. Все артисты должны владеть своими оригиналами, сказал он, особенно черные музыканты. Он видел в этом способ борьбы с расизмом. Черные музыканты могли восстановить свое наследие, собрав свои главные записи воедино. И они будут защищать это богатство, нанимая свою собственную полицию, основывая свои независимые школы и устанавливая связи на собственных условиях.

«Музыкальная индустрия с самого начала заглушала черную музыку, – напомнил Принс. – Они бы продвигали черных исполнителей для «своей аудитории», а затем, если бы смогли, захватили ее». Billboard разработал совершенно ненужные чарты для измерения и количественной оценки этого подразделения, и это продолжалось по сей день, даже если «черные чарты» теперь маскировались под эвфемизмы вроде R&B/Hip-Hop».

«Почему Warner Bros. никогда не думали о том, что я мог бы быть президентом лейбла?» Им и в голову не приходило, что Принс может сам руководить своими делами. «Я хочу сказать на встрече с большими руководителями в сфере звукозаписи что-то вроде: «Понятно, вы расист». Что бы ты почувствовал, если бы я сказал это тебе?» Он уставился на меня своим пытливым взглядом, который возникал, как я заметил, всякий раз, когда он начинал говорить о том, как индустрия звукозаписи относится к черным артистам.

«Можем ли мы написать книгу, которая решит проблему расизма?» – спросил он.

Прежде чем я ответил «да» или, по крайней мере, «можем попробовать», он задал еще один вопрос: «Как думаешь, что значит расизм?» В этом был риторический талант Принса – внезапная и непринужденная прямолинейность, которая заставляет тебя обращаться к темам, которые обычно считались слишком возвышенными для непринужденной беседы. Помню, как я подумал, что это был удивительно простой вопрос. Потом я понял, что должен ответить.

Задумавшись на несколько секунд, я предложил что-то вроде словарного определения расизма: дискриминация и угнетение, основанные на идее того, что чья-то раса была ниже – плюс все структурные, системные, официальные версии одного и того же. Не знаю, что он об этом подумал, но лишь слегка кивнул. Возможно, это было теоретически правильно, но это был бесхребетный, аккуратный, безопасный ответ, который имел место на собеседовании с кем угодно, но не с Принсем. Он мог бы получить аналогичный ответ и от Siri. Если бы наша книга намеревалась решить проблему расизма, его клиническая расшифровка не помогла бы.

Принс поделился некоторыми из своих самых ранних воспоминаний о расизме в Миннеаполисе. Его лучший друг детства был еврей. «Он был очень похож на тебя», – сказал он. Однажды кто-то бросил в мальчика камень – первый расистский акт, который Принс засвидетельствовал и смог вспомнить. Северный Миннеаполис был черной общиной, поэтому лишь позже, когда он и другие в его районе были переведены в преимущественно белую начальную школу, Принс впервые почувствовал расизм. Оглядываясь назад, он считал, что Миннесота в эпоху совместной перевозки белых и черных учеников в школу и из школы на автобусах была не более просвещенной, чем сегрегационная Алабама; он язвительно пел об этом в песне 1992 года The Sacrifice of Victor.

«Я ходил в школу с богатыми детьми, – сказал он мне, – которым не нравилось мое присутствие там». Когда один из них назвал его негром, Принс врезал ему. «Мне показалось, что я должен это сделать. К счастью, тот парень убежал в слезах. Но если бы разразилась драка – то к чему бы она привела? Где бы она закончилась? Откуда ты знаешь, когда действительно нужно драться?»

Эти вопросы становились все более запутанными по мере того, как расизм принимал коварные формы и скрытые обличья. «Я имею в виду, что всякая жизнь имеет значение, и ты видишь в этом иронию», – сказал он, ссылаясь на антислоган Black Lives Matter, который в данный момент находил некоторый шанс на успех. Я согласился. Это потеряло смысл.

«Буду честен, я не думаю, что ты сможешь написать книгу», – Принс сказал мне об этом в какой-то момент. Он считал, что мне нужно больше знать о расизме, чтобы прочувствовать его. И, возвращаясь к стилю, он говорил о хип-хопе и о том, как он трансформирует слова. Он берет белый язык – «ваш язык» – и делает его чем-то, что белые люди не могут понять. Майлз Дэвис, напомнил он мне, верил только в две категории мышления: правду и белую чушь.

И все же чуть позже, когда мы обсуждали многочисленные формы господства музыкальной индустрии над артистами, я сказал нечто такое, что его воодушевило. Мне хотелось знать, каков его интерес к изданию книги, учитывая, что музыкальный бизнес смоделировал себя на книгоиздании. Контракты, авансы, гонорары, разделение доходов, авторские права: большая часть укоренившегося подхода к интеллектуальной собственности, который он ненавидел в звукозаписывающих компаниях, берет свое начало у книгоиздателей. Его лицо просияло. «Я уже вижу, как печатаю это, – сказал он, изображая клавиатуру. – “Возможно, вам интересно, почему я работаю с…”».

Все это служит ответом на вопрос, который я слышал много раз после того дня: почему Принс выбрал меня? Я не знаю. И никогда не узнаю. Не было ни одного момента, когда бы Принс четко сказал мне, почему он считал, что мы должны работать вместе. В конце того первого разговора я все еще не понимал, на чьей я стороне. Кажется, что то, что началось как жесткий обмен мнениями, превратилось в нечто приятно извилистое. Разговор, который можно представить себе продолжающимся до глубокой ночи, коснувшись мельком любого количества тем. Это было интервью в самом прямом смысле слова, обмен идеями. Мы говорили уже больше часа, когда он на мгновение замолчал.

«Знаешь ли ты, который час?» – спросил он.

К этому моменту мы находились в такой разряженной обстановке, что я предположил, что он задает какой-то риторический вопрос. Нет, он буквально хотел знать, который час. Я проверил свой телефон и сказал ему. В тот вечер на сцене должен был состояться концерт – пришло время заканчивать нашу встречу. Он исчез на мгновение, чтобы позвать своего водителя, но она, по-видимому, была занята.

«Все хорошо, – сказал он, когда вернулся. – Я сам тебя отвезу».

Я последовал за ним из конференц-зала в лифт, где менее чем через три месяца его найдут мертвым. Такой исход невозможно было себе представить. Бодрый, подпрыгивающий на носочках, он повторил свое желание написать много книг, нажимая кнопку нижнего этажа. «Ты втянул меня в этот разговор о музыкальной индустрии, – сказал он. – Но я все еще думаю о том, чтобы написать о моей матери».

Двери лифта открылись в тускло освещенном подвале. У меня едва хватило времени, чтобы заметить слово «хранилище», нарисованное рядом с ближайшей дверью, прежде чем Принс вывел меня в гараж. Он быстро шел к черному «Линкольну МКТ», но я заметил и другие машины и мотоциклы, в том числе лимузин и что-то похожее на золотой «Кадиллак».

Забравшись на пассажирское сиденье «Линкольна», я заметил в подстаканнике пачку двадцатидолларовых купюр. Принс открыл дверь гаража, и мы выехали на главную стоянку Пейсли, на которой было гораздо больше автомобилей, чем когда я приехал. «Похоже, люди начинают подтягиваться», – сказал он, словно артист, выглядывающий из-за занавеса перед началом шоу. Он казался искренне взволнованным, как будто это был трепет от того, что он собрал концерт. На стоянке было несколько человек, но казалось, что никто из них не понимал, что это Принс проезжает мимо них; никто не показывал пальцем и не махал рукой.

Выехав из Пейсли, он набрал приличную скорость и снова пустился в свои рассуждения о цепочках распространения: кто контролирует интеллектуальную собственность, а кто на ней зарабатывает. «Скажите Эстер Ньюберг из ICM и Random House, что я хочу владеть своей книгой. Мы с тобой станем совладельцами и распространим ее по всем каналам сбыта. Мы не нуждаемся в том, чтобы они вмешивались в процесс публикации больше, чем это необходимо. Нам нужен процесс, в котором доверие, ответственность и подотчетность были бы нашими общими обязанностями. Я не считаю твои деньги, а ты не считаешь мои».

«Независимо от того, что вы решите делать, если когда-нибудь захотите поговорить о своих идеях, я буду рад служить вам в качестве слушателя», – сказал я.

«Мне нравится твой стиль», – сказал он мне. «Просто взгляни на слово и посмотри, могу ли я его использовать. Потому что слово «магия» я бы не использовал. Магия – это слово Майкла, – сказал он. (Майклом был Майкл Джексон, которого Принс называл только по имени.) – Вот о чем была его музыка».

Это оставило мне достаточно места для следующего очевидного вопроса: о чем же тогда ваша музыка? Но я его не задал. Меня больше занимала сиюминутная реальность пребывания в автомобиле рядом с Принсем. Его прямая осанка, достаток не говорили об обратном? О чем он говорил несколько минут назад.

В галерее загородной гостиницы он поставил машину на стоянку, и мы продолжили разговаривать. «Я никогда не видел в этом гонки – я старался быть хорошим со всеми», – сказал Принс. Он думал, что слишком мало его белых современников обладали такой же уравновешенностью, даже когда они чествовали его за это. Дерэй Маккессон, активист Black Lives Matter, недавно появился на «Позднем шоу со Стивеном Кольбером» для интервью, в котором ведущий поменялся местами с гостем, пригласив Маккессона сесть в кресло интервьюера. «Он парень, который пытается понять, – сказал Принс о Кольбере. – Леттерман никогда бы так не поступил. Пришло его время сесть в это кресло. Время сесть в это кресло для многих людей в музыкальном бизнесе». Когда придет время продавать и продвигать эту книгу, Принс хотел иметь дело только с кольберами мира, людьми, которые понимали, что его деловые практики, какими бы неортодоксальными они ни казались, были посвящены расширению возможностей и равенству.

«Существует много людей, которые говорят, что вы должны научиться ходить, прежде чем научитесь бегать. Это рабский разговор. Это то, что сказали бы рабы».

С этими словами он поблагодарил меня за потраченное время, крепко пожал мне руку и оставил у автоматических дверей Country Inn & Suites.

ОКОЛО ЧАСА СПУСТЯ

после приступа лихорадочных записей, прерываемых праздничными танцами и ударами карате, я возвращался в Пейсли. За мной приехала помощница Принса, Мерон Бекур. И она невольно усилила мое впечатление о его автономии: хотя она и покупала мне билет на самолет, она понятия не имела, зачем я здесь.

«Так вы журналист? – спросила она. – Вы здесь, чтобы взять интервью?»

Когда я объяснил, что Принс собирается написать книгу, мне показалось, что она удивилась. Но у нас было мало времени, чтобы разобраться в этом, вскоре мы вернулись на стоянку Пейсли, теперь уже уставленную машинами. Мерон провела меня через боковой вход, мимо охранника, в толпу гуляк, наслаждавшихся выступлением Джудит Хилл. Сцена была впечатляюще большой, и я не мог понять, как она соединялась с той частью комплекса, где я встретил Принса ранее – истинная лабиринтная громада этого места только начиналась.

Принса нигде не было видно, но, по всей видимости, он заметил меня. Через несколько минут после моего прихода крупный мужчина в пестром пиджаке похлопал меня по плечу. Это был Кирк Джонсон, друг и телохранитель Принса, управляющий объектами Пейсли Парк.

«Вы Дэн? – спросил он. – Принс хотел бы, чтобы вы присоединились к нему на VIP-трибуне». Конечно же, он был там: неприметно развалившись на кушетке на возвышении в дальнем конце комнаты, одетый более элегантно, чем ранее. Жестом он предложил мне сесть рядом с ним.

Было громко – Принс приложил ладонь к моему уху. «Что ты думаешь об этом шоу? – он указал на гитариста. – Это Тони Мейден. Гитарист Руфуса. У него я научился играть на ритм-гитаре. Я уже видел его сегодня и крепко обнял. Это было похоже на объятия учителя начальной школы».

Хилл закончила свое выступление. Вскоре на сцену вышли Моррис Дэй и The Time: кричащие костюмы, позолоченное зеркало и все такое.

«Сейчас мы сыграем медленную песню, – сказал Дэй толпе, прежде чем начать играть Girl. – Держу пари, вы даже не знали, что у нас есть медленные песни. Посмотрим, вспомните ли вы эту». Принс придвинулся ближе и снова приложил ладонь к моему уху: «Я думаю, что вспомню».

Во время Ice cream Castles он так наморщился, будто только что услышал банальную шуточку: «Они даже не пытаются петь».

Позже Дэй вспоминал о «том желтом лимузине – ну, вы знаете, тот, что из «Пурпурного дождя». Я думаю, он где-то здесь, в подвале».

Принс снова придвинулся ко мне и прошептал: «А вот и нет».

Во время The Walk (еще одной песни, которую он написал) Принс играл то, что я могу описать только как самый дотошный воображаемый бас, который я когда-либо видел. Если бы кто-то дал ему в руки настоящий бас, то, я уверен, он бы идеально вписался; он бы бил каждую ноту.

Между всем этим он нашел время развлечь толпу и принести мне бутылку воды. Однако ближе к концу концерта он соскочил с возвышения и исчез, не попрощавшись. Когда толпа поредела, я понял, что он не вернется и, возможно, мой опыт общения с ним подошел к концу. Мы отлично провели вечер, но я понятия не имел, получу я эту работу или нет. Я также понятия не имел, как мне вернуться в отель. Ко мне подошла группа женщин со сложенной запиской.

«Отдашь ему это?»

Я подумал, как лучше все объяснить. «Честно говоря, я не уверен, что когда-нибудь увижу его снова».

Они выглядели озадаченными. «Ничего страшного. Мы, возможно, тоже». Одна из них вложила мне в руку записку: краткое выражение их неиссякаемого восхищения, с именами, адресами электронной почты и номерами телефонов.

Я отправился на поиски Мерон, но меня перехватил Кирк, который пришел с сообщением от Принса: «Он просил передать вам, что хорошо провел время за разговором и скоро позвонит». В обмен я передал ему записку, которую получил от женщин.

Не успела Мерон высадить меня у Country Inn, как она позвонила и сказала, что Принс хочет позвонить мне в скором времени – в тот же вечер, в моем гостиничном номере. Было уже 2:30 ночи. «Какой номер комнаты?» – спросила она. Я выбежал в холл, чтобы убедиться, что все правильно запомнил: 255. Когда мы повесили трубки, я увидел, что оставил дверь на защелке. За то время, что мне потребовалось, чтобы подойти и закрыть ее, я пропустил звонок от нее на свой мобильный. Я написал сообщение: «Я что-то пропустил?» Ответа нет. Я не спал до рассвета, но Принс так и не позвонил мне в ту ночь.

ОКОЛО ЧЕТЫРЕХ ЧАСОВ

следующего дня, зайдя в одну из лучших сетевых закусочных Шанхассена, я шел по тротуару у Country Inn, когда снова увидел его: Принс за рулем своего «Линкольна МКТ» выезжал со стоянки отеля, а в окне со стороны водителя непропорционально громадно вырисовывалось его афро. Я наблюдал, как он стоит на светофоре перед банком рядом с грязным сугробом. По какой-то причине видеть его в обыденной жизни было еще более странно, чем ехать с ним. Что он делает? Общается с другим писателем или, может, выполняет несколько неторопливых дел выходного дня? Потом я забеспокоился, что он позвонил мне в номер, не смог дозвониться и поехал посмотреть, куда я ушел.

Вернувшись в свою комнату, я увидел, что Тревор прислал мне на электронную почту ссылку от Принса: это было короткое видео на Facebook о вечной актуальности Кукольного теста, знаменитого эксперимента, в котором дети, в том числе и черные, ассоциировали белую куклу с чем-то хорошим, добрым и красивым, а черную куклу – с чем-то плохим, жестоким и уродским. «Почему эта кукла уродлива?» – спросил исследователь черного ребенка в видео. «Потому что она черная», – ответила девочка. Видео называлось: «МЫ ДЕЛАЕМ ЧТО-ТО СОВЕРШЕННО НЕПРАВИЛЬНО».

Я только смирился с тем, что проведу субботний вечер в одиночестве в Шанхассене, когда Мерон прислала сообщение об изменении планов. В Пейсли должна была состояться танцевальная вечеринка, а затем показ фильма. Она заедет за мной.

Танцевальная вечеринка, как оказалось, была делом исключительно для сотрудников: Мерон, Тревор, две девушки из 3rdEyeGirl и два музыканта из нового проекта Принса, басист MonoNeon и саксофонист Адриан Кратчфилд. На постаменте, окруженном диванами и свечами, сидела диджей Kiss, которая управляла вертушками на вчерашнем концерте; она крутила пластинки только для нас семерых в комнате с высоким потолком, примыкающей к сцене. На столе стояла изысканная тарелка с фруктами. На стене было изображение черных джазовых музыкантов эпохи альбома Rainbow Children. Мы стояли на огромном черном ковре с надписью NPG Music Club, иногда спотыкаясь о торчащие буквы, которые уже начали отходить. С потолка свисал большой серебряный символ. На перилах лестницы виднелась решетка старого автомобиля, того самого, что был изображен на обложке Sign o’ the times. И что самое впечатляющее, два огромных проекционных экрана передавали Барбареллу на повторе. Две Джейн Фонды, тридцати футов ростом, расхаживали вокруг чужой планеты в одежде будущего.

Поговаривали, что Принс может присоединиться к нам в тот вечер на танцполе, но он так и не появился. Вместо этого Мерон ускользнула, чтобы вернуться, держа в руках кучу наших пальто, и объявила, что пришло время для фильма.

«Я думал, это и было кино», – сказал я, указывая на одну из извивающихся Джейн Фонд.

«О, нет! – сказала она. – Мы будем смотреть “Кунг-Фу Панда 3”».

Судя по всему, Принс регулярно устраивал частные вечерние показы в соседнем кинотеатре Шанхассен. Мы подъехали на двух машинах и обнаружили одинокого служащего на пустой парковке, готового отпереть нам дверь.

Принс появился сразу после начала фильма, проскользнув на задний ряд.

«Мерон, а попкорн есть?» – спросил он. Она пошла за попкорном. Мы наблюдали, как анимированная панда ест много пельменей и отправляет злодеев в царство духов. Я слышал, как Принс несколько раз рассмеялся. Пока шли титры, он молча поднялся, спустился по лестнице и вышел из кинотеатра. Его кроссовки сверкали в темноте красным цветом, словно лазеры.

У МНОГИХ ЗНАКОМЫХ ПРИНСА ПОХОЖАЯ ИСТОРИЯ

он никогда не нанимал их официально. Принс просто велел им появиться снова, и они приходили.

Через два дня после того, как я вернулся из Миннеаполиса, Федра Эллис-Ламкинс написала агентам ICM: Принс собирается поехать на гастроли с Piano & A Microphone в Австралию. Если Random House не против, он хочет, чтобы я присоединился к нему на первом этапе, в Мельбурне. С присущей ему скромностью он пообещал газете The Sydney Morning Herald, что шоу будет «похоже на то, как я каждую ночь произвожу на свет новую галактику». Тур начался на следующей неделе. Я собрал чемоданы и сказал своему боссу, что мне нужна неделя отдыха, чтобы засвидетельствовать рождение по крайней мере двух новых галактик.

Я приехал в Мельбурн 16 февраля, в день первого представления Принса в Государственном театре. Кирк, который жил в соседней комнате в Краун Тауэрс, сказал мне, что я могу ожидать звонка от Принса под псевдонимом Питер Брейвстронг – его любимый псевдоним, очевидно, для путешествий инкогнито. Позже, в Пейсли, я увидел, что даже его багаж был помечен «Питер Брейвстронг». Мне понравилось, как явно и почти вызывающе это звучало. Его комическая безвкусица соответствовала некоторым его единомышленникам из прошлого: Джейми Старр, Александр Невермайнд, Джоуи Коко. Можно было представить, как они вместе борются с преступностью в мрачном неоновом городе.

Из моей комнаты открывался царский вид на реку Ярра, украшенную решетчатыми мостами и красными бумажными фонариками в стиле китайского Нового года. Около 12:30 телефон на моем прикроватном столике загорелся именем м-р Питер Брейвстронг.

«Привет, Дэн. Это Принс».

«Привет. Как дела?»

«Бывало и лучше. Только что получил грустные новости». Было понятно. Я спросил, в чем дело.

«Ну… я бы не хотел сейчас с этим разбираться, – сказал он. – Я просто собираюсь подготовиться к сегодняшнему концерту. Завтра увидимся?»

«Конечно. Будет здорово».

Он немного оживился. «Мне нужно тебе многое показать».

«Я с нетерпением жду», – сказал я.

«Ладно, увидимся на шоу сегодня. Пока».

Я погуглил и нашел новостные сводки, сообщающие, что Дениз Мэтьюс, более известная как Вэнити, умерла в возрасте пятидесяти семи лет – в возрасте Принса. В начале восьмидесятых они влюбились друг в друга, и Принс пригласил ее выступать в группу Vanity 6. Она должна была появиться в «Пурпурном дожде», когда их отношения уже закончились.

Смерть Вэнити потрясла Принса, и память о ней на первом концерте Piano & A Microphone в Государственном театре в тот вечер стала еще более значительной. Декорации были в стиле спиритического сеанса, хотя Принс, скорее всего, не одобрил бы такого оккультистского сравнения. Длинные низкие ряды свечей горели на равном расстоянии друг от друга вокруг пианино, свет лился с потолка бархатистым туманом, а фракталы сочились на экране в глубине сцены. Как только он сел за рояль и аплодисменты стихли, он сказал: «Я только что узнал, что тот, кто был нам дорог, умер. Я собираюсь посвятить эту песню ей». Он играл микс Little Red Corvette и Dirty Mind.

Позже, во время The Ladder – песни, которую Принс написал вместе со своим отцом, он на лету сделал поправку к тексту: «У него был человек по имени Вэнити. Он любил ее с неистребимой страстью. Но однажды ее улыбка исчезла».

Концерт был насыщенным. Было в нем что-то такое зимнее или замкнутое, что напоминало мне людей, прижимающихся друг к другу, чтобы согреться от холода. Было очень приятно видеть Принса таким задумчивым, сидящим в полном одиночестве и выясняющим, что же заставляет его сейчас играть свои песни. Что бы ни заставило Принса тогда удалить басовую линию в When Doves Cry, было очевидно, что та же самая сила двигала им во время этих выступлений, демонстрируя его талант к деконструктивизму и позволяя толпе увидеть составляющие части его музыки. Иногда он вскакивал и отходил от рояля, как будто слишком уж благоговел перед ним. Несомненно, здесь была доля театральности, но и правда тоже имела место.

«Играть в одиночку – для меня нечто новое, – сказал он в конце шоу. – Благодарю вас всех за терпение. Я пытаюсь быть сосредоточенным – это немного тяжело для меня сегодня». Он сделал паузу, прежде чем начать следующую песню: The Beautiful Ones. «Она знает эту песню», – сказал он.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

подкрепившись графином кофе и завтраком в номере, который одним махом доставляет дневной запас калорий, я последовал за Кирком в номер Питера Брейвстронга, где Принс спрятался в спальне. Кирк посовещался с ним наедине – на самом деле, я не видел его лицом к лицу в тот день. Вместо этого Кирк указал мне на стол в главной комнате, где я сидел перед линованным блокнотом, в котором было около тридцати страниц, исписанных карандашом беспорядочным почерком, со множеством стираний и переписываний.

«Он сказал, что хочет, чтобы вы прочли это, – сказал Кирк, – а потом он обсудит это с вами». Рядом лежал блокнот с гостиничными бланками, где я мог задать ему свои вопросы. Кирк оставил меня – он заедет через полчаса или около того.

Те немногие, кто видел эти страницы с тех пор, обычно задавали один и тот же вопрос: как я мог их прочесть? Почерк Принса был прекрасен. Его текучесть наводила на мысль, что он изливается из него почти непроизвольно, как и музыка. Но это также граничило с неразборчивостью.

Оказалось, если вы знаете, что Принс сидит в другой комнате всего в нескольких футах от вас (я слышал телевизор и случайные шаги), ожидая вашей обратной связи, заставив вас прилететь на другой конец света только для того, чтобы получить эту обратную связь, вы можете научиться читать его почерк очень быстро. Я обнаружил, что это была практически иллюзия волшебного глаза. Как только вы уставитесь на него, слова объединятся в единое целое перед вами.

Это были хорошие слова: первые главы его мемуаров.

