Вольский Марчин

Волк в овчарне

МАРЧИН ВОЛЬСКИЙ

ВОЛК В ОВЧАРНЕ

Marcin Wolski

Wilk w owczarni

Том III цикла "Пес в колодце"

Zysk I S-ka, 2010

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2020

Так что же такое время? Река без возврата, текущая от источника к своему предназначению? Или же время, будто свет, распространяется во всех направлениях, в любое мгновение, творя новые миры, в которых происходит все то, что в нашем не произошло? И эти альтернативные бытия проникают один в другое, словно нож, рассекающий воду, а иногда даже соединяются одно с другим, только мы, чаще всего, об этом не знаем. Словно осужденные на смерть мчимся мы в одной лодке, без кормчего, без весел или паруса, прямиком в кипень бури, в то время как рядом имеются спокойные воды, на которых наш более счастливый вариант радуется отдыху и безопасным наслаждениям. В какой-то раз, будучи безголовым бараном, в иной версии мы всего лишь черная овечка, а в какой-то еще – волком в овчарне…

Текст анонимного автора начала XVII столетия, открытый с помощью рентгеновского сканера под поверхностью картины, изображающей Рай, кисти неизвестного художника итальянской школы.

Хотя клинику доктора Мейсона я покидал с ярлыком полностью излеченного пациента, у моей любимой Моники не было ни малейшего намерения разрешить мне вернуться к давней активности. Впрочем, признаться честно, душа моя тоже совершенно к ней не лежала. Бизнес корпорации шел достаточно нормально, чтобы я мог удовлетворяться только лишь просмотром финансовых отчетов, а для этого хватало телеконференций и Интернета. Слава Богу, Альдо Гурбиани и его моральная перемена давно уже перестали возбуждать интерес папарацци или желтой прессы, так что сейчас никому я не был нужен, как никому не был нужен Неуловимый Джо из анекдота.

К сожалению, хотя сам я себя считал здоровым, жена моя опасалась возвращения болезни и с огромным беспокойством реагировала на мои видения, сны или же галлюцинации. Например, такие, как инцидент во время выписки из госпиталя. Я был уверен, что видел в лифте говорящего кота размером с человека; Моника стояла на том, что это был всего лишь албанский уборщик, что правда – с усами, зато ведь без хвоста.

Она отбросила мое предложение укрепить выздоровление на яхте, утверждая, будто бы качка может плохо повлиять на мое внутреннее ухо, и выбрала нормандскую башню на Сицилии, которую Альдо Гурбиани приобрел еще в предыдущем воплощении, не слишком даже понимая – а зачем. Он воспользовался ею всего лишь ради пары оргий, зато восстановил против себя местную мафию, ханжескую в вопросах группового секса, что какая-нибудь старая монашка.

Но я даже полюбил свои Врата Ветров, как очень давно назвали это место сарацины. Когда ночь была безоблачной, с окруженной зубцами верхушки башни можно было видеть огни Палермо, а когда день приносил зной, каменные стены – помнящие еще короля Роджера и императора Барбароссу – дарили прохладу, покой и необычную тишину. Удобное расположение давало возможность легко добираться до пляжа, посещать памятники старины или храмы вместе со знаменитым гротом св. Розалии на горе над Монделло, где каждый мог набрать освященной воды, лечащей, в основном, бесплодие, хотя моя любимая супруга считала, будто бы она помогает и от суставов, и от рака, и от геморроя. А с бывшей медсестрой спорить ой как сложно.

Обо всем этом я вспоминаю, чтобы заверить читателя, что мой визит в подземельях монастыря отцов капуцинов не был в ходе всех тех сицилийских вояжей чем-то особенным, неожиданным капризом или случайностью, которую нельзя было предусмотреть. Следовал он, скорее, из внимательного изучения путеводителя с точки зрения мест, достойных осмотра.

Признаюсь честно – Моника туда идти не хотела. Моя жена терпеть не может какие-либо упоминания о смерти, в своей компании она не разрешает мне глядеть фильмы про зомби, вампиров, живых трупов, так что идея посещения лабиринта, в котором было собрано восемь тысяч останков, лучше или хуже высохших, переполняла ее ужасом.

- Я останусь наверху, - категорически заявила она, - а ты иди, раз это тебя так возбуждает, некрофил!

Понятное дело, ни о каком сексуальном возбуждении не могло быть и речи, тем более, что во всей коллекции симпатичное впечатление производило лишь одно святое дитя, которое, хотя и умерло более полувека тому назад, не подчинялось разложению без каких-либо процедур по бальзамированию. Так зачем я вообще туда пошел? Может быть потому, что наиболее древние тела умерших были родом из милого моего сердцу XVII века. И все это, несмотря на то, что все конфабуляции относительно моего более раннего воплощения, отождествляемого с Альфредо Деросси, прозванного "Иль Кане", я посчитал плодом воображения моего сражающегося с опухолью разума. Ведь не было каких-либо доказательств того, что Иль Кане как личность вообще существовал; все то, что из его приключений я зафиксировал в книгах Пес в колодце и Кот в лифте[1], резко отличалось от известной из учебников истории Италии. А кроме того, разве можно одновременно проживать в двух эпохах?

И все же, постоянно я встречаюсь я с местами, оснащением или произведениями искусства, которые мне удивительно знакомы. И я не могу объяснить, почему во время визита в соборе Монреале на мгновение зрение мое помутилось, и я увидел себя в качестве участника чьего-то бракосочетания, одетым в камзол с накрахмаленным плоеным воротником… Я замигал – и впечатление исчезло. Такое же чувство déjà vu я испытал, видя серую глыбу церкви отцов капуцинов. Откуда-то я этот собор знал. Но, в качестве Il Cane, мог ли я пребывать на Сицилии?

Какие глупости!

Я спустился в катакомбы, в это время совершенно пустые, и сразу же об этом поступке пожалел. Там на меня напала какая-то странная духота, ноги подо мной подламывались. Я решил вернуться. И в этот самый момент земля заколебалась подо мною. О Боже, я теряю сознание?!

Но мог ли эффектом этой вот потери сознания быть нарастающий грохот и поднявшиеся тучи пыли?...

Землетрясения на Сицилии не были чем-то необычным. Память о трагедии, которая сто лет назад смела с поверхности острова портовую Мессину, до сих пор здесь жива. Взглядом я выискивал какую-нибудь дверную коробку, в которой можно было пристроиться, но не видел уже ничего, тем более что свет погас. С полок начали валиться мертвяки, один буквально запрыгнул мне на спину. Я рухнул на землю. В голове пульсировала цитата: "И восстанут мертвые из могил…". Неужто я дождался конца света?

Толчки закончились столь же неожиданно, как и начались. Включилось аварийное освещение. Я стряхнул с себя мумию и начал неуклюже выпрямляться. И в этот самый момент я заметил, что засушенные останки монаха или городского патриция, растрескались. Ровнехонько! По шву! Было видно, что кто-то, весьма давно, разрезал покойника от ключицы и до низу, а потом зашил дратвой. Но с какой целью?

Быть может, по примеру древних египтян, у покойников удаляли внутренности, чтобы их гниение не ускоряло общего разложения тела. Я отодвинул покойника, желая выбраться из подземелий. Но в средине нечто золотисто блеснуло. Любопытство победило. Преодолевая отвращение, я сунул руку в высохшую яму тела и нащупал корешок какой-то книги. Черт подери, неужели в качестве заполнителя набожного монаха кто-то воспользовался литературой? Еще мгновение, и вот перед моими глазами толстый фолиант формата А4. На обложке был виден лишь выдавленный золотом инициал AD, наполнивший меня странным трепетом. Я уже хотел было раскрыть находку, как услышал призывы гида. Вот что меня заставило по-воровски спрятать книгу под рубаху и перевернуть упавшее тело на спину? Некая худшая часть моей натуры? Не знаю.

- С вами ничего не случилось? – допытывался монашек, когда уже добрался до меня.

- К счастью – нет.

- Тогда, слава Богу!

О своей находке я не рассказал даже Монике. Впрочем, фолиант я раскрыл лишь дома. Оказалось, что это не книга, а дневник или, скорее, блокнот для заметок, потому что, то тут, то там, попадались рисунки. Находка была оправлена в кожу, текст был выписан четким почерком, который, несмотря на старомодную каллиграфию, читался мною очень легко.

Мои воспоминания. Часть II – гласила надпись на титульном листе, а ниже автор процитировал широко известный фрагмент из Вульгаты: "Есть многое на свете, друг, такое, чего не снилось нашим мудрецам". Не было ни даты, ни имени пишущего. Его я обнаружил только лишь в самом конце дневника (том не был дописан до конца, по каким-то причинам десятка полтора страниц остались чистыми). Вот там-то и можно было увидеть размашистую роспись: Альфредо Деросси.

ЧАСТЬ I

Il dottore

Покинув перед рассветом разрываемую пароксизмами политической горячки Розеттину, где меня могла ждать петля или костер, причем: выбор разновидности смерти мне никак не принадлежал, а, скорее всего, святейшему fra Джузеппе, я направил свои стопы к северу, ожидая, самое дальнее, в Павии встретить передовые испанские силы под командованием графа Лодовико Мальфиканте, моего приятеля и защитника. Мне было семнадцать лет, а, как известно, в этом возрасте раны заживают, что там ни говорить, как на собаке, а любая травма растворяется среди новых впечатлений, ощущений и чувств.

Даже своим сиротством я не морочил себе голову, ибо молодость – это такая пора, когда знакомства и дружеские отношения завязываются столь же быстро, как подхватываешь сифон, чесотку или какую-то иную лихорадку на губах. Прежде всего, меня распирало неукротимое любопытство к миру, о котором я много даже чего слышал, имея таких наставников, как capitano Массимо, а еще больше – читал, внимательно перелистывая инкунабулы из библиотеки дона Филиппо. Но, если не считать ближайшей округи, больше мира я не видел.

А мир должен был быть чертовски интересен. Не раз и не два в тавернах, окружавших Лагуну Эсмеральду, затаив дыхание, слушал я байки моряков, которые только-только сошли на берег. Их легко можно было отличить от других, поскольку походка у них была пошатывающаяся, и трудно было понять – то ли от долговременного колыхания их судов, то ли от спиртного, которое они вливали в себя с особенным исступлением. Я же жадно поглощал из рассказы о золотых городах за океаном, в том числе, и о самом славном из них, прозванном Эльдорадо, где стены были сложены из золотых кирпичей, а крыши покрывали серебряной черепицей; а еще о племени воинственных амазонок, великанш, что среди бела дня ходят совершенно голыми, и которые отрезали себе левую грудь, чтобы лучше стрелять из лука. Я спросил у одного из таких бродяг, видел ли он лично такую. Тот ответил, что да, и даже за один золотой флорин (что кажется чрезвычайно щедрой ценой) оттрахал такого монстра женского пола в bordello в Пернамбуко, получив впечатления настолько необычные, что с тех пор уже мог лишь с мужчинами содомией заниматься, да и то не со всеми. И тут же ущипнул меня за ягодицу.

- А как же с амазонками-левшами, - пытливо спросил я. – Такими, что, обрезают себе правую грудь?

Отсутствие реакции на щипок и неудобный вопрос, похоже, разозлили моряка, потому что, вместо исчерпывающего ответа, я получил от него по носу.

Другие путешественники, что прибывали с ближнего и дальнего Востока, болтали невозможные вещи об Индии, в которой обычных коров считают святыми, так же о китайцах, знаменитых шелком и что у тамошних женщин ножки меньше, чем у малолетки, а естество у них расположено поперек. В это последнее я как раз не верю, то же самое говорят и про евреек, а это – что я неоднократно испытал впоследствии – это отъявленная ложь, к тому же антисемитская. Что же касается ножек, то действительно, у китаянок они малюсенькие (одну такую, законсервированную в бочке с уксусом, я видел лично), но деформированные и более паскудные, чем свиные копытца, что в жирный четверг[2] вешают в розеттинских кухонных дверях, чтобы отгонять злые силы.

Лично я в те времена ни в какие злые силы не верил, считая, что существуют только лишь злые люди, а сам дьявол – это всего лишь риторическая фигура.

O sancta simplicitas!

Ну ладно, зачем я стану забегать далеко вперед, когда еще толком свой рассказ и не начал.

Я и не отъехал далеко от своего города, когда мой Буцефал (названный так в честь жеребца Александра Македонского) захромал, испытывая с каждым пройденным метром страшные боли. Остановившись в оливковой роще, я осмотрел его копыто и бабку и заметил все признаки воспаления копыта. Оставалось только выругать дарителя, то есть моего доброго опекуна дона Филиппо, и дальше идти пешком, потому что быстро несчастная кляча, даже в качестве запасного коня идти не могла. В придорожном трактире я продал ее на мясо, а поскольку средств на приобретение нового верхового животного у меня было недостаточно, путешествие продолжил per pedes.

Перед вечером добрался до речушки, быстро журчавшей по камушкам, и, не желая мочить ног или снимать обувь, стал, будто канатоходец, перескакивать с камня на камень и быстро преодолел преграду.

- Браво, молодой человек! Сам Цезарь не сделал бы этого лучше. Правда, божественный Юлий продвигался в прямо противоположном, чем ты, направлении.

Я поднял голову и увидел говорящего эти слова.

Он совершенно не был похож на разбойника, похищающего таких как я юношей, чтобы продать их в Стамбул или в саму Александрию в гадких целях; наоборот, обладал всеми признаками человека мудрого и умеренного. Нельзя сказать, чтобы он был красив – о нет, его отличала буквально невероятное безобразие, которое, правда, вместе с добротой и разумом, освещавшим лицо изнутри, делали его почти что приятным на вид.

Можно сказать, что все в нем было либо слишком большим, либо слишком малым. Нос с размерами бердыша контрастировал с маленьким ртом, на первый взгляд слишком узким, чтобы проглотить какую-либо пищу кроме мамалыги. Глаза у него были огромными, совиными, а вот уши – опять-таки – столь маленькие, словно взятые напрокат у ребенка. Из слишком длинных рукавов камзола высовывались его ладони, тоже исключительно мелкие, никак не соответствующие крепким плечам, способным сопоставиться лишь со ступнями, подходящими для семимильных сапог. Прибавим к этому покатую спину, слегка приподнятое правое плечо – и получим практически полную картину. Ой, нет! Я позабыл о волосах! Так вот, у путника-одиночки их совершенно не было. Это же относилось и к ресницам, бровям, бороде, а еще, в чем я должен был убедиться впоследствии, к интимным районам. "В каком-то смысле я словно лягушка, - пояснил он тогда, реагируя на мое замешательство, - только лягушка твердая".

Но в отличие от осклизлых земноводных, покрывающая его кожа была свежей, здоровой, замечательно загоревшей под солнцем, что не позволяло определить возраста ученого мужа. Из последующих личных высказываний следовало, что ему должно быть, как минимум, семьдесят лет, хотя иногда в голове проскальзывало, что он гораздо старше. О битве при Лепанто он рассказывал так, словно наблюдал за ней, стоя рядом с доном Хуаном Австрийским; но столь же подробно описывал последний штурм Константинополя в 1454 году, а ведь люди (исключая библейских патриархов) по 200 лет не живут. В его непропорциональном, сморщенном теле скрывались дух и физические возможности юноши, способного поспорить с многими людьми, вполовину младшими его.