Даже в обычных письмах он использовал аббревиатуры, которые усовершенствовал еще в восьмидесятые годы: для «я», U для «ты», & для «и» и так далее. Я боялся разногласий между автором и издателем по этому поводу – я практически слышал напряженный телефонный звонок, в котором какой-то промышленный воротила пытался убедить Принса, что только истинно преданные фанаты будут страдать, читая сотни страниц, насыщенных его аббревиатурами. Где остановился? Как ни странно, после первой страницы я был в некотором роде увлечен этим. Хотя поначалу язык казался далеким и чужим, вскоре он помог мне понять его.

Я не ожидал, что он вообще что-то напишет, не говоря уже о чем-то настолько уверенном. Страницы были теплыми, веселыми, хорошо подмеченными, красноречивыми. Я был поражен. Учитывая то, каким рассеянным иногда становился его разговор, его голос на этих страницах был удивительно сосредоточенным. Это был Принс-рассказчик, напоминающий свои более повествовательные песни, такие как The Ballad of Dorothy Parker, или Raspberry Beret, или неизданную Coco Boys.

Он писал о своем детстве и юности в Миннеаполисе начиная с самого первого воспоминания: мать подмигивала ему. Я листал страницы и находил множество историй о его ранней жизни, все они были чувственными, практически осязаемыми. Он вспоминал любимые рубашки отца и то, как его родители, казалось, превзошли друг друга в плане костюмов. Он получил свой первый поцелуй, играя в дом с девушкой по соседству. Он описал эпилепсию, которой страдал в детстве. Я боялся, что он уклонился от более подробных вещей – он перестал играть свои самые расистские хиты, но казалось, что его сексуальное развитие очень занимало его. Первый раз, когда он трогал девушку; его первый фильм с рейтингом R. Подруга захлопнула его шкафчик, «как в фильме Джона Хьюза», просто чтобы подержать омелу над головой и поцеловать его; все это было там вперемешку с его философией о музыке. «Хорошая баллада всегда должна вызывать у тебя настроение заниматься любовью», – писал он.

Я оставил несколько вопросов и несколько комплиментов в блокноте, лежащем рядом, стараясь придерживаться простоты, – перечень замечаний казался верным способом преждевременно вернуться в Америку. Когда я закончил читать, Кирк отвел меня в мою комнату и велел позвонить Питеру Брейвстронгу.

«Ну и что ты думаешь?» – спросил Принс, когда взял трубку.

«Они хороши. Они действительно хороши. И я говорю это не только для того, чтобы раздуть ваше эго».

«Не думаю, что ты смог бы, даже если бы попытался», – сказал он со смехом.

Мы коснулись некоторых мест, где я был смущен или думал, что он мог бы лучше передать читателю ощущение места. Он сказал, что хотел бы, чтобы я нарисовал ему более широкую картину и точную временную шкалу событий, которые он описал.

«Если подходить к этому с точки зрения автора песен, то некоторые детали кажутся неуместными», – объяснил Принс. Он также опасался, что определенные отрывки могут не понравиться некоторым читателям, особенно те, что касались чрезмерной религиозности его тети. «Это может быть… как бы это сказать… поляризированно. Возможно, это хорошо – быть поляризованным, я не знаю».

Я сказал ему, что это определенно хорошо – в конце концов, он написал песню под названием Controversy. Интересно, когда он успел так много написать и сколько времени это заняло? Он только в прошлом месяце определился с редактором, писателем и концепцией. Он еще даже не подписал контракт. Но его работа, казалось, появилась в одночасье. Одна моя подруга позже рассказала мне, что Принс был настолько взволнован этими страницами, что читал ей отрывки по телефону.

«Почему бы тебе не позвонить в Random House? – спросил он. – Скажи им, что нам нужны деньги на эту штуку, чтобы мы могли объявить о ней и начать предпродажу, поскольку это поможет нам продать билеты. Я чувствую, что это заряжает меня энергией». Как и его: вялость, которую он чувствовал вчера, рассеялась.

«В любом случае, спасибо, что приехал», – сказал он.

«О, нет проблем», – вырвалось у меня автоматически. Я не стал спрашивать, почему я провел в воздухе примерно двадцать три часа только для того, чтобы поговорить с ним по телефону.

К счастью, на этом ничего не закончилось. В тот же вечер я вернулся в Государственный театр на следующее шоу Piano & A Microphone. Верный себе, Принс сменил сет-лист и все это время работал над новыми историями. Он вспомнил как наблюдал за рукой отца, когда тот играл на пианино (как же ему хотелось уметь так же) и внутреннюю жизнь, которую он развил в юном возрасте, настроенную против ритма Северного Миннеаполиса. В бесконечное воскресное утро ему приходилось сидеть в церкви, а потом идти в булочную. «То, что ты слышишь – правда. Черные церковные службы длятся слишком долго». «Мы уже приехали?» – он вспомнил свой тогдашний вопрос. То есть домой, где он мог бы посмотреть «Волшебника страны Оз» и попытаться понять, почему ему так нравится Over the Rainbow.

«Я изучал своего отца, изучал свою мать, – сказал он. – Если ты знаешь, откуда ты, и знаешь, сколько сейчас времени, ты доберешься туда, куда идешь».

После шоу Кирк прислал мне сообщение. Принс хотел, чтобы я был на вечеринке, которая скоро начнется в баре «Ария» на набережной. Когда я пришел, то увидел, что толпа уже заполнила это место, которое было окутано пурпурным светом по случаю праздника. За углом тянулась очередь. Внутри бар был украшен искусственными хрустальными люстрами, а над барменами висела одна и та же фотография Ред Булла и водки, повторенная трижды. В комнате чувствовалась напряженная многообещающая энергия новогодней вечеринки в 23:30, с оговоркой, что полночь (в данном случае – Принс) может никогда не наступить.

Примерно через полчаса Принс с важным видом вошел через черный ход и поманил меня с другой стороны ограждения. Трость в его руке лишь усиливала королевское влияние.

«Сегодня вечером я был в другом настроении», – сказал Принс, когда я спросил, как ему шоу. Он был счастливее, меньше осознавал себя. Мы сидели на плюшевом диване с мраморным подносом клубники в шоколаде перед нами, а Кирк стоял на страже. Промоутеры концерта сидели с другой стороны. Принс справился с непростой задачей – вести разговоры сразу со всеми нами, при этом более чем небрежно кивая головой в сторону Ohio Players и давая толпе повод для веселья.

«Я был рад на сегодняшнем концерте услышать Purple Music», – сказал я. Это был украденный трек 1982 года, постоянно циркулировавший среди контрабандистов и, по стечению обстоятельств, тот самый, который я слушал чаще всего с тех пор, как впервые понял, что хочу работать соавтором Принса.

Принс кивнул. Мне казалось, что он выглядел счастливым. «Это был первый раз, когда я играл эту песню вживую, – сказал он. – Кто-то сказал, что они записали это. Возможно, я ее выпущу».

Но это открытое отношение не касалось каждой песни из его списка. Когда диджей поставил Head, один из его самых непристойных номеров, он сразу же выключил его. Потом он захотел поговорить о делах. Он наклонился вперед и обеими руками ухватился за трость. На нем были черные кожаные перчатки с его символом.

«Ты говорил с Random House?»

Я ответил, что рассказал им о написанных Принсем страницах.

«Теперь у тебя есть власть, – сказал он. – Научись управлять ею. Это ты, это я, и это они. Убеди их, что они должны предоставить это все мне. Даже совсем ненадолго. Я не хочу, чтобы они опубликовали это, словно какой-то сборник стихов».

«Не будут, – сказал я. – Даже если вы думаете, что книгоиздание может быть скучным».

«Уже нет, – сказал он. Он встретился со мной взглядом. – Я доверяю тебе. Скажи им, что я тебе доверяю».

Я был потрясен и ошеломлен. Мне казалось, что я встал на путь чужой жизни и рано или поздно какая-нибудь космическая курсовая поправка приведет все обратно в норму. Я съел клубнику в шоколаде.

«Я посмотрю твои записи и буду обращаться к ним по пунктам. Найди стенографистку, – сказал он мне. – Я бы предпочел, чтобы это была женщина. Или же ты можешь печатать все самостоятельно. Я дам тебе страницы. Я доверю тебе их».

Он вышел и с минуту потанцевал с толпой, а потом снова спрятался за ограждение бархатной веревки. Пошептавшись и улыбнувшись Кирку, он указал головой на женщину в леопардовом платье: «Кирк говорит, что хочет, чтобы вы заполучили номер телефона “Леопардового Принта”». Через несколько минут он снова заговорил о ней. «Разве ты не должен танцевать там, с Леопардовым Принтом? Ты женат?»

Какая странная вещь – доверие, подумал я. Принс обещал дать мне первые и единственные страницы, которые он написал о своей жизни, но он даже не знал, женат ли я. Я нашел это воодушевляющим. Возможно, это и было бесцеремонно, но все, что ему было нужно для проверки истории, это долгий честный разговор с кем-нибудь.

Примерно в три часа ночи мы ушли из Aria через кухню. В служебном гараже нас ждал внедорожник «Ауди». Мы с Принсем сидели на заднем сиденьи и ехали сквозь тишину Мельбурна в предрассветные часы. После неумолимого шума и театральности бара эта тишина была желанной. Я обнаружил, что не могу сказать ничего, что стоило бы того, чтобы нарушить тишину. Принс смотрел в окно на закрытые ставнями магазины, пустые улицы. Мне казалось, что мы единственные люди в городе.

«Мы должны провести акцию счастливого билета, – сказал он после нескольких минут молчания. – Объединим книгу с каким-нибудь другим призом – возможно, мы сыграем концерт для победителя. Пусть победитель расскажет свою историю».

Его голос звучал измученно, как будто он не мог отвлечься. Он всегда работал так: продвижение проекта и принятие проекта в мире существовали для него параллельно друг другу. Он обсуждал маркетинг книги так же часто, как и ее написание, всегда с ловким пробным подходом к предпринимательству, который больше напоминал мне эффективного владельца малого бизнеса, чем международную суперзвезду.

Машина въехала в Crown Towers через VIP-вход, который извивался под отелем и вел к секретному ряду подземных лифтов. Конечно же, такие места существовали; но мне и в голову не приходило, что они есть. Швейцар, дежуривший у лифта, поприветствовал нас.

«Я не позволю тебе заблудиться», – сказал Кирк, когда мы взмыли вверх. Теперь тишина казалась еще более полной.

«Мне нравится тишина отелей в этот час, – сказал я. – Все длинные коридоры устланы коврами, вокруг никого. Есть что-то странно привлекательное в блуждании по гостиничным коридорам поздно ночью».

Принс лукаво улыбнулся. «Я делал это много раз».

В ПЯТНИЦУ

мы договорились, что Принс даст мне то, что Кирк назвал «инструментами, которые нам понадобятся». Он отвел меня обратно в апартаменты Питера Брейвстронга – или «виллу», как назывался его номер в Краун Тауэрс. То, что я считал простой передачей заметок, превратилось в двухчасовую беседу, самый пытливый и неосторожный разговор, который у нас когда-либо был. Принс, в свободном топе цвета радуги с изображением его лица и с афро, усадил меня за тот же стол, где я читал его записи. В стороне валялось несколько пачек сеток для волос. «Садись сюда», – повторил он, передавая ручку и бумагу. Он поощрял запись заметок и иногда даже просил меня удостовериться, что я действительно что-то записал.

Ему было интересно, как, по моему мнению, должна начинаться книга: лучше начать с середины рассказа или же с самого начала. Мы даже могли бы написать историю на обложке, если бы захотели. Стоит начинать с его голоса или с моего? Я сказал, что, по-моему, проще всего начать с самого начала и что он выбрал прекрасное начало – глаза своей мамы.

«Музыка лечит, – сказал он. – Сначала запиши это». Это должно было стать нашим руководящим принципом. «Музыка держит все вместе».

Затем мы просмотрели то, что он написал, страница за страницей, приукрашая заметки, которые я оставлял, и говоря о его истории более широко. Пока мы разговаривали, Принс пребывал в более приподнятом настроении, чем я когда-либо видел его, и начал импровизировать обо всех возможных формах, которые могла принять книга, все, что она могла содержать, послание, которое она могла оставить. С тех пор как мы поговорили в Пейсли, его амбиции усилились в десять раз – впечатляющее мастерство, учитывая то, что он начал с желания покончить с расизмом. «Книга должна стать руководством для блестящего сообщества: завернутая в автобиографию, завернутая в биографию, – сказал он. – Она должна учить тому, что то, что ты создаешь, принадлежит тебе. Скажем так: у нас все получится, если мы останемся одни». Он вспомнил: «Один парень в моем сообществе в десять раз умнее меня». «А что если бы у него были те же возможности, что и у дочерей Буша?» На нас была возложена обязанность помогать людям, особенно молодым чернокожим художникам, осознать силу и свободу воли, которыми они обладали.

Мне понравилась идея рассматривать мемуары как своего рода справочник. Это был прекрасный способ расширить сферу его деятельности, добавить еще одно измерение в его повествование. И это придало еще один слой смыслу названия. «The Beautiful Ones» теперь могли символизировать как целое сообщество создателей. Песня действительно содержала строки «нарисуйте идеальную картину/воплотите в жизнь мысли…». (Я знаю, о чем вы думаете. Просто не обращайте внимания на слова, которые идут дальше.)

«Продолжай делать то, что делаешь», – много раз говорил Принс. «Я остался в Миннеаполисе, потому что он заставил меня сделать это. Ты должен что-то отдавать взамен. Мой отец приехал в Миннеаполис из Коттон-Вэлли, штат Луизиана. В самых суровых условиях он узнал, что значит контролировать богатство. Black Muse – это о том, что создает богатство во внутреннем городе», – сказал он, имея в виду песню в своем новом альбоме HITnRUN Phase Two. «Останавливает именитую сферу».

Он хотел рассказать читателям о Черной Уолл-стрит, источнике черного предпринимательства, процветавшего в Талсе, в штате Оклахома, в начале двадцатого века. После гражданской войны, когда освобожденные чернокожие перебрались в процветающую Талсу и купили землю, сегрегация вынудила их переехать в район Гринвуда, где их собственность и изобретательность создали процветающую общину. Вскоре Гринвуд мог похвастаться сотнями предприятий, принадлежащих черным, а также почти двумя десятками церквей, школой и публичной библиотекой. Это стало одним из первых и наиболее существенных примеров процветания черных в Соединенных Штатах. «Поразительно, – сказал Принс, – какое богатство накапливается. Я люблю читать о гражданской войне и накоплении богатства, когда Юг стал богаче Британии». Затем последовала расовая резня в Талсе в 1921 году: их ненависть раздувалась обвинениями в том, что черный мальчик изнасиловал белую девочку. Тысячи вооруженных белых облили Гринвуд керосином и сожгли его квартал за кварталом, грабя все на своем пути. Сотни людей погибли, тысячи потеряли свои дома. Черная Уолл-стрит была уничтожена.

«“Источник”, – сказал Принс. – Это ее? Что ты об этом думаешь?» Я сказал, что мне это не нравится, что у меня нет терпения ни к объективизму, ни к нынешним последователям Айн Рэнд с их почти фарсовой преданностью свободному рынку и неограниченному делению. Принс согласился, хотя и понимал, как соблазнительна эта философия. «Я смотрел фильм, старый, черно-белый, где он произносит речь в конце о сожжении здания и чертеже…» Это был поворотный момент в рандианской философии: «Никакая работа никогда не делается коллективно», – усмехается ее персонаж Говард Рорк. Принс беспокоился, что слишком много хип-хопа было в плену идей, подобных Рэнд, посвященных больше беспощадному эгоцентризму, чем духу сообщества.

«Нам нужна книга, говорящая с аристократами, – сказал он. – Не только фанаты. Мы должны разобрать «Источник» по кирпичику. Словно Библия аристократа. Комплекс проблем. В основном, они хотят уничтожить рай. А как насчет превосходства белых? И что у них общего с объективизмом? Это сатанинская идея? Действительно ли это высшее благо? Мы должны атаковать все понятие превосходства». Чистота его первоначального смысла была искажена, подумал он. «Раньше были группы, которые назывались «Господствами»! Господство – это о процветании всего, о питании всего».

Вот почему он чувствовал, что ему тоже нужен мой голос в книге: радикальный призыв к коллективной собственности, к черному творчеству, который не может быть осуществлен в одиночку. «Когда я говорю: «Я правообладатель “Пурпурного дождя”» – это звучит… как Канье, – он сделал паузу. – Которого я считаю своим другом». Проблема заключалась в том, что заявления о собственности слишком часто считались самовозвеличивающими. Гораздо лучше было слышать их от других людей. «Вы должны сказать, что я владею “Пурпурным дождем”», – сказал он, хотя все еще был поражен тем, что на этот счет могло быть какое-то особое мнение. «Говорить: «Я управляю “Пурпурным дождем”» – это богохульство».

Для этого он хотел найти некоторые формальные приемы, которые сделали бы книгу уникальной, симбиоз его слов с моими, ее авторство в постоянном движении. «Было бы здорово, если бы под конец наши голоса начали сливаться, – сказал он. – В начале они различны, но к концу пишем мы оба». Когда мы обсуждали отрывок, который он написал о своих детских приступах эпилепсии, он сказал: «Я просто импровизировал здесь. Мы могли бы использовать мои припадки как способ смешения наших голосов. Провалы. “А вот и еще один”».

Я был в восторге. Мы были на пути к созданию чего-то уникального, мемуарам, которые бросали вызов условностям. Он уже думал о том, какой может быть обложка. Он сделал новую фотографию для паспорта, и она стала популярной. Конечно, так оно и было: его губы слегка надуты, подводка на глазах безупречна, каждый волосок в усах наманикюрен до совершенства, казалось, он бросал вызов обычаям чиновников мира, чтобы подарить поцелуй вместо печати. «Я спросил Мерон (вы знакомы с Мерон, верно?), чтобы убедиться, что это действительно будет в моем настоящем паспорте. Она сказала: «Я сделала это». Потом я написал об этом в твиттере, и они показали его на Си-эн-эн и в журнале Time. Возможно, нам стоит выбрать это для обложки, – пошутил он, – со всей моей информацией и прочим. Нам нужно, чтобы это было странным».

В комнате ощущалась сильная положительная энергетика. Много смеха. Чувствовалось, что мы собираемся удивить людей. «Брат брату, – сказал Принс, – хорошо быть противоречивым». Это был уверенный в себе человек из его недавних высказываний. «Мы были сведены вместе, чтобы сделать это. Шел процесс ликвидации. Для этого нужна личность, которая не будет бороться против того, что я пытаюсь сделать. Ты знаешь гораздо больше слов, чем я. Напиши это так, будто хочешь выиграть Пулитцеровскую премию, а потом…» – он изобразил, как разбивает Пулитцеровскую премию о стол. Сравнивая меня с Норманом Мейлером, пытающимся понять Мухаммеда Али, он сказал: «Мне кажется, что ты похож на одного из тех рок-писателей шестидесятых годов. Тебе нужно найти себя… Приятно видеть, что ты готов сделать решительный шаг. Потому что люди будут задавать вопросы».

Он пролистал около половины написанных им страниц, вырвал их из блокнота и отдал мне, убеждая написать еще что-нибудь. «Я буду продолжать писать свое, а у тебя есть хорошие материалы. Я в восторге от этого», – он встал, и мы подошли к двери виллы Брейвстронга.

«Это было полезно для меня, – сказал он. – У меня есть более четкое понимание того, что мы должны делать. Поговорите с Крисом и Random House. И доложи мне, что они тебе скажут».

Он обнял меня на прощание. «До скорого».

Внезапно мой нос оказался в его волосах, и я почувствовал запах его парфюма. Конечно, запах парфюма Принса всегда чувствовался, но теперь он был на мне – я провел остаток дня, ловя его запахи, пытаясь переварить все то, что он сказал. Я не знаю, как описать этот запах: я не могу сказать, что у него были верхние ноты корицы или что-то в этом роде. Это был его запах, его собственный привлекательный запах. Я был противоположностью, и от меня пахло Принсем. Что? Как? Это напомнило мне первую строчку из Mountains: «Давным-давно, в стране под названием Фантазия…».

Я всегда знал, что у Принса много протеже, но никогда не задумывался, почему. Он обладал сверхъестественным талантом, и, что еще более цинично, это был его легкий способ очаровывать женщин. Но множество блестящих музыкантов никогда никого не брали под свое крыло. Мне никогда не приходило в голову, что для ухода за артистами требуется какой-то дидактический навык, какая-то особая разновидность лидерства. Принс понимал тонкий механизм уверенности в себе. Он мог подавить хор сомнений в головах людей – мог заставить вас осознать свой собственный потенциал. Позже я прочитал то, что Гвен Стефани вспомнила из его слов: «Ты когда-нибудь пробовал написать хит? Не пытайтесь просто написать песню, попробуйте написать хит». Я помню, как он это сказал, и я подумал: «Да, ты прав. Зачем тебе писать что-то еще?»

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ В НЬЮ-ЙОРК

я не видел Принса чуть больше месяца. Через Кирка он писал мне по электронной почте разные вещи: заискивающие отзывы о его шоу, проницательную статью NPR о его досадных отношениях с технологиями, его фотографию в Instagram, твит о нем. А тем временем он находился в самом разгаре напряженных переговоров с Random House. Его книжный контракт сильно отклонялся от шаблонной схемы, и все еще не было никакой гарантии, что он вообще подпишет его. В какой-то момент он позвонил Крису Джексону, своему редактору, домой и спросил, могут ли они просто опубликовать книгу без контрактов или адвокатов. Как вспоминал Крис: «Я сказал, что хотел бы, но компания не может выписать чек без контракта. Он помолчал и сказал: «Я тебе перезвоню». И он перезвонил, но уже с некоторыми новыми пунктами для контракта».

По мере того как хождение вокруг да около растянулось до середины марта, Принс начал думать о возможности неожиданного события в Нью-Йорке. Если бы они смогли завершить переговоры к пятнице, 18 марта, то можно было бы объявить мемуары на секретном концерте в тот же вечер. С приближением того самого дня сотрудники Random House и ICM отчаянно готовили место проведения концерта и собрали список приглашенных. Еще до анонсирования нужно было решить один договорный вопрос: Принс хотел оставить за собой право в любой момент остановить книгу, если он когда-нибудь почувствует, что она больше не отражает той сути, которую он желал в нее вложить. Вопрос в том, сколько ему придется заплатить Random House, чтобы сделать это. В пятницу после трех-четырехдневного залпа предложений и встречных предложений они остановились на определенной цифре, и Принс запрыгнул в самолет. В 16:40 он написал в твиттере: «ПОЧЕМУ ЖЕ ПРИНС СЕЙЧАС В НЬЮ-ЙОРКЕ?!»

К восьми часам вечера собралась толпа из ста пятидесяти человек, чтобы услышать ответ. Он сделал объявление в Avenue, узком темном клубе на Десятой авеню в Челси. Присутствовали его друг Гарри Белафонте, а также Спайк Ли, Тревор Ной, Гейл Кинг, Максвелл и актеры «Гамильтона». Он также взял с собой своего личного диджея, Пэм Фанкстресс, или Перпл Пэм, как он ее называл, которая крутила треки восьмидесятых годов, от которых дрожали стены. Как обычно, мобильные телефоны были запрещены, но в баре предлагались бесплатные бокалы шампанского. Пресс-секретарь Принса сказал мне, что мое имя, вероятно, не будет фигурировать в объявлении; я не должен был общаться с прессой, и я подписал соглашение о неразглашении. И все же я нервничал. Ведь я никогда не попадал в ситуацию, когда была вероятность того, что меня будут осаждать репортеры.

Огни вспыхнули красным, и музыка смолкла. Принс спустился по лестнице, находящейся высоко над толпой, и остановился на балконе второго этажа, опираясь на плексигласовый барьер. Я сидел вместе с ним, Кирком и Мерон. В сияющих золотых и пурпурных полосах, нависших над нами, он походил на дворянина, готового обратиться к слугам.

«Вы все еще читаете книги, верно?» – спросил он. Толпа зааплодировала. «Добрые люди из Random House сделали мне предложение, от которого я не могу отказаться. Это мой первый раз. Мой брат Дэн помогает мне. Он хороший критик, и это то, что мне нужно. Он соглашается вовсе не со всем, и он действительно помогает мне пройти через это», – сказал Принс.

«Мы начинаем с самого начала, с моего первого воспоминания, и, надеюсь, мы сможем пройти весь путь до Супербоул», – сказал он. Для меня это было новостью – мы никогда не обсуждали Супербоул. «Мы работаем так быстро, как только можем. Рабочее название – «The Beautiful Ones»». Прожектор, направленный на него, ослеплял; он достал до пары круглых солнцезащитных очков, которые выглядели, как глаза паука. «Теперь лучше, – сказал он, надевая очки. – Я буквально только что сошел с самолета. Мне нужно съездить переодеться в удобную одежду для вечеринки. Отдаю должное моему брату Гарри Белафонте».