Понятное дело, обо всем этом я пишу через много лет, узнав il dottore лучше, чем какого-либо иного человека, хотя иногда у меня создавалось впечатление, будто я его вообще не знаю. В конце концов, ни я, ни кто-либо из посторонних людей не открыл его личного имени, словно бы этот ученый муж не был в детстве Джанни, Беппо или bambino, не носил он и прозвища, которым его могли бы призывать женщины или ругать соперники… Il dottore – и этого должно было хватить. Думаю, именно так его вызовет и архангел на Страшный Суд.

Но хватит уже отвлечений. Этот образ я помню с точностью художника: речушка, журчащая среди камешков, я, обездвиженный словами, il dottore же на поваленном дереве, явно ранее подмытом весенним наводнением, угощающийся фруктами.

- Не желаешь угоститься, молодой человек?

Он протянул в мою сторону виноградную кисть. Я решил воспользоваться предложением, потому что голод уже отзывался у меня в кишках тем сильнее, что в трактире, где я осудил своего Россинанта на жестокую судьбину, я не тронул ни кусочка деревенской колбасы.

Тогда я приблизился к нему, размышляя над тем, зачем он призвал память про Юлия Цезаря. О том, что я только что перешел речку Рубикон, мне предстояло узнать в свое время.

- Вижу, молодой человек, что у тебя был тяжелый день, - сказал путник, с улыбкой поглядывая на меня. – Бегство чуть свет из Розеттины, потеря лошади и встреча со мной – это и так достаточно много приключений для нескольких часов.

"Откуда он это знает? Явно – шпик!" – промелькнуло у меня в голове, и я уже весь напрягся, чтобы броситься бежать, но мужчина отреагировал еще быстрее, словно бы читал мои мысли.

- Нет, я ни шпион, ни охотник за людьми, а всего лишь скромный il dottore, то же, что я сказал о тебе, следует из краткого наблюдения. На тебе костюм для конной езды, коня же у тебя нет; дорога тебя утомила, но загорел ты не сильно, что указывало бы на то, что совсем недавно ты покинул городские стены. Одежда и руки указывают на горожанина, из дома богатого, но без преувеличений. Путешествуешь ты сам, на север, окольным путем, что выдает в тебе беглеца – а откуда может бежать такой молодой человек, как не из Розеттины, из которой в последнее время плохие вести черными воронами летят в свет?

Я выразил изумление его проникновенности, на что тот ответил кратким "благодарствую", после чего спросил, а не пожелал бы я его сопровождать, ибо жаждет он приятной компании, а длительный постой в каком-либо из городов, располагающем интеллектуальной элитой, времени нет.

- Для меня это будет честью, - ответил я, размышляя над способом сопровождения, как тут il dottore хлопнул в ладоши.

Ему ответило ржание лошадей, и из-за деревьев появилась вполне себе достойная карета, запряженная парой крепких лошадей сивой масти. Управляла каретой парочка самых удивительных возчиков, которую мне когда-либо дано было видеть. Первым был одетый в красное карлик, с рожей цвета безлунной ночи на самом дне колодца, вторым же – светловолосый великан в черной епанче, словно взятый напрокат из северных саг, где имеются только лишь ветер, лед и полярное сияние.

- Гог и Магог, - представил их путешественник, - подчеркнув свои слова широким жестом, на что парочка ответила улыбкой без единого слова. Вскоре мне предстояло узнать, что один из них глухой, а второй – немой.

Магог поставил рядом с дверью небольшой столик, по которому вскарабкался il dottore и протянул мне руку.

- Смело, Альфред.

Я заскочил быстро, не воспользовавшись подставкой, настолько ошеломленный, что даже не обратил внимания на то, что Учитель (так начал я к нему обращаться) произнес мое имя, которого я до сих пор ему никак не называл.

Внутри повозки я обнаружил два удобных сидения исключительной мягкости и массу книг. Il dottore указал мне место, на котором я мог устроиться, сам же, проявляя полнейшее отсутствие последующего интереса к гостю, надел очки и взял какой-то том, при чем, с началом чтения весь свет Божий перестал его интересовать.

Качка повозки привела к тому, что я провалился в сон; мне снилась красавица Беатриче, потом моя тетка Джованнина, а под конец мне показалось, что наша коляска отрывается от земли и въезжает на тракт, являющийся по сути своей Млечным Путем, чтобы катиться по нему далеко-далеко за границы нашего убого воображения.

Когда я пришел в себя, уже встал ясный день, il dottore продолжал чтение, но лошадей в промежутке должны были сменить, потому что раньше сивой, а теперь вороной масти, они ехали дальше без малейших признаков усталости. Как я узнал, карлик Гог, возможно, по причине своего происхождения из черной Африки, обладал зрением, позволяющий ему видеть ночью, словно днем, что позволяло ему управлять повозкой в любое время суток.

Понятное дело, тогда я понятия не имел, что, принимая приглашение il dottore, я безапелляционно меняю свою жизнь, вступая на опасную, хотя и ужасно увлекательную, тропу.

Ведь кем я был раньше? Пареньком из Розеттины, с незавершенным образованием, которое могла мне предоставить провинциальная иезуитская коллегия; пацаном, практически не знающим жизни, ибо воспитывался я под колпаком, среди домашних, близких и друзей, и до того времени, когда из чистого любопытства выбрался с юным графом Мальфиканте в Монтана Росса, чтобы подсмотреть игру богачей в шабаш, что стало причиной больших неприятностей, верил, будто бы весь мир добр, мил и справедлив. Прибавлю еще, что мой мужской опыт ограничивался двумя одноразовыми встречами с женщинами, из которых одна была колдунье, а втора – куртизанкой. Тем не менее, в первые сутки, проведенные в карете, я не предполагал, что встреча с il dottore может быть чем-то большим, чем случайным приключением.

Зато я размышлял над тем, что же вызвало, что он, подобно мне, выбрался в дорогу окольными путями, причем гнал так, словно за ним гнались все черти? Неужто, как и я, он убегал от врагов?

Я слышал, что в Неаполитанском королевстве в последнее время началась охота на колдунов и ведьм. Так, может, он был одним из них? Ведь на беглеца он никак похож не был. Ибо никогда он не оглядывался назад, смотрел постоянно вперед, в городках не боялся вступать в толпу ни расспрашивать про определенные события и людей – смысл этих расспросов дано мне было понять нескоро.

Около полудня мы вновь остановились возле реки, где Мастер приказал мне выкупаться; когда он сделал это сам, не знаю, во всяком случае, никаких запахов он не выделял. Гог нырнул в окрестные заросли и через время, нужное, чтобы раз пять прочесть "Отче Наш", вернулся, неся двух диких уток со свернутыми шеями. Очень скоро от костра разошелся аппетитный запах.

Поскольку я не видел, чтобы карлик пользовался луком или другим смертоносным орудием, я спросил у il dottore, каким образом его слуга словил пернатых?

- А они сами к нему пришли, - ответил тот. – У Гога имеется много примет святого Франциска, всякий зверь по-доброму льнет к нему.

- Так ведь святой Франциск никогда бы не свернул утке шею, - заметил я.

- А ты в этом уверен? – внимательно поглядел на меня il dottore. – Ну да, в одном из агиографических житий я читал про голубок, которые, выщипывая одна у другой перья в полете, сами прыгали в супчик святого, когда тот, поваленный болезнью, отказывался принимать бульон.

Во время еды Учитель провел небольшой examen, исследуя, как мне казалось, уровень моих знаний, мы разговаривали много, перескакивая с астрономии на литературу, и от изобразительных искусств к алгебре.

- Ты знаешь достаточно много, чтобы подозревать, что ничего не знаешь, - сделал он под конец заключение. – Но мы над этим еще поработаем.

Я посчитал это заявление голословным, поскольку долго с ним пребывать не собирался. Имелось у меня вполне четкое намерение, что как только мы очутимся поблизости от Павии, покинуть его в чем-то даже милую компанию и присоединиться к графу Лодовико. Несмотря на определенное образование – заточенное на роль чиновника, бакалавра или священника – мне снилась рыцарская карьера, никак не ассоциирующаяся глупому вьюношу с грязью, потом и кровью, чаще всего, собственной, а только лишь со славой, уважением и обожанием со стороны прекрасных женщин.

Эти мечты развеялись на четвертый день нашего совместного путешествия в одном придорожном постоялом дворе, на вывеске которого имелся неумело намалеванный черный конь, который с одинаковым успехом мог быть черным котом, откуда Учитель вышел хмурый и достаточно сильно озабоченный.

- Тебя разыскивают, Альфредо Деросси, - очень серьезно сообщил он. – Твои розеттинские враги распространили сообщения среди доминиканцев, а те привлекают всяческих отбросов, дабы, поймав тебя, доставить в Розеттину с целью допроса по делу дьявольских оргий. Ничего доброго это не обещает. Так что скажи-ка мне лучше, как на святой исповеди, в чем там было дело, и даю тебе свое слово, что, в чем бы ты ни признался, инквизиторам я тебя не выдам.

Тогда я рассказал ему про свою ночную эскападу с молодым графом Мальфиканте в Монтана Росса, где мы стали свидетелями противоестественных игрищ, которые, при щепотке злой воли, а таковой fra Джузеппе, de facto правящему городом хватало даже с избытком, можно было бы признать за сатанинский шабаш. Не тая ничего, рассказал я и о собственном развратном упоении в объятиях сладостной Беатриче – на четверть светской дамы, на четверть – ведьмы, на четверть - проститутки и на одну четверть – чего уже тут скрывать – святой.

Учитель, не прерывая, выслушал меня, после чего заявил, что ради собственной безопасности я должен хотя бы год оставаться в укрытии, поскольку, даже если приказ о моей поимке будет отозван, никто, кто задумал схватить меня, этого и не заметит.

- С объявлениями о розыске точно так же, как и с клеветой, - заявил он. – Репутацию испортить легко, исправить сложно, и все это походит на художественную штопку утраченной девственной плевы. Даже в императорском лагере ты не будешь в безопасности, поскольку за твою голову назначили вполне приличные денежки, а нет такой крепости, которую бы не взял осел, лишь бы он был нагружен золотом.

- Что же мне тогда делать? – спросил я, с трудом пряча испуг.

- Оставайся со мной. Я же сделаю тебя невидимым.

Поначалу я подумал, что он применит какую-нибудь тайную микстуру, а в багаже у него было множество бутылок, коробочек и алембиков[3], которая либо сделает меня невидимым, либо придаст моему лицу вид отвратительного отверженного, к примеру, прокаженного, пораженного тяжелейшей лепрой, но он выбрал гораздо более простой метод. Il dottore приказал Магогу гладко выбрить мою физиономию, волосы уложить в прическу (что удалось просто превосходно – рука у великана была нежной, словно у греческой массажистки), затем кожу на лице слегка отбелить, губы сделать краснее, и под конец – облечь меня в женские одежды. Таким вот образом он превратил меня в женщину, если и привлекающую чьи-нибудь взгляды, то кавалеров, а никак не инквизиторов-доминиканцев.

Когда я спросил Учителя, откуда это у него взялись такие красивые дамские одежки, тот ответил, что до недавнего времени в путешествиях его сопровождала любимая дочка.

- И что с ней случилось? Умерла? – спросил я.

- Хуже, - тяжело вздохнул il dottore.

- Пошла в монастырь?

- Еще хуже. Вышла за какого-то богатого дурака, и теперь нянчит ему короедов, вместо того, чтобы, как я, посвятить себя науке и приключениям.

У меня была громадная охота спросить по ее мать, но как-то неловко себя чувствовал, а кроме того, узнавая ближе il dottore и его необычные возможности, я совершенно не удивился, если бы он родил ее сам, вполне возможно, в компании с Магогом.

Тогда, путешествуя с ними последующие месяцы, я внимательно слушал уроки Учителя и глубже знакомился с различными книгами, которые я знал, в основном, лишь с чужих слов: Аристотеля, Платона, но еще Парацельса, проклятые церковью работы Коперника, а для равновесия Malleus Maleficarum (то есть, по-нашему, Молот ведьм), произведение, написанное более ста лет назад двумя доминиканцами, Якобом Шпренгером и Генрихом Крамером, заставляющую покрываться холодным потом каждого, пытающегося продвинуться в своих исследованиях и размышлениях за границы наук, допускаемых Церковью.

Все это время я задавал множество вопросов. Например, о вере моего наставника. Нигде в карете я не видел религиозных символов; с другой же стороны il dottore здоровался с людьми католическим приветствием, снимал головной убор перед храмом, не избегал священников, не любил он и особо гадких анекдотов на их тему. Он не ругался, как иные, охотно оскорбляющие честь Святейшей Девы или Божье Тело. Другое дело, что я не слышал, чтобы он вообще когда-либо ругался.

Бывали мгновения, когда, путешествуя в его карете, у меня появлялось чувство, будто я сопровождаю самого дьявола, тем не менее, никогда не случалось такого, чтобы кого-либо, включая и меня, он вводил в искушение. Сегодня мне кажется, что была у него громадная обида на земную Церковь и ее официальные власти, тем более, после тех интенсивных контактах, в результате которых на его теле остались следы бича, растяжений и вырванных ногтей. В Испании его даже сжигали на костре, что – если бы не то, что из этого нелегкого положения он вышел целым – особой сенсацией и не было бы, потому что там сжигают гораздо больше фальшивых прозелитов и еретиков, чем дров. И тут нечему удивляться – зимы, если не считать Астурии, на полуострове мягкие, зато факт того, что он выжил, перешел в историю иберийских народных развлечений. По ходу проводившегося в городе Памплона auto da fé, украшением которого должно было сожжение il dottore, сорвалась гроза с молниями, вода залила костер, а молния ударила в почетную трибуну, убив епископа, по происхождению, как говаривали, как и Торквемада – иудей; а под конец порыв ветра перебросил огонь на помещения для быков располагавшейся рядом Plaza de Toros, освободив 50 приученных к корриде животных, которые рванули в толпу, вызывая всеобщее замешательство и настолько громадную панику, что никто не помешал смешавшемуся с толпой Гогу перерезать веревки своего хозяина, занести его, потерявшего сознание, в повозку и галопом покинуть город.

Тем временем мы спустились с апеннинских высот, и сделалось ясно, что мы направляемся в Венецию; но, прежде чем добраться до Серениссимы, нас ожидала переправа через реку По. Учитывая награду, назначенную за мою голову – по мнению Учителя, излишне вздутую, словно бы я был святым Варфоломеем, и усиленные проверки на мосту, мне грозила опасность разоблачения.

Так что я предложил, что удалюсь от кареты il dottore и преодолею реку вплавь, поскольку плаваю как рыба, ни водоворотом, ни предательских течений не боюсь. В общем, меня подвезли в довольно укромное местечко, где, переждав какое-то время, пока экипаж удалится, я начал уже раздеваться, как вдруг услышал громкий голос:

- Оп-па, дорогая синьорина! Если собираешься выкупаться, то предупреждаю: место это весьма опасное, и кучу смельчаков из гола в год оно заглатывает, словно ненасытная Сцилла вместе с Харибдой.

Можно было бы сказать, что везет мне на мужчин у реки, если бы их намерения всегда оставались столь же чистыми, как у моего Учителя. На сей раз появился человек молодой, всего на пару-тройку лет старше меня, с решительным настроением, резким взглядом и несколько двузначной усмешечкой, таившейся в усах.

В этот момент мне следовало бы сгореть румянцем, только я не очень-то знал, как это делается, потому лишь вежливо поклонился и поспешно накинул едва снятую накидку.

- Тысяча чертей, - продолжал незнакомый кавалер, - мне казалось, будто бы я знаю всех красивых дам по соседству, но, синьора, удовольствия познакомиться с тобой не имел. Меня зовут Ахилле Петаччи делия Ревере, а как зовут тебя?

- Альфреда… - выдавил я из себя как можно более тонким голоском, напрягая все остроумие, чтобы выдумать имя; но единственное, что пришло мне в голову, это воспоминание о беспородном псе, встреченном минут пять назад. - …Il Cane. Ну да! Альфреда Иль Кане.

- И как же это случилось, синьора, что ты оказалась так далеко от тракта? – продолжал допрос молодой человек.

- Я поспорила со своими сестрами на золотой дукат, что сама переплыву реку.

- Честное слово, синьорина весьма решительна и любит рисковать. Вот только советую тебе судьбу не искушать, но воспользоваться моим предложением.

- И что это за предложение?

- В паре сотен шагов вверх по течению у меня имеется лодка, на которой я легко переправлю синьорину на другой берег.

- И сколько это будет стоить?

- Самое большее – чмокнуть в щечку.

На это я согласился, совершенно не предполагая, что термин "чмокнуть" может быть таким же растяжимым, как панталоны, что носят султанские наложницы. Едва лишь мы отбились от берега, Ахилле, вместо того, чтобы плыть на другую сторону, направил лодку к покрытому лесом острову, в то же самое время пожирая меня взглядом и расписывая комплименты. До меня мигом дошло, к чему это он клонит.

- А синьор ведь обещал меня на другой берег доставить… - плачущим тоном начал я, только тот насильник, не обращая внимания на мои протесты, весла бросил и ко мне придвинулся, одной рукой облапав в поясе, вторую же пытаясь сунуть мне между ног, чего, ясное дело, я позволить ему не мог, и не только из чувства приличия.

В общем, заехал я синьору Петаччи делия Ревере в рожу так, что тот свалился в воду и, пока, фыркая и кашляя, он не выплыл на поверхность, я быстро удалился вместе с течением По, пропуская мимо ушей мольбы и просьбы, чтобы я остался и не стал виновником физической и духовной смерти такого замечательного молодого человека, ибо, только лишь увидев меня, он воспылал любовью.

На другом берегу я быстро дождался карету il dottore, который заявил о моей правоте, когда я выбрал дорогу вплавь, поскольку на мосту их тщательно проверяли, разыскивая, в особенности, людей, в чем стражникам помогали громадные псы, привезенные герцогом Феррары с севера.

Я надеялся, что это событие останется в моей биографии только лишь забавным эпизлдом, хотя – как утверждал мой Учитель – синьоры делиа Ревере были из тех людей, с которыми задираться не стоило. Старый Галеаццо Петаччи был кондотьером, ответственным за смерть множества невинных людей, сам он от обычного siccarо, через должность capitano группы наемников, служивших самым различным хозяевам, добрался до титула барона с должностью камергера папского двора. Сын его, если хотя бы отчасти унаследовал характер отца, должен был быть тем еще бандитом, и уж наверняка – что он как раз и доказал – распутником.

* * *

Венеция. В последующие годы я неоднократно посещал этот необыкновенный город среди лагун, но первое впечатление всегда остается самым сильным. До конца своих дней я буду помнить момент, когда с борта нашей лодки, обогнувшей купу растительности и плывущей со стороны Кьоджи, я неожиданно увидал это чудо, дерзко вырастающее из глинистого основания над поверхностью воды – лес, башни и колокольни, с толкучкой домов, напирающих один на другой в многовековом сражении, с тысячами лодок, галер и судов, шастающих по лагуне словно работящие пчелы вокруг гигантского улья.

Жилище мы сняли возле церкви Сан Паоло, возведенной, как говорят, еще в VIII столетии, когда Венеция, последний refugium (убежище – лат.) обитателей близлежащей суши, убегавших от варваров на болотистые островки, только лишь начинала свой марш к величию. Лишь краткая прогулка отделала нас от возведенного недавно, но уже знаменитого моста Риальто, необычной епменной конструкции, заменившей предыдущий деревянный мост со средней подъемной частью. Тому мосту было уже много лет, когда во время карнавального парада, который венецианцы так любят, он завалился под тяжестью собравшейся на нем толпы. Я даже сделал углем эскиз той трагедии. Образ того же события написал и темперой, но уже через пару лет. Черпая вдохновение и "Пожара Борджо" Рафаэля, я пытался передать мгновение, в котором ломается не только мост, но и замечательное настроение сановников, наблюдающих из окон дворца шествие лодок на Канале Гранде. Эскизно изобразил я и панику среди дам и кавалеров, плывущих в гондолах, когда вся конструкция валилась им на головы, те отчаянные действия зевак и перекупщиков, чтобы не рухнуть в воду, ну и последние судороги тонущих. И хотя я напрягал все свое воображение и естественный дар умелой руки, разве мог я полностью передать движение, крики, не говоря уже про запахи пыли, рыбы, соли и смерти?

- Думаю, что ты родился слишком рано, Альфредо, - сказал Учитель, когда со вздохом, выдающим чувство неудовлетворенности, я показал ему свои рисунки. – Когда-нибудь твои мечты о фиксации текущего мгновения с возможностью его повторного осмотра станут возможными и несложными.

Я посчитал эти его слова шуткой, забывая о том, что если il dottore провозглашает какое-то предсказание, он никогда не шутит.

Я понятия не имел, сколько еще времени мы будем забавляться в Венеции. Каждый день мой Учитель приклеивал себе седую бороду и пейсы, переодевался в одеяния ученого-еврея, после чего отправлялся на серверную окраину города, где располагались местные иудеи, иногда эту окраину называли Гетто от стоявшего там когда-то кирпичного завода. Не желая тратить время понапрасну, после пары дней, когда я бегал в дамском платье и в компании Магога (чтобы тот гонял настырных ухажеров) по церквям, переполненным шедеврами изобразительного искусства, и осматривая дворцы с улицы, решил я усовершенствоваться в живописном умении и найти работу в мастерской кого-нибудь из венецианских художников. Там, впрочем, я у не собирался переодеваться.

Нахождение подходящего учителя оказалось делом более трудным, чем я предполагал, ибо времена великих художников этого города уде минули; Веронезе и Тинторетто умерли, а новые еще не родились, как будто бы творческая энергия покинула город святого Марка, а гений кисти и грифеля перебрался за Альпы, в основном, в прохладные Нидерланды. Местные художники )хотя следовало бы сказать: ремесленники) занимались, в основном, копированием старых мастеров по заказу богатых приезжих или же концентрировались на написании портрета за один день, чего нельзя определить иначе, как халтура. Но были ли они хуже Маркуса ваг Тарна из Розеттины, которого, если не считать меня, maestro называла только его слепая модель? Как художник, Маркус, прежде всего, был теоретиком, всякие мелочи его не интересовали. Ему случалось нарисовать лошадь с пятью ногами или флажки, трепещущие совсем в ином направлении, чем дул ветер. Но рассказывал он красиво, так что его уроки я слушал в охотку, прежде всего, поглощая атмосферу мастерской. – в которой было множество гусиных перьев, кистей, привозимых с севера карандашей их кумберлендского графита, беличьих шкурок, необходимых для изготовления кисточек, которыми пишут миниатюры. А запах мастерской творца – та фантастическая взвесь льняного масла, белка, эссенции из грецких орехов, различных клеев, гипса для моделей, скипидара, лаванды, сажи и мела, смолы и олифы… В Венеции же эта смесь дополнялась незабываемой вонью каналов и рыбы. Разве что если дул ветер с моря, тогда в букете преобладала сырость и соль. Думаю, что именно по причине тех впечатлений я ровно две недели терпеливо учился у одного местного художника с Джуидекки, совершенствуясь в искусстве смешивания красок, а так же в композиции и перспективе, в чем maestro Бернардо был весьма умелым. Но наиболее умелым он оказался в написании непристойных миниатюр, служащих, чтобы вызвать плотское возбуждение. Вот их с огромной охотой покупали ослабленные возрастом нотабли, а особенно часто – священнослужители высших рангов. Мне самому поручили копировать такую прелестную пакость, на которой Венера орально ласкала маленького Амурчика, не обращая внимание на то, что со стороны пятой точки мальцом пользовался мускулистый Марс. Признаюсь честно, что вся эта соблазняющая тематика плохо на меня повлияла, потому что сразу захотелось прикосновения теплого женского тела, несмотря на то, что до сих пор пользование платной любовью вызывало во мне отвращение. Меня начали мучить непристойные сны, и я уже почти что готов был отправиться на поиски какой-нибудь куртизанки, как вдруг на нашу квартиру возвратился il dottore, необычайно чем-то взволнованный.

- Пора в дорогу, потому что каждая минута дорога! – воскликнул он. – Собирайся, Альфредо.

- Но куда нам нужно ехать? – спросил я.

- На северо-запад, за Альпы, - ответил он мне и побежал подогнать своих слуг.

Он сказал, что за Альпы, но поначалу мы направились прямиком на запад, через Виченцу и Верону, город, знаменитый своими влюбленными, Ромео и Джульеттой, о которых уже давно у нас ходили печальные рассказы, но только англичанин Шекспир придал им форму сценической трагедии. Правда, местные утверждали, что все в той истории было иначе, поскольку молодые люди сыграли свадьбу, ссорившиеся до сих пор семьи заключили вечный мир, после чего все жили долго и скучно. Юлия дождалась десятка детишек, а бравый Ромео трахал в округе все, что передвигалось на двух ногах, за исключением – разве что – аистов (так вот почему они предпочитают стоять на одной ноге?), так что его дружки требовали, чтобы находящуюся за межой Ломбардию переименовали в "Ромбардию", столько незаконнорожденных от корешка Монтекки там родилось. А может все это только лишь клевета.

Долгое время мы ехали быстро и без трудностей, но сразу же за Миланом сделалось неспокойно; по округе шастали ни с кем не связанные группы мародеров, и путники, с целью безопасности, сбивались в караваны, стараясь, по мере возможности, ночевать в городах или монастырях, а не в чистом поле. Иное дело, что мой il dottore простых разбойников не опасался – двое его слуг в сражении могли сравниться с дружиной вооруженных воинов, кроме того, он располагал удивительнейшими средствами, способными разогнать нападающих.. Как-то раз, когда возле Вероны нас окружили нищие, он прыснул в них какую-то микстуру из спрятанного в рукаве мешочка, после чего одни сразу свалились на землю, другие стали чихать и тереть глаза, тут же потеряв всякое желание к нападению. Не опасался он и кражи – с собой возил металлический ящик, в котором прятал самые секретные принадлежности, и как-то раз, когда речь зашла о ворах, а я как раз вернулся с реки босиком, он предложил мне прикоснуться к крышке этой шкатулки. Я протянул руку, прикоснулся к ящику – и словно бы живой огонь меня ударил, дрожь пошла по всем конечностям, и я грохнул на землю, словно пораженный громом.

- Что это было, Учитель? – выдавил я из себя, как только ко мне вернулось сознание.

- Стихия грома, - ответил тот и пояснил, что обрел умение накапливать энергию, свойственную молниям, но она же кроется в кошачьей шерсти и в янтаре с севера, который древние греки называли электрон. – Я полагаю, что подобную силу применяли древние иудеи для защиты Ковчега Завета.

Когда я выразил изумление искусным устройством, Учитель заявил с удивительно сильной уверенностью, что придут времена, когда люди укротят силы природы, применяя накопленную ею мощь для собственной пользы.

- Если бы был найден способ пленить молнии и притормозить их разряд, - мечтал он, - ночи в городах могли бы стать светлыми, будто днем.

- Так это же было бы деяние, подобное краже огня Прометеем у богов! – воскликнул я. – Вот только не думаю, чтобы это понравилось Наивысшему.

Il dottore снисходительно улыбнулся.

- Раз уж Наивысший решил одарить нас разумом, он должен был предположить, что со временем мы пожелаем познать некоторые из его тайн. Благодаря китайцам, мы научились пользоваться порохом, а ведь еще от древних греков нам известно про изобретение, которое, если бы умело удалось привлечь к работе, могло бы изменить мир.

- О чем вы говорите?

- О водном паре. Уже египетские жрецы могли применять его, чтобы тот открывал двери храмов. Если бы можно было производить его в больших количествах и вместе с тем предотвратить разовый напрасный расход, мне кажется, мы могли бы производить повозки без лошадей, движущиеся по суше, по воде и в воздухе.

- Не может быть!

- Гляди далее, Альфредо! Всегда гляди дальше тех, считавших, будто бы линия горизонта – это окончательная граница небес. Не уклоняйся перед отвагой мышления! Погляди на Солнце, которое дает нам тепло и свет. Никто не знает, откуда берет оно свое неисчерпаемое топливо. Но я уверен, что когда-нибудь мы узнаем и эту тайну. Хотя иногда меня охватывает ужас: что злые люди могли бы наделать с такой силищей.

В голове у меня все мутилось от подобных рассказов, излагаемых, тем не менее, так логично, так убедительно, что перед ними было трудно устоять.

Одного долгое время не мог понять: откуда il dottore обо всем этом знал? Сам рассказывать о своем обучении он не торопился, мне же выпытывать его было как-то не по чину.

Нет сомнений, что он много путешествовал. Мне известно, что он добрался даже до Китая, по дороге пребывал в наполненной тайнами Индии, вскарабкался на крышу мира, где в монастырях культивируют, якобы, непрерывно, знания древнейших времен…

Только вот что было окончательной целью его поисков? Я согласился с мыслью, что, сохраняя терпение, со временем узнаю все, соберу ресурсы его мудрости, словно морские сокровища, оставляемые отливом на пляже, поначалу полностью покрытыми водой, затем все меньше и меньше…

Тем временем, однажды вечером мы остановились в местности, названия которой не помню, где, разделенные глубоким оврагом, соседствовали два монастыря, мужской и женский. Я мечтал побыстрее возвратиться к мужскому воплощению, к сожалению, монашек, которого мы забрали с тракта, уперся, что лично представит "милую синьорину" матери-настоятельнице, так как он был уверен в том, что та обязательно примет меня погостить. Я сопротивлялся, но, совершенно неожиданно, il dottore заявил, что ночь у монашенок подрастающей девушке никак не помешает. Следует учесть и то, что никаких постоялых дворов в округе не было, а банды мародеров, шастающие по округе, ночевать под открытым небом никак не вдохновляли.

Так что отправился я в компанию служанок господних, переполненный опасениями, что меня демаскируют. Аббатиса просверлила меня столь внимательным взглядом, словно бы желала выяснить, а что я ел на завтрак. Потом же, не догадавшись о мистификации, предложила совместную келью с недавно принятой для послушания девушкой по имени Кларетта, на вид ей было не больше шестнадцати лет, потом я узнал, что она встретила уже двадцать две весны, была она настолько некрасивой, что с моей стороны никакая опасность угрожать ей не могла.

Если кто-нибудь посчитает, будто бы я переборчив, скажу только то, что лицо юной монашки было покрыто оспинами, к тому же у нее была заячья губа и мохнатая бородавка на носу. Все эти обстоятельства я принял с радостью, поскольку к грешным развлечениям не стремился. Возвращающийся в снах образ Беатриче и так достаточным образом пятнал мою ипотеку нехороших поступков, не говоря уже о постели.