Он исчез, и музыка заиграла вновь. Я стоял в оцепенении, не узнавая по крайней мере трех человек, с которыми уже встречался несколько раз. Теперь все было по-настоящему, как он и говорил. Я представлял себе, что скоро мы отправимся куда-нибудь и приступим к хаотичной пьянящей задаче запечатлеть его жизнь на бумаге.

Немного погодя Принс вернулся и начал свое выступление. Сорокапятиминутное шоу было тем, что почитатели Принса называли «пробным сетом», в котором он подхватывал бэк-треки под попурри из своих лучших хитов и пел с ними вживую. Все танцевали, мое настроение улучшилось. Песни были оживлены такими княжескими междометиями, как «мы хотим поблагодарить Random House. В этом фанке нет ничего случайного!» и «проверь свой почтовый ящик. Там может быть некий фанк». Я до сих пор слышу, как он это говорит, когда проверяю почту. Не так уж и часто можно найти какой-либо фанк.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

когда новости о мемуарах распространились по интернету, Кирк пригласил меня присоединиться к нему, Мерон и Принсу в ночном клубе The Groove в Вест-Виллидж. Там играли Li’nard’s Many Moods, перед которыми выступал потрясающий басист по имени Ли’нэрд Джексон. Мы встретились около полуночи. Охрана Принса зарезервировала скамью с высокой спинкой в глубине зала, лицом к сцене, но так, чтобы ее не было видно с танцпола. Таким образом, когда появился Принс, держа куртку над головой, зажатый между Кирком и Мерон, он прятался на виду. Он усадил меня рядом с собой и снова приложил ладонь к моему уху. Мне было интересно, какой процент его разговоров происходил под громкую музыку.

«Тебе уже заплатили?» – спросил он.

«Нет», – ответил я.

«Мне тоже».

Я был в замешательстве – контракт даже не был подписан. Но это был один из краеугольных камней его договорной философии, не так ли? Художнику нужно платить, компания всегда должна платить. К тому моменту это был практически успокаивающий рефрен. В мире Принса вопросы денег обычно были очень грубыми, носили характер тонкого антикорпоративного товарищества. Деньги означали, что мы были в деле. (На своем последнем концерте несколько недель спустя он играл один из своих любимых каверов: The Staples Singers – When Will We be Paid? Он описал ее своему другу как повествование книги.)

Он только что посмотрел мюзикл «Гамильтон» и был в восторге от него. «Там разнообразный актерский состав, хотя они рассказывают европейскую историю. Вы доверяете им говорить о расе и тому подобном». Это навело Принса на мысль о книге. «Это должно быть похоже на бродвейскую пьесу с большим количеством диалогов. Просто и прямо к сути. Не нужно ни на чем задерживаться».

Группа еще не начала играть, и Bad Майкла Джексона прозвучала в динамиках. Принс сказал, что это напоминает ему историю о том, как однажды они должны были работать вместе. «Я расскажу тебе об этом позже. В этой штуке будет несколько сенсаций. Я надеюсь, что люди готовы. Нам нужна наша собственная рекламная команда, чтобы раскрутить эту книгу, потому что она будет соответствовать рекламной шумихе».

Следующая песня была написана Александром О’Нилом, что тоже вызвало воспоминания. «Он должен был стать солистом The Time. Но у него были все эти личные проблемы – он выходил на сцену весь в поту еще до того, как начиналась первая песня…» – Принс хотел еще что-то сказать, но оборвал себя. Перпл Пэм, его диджей, присоединилась к нам, и у них была пара советов. Первый:

закрывать сет песней September группы Earth, Wind & Fire – это всегда хорошая идея. Второй: никакого сквернословия. «Эти диджеи играют песни с руганью, а затем задаются вопросом, почему в клубах вспыхивают драки. Вы поставили подходящий для этого трек!»

Я спросил его о Супербоуле – я был удивлен, что он обозначил его как конечную точку в книге. «Я думал, что на самом деле мы можем начать с него. Я на сцене, и каково это – дойти до такого состояния. А потом вернемся к моей матери».

Группа вышла на сцену. Краем глаза Ли’нэрд поймал Принса и окинул его понимающим, оценивающим взглядом. Они позвали на сцену приглашенного вокалиста, он был потрясающим. «Явное доказательство того, что с музыкальной индустрией что-то не так», – сказал мне Принс. Зачем звукозаписывающему лейблу поддерживать артистов, которые не могут петь, когда есть такие таланты? «Этот парень… мы могли бы записать с ним хит-сингл за пять минут».

Мы откинулись на спинку скамьи и наслаждались музыкой. Я никогда не сидел так близко к Принсу и при любой возможности старался бросить на него несколько косых взглядов. Он выглядел усталым, но счастливым. Время от времени он шептал Мерон что-то такое, что заставляло ее смеяться. «У нее такой смех, что как только ты заставишь ее засмеяться, то поймешь, что никогда не слышал ничего подобного», – сказал он мне.

Пройдя примерно две трети площадки, он кивнул Кирку. Пора было уходить. «Так, вот что мы сделаем – ты свободен примерно через неделю? Мы соберемся вместе, где бы мы ни играли, и плотно займемся работой над книгой. Я хочу приостановить тур Piano & A Microphone, чтобы действительно работать над ней». Их машина стояла снаружи. Он пожал мне руку, быстро обнял и поспешно вышел, держа куртку над головой. Толпа у бара даже не взглянула на него.

НО ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

а за ней следующая без единого слова. В начале апреля Кирк спросил меня, могу ли я переслать напечатанные страницы с моими заметками. Я так и сделал. И на этом все. Тишина. Я начал беспокоиться, когда прочитал, что Принс отложил выступление в Атланте. Я еще не знал этого, но видел его тогда в последний раз.

По крайней мере, он подписал контракт на книгу – вроде бы. Вечно недоверчивый к «пунктирной линии», он доверил своему адвокату Федре Эллис-Ламкинс одноразовую доверенность, предоставив ей право подписать издательское соглашение вместо него. Нотариус прибыл в Пейсли Парк и взял его подпись 7 апреля, в тот же день, когда он отменил шоу в Атланте, заявив, что болен. («НЕСМОТРЯ НА ГРИПП, ЭТА ПЛАНЕТА БЕСЦЕННА!» – он написал об этом в твиттере несколькими днями раньше.)

Возвращаюсь к нашему последнему разговору, за четыре дня до его смерти. Мы снова говорили о его родителях, анализируя их дуэльное влияние на его жизнь. Он чувствовал это на биологическом уровне – отсюда и его интерес к клеточной памяти. Возможно ли, что его тело хранило их шрамы?

«Размышляя о структуре книги, – сказал он, – было бы глупо, если бы в твоем голосе звучали научные, основанные на фактах вопросы, а также излагались факты о клеточной памяти. Сейчас я пишу о своей жизни, музыке и уличной жизни. И думая о When Doves Cry – мы бы могли переосмыслить эту песню слово за словом». В некотором смысле фанк-музыка была идеальным средством для решения этой дилеммы. Он был живым противоречием, его мать и отец в одном лице. Фанк работал точно так же, объединяя импульс и структуру. Вот почему мы должны были найти подходящее для этого слово.

Также он размышлял над обложкой. «Один художник рисовал меня поэтапно на протяжении всей моей карьеры. Подожди, я тебе пришлю». Это были знаменитые рисунки Мартина Хомента, который иллюстрировал The Many Faces of Prince на протяжении всей его карьеры. Возможно, это будет хорошей обложкой. Это было все, что нужно было учитывать, «когда мы действительно начали работать над этим». Но на этот раз не было никакой определенной даты, связанной с этой работой.

«На самом деле я просто хотел позвонить и сказать тебе, что именно об этом я и думал», – произнес он. – И я в порядке».

Мы повесили трубки. Мне казалось, что это наш самый обычный естественный разговор, даже несмотря на то, что я провел большую его часть в неуклюжей позе на полу моей спальни, как я уже писал ранее. Мы начали прямо с того места, где остановились.

Поздним утром 21 апреля я ехал на поезде Метро-Норс в Коннектикут с другом, когда начали приходить сообщения. TMZ сообщала о смертельном случае в Пейсли Парк. На месте происшествия находился офис шерифа округа Карвер. Я даже не думал, что это может быть Принс. Оглядываясь назад, я понимаю, что был сбит с толку из-за того, что был настолько доверчивым, и насколько нечеткими стали мои рассуждения. Ведь Принс сказал мне, что с ним все в порядке, и я поверил ему на слово.

Я продолжал обновлять новостные сайты. Вскоре заголовки увеличились в размерах, и поток текстовых сообщений превратился в настоящий потоп. Принс умер. На улице уже наступила весна, и через окно поезда я наблюдал, как величественно проносится мимо пейзаж, как распускаются первые бутоны, как акры коричневой земли покрываются зелеными пятнами. Вагон Метро-Норс был переполнен пассажирами, все они занимались своими обычными делами. Когда мой друг и я начали говорить все с более и более паническими нотками, некоторые из них бросали на нас шикающие взгляды. Мне хотелось схватить этих людей за лацканы и встряхнуть. Разве они не знали, что один из величайших художников нашего времени умер? Неужели они не понимают всей серьезности этой ситуации? В голове у меня было такое ощущение, будто меня запихнули в дробилку, и мне не хотелось плакать, точнее, не здесь, потому что, начав, я уже не смогу остановиться. Журналисты стали звонить в офисы The Paris Review, добиваясь комментариев и приглашая меня в эфир. Старые учителя, друзья друзей, бывшие товарищи по группе – все, кто имел хоть малейшее отношение к нему, явно выказывали то же потрясение и отчаяние. Постоянное освещение новостей только делало их менее реальными. И никто не мог сказать, что произошло.

Работа с ним воплотила мои мечты. Если было возможно даже это, то что не было? Я мог представить себе нечто абсурдное, например открытие книжного магазина с Принсем или путешествие с ним по Европе, и теперь это было гораздо более правдоподобно. Я совершенно не был в порядке. Я просто смирился с тем, что наша книга настоящая. Теперь реальность обуздывала мое воображение, и все три месяца, проведенные с ним, были похожи на сон. Я горевал как поклонник, сотрудник и друг. Грядущие дни принесли с собой тревожные слухи о наркомании, сначала в резких восклицаниях бульварных газет, а затем в более трезвой форме. Это был первый из многих ударов. Скоро выяснилось, что он умер от случайной передозировки фентанила, приняв поддельные таблетки викодина, смешанные с гораздо более сильным опиоидом. Фентанил, к сожалению, с тех пор стал именем нарицательным и был частью разговора, когда он касался Принса.

Когда я читал о его последних месяцах жизни, мне было трудно сопоставить солнечного, нахального, заботливого человека, которого я встретил, с тем, кто мог быть непреклонным или умышленно непроницаемым. Один из самых близких ему людей рассказал детективам, что после своего последнего шоу в Атланте Принс сказал, что ему «нравится побольше спать в эти дни», и, возможно, это означает, что он сделал все, что должен был сделать на земле; бодрствующая жизнь была «невероятно скучной». Я нашел эти слова гнетущими, когда прочитал их, это было полное отрицание всего, о чем мы говорили. Потом я вспомнил, что Принс сказал примерно то же самое на первом концерте Piano & A Microphone: «Теперь я люблю мечтать больше, чем раньше. Некоторые из моих друзей умерли, и я вижу их во сне. Как будто они здесь, и сны иногда похожи на явь». То, что я находил невыносимым в одном контексте, было прекрасно для меня в другом.

ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ПРИНС УМЕР

не оставив завещания, судья района Карвер Каунти назначил специального администратора Бремера Траста управлять его владениями. Принс уже много лет держал банковский счет у Бремера; их штаб-квартира находилась в Сент-Поле. Учитывая внушительный налоговый счет, одним из их первых важных приоритетов, с которым столкнулось поместье, было монетизировать активы Принса. Как оказалось, книга была одним из последних проектов, которые он завершил с контрактом. Представители Бремера связались с Random House: был ли какой-либо способ выпустить книгу? Их предварительный осмотр Пейсли выявил огромное количество невиданных ранее фотографий, бумаг и разных предметов. Хотели ли мы посмотреть на это?

Мы так и сделали. В конце июня я отправился в Шанхассен вместе с Крисом Джексоном, Дэном Киршеном и Джулией Грау, издателем журнала Spiegel & Grau. Местная полиция и агенты УБН изъяли некоторые предметы, имеющие отношение к их расследованию, а в остальном Пейсли был точно таким, каким его оставил Принс, и его аура была повсюду. Вернувшись в Мельбурн, он отдал мне первые десять страниц своих мемуаров. Я надеялся, что остальные были в Пейсли и, возможно, он написал больше.

Служащие из Бремера провели нас через весь комплекс, хотя сами еще не пришли в себя. Типично среднезападные и неизменно вежливые, они говорили о Принсе с почтением и, иногда, с недоумением, пытаясь угадать смысл некоторых его поступков. Все камеры слежения были отключены и иногда были направлены внутрь, к стене. Пожарная сигнализация была заклеена скотчем. Легендарное хранилище пострадало от воды. Некоторые из посетителей Бремера походили на археологов, проводящих раскопки древнего объекта, который они обнаружили. «Мы думаем, что здесь он…»

И все же общее настроение было мрачным и уважительным. Бремер поддерживал диетические ограничения Принса, поэтому нам принесли веганские обеды из местного кооператива. Мы остались почти без присмотра, когда бродили из комнаты в комнату. Чудеса были на каждом шагу. Принс сохранил большую часть своего творческого процесса в янтаре или его фиолетовом эквиваленте. Заметки и тексты были нацарапаны на конвертах, на оборотах квитанций, на гостиничных бланках из далеких стран. Гранки и контактные листы с его фотосессий были повсюду, его любимые подборки были помечены жирным карандашом. Огромные чемоданы на колесиках, некоторые помечены как «Питер Брейвстронг», были расстегнуты, чтобы показать косметички и переизбыток косметики. Перламутровые медиаторы, украшенные его символом, всегда были на расстоянии вытянутой руки. В гараже на полу была разбросана стопка компакт-дисков – я заметил сверху A Decade of Steely Dan, – а коробки с его свадебной программой 1996 года остались нетронутыми. Набор его-и-ее шаров для боулинга (на которых были выгравированы ЗЕРКАЛО ВЕНЕРЫ и КОПЬЕ МАРСА, все еще лежал в кожаном футляре. Один раз в комнате наверху, которую он использовал в качестве своего офиса, я прошел мимо одной из рубашек, которые он носил, почувствовал запах его духов и присел. Как будто он снова был там.

Приемная в хранилище функционировала как архив, с фотографиями в рамках и стопками записей. Бремер нашел коробки с материалами, относящимися к фильму «Пурпурный дождь»: бланки с точными фразами, записанными для ADR (автоматическая замена диалога), постоянные полароиды из набора, фотографии с местоположения скаутов, различные черновики сценария.

В большой белой спальне, где на стене была написана загадочная фраза: «Все, о чем ты думаешь – правда», он отложил в сторону пачку рукописных текстов своих самых известных песен, скрепленных вместе и, казалось, ждущих, когда их найдут. Пока мы лежали на белом ковре, удивляясь зачеркнутым и переписанным текстам Принса, одна из представителей Бремера подошла и помахала блокнотом. Она нашла остальные страницы мемуаров, которые я читал в Австралии. Я вздохнул с облегчением. Хотя Принс не добавил ничего нового в блокнот, я беспокоился, что эти страницы никогда не отыщутся.

А потом хранилище: подавляющая его часть была отведена под катушки с пленкой. Но в передней части нескольких стальных шкафов он отложил несколько вещей, которые сразу же бросились нам в глаза. Фотографии и сувениры из его детства, многие из них тех лет, о которых он писал в своих мемуарах. Все было бережно сохранено: вырезки из ранних газет, бумажник отца, даже табель успеваемости из средней школы. Мы были потрясены. «Я не живу прошлым», – сказал Принс в интервью Rolling Stone в 1985 году. И все же он хранил это так долго, как будто ждал ретроспективного поворота, который он сделает с Piano & A Microphone и «The Beautiful Ones».

Мы не хотели издавать книгу просто потому, что не могли. И у нас не было никакого желания печатать что-либо, что отклонялось от рекомендаций, которые Принс обсуждал со мной и Крисом. Обширность его архива давала нам надежду. Существовал способ реализовать свои амбиции, не ставя под угрозу целостность проекта и не делая что-то, что казалось бы просто сшитым куском турпродукта. Если бы мы включили только те предметы, за которые он держался, мы бы знали, что у нас на руках есть что-то подлинное. Все, что говорило с нами, было чем-то, что хранил Принс. Книга могла быть написана его голосом, под его авторством, с минимальным количеством вторжений из внешних источников. Ни при каких условиях мы не хотели вкладывать слова в его уста или сеять какую-либо путаницу в том, что он сказал и написал.

Нам нужно было больше времени. Мы вчетвером вернулись в Пейсли в июле, снова осмотрели комнату за комнатой, но на этот раз более тщательно. Кондиционер сломался, и в помещении было душно и жарко. Мы проводили долгие часы, обсуждая темы, которые можно было бы объединить в некое повествование о жизни Принса, собирая их вместе в том же конференц-зале, где он принимал редакторов и где мы с ним говорили в самый первый раз.

Поскольку планы поместья перешли к другим творческим проектам, включая открытие музея Пейсли Парк и проведение мемориального концерта, наступило бездействие. Я вернул пачку мемуарных страниц, которые он доверил мне (примерно треть от общего количества), в поместье и начал беспокоиться, что они никогда больше не увидят дневного света. Я помню, как сдал их в FedEx, задаваясь вопросом, не совершаю ли я огромную ошибку. Они были моим самым ценным имуществом.

Но в 2017 году, когда Comerica Bank занял пост администратора недвижимости, мы снова набрались сил. С помощью новых архивистов поместья мы рассмотрели более 5200 предметов из коллекции Принса. Мы искали предметы, которые вызывали у нас ту же дрожь, что и при встрече с ним: вещи, которые передавали нам некоторую близость; которые проливали новый свет на его семью и искусство; которые демонстрировали его творческий процесс и, как он и хотел, взывали у его читателей желание творить так же.

Тем временем поместье выпустило первый официальный посмертный сингл Принса, песню под названием Moonbeam Levels, записанную в 1982 году. «Вчера я пытался написать роман, – начинает он, – но не знал, с чего начать». Я мог его понять. Так много можно было сказать, но найти жизнеспособную структуру для этого было почти невозможно. Даже когда Принс был жив, мы обещали ему книгу, в которой будет описано «нетрадиционное и поэтическое путешествие по его жизни и творчеству». Теперь вопрос был в том, как далеко мы сможем уйти от условностей, прежде чем путешествие сойдет с рельсов.

Я все время возвращался к строчкам из Moonbeam Levels, в которых Принс поет о человеке, который никогда не вел дневника и всего лишь хотел «бороться за совершенную любовь». Это было правдой. Из тысяч документов, которые мы рассмотрели, ни один не напоминал дневник. Однако было много свидетельств того, что Принс боролся за совершенную любовь. Никогда не бывает поздно.

ПРИНС ХОТЕЛ ИСТОРИЮ

которая пройдет «весь путь до Супербоула», но в его отсутствие невозможно было создать такую книгу, не отклонившись от намеченного курса, не сделав слишком много предположений, не оставив слишком много упущений. Страницы мемуаров, над которыми мы работали, освещали его детство и юность, ведущие к подножью его карьеры. Путь к вершине «Пурпурного дождя». Этот вектор должен был быть сердцем книги, думали мы. Назовите это историей происхождения: «История о том, как Принс стал Принсем».

Мы остановились на книге, закрепленной четырьмя пунктами, и все они были связаны рукописными текстами, свидетельствовавшими о его творческом процессе. Во-первых, это введение, рассказывающее в первую очередь историю того, как все это произошло. Во-вторых, страницы, написанные Принсем специально для своих мемуаров: любовное письмо родителям, дополненное расширенными версиями и ремарками, которые он озвучил мне, когда мы вместе читали его слова в Мельбурне.

В-третьих, одна из самых трогательных вещей в архиве: фотокнига, которую Принс начал хранить с декабря 1977 года, когда ему было девятнадцать и он остановился в Сан-Франциско, чтобы записать свой дебютный альбом For You. Фотографии, которые он хранил, рассказывали о его первой сделке с Warner Bros., о его поездках в Калифорнию. О людях, которые его окружали и помогали ему творить. Он был частью Миннеаполиса. Некоторые из них все еще были в его памяти много десятилетий спустя: он писал о них на страницах своих мемуаров. Фотоальбом, подписанный его собственной рукой, был полон его юношеской развязности и чувства юмора; он запечатлел необузданный потенциал человека, у которого были свободны руки, чтобы создавать искусство таким, каким он хотел его создать.

Один из замыслов книги «The Beautiful Ones» должен был показать, что художник находится в постоянном состоянии совершенствования, всегда представляя себя в будущем, и этот фотоальбом был идеальным примером его самооценки в начале его карьеры. Соответственно, он закончился в апреле 1978 года – в тот месяц, когда вышел его первый альбом.

В-четвертых, мы нашли рукописный синопсис, который он сделал для фильма «Пурпурный дождь». Написанные где-то между весной 1982-го и началом 1983 года (до того, как у фильма появились режиссер, сценарист или даже имя, и до того, как он написал песню «Пурпурный дождь»), эти страницы заставляют его работать над основными темами и персонажами фильма. Они – свидетельство его творческой энергии. Тогда его песня Little Red Corvette попала в десятку хитов, и он был полон решимости создать большой фильм, что-то с высокими ставками и драмой в дополнение к музыке и комедии. Эта история продолжает начатую нами дискуссию о его родителях, которые сейчас, как никогда, находятся в центре его психологии. Принс владел «Пурпурным дождем»: это было в его ДНК. Читая его первые идеи о фильме, вы можете увидеть, как его гений зародился из конфликта его матери и отца – «одной из дилемм моей жизни», как он сказал мне, – став творческим источником, к которому он будет возвращаться на протяжении всей своей жизни.

Любой, кто знал Принса, понимал, что никогда не стоит гадать, как он к чему-то отнесется. Но поскольку он рассматривал эту книгу как совместный проект, я считаю, что это самое близкое, самое верное воплощение работы, которую мы начали в течение этих трех бурных месяцев в 2016 году. Он просит читателя заполнить пробелы, представить себе путь в негативное пространство. Если это вызовет столько же вопросов, сколько и ответов – отлично. Он никогда не собирался пробивать завесу тайны вокруг себя.

Всю оставшуюся жизнь я буду гадать, какую книгу мы с Принсем написали бы, если б только он остался жив. Эти страницы представляют собой лишь малую часть того, что могло бы быть – и эта книга, в самом своем существовании, является выражением горя, а также праздником жизни. Но я надеюсь, что это поможет выполнить миссию, которую он поставил перед нами: предоставить «руководство для блестящего сообщества, завернутое в автобиографию, завернутое в биографию», книгу, которая смешала наши голоса, чтобы рассказать историю, его историю, имеющую предназначение.

Теперь вы должны знать, что это за предназначение. Я надеюсь, что вы готовы отдать себя ему. «Попробуй создать», – сказал мне Принс в тот день в Мельбурне. «Я хочу сказать людям, чтобы они творили. Просто начните с создания своего дня. Затем создайте свою жизнь».

Дэн Пайпенбринг

Часть I

The Beautiful Ones

Призрачный Принс © 1986 Джозеф Джианнетти[1]

Мать Принса, Матти Делла Шоу, стоит у машины на фотографии, датированной 25 декабря 1956 года.

Принс написал эти двадцать восемь страниц в начале 2016 года, на фоне того же всплеска ретроспективы, который привел к туру Piano & A Microphone.

Сканы рукописных манускриптов Принса © поместье Принса

1. Глаза моей матери

Матти Шоу стоит рядом с Принсем у его кроватки в октябре 1958 года, когда ему было четыре месяца. Он родился 7 июня 1958 года. В то время его родители жили в Миннеаполисе по адресу: 2201 5th Avenue S, квартира 203. Он хранил эту фотографию в своем сейфе.

Отец Принса, Джон Нельсон, сидит за пианино в своем доме в Миннеаполисе, март 1973 года.