Ночь упала смолистая, благодаря сквознякам в монастырских галереях – довольно-таки прохладная. Пользуясь привилегией, полагающейся путнице, сразу же после ужина меня освободили от обязательных молитв, бдений и песнопений. В связи с этим, я мог спокойно умыться и устроиться в кровати, даже погрузиться в сон. Только он был недолгим.

Топ, топ, топ, паць, паць, шасть, шасть… Да что это творится?

А ничего особенного и не творилось, это всего лишь с заутрени вернулась Кларетта, оживленно кружа по келье и сбрасывая с себя верхнюю одежку. Я ожидал, когда же она отправится спать, потому что нет ничего хуже, когда тебя вырывают из первого сна; девица же вскочила не в свою, выстывшую, а в мою, нагретую постель и, все время повторяя с придыханием: "Сестренка, сестренка…", пыталась прижаться ко мне. Я отвернулся к ней спиной, полагая, будто бы слова послушницы следуют только лишь из правильно понятых обязанностей хозяйки. Только я ошибался. Кларетта ведь на прижиманиях не остановилась, а только мою ночнушку задрала и всем своим несколько полноватым тельцем прижалась к моей спине, так что я почувствовал и камушки затвердевших сосков и кустик лона, мохнатого словно дворцовые собачки, называемые мальтийцами. Ай как нехорошо! Бежать, не бежать…? А вдруг крику наделает? Из двоих зол я решил подчиниться свободному ходу событий.

Вскоре я почувствовал дыхание Кларетты у себя на шее, затем поцелуи в уши, которые у меня весьма чувствительны, наподобие листочков осины, после этого случилась завершившаяся удачей попытка перевернуть меня на другой бок. Все это сопровождалось текстом, ну из тебя, сестренка, и доска. После того похотливая девица добралась до Деросси-младшего, и если эта находка ее в чем-то и удивила, то никак этого по себе не показала. Всего лишь раз повторив слова "сестренка, сестренка", Кларетта умело ухватилась за горемыку, выполняя при этом движения, подобные лущению бобов.

Поскольку пахла она довольно приятно, и, благодаря темноте, о ее уродстве я мог только догадываться, тело мое начало поддаваться ее процедурам. Мой журавлик поднялся вверх словно подснежник с первым дыханием весны.

Все так же повторяя: "сестренка, сестренка", словно бы полностью игнорируя все доказательства моего мужского положения, девица опустилась ниже под простыней, чмокая губами словно медведь, добравшийся до медовых сотов, но, поскольку уж больно была нетерпелива, быстро покончила со смакованием, и, будто варварский всадник, оседлала меня охляпкой и галопом рванула в сумасшедшее путешествие, стуча своими босыми ступнями меня по бокам, с целью увеличения скорости и придания большей плавности скачке.

Из ее пузырящегося слюной рта исходили странные звуки: не то песни, не то плач, когда же я начал внимательнее в них вслушиваться, меня охватил ужас, так как я узнал в них набожные псалмы и литании, что – принимая во внимание обстоятельства, в которых они исполнялись – отдавало тяжкой профанацией. Другое дело, что, вполне возможно, юная монашка не знала иных текстов, более подходящих моменту. Но, она ведь могла и помолчать!...

Все более запыхавшиеся мы вышли – словно лошади на ипподроме – на последнюю прямую, и вместе с возгласом: в ее случае – Salve Regina!, в моем: всего лишь – уфф!, мы вместе пересекли линию финиша, после чего Кларетта погрузилась в мечтательное состояние, а я тут же и заснул.

Утром от монашки не осталось и следа. На простыне тоже не обнаружилось каких-либо известных признаков борьбы, что доказывало: либо все это мне всего лишь приснилось, либо же я не был первым скакуном, которого объезжала похотливая сестренка христова.

Встретились мы на завтраке в трапезной. Только она ничего по себе не дала узнать. Глазки были опущены книзу, ручки сложены, а легкий румянец на щечках можно было приписать утреннему свежему зефиру, дующему со стороны Альп. А потом она исчезла так быстро, что мы даже и не попрощались. Это я принял с облегчением. Дорога перед нами была еще долгая, il dottore спешил настолько сильно, что на отдых мы остановились лишь вечером, и тут оказалось, что в наших коврах оказался некий избыточный груз. Прибежали Магог с Гогом и, живо жестикулируя, разыграли для нас истинную пантомиму, в особенности же, карлик начал изображать движения, как будто бы желал кого-то кольнуть кинжалом.

Учитель приказал развернуть ковры, и вот тут, словно Клеопатра из драмы уже упомянутого ранее Шекспира, их них выпала Кларетта, уставшая, зато с усмешкой на лице.

- Господи, Боже мой, что синьорина здесь делает? – воскликнул я.

- С вами еду, - решительно заявила та. – Поскольку желаю, чтобы ты на мне женился.

У меня кровь от лица отлила, поскольку от мысли о женитьбе (тем более, с такой, как эта) я был весьма далек. Хуже всего, что я не знал, что и сказать. Минуту мы находились в этой неудобной ситуации, словно куклы-марионетки, у которых спутались шнурки. И тут отозвался il dottore:

- Должен опечалить вас, достойная синьорина, только Альфредо не может жениться…

- Так ведь он же не женщина!

- …а не может на тебе жениться, потому что он уже женат, и в родной Розеттине оставил законную супругу с ребенком на руках.

Благословенна будь, ложь моего Учителя!

Понятное дело, были и слезы, и вопли: "Ах, и что мне теперь делать, соблазненной и опозоренной!". Но самое худшее прошло. Учитель в рамках компенсации за весьма проблематичное осрамление дал Кларетте кошелек и запасную лошадку, на которой она могла вернуться домой, о чем впоследствии не промедлил мне упомнить, забирая долг по частям из моих скромных карманных денег, которые сам же и давал.

Уже в Пьемонте, в небольшой церковке у тракта, по которому мы мчались так быстро, словно за нами гнался целый табун ненасытных монашенок, я нашел священника, готового меня исповедать, что тот сделал с охотой, а про некоторые грешные подробности расспрашивал весьма тщательно, страшно при том дивясь.

- Да не может быть, чтобы монашка и такое вытворяла. Причем, у нас…

- Да не у вас, а в Ломбардии.

- А-а-а, ну разве что в Ломбардии, - ответил он на мои признания, приказав в рамках покаяния хлестать себя плеткой по утрам и вечерам, чтобы больше подобным искушениям не поддаваться.

Мне казалось, что на этом история и кончится, потому что мандавошек, которых я нахватался во время развлечений в закрытом для других монастыре, il dottore изгнал какой-то знаменитой "египетской мазью". Но в этом я ужасно ошибался.

Тем временем, мы забрались в по-настоящему высокие горы, достигавшие неба, на вершинах покрытые снегом, и очень много можно было бы рассказывать про наши усилия, прилагаемые, чтобы пересечь их в кратчайший срок, что, с божьей помощью нам удалось без потерь. Наши лошади оказались более стойкими, чем слоны Ганнибала, из которых – как говорят – почти что все во время мучительного перехода пали, так что, когда пришло время вступить в бой, остался всего лишь один. Время от времени, и наши клячи доходили до границы своих возможностей, останавливались на месте, ржали, и только пену со своих морд роняли. Тогда уже нам приходилось из кареты выходить, повозку подталкивать, а упряжку тянуть дальше.

Всякую свободную минуту мой Учитель использовал, чтобы поить меня все новыми и новыми порциями из колодца знаний, которым был он сам. Я же все время ломал голову, откуда же черпал он сам? Было бы невозможным, чтобы до всего он дошел своим умом. Он и вправду никогда не вспоминал о своих непосредственных менторах, но мне известно, что il dottore переписывался с величайшими умами эпохи, в городах все время его ожидала почта – а среди тех, от которых он получал письма, был и астроном Кеплер, и некий Галилео Галилей, и родившийся в полуночных странах Тихо де Браге, и англичанин Бэкон, про которого говаривали, будто бы именно он и является истинным автором пьес Шекспира, а тот – всего лишь aktorus, который всего лишь представляет эти драмы на сцене. Разные люди писали Учителю – одни уже признанные, другие – лишь находящиеся на пороге славы, еще кто-то – кто славы еще не добыл, зато часто подвергался издевательским насмешкам, но всякий раз мой Учитель мог извлечь из их трудов что-то чрезвычайно важное. Долгое время я считал, будто бы он занимается алхимией, потому что всегда у него имелось достаточное количество золота, только оно было порождено не в процессах трансмутации, в которую лично я никогда и не верил.

- А известно ли тебе, сколько драгоценного металла прячет земля, - пояснял il dottore, - и сейчас я не говорю о золотоносных песках королевства Мали, но о том, что перед лицом войн и катастроф люди поверяли матери-земле, о всех тех полных монетами горшках, о свертках с семейным серебром, о чашах и диадемах, замурованных в стены подвалов. А гробницы? Меня всегда удивляло, почему сильные мира сего столь сильно желают забирать богатства мира сего в царство духов… Только не думай, Альфредо, будто бы ты имеешь дело с банальным грабителем. Этими средствами я пользуюсь лишь тогда, когда у меня возникает настоятельная потребность. – Тут он показал мне металлическое устройство, позволявшее ему, хотя я и не знаю, на каком принципе, выявлять всяческие предметы, спрятанные под землей, понятное дело, если они не лежали слишком глубоко. – Так мне удалось открыть этрусские захоронения в Тоскане, а еще множество сокровищ, зарытых во время нашествий варваров в V веке. А вот если бы еще найти легендарную могилу Аттилы – я бы исполнил мечту всей моей жизни.

Тут я насторожил уши.

- И что же это за мечта?

- Я выкупил бы у падишаха красивый остров в теплом море и собрал на нем самых великих ученых со всего мира, чтобы в настроении покоя и достатка они могли бы проводить эксперименты, анализировать древние книги и рассуждать о лучшем порядке в мире.

Этого его видения я не оспаривал, хотя оно и не казалось мне особенно разумным. Несмотря на свои юные годы, я помнил рассказы капитана Массимо, что собранные в кучу, все умники делаются сварливыми и завистливыми, а всю энергию охотнее всего тратят на драки между собой, но не на сотрудничество.

- Нет больших глупцов, чем профессиональные умники, - повторял и отец Филиппо, и не думаю, чтобы эти слова были всего лишь забавно звучащим парадоксом.

Тем временем, мы перешли перевал святого Бернарда, знаменитый громадными псами, которые, как рассказывают местные, могут найти присыпанного снегом человека; и вот перед нами открылись долины, населенные гельветами; мы же, хотя и перед тем мчались, будто на пожар, скорость еще увеличили. Над озером Леман, в Монтрё, мой Учитель оставил нашу карету, как слишком медлительную, под опекой своих немых и глухих слуг, и вместе со мной, верхом, помчал в альпийскую долину со страстью, словно как раз там должен был найти источник вечной молодости или подобное ему сокровище.

Что его так гнало? Учитель об этом не упоминал, только лицо его потемнело от озабоченности, а морщина на лбу сделалась еще глубже. Время от времени он заходил в трактиры, о чем-то расспрашивал в домах приходских священников, затем вскакивал на коня и мчался дальше, таща меня за собой.

Если искать недостатки у моего Учителя, то как раз это вот нежелание отвечать на вопросы, касающиеся его намерений, могло раздражать более всего. Потом я понял, что в этом его безумии имеется методичность, позволяющая безопасно добираться до цели, не рискуя тем, что кто-либо по злой воле или всего лишь из глупости этому намерению помешает.

В тот день, около полудня, наши лошади перешли каменистое русло реки, а потом, двигаясь по тракту, поднялись на холм, увенчанный статуей святого Христофора, покровителя путников, доказывающей, что мы находимся в землях, что устояли перед ересью Кальвина, обращенной против святых католической Церкви. Тут же открылся замечательный вид на городок в долине, можно было сказать, ангельскими руками возведенный. Небольшой, гармоничный, в прозрачном воздухе представляющийся очень даже опрятным – небольшой замок на скале, остроконечные башни пары церквей, ровненькие поля с множеством садов, дома ухоженные, дворы чистенькие, как оно бывает у гельветов, ибо народ этот, такой воинственный за пределами своих кантонов, дома ценящий порядок и экономию.

Следует прибавить, что день был солнечным, несмотря на позднюю весну, прохладным трезвящим горным воздухом. В зарослях чирикали птицы, а шум водопада дополнительно подчеркивал гармонию образа, который просто просил кисти, мольберта, холста и умелой руки. Упомянутую композицию нарушал лишь столб темного дыма, вздымающийся из места, в котором, в соответствии со всеми урбанистическими принципами, должен был находиться рынок.

- Мы опоздали, - простонал il dottore.

Что это могло означать? Городские ворота мы застали распахнутыми, охраны возле них не было, улицы были в буквальном смысле безлюдными; только лишь продвинувшись дальше, мы увидали толпу, сбитую в ведущих к рынку улочках. Лишь безногий нищий, которого мы заметили в дыре возле сточной канавы, и откуда он, наподобие таракана, понапрасну пытался выбраться, когда мы спросили, что тут творится, радостно оскалил щербатые зубы:

- Так это, жидков, жидков палят!

Я думал, что мы пойдем поглядеть хотя бы на концовку этого зрелища. Но Учитель сошел с лошади и вступил в беседу с калекой.

- И многих палят?

- Троих.

Нищий показал нам ладонь, на которой осталось всего три пальца, а если не считать покалеченного большого – так вообще только два.

- И какие им были предъявлены обвинения?

- Две недели назад пропал мальчишка семьи пекарей, Сильвио. Все говорят, что его перемололи на мацу. А на пытках жидки признались еще в профанации облаток и в отравлении колодцев. Говоря по правде, никто от этого не умер, потому что яд у них был слабый…

- А останки пацана нашли?

- Нее, спрятали собаки!

- Так я и думал. – Голос il dottore прозвучал тускло и разочарованно. – Знаешь, кем были казненные?

- Двое – это местные, ростовщичеством занимались, а третий – бродяга, которого месяц назад они в гости приняли, хотя некоторые утверждают, будто то был медик и маг. Во всяком случае, из всех схваченных – самая отчаянная душа. Ни в чем не признался. Только его все равно отослали в преисподнюю.

Ничего больше il dottore не сказал, только завернул коня, оставляя нищего в тойц самой дыре, в которой он перед тем торчал; и точно так же, как никем не задерживаемые мы въехали, так и покинули этот прелестный городок.

- Снова пустой номер, - услышал я тихие слова моего наставника.

- Не понял, Учитель?

- Вся дорога коту под хвост! Еврей, которого сегодня сожгли на костре к вящей славе Господней, не был тем, кого я разыскиваю. Тот наверняка не дал бы себя схватить, тем более – убить. - Затем он замолчал, но когда мы остановились на берегу ручья отдохнуть, я вновь услышал, как он повторяет сам себе: - Везде то же самое. Повсюду одно и то же.

Я осмелился спросить:

- Учитель, почему вы не пожелали поглядеть на казнь?

Я то спросил у него тихо, очень спокойно, а он в ответ почти что выкрикнул:

- Потому что брезгую я всем этим! Потому что стыжусь принадлежности к роду людскому, когда он допускает подобные ужасы.

- Но ведь, если обвиняемые совершили приписываемые им преступления, их же следовало наказать.

- Если совершили. В том-то все и дело.

- Но ведь они признались.

- Дорогой мой Альфредо, уверяю, что если бы тебя взяли на пытки, ты признался бы даже в том, что являешься верблюдом, - импульсивно ответил наставник. – А подобные обвинения в отношении наших старших братьев по вере я слышу постоянно, куда бы в Европе не попал. Достаточно случиться неурожаю, моровому поветрию или проигранной войне, сразу же возникает потребность в виновном. И виновные находятся.

- Ну а пропавший мальчишка, он что, совсем не считается?

- Нам не известно, что с ним случилось на самом деле. Быть может, он попросту сбежал из дома, или, если он был достаточно упитанным, торговцы живым товаром с Балкан купили его, чтобы сделать янычаром или евнухом. Имеются и другие гораздо более отвратительные возможности, но я предпочитаю о них не вспоминать.

Я не уступал:

- А вот дон Филиппо рассказывал мне, что сто лет назад в Италии действовала секта иудеев, которая и вправду совершала ритуальные убийства.

- Этого, как раз, отрицать не стану, потому что подобные рассказы я тоже слышал. Помимо того, я считаю, что даже в самой большой бредне должна скрываться щепоть истины, так что, как правдой является то, что останки осужденный на смерть добавляли в строительный раствор, благодаря которому возводили соборы, так, возможно, когда-то какие-то иудеи запятнали себя преступлением детоубийства. Только ведь каждый случай следует рассматривать индивидуально, не растягивая массовой ответственности на все племя или на народ.

Мы бы дискутировали и дальше, но тут на тракте поднялась пыль, из которой появилась куча вооруженных мужиков, которые окружили нас со всех сторон.

- Это они, - услышал я голос нищего, притороченного к седлу одного из стражников.

- Взять их! – завопил командующий отрядом светловолосый молодой человек, которого его подчиненные называли capittano, ненамного старший, чем я, но уже жирный, с громадным пузом, с трудом помещавшимся под паршивым панцирем.

Тут меня схватила пара лапищ. Но, прежде чем меня бросили на землю, чтобы хорошенько связать, я услышал спокойный голос il dottore.

- Хорошенько подумайте, братья. Неужто вы желаете поднять руку на приятеля его Святейшества и слугу архикатолического короля Испании?

Лапы нападающих тут же освободили меня.

- Так это что – вы? – из голоса молодого человека испарилась звучавшая в нем ранее спесь.

- Да, я! А если вы расступитесь, чтобы я мог взять свой мешок, то покажу вам письмо от епископа Рима и гарантийное письмо короля Филиппа, которого я излечил от бледной немочи.

- Так вы медик, господин?

Неуверенность молодого господинчика тут же переменилась в уважение, которое через мгновение еще более возросло при виде перстня и письма с печатями Петровой Столицы.

- Меня зовут il dottore.

- Мне тут сообщили о людях, которые въехали в город и спешно завернули, услыхав о казни. Таким образом, как ответственный за спокойствие в этой рубежной твердыне, мне следовало проверить, а не сообщники это казненных подлецов.

- Я, что, на иудея похож? – засмеялся Учитель. – Или платье закатать, чтобы показать вам целехонькое достоинство…?

- Не надо, не надо, - поспешно заявил capitano.

Скулящего нищего командир бросил в придорожные кусты на корм волкам, после чего предложил нам совместно поужинать в его неподалеку расположенном замке.

Я, со своей недоверчивостью, обязательно попытался бы отвертеться, но dottore принял предложение с благодарной радостью. Он подозревал, и не без причины, что жирный молодой человек руководствуется не только чувством гостеприимства.

Предчувствия Учителя не обманули – под конец трапезы хозяин начал жаловаться на различные недомогания, которые, несмотря на небольшой возраст, доставляли ему ужасные страдания. Il dottore обследовал его в спальне, после чего прописал травы и ограничение в потреблении некоторых блюд, в особенности – жирных, ну а закончил свое обследование он заявлением, что если Гиацинтус не будет выполнять его указаний и не станет принимать прописанных ему лекарств, то быстро умрет от печенки, как и год назад его достойный отец.

- Но, возможно, я и ошибаюсь… - милостиво завершил он, видя, как на жирные щеки капитана наползает бледность.

Я не мог заснуть, и когда Учитель спросил о причине, я ответил, что не могу выйти от изумления в отношении диагноза. Неужто учитель поставил его вслепую?

- Никогда я такого не делаю, - ответил на это il dottore, - но в его случае у меня имелось достаточно много оснований.

И указал мне на смрадное дыхание Гиацинтуса, на газы, который тот ежеминутно попускал, что же касается смерти отца, он отметил его отсутствие среди обитателей замка и попросту спросил у управляющего, от чего и когда умер старый господин.

Мы разговаривали шепотом в полнейшей темноте. То, что здесь царил мрак, позволило мне больше осмелиться. Я спросил у Учителя, с какой целью пожелал он встретиться с тем осужденным к сожжению человеком, и откуда вдруг стало ему известно, что казненный – это не тот человек, которого он искал?

- Слыхал ли ты когда-нибудь про Вечного Жида Скитальца? – спросил тот после короткого молчания.

Я подтвердил, и тут же в моей памяти ожили вечерние рассказы тетки Джованнины.

- И что тебе о нем известно? – продолжил спрашивать Учитель.

- То был негодяй, который оскорблял Господа нашего, Иисуса, когда тот с крестом на плечах направлялся на Голгофу. А Христос сказал ему: "Я-то пойду, а ты подождешь моего возвращения…".

- Да, это одна из множества версий, - согласился il dottore, - точно так же, у него много имен. В твоей стране его называют Иоганнес Буттадеус, в Германии – Агасферус, в Англии его назыают Картафилосом, а в венецианском гетто я встречал раввина, утверждавшего, что еще несколько десятков лет назад этот человек жил там под именем Салатиель бен Сади. У меня даже имеются счета с его подписями. Якобы, он возрождается каждые тридцать три года, всякий раз в ином месте, и что ходит он по свету, предупреждая людей о несчастьях. Рассказывают, что в 1347 году был он в Генуе перед самым приходом Черной Смерти, которую занесли туда моряки из черноморской Каффы, и в 1454 году, в Константинополе, когда басурман Мехмет готовил окончательный штурм города. Видели его так же и в эмирате Гренады незадолго перед наступлением Фердинанда с Изабеллой, когда предвещал он упадок эмирата и страшные преследования иудеев. Еще рассказывают, будто там же встречал он Колумба и отсоветовал тому плыть через океан, моряк же его не послушал, ну а про результаты того все знают.

- Результаты, похоже, хорошие.

- Ну да, особенно для индейцев, - фыркнул Учитель. – Ну а про испанскую болезнь, привезенную тоже из Нового Света, ты тоже наверняка слышал?

- Слыхал, но сам ею никогда не хворал.

- Ладно, тогда пошли дальше. В Париже он появился в 1572 году, перед самой Варфоломеевской ночью, впоследствии известия о нем доходили из чешской Праги, ну и как раз отсюда…

- Может ли это быть правдой?

- Как раз это я и хочу установить. Хотя многих элементов дела не понимаю. К примеру, меня удивляет то, почему никто не замечает непоследовательности легенды. Почему Скиталец, если он так желает скрываться, всегда принимает форму иудея, по причине своего отличия в особенной степени подверженного преследованиям?

- Быть может, он ищет смерти? – шепнул я.

- А это еще один нонсенс во всей истории. С чего бы это Иисусу Христу делать его бессмертным и каждые тридцать три года позволять ему возрождаться заново? Говорят, будто бы это в наказание, но, как я считаю, это же гораздо большая награда, чем немедленный поход в небеса. Я бы отдал все, что у меня имеется, за такое покаяние. Боже мой, жить полторы тысячи лет и наблюдать, как меняется лицо этого мира, как же это увлекательно… - Он замолчал ненадолго и потер ладонью, словно человек, только что вышедший из воды после купания. – Возможных выводов два: либо отбросим весь рассказ как обычную чушь, либо же отключим от него Иисуса Христа, и тогда Вечный Скиталец окажется человеком, который каким-то образом обрел тайну бессмертия. Единственную тайну, которая по-настоящему интересна для человека.

- И вы, Учитель, хотите отыскать его и склонить, чтобы он вам ее открыл?!!!

- Для начала я хотел бы его обследовать.

- Ну а если мещане из Вале именно сейчас прервали его долгую жизнь, высылая его в небытие в виде дыма?

- Не думаю, - огромной уверенностью в голосе ответил il dottore. – После тысячи шестисот лет существования в тайне так легко не попадаются. Но, извини, сейчас будем спать, потому что как можно скорее отправляемся в Чехию. Предчувствие мне говорит, что на сей раз след с не обманет.

* * *

Вроде как, никогда не спится так хорошо, как в молодости. Il dottore пришлось весьма крепко трясти меня за плечо, чтобы разбудить, при чем, он тут же прикрыл мне рот своей ладонью, чтобя я не мог выдать себя вскриком.

- Слышишь? – спросил он.

- Что я должен слышать?

- Напряги слух!

Я попытался, но долгое время слышал только стук собственного сердца. Затем ко мне пришли шум ветра в дымовой трубе, барабанящие по крыше капли дождя, а потом… Откуда-то из-за толстых стен до меня донесся крик ребенка. Интересно. Гиацинтус не хвалился перед нами своим потомством. Или это заболел кто-то из детей прислуги?

Вот только, почему сдавленный крик доносится как будто бы из-под земли…? Я опустил босые ноги на каменный пол, желая направиться к двери, но Учитель меня удержал.

- Ты куда это?

- Проверить…

- Если мои подозрения верны, мы бы подверглись излишнему риску.

- Нет, нет, пожалуйста, не…

Отчаянный детский голосок пробивался сквозь стены и своды. Но всего лишь на мгновение. Хлопнула какая-то дверь, и все замолкло. Мы прислушивались добрые полчаса, но крик не повторился.

Утром, когда я был занят своими физиологическими потребностями, il dottore упал с пары ведущих в альков ступенек и вывихнул ногу.

Я застал его вьющимся от боли и зовущим на помощь. Тут же появился Гиацинтус и его слуги. Но Учитель отверг их помощь, утверждая, что я прекрасно выставлю ему конечность, но он просит хотя бы еще денек воспользоваться гостеприимством il capitano, поскольку сам не в состоянии сесть на лошадь.

- Да хотя бы и неделю! – воскликнул толстяк. – Я счастлив, что могу принимать вас в гостях. Тем более, что по причине храмового праздника св. Гиацинтуса ко мне должны будут приехать сюда кузены и друзья, а ваше присутствие сделает пир еще более знаменательным.

Я занялся ногой моего наставника, уже через мгновение с изумлением констатируя, что не вижу ни опухоли, ни смещения.

- Со мной все в порядке, - шепнул мне Учитель и значаще подмигнул. – Мне нужна была причина остаться здесь на подольше.

Позднее, когда его, перевязанного, слуги вынесли в сад и оставили нас одних в укромном уголке, он пояснил, что не мог уехать, не выяснив тайны плачущего ребенка.

- Интуиция мне подсказывает, что это может быть тот самый сын пекаря, главная причина казни в городке, а сейчас – весьма неудобный свидетель удачной провокации.

- Но зачем его держат под замком, вместо того, чтобы убить?

- Поскольку еще нужен, - уверенно заявил il dottore. – Уже с самого начала до меня дошло, что господин Гиацинтус проявляет чрезвычайно гадкие склонности.

- И это дитя…

- Многое указывает на то, что удовлетворяет его дегенеративные желания.

Меня потрясло это открытие, и тогда я спросил, почему же мы ночью не освободили несчастное дитя?

- Если тебе известен способ, как нам двоим, да еще с ребенком, сбежать от толпы вооруженных людей, в горах, где мы чужаки, зато они знают их как свои пять пальцев, тогда выдавай его как можно быстрее!

- Тогда зачем же мы остались?

Il dottore таинственно усмехнулся.

- Я как раз такой способ ищу.

* * *

Могло казаться, что если ранее мой Учитель пытался перегнать ветер, то сейчас впал в состояние настоящего морского штиля. Вокруг нас ничего не происходило, il dottore лечил свою ногу и накачивал лекарствами Гиацинтуса, который, как и каждый ипохондрик, выполнял все рекомендации медика с совершеннейшим послушанием.

Если он и обдумывал какие-то планы, то не посчитал нужным посвящать в них меня. Несмотря на то, что каждой ночью я тщательно вслушивался, ребенок из подвала больше не отзывался. Но он должен был находиться там – как-то раз я заметил слугу, несущего в подвалы горшок с едой. Для крыс еду явно бы не варили.

Впоследствии оказалось, что Гиацинтус выцыганил от моего Учителя немного трав от бессонницы и наверняка запихивал их в несчастного, чтобы тот не вопил по ночам.

В течение всего времени этого "лечения" я читал творения Платона и святого Аквината. Никаких других занятий у меня просто не было. В доме Гиацинтуса не было ни одной молодой женщины или вообще кого-то моего возраста, не считая тупых слуг, с кем я мог бы поговорить.

Гости появились неожиданно, около пятницы, и сразу кучей: два экипажа и шестеро верхом. Все домашние бросились их приветствовать, у меня же замерло сердце, когда на вороном коньке с самого переда шествия я увидал синьора Петаччи делиа Ревере, оживленного и весьма самоуверенного. Какое-то мгновение я надеялся на то, что он не узнает меня в мужской одежде, с подрезанными волосами; и тут, к сожалению, из первого экипажа вышли несколько женщин, в том числе одна… О, высокое небо!

Глаза Кларетты, когда она заметила меня, загорелись гневом. Она тут же подбежала к синьору Ахилле, он склонил голову к ней, а девушка начала нашептывать ему на ухо, показывая в моем направлении. Я хотел было отступить в тень, но Ревере ударил коня и так быстро очутился рядом, что конская морда чуть ли не коснулась моего лица.

- Оп-па, негодяй! – воскликнул он. – Так легко от меня тебе не уйти! И сам меня обманул, и, кроме того, коварно опозорил мою сестру…

Плач Кларетты был наилучшим подтверждением обвинения.

- Сестру? – бессмысленно повторил я, перепуганный как мало когда, тем более, увидав, что Ахилле хватается за стилет…

Выражение на лице синьора Петаччи, равно как и на морде его коня, не обещали ничего доброго. По счастью, вмешался il dottore.

- Крайне достойный синьор, я понимаю твое возмущение, но намерения моего кузина являются самыми чистыми.

- Да что вы говорите? – фыркнул синьор делиа Ревере. И конь вместе с ним.

- Альфредо рассказывал мне о большой и чистой страсти, которую испытал к твоей красивой и благочестивой сестре (в этом месте даже конь осклабился), но вначале ему хотелось заехать к своим родственникам, живущим в Савойе за благословением а так же за подарком для достойного синьора.

- Это мне что ли?

- Естественно. Ну а поскольку он никак не может сравниться с вами положением и значением… (признаюсь, этот изысканный комплемент, направленный в адрес сына незаконнорожденного и палача совершенно лишил меня речи) – я знаю, что задумал он предложить за твою сестру столько золота, сколько благородная дева весит.

- Они врут, - воскликнула, подходя к нам Кларетта, - а Альфредо так вообще женат.

- Был! – Il dottore печально вознес глаза к небу. – Его половина, с вечно слабым здоровьем, как раз три недели назад отдала Богу душу.

Говорят, что женщина, испытывая стремление к мужчине, заглатывает всяческую бредню, так и из Кларетты весь гнев совершенно внезапно испарился, а ее брат обратился к Учителю.