Мой дом был розовым.[2] Его снесли. Он был похож те дома из «Безумцев», но, наверное, не настолько милый. Простая мебель. Я помню эту фанковую энергию в нем. Люди, голоса, энергия. Как у Кеннеди, только черная. У женщин были шляпы – как у Джеки. Посмотрите на черный буржуазный стиль Среднего Запада. Сразу после Эллингтона. Не сам Эллингтон, а времена после него. Героем моего отца был Эллингтон. Он сам его копировал. Эллингтон был выше всех.

Это первое, что помню. Вы знаете, что можно сказать, когда кто-то улыбается, просто глядя человеку в глаза? Такими были глаза моей матери. Иногда она щурилась, как будто собиралась открыть тебе секрет. Позже я узнал, что у моей матери было много секретов.

Пианино моего отца. Это первое, что услышал. В молодости его игра была очень занятной, но изменчивой. Это был радостный звук.

Глаза и уши автора песен никогда не получат похвалы. То, как вещи звучат, когда они передаются лирически, может придать песне пространство и гравитацию.

Конечно, у этого писателя не было ничего прекраснее Глаз Его Матери, но почему? Одна из причин – то, насколько игривыми они были. Они передавали веселье и озорство.

Матти сидит у проигрывателя в гостиной Нельсонов, октябрь 1958 года. Принс хранил эту фотографию в сейфе.

В доме, где мы жили, было два Принса. Старший, со всеми обязанностями главы домашнего хозяйства, и младший, чьим единственным занятием были развлечения. Не просто какая-то заурядная детская настольная игра, а забавы с подмигиванием. Моей маме нравилось подмигивать мне. Я знал, что означает это подмигивание, еще до того, как узнал, как пишется мое имя. Подмигивание означало, что происходит что-то тайное. Что-то особенное, о чем могли знать только те, кто был в этом замешан [2]. Иногда, когда отец не играл на пианино, он что-то говорил маме, & она подмигивала мне.

Она никогда не говорила, что это значит, и иногда это сопровождалось нежными и ласковыми поглаживаниями моего лица. Но теперь совершенно уверен, что это рождение моего физического воображения.

Целый мир секретов и интриг, нерешенных головоломок и хорошая старомодная выдумка. Место, где все меняется, идет своим путем. К этому можно было привыкнуть. Многие художники падают в бездну собственного воображения и никогда не возвращаются. Многие считают это саморазрушением, но я предпочитаю термин СВОБОДА. Жизнь лучше, когда она прожита. Тот путь, по которому мы идем, отличает нас от остальных.

Наиболее интересными для нас являются те, которые считаются «другими».

Яркое воображение – это то, где находятся лучшие песни. Выдуманные персонажи, носящие выдуманную одежду, все вместе они создают воспоминания и называют это жизнью.

Мои родители были прекрасны. Смотреть, как они отходят от детской кроватки, одетые для ночных походов в город, было одним из моих любимых занятий. Даже если походка моей мамы была смешной, когда она возвращалась домой, это стоило того, чтобы видеть их счастливыми.

Нельсоны на семейной фотографии, сделанной в сентябре 1964 года за пределами их дома на 915 Logan Ave. Северный Миннеаполис. Матти Делла Шоу, слева вверху; Джон Нельсон, справа вверху; Принс, слева внизу, в возрасте шести лет; его сестра Тайка, справа внизу, в возрасте четырех лет.

Всякий раз, когда они были счастливы друг с другом, в этом мире все было хорошо.

Помню, как мгновенно менялось настроение моего отца, когда моя мать наряжалась.

Она жаждала внимания, и он уделял ей его достаточное количество, особенно когда она была одета с иголочки. Из всех друзей семьи & родственников мои родители всегда были самыми нарядными! Никто не мог бы наряжаться так, как это делали они. Украшения моей матери, перчатки и шляпы должны были соответствовать друг другу. Запонки моего отца, булавки для галстуков & кольца сверкали в оправе его костюма из вискозной кожи. Костюмы моего отца были безупречны. Их было так много… К каждой рубашке прилагался соответствующий галстук. Моим любимым был в виде наконечника стрелы, который располагался прямо под воротником…

На самом деле мой отец всегда превосходил в нарядах мою мать. Может быть, между ними шло какое-то тайное соревнование, о котором мы не знали. В этом она мне не подмигивала.

2

Принс играет с копьем и шлемом в начале шестидесятых.

Я смотрел «Супермена» по телевизору. Это было первое шоу, которое мне пришлось увидеть. Я всегда спешил домой из школы, чтобы посмотреть его. Мне хотелось смотреть на Джорджа Ривза, видеть развевающийся плащ, наблюдать за ним на крышах зданий. Включаешь телевизор в Америке и видишь только белых людей, играющих героев. Тех, которые выглядят как создатели шоу. Это влияет на ваше представление о себе, когда вы чернокожий и наблюдаете за белыми героями.

Единственное, что было лучше, чем смотреть, как мать и отец одеваются на ночные гуляния, это смотреть, как они уходят.

Вот где началась воображаемая жизнь. Место, где мог бы притвориться нарядным & войти в фантазию моего собственного направления. Каждый раз другая сюжетная линия, но всегда с одинаковыми результатами – всегда крут & всегда заполучаю любую девушку. В моем мире фантазий всегда живу вдали от широкой публики, обычно на горе, иногда на облаке & даже в подводной пещере. (Это никогда не разглашалось, но каким-то образом это сработало.)

Суперсилы – необязательны, но всегда были тайные способности летать, чтобы войти и выйти из любого места в любое время, когда захочу.

Скрытые Места, Тайные Способности. Часть себя, которая незрима для окружающих.

Это необходимые инструменты для яркого воображения & основные ингредиенты хорошей песни.

3. Поцелуй

Лора выглядела как Элизабет Тейлор, но только маленькая. Очень темные волосы.

Я только потом узнал, что это мой отец играл эту ужасно популярную песню под названием «Лора». Такого рода совпадения поражали меня. И до сих пор поражают.

Если не традиционной красотой, то какой чертой может обладать женщина, которая все еще делает ее неотразимой для мужчин? Ответ таков: полностью работающее воображение.

Лора Винник была обладательницей такой черты. Никто не мог играть с фантазиями лучше, чем она. Даже я. Лора могла говорить с воображаемым другом и заставить всех в это поверить. Так, что они могли бы начать говорить с вымышленным человеком.

Лоре тогда было всего пять или шесть лет, но единственной фантазией, в которую она хотела играть, был Дом. В то время как все мои пьесы вращались вокруг какой-то трансмутации, Лора прочно укоренилась в реальности. Это было лучше, чем телевидение, и все ее персонажи были счастливы и умны.

Однажды Лора вдруг решила, что хочет, чтобы сыграл ее мужа.

Мы не были первой межрасовой парой в Миннеаполисе, но, несомненно, были самыми молодыми. Тогда любые жизни имели значение, потому что раса ничего не значила, по крайней мере, в мире фантазий.

В тот день Лора поцеловала меня трижды. Каждый раз был моим первым. Обязательный поцелуй мужа по дороге на работу, один – когда вернулся & один – прежде чем вы пошли спать в ту ночь. Эти поцелуи – не более трех секунд каждый, в соответствии с кодексом Хейса, но, заметьте, они были для меня всем. Лора была инициатором всего и двигала головой точно так же, как женатые люди в фильмах. По сей день исполнение моим отцом обычной джазовой «Лоры» является одной из моих любимых мелодий.

4. Принс

Учителям было затруднительно называть меня Принсем. Они не воспринимали это как имя. Они считали, что это не подходит для имени так же, как не подошло бы Кинг. Поэтому они обращались ко мне «Шкипер».

Письмо – это утраченное искусство, нуждающееся в воскрешении. У каждого должен быть друг по переписке, которому нужно писать как можно чаще. Наличие аудитории, которая не будет судить вас, открывает перо для более честного текучего стиля написания песен. Моя мать писала, ее почерк был безупречен. Вы могли видеть строки каждого абзаца, потому что ее почерк был ровным. Она впервые показала мне, как писать мое имя, в детском саду. Сначала мое прозвище, Шкипер, а затем данное мне имя, Принс.

Принс у семейного автомобиля, с прозвищем Шкипер, нацарапанным на нем синими чернилами. Май 1960 года, незадолго до своего второго дня рождения.

Поведение моей матери менялось, когда она показывала мне, как правильно писать имя Принс… Она смотрела на написанное слово так же, как иногда смотрела на моего отца. Это было также и его имя. Это был благоговейный взгляд, которым она, казалось, с удовольствием помогала мне овладеть. Каждый учебный год дети и учителя будут дразнить меня из-за моего имени, но это никогда не беспокоило меня, потому что оно было уникально. Больше ни у кого не было имени Принс.

Кроме меня.

Матти писала Джону любовные записки…[3]

Существует техника, называемая визуализацией, которая использовалась во времена моей юности, хотя мы не знали, как она называется. Принцип такой. То, что мне хотелось, чтобы произошло, я писал на бумаге.

Глядя на эти списки сейчас, понимаю: почти все сбылось. До появления реальной, уже полностью готовой песни списки и статистика были моим первым оригинальным сочинением. Список, которым я больше всего гордился, состоял из моих девушек. Все девочки, которые мне нравились в школе, были в него включены. Нравился им или нет, не имело значения. Мне они нравились – они были в моем списке, значит, в конце концов им понравлюсь. Вместо милого маленького ребенка в первом классе они однажды начнут видеть во мне супергероя, с которым они действительно хотят поиграть в Дом.

Проблема со списками визуализации заключается в том, что они требуют времени. Требуется терпение. После встречи с Лорой, которая с тех пор переехала в лучший район, мне нужны были настоящие партнеры, чтобы объяснить более глубокие значимые отношения в подсознательном мире.

был меньше, чем остальные дети в школе, поэтому мне нужна была изюминка. Что-то, что заставит людей заметить меня. попробовал танцевать чечетку из-за подстреканий моей младшей сестры Тайки. Она сказала мне, что хорош во всем, и поверил. И отправился на школьное шоу талантов.

То, что произошло дальше, почти разрушило мои надежды на славу в округе. Когда объявили мое имя, застенчиво вышел на сцену и начал исполнять неизменный шаг рат-а-тат (заметьте, без музыки) в течение двадцати восьми с половиной минут. Что на самом деле казалось вечностью. До тех пор, пока не остановился. Думаю, что эти аплодисменты, которые звучали, когда сошел со сцены, были предназначены для меня. Я готов был на что угодно, лишь бы этот «стук» прекратился.

Дуайт Бакнер и его брат сопровождали нас с Тайкой домой из школы в тот вечер. Солнце после шоу талантов уже садилось, а во-вторых, чтобы высмеять меня и мое «выступление». Дуайт и его брат будут передразнивать мой танец в перерывах между громким смехом. Дуайт все время говорил мне: «Что с тобой? Негры больше не должны танцевать чечетку!»

Я искал себя вне самого себя. Когда ты маленький, ты видишь себя в других людях и пытаешься понять, кто ты такой. Люди говорят обо мне разные вещи. Например: почему у него такая светлая кожа? Или: почему он не стареет? Дело в моей самооценке. не считаю себя морщинистым. Почему у тебя такие волосы? У меня такие волосы, потому что они чистые. Помните ту сцену в «Матрице», где Нео ощупывает затылок и говорит, что пробок нет, а Морфеус говорит, что это ваш остаточный образ себя? Вот почему составлял эти списки и тому подобное. Вот что подразумеваю под визуализацией. пытался понять, кем стану.

Принс и Тайка, август 1961 года.

Тайка смотрела на меня снизу вверх, потому что я был похож на маленькую копию своего отца. Она любила его и, казалось, попала под его крыло. Я любил обоих родителей, но держался с отцом на расстоянии. И до сих пор не могу понять, почему. Может быть, потому, что он олицетворял дисциплину. Он жил недалеко от нас, дальше по улице. Мы должны сохранить его полное, потому что это довольно смешно. Это так по-среднезападному. Как в мультике. И мы больше ничего не узнаем о нем.

С самого начала верил, что в моей жизни действует другая сила, более могущественная, чем сам. Мы выросли, посещая церковь адвентистов седьмого дня, где впервые встретил Андерсонов. Фред Андерсон и его жена Бернадетт были друзьями моих родителей, и хотя никогда раньше не спрашивал, но теперь верю, что Бернадетт и моя мать тайно поддерживали друг друга, когда дело касалось их мужей. Если уж на то пошло, думаю, что вся планета так долго продержалась благодаря женским принципам. всегда могу ослабить бдительность, когда рядом женщина.

Первый эпилептический припадок, который помню, случился, когда мне было около трех лет. любил играть на улице и чувствовал себя совершенно свободно без потолков. Облака казались мне домом. Однажды облака начали яростно вращаться, и помню, как мой отец нес меня в гостиную, где пришел в себя на диване. Поездка в больницу показала, что был эпилептиком и склонен к припадкам в любое время.

Мой мозг всегда был гиперактивным, и провалы в памяти происходили обычно из-за чрезмерного мышления. В основном, я воспитывался нормалезненным (внимание, новое слово) образом жизни… всегда смотрел на это сквозь гиперреальность. Моя школьная учительница не могла просто быть человеком, преподававшим алфавит и математику. Она должна была быть добровольным участником соревнований по борьбе в грязи между мной & другими учителями в школе. Этот конкурс начался в моих фантазиях, как только вернулся домой после школы. Возвращение к реальности всегда было очень неприятным.

Последний припадок, который помню, случился, когда мы шли к дому моей бабушки. Моя сестра шла впереди меня вместе с мамой. лишь помню, как сидел на тротуаре & чувствовал себя очень маленьким, а они вдвоем уходили все дальше и дальше. слышал, как мама зовет меня: «Шкипер! Вставай! Иди сюда. Не заставляй меня возвращаться & нести тебя». Нести меня – вот что ей пришлось сделать, потому что этот провал был тяжелым. По-видимому, были сильные конвульсии, сопровождающие его, и это ужасно всех напугало. Я не могу представить себе истинных чувств моей матери по отношению к себе самой в то время, но безумно благодарен ей за то, что она пережила то, что должно было стать кошмаром.

Она рассказала мне, что вскоре после этого эпизода я подошел к ней и заявил, что приходил ангел и сказал, что больше не буду болеть. У меня больше никогда не было припадков.

Мама была большой общественной фигурой. Думаю, что мне придется добавить целую главу о ней. Всякий раз, когда появляются документальные фильмы о Северном Миннеаполисе, они упоминают ее первее, чем меня. Вы спрашивали о женском принципе. Я бы сказал, что у африканских женщин есть негласный язык. Это практически первобытно. Никто не может управлять деревней так, как африканские женщины. С одной стороны, они всегда на виду друг у друга – вы не можете сохранить секрет, потому что они болтают со всеми подряд. С другой стороны, они знают, что вам нужен еще кто-то, чтобы выжить. Существует своего рода соглашение: если я умру, ты позаботишься о моих детях, если ты умрешь, я позабочусь о твоих… Речь идет о религии и семье. Это непоколебимо. Всякое рождение происходит из женского принципа. Каждое царство. Речь идет о сообществе, а не о конкуренции. Когда в комнате слишком много тестостерона, мужчины могут это почувствовать. Они поймут, почему женщина идет с мужчиной, который не способен конкурировать, который понимает женское начало. Северный Миннеаполис был очень конкурентоспособным, много тестостерона. Он потерял женственность. Южный Миннеаполис был тесно сплоченным сообществом. Вне конкуренции.

Возможно, ты захочешь написать это моим голосом. Я рассматривал все, что было в доме. Возможно, многие дети делают так же. Я видел лица во всем. Лица разговаривают с лицами. Я смотрел на мрамор, пока не видел в нем лица.

Я думал, что этот дом заблокирован для меня. Я терял себя в каждом предмете. Хорошо, что там была музыка.

Вы можете сравнить ее с Библией, где все кажется заблокированным. Особенно названия мест. Там что-то есть, охраняется что-то священное. Уровни смысла. И как только вы погружаетесь глубже, вы уже не можете читать их по-другому.

Моя учительница часто нападала на детей, кого-то ругала, или другой ребенок ругал меня, все это я уносил с собой домой. Мне нужно было поговорить с мамой или провести время в одиночестве, чтобы обнулится. Я всегда все обдумывал. Если ребенок получает удар по ключице, он чувствует боль.

Джон Нельсон хранил в бумажнике несколько фотографий Матти. Принс завладел этим кошельком после смерти своего отца в августе 2001 года; он хранил его в Пейсли Парк, его содержимое было нетронутым. Его нашли на втором этаже, в сундуке, полном спиральных тетрадей Принса, в июне 2016 года.

Я даже не вспоминаю о припадках. Это впервые за долгие годы, когда я подумал о них. Потому что я тот, кто я есть. Я чувствовал головокружение перед отключением.

Припадки. Мы должны исследовать это явление. Что происходит с мозгом? Они бывают у многих творцов. Конечно, я просто импровизирую – но мы могли бы использовать припадки как способ смешивания наших голосов. Провалы. А вот и еще один.

Мир придет, когда станет неуместным нападать на людей. Когда ты это понимаешь, это начинает противоречить твоему собственному геному.

Это было необычно, это травмировало. Люди в общине знали об этом. Мои родители никогда не произносили эти фразы при мне. Они звучали так: «Мне придется уехать на некоторое время». – «А ты вернешься?» – «Скорее всего, нет». И эта сцена, о которой ты, возможно, не напишешь: моя мать звонила отцу. Были ночные звонки и мольбы. Она хотела, чтобы он вернулся. Она будила нас с сестрой. А когда ты спишь, как ребенок, пробуждение может занять некоторое время, но в итоге ты оказываешься в фазе быстрого сна. Поэтому, когда она разбудила меня, мне показалось, что я сплю. Играла музыка. Она включала музыку для расставания, выпивала, а потом звонила по телефону. Я думаю, что именно поэтому могу писать такие хорошие песни о расставании, как Nothing Compares 2 U. Я никогда не слышал песни о расставании, кроме тех, что сам мог написать. Цветы мертвы. [Имитируя срочный телефонный звонок] «Сэр, сад мертв». Я знаю это. Тоже самое и с песнями о любви. Никто не пишет песни о любви так, как . играю те, в которых есть любовь, будь она моя или чья-то еще.

Музыка исцеляет. Некоторые секреты настолько тайные, что их нужно превратить в песню, прежде чем можно будет начать их распаковывать.

Моя мать, очень любящая и заботливая, излучающая жизнь, иногда бывала очень упрямой и невероятно иррациональной. Но никто не мог урезонить ее, когда она была в таком состоянии.

Когда ты еще ребенок, звуки того, как ругаются твои родители, вызывают озноб. А если дело доходит до физической драки, это просто ужасающе.

Помню, однажды ночью слышал, как они ругаются, и даже дошло до рукоприкладства. В какой-то момент мама влетела ко мне в комнату и схватила меня. Она плакала и, выдавив улыбку, сказала: «Попроси своего отца быть ко мне добрее». Она держала меня как буфер, чтобы он не смог больше к ней прикоснуться.

На некоторое время все утихло. Впоследствии мама наняла адвоката для защиты от моего отца. В основном, она хотела управлять домашними делами вместо него. Она считала его слабым и узколобым, что явно противоречило тому, каким практичным мужчиной был отец. В то время как ей хотелось развлечений и путешествий, ему всего лишь хотелось быть уверенным в том, что на столе будет еда.

Некоторые темы нельзя замалчивать. После нескольких срывов общения и даже случайного насилия мои мать и отец развелись. Я не предполагал, как это в дальнейшем окажет на меня влияние. Мне было семь лет, и я больше всего хотел мира. Укромное место, где смогу слышать свои мысли и творить. Расставание благоприятно повлияло на них обоих. Им нужно было разобраться в себе без вмешательства друг друга. В то время все были гораздо счастливее. Мой отец приезжал каждые выходные и водил нас в церковь и на обед. Прям как раньше, только с нами не было мамы. Это упрямство с ее стороны погубит их окончательно. Я скучаю по тому, как наблюдал за ней, наряжающейся в свой лучший воскресный наряд. Я скучаю по восторженным взглядам других детей, потому что у меня была самая красивая мама. Больше всего скучаю по ее подмигиваниям, когда был в чем-то не уверен. Это подмигивание означало, что все хорошо. На самом деле все стало по-другому. Оказалось, что я не знал своего отца до того момента, пока он не ушел от мамы. Только потом, когда я остался единственным мужчиной в доме, я стал понимать, почему он ушел.

Оглядываясь назад, я понимаю, что смог помочь обеспечить нам еду на столе, и это был первый раз, когда у меня появились настоящие деньги, и это было потрясающе. Я зарабатывал деньги, нянчась с детьми местного знаменитого диджея по имени Джерри «Motormouth» Мак. Он и его жена танцовщица Трейси были Айком & Тиной Тернер Северного Миннеаполиса.

Мама была сильной, и не всегда в хорошем смысле этого слова. Она будет тратить и без того малые деньги, что были в семье предназначены для выживания, на вечеринки с друзьями. А потом станет вторгаться в мою спальню, «одалживать» мои личные деньги, которые зарабатывал тем, что нянчился с местными детьми, и затем наказывать меня за то, что я напоминал ей о нарушенном обещании вернуть долг.

Джерри был послан нашему обществу Богом. Он всегда был одет с иголочки. Сообразительный, шелковисто-вкрадчивый с комплиментами и держащий дополнительную пачку банкнот под рукой для чаевых. Джерри всем давал чаевые. Если у него были деньги то они были и у всех остальных.

Джон вместе с Тайкой и Принсем в парке, сентябрь 1962 года.

Ему нравилось делать комплименты моей маме. Иногда она «одалживала» у него деньги. Я уверен, что она их так и не вернула. Джерри обожал музыку больше всего на свете. Когда бы ни вышел новый диск, Джерри был первым, у кого он появлялся. Он относился к DJ & Record Store Owner Pool. Наличие доступа к самым крутым, только-только выпущенным штукам делало вас главной собакой на районе. Более того, у Джерри были барабанная установка, пианино, микрофон и усилитель, которые он использовал для своей работы. До этого видел усилитель только по телевизору, у «Битлз». понятия не имел, что это устройство станет более важным в моей жизни, чем плита. Бесчисленные часы проводил в подвале Джерри, глядя на глянцевые снимки 8 х 10 величайших звезд RnB: B. B. King, Bobby Blue Bland, Al Green и Joe Tex. У Джерри даже на стене висели фотографии моего любимого певца Джеймса Брауна. Джерри представил меня Ди, владельцу местного музыкального магазина. У Ди был магазин в конце Плимут-авеню. Никогда мы не проезжали мимо его магазина, чтоб не зайти к нему. Поездка к Ди всегда была Счастливым Днем.

Каждая песня, которая привлекала мое внимание, была сначала куплена, а затем я переписывал текст без нот. Ноты я так и не научился читать. Переписывание текста помогает разбить строку, чтобы увидеть, из чего она сделана. «Если ты хочешь любить меня, если у тебя есть такие мысли, то полностью поддерживаю их». Затем, читая скопированные тексты, учил аккорды, которые шли вместе с ними, поскольку музыка играла на заднем плане. Я научился играть и петь вместе с каждой записью. Не имело значения, мужчина это или женщина, – это был общий механизм, который меня больше всего интересовал.

Пение вместе с записями – Джеймса Брауна, Рэя Чарльза, Смоки Робинсона и Ареты Франклин – помогало развить диапазон и чувство души, которое может охватить все основы. Есть много великих певцов, но не так много фанковых. Как слово формирует речь, так и та скорость или тонкость, с которой оно поется, характеризует фанкового певца.

Действительно фанковые певцы на самом деле звучат так, как будто они поют в повседневной беседе. Посмотрите интервью с некоторыми из великих, чьи имена вы знаете. Если вы хотите танцевать, пока они просто разговаривают, это фанк.

С моими родителями это было так, словно два лидера собрались вместе и превзошли друг друга. Моя мать считала, что нет никого круче моего отца. У него была лучшая одежда, он играл лучшую музыку. Она никогда не сможет повторить это с кем-то другим. Он всегда нес факел. Я всегда повторяю, что есть какая-то часть твоего сердца, которую ты никогда не должен отдавать. Я всегда так жил. Я начинал замечать, что бывают моменты, будто вы верите, что вот оно. А потом берете и закрываетесь от людей.

Я поехал к Ди, когда у меня появился мой первый велосипед – уродливый и похожий на дом. Я отправился к ней за музыкой, это было в 1966 году. Позже Musicland вытеснил Dee’S, это была большая корпоративная сеть. Дело в конкуренции, все зависит от того, насколько ты можешь превзойти соперника в гонке. Радио и медиаконгломерат, с тех пор переименованный в iHeartMedia. Потом это будет похоже на «Зеленый сойлент» – как будто люди скармливают человека человеку. Мы должны сказать им, что они продолжают пытаться протолкнуть Кэти Перри и Эда Ширана в наши глотки, и нам это не нравится, независимо от того, сколько они еще будут играть.