- И когда бы я мог этот подарок увидеть?

- Незамедлительно.

- Это что же, ты имеешь с собой столько золота? – включился в разговор Гиацинтус.

Из выражения его лица следовало, что если бы он подозревал нас во владением такого количества золота, мы бы не пережили бы и одной-единственной ночи.

- Могу иметь, - сообщил Учитель.

- Что это за смешные увертки!

- Могу иметь, ибо я еще и алхимик. И если ты только выразишь согласие, еще сегодня осуществлю процесс трансмутации.

На дворе сделалось так тихо, что было слышно жужжание громадных конских мух, атакующих потных животных.

- С охотой поглядим, - сказал Гиацинтус, - но если ты только лжешь…

- Если вы лжете… - удвоил угрозу Ахилле, а его конь с поддержал ее тихим ржанием, - сам святой Михаил не сможет вас спасти.

- Дайте мне возможность проявить себя, уважаемые синьоры, и вы увидите эксперимент, который своими глазами видели лишь немногие. – В голосе Учителя звучала удивительная уверенность. – Мне будут необходимы лишь хороший очаг, пара кузнечных мехов, алембик для разведения тинктуры и глина для устройства формы. Обычно, все это я вожу с собой, но моя повозка осталась в долинах, и пока бы она прибыла сюда, нам бы пришлось кучу времени потерять напрасно.

- Мы предоставим вам все необходимое, - поте руки Гиацинтус. – Всю жизнь мечтал увидеть что-то подобное.

* * *

Лично я оборотом дела был крайне изумлен, ибо о всех современных алхимиках, возможно, кроме только Парацельса и поляка Сендзивоя, il dottore выражался презрительно, утверждая, что в современные времена никто по-настоящему золота не произвел. И даже сам великий аль Джабар, совершивший в VIII веке множество знаменитых изобретений, присягал на смертном ложе, что с золотом у него ничего не вышло…

- А Зосинос из Панаполиса? – спросил я. – Я читал, будто бы он располагал философским камнем, унаследованным от древних египтян.

- Этого мне не известно, хотя и считаю, что если бы античный мир умел превращать свинец в золото, римская империя существовала бы до наших пор.

А вот теперь, в полевых условиях, он один желал выполнить невыполнимое?

Еще ребенком я обожал бегать на небольшую площадь на задах il Duomo, где, как правило, показывали свое искусство иллюзионисты. От капитана Массимо я знал, что в их штучках никаких чар или магии нет, всего лишь ловкость рук и умение отводить внимание зевак. Несмотря на это знание, мне с огромным трудом удавалось установить момент, когда они осуществляли манипуляцию – когда я глядел им на руки, переставал обращать внимание на их глаза; глядя на глаза, терял из поля зрения ладони…

Il dottore не желал выдавать мне своих планов. Возможно, и правильно, одно неуверенное движение, демаскирующий взгляд… Перед событием он дал мне всего один совет:

- Делай все так, словно бы сам верил, будто бы то, что видишь, происходит на самом деле.

Совет был непонятен: эксперимент, даже если в нем скрывался какой-то шарлатанский фокус, приковывал чувства настолько, что не было времени распыляться. Учитель, разжег очаг и посадил меня возле мехов, чтобы я питал печь воздухом, в котором, по его мнению, находился некий элемент, возбуждающий пламя. Сразу же жара сделалась настолько страшной, что мне пришлось раздеться до рубахи, а пот стекал с меня словно жир с поросенка, которого вращают на вертеле. Краем глаза я видел, что Кларетта все время внимательно следит за мной, облизывая свои тонкие губы. Она вместе с остальными зрителями уселась кругом, в полутора десятках локтей от печи. Любопытство боролось с недоверием.

Когда огонь достиг воистину адской степени, il dottore вытащил два мешка и высыпал на стол перед собравшимися три горсти монет. То были медяки в самом паршивом состоянии: грязные, покрытые патиной и поломанные, которых не принял бы ни один уважающий себя ростовщик. Никакая серебряная (что уж там говорить о золотой) монетка не затесалась туда даже по ошибке. Мой Учитель набрал всю эту денежную чернь на лопатку, после чего засыпал все в большой горшок. Потом, бормоча про себя какие-то тайные слова, вытащил стеклянную бутыль и начал засыпать красный порошок, который шипел в огне, словно живое существо, брошенное на политую маслом сковороду.

- Это есть тинктура, в которой заключена суть трансмутации, - пояснил il dottore собравшимся. – Некоторые называют ее философским камнем. Альфредо, давай, работай мехами, работай...

Я качал меха, уверенный, что все закончится нашей позорной компрометацией. Но не прошло много времени, как il dottore приказал мне прекратить накачивать воздух, затем поднял керамическое корытце и залил в форму золотистую струйку, словно бы перетопил сам кусочек солнца.

- Золото, золото! – воскликнул синьор Петаччи, а Гиацинтус подхватил за ним: - Золото!

- Полей водой! – приказал Учитель.

Я полил, и на момент все исчезло в клубах пара. После того il dottore щипцами подхватил золотой слиток и бросил его на стол к зрителям. Не нужно было быть ювелиром, чтобы сразу же узнать благородный металл.

- Дальше, давай дальше… - требовал capitano.

На его омерзительной роже рисовалась безбрежная жадность, никак не подходящая человеку из высокого рода.

- Боюсь, что временно это невозможно.

- Да мы дадим тебе монет, сколько захочешь! – заверяли все, пропихиваясь один перед другого, опьяненные видением неожиданного богатства.

- Дело не в монетах, а в тинктуре, - спокойно ответил на это Учитель, - с собой у меня имелся только лишь малый ее запас, делающий возможным эту вот презентацию…

Лица у всех сделались жесткими, в глазах появился гнев.

- Но если хотите, я напишу своим слугам письмо, и не пройдет и недели, как они привезут мне столько ингредиентов, сколько ваша душа пожелает.

При этих словах гнев улетучился, а Гиацинтус воскликнул:

- Делай, как говоришь, и пока твои багажи не подвезут, оставайся моим милым гостем! – и громко расхохотался.

"Черт, попали мы из огня да в полымя", - подумалось мне. Capitano не умел маскировать своих истинных чувств. Судя по его мине, мы никогда не должны были покинуть его имения.

* * *

Объяснение того, как произошла трансмутация, свидетелем которой я был, оказалось более простым, чем я мог предполагать. После возвращения в нашу комнату il dottore, убедившись, что никто нас не подслушивает, сунул мне в руку один из тех "медяков", который остался в его кошельке. Монета сразу же показалась мне более тяжелой и более мягкой, чем обычный габсбургский грош, когда же я поцарапал ее ножом, из-под грязи и патины выглянуло чистое золото.

- О Боже, неужто те медяки были… из золота?

- А как же после расплавления они сделались бы золотом? Я всегда вожу с собой небольшой запасец препарированных таким вот образом монет. И не раз они помогали мне выкарабкаться из неприятностей, даже более серьезных, чем сегодняшняя.

- Но ведь теперь мы так же и остаемся под замком, - сказал я. – И, что самое худшее, теперь следить за нами станут в два раза сильнее.

- Спокойно, Альфредо. Займись Клареттой, а остальное оставь мне.

У меня же не было никакой охоты на бывшую монашку, хотя она и простила мне неуважение и теперь водила за мной глазами, словно пес за куском колбасы. Чтобы заняться чем-нибудь полезным, я рисовал портреты обитателей замка, отсчитывая время до неизбежного провала.

Il dottore написал письмо и, даже не запечатав его, показал Гиацинтусу, чтобы у того не появилось никаких подозрений. Там было всего пара предложений, в которых он поручал Гогу и Магогу как можно скорее привезти весь запас двойной тинктуры. Нарочный должен был отвезти письмо в Монтрё, а затем служить нашим людям в качестве проводника.

Я понятия не имею, в чем заключалась суть всей уловки, ибо, как уже сказал, в волшебный порошок не верил, но был уверен в том, что мой наставник прекрасно знает, что делает.

Казалось, ничто не могло нарушить спокойствия Учителя, который вылеживался до полудня, а по вечерам с оживлением участвовал в пирах, ведя беседы на самые различные темы. А уж рассказчиком он был первоклассным, и умел говорить так, что все остальные за столом замолкали и, раскрыв рот, выслушивали его истории. В них он затрагивал самые различные темы… К примеру, говоря о структуре преисподней, он приводил рассказ некоего человека, которого, якобы, знал лично, и который, по примеру Эмпедокла влез в кратер Этны во время извержения, пребывал там множество дней, утверждая, что добрался, якобы, до самой преисподней и видал там и дьяволов за работой, и муки осужденных навечно, а след от укуса трехголового Цербера на его ягодицах сохранялся до поздней старости. В другой раз ввязался он в обсуждение пророчеств, заключенных в Откровении святого Иоанна, названном Апокалипсисом, и сравнивал их с более новыми пророчествами Нострадамуса, из которых многие, такие как поражение Непобедимой Армады или же резня гугенотов в ночь святого Варфоломея, уже подтвердились, а вот другие, такие как европейская война, что должна была продолжаться три десятка лет или же обезглавливание британского короля палаческим топором, должны были случиться, еще до того, как пройдет половина столетия.

На третьем пиру неожиданно выплыла проблема болезней, в частности же, крупных эпидемий, время от времени опустошающих весь мир. Не знаю, кто первым затронул эту тему, но, признаюсь честно, что у меня несколько пропал аппетит, когда il dottore с излишним многословием начал рассказывать про «франку», привезенную моряками Колумба и в своей наиболее ужасной форме пугающей в течение половины XVI века, про ужас крестоносцев – проказе, называемой еще и лепрой; о чудовищной лихорадке, поражающей всех возвращающихся из тропиков, и о самой страшной из всех болезней – чуме, само название которой, выговариваемое вполголоса, пробуждала ни с чем не сравнимый страх, поскольку, если когда уже возникла, то распространялась, словно заядлый косильщик, срезающий своей косой всех без разбора: бедных и богатых, подлых и честных.

Кто-то говорил, что еще прошлой осенью появилась она в оттоманских Мультанах, кто-то иной – будто бы на Сардинии, а capitano утверждал, что по причине морового воздуха карантином охвачены Оран, Алжир, а так же испанские Сеуту и Мелиллу…

- А вот говорят, что поначалу вроде как крысы подыхать начинают, - вмешался священник родом из Швабии, носящий мало поэтическое имя Хорст.

- Вот это правда. Так было в ужасном 1346 году, - согласился il dottore, и со свойственной себе эрудицией напомнил о грандиозной заразе, что разгулялась в начальные годы пелопонесской войны, забирая с собой такого славного мужа как Перикл, а еще о той, что опустошила Византию эпохи Юстиниана… А потом сменил тему и начал рассказывать про зверька величиной с крысу, которого видел он в Индиях, способного сражаться, и даже побеждать, с пускай самой крупной змеей.

Вот тут уже начала протестовать Кларетта, заявив, что вечером не желает слышать ни о крысах, ни о змеях, поскольку потом боится спать в постели одна.

Похоже, тема беседы так бы и ушла в забытье, если бы не эконом Баччио, который на утро следующего дня нашел в подвале дохлую крысу; до полудня были обнаружены еще две, к вечеру – еще семь.

На рассвете il dottore разбудил меня, прося водички. В первый момент я его не узнал. Лицо у него было багровым, опухшим, то тут, то там на его теле были видны волдыри величиной с грецкий орех…

- Не прикасайся ко мне! – предупредил он.

Я побежал к синьору Гиацинтусу, в наибольшей тайне сообщив ему, что творится. Тот ужасно побледнел и начал кричать, чтобы я из своей комнаты больше не выходил, а к нему вообще не приближался. Крики его были настолько страшными, что разбудили всех домашних и гостей, которые, в нижнем белье, стали собираться во внутреннем дворе.

Напрасно я успокаивал их, говоря, что да, il dottore заболел, но при его медицинском опыте он наверняка сам себя излечит. Меня слушали с нарастающей обеспокоенностью, как вдруг двери спальни раскрылись, и мой болезненно стонущий Учитель вышел на галерею, залитую лучами утреннего солнца, так что все увидели его поражающие страдания.

Он пытался что-то сказать, но из уст начала вытекать кровавая пена, капая на пол.

- Священника! – прохрипел он.

Но преподобный Хорст не имел в себе боевого духа миссионеров. Поскольку, широко разложив руки, он лишь выкрикнул:

- Люди, спасайтесь, ибо гнев Божий повис над нами!

Начавшуюся панику можно сравнить разве что только с обрушением моста Риальто, о котором я уже писал; с той лишь разницей, что если бы у рисовальщика рука скоростью могла сравниться с молнией, даже он не мог бы ничего нарисовать. Не успел бы кто-нибудь трижды прочесть "Отче наш", а во дворе не осталось уже никого кроме нас, одного полуслепого пса и пары кур, которые, в неблагодарности своей, вместо того, чтобы послужить в качестве дорожной пищи, сбежали в грядки.

Синьор Петаччи оставил даже золотой слиток, который был спрятан под кроватью рядом с ночным горшком, а Гиацинтус – целую коллекцию столового серебра и золотых перстней, которые il dottore запретил забирать, ибо, как он сам говорил, "воровство здорового жира не дает". Губка и теплая вода быстро смыли с его лица искусный грим.

- Найди ребенка, - приказал мой наставник. – Похоже, никто и не подумал забрать его.

Дитя я обнаружил в самом глубоком подвале, превращенном во вполне себе уютную комнату, с коврами на каменном полу и с тканями на стенах. Там же были подсвечники, большие, словно в theatrum, и круглое ложе, наверняка служащее самым развратным развлечениям. Сильвио спал в ногах кровати, свернувшись в клубок, словно личинка, со связанными ручками и ножками, в белой рубашонке.

Если бы мне нужно было рисовать малолетнего херувима, то не нужно было разыскивать лучшей модели. Личико у него было округлым, сразу было видно, что ребенка хорошо кормили, следы слез совершенно невидимы. Только лишь когда я начал его одевать, то увидал, что тело его носит следы ужаснейших истязаний, кожу прижигали, неоднократно избивали плеткой, с особыми повреждениями отверстия, ведущего вглубь тельца.

Настолько страшный охватил меня гнев, что если бы попал мне в руки синьор Гиацинтус, я бы приказал разорвать его лошадьми, посадил на кол, обильно притом присаливая и заливая ему в глотку кислоту, а на помощь позвал бы всех дьяволов земли и преисподней.

Ребенок крепко спал. Он не проснулся даже после того, когда его вынесли из подвала на дневной свет.

Il dottore уже был готов выступить в дорогу: более здоровый чем когда-либо еще, со светлым лицом, крепкими ногами и издевательской усмешкой, приводящей на ум ученика, хитро обманувшего своего наставника.

Мы вступили на тропу, поднимающуюся круто в гору. И в первый момент мне показалось, что у Учителя что-то случилось с головой, но тот указал на седловину перевала между горами и сказал:

- Там нас станут ожидать.

Я понял, что он говорит про Гога и Магога – своих исключительных слугах.

Будучи юношей, я много времени провел в Монтана Роса, карабкаясь по окрестным горам и, среди многочисленных скал, доказывая, что в горах я не новичок. Но избранная нами тропа, тем более, что на спине я нес херувимчика, по своему масштабу превышала все то, что испытал я до сих пор. Не успели мы пройти мимо домика пастухов, сложенного из белого сланца, я уже здорово запыхался, когда же мы поднялись на открытый склон над виноградниками, пот с меня лил так, словно бы я только что вышел из бани.

- Не справлюсь я, Учитель! – простонал я.

Il dottore лишь сощурил глаза и, прикрыв их ладонью от солнца, поглядел в оставшуюся за нашими спинами долину.

- Вижу на дороге какую-то пыль, быть может до них дошло, что это я их вокруг пальца обвел, и решили вернуться.

Наверняка он лгал. Но тут в меня вселилась такая энергия, что следующую четверть часа тащил свой груз без слова. По счастью, своей зеленой прохладой нас охватил лес, а тропа сделалась едва заметной, что я даже начал сомневаться в том, что это людская тропа, а не следы дикого зверья, спешащего к водопою.

- Учитель, вы уверены, что мы идем верно? – спросил я с тревогой.

- Естественно, - ответил тот. – С беспамятных времен паломники с юго-запада направляются по ней к аббатству Санкт Галлен.

Тем временем, справа от нас открылось поблескивающее озеро, слева же начал доноситься странный и мерный грохот, как оказалось – шум воды, спадающей по обрывистому каскаду. Я положил Сильвио на траву, сам же вскочил под эту ледяную струю, гася жажду и несколько остывая

Il dottore, прекрасно приготовившийся к этой экспедиции, достал из переметной сумки кольцо сухой колбасы и несколько сваренных вкрутую яиц. Какое-то время мы молча подкреплялись.

- Вы уверены, что за нами будут гнаться?

- Не сразу. Сейчас огромный страх глушит в них всякую рациональную мысль, но через дней, к сожалению, они начнут думать. Только к тому времени мы уже будем далеко. – И прибавил еще одну фразу, которая – как и большинство его максим – навсегда осталась в моей памяти: - Помни, сынок: в любой ситуации сохранить холодную голову будет лучше, чем поддаться эмоциям и стадному инстинкту.

Множество раз в моей последующей жизни эта максима спасала мне жизнь…

И в этот момент Сильвио, похоже, чувствительный к цветочной пыльце, чихнул и проснулся.

Поскольку il dottore не обучал его, почувствовав отсутствие уз, он незамедлительно схватился на ноги и рванул бы, словно кролик, в заросли, только Учитель, словно пес, способный ударом клыков раздавить муху, ухватил его за щиколотку и удержал на месте.

- Только не бейте! – крикнул малец.

- Никто не собирается тебя бить, - необычайно мягким голосом произнес il dottore, только его уродливое лицо не пробудило доверие у маленького херувима.

- А что ты мне станешь делать?

- Ничего, - прозвучал ответ. – Как только появится возможность, отошлю тебя родителям.

Мне уже казалось, что сейчас дитя с благодарностью припадет ему к ногам и обнимет за колени, но его лицо сделалось мрачным.

- Мне бы этого не хотелось.

Эти слова меня удивили, и я начал задумываться, не была ли роль порочной игрушки для мальчонке милее жизни в родном доме, но времени на раздумья у меня не было, поскольку пацан, привлеченный запахами еды, спросил:

- Я не могу ли поесть и я?

- Бери и ешь, - ответил на это Учитель.

Похоже, он был страшно голоден, потому что умял целое кольцо колбасы, и уже потянулся за вином, но я ему приказал удовлетвориться водой.

- На выпивку у тебя еще придет время.

Глядя на него, я замечал странное соединение детства (Сильвио могло быть лет десять-одиннадцать) и взрослости, которую чрезвычайно быстро обретают городские перекупщики или ученики у воров, которые познают различные вкусы жизни не столько преждевременно, сколько упрощенно.

- А с ними что? – В какой-то момент малец перестал есть и указал на долину. – Гнаться за нами не станут?

- Не думаю, - ответил я на это. – Им кажется, будто бы нас поразила зараза.

- Но не поразила?

- Ты же сам видишь.

Дальнейшая дорога, с Сильвио, идущим рядом со мной, пошла у нас намного веселее, за озером тропа повела прямо к облакам, среди круч, мимо ледникового озера, но к вечеру мы достигли перевала и наконец-то начали спускаться в долину.

На ночлег забрались в вонючий, зато уютный пастушеский шалаш, называемый "кабана". Ну а на рассвете совсем спустились в долину, где нас ожидала подвода – удобный экипаж, а в ней Гог и Магог. Слава Всевышнему! Теперь мы могли направиться к людным германским городам, где нас никто ни о чем не расспрашивал, с чем это и по какому делу мы сюда прибыли.

Но даже и тогда я не узнал, что является целью путешествия, и не могу сказать, будто бы был уверен, что и il dottore знал это, поскольку, казалось, он больше гонялся за миражами, чем предпринимал какие-то конкретные действия. Спустившись с гор, через неделю пути мы добрались до лежащего на берегу Рейна Базеля, откуда, особо не спеша, направились в сторону Парижа, по дороге оставляя в одном небольшом монастыре Сильвио (тому очень этого не хотелось) и, считая, будто все опасности оставили за собой. По крайней мере, так считал я, обманчиво считая, будто бы создания, такие как Гиацинтус, Кларетта и ее братец к нам уже не возвратятся, разве что в качестве персонажей кошмарного сна, не столько страшные, сколько гротескные, будто куклы из бродячего театра марионеток. В древнюю Лютецию мы прибыли, не останавливаясь нигде слишком надолго, как будто бы замки и города со славным Дижоном во главе, не представляли собой объекта, достойного нашего интереса.

Хотя, когда я уже очутился на берегах Сены и увидел парижскую Нотр-Дам, через какое-то время – Лувр и понурую Бастилию, мне подумалось, что, возможно, и правда не было смысла останавливаться по дороге.

ЧАСТЬ II

Labiryrynthos

Ту пару лет, что прошла для меня в Париже, я могу вспоминать как один быстрый, цветной сон. Люди говорят, будто бы время около двадцати лет для мужчины это прекраснейший период жизни, и наверняка они правы. Дни тогда бывают длинными, а ночи короткими, буквально незаметными. Тем более, если ты еще красив и богат. Ни в отношении одного, ни другого, я не мог иметь к Провидению претензий.

Правда, Париж того времени был городом, только-только поднимающимся на ноги после братоубийственных войн, в которых католик резал гугенота и наоборот, а взаимное сожжение на кострах сделалось главной формой общественного дискурса.

Благословенным было время мира и правления Генриха из Наварры, а в особенности – его министра Максимильена Сюлли де Бетюн, который позволял цвести предпринимательству, всяческим наукам, ну а еще – флирту, который в крупном городе можно было познать легче, чем где-либо еще!

Тогда я со вкусом пробовал все предлагаемые жизнью блюда, не мороча себе голову от того, что от этого пиршества могу подхватить какое-нибудь несварение или какую-то иную стыдную хворь. Я продолжал уроки рисунка у нескольких мастеров, хаживал на наиболее интересные лекции в Сорбонне, когда же возникала возможность, охотился на молоденьких служанок, жаждущих чувств и лапанья, поскольку к платной любви особой предрасположенности не имел.

Правда – как говаривал Учитель – "любая любовь платна, вот только оплата осуществляется в более или менее изысканной форме". Не знаю, было ли это результатом его размышлений или опыта, о котором я совершенно ничего не знал, поскольку при внешности il dottore трудно представить какую-нибудь девицу, которая бы в аффекте потеряла бы ради него голову, разве что по пьянке, в подвале, темной, безлунной ночью.

Впрочем, в те годы женщины совершенно его не интересовали, поскольку алхимические исследования и встречи с подобными ему чудаками полностью поглощали его внимание.

Иногда я ругаю себя, что так мало проводил с ним времени, что мог бы узнать от него значительно больше. Другое дело – к истинным тайнам он стал допускать меня довольно поздно, едва-едва приоткрывая двери в комнаты, наполненные сокровищами, словно в том Сезаме с Востока, о котором рассказывал мне, когда я был еще ребенком, капитан Массимо.

Но, как уже говорилось, я был молод, а мир, окружавший меня в своем ослепительном богатстве, настолько интересным, что сложно было устоять перед его прелестями.

С Агнес я познакомился в церкви, ибо а где еще может заключить знакомство человек ниоткуда, робкий итальянец без связей, которого в дворцы могут впускать только лишь как носильщика мебели или нарочного с письмом, да и тогда не позволяют ему пройти дальше кухни.

Я увидел, как она выходит из собора в компании своего супруга – урода с лицом старой, источенной развратом обезьяны, привезенной из Индии, на первый взгляд, синьором Васко да Гама, то есть, лет сто назад.

То есть, мужа я сразу и не заметил, поскольку весь мир для меня заполнился ее фиалковыми глазами, что сияли ниже края чепца, из под которого выглядывали непослушные пряди ее волос, густых и особенного, золотистого цвета.

Она послала мне взгляд – вовсе даже неслучайный. Взгляд любопытствующий, без капли презрения, с помощью которой, обычно, благородно рожденные указывают людям из простонародья надлежащее им место. Продолжалось это всего лишь миг, поскольку женщина быстро скрыла лицо веером. Но этого хватило. Подобные взгляды стоят золота всего мира, ибо они ударяют в голову, словно молодое розеттинское вино, а те, которых поразит это необыкновенное сияние, не забывают его уже никогда и вспоминают о нем даже на смертном ложе в ожидании ледяного лица Танатоса. Только лишь это объясняет, почему только лишь через какое-то время увидел я рядом с ней супруга, который по сравнению с ней выглядел карликом, зато вздымающимся над землей на облачке спеси и самоуверенности, которые дают рождение, состояние и молодая жена.

Все это продолжалось быстрее, чем одна молитва "Аве Мария". Экипаж, в который уселась пара, исчезла из виду, а толпа замкнулась за ним, словно воды Чермного Моря после прохождения Моисея, что сделало невозможной мою погоню. Неделю у меня заняло расследование, кто же это такие.

Для этой цели я сделал несколько портретиков этого обезьяна и, осторожненько расспрашивая, узнал, что это герцог Вандом, дальний кузен Его Величества, со времен религиозных войн у монарха в немилости, хотя такой же богатый и влиятельный, хотя бы по причине родственных связей с парижским архиепископом. Было ему тогда шестьдесят шесть лет, что само по себе уже являлось дьявольским числом, но развратная жизнь привела к тому, что выглядел он значительно старше. Две его жены умерли, не оставляя ему наследника, так что сейчас он привез себе новую половину то ли из Брабанта, то ли из Нидерландов, вроде как сироту, правовые опекуны которой не имели ни малейших возражений, отдавая ее в лапы развратного старца.

Жестоко влюбленный, что случается только лишь с подростками, шатался я возле ее дворца, рассчитывая на то, что, может, она хоть разок выглянет из окна, устраивал засады в церкви, только она не была настолько набожной, чтобы ежедневно ходить на богослужения.

Воображение подвигало мне ужасные картины того обезьяноподобного монстра, совершенно законно издевающегося над скульптурным телом прелестной Агнессы. В гневе представлял я, что совершаю преступление и освобождаю ее, словно принцессу из лап дракона, совершенно не обращая внимания на перспективу собственной казни на Гревской площади…

Любовь поглощала меня до такой степени, что я не заметил некоей перемены в поведении моего благодетеля.

Il dottore редко делал свои эмоции видимыми для других. Но на сей раз он с ужасным нетерпением кого-то ожидал, беспокойный и возбужденный, не менее чем я, желающий в церковном нефе хотя бы отереться об Агнессу де Вандом. Ожидаемый им гость, должно быть, был родом из Испании, так как я заметил, что вот уже неделю мой наставник читает исключительно на этом языке; на одном из двенадцати или тринадцати, которыми он владел.

Я не спрашивал, ы чем дело, зная, что, primo: il dottore подобных вопросов не будет; secundo, никогда на них не отвечает. Тем временем, однажды он сам вызвал меня к себе в комнату и показал почерневшие свитки папируса, усеянные языческими знаками, среди которых были странные изображения птиц и зверей, а так же куча черточек, кружочков, от множества которых только в голове крутилось.

- Наверное, ты же знаешь, что это такое, Альфредо? – спросил он.

- Думаю, это египетские иероглифы, - ответил я.

- Bene, - похвалил меня наставник и спросил, не догадываюсь ли я, а что может содержать записанный ими текст?

Я только лишь рассмеялся и ответил, что как раз этого не знает никто, ибо те, кто знал этот язык, равно как и знаки, которыми тот записывается, умерли сотни, а то и тысячи лет назад.

- Тем не менее, раз человек это написал, человек и должен это прочитать, - сказал Учитель.

- Вот только вначале он должен был бы знать, как за него взяться.

Учитель на это лишь покачал головой. Не знаю, заметил ли он состояние моих чувств и совершенно небольшую заинтересованность чем-либо иным, тем не менее, никакого замечания на эту тему не сделал.

* * *

Чтобы попасть во дворец Вандом, я избрал простейший и древнейший патент – соблазнил кухарку. И даже хуже. Помощницу кухарки. Звалась она Марго, как нынешняя королева Франции, о которой говорят, будто бы любовников у нее было больше, чем посещается дьяволов на острие иголки. Еще сто лет назад обычным смертным запрещалось брать имена повелителей, только те времена уже минули, точно так же как дома Валуа, Тюдоров или Ягеллонов. Теперь камеристка могла зваться Екатериной, корчмарка – Марией, а пес слепого нищего – Филиппом. Марго походила на хорошо поднявшуюся лепешку: чистая, аппетитная и пахнущая ванилью. Соблазнил я ее цинично, познакомившись на рынке, куда она отправлялась три раза в неделю, чтобы прикупить продуктов. Мой французский пока что был не самым лучшим, но сама девушка была родом из Савойи, язык которой ненамного отличается от диалектов, применяемых в северной Италии, так что языковых сложностей у нас не было. Равно как и каких-то других.

Я заметил, что в отношении женщин, которые мне не важны, какого-либо стыда я не испытываю, наоборот, могу болтать, как нанятый, сыпать комплиментами, а когда дойдет до большей близости, за дело берусь без особой суеты. Марго позволила трижды провести себя домой, прежде чем впустить меня в альков, в котором девушка спала. Там у нее имелась приличная даже и чистенькая постелька, а в те времена это было делом не таким уже и частым, зато, что выявилось только после снятия одежек, ее пользовательница, как для моих требований, оказалась излишне толстой.

Однако же, "дареному коню не заглядывают в зубы, а волу – в зад".

Обстоятельства способствовали моим намерениям. От девушки я узнал, что какие-то дела вызвали месье Вандом в его имения. Трудно найти более способствующее стечение обстоятельств. На очередную встречу с пухленькой помощницей кухарки я отправился с запасом некоего травяного отвара, изготовленного по рецепту il dottore. Подлитый в вино он вызывал глубокий, но здоровый сон.

Как только девица уснула, через кухню я отправился к жилым комнатам; дом был большой, мрачный, но в маленьком салоне был виден мерцающий огонек. Кто-то поставил подсвечник и на камине. Но, сунув голову в приоткрытую дверь, я сориентировался в том, что нигде никого нет. Сгоревшая до конца свеча и отложенная книжка указывали на то, что кто-то читал допоздна, после чего, усталый, отправился на покой.

Неожиданно я почувствовал болезненный укол и понял, что к шее мне приставили стилет.

- Вор? – спросила мадам де Вандом; в ее голосе я не услышал ни страха, ни злости.