В 1967-м или 1968-м моя мама вышла замуж за Хэйворда Бейкера из Чикаго – там они и поженились.

В идеале родители должны оставаться вместе. В день, когда моя мама вновь вышла замуж, я решил, что хочу жить с моим настоящим отцом, который любил Библию и имел острое чувство морали. Ничем таким мой отчим не обладал. Лучшее, что можно о нем сказать, это то, что он сделал мою маму счастливой. В возрасте 12 лет я оставил их вдвоем и отправился жить к своему отцу. Это был самый Счастливый День в моей жизни. Мне нужно было быть рядом с моим героем.

5

Новое начало

Конверт, адресованный «Шкиперу Нельсону Бейкеру» – отражающий новое имя Принса – от друга из Хемпстеда, Нью-Йорк, 2 января 1971 года. После того как Джон и Матти развелись, она вышла замуж за Хейворда Бейкера в 1968 году.

Принс, уже разделяющий радикальный взгляд отца на моду. Фотография сделана, когда ему было десять или одиннадцать лет.

Я думаю, что мой отец рассердился на мать, когда она дала мне имя Принс. Из-за нее он был чересчур увлечен музыкой. Ей это не нравилось, потому что именно музыка разрушила их с отцом брак. Он слишком серьезно относился к музыке.

Меня считали странным человеком. Я видел много странных снов. Я провел много времени в одиночестве. Я ушел в музыку. В каком-то смысле это было для меня важнее, чем люди. («Лос-Анджелес Таймс», 1980.)

В тот день, когда я должен был переехать к отцу, встреча была назначена на 18:00. Мама сказала, что ей нужно куда-то идти, и поспешила собрать мои вещи, чтобы отвезти меня на два часа раньше. Мне было все равно. За всю двенадцатиминутную поездку до его дома мы не сказали ни одного слова. Моя мать остановилась, я вышел, и она уехала. Сначала я сидел без эмоций, потом в мою душу вошла тихая радость. Я знал, что лучшее меня ждет впереди. Я хотел доказать моей матери, что имя Принс… сценическое имя моего отца, а теперь и мое настоящее имя было достойно ее любви, обожания и уважения.

6

Переходный возраст

В течение тридцати пяти лет Джон работал в отделе литья пластмасс Honeywell Manufacturing, где, по словам писателя Джона Брима, он производил реостаты для печей. Его дочь Шэрон говорит, что он был первым чернокожим сотрудником Honeywell.

Флаер и визитки рекламируют Prince Rogers Trio, джазовую группу Джона Нельсона. Принс хранил копию этого флаера в сейфе в Пейсли Парке. Обратите внимание, что «Лора», песня, которую Принс вспоминает на страницах своих мемуаров, указана в репертуаре трио в верхней части правой колонки. На недатированной фотографии Джон (крайний справа, сзади) шефствует над группой, которая носит эмблему Prince Rogers на своих пюпитрах.

Моя мать снова вышла замуж в тот период моей жизни, когда она должна была рассказать мне о пестиках и тычинках, о чем я никогда не спрашивал ее, но думаю, что у нее был какой-то план, чтобы ознакомить меня с этим как можно быстрее.

Мне дали журнал «Плейбой», и он был эротического содержания. Простой способ для ознакомления. В то время он был довольно тяжелым. думаю, что это действительно сильно повлияло на мою сексуальность. (Крису Року на VH1 To One, 1997.)

Религия – это саморазвитие. Вот и все.

Фильмы с рейтингом R в кинотеатре для автомобилистов под открытым небом? Для моего отчима это никогда не было какой-то проблемой. Он хотел посмотреть фильм, взяв меня & еще пару соседских детей. Кинотеатр избавлял его от разговоров с нами.

Не то чтобы у кого-то из нас остались какие-то иллюзии о том, откуда берутся дети или как они делаются, но изношенное кино в таком кинотеатре в разгар полового созревания – это не самый лучший способ узнать о сексе.

Если бы мне пришлось делать это снова, я бы предпочел прочитать и обсудить песню Соломона, с кем-то близким и постарше. Но мы выросли на улицах. Я не был кровью своего отчима, поэтому он сделал все, что мог, за то короткое время, которое у него было. Я узнал основу, которая оставалась со мной в течение следующих 25 лет и которая была сказана мне, когда воссоединился с моим настоящим отцом. Он сказал: «У тебя есть девушка? Хорошо. Не женитесь и не делайте детей. Увидимся, когда вернешься домой». Он никогда бы не повел меня на дрянной фильм с рейтингом R. Он ежедневно читал Библию. И если ему было что-то нужно, он делал это сам. Я наблюдал за тем, как он переделывал и красил наш дом. В одиночку возился в гараже и с нуля чинил все, что связано с автомобилями. И при этом он работал на двух работах – в Honeywell Manufacturing и играл на пианино в центре Миннеаполиса. Клубная трасса. Просить его сводить меня на Вудсток было все равно что идти к волшебнику страны Оз и просить новый мозг. Он представлял себе картину, что придется наблюдать из трейлера, как какие-то хиппи в течение трех часов принимают наркотики и грязевые ванны.

Старшие дети имели другую точку зрения. Но в целом это так и было. И там было ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО МУЗЫКИ!

После того как я убедил отца отвезти меня на Вудсток, он улыбнулся и сказал: «Хорошо. Я отвезу тебя в воскресенье днем после церкви».

Конечно, это была самая долгая служба, на которой мне приходилось сидеть… Службы в черной церкви долгие, но мысль о том, что я смогу провести ночь с Santana, Джими Хендриксом и Sly & the Family Stone, была слишком волнующей, чтобы терпеть. Мой отец хотел переодеться. Помню, как я уже стоял у машины и ждал его, сходя с ума от нетерпения. Вспоминая все это, уже тогда я понимал что должен делать все возможное, чтобы быть на сцене. Ведь музыканты могут изменить жизнь даже одним выступлением. Мой отец и я изменили нашу жизнь в ту ночь. Узы, которые нас скрепили в ту самую ночь, дали мне понять, что всегда будет кто-то рядом, когда дело дойдет до моей страсти. В тот вечер отец понял, что для меня значит музыка. С этого момента он больше никогда не говорил со мной свысока. Он интересовался моим мнением. Он купил мне мою первую гитару, потому что мы никак не могли вместить пианино в дом моей тети. Квартира, в которой мы жили, становилась для нас тесной. Поэтому отец предложил тете позаботиться обо мне какое-то время.

Это фото Принса из девятого класса появилось в 1973 году в учебнике для средней школы Брайанта. Отец поставил его на свое пианино.

В «Промежуточном отчете о ходе работы за четвертый квартал» средней школы Брайант учительница Принса миссис Хобен пишет, что «Принс мог бы работать гораздо лучше, хотя и сейчас его успеваемость выше среднего. У него однозначно есть способности и проницательный ум». Это был один из нескольких табелей успеваемости, которые он хранил в сейфе в Пейсли Парк.

7

Саус-сайд

Местный диджей – будто вихрь энергии. Диджеев должны объединять сообщества. И президент должен быть похож на местного диджея.

В то время как я рос, на северной стороне Миннеаполиса было слишком много тестостерона. После переезда в Саус-сайд мне пришлось сменить школу. Андре Симон, который был моим ровесником, постоянно сообщал мне о том, что я теряю. Серьезные драки, нежелательная беременность, иногда даже перестрелки, убийство местного диджея Кайла Рэя, который был всеми любим, – от всего этого мне нужно было держаться подальше. Южная сторона Миннеаполиса сразу стала еще одним секретным местом, которое сразу же выделило меня из моей северной команды. Кроме того, половое созревание ударило с силой урагана, и все, о чем действительно мог думать, был противоположный пол.

Самое классное, что теперь я был в более устойчивой среде. Хотя моя тетя Оливия и была чересчур религиозна (эта женщина говорила о Библии больше, чем Иисус), она любила и заботилась обо мне, как могла. С другой стороны, когда дело касалось ее мужа, Мейсона, она была груба без всякой причины… ну, или мне так казалось.

Однажды во время одного из визитов моего отца на выходные я спросил, что случилось. Он сказал: «Давай прокатимся», я знал, он был на грани! Мы вышли из дома, и молчание отца дало мне понять, что это не будет обычный разговор. Он сказал мне, что тетя Оливия была одной из самых милых людей, которых он знал. Ей нравилось заниматься домашним хозяйством, регулярно принимать гостей. У нее был очень громкий смех. Она часто смеялась. И вот однажды летним днем она неожиданно вернулась домой за свитером и застукала своего мужа со своей подругой, с которой вместе посещали церквь. Правда это или нет – для меня это не было большой проблемой, но, несомненно, объясняло то, как эта женщина может быть настолько жестокой к мужчине. Я спросил отца, почему бы им просто не расстаться, и он ответил: «Из-за ее религиозной веры». Как, почему и когда религия стала такой сложной?

После того как отец сообщил мне эту новость, начал смотреть на тетю по-другому. Из-за того что мой дядя Мейсон полностью потерял способность передвигаться, он во всем полагался на нее. Иногда это было похоже на страдания из кинофильмов. Я старался проводить с друзьями как можно больше времени. У меня была группа на севере Миннеаполиса, которую я сочетал с занятиями спортом, учебой в средней школе и девчонками из южной части города. Между всем этим постоянно шло перетягивание каната.

Принс выступает со своей школьной группой Grand Central в начале семидесятых в Плимутском общественном центре Миннеаполиса. Его кузен Чарльз «Чазз» Смит играет на барабанах.

В конце концов Дебби победила. Было много причин любить Дебби. Номер один в этом списке – ее афро. Оно было идеально круглым и длинным. А когда оно было собрано, то не выглядело так, будто было растянуто до последнего миллиметра, чтобы выглядеть длинным. Оно на самом деле было длинным. Номером два было то, что у Дебби были прыщи. У меня тоже, но не такие, как у нее, & это делало ее достаточно уязвимой. Номер три – она была сложена, как Brick House, тематическая песня, которая не вышла. Но мы знали, что это значит. Серена Уильямс без ракетки. Еще один большой плюс – она любила музыку. Она включала мне Draws Music, RnB в первую очередь для дам – ведь до Дебби я не переваривал музыку без гитарного соло. Если нельзя под нее прыгать. Почему кто-то должен слушать Sideshow группы Blue Magic, Show Me How группы Emotions или Natural High группы Bloodstone? Дебби крутила Show me How восемь раз подряд, желая заставить меня поцеловать ее во время строчки: «Я хочу поцеловать тебя прямо сейчас». И наконец я поцеловал Дебби, потому что не мог вынести Emotions Show Me How девятый раз.

«Эй, а ты знаешь, что избыток секса заставляет твои волосы расти?» Принс проявляет свою скороспелость и чувство юмора в этой работе со школьных лет, позже находящейся в хранилище в Пейсли Парк.

Хорошая баллада всегда должна создавать у вас желание заняться любовью. То, как голос ведущего певца Emotions срывается на словах «Я люблю, я люблю, я люблю тебя, детка…» как раз тогда, когда начинается последняя импровизация… Ребята, вам не нужно держать грудь Дебби в руках, чтобы вы почувствовали ценность хорошей баллады.

Набросок музыканта, сделанный Принсем в начале семидесятых.

Дебби рассказала мне о черных женщинах и их любви к соул-музыке. И как они ее воспринимают. Это было как раз тогда, когда я собирал свою первую группу. Дебби была лидером группы поддержки. Как Серена Уильямс, которая была главой группы чирлидеров. Она пригласила меня на роль квотербека в старшую школу. Обычно ими были большие парни, которые могли легко бросаться мячом на поле. Я не мог принять это предложение, поэтому остался со своей группой. Мне было тринадцать лет, и я много что понимал. Все – это и есть самосозидание. Я – как мой отец, лидер группы. Когда у вас есть два альфа-самца вместе, как, например, Ленни Кравиц, который может играть на всех инструментах, неуместно говорить: «Эй, мы должны сделать так-то». Это будет выглядеть так, будто он играет на барабанах, а я играю на басу, или он играет на басу, а я играю на барабанах, а потом мы оба играем на гитарах, и через двадцать минут у нас уже есть трек. Майкл Джексон был альфой. Он не был старшим братом в семье, но его все слушали. И когда он наконец пошел один… [Имитирует взрыв.] То же самое с Бейонсе. Люди хвалят ее за то, как она управляет своей группой, и она знает, чего хочет. Она творит. Библия гласит, когда вы найдете лидера, как этот, вы должны уступить и слушать. Возможно, нам придется придумать для этого новое слово.

В этой песне я взял форму R&B баллады, о которой говорю здесь, и обновил ее под стиль восьмидесятых.

Это мой ритм… Каждый может указать хотя бы на одну песню, которая является «их ритмом» и ничьим другим. В первый раз, когда я написал один из таких ритмов, была Do me, Baby. Песня, вступление которой заставило меня чувствовать себя так же, как чувствовал себя в первый раз, когда услышал Sweet Thing Rufus с участием Чака Хан.

В лирическом и вокальном исполнении все было безупречно. Идеальный выбор нот для мелодии и совершенно убедительное исполнение, и мы подкупаемся каждым словом. Теперь этот ритм создает аранжировка: гитара, бас и барабаны. Это одна из самых фанковых медленных песен, которые вышли в то время. После этого было много прекрасных баллад у Ohio Players, Isley Brothers и даже Марвина Гая.

Ритм пришел к нам из Африки. Нам нужно перестать говорить об этом. Ритм и сердцебиение.

Если вы фанат фанка, даже в балладе вы услышите его. Это то, что ты есть.

Попытка превзойти фанковые баллады, которые предшествовали работе в 1980-х годах, никогда не казалась непреодолимой. Я просто предположил, что одно было тогда, а другое сейчас. превратился в другого поклонника. Еще одно проявление взаимного уважения, а не благоговения. Вы не можете победить того, кому поклоняетесь. В 11-м классе « стоял на пороге богослужения». Ее звали Пити. Она была моего роста, веса, цвета кожи и размера афро. Мы были созданы друг для друга. Она встречалась с одним из моих лучших друзей с Саус-сайда по имени Тони. Пити не считала его симпатичным. Даже отдаленно. А мне он всегда казался большим и дружелюбным монстром!

«Половое созревание ударило с силой урагана». Принс учился на втором курсе средней школы, как видно из ежегодника Центральной средней школы за 1974 год.

К концу средней школы Принс купил «ванильный «Стратокастер», идентичный тому, на котором Джими играл на Вудстоке».

Это было забавно. Тони нес ее книги, и когда они шли вместе, Тони одним своим взглядом отпугивал любого, кто хотя бы краем глаза взглянет на Пити. Боже, она была прекрасна. Однажды она мне приснилась. Все парни из одиннадцатых классов постоянно мечтали о ней. Однажды в декабре, перед тем как в школе начались рождественские каникулы, Джоанна и Дениз – две «легкие девочки» (те, которые по-французски целуются лучше, чем французы) – носили омелу, поэтому у них был отличный повод поцеловать столько парней, сколько они хотели. Но они не торопились целовать крутых парней. Я подошел к своему шкафчику, чтобы взять пальто и пойти на репетицию, я тогда расстался со своей девушкой Дебби, она ушла от меня к самому популярному парню в школе – квотербеку школьной футбольной команды. Конечно. Это была не Пити. Я лучше буду вместе со своей гитарой. В то время я приобрел ванильную Stratocaster, идентичную той, на которой играл Джими Хендрикс на Вудстоке. И как только я подошел к шкафчику, прямо как в сцене из фильма Джона Хьюза, дверь шкафчика закрылась, и Пити стояла за моей спиной, очень близко ко мне. Мое сердце бешено забилось, а затем выбежало вперед, чтобы успеть на школьный автобус домой. «Итак, Принс, что же это будет?» – спросила она самым нежным голоском. К моему большому удивлению, Джоанна и Дениз стояли рядом с омелой, болтая ею над моей головой. Когда Пити медленно приблизилась ко мне, мое сердце побежало назад по коридору и запрыгнуло в грудную клетку, теперь уже накачанное от смелости, туда, где ему и следовало быть.

Все, что произошло дальше, происходило в замедленной съемке. Мы с Пити целовались, как будто знали, чего хочет каждый из нас. Пити целовала меня так, словно готовилась к этому весь год. Это было настолько здорово, что Джоанна даже начала стонать, и Дениз пришлось остановить ее. «Угомонись, девочка».

Если я захочу, чтобы эта книга была о какой-то одной всеобъемлющей вещи, то это будет свобода. Свобода творить автономно. Когда никто не говорит тебе, что делать, как и почему. Наше сознание запрограммировано. Мы видим вещи определенным образом с самого раннего возраста – и мы запрограммированы продолжать делать их так же. Затем вы должны прожить взрослую жизнь, изучая, как с ней справиться, как читать программы.

Пытайтесь творить. Я хочу сказать людям, чтобы они творили. Начните с создания своего дня. Затем создайте свою жизнь.

Пити не остановилась. Она схватила меня за шею и начала целовать еще сильнее. Дениз сказала: «Черт побери, ребята!», и только после этого Пити смогла остановиться. Она не отпустила мою шею, она просто перестала целовать, посмотрела на меня и сказала: «Тебе понравилось?» утвердительно кивнул. Она отпустила меня, и мы втроем двинулись по коридору в поисках следующей жертвы.

Находясь на седьмом небе от счастья, покинул школу в тот год более уверенным в себе, чем когда-либо в своей жизни. был абсолютно уверен, что наконец-то начал жить той воображаемой жизнью. Каким бы ни был, богатым или бедным, все мои мечты непременно сбудутся.

остановился у музыкального магазина под названием Musicland, который был похож на Blockbuster Video, но только музыкальный. Музыкального магазина Ди уже давно не существовало, & крупные магазины взяли свое. Бургеры Венди открыли свой первый магазин, & просто не обращал внимания на все это. Пити поцеловала меня, & теперь у меня в распоряжении был Rufusized – возможно, мой любимый альбом Чака Хан. Любимый по всем параметрам, указанным ранее. Фортепианное вступление к Pack’D My Bags подарило мне бабочек в животе. Помню, что пытался рассказать своим друзьям, как отношусь к этой музыке, но казалось, что никто меня не понимал. Вообще никто, кроме Марси…

Марси жила в северной части города.

встретил ее в кромешной темноте на домашней вечеринке, как в моей любимой сцене из фильма «Бойфренд из будущего» с Рейчел МакАдамс. Рейчел & парень, который ей нравится, встречаются в закусочной. Вы обедаете в полной темноте. Попробуйте представить себе вашу еду.

«Марси любила исследовать внутренний мир так же сильно, как и я». Марси Диксон регулярно присылала Принсу фотографии. Это письмо датировано 30 августа 1976 года. Записка к нему на обороте гласит: «Помни, что в моем сердце всегда будет место для тебя, что бы ни случилось».

Домашняя вечеринка, на которой я встретил Марси, проходила в полной темноте, и не потому, что мы так хотели. Почти все домашние вечеринки в то время были темными, потому что освещение дискотеки было достаточно дорогим удовольствием. Самое лучшее, что вы могли бы сделать, это стоять у освещенной рождественской елки, чтобы, по крайней мере, видеть, кто ваш партнер по танцам. Насколько я помню, я пригласил Марси на танец, потому что она была ближе всех, & мне очень понравилась песня, которая только что вышла. Это была Skin Tight от Ohio Players. Бас-гитары & барабаны в этом альбоме заставят танцевать даже Стивена Хокинга. Никакого неуважения – просто фанк.

Марси любила внутренние исследования так же сильно, как и . Она могла говорить и говорить, а любил слушать, потому что у нее был дефект речи. Ее «Р» звучали как «В», например PWINCE & The WEVOLUTION.

В годы формирования и объединения группы, а также организации серьезных прибыльных концертов была одна молодая женщина, которая оказала большое влияние & оставила яркие впечатления, которые всплывают и до сих пор. Ее звали Кари.

Групповая фотография Grand Central примерно 1975 года. Слева направо: Уильям «Голливуд» Даути, Принс, Линда Андерсон, Андре Андерсон, Моррис Дэй и Терри Джексон. (Фото: Карла Чамблис.) В сейфе Принс хранил несколько пуговиц с начала семидесятых годов, когда учился в средней школе.

«Her name was Cari». Принс переименовал Кари в Schookyard, неизданную песню 1990 года: «I was only sixteen and her name was Cari / She was the number one little girl I wanted to marry me / She was only 14, but she had the major body / Yeah, this girl was mean».

Нас познакомила моя сестра Тайка. Кари была моей первой настоящей девушкой. Жесткая девушка из гетто, олицетворявшая именно то, о чем предупреждал меня отец: тело Кари было преступным, а ее изгибы были самыми опасными. Кари привыкла носить развратные, позорно короткие мини-платья с лосинами под стать. В фильме Wattstax есть сцена, где красивая, развратно одетая дама танцует под какой-то фанк. Ничто до и после этого не казалось более холодным, чем эта дама. Кари была первой девушкой, которая подвергла мужика настоящему животному вожделению, когда рациональное мышление преодолевается силой физического притяжения. Это чувство способно вытянуть из пера такие слова, о существовании которых человек даже не подозревает. Это чувство заставит вас объединить слова, которые никак не сочетаются, но просто звучат настолько хорошо, что вы не только читаете их, вы даже можете почувствовать их запах.

Если писатель пережил какое-то событие, то он сможет гораздо лучше рассказать об этом другим.

Что происходит, когда двое влюбленных смотрят друг на друга и не разговаривают настолько долго, что разделение между ними исчезает & они становятся одним… Одним чем?

Часть II

Для тебя

Принс стоит на улице без рубашки на недатированном полароиде.

Рано утром 19 декабря 1977 года бессонный Принс решил собрать фотоальбом. Ему было девятнадцать лет, и оставалось всего несколько дней до завершения студийных сессий для его дебютного альбома, For You. С приближением конца года и завершением записи он сделал шаг назад, чтобы поразмышлять о том, что он сделал – и увековечить этот путь, который привел его к порогу славы.

С начала октября Принс записывал For You почти непрерывно, часто до поздней ночи, играя на всех инструментах в каждой песне и принимая на себя основную часть производственных обязанностей. Из-за своего перфекционизма он спустил весь бюджет проекта. И он был далеко от дома: хотя он и надеялся записать For You в Миннеаполисе, но вместо этого он оказался в Record Plant в Саусалито, штат Калифорния, где также записывались некоторые из его любимых художников, таких как Santana и Fleetwood Mac.

«Я был физически измотан, когда закончил запись», – позже рассказывал Принс журналу Musician. Но какую бы усталость или тревогу он ни испытывал, как показывает его фотоальбом, она смягчалась уверенностью, и даже ее избытком. Он наслаждался своим первым ощущением успеха. Его менеджер Оуэн Хасни снял для него красивый трехэтажный дом на Редвуд-авеню, 653, в Корте Мадере, с видом на залив Сан-Франциско. Эти двое жили там на протяжении всего создания For You вместе с лучшим другом Принса и музыкальным соратником Андре «Cymone» Андерсоном; женой Хасни, Бритт; еще одним другом и инженером, Дэвидом «Z» Ривкиным, которого Принс ценил за его производственное мастерство; и исполнительным продюсером альбома Томми Викари. Вместе они стали для Принса чем-то вроде суррогатной семьи, поддерживающей его моральный дух и желудок – в перерывах между изнурительными сеансами в студии.

Фотокнига Принса охватывает эти плодотворные месяцы в Сан-Франциско, но его самые ранние фотографии датируются июнем 1977 года, когда он подписал контракт на три альбома с Warner Bros. Records. Он продолжал обновлять книгу до апреля 1978 года, когда For You был выпущен. Когда этот фотоальбом был обнаружен, все фотографии выпали из него; мы восстановили его настолько точно, насколько это было возможно.

Вверху: «Моя первая машина! Милая, да?» Наслаждаясь плодами своей первой зарплаты от Warner Bros., Принс откидывается на капот своего нового нежно-голубого 1977 Datsun 200SX в Миннеаполисе, июль 1977 года.

Внизу: «Говорящая муха и ее тренер, Мисс Пикапэндбук». Сестра Принса Тайка и его лучший друг Андре Андерсон в Миннеаполисе, июль 1977 года.

Вверху: «Первая автомойка». Datsun получает королевскую чистку в Миннеаполисе, июль 1977 года.

В центре: «Заткнись!» В октябре 1977 года, когда Принс, Хасни и остальные переехали в Корте Мадеру, чтобы начать запись For You, Томми Викари поехал с ними. Он оказался в незавидном положении – спал на диване в их съемном доме в Корте Мадере. Принс будил его в любое время дня и ночи для марафонских сеансов в студии. У Викари был многолетний опыт работы в музыкальном бизнесе, и он быстро рассмотрел огромный талант Принса. Но тот вскоре надеялся отправить его домой. Викари часто становился объектом его розыгрышей – как на этой фотографии, первой из многих, сделанных сразу после того, как Принс разбудил его.

Внизу: «Эдди и Санчезе». Брат Андре Эдди Андерсон в Миннеаполисе, июнь 1977 года.

Вверху: «Обычно я приношу свои зубы в студию». Принс сидит за клавишными в студии Sound 80 в Миннеаполисе, сентябрь 1977 года. Очевидно, ему казалось, что эта фотография делает его похожим на человека, у которого пропали зубные протезы. Он вскользь начал работать с For You в Sound 80 в комфорте своего родного города, где он надеялся остаться, прежде чем ему пришлось переехать. Он убедил Warner Bros., что может сам спродюсировать альбом, но они пошли на компромисс, отправив Томми Викари, ветерана индустрии, наблюдать за разработкой альбома. Sound 80 недавно установил новую студийную консоль – настолько новую, что Викари чувствовал, что потребуются месяцы, чтобы разобраться с ней. Чтобы не терять времени, Принс и лейбл договорились перенести производство на Record Plant в Саусалито.

Внизу: «Ветер делает с волосами великие вещи!» Принс отдыхает на паруснике в Миннеаполисе, июль 1977 года.

Вверху: «Вид из клетки, в которой я находился, когда подписывал свой первый контракт на запись». В конце июня 1977 года Принс и Хасни вылетели в Лос-Анджелес, чтобы заключить сделку с Warner Bros. Они остановились в отеле Sheraton Universal примерно в десяти минутах езды от штаб-квартиры лейбла, где Принс сделал эту фотографию.

В центре: «Пи-пи – это не плохое слово». Мать Андре Андерсона, Бернадетт Андерсон, улыбается на камеру Принса в Миннеаполисе, июль 1977 года. Как позже напишет Принс на страницах своих мемуаров, Бернадетт была главной фигурой в его жизни, а также неотъемлемой частью сообщества Северного Миннеаполиса, где она была директором YWCA. Когда Принс был еще подростком и его родители находились в постоянных разъездах, Бернадетт взяла его под свое крыло, пригласив жить с ней и ее шестью детьми, из которых Андре был младшим, в доме 1244 по Рассел-авеню Норт. Когда его семейная жизнь наконец стабилизировалась, Принс проводил много времени в подвале Андерсонов, создавая музыку с Андре. Они сформировали Grand Central с кузеном Принса – Чазом Смитом на барабанах, позже замененным Моррисом Дэем. Принс однажды сказал, что планирует посвятить «целую главу» Бернадетте в своих мемуарах, и он все еще жил под ее крышей, когда Хасни стал его менеджером в 1976 году.

Внизу: «Лиса прогуливается по кварталу в Лос-Анджелесе». Лос-Анджелес, июнь 1977 года.

Вверху: «Закат в Лос-Анджелесе». Лос-Анджелес, июнь 1977 года.

В центре: «Мой первый чек от компании». Когда наконец состоялась сделка с Warner Bros., лейбл доставил первый чек Принса в отель «Шератон». Датированный 24 июня 1977 года – менее чем через три недели после его девятнадцатилетия, – он был выписан Принсу Роджерсу Нельсону и American Artists (управляющей компании Хасни) на сумму восемьдесят тысяч долларов – аванс от гонорара. Принс был в восторге от чека, который начал превращать всю его тяжелую работу и сверхъестественный талант в материальное благо. Он поставил эту фотографию рядом с ручкой и расческой для афро, как будто он расчесался только перед тем, как подписать его.

Менее захватывающими были заигрывания, которые Warner Bros. ожидали от него. Чтобы отпраздновать подписание контракта, лейбл устроил прием в La Serre, роскошном французском ресторане на бульваре Вентура. Принса настолько сильно пугала перспектива общения с исполнителями, что его друг Дэвид Ривкин даже предложил ему записать песню для этого случая; так у него была возможность выразить свою благодарность через музыку. Так появилась I Hope We Work It Out, неизданная песня о «естественном создании музыки. Я и W. B.». Очевидный хит среди толпы – La Serre. Песня показала Принса соблазняющим свой новый лейбл: «Now that I know your name and you know mine / Ain’t it just about time that we together? / We could make such beautiful music… forever».

Песня заканчивается взрывом бомбы – пророческим намеком на высокопрофессиональный спор Принса с лейблом в девяностые годы.

Внизу: «Вид из отеля Sheraton Universal». Еще одна фотография города, сделанная в июне 1977 года, когда Принс подписал свой первый контракт на запись.

Вверху: «‘Эй, что происходит?’ Плохой Папа». Джон Нельсон в Миннеаполисе, октябрь 1977 года.

В центре: «Ударь меня в грудь! Давай, сделай свой лучший выстрел!» Андре Андерсон в Миннеаполисе, октябрь 1977 года.

Внизу: «Лужайка и Робин Крокетт». Принс сделал этот снимок своего друга и соседа Робина Крокетта в октябре 1977 года. В 2007 году Крокетт купил дом Андерсона на Рассел-авеню, где Принс и Андре будут репетировать. В интервью 2018 года Крокетт с Ребеккой Бенгал из Vogue вспоминали: «Мы сидели на углу там, на Плимут, в наших розовых бигудях для волос и ждали разрешения пойти и посмотреть на репетицию. Быть фанаткой – это нормально! Это было частью нашей культуры. Мы были северянами, и они тоже… В этом подвале много чего происходило. Вот так. Именно здесь пришло величие».

Вверху: «Моя кузина Дениз». Миннеаполис, октябрь 1977 года.

В центре: «Томми, в своей обычной позе». Следующая фаза грубого пробуждения Томми Викари, Корте Мадера, октябрь 1977 года.

Внизу: В июне 1977 года Принс сделал снимок рекламного щита в Лос-Анджелесе, рекламирующего альбом Минни Рипертон Stay in Love, выпущенный в феврале этого года. Несколько лет спустя на бульваре Сансет появился рекламный щит для его второго альбома Prince. И несколько десятилетий спустя, в 2011 году, дочь Рипертона, Майя Рудольф, сформировала кавер-группу Принса под названием Princess со своей подругой Гретхен Либерум. В интервью 2015 года с L. A. Weekly пара объясняла, что они заслужили одобрение Принса: «Он подарил нам обоим эти большие приятные объятия, и он сказал, что у него есть наше выступление на Джимми Фэллоне, записанное на его DVR».

Вверху слева: «Поцелуй меня, ну же, слабо?» Бобби «Z» Ривкин в Миннеаполисе, июль 1977 года. Позже Бобби Z стал барабанщиком The Revolution.

Вверху справа: «Нет, это не открытка!» Принс наслаждается живописным видом на мост Золотые Ворота, октябрь 1977 года.

Внизу: «Я должен доказать всему миру, что слепые тоже умеют играть в теннис!» Прислонившись к «Датсану» Принса, Андре Андерсон держит теннисную ракетку и щурится. Миннеаполис, сентябрь или октябрь 1977 года.

Вверху: «Мой первый «концерт за деньги» состоялся здесь. Собралась толпа из 113 человек. Боже, там было жарко». Общественный центр Бетьюн-парк и Филлис Уитли в Миннеаполисе, июль 1977 года.

В центре: «Две страницы спустя, он все еще там! Да, это сон в твоих глазах!» Принс продолжает мучить Томми Викари, который по-прежнему лежит на диване и все еще выглядит сонным. Корте Мадера, октябрь 1977 года.

Внизу: «Принс!» К июню 1977 года Принс все еще был близок с Марси Диксон. Почти сорок лет спустя на страницах своих мемуаров он напишет, что она была единственной, кто понимал его отношение к музыке.

«До… и после операции». Во время поездки на автомобиле Принс лечится у Граучо Маркса, и результаты были потрясающими. Миннеаполис, июль 1977 года.

Вверху: «Мой Первый Дом». В апреле 1978 года, в том же месяце, когда вышел For You, Принс вложил несколько своих авансов от Warner Bros. в дом номер 5215 по Франс-авеню, недалеко от Эдины, пригорода Миннеаполиса. В подвале он собрал примитивную домашнюю студию, свою первую, которая позволяла ему записывать все, что он хотел и когда хотел. Это практика, которую Принс будет продолжать, переехав в другие дома в районе Миннеаполиса, и кульминацией которой станет создание Пейсли Парк примерно через десять лет.

В центре: «Сейчас самое подходящее время для того, чтобы научиться ездить на этой жестянке». Отец Принса, Джон Нельсон, которому тогда был шестьдесят один год, ездил на велосипеде по Миннеаполису в апреле 1978 года.

Внизу: «Саусалито». В октябре 1977 года, когда Принс подошел к студии, где он провел несколько следующих месяцев, записывая и совершенствуя свой первый альбом, он во всем потакал своему внутреннему туристу, делая эту фотографию мерцающей набережной.

Вверху: «Вид с переднего двора дома в Л.-А.». В январе 1978 года с первоочередной целью завершить For You Принс и его компаньоны отправились в Лос-Анджелес, чтобы сделать запись в другой студии, Sound Labs. Оуэн Хасни снял для группы еще один меблированный дом на Монкальм-авеню, 2810, в Холливуд-Хиллз.

Внизу: «Венис, Калифорния. На фото с тростью – Томас Эдисон». Принс снимает прохожих – молодых, пожилых и старых – в Венис-Бич, январь 1978 года.

Вверху и в центре: «У меня пять хитов!» и «Почему бы тебе как-нибудь не натравить меня и собаку?» Пепе Вилли, изображенный здесь, в Миннеаполисе в апреле 1978 года стал своего рода наставником Принса, которому было двенадцать лет, когда они впервые встретились. Муж двоюродной сестры Принса Шонтель Мандервиль, Вилли, тоже был музыкантом, и в 1975 году он пригласил Принса записаться со своей группой 94 East, подарив шестнадцатилетнему подростку первое знакомство со студией. «Принс играл лучше, чем профессиональный сессионный музыкант, а я был на многих сессиях», – сказал Вилли Rolling Stone в 2016 году. «Ни один из гитаристов, с которыми я работал, не играл так же хорошо, как Принс, будучи впервые в студии звукозаписи. Это просто полностью взорвало мой разум».

Внизу: «Комната в Л.-А.».

Вверху: «Не волнуйся! Я видел на бутылочке йода лица и получше!» Принс в Миннеаполисе, июль 1977 года.

Внизу: «2810 Монкальм, Андре в окне, Томми и Диана прямо там». Лос-Анджелес, январь 1978 года.

К тому времени, когда я стал второкурсником, школа превратилась в настоящую обузу. Я все больше и больше углублялся в создание музыки. Чем больше я развлекался по ночам на местных концертах, тем больше я ненавидел мысль о том, что утром нужно идти в школу.

Но позже, когда мне исполнилось семнадцать, я закончил школу и все еще был отчаянным. Я чувствовал, что должен продолжать идти за музыкой, но не знал, как долго я смогу заниматься этим делом и при этом иметь на столе еду. Я точно знал, что хочу чего-то большего, чем работа с девяти до пяти. (Insider, 1978.)

В январе 1978 года, когда Принс жил в доме на Монкальм-авеню, он сделал подписи к нескольким фотографиям, очевидно, намереваясь отправить их кому-то по почте. В момент его смерти они находились в хранилище в Пейсли Парк.

Когда я окончил среднюю школу, это было действительно здорово, поскольку у меня не было ни денег, ни школы, ни иждивенцев, ни детей, ни подруг, ничего такого.[4] Я полностью отрезал себя от всего. И вот тогда я действительно начал писать. Я писал по три-четыре песни в день. И все они были очень длинными. Писал обо всем, что интересовало меня как писателя, потому что трудно просто взять мысль и хранить ее в течение длительного времени, не потеряв. И сейчас мне гораздо труднее писать, чем в те времена, потому что вокруг меня сейчас так много разных людей. Тогда я написал много чувственных песен, но они были в основном тем, чего бы мне хотелось, а не тем, что происходило на самом деле. И это отличается от того, о чем я пишу сейчас. (Musician, 1983.)

Принс играет на гитаре в постели в своем новом доме на Франс-авеню, апрель 1978 года. (Фото (с) 1986 Джозеф Джаннетти.)

«Я сфотографировал батарею и свое отражение в зеркале ванной комнаты», – написал Принс. Это оказалось частью более масштабной фотосессии, которую он провел в одиночестве в ванной комнате дома 2810 по Монкальм, одетый в красные леггинсы, обрезанные джинсы и, иногда, с «фальшивой рукой». («Если вы понимаете мой цвет, положите руку в промежность», – пел он позже на Purple Music.)

Сначала я уехал в Нью-Йорк пожить со своей сестрой. Тогда я получил два предложения. Единственная проблема заключалась в том, что у меня не было кошки, которая боролась бы за меня, чтобы заполучить художественный контроль над производством. (New York Rocker, 1981.)

Принс в Миннеаполисе, апрель 1978 года, то самое время, когда вышел его дебютный альбом For You.

Тот период был частью поиска… Пока я жил с сестрой Шэрон, я познакомился с женщиной-продюсером, которая всегда была занята своими собственными делами. Она смотрела на меня только как на певца и была из тех, что выбирают шелковые накидки, туфли на высоком каблуке и белые кадиллаки. Знаете, те которые одеваются и поют одну и ту же партию – хороший костюмер и милый певец. Я попытался объяснить, что, хотя у меня и нет ключа к звукозаписывающей индустрии, я знаю себя и знаю, что я не буду делать ради его получения. Я сказал ей, что никогда не считал себя певцом. Я видел себя инструменталистом, который начал петь по необходимости. Я пытался объяснить, что для меня мой голос – это просто один из инструментов, на которых я играю. Это лишь одна из тех вещей, которые я творю. (Insider, 1978.)

Принс, стоящий перед холмами в районе залива, октябрь 1977 года.

Я пою фальцетом. Когда мой голос изменился, он стал ниже, и я не мог извлечь из него никакой силы. Можно сказать, что я не мог получить из него жизни. Энергия – ее я тоже не мог получить от этого голоса. С высоким голосом было легче попасть в более высокие ноты. В слове «высокий» есть что-то такое, что мне нравится. Есть что-то особенное в этом слове. И еще мне больно петь низким голосом, когда я пою слишком громко. А при фальцете – нет. (The Minneapolis Star, 1979.)

Когда я вернулся в Миннеаполис, то впервые встретил Оуэна Хасни. Я поговорил с ним по телефону. И он хотел устроить представление. Главное, что он сказал, что никто не должен выпускать мою пластинку – это должен сделать я сам… Оуэн верил в меня, по-настоящему верил в то, что я могу играть на всех инструментах. Больше не верил никто…

Хотя Принс и не включил этого в свою фотокнигу, он сохранил из предыдущей поездки в Лос-Анджелес этот снимок, сделанный 27 мая 1977 года. До того как он подписал контракт с Warner Bros., его пыталась соблазнить компания A&M Records, которая выследила его и поселила в отеле Beverly Wilshire. Он позировал на ступеньках отеля, устланных красным ковром, и написал на обратной стороне фотографии «On A&M».

Я, конечно, получил пару предложений, и единственная разница между ними и Warner Bros. заключалась в том, что Warner не хотели позволять мне самому заниматься производством, не хотели позволять мне планировать что-то, что касается записей. (Musician, 1983.)

Я самый настоящий упрямец. Если я в это верю, то действительно борюсь за свое мнение. Я считал, что должен спродюсировать свой первый альбом сам. Люди, стоящие у власти, пытались сопоставить меня с тем, что происходило в моих песнях. Я хотел уйти от этого. Итак, я погасил Soft and Wet, и это было замечательно. Больше никто этого не делал. (Ebony, 1986.)

В последние дни создания For You – и, по стечению обстоятельств, в то же самое время, когда он начал собирать эту фотокнигу – Принс сломал свой заветный синтезатор Polymoog, один из инструментов, который, как он чувствовал, даст ему новый и отличительный звук. Хасни поспешил взять напрокат еще один у кинокомпозитора Ширли Уокер. «Удачи с альбомом, – написала она на счете. – Надеюсь, что он станет платиновым на первой неделе».

Я хотел создать альбом с другим звучанием. Мы изначально планировали использовать духовые, но очень трудно звучать по-разному, если вы используете одни и те же инструменты. Не используя духовые в этой пластинке, я мог бы сделать альбом, который явно звучал бы иначе. Поэтому я выбрал другой вид духовых, мультитрекинг синтезатора и некоторых гитарных линий.

Еще один снимок Принса на работе в студии Sound 80 в Миннеаполисе, делающего демоверсии песен из For You, сентябрь 1977 года.

Я думаю, что основная причина падения артистов заключается в том, что, когда они пытаются играть на всех инструментах сразу, у них не получается это делать одинаково хорошо, всегда будет какой-то изъян. Или же они попросту не играют каждый трек с одинаковой интенсивностью. Это трудный проект, но вы должны каждый раз делать вид, что это будет ваш единственный трек и что вы тот парень, который будет играть на этом инструменте. Поэтому каждый раз, когда заходите в студию звукозаписи, вы должны играть так, будто это ваш единственный шанс. Если вы это сделаете, то в итоге получите целую группу, которая играет с той же интенсивностью. (The Minneapolis Tribune, 1978.)

Эти две версии текста песни Soft and Wet, первого сингла Принса, заставляют его создавать творческие модели, которые он поддерживал на протяжении всей своей карьеры. Во-первых, создание нескольких рукописных черновиков его текстов, каждый из которых является продолжением предыдущего; во-вторых, использование игривых псевдонимов, чтобы абстрагироваться от работы. Здесь он использует Перси, имя, к которому он возвращался в семидесятых годах, иногда в сочетании с Багонией. В другой тетради он записал такие фальшивые имена, как Декстер Каннингбоул, Альфред Хоркельсби, Сейму и Харриет Табмен.

Принс написал Soft and Wet не позже чем летом 1976 года. Он написал текст песни вместе с Крисом Муном, основателем Moon Sound, восьмидорожечной студии в Южном Миннеаполисе, где Принс записал большую часть своих ранних работ. Warner Bros. выпустила законченный сингл, взятый из For You, 7 июня 1978 года, в двадцатый день рождения Принса. Он достиг 92-й строчки в чарте Billboard Hot 100 и 12-й – в чарте Hot Soul Singles.

По мере того как его дебютный альбом переходил от фантазии к реальности, Принс получал удовольствие от воображения и набросков каждой его составляющей, от обложки до рекламных титров и списка треков, последний из которых постоянно развивался. Только три песни, перечисленные здесь (For You, Soft and Wet и Baby), попали в финальный альбом. Еще одна итерация трек-листа For You включает в себя Sometimes It Snows in April, песню, которая вновь появится в его альбоме 1986 года Parade.

Создавая свой дебютный альбом, Принс тщательно следил за своей вокальной гармонией, накладывая десятки версий самого себя, ударяя по разным нотам, чтобы создать богатые аккорды, которые он хотел слышать. Чтобы сохранить все свои гармонии, он составлял тщательный список частей песни и различных нот, которые ему нужно было сыграть так, как он сделал это здесь, для Baby.

Принс сохранял свое чувство юмора в течение долгих часов нахождения в студии, о чем свидетельствует этот рабочий лист. Он продолжал отслеживать уровни различных треков и фейдеров во время микширования Baby. Здесь есть ссылки на Чаку Хан, Бьянку Джаггер, Джони Митчелла и Томми Викари, а также каракули, изображающие двух целующихся людей и напоминающие рисунки, которые его мать рисовала для отца.

Каракули, которые рисовал Принс в своем блокноте с текстами песен For You, около 1976–1977. Записная книжка также включает в себя ранний проект Sometimes It Snows in April, песню, которую он не выпустит еще десять лет.

Я всегда пытался заставить группу сделать что-то новое, и всегда мы работали сообща. Например, в споре или чем-то подобном. Именно тогда я написал трек Soft and Wet, ставший первым синглом, который я выпустил. Мне очень нравилась эта мелодия, но все думали, что она сырая, и говорили мне: «Без нас у тебя не было бы никакого бизнеса». Но я все равно делал, как я хотел. И это было мое все. (Musician, 1983.)

Принс мелькает в зеркале заднего вида его нового Datsun, июль 1977 года.

Я ехал по улице в своем Datsun, когда впервые услышал собственную песню по радио. Не то чтобы я не мог в это поверить – просто мое сердце екнуло. (Insider, 1978.)

Отрывки из фотосессии For You Джозефа Джаннетти в Macy’s в Сан-Франциско, 1977 год. (Фото (с) 1986 Джозеф Джаннетти.)

Это не похоже на меня… Когда я слышу Soft and Wet по радио, мне кажется, будто ее поет кто-то другой. (Right on! 1979.)

Для поддержки сингла Soft and Wet Принс отправился в автограф-тур, появляясь в музыкальных магазинах по всей стране, чтобы дать автографы своим новым поклонникам. Предполагалось, что это будут уютные рекламные мероприятия, но вместо этого Принс оказался поглощен толпами еще более молодых людей, чем он сам. Здесь он на Record Factory в Окленде, Калифорния; на другом подписании поклонники изумили его своим плакатом.

Принс встал в вызывающую позу на этой фотографии для обложки Dirty Mind, около 1980 года. (Фотография (с) 1985 Аллен Больё.)

Мы устроили вечеринку с автографами для двух тысяч человек. Это была истерика… толпа стала слишком большой… они просто начали сносить сцену, и нам пришлось уйти. Это выглядело действительно дико. Тогда организаторы просто начали сбрасывать плакаты со сцены. Это было каким-то безумием. В основном все спрашивали меня, действительно ли Принс – мое настоящее имя. Это был главный вопрос. И «что значит Soft and Wet?»… Это все, что вы можете извлечь из нее. Они спросили меня об этом по радио, и я сказал им, что речь идет о дезодоранте. Не думаю, что они мне поверили. (The Minneapolis Star, 1979.)

Часть III

Дискуссия

В 1979 году Warner Bros. установила рекламный щит на бульваре Сансет, чтобы поддержать Принса. Его сингл I Wanna Be Your Lover оказался самой успешной песней Принса, став #11 в Billboard Hot 100 и #1 в чарте синглов Billboard Hot Soul. Информационный пакет СМИ Warner Bros. гордился: «Начиная от его возмутительного костюма (или его отсутствия) до его чувственной, наводящей на размышления лирики и сверкающего рок- /диско- /R&B-фьюжна Принс столь же ярок, как и любая музыкальная звезда, и его творчество имеет право на существование».

Я потратил слишком много денег в студии на первый альбом, поэтому они смотрели на меня как на ребенка, пытающегося делать мужскую работу. Я уже сказал, что действительно упрям и стремлюсь к лучшему, и поэтому попытался добиться чего-то выдающегося во второй раз и создать хит, сделав это за минимальную сумму денег. Мой второй альбом стоил 35 000 долларов, а первый – в четыре раза дороже. Второго было продано намного больше копий, чем первого. Третий альбом, Dirty Mind, 1980, начинался как демозапись. Я сказал себе: «Если бы я мог поместить свой кровоток на винил, я бы непременно это сделал». Все было именно так. (Ebony, 1986.)

Как и For You, у Принса была четкая идея для обложки его одноименного продолжения: он представил себя без рубашки с торжественным выражением лица на синем фоне. Отрывки из шоу-сессий в октябре 1979-го показывают, что он находит правильное сочетание дистанции и близости, чтобы сохранить свою таинственность. (Фото Юрген Райш для Warner Bros.)

Принс принял активное участие в маркетинге и продвижении компанией Warner Bros. своего творчества, не давая лейблу классифицировать его. Он держался за многие из производственных доказательств и пресс-подборок из своей ранней карьеры, таких как этот набор руководящих принципов для рекламных плакатов для своего второго альбома, 1979 год. (Доказательство Warner Bros. фото Принса (с) Юрген Райш.)

Одетый в провокационный тренч и бикини, ставшие его первым фирменным знаком, Принс бреется в своей гримерке перед свиданием в туре Dirty Mind, его третьего альбома. Тур проходил с декабря 1980 по апрель 1981 года. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

Больше, чем к сексу, мои песни имеют отношение к любви одного человека к другому, которая ощущается глубже, чем любая политическая тема, о которой кто-либо может написать. Потребность в любви, потребность в сексуальности, обычная свобода, равенство… Я боюсь, что эти вещи не так очевидны. Мне кажется, что моя проблема в том, что мое отношение настолько наполнено сексуальностью, что оно затмевает все остальное – например, то, что, может, я еще не созрел как сочинитель, чтобы все это показать. (Melody Maker, 1981.)

Аллен Больё сфотографировал Принса и его группу для альбома 1980 Dirty Mind; это некоторые из кадров, в которых фигурирует гитарист Принса Дэз Дикерсон. Принс сказал Больё, что хочет появиться на обложке альбома, лежа на кровати. Купить изношенный матольё. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

Мы просто дурачились, и в то время мы импровизировали. Было лето, и мы веселились. И вот что на мне было надето. Но мое пальто запахнуто, так что фотограф ничего не знал. Я был с несколькими друзьями и… Я имею в виду, если на тебе большое пальто… То есть кто знает, что под ним? Было жарко, и все говорили: «Зачем ты надел это теплое пальто?» Я бы сказал: «Мне не настолько жарко». И они бы сказали: «А должно быть». (Musician, 1983.)

Я ношу то, что ношу, потому что другая одежда мне не нравится. Это то, что наиболее удобно для меня. (The Minneapolis Star, 1980.)

Принс раздевается до бикини во время выступления в туре Dirty Mind в Sam’s в Миннеаполисе, 9 марта 1981 года. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

Крупный план Принса из начала восьмидесятых. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

Рукописные тексты песен Принса для Dirty Mind, заглавного трека с его третьего альбома. Предполагается, что сначала он думал о названии Naughty Mind. Его клавишник Мэтт «Доктор» Финк вспомнил, как вместе с ним записывал эту песню. «Это зародилось в разгар репетиции джем-сейшн, – сказал он Мэтью Вилкенингу из Diffuser в 2017 году. – Мы всегда разминались перед работой над песнями для нового альбома. Я начал эту аккордовую прогрессию, просто взяв ее из своей головы, во время одного из этих джемов… В тот день в конце репетиции он сказал: «Я хочу, чтобы ты пришел ко мне сегодня вечером (в те времена у него в доме была студия), я хочу поработать над ритмом, который ты придумал». На следующее утро у Принса уже была законченная демоверсия с полным вокалом, текстами и гитарами. Все было готово. Он сказал: «Послушайте этих ребят, я думаю, что это будет заглавный трек к третьему альбому». Запись альбома началась где-то в мае или июне 1980 года в его последней домашней студии, расположенной по адресу: 680 Норт Арм Драйв в Ороно, Миннесота. Дом находился рядом с озером Миннетонка, которое несколько лет спустя будет описано в одной из самых прочных строк Принса из фильма «Пурпурный дождь»: “Вы должны очиститься в водах озера Миннетонка”».

Четыре недатированных полароидных снимка начала восьмидесятых.

Принс отвечает на телефонный звонок, лежа в постели, приблизительно 1980–1981 г. (Фотография 1985 г. Аллен Больё.)

Принс ухмыляется рядом с автоматом для пинбола за кулисами во время тура Controversy. (Фотография 1985 г. Аллен Больё.)

Мой отец играл в джаз-бэнде, и я пошел посмотреть один из его концертов, когда мне было около пяти лет. Мы должны были остаться в машине, но я выскользнул и прошел в бар. Он стоял на сцене, и это было потрясающе. Я помню, как подумал о том, что все эти люди думают, что мой папа замечательный. Я тоже хотел быть частью этого… Когда я впервые поставил ему альбом Dirty Mind, он сказал: «Ты ругаешься на записях. Зачем ты это делаешь?» И я сказал: «Потому что я ругаюсь». Между нами завязалась дискуссия о том, что можно, а чего нельзя делать в записях. Смысл для меня заключался в том, что я могу делать все, что захочу. Моя цель – будоражить и провоцировать каждым словом. (Los Angeles Times, 1982.)

Пользуясь всем, что его окружало. Принс нацарапал слова песни Do Me, Baby на бумажном пакете. Песня вошла в его четвертый альбом Controversy, выпущенный в 1981 году.

Нет ничего лучше, чем чувство, которое возникает после того, как ты что-то сделал и воспроизвел, и ты знаешь, что больше никогда не услышишь ничего подобного, и они никогда не поймут этого – уж простите, но я знаю, как это звучит. Когда я прошу что-то оценить, это означает, что я пытаюсь взять настолько высокую ноту, что могу надорвать свой голос, и если другие попытаются это повторить, их миндалины выпадут. Я не пытаюсь обмануть людей. Жизнь сама по себе слишком запутанна, и я больше не стал бы ни на кого возлагать свою вину. (Musician, 1983.)

Dirty Mind включал в себя песни об инцесте и оральном сексе, но Принс хотел превзойти самого себя в стремлении шокировать людей – поэтому он написал Vagina, неизданную песню 1981 или 1982 года о любовнике, который «наполовину мальчик, наполовину девочка, лучший из обоих миров». Записывая текст песни на бумагу, Принс выбрал красные чернила, как он делал для большей части материала на Dirty Mind, и дополнил его рисунком влагалища. Вполне вероятно, что он намеревался произнести «и» в слове «вагина» «как длинное «и», как в имени “Джина”». Он надеялся, что Дениз Мэтьюз будет использовать это имя и это произношение для своей сценической персоны; вместо этого она выбрала покорное имя Вэнити.

Когда я только начинал заниматься музыкой, меня привлекали те же самые вещи, которые привлекают большинство людей к этому бизнесу. Я хотел произвести впечатление на своих друзей и хотел зарабатывать деньги. Какое-то время я просто увлекался этим как хобби. Потом это превратилось в работу и способ зарабатывать. Теперь я смотрю на это как на искусство. После Dirty Mind я понял, что я могу выйти сухим из воды абсолютно в любой ситуации. Все, что я должен делать, это оставаться верным себе. Я могу делать записи, которые мне хочется, и оставаться в порядке. Я чувствую себя свободным. (Los Angeles Times, 1982.)

Когда приходило вдохновение, Принс писал на чем попало – в данном случае на двенадцатидюймовом альбомном конверте Partyup, сначала карандашом, а потом толстыми ярко-красными чернилами, как он делал для нескольких песен из Dirty Mind, словно вкладывая свои мрачные намерения в саму бумагу. Обложка альбома содержала множество изображений капающей красной краски из баллончика – продолжение этой эстетики. Быстро сочиняя, Принс пересматривал свои тексты на лету. В опубликованном тексте песни Do It All Night, например, опустили некоторые непристойные слова, видимые в рукописной версии Принса: «drown, baby, drown, baby, in your arms» изначально звучали как «I’ll make you drown, baby, drown, baby, in your come». Радио-диджеи получили копии Dirty Mind с предупреждающей наклейкой: «Звукорежисеры: пожалуйста, прослушайте перед тем, как будете ставить это в эфир».

Принс потягивает апельсиновый сок за кулисами во время тура Dirty Mind, 1981. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

Мне кажется, что я постоянно меняюсь, потому что слышу, как меняется моя музыка. На днях я поставил свои первые три альбома и смог услышать разницу. И я знаю, почему я больше не звучу так же, как и раньше. Все потому, что то, что имело для меня смысл, и то, что мне нравилось тогда, сейчас мне больше не нравится. То, как я играл музыку, было отражением того, как много раз я был влюблен, когда делал прошлые записи. И тогда любовь значила для меня больше – но теперь я понимаю, что люди не всегда говорят друг другу правду, понимаете? Тогда я был очень доверчив. Если кто-то говорил мне что-то хорошее, я ему верил… И мне было хорошо, когда я пел. То, чем я сейчас занимаюсь, иногда вызывает у меня гнев, особенно когда я пою и слышу очевидную разницу. Теперь я кричу больше, чем раньше. Я думаю, что это связано только со мной. Это также зависит и от инструментов. Это не имеет ничего общего с попыткой изменить стиль или что-то еще. Кроме того, я нахожусь в другой среде; я вижу Нью-Йорк немного шире. Знаете, в своем подсознании я нахожусь под влиянием его зловещей силы. Я все время слышу сирены и тому подобное. В Миннеаполисе все не так. Если вы когда-нибудь поедете туда, вы увидите, что там все действительно просто и непринужденно: очень тихо, и вы должны сделать свой ход. Я думаю, что многие «искаженные» люди уезжают оттуда. Например, мои друзья. Я знаю много извращенных девушек, понимаете? Под определением «искаженные» я подразумеваю то, что они смотрят на вещи иначе, чем я. Они много говорят. Они много говорят ни о чем. И это тяжело. Они делают это так, что даже не верится. Я имею в виду, что мы могли бы вести часовой разговор о моих штанах. Ты знаешь, почему они такие тугие, или что-то в этом роде. Ты понимаешь, что я имею в виду? (Musician, 1983.)

Полароид коллажа, созданного Принсем для предварительной обложки его пятого альбома «1999», выпущенного в 1982 году.

Я написал это в 1982 году. Мы сидели и смотрели передачу о событиях, которые могут произойти в 1999 году. И многие это обсуждали. Мне показалось это забавным. Все, кто был вокруг меня и кого я считал оптимистами, – все с опаской относились к этой дате. Я не думал, что это будет трудным периодом для меня. Знал, что для земли наступят трудные времена, потому что эта система основана на энтропии и движется в определенном направлении. Итак, я просто хотел написать что-то, что дало бы надежду. И я знаю, что люди слушают это независимо от того, где они находятся, и я всегда получаю от них один и тот же ответ. (Larry King Live, 1999.)

Этот ранний черновик «1999» полон зачеркиваний и помарок. В частности, он показывает, что первая строка изначально звучала так: «Я отключился, когда писал это».

Моррис Дэй, фронтмен The Time, «дает пять» неуловимому Джейми Старр на этих двух фотографиях начала восьмидесятых. Старр и The Starr * Company получили право на производство первых двух альбомов The Time, а также на шестой альбом Вэнити и Dirty Mind. В 1982 году Принс взял себе за правило говорить Los Angeles Times: «Я не Джейми Старр». На самом деле он был Джейми Старром. «Я просто устал видеть свое имя, – сказал он басисту в 1999 году. – Даже если вы отдаете идею, вы все еще владеете ею. На самом деле, отдавая идею, вы укрепляете ее. Почему люди считают, что они должны брать на себя ответственность за все, что они делают? Эго – вот единственная причина». Чтобы усилить иллюзию Старра, Принс приказал Аллену Больё снять его инкогнито в костюме Джейми Старра в студии с Моррисом Дэем. Волосы Принса были выбелены, бюстгальтер перекинут через спинку стула, на студийной консоли лежал раскрытый журнал для девочек, рядом с ним стояла полная пепельница, а вокруг валялись долларовые купюры. Бутылка Heinz рядом с фейдерами, вероятно, соус чили, фирменная приправа The Times. Всякий раз, когда кто-то из группы выкрикивал: «Соус чили!», группа понимала, что нужно менять ритм. Принс и The Time так любили эту фразу, что она стала названием песни в альбоме The Time 1984 года – Ice Cream Castle. (Фотография 1985 Аллен Больё.)

На виниловой пластинке «1999» была размещена фотография левого глаза Принса; когда пластинка вращается, он гипнотически закручивается. Он сохранил копию от Warner Bros.

Принс отказался объяснить смысл своих стихов или стоящие за ними обстоятельства. «Они полностью ваши, делайте с ними все, что хотите, – сказал он лондонской Times в 1996 году. – Я не хочу портить процесс объяснением того, о чем они на самом деле». Выступая перед Musician в сентябре 1983 года, он сказал о Little Red Corvetter: «Эта песня была настоящим потрясением. Девушка в маленьком красном корветте…» Но он не вдавался в подробности, и, возможно, это был обман.

Как и большая часть песен 1999 года, Little Red Corvette, была сведена в домашней студии Принса в 9401 Киова Трайл, в Шанхассене, штат Миннесота. Песня стала его первым хитом из первой десятки в Соединенных Штатах. После того как он написал эту итерацию лирики, Принс решил сменить «try to wreck your little red love machine» на «tame your little red love machine». Существует также дополнительный куплет в конце, вариант которого оказался в редком «танцевальном миксе» песни: «Cush, cush, cushion in a velvet sweat, / Suck it all night so you don’t forget! Mayday!»

Самое главное – быть верным себе, но все-таки я люблю опасность. Вот чего не хватает поп-музыке сегодня. Там нет никакого волнения и тайны – люди тайком ходят на запрещенные концерты Элвиса Пресли или Джими Хендрикса. Я не говорю, что я лучше, чем кто-либо другой, но я не чувствую, что существует много людей, которые говорят правду в своей музыке. (Los Angeles Times, 1982.)

Принц держал в руках десятки полароидных снимков, сделанных во время съемок «Пурпурного дождя», где съемочная группа должна была следить за тем, чтобы он выглядел должным образом между съемками.

Часть IV

Baby Im a Star

Это одиннадцатистраничная рукописная переработка фильма, который превратился в «Пурпурный дождь». Принс написал эти страницы еще весной или летом 1982 года. С того марта, если не раньше, он думал о том, чтобы снять фильм, основанный на его жизни; Принс предложил украсить «Второе пришествие», концертный фильм тура Controversy режиссера Чака Стэтлера, драматическими автобиографическими интермедиями. Хотя вскоре Принс прекратил работу над концертным фильмом, который так и остался неизданным, но он по-прежнему был привязан к идее полнометражного фильма. Это должно было быть что-то взятое из его досадной связи с родителями, их развода и тесной музыкальной индустрии в Миннеаполисе, ее соперничества и яростных амбиций.

Похоже, что эти страницы были первой попыткой Принса разобраться в сюжете фильма. Они отражают то, как он размышляет на темы, которые оживили «Пурпурный дождь» и, спустя десятилетия, и его мемуарные страницы. Его управляющая компания наняла Уильяма Блинна, автора телепередач, который работал над Roots, чтобы составить сценарий. Блинн представил проект под названием Dreams в мае 1983 года и его доработку в июле, но он успел приступить к другой работе, прежде чем фильм нашел режиссера.

Вскоре после того как Альберт Магноли поднялся на борт, Принс расстался с Вэнити, которую всегда считал своей любовью в фильме. Ее заменила Аполлония Котеро. У фильма тоже было новое название: «Пурпурный дождь», в честь песни, которую Принс написал тем летом и впервые исполнил вживую 3 августа на Первой авеню.

Магноли переписал сценарий, опустив некоторые темные элементы, которые были в черновиках Принса и Блинна. Тем не менее удивительно, насколько точно фильм отражает то, что Принс представлял себе в этих ранних заметках.

«Пурпурный дождь» начал основную операторскую работу в ноябре 1983 года и был выпущен в июле 1984 года. Его саундтрек включает в себя только две из восьми песен, которые он рассматривал для фильма, – это Baby I’m A Star и I Would Die 4 U.

ЭТО ИСТОРИЯ О

мечтах и стремлениях трех индивидуумов.[5] Первый – Моррис Дэй, симпатичный крутой двадцатидвухлетний музыкант «на полставки», сутенер «на полставки», мечтатель «на полставки». Моррис любит музыку, деньги и женщин. Эти три порока обычно конфликтуют друг с другом, и конечным итогом является то, с чем ему трудно иметь дело, – застрять в гетто.

Второй человек родом из состоятельной семьи. Она очень привлекательна и знает это. Вэнити – так она назвала себя. Ее настоящее имя Луиза, но она сменила его из-за своего постоянного «зависания» – она хочет быть «принятой» (одной из банды). Ей кажется, что она не вписывается. Она слишком богата, слишком хороша собой и слишком ханжа. Ей нужны друзья, но она слишком много работает. Большинство детей в каждом новом районе, куда она переезжала, считали ее фальшивой «богатой стервой». Ей всего 17, и она все еще цепляется за школьные «игры». Игры разума. Но в глубине души она очень милый человек. Просто ни у кого не хватило терпения приручить ее.

Третий человек – это Принс, главный герой. Названный в честь отца-музыканта. Принс рос в одиночестве. Когда он был маленьким, лет в шесть или семь, он наблюдал, как его мать застрелила отца, а затем повернула пистолет в свою сторону. Обезумевшая от ревности, она сделала жизнь отца Принса невыносимой из-за своего непрестанного пьянства, проклятий и жажды секса. Все, чего она хотела, это хорошо провести время.

Отец Принса, напротив, был мудрым, но упрямым богобоязненным человеком, который всего лишь хотел чистого, тихого, христианского дома, чтобы прийти в него после ночи в каком-то грязном ночном клубе, где он работал неполный рабочий день, и увидеть еду на столе. Но то, что он обычно получал вместо этого – пьяная жена, которая забыла приготовить ужин, плачущий мальчик и жалующиеся соседи, которым надоела громкая музыка, которую его жена продолжает выкручивать на стереосистеме.

У отца Принса была одна дурная привычка. Когда он возвращался домой и попадал в подобную ситуацию, он приходил в бешенство и бил свою жену. Цитируя Священное Писание, впасть в неистовство означало, что он будет продолжать разбивать лицо своей жене.

Позже он всегда просил прощения, и она прощала его. Всегда, кроме последнего раза.

Так много времени уделяется описанию родителей Принса, потому что это объясняет то, почему три врача характеризовали Принса как «психически неуравновешенного» молодого человека с «раздвоением личности». Принсу тогда было девятнадцать лет, и он провел одну половину своей жизни, играя музыку, а другую – пытаясь понять, кто он есть на самом деле. Его мать – пьет, ругается и пристает к мужчинам так, будто это ее единственный шанс? А его отец, живущий так, словно Бог следит за каждым его вздохом, – шовинистичный, тупоголовый и всегда готовый взорваться? Это создавало проблемы друзьям Принса, которые также являются его коллегами по группе. Только что он был милым, тихим, маленьким интровертом. И тут же он либо выкрикивает кому-то книгу Откровения, либо, мастурбируя, напивается в углу какого-нибудь бара.

Эта неопределенность в характере Принса была создана для нескольких интересных концертов его группы The Revolution. Иногда под впечатлением воспоминаний, в которых его посещали видения из своего прошлого через мать, отца или через свои собственные глаза, Принс отключался прямо посреди песен, накидывая на свою группу петлю. Они не были уверены, действительно ли он псих или все это притворство. Как и никто другой из аудитории.

Но Принс хочет этого. Быть плохим. Он хочет славы, богатства и всего, что с этим связано. Конечно. Но больше всего он хочет помогать людям своей музыкой. Будь то лекарство от одиночества, ритм, чтобы заставить их танцевать, или послание, чтобы они могли лучше понять себя. Он больше всего хочет чувствовать, что он сделал что-то стоящее в своей жизни. Наверное, соревнуясь с Богом по очкам.

Так говорит его отец.

Действие этого фильма происходит в период, в котором все три персонажа должны столкнуться с реалиями жизни. «Если там есть что-то, чего ты хочешь, – иди за ним! Ничто не приходит к спящим, кроме снов».

Город, в котором живут Моррис, Вэнити и Принс, разделен на три части. Моррис живет в центре города. Гетто. Преимущественно черное и погрязшее в нищете. Люди, которые живут здесь, многого не имеют, поэтому они изо всех сил стараются выглядеть так, как будто у них это есть. Люди в центре города гордятся своей внешностью, особенно когда они выходят на ночь в город. Костюмы Zoot, широкополые шляпы и туфли от Стейси Адамс – обычное дело. Моррис и его группа The Time известны своими крутыми костюмами. У Морриса есть несколько женщин, которые «работают» на него. Никто точно не знает, какой «работой» они занимаются, но есть некоторые догадки.

Вэнити живет в пригороде. Богатая часть города. Зеленые Акры – так ее называют в народе, люди из центра города. Сельхозугодья и озера подчеркивают красоту этого района. Большинство родителей, которые живут здесь, большие снобы и очень строги к своим детям. Ночные клубы в центре города закрыты для большинства здешних подростков. Естественно, по приказу родителей. Большинство детей из центра города не любят опрятно выглядящих богатых детей из Зеленых Акров, и иногда вспыхивают драки. Поэтому родители считают, что их дети должны болтаться только в определенных кругах. Особенно родители Вэнити.

Принс живет в верхней части города. Там проживает средний и очень либеральный класс. Люди из разных слоев общества, белые, черные, пуэрториканцы. Гомосексуалисты. Люди традиционной ориентации. Молодые и старые. Жизнь здесь очень спокойная. Многие художники разных направлений приезжают сюда работать из-за мирной атмосферы. Принс итальянского и черного происхождения. Он родился в центре, но потом был перевезен в его верхнюю часть родственниками, когда его родители скончались. Принс и The Revolution – самые горячие исполнители в верхней части города, главным образом из-за их авангардного подхода к поп-музыке. За короткое время, проведенное вместе, они выработали своего рода хипстерское направление. Они играют всю оригинальную музыку и имеют хорошую репутацию из-за их странной манеры одеваться.

Когда Принс был маленьким, он видел, как его мать застрелила отца, а затем направила пистолет на себя. Таким образом, на протяжении всего сценария у него были воспоминания, которые заставляли его действовать либо как его мать, либо как отец. (Один из интересных аспектов фильма заключается в том, что во время последовательных сновидений Принс представляет своих родителей, а они кажутся самим Принсем.) Участники его группы – очень интересные личности. Их пять, в том числе одна девушка, Лиза, которая очень привлекательна, и Мэтт Финк, который бросил медшколу, чтобы играть рок-н-ролл, но забыл сбросить одежду хирурга. Он очень забавный.

Возникает конфронтация между Принсем и The Time, когда The Time поехали в верхнюю часть города на один из концертов Принса, чтобы прощупать своих конкурентов. Это первый раз, когда Принс и Моррис смотрят на Вэнити, которая находится там из любопытства и искренне впечатлена Принсем.

Конечно, она хочет играть по обе стороны баррикад, что она, собственно, и пытается делать на протяжении большей части фильма. Вэнити действительно достигает полного взаимопонимания с Принсем, но ее забавляет Моррис, у которого постоянно есть свита, готовая помочь ему с повседневными задачами, такими как расчесывание его волос и снятие с него пальто.

Затем фильм фокусируется на психологических трудностях Принса и на том, как члены его группы справляются с ними. Еще несколько концертов показывают то, как Принс отключается, превращаясь либо в свою мать, либо в отца. Все это время ему очень хотелось снова увидеть Вэнити.

Как ни странно, она появляется на одном из концертов, приглашенная туда Моррисом. Она была пьяна. Вэнити очень похожа на мать Принса, во всяком случае, ему так казалось. (Когда Принс изображает свою мать, он надевает серьги-кольца, которые были у нее самыми любимыми. Вэнити носит похожие. Один уже этот факт заставляет его вернуться назад в прошлое.) Принс и Моррис не совсем ладили. По вполне понятным причинам.

Они делают различные замечания друг другу об образе жизни, который является основной нитью к фильму. Они пытаются подружиться с помощью тщеславия, но все безуспешно.

Было несколько забавных ситуаций, связанных с The Time (проблемы Морриса с его девочками, домашняя вечеринка, на которой появляется незваный гость – летучая мышь). Принс и Моррис пытаются похитить Вэнити, в то время как она находится дома, наказанная за поездку в центр города, чтобы послушать The Time. Принс забирается в окно Вэнити, Моррис забирается в окно мамы Вэнити. Ее муж уехал в командировку. Принс получает приз на этот раз, и между ним & Вэнити происходит жаркая сцена борьбы-любви, когда Принс во время одного из своих флэшбеков считает, что Вэнити – его мать, а он – его отец.

Фильм достигает кульминации в битве между Принсем и The Time, причем The Time побеждает только из-за нестабильного присутствия Принса на сцене. Переключаясь между матерью и отцом, он полностью забрасывает группу, цитируя Библию между проклятиями аудитории за то, что все они грешники, и все время плача и распевая том, как это мучительно – быть шизофреником.

Вэнити бросается к нему. Принс проигрывает битву, но получает девушку. Покинутый своей группой, насыщенный своей непредсказуемой персоной, Принс покидает клуб, совершенно сбитый с толку. Вэнити остается с ним на ночь. Они ложатся на кровать и засыпают. (Камера отъезжает в сторону. Затем возвращается к ним, лежащим в другом положении, чтобы создать ощущение проходящего времни.) Принс встает с кровати, подходит к комоду и достает тот самый пистолет, из которого его мать стреляла в отца, а затем убила и себя.

Он приставляет его к голове. Есть патрон. Камера переключается на Принса, который с криком поднимается в кровати, понимая, что все это сон. Титры.

Принс написал Let’s Go Crazy еще в 1982 году; первая демоверсия вышла в мае 1983 года в его домашней студии в Шанхассене. Версия для «Пурпурного дождя» была записана вживую 7 августа с The Revolution на складе, где группа репетировала. Эта рукописная версия добавляет еще красок к проповедническому монологу, который открывает песню: «Так что вам лучше попытаться быть счастливым, потому что однажды солнце может сесть навсегда».

Мой оригинальный черновик Let’s Go Crazy сильно отличался от той версии, которая была издана. Я писал Let’s Go Crazy о Боге и отпущении грехов. Но проблема заключалась в том, что религия как предмет для песен является табу в поп-музыке. Люди думают, что записи, которые они выпускают, должны быть модными, но мне нужно говорить правду. (Musician, 1997.)

Я должен был изменить эти слова, но Сатана был искусителем. Мне пришлось заменять слова, потому что по радио нельзя было произносить слово «Бог». И Let’s Go Crazy была для меня Богом. Она гласила: оставайтесь счастливыми, оставайтесь сосредоточенными, и вы можете победить искусителя. (VH1 to One, 1997.)

Этот черновик песни Computer Blue покрыт таинственной фиолетовой жидкостью, и Принс написал слово «пурпур» на обороте изящным скорописным шрифтом. Он написал много строк, которые не вошли в записанную песню, в том числе сокращенная «icky cellophane love affairs». Принс и The Revolution записали Computer Blue в августе 1983 года, и она длилась более четырнадцати минут, включая в себя задумчивую речь, в которой Принс описывал различные эмоции: похоть, страх, неуверенность, ненависть, боль. Принс поручил своим коллегам по группе Венди Мелвоин и Лизе Коулман начать песню с пересказа короткого разговора, который он написал: «Венди?» – «Да, Лиза». – «Вода достаточно теплая?» – «Да, Лиза». – «Ну что, начнем?» – «Да, Лиза». Возможно, он имел в виду лирику из своей рукописной версии: «Ты говоришь, что хочешь отношений, основанных на взаимных уступках. Я подарю тебе ребенка, если ты примешь ванну».

Когда Типпер Гор услышала, как ее дочь слушает Darling Nikki в 1984 году, она была настолько взбудоражена разговорами Принса о мастурбации, что основала Родительский музыкальный ресурсный центр, комитет, который вдохновил звукозаписывающую индустрию шлепать родительские консультативные наклейки на альбомы с «откровенными текстами». «Я не могла поверить своим ушам, – писала она в своей книге 1987 года «Воспитание детей PG в обществе с рейтингом X». – Вульгарная лирика смутила нас обеих. Сначала я была ошеломлена – а потом разозлилась!» По-видимому, дополнительный стих к Darling Nikki, увиденный здесь – «дважды она приготовила мне ужин / на вкус он был как дерьмо, оба раза», – не изменила бы отношения Гор к песне, которую Принс записал в июле 1983 года в своей домашней студии Киова Трейл в Шанхассене. На протяжении всей своей карьеры он время от времени упоминал Типпер Гор. На пресс-конференции 2001 года, объявившей о первом торжестве в Пейсли Парк, он объяснил, что это мероприятие будет семейным, потому что он отказался от ненормативной лексики. «Даже Типпер Гор может прийти», – сказал он.

До «Пурпурного дождя» все дети, которые приходили на Первую авеню, знали нас, и это было похоже на большой веселый показ мод. Дети одевались для себя и просто старались выглядеть действительно круто. Как только ты понимаешь, что это твое, ты перестаешь смотреть на других. Ты будешь самим собой и будешь чувствовать себя комфортно. (Rolling Stone, 1985.)

«Мне не нужны деньги. Я не хочу любви. Если бы я хотел что-то из этого всего, я бы купил. Мне нужны сложные вещи. Из чего состоят ваши мечты. Мне нужен контроль. У меня есть ключи, а теперь дайте мне место водителя. Попробовать его». В раннем проекте «Пурпурный дождь» Принс экспериментирует с любовным вдохновляющим тоном, благодаря которому сделал эту песню своей самой известной. Он писал в застенчивом эпическом стиле, передавая рок-балладу в попытке охватить более широкую аудиторию. «Поверьте мне, – пишет он, – я не политик, я пурпурный музыкант, и я всего лишь хочу освободить вас». (Также как в сет-листах для своего тура 2016 года Piano & A Microphone он будет ссылаться на свою песню Purple Music как Welcome 2 The Freedom Galaxy.)

Я думаю, что «Пурпурный дождь» – это самая авангардная пурпурная вещь, которую я когда-либо делал. Просто посмотрите на When Doves Cry и Let’s Go Crazy. Большинство черных художников не будут даже пробовать такой ритм. Если бы их было больше, у нас было бы много разнообразных радиостанций. В шестидесятые, когда все старались быть другими, у нас были War и Santana, и Хендрикс, и Sly, и Джеймс, и все они были совершенно уникальными. Теперь все просто слушают то, что они считают самыми горячими хитами… Иногда я просто хочу, чтобы, включив радио, я мог услышать множество различных красок. Забавно слышать песню типа Raspberry Beret на R&B. Я не говорю, что я великий или что-то в этом роде; я просто говорю, что я альтернативный. Я нечто другое. И я жажду услышать что-нибудь еще и от других. (Ebony, 1986.)

Фотография Принса и его давнего телохранителя, «Биг Чика» Хантсберри, стоящего возле пурпурного дома Принса на Киова Трейл в середине восьмидесятых. На момент смерти Принса эта фотография стояла в рамке в гардеробной на втором этаже Пейсли Парк.

Это ранняя версия Raspberry Beret, песни, которую Принс впервые записал в Лос-Анджелесе в Sunset Sound в 1982 году. Она содержит несколько стихов, которые не попали в песню, выпущенную в альбоме Around the World in a Day в 1985 году. Строки, в которых рассказчик просыпается и обнаруживает, что его возлюбленная ушла и оставила «записку на полу», были предпосылками «Дорогой Никки», которую он запишет спустя больше чем год.

Сценарий «Пурпурного дождя» Альберта Магноли включал в себя сцену, в которой Принс и Вэнити занимаются любовью в сарае во время грозы. Некоторая часть этой сцены была снята, но в итоге вырезана из готового фильма. Возможно, именно это было на уме у Принса в сентябре 1984 года, когда он записал финальную версию Raspberry Beret с некоторыми новыми строками: «The rain sounds so cool when it hits the barn roof / And the horses wonder who you are / Thunder drowns out what the lightning sees / You feel like a movie star».

Я хотел бы воспользоваться моментом и рассказать о своей любви к Лизе и Венди и выразить им признательность.

Сначала я познакомился с Лизой. Она какое-то время играла в группе. А потом познакомила меня с Венди. Когда я впервые встретил Лизу, она не смотрела мне в глаза, я думаю, вам лучше спросить ее, почему так. Я позвонил своему менеджеру и сказал: «Не думаю, что это хорошая идея. Ты можешь заказать для нее билет на самолет, потому что ей придется вернуться домой». Позже я сказал: «Подожди». Я слышал, как из подвала доносится звук пианино. Она играла что-то в свободной форме – просто придумывала эти сумасшедшие аккорды, которые я никогда не слышал, пока не встретил Майлза Дэвиса, который пришел ко мне домой и играл что-то подобное. Она сказала, что ее любимым пианистом был Билл Эванс. Так ведь? Сейчас я пытаюсь подражать ей.

Я писал музыку и позволял им приходить в студию, чтобы просто валять дурака, и смотрел, что они придумают. И Лиза написала эту партию клавесина, которая играет на вступительных тактах Raspberry Beret. И так всю песню, верно? (Первое выступление Piano & A Microphone, январь 2016.)

Многие люди думают, что я невероятно сексуальный человек. Было примерно два часа дня, и неизвестная девушка непрерывно звонила мне в дверь. Она звонила долго, а потом начала плакать. Я понятия не имел, почему. Мне показалось, что она может упасть в обморок. Я начал с ней говорить, но она все время повторяла: «Я не могу поверить, что это ты». Я сказал: «Подумаешь. Я не особенный. Я ничем не отличаюсь от других». Она спросила: «Ты выйдешь?» Я ответил: «Нет, на мне почти ничего нет». И она сказала: «Хорошо».

Принс записал Kiss (в этом рукописном черновике она называется Your Kiss) 28 апреля 1985 года в Sunset Sound в Лос-Анджелесе. Он намеревался передать эту песню группе Mazarati, которую возглавляли его давний друг Дэвид «Z» Ривкин и басист The Revolution Браун Марк; в то время они также работали в Sunset Sound. После того как Принс дал им демоверсию песни, он был так впечатлен ее переработкой, что настоял на ее возвращении – они превратили ее во что-то фанковое. На следующий день, взяв их версию за основу, он выпустил новую, выпущенную в Parade в следующем году, которая достигла первой позиции в чарте Billboard Hot 100.

Я читал там лекции многим людям. Я говорил: «Задумайтесь о том, что вы говорите. А как бы вы отреагировали, если бы вы были на моем месте?» Я часто задаю этот вопрос. Они говорят: «Ладно, ладно». (Rolling Stone, 1985.)

Джефф Кац снял Принса для обложки Parade 1986 года, и эти снимки можно увидеть здесь. Когда Принсу через несколько месяцев после выхода альбома пришлось обновить паспорт, он воспользовался одной из фотографий Каца. (Фото Джефф Кац.)

Я не живу в тюрьме. Я ничего не боюсь. Я не строил вокруг себя никаких стен, и я такой же, как все остальные. Мне нужна любовь и вода, и я не боюсь ответной реакции, потому что, как я уже сказал, есть люди, которые поддержат мои привычки, как я в свое время поддерживал их. Я не считаю себя суперзвездой. Я живу в маленьком городке, и так будет всегда. Я могу спокойно ходить и быть собой. Это все, чем я хочу быть, это все, чем я когда-либо пытался быть. (MTV, 1985.)

Когда-нибудь я напишу книгу о трудностях, с которыми сталкиваются артисты. Это невероятно, вы пишете песни, но не обладаете правами на них, и кто-то другой может делать с ними все, что захочет. Все-таки моя душа чугунная и непоколебимая. Я был на вершине горы и видел все, что только там можно увидеть. Я был номером один и продал огромное количество пластинок. Моя главная забота заключается в том, что теперь я снова могу наслаждаться тем, что я музыкант. (Top of the Pops, 1997.)

В феврале 1986 года Ребекка Блейк сняла клип на песню Kiss, в котором женщина в вуали и солнцезащитных очках танцует с Принсем, а Венди Мелвоин бренчит на гитаре. Блейк отправила раскадровку на утверждение Принсу. «Я была совершенно убеждена, что это не похоже на музыкальное видео, и что бы это ни значило в то время, это просто будет очень строгой дисциплиной, – сказала она The Golden Age of Music Video. – Я сделала его намеренно минималистичным». (Раскадровка (с) Warner Bros.)

Я могу сидеть наверху за пианино, и может зайти Рандэ, мой повар. Ее шаги будут в другом такте, и это действительно странно, когда вы слышите что-то, что совершенно отличается от того, что вы играете. Часто это ошибочно принимают за тщеславие или отсутствие сердца. Но это не так. Мой отец такой же, и именно поэтому ему было трудно жить с кем-либо. Я не понимал этого до недавнего времени. Когда он работал, ему казалось, что у него внутри бился собственный пульс. Я не знаю, бьется ли твое сердце иначе. (Rolling Stone, 1985.)

Принс и его отец, оба с оборчатыми рукавами, изображены здесь в эпоху Purple Rain, вероятно, на церемонии вручения American Music Awards в 1985 году. По словам одного из друзей Принса, он хотел, чтобы его мемуары воссоздали повествование о его отце, которым он устрашал слишком многих людей, связанных с персонажем отца в фильме «Пурпурный дождь».

Мой отец все время проповедует: «Стремись быть другим. Быть другим – это нормально». У нас одинаковые руки. У нас одни и те же мечты. Иногда мы пишем одни и те же тексты. Правда, это происходит совершенно случайно. Я напишу что-нибудь, а потом посмотрю, и он уже напишет то же самое… Тексты, которые мы пишем, совершенно идентичны. В музыке мы очень разные. Наши личности очень похожи, но его музыка не похожа ни на что, что я когда-либо слышал ранее. Все гораздо сложнее. Много красивых мелодий скрыто под этой сложностью. Вот почему мне приходится вытаскивать все это. Вот почему мы так хорошо работаем вместе. (Ebony, 1986.)

Принс с некоторой срочностью написал эти тексты для The Beautiful Ones на обратной стороне рабочего заказа от Sunset Sound в студии в Лос-Анджелесе, где он записал основную часть «Пурпурного дождя». В студийных сессиях Prince and The Purple Rain Era Дуэйн Тудал рассказывает, что The Beautiful Ones появился 20 сентября 1983 года буквально за одну сессию, длившуюся почти семнадцать часов, причем Принс сам исполнял каждую из частей. Как обычно, он попросил инженеров студии выйти на улицу, в то время как записывал свои вокальные дубли; эти тексты предполагают, что он отметил аккорды, чтобы дать себе вокальные сигналы, изменив несколько текстов на ходу и отредактировав другие позже. По словам инженера Принса Сьюзен Роджерс, он, скорее всего, написал музыку двумя месяцами ранее, летом. Он отказался рассказать, о ком эта песня, и ощущение того, что ее часто неправильно интерпретируют, возможно, было частью того, что вдохновило его начать писать мемуары, названные в честь этой песни. Мы никогда не узнаем этого наверняка.

Если вам что-то снится и вы снова засыпаете, то вы забываете об этом. Но если вы сразу проснетесь и больше не заснете, вы вспомните свой сон и, возможно, что-то из этого уясните. У меня такое случилось прошлой ночью. Мне снилось, что мой папа написал песню, и это была действительно хорошая песня. Я помню, что проснулся, и мне это очень понравилось, но я больше не мог бодрствовать. (The Minneapolis Star, 1979.)

Когда я на сцене, я нахожусь вне своего тела. Вот для чего нужны репетиции, практика, игра. Я работаю в таком месте, где у меня нет тела. И вот в тот момент что-то происходит. Достигается высокий уровень творчества и вдохновения. Уровень, где каждая песня, которая когда-либо существовала, и каждая песня, которая будет существовать в будущем, находится прямо передо мной. И я просто иду с этим столько, сколько потребуется. (Essence, 2014.)

Благодарности

Этой книги не существовало бы без помощи и поддержки Анджелы Эйкок, Мерон Бекуре, Андреа Брюс, Троя Картера, Менгфея Чена, Николь Каунтс, Джона Делани, Федры Эллис-Ламкинс, Ричарда Элмана, Сесила Флореса, Джулии Грау, Тревора Гая, Ребекки Хольцман, Майкла Хоу, Криса Джексона, Кирка Джонсона, Лондон Кинга, Дэна Киршена, Мэтью Мартина, Алекса Митчелла, Тайки и президента Нельсона, Эстер Ньюберг, Лорен Новек, Вики Остервейл, Патрисии и Джули Пайпенбринг, Дженнифер Ракзак, Бобби «Z» Ривкина, Дэвида «Z» Ривкина, Рэйчел Рокицки, П. Дж. Скотта, Наташи Стэгг, Дуэйна Тудала, Лора Ван дер Вир, Хэйден ВанИарден, Андрианны Йеттс, Хомы Заргхами и Питера Брейвстронга.

Сведения об авторах

Указана нумерация страниц печатного издания

Форзацы: фотографии © 1985 Аллен Больё

Стр. II, обложка: Призрачный Принс © 1986 Джозеф Джианнетти

Стр. 50–77, сканы рукописных манускриптов Принса © поместье Принса

Стр. 96, кошелек: © поместье Принса страница 100, конверт: © поместье Принса

Стр.102, Honeywell ID: © поместье Принса

Стр. 105, визитные карточки: © поместье Принса

Стр. 108, отчет о ходе работ: © поместье Принса

Стр. 111: Prince’s Funnies: © поместье Принса

Стр. 113, рисунок: © поместье Принса

Стр. 119, коллекция пуговиц: © поместье Принса

Стр. 122–136, фотокнига созданная Принсем: © поместье Принса

Стр. 142–143, Принс лежит в кровати с гитарой: © 1986 Джозеф Джианнетти

Стр. 144–146, селфи Принса: © поместье Принса

Стр. 152, чек за синтезатор: © поместье Принса

Стр. 154–156, Soft and Wet: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 157, трек-лист: © поместье Принса

Стр. 158, альбомный рисунок: © поместье Принса

Стр. 159, Baby ноты/гармонии: © поместье Принса

Стр. 160, Baby ремикс: © поместье Принса

Стр. 161, One of the Brothers Swanson: © поместье Принса

Стр. 163, кадры с фотосессии For You: © 1986 Джозеф Джианнетти

Стр. 166, фотосессия Dirty Mind: Фотографии © 1985 Аллен Больё

Стр. 170–171: © Юрген Райш

Стр. 172–173: © Warner Bros.

Стр. 174, Принс бреется: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 175, кадры фотосессии к Dirty Mind: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 176–177, оброзный лист фотосессии Dirty Mind: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 178, Принс позирует с Дэзом: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 179, Принс выступает: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 180–181, близкий кадр для Dirty Mind: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 182–183, Dirty Mind: слова и музыка Мэтью Роберта Финка, Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR) / Universal Music Corp. От имени Controversy Music (ASCAP)

Стр. 186–187, кадры с Принсем на кровати и с телефоном: фотография ©1985 Аллен Больё

Стр. 188–189, Принс напротив автомата для пинбола: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 190, Do Me, Baby: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 191, Vagina: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 193, Party Up: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 194–195, Принс пьет из бумажного стаканчика: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 196–197, альбомный рисунок: © поместье Принса

Стр. 199, «1999»: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 200, «Джейми Старр» с Моррис Дэйем: фотография © 1985 Аллен Больё

Стр. 201: © Warner Bros.

Стр. 202, Little Red Corvette: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 206–215, рукописный синопсис фильма «Пурпурный дождь»: © поместье Принса

Стр. 216, список песен: © поместье Принса

Стр. 222–223, Let’s Go Crazy: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 224–225, Computer Blue: слова и музыка Лиза Коулман, Метью Роберт Финк, Венди Мелвоин, Джон Л. Нельсон, Принс Роджерс Нельсон © Universal Music работает от имени Warner Grandview Music, и NPG Music Publishing, LLC (GMR) / Universal Music Coгрот имени Warner Olive Music LLC., и Controversy Music (ASCAP)

Стр. 226, Darling Nikki: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 227–229, «Пурпурный дождь»: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 232, Raspberry Beret: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 235, Kiss: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 237, кадры с фотосессии для обложки альбома Parade, фотограф Джефф Кац: © поместье Принса

Стр. 238, паспорт Принса: © поместье Принса

Стр. 240–245, Kiss видеораскадровка: © Warner Bros.

Стр. 248–249, The Beautiful Ones: слова и музыка Принса Роджерса Нельсона © Universal Music работает от имени NPG Music Publishing, LLC (GMR)

Стр. 250–251, Принс на сцене, фотограф Нэнси Бандт: © поместье Принса

Об авторах

ПРИНС РОДЖЕРС НЕЛЬСОН остается одним из самых популярных и влиятельных музыкантов всех времен. Известен своим обширным музыкальным диапазоном, его карьера постоянно развивалась. Принс смешивал разные стили, поп, рок, R&B, хип-хоп, джаз. Он продал более 100 миллионов альбомов по всему миру, что делает его одним из самых продаваемых артистов всех времен. Он получил семь премий «Грэмми», премии «Золотой глобус» и «Оскар» за фильм «Пурпурный дождь». Он был включен в «Зал славы рок-н-ролла» в 2004 году. Принс трагически скончался в своем доме в Пейсли Парк 21 апреля 2016 года. Его наследие живет сквозь вечные послания любви в его музыке.

ДЭН ПАЙПЕНБРИНГ является редактором-консультантом The Paris Review и соавтором книги.

Примечания

1

По словам менеджера Принса, Оуэна Хасни, Принс придумал концепцию для самой известной фотографии For You, которая появляется на внутреннем конверте пластинки. Принс сидит обнаженный на кровати с акустической гитарой, окруженный изображениями самого себя. Фотография была сделана Джо Джаннетти, фотографом из Миннеаполиса, в витрине магазина Macy’s в Сан-Франциско. Перед съемкой Macy’s Джаннетти попробовал предварительную версию фото на кровати Хасни в Миннеаполисе. (Фото 1986, Джозеф Джианнетти.)

2

Здесь сохранились орфография, стиль и пунктуация рукописных страниц Принса. В редких случаях были внесены исправления для ясности и в скобках добавлены недостающие слова. Номера глав были добавлены там, где они не были представлены. Если не указано иное, все аннотации исходят из разговоров Дэна Пайпенбринга с Принсем в феврале 2016 года.

3

Матти писала Джону любовные записки, иногда подсовывая их в ланч, который готовила ему перед уходом на работу. В одной из записок конца пятидесятых она пишет: «Знаешь, вещи, о которых я мечтаю, странные. Ты и я в доме нашей мечты. Я продолжаю представлять нас в нем, тебя – в куртке-смокинге, меня – в халате, который я уже придумала в своей голове. Возможно, именно поэтому я хочу, чтобы ты купил нам проигрыватель hi-fi, потому что существует так много воспоминаний, так много слов в записях, в мыслях, которые ты можешь передать, но не можешь выразить словами. Это почти навязчивая идея моего сознания. Я хочу, чтобы наша любовь была мечтой, воплощенной в реальность».

«Если бы ты только мог заглянуть так глубоко внутрь меня. Когда мы есть друг у друга, я чувствую что-то такое, что не могу выразить словами… Иногда мне кажется, что я могла бы выразить это в картине. Когда-нибудь я планирую сделать это или же объяснить художнику то, что я чувствую, чтобы он мог создать картину для нашей спальни или какого-нибудь особенного места в нашем доме». Она отмечает, что на следующий день «отвезет Шкипера к маме», и подписывается: «Спокойной ночи, дорогой, поторопись домой». (В другой записке Матти пишет: «Если Шкипер отпустит меня сегодня ночью, может быть, я смогу немного полежать с тобой»; на другой все еще есть рисунок поцелуев Джона и Матти.)

4

Слова Принса в этом и следующем разделах взяты из таких источников, как: Джон Брим, «Our Teenage Virtuoso Is Home To Play at Last», The Minneapolis Star, 5 января 1979 года; Брим, «World of Music Gets a Sexy Prince», The Minneapolis Star, февраль 1980 года; Тим Карр, «Prince: A One-Man Band and a Whole Chorus, Too», The Minneapolis Tribune, 30 апреля 1978 года; Барбара Граустарк, Prince: Strange Tales from Andre’s Basement», Musician, сентябрь 1983 года; Роберт Хилберн, The Renegade Prince, Los Angeles Times, 21 ноября 1982 года; Синтия Хорнер, «A Close Encounter with Prince!», Right On! январь 1979 года; интервью Ларри Кинга, Larry King Live, 10 декабря 1999 года; Линн Нормант, «Ebony Interview with Prince», Ebony, июль 1986 года; Джефф Шнайдер, «Prince», Insider, май/июнь 1978 года; Энди Шварц, «Prince: A Dirty Mind Comes Clean», New York Rocker, июнь 1981 года; Стив Сазерленд, «Someday Your Prince Will Come», Melody Maker, июнь 1981 года.

5

Слова Принса в этом разделе взяты из следующих источников: Сьюзи Бун, «The Artist Informally», Top of the Pops, май 1997 года; Джон Брим, «Our Teenage Virtuoso Is Home to Play at Last», The Minneapolis Star, 5 января 1979 года; Чео Ходари Кокер, A Night with Prince, Essence, июнь 2014 года; Роберт Л. Доершук, «The Sound of Emancipation», Musician, апрель 1997 года; Стив Фарньоли с Принсем, «MTV Presents Prince», MTV, 13 ноября 1985 года; Нил Карлен, «Prince Talks: The Silence Is Broken», Rolling Stone, 12 сентября 1985 года; Линн Нормант, «Ebony Interview with Prince», Ebony, июль 1986 года; интервью Криса Рока с Принсем, VH1 To One, январь 1997 года; дебютное Piano & A Microphone выступление Принса в Пейсли Парк, 21 января 2016 года.

Content

Принс Роджерс Нельсон
Принс
The Beautiful Ones
Оборвавшаяся автобиография легенды поп-музыки

Введение

Часть I The Beautiful Ones

1. Глаза моей матери

2

3. Поцелуй

4. Принс

5 Новое начало

6 Переходный возраст

7 Саус-сайд

Часть II Для тебя

Часть III Дискуссия

Часть IV Baby Im a Star

Благодарности

Сведения об авторах

Об авторах

Примечания