- А госпожа поверит мне, если скажу, что нет? – ответил я.

Нажим клинка ослабел настолько, чтобы я мог повернуть голову. Агнесса в шелковом неглиже, на который она набросила лишь домашний халат, все так же держала кинжал в руке, но глаза ее выражали не страх, а исключительно любопытство.

- Ах, так это вы, - произнесла она тем тоном, которым обычно приветствуют прекрасно знакомых в течение многих лет людей. Она отложила оружие и указала место на шезлонге у камина. - Присядьте, месье. – Не раздумывая, она налила мне вина, не забывая и о себе. – Мне было любопытно, когда же месье меня наконец-то найдет?

- Не может быть! Вы знали, что я вас разыскиваю?

- Париж не столь уже большой город, как кажется провинциалам. Вы же проявили крайнюю неосторожность, расспрашивая обо мне и раздавая направо и налево портреты герцога де Вандом. Признаюсь, весьма удачные, если говорить о красоте и характере.

Агнесса засмеялась и бросила на стол один из моих рисунков с мужем-павианом. Я же, признаюсь, глядел только лишь на нее и – могу поклясться – в отсветах пламени из камина, то ярче, то тусклее, хозяйка казалась мне неземным привидением. Опять же, раскрытый халат и пенюар раскрывали больше, чем заслоняли, вызывая у меня самое настоящее головокружение.

- Я всего лишь… позволил себе… - начал заикаться я, совершенно застыженный.

- Можете не оправдываться, ведь ситуация совершенно ясная. Месье вел собственное следствие, я – собственное. Поэтому я знаю, что имею дело с юным ассистентом знаменитого il dottore, с талантливым художником, которого зовут Альфредо.

- Это правда.

- Хорошо, давайте продвинемся дальше и установим, что влечет нас друг к другу? Хотя, мне кажется, что здесь нечего особо устанавливать, ибо мы знали уже все, встречаясь на ступенях собора. Вам нужна любовница, а мне – любовник. Сложно искать более прозрачную ситуацию. К тому же, по словам моей Маргошки, ваше умение равняется вашему же остроумию.

* * *

Квартира il dottore находилась в то время на Острове Святого Людовика, в течение всех средних веков служащего выпасу скота, теперь же плотно застроенном, и размещалась в узком каменном доме, стиснутым словно лепешка между двумя более новыми домами. Небо только начало розоветь, когда я возвращался – опьяненный любовью, все еще чувствуя ее вкус и ее запах. Я бы охотно остался и дольше, но Агнесса посчитала, чтобы я ушел перед рассветом. Я понимал ее соображения, а кроме того не собирался ожидать, чтобы увидеть, что случится, когда Марго проснется и сориентируется, в какие это игрушки я играл всю ночь с ее госпожой.

Уже сам факт, что двери в дом я застал незапертыми, возбудил мое беспокойство. Но как только сделал шаг дальше, истинный ужас поднял мои волосы дыбом. До меня дошло, что нас посетила смерть, то есть, поначалу я почувствовал ее вонь – смесь запахов крови, мочи и фекалий, смешанных с душком оружейного пороха. Я зажег факел у подворотни, и моим глазам показалась куча трупов, валяющихся на лестнице. Шесть или семь мужчин, одетых довольно паршиво, образовывали истинный курган смерти. Умерли они недавно, так как тела еще недостаточно остыли. Разбрасывая их, я добрался до лежащего на самом низу Магога. Великан ужасно исколотый многочисленными клинками, еще жил, лишенный же бремени трупов, он глубоко вздохнул и – узнав меня – воскликнул:

- Спасай хозяина!

Я побежал по лестнице в комнату il dottore. Там я застал Гога, вооруженного, словно для новой столетней войны. Мой наставник, ужасно бледный, полулежал на застеленной шкурами лавке, а окровавленный бинт, окутывающий его плечо, показывал, что клинок нападавшего настиг и его.

- По крыше пробрался, - произнес он, увидав меня, слабым, но уверенным голосом, указывая на валявшееся в углу скрюченное тело. – Нападение в прихожей должно было лишь отвернуть наше внимание. Меня он атаковал, когда Гог побежал поддержать Магога. По счастью, я не забыл умения метать ножи, только он и так успел поцарапать мне плечо…

- И слава богу, что не серьезней, - сказал я, направляясь к трупу. Убийце, худому и жилистому как старый петух, должно быть лет сорок, по виду он был похож на мавра или турка, загорелого под солнцем юга. Правда, о его красоте сложно было чего-то сказать, поскольку никто с выпученными глазами, оскаленными зубами и ножом, торчащим из шеи, аппетитно не выглядит.

Il dottore спокойно переждал, когда я закончу осмотр, после чего добавил, что совершенно неважно, где его царапнули, поскольку он более чем уверен, что клинок убийцы был отравлен.

Ноги подломились подо мной, но il dottore, уже более нечленораздельно, начал меня убеждать, что, если только не был применен яд из Южной Америки, то сам он должен выжить, поскольку, по образцу Митридата Понтийского, вот уже много лет он привык принимать мелкие дозы различных ядов с целью сделать организм нечувствительным к отравлению.

- К тому же я позволил крови стечь из раны, а Гог завязал мне повязку на плече, чтобы она остановила заражение остальной части тела. Ergo: будем рассчитывать на то, что все будет хорошо, - закончил он. И это были последние членораздельные слова, которые я услышал от него той ночью и на следующий день.

Последующие 48 часов с ним творились ужасные вещи: мой наставник то трясся от холода, и не важно, сколько теплых перин мы на него набрасывали, то снова от него пыхало жаром, будто от кузнечного очага, мы же с Гогом пытались охлаждать его компрессами; по внезапно он начинал так истекать потом, что его гардероб можно было выжимать, словно одежду утопленника.

Осознавал ли он происходящее с ним? Сомневаюсь. Большую часть времени он спал или бредил в беспамятстве, высказывая слова на непонятных языках, смысла которых я ни за какие коврижки не мог понять.

А вдобавок, все это время дом заполняли толпы народу – городская стража, королевские гвардейцы, и лично месье Сюлли со свитой – решенные любой ценой выяснить, кто и по какой причине намеревался убить выдающегося ученого. Простолюдинов, которых порубили Гог с Магогом, идентифицировали как самых обычных бандитов из парижского дна, за блеск серебряной монеты готовых пойти на любую мерзость. Хуже было с владельцем стилета из толедской стали. Наверняка он был иностранцем, испанцем или итальянцем. Было выяснено, что тремя днями ранее он остановился на постоялом дворе "Под Золотым Петухом", а потом шастал по окрестным кабакам, нанимая людей для грязной работы. По-французски он разговаривал с иностранным акцентом, никому не представлялся, а обыски его скромного имущества, оставленного в комнате, не принесло ответа, кто он был такой, и кто его наслал.

Допросили и меня, спросив, нет ли у меня врагов – в голове мелькнуло гадкое лицо месье де Вандом, а еще семейка Петаччи (тирания в Розеттине к этому времени уже пала), но версия, будто бы покушение на Учителя было некоей формой мести за мои прегрешения, показалась мне настолько неправдоподобной, что я тут же ответил отрицательно.

На третий день горячка спала, и il dottore вернулся в мир живых. Правда, у него осталось легкий паралич левой половины тела и искривление рта, но разум вновь был отточенный как бритва, а речь понятная.

- Для начала, Альфредо, я должен просить у тебя прощения, - сказал он, когда я присел у его ложа. – Я обманывал тебя. – По выражению моего лица он должен был понять, что я понятия не имею, о чем он говорит, потому попытался улыбнуться, но изо рта лишь вылетела струйка слюны. – Я обманывал тебя с самого начала, создавая настрой погони, я настраивал тебя, говоря про объявления о розыске из Розеттины. Это я спровоцировал дело с синьором Петаччи и его мнимой сестрой…

- То есть как это?

- Ахилло я знал уже ранее, и мы оказывали друг другу различные услуги… А его сестра? Несмотря на молодые годы, у нее были достаточно бурные приключения, в результате которых ее закрыли в монастыре, потому столь близкое знакомство с тобой она посчитала приятным изменением судьбы…

- Синьор Гиацинтус тоже?...

- Тоже был подставленным? Да нет. Иногда в жизни необходимо и импровизировать. Равно как и дело того несчастного мальца, которого мы освободили из лап тех извращенцев.

- Но я никак не могу понять цел…

- Ох, Фреддино, да как же ты можешь не понимать?! Все это я делал исключительно для того, чтобы ты держался меня, как младенец за юбку своей матери. Чтобы ты держался меня, шел туда, куда иду я, веря, что только лишь в моей компании можешь быть в безопасности. Как видишь, - тут он коснулся своего забинтованного плеча, - все совершенно наоборот…

- Это я как раз понимаю. Тем не менее, Учитель, до меня так и не доходит, зачем я был тебе так нужен?

- Мне нужен был наследник. С момента нашей с тобой встречи ты показался мне особой, идеальной для той роли, которую я желал тебе назначить, вот только я не мог быть уверен, что ты добровольно выразишь согласие.

- Согласие на что?

- На то, чтобы заменить меня, когда придет пора. Так я напрасно потратил массу времени, теперь же, когда следовало бы дать тебе перстень Стража, может быть и слишком поздно. Ведь ты же знаешь так мало. Собственно говоря – ничего.

- Это правда, я даже не понимаю, о чем вы говорите, синьор.

- И не удивительно, поскольку и мне иногда трудно понять собственное бремя. Но давай к делу! Не слышал ли ты, случаем, про орден александритов? Не слышал? И нечего этого стыдиться, поскольку никто, помимо посвященных, о нем и не слышал. Кое-какие отсветы на его тему имеются в рассказах о тамплиерах, о тайнах мастеров каменщиков, о розенкрейцерах… Но, в основном, то все глупые выдумки, результат несдержанности или преждевременных домыслов. А наш орден существует, стоит более десяти веков, без монастыря, без приора… И без Бога.

Последние слова меня несколько перепугали, но тут Учитель осторожно коснулся моего плеча.

- Только не бойся, Альфредо, что имеешь дело с поклонником сатаны или полнейшим атеистом. Скорее уже, с агностиком. Впрочем, имелись у нас такие, которые допускали гипотезу вмешательства абсолюта в историю человека; ба, они верили в воскрешение тел, даже в спасение души, и никто их ни в чем за это не обвинял. Но истинной нашей религией было знание. На переломе III и IV веков, перед лицом все более крепнущего влияния христианства, группа ученых из Александрии учредила тайный союз, который обязан был защитить знание – собранное в античные времена и унаследованное от египетских жрецов, у которых тоже имелись свои предшественники… Скорее предчувствуя, чем предвидя пришествие темных веков, они учредили орден, состоящий из двенадцати мужей, живущих в распыленности, которые в тайне обязаны были передавать своим наследникам истинное знание даже в самых тяжелых обстоятельствах. Каждый из них, по достижению возраста в половину столетия обязан назначить последователя, который в день смерти своего учителя смог бы взять на себя его роль. Быть может тебе сложно будет в это поверить, но александриты каким-то чудом пережили борьбу с ересями, перемещения народов, безумия повелителей и излишнее любопытство и въедливость Церкви. Быть может, так случилось потому, что, как я уже упоминал, наша структура была весьма распыленной. Творящие орден мужи оставались в диаспоре, стараясь никому не выдавать свои тайны, они не занимали излишне выдвинутых позиций, хотя среди них бывали и епископы, и аббаты, равно как и ученые, завоевавшие уважение современников и потомков – как Роджер Бекон или, совсем не так давно, мастер Нострадамус…

- Но ведь Нострадамус был евреем!

- Наш орден находится над религиями и расами. Целых три из его линий были иудейскими, три – греческими, а одна – арабская. Принципом было и то, что каждый из александритов поддерживал контакт только с двумя другими братьями, а встречи осуществлялись не чаще раза в десятилетие. Не буду особо хвалиться, но это наша заслуга в том, что светское знание античности пережило в монастыре на шотландском острове Иона, в сарацинской Испании или в Византии.

- И, как вижу, орден существует до настоящего дня?

- Не во всей полноте. Из двенадцати первоначальных до нашего времени дошло только шесть линий Стражей. Войны, эпидемии и преследования привели к тому, что некоторые александриты уходили, не оставляя сформированных последователей; случалось и такое, что избранный ученик не успевал дать присягу, то есть, наиболее глубинных тайн он не познал. Из греческих линий первая прервалась во время войн с иконоборцами, вторая – в ходе штурма Константинополя, один из наших погиб, будучи тамплиером, в ходе резни, которую в начале XIV столетия монахам-воинам устроил Филипп Красивый; другого, маронита[4], сжег на костре сам Торквемада.

- А нельзя ли вас как-нибудь… заново размножить?

- К сожалению, никак. Учредители ордена по каким-то лишь себе известным причинам решили поделить уже имеющиеся знания, так что у каждой линии имелась своя специализация, которую она и передавала наследникам. И прекращение такой линии означало конец сохраняемых ею знаний. Без потомства пропала, к величайшему сожалению, огромная часть древней механики, равно как пропали александриты, знавшие машины для счета, а так же способ порабощения молний… Да и из старинного тайного знания остались всего лишь крохи. Кто сейчас поверит, что наши предки обладали реальной способностью к телепатии и предсказывания будущего, они умели левитировать и билоцировать, то есть, пребывать в двух местах одновременно…

- Но почему никак не застраховались перед возможной утратой, почему все знания не были зафиксированы в книгах?

- Иногда они фиксировались, но, в основном, искусным образом шифруя, так что впоследствии, когда ключ к шифру был утрачен, ничего прочесть было нельзя. Впрочем, я же показывал тебе некий папирус…

- С иероглифами?

- Именно! Если бы его можно было прочесть, это довело бы нас до места, в котором мы вновь могли бы почерпнуть из колодца чистейшего знания, вот только… - В этом месте Учитель вздохнул и сменил тему: - Но ты должен знать, что среди моих братьев еще больший страх перед утратой знаний вызывало опасение, что они попадут в недостойные руки. И без того у александритов было много стычек с апостатами.

- С кем?

- Время от времени, кто-либо из учеников, ведомый амбициями, пытался на имеющихся у него знаниях заработать состояние. Воспользоваться им, чтобы завоевать власть или большие деньги. Говорят, что такими отступниками были волшебник Мерлин или же пророк Магомет. Были и гораздо более мелкие типы, от которых нередко следовало защищаться довольно-таки подлыми методами.

- Это как же?

- Например, распуская слухи, что они заключили договор с дьяволом. И тогда вероломный апостат довольно быстро оказывался на костре. Не следует прибавлять, что лично я подобные методы осуждаю.

- Не понимаю я, Учитель, подобного рода опасений, - сказал я. – Что было бы плохого в том, если бы человечество располагало умениями древних?

- А если, дорогой мой Фреддино, существуют тайны, гораздо более глубокие и более пугающие, чем можно себе представить? К применению которых человечество совершенно не созрело. Можешь ли ты представить, чтобы любому идиоту отдали волшебную палочку чародея? Ты ведь наверняка слышал о пожаре Александрийской Библиотеки?

- Ну конечно же, я знаю, что ее уничтожили под конец седьмого столетия по приказу арабского захватчика Омара, который утверждал, что если там хранятся сведения, соответствующие Корану, то они им уже известны, если же они ему противоречат, то не заслуживают сохранения…

- Правильно, обычно говорят про 642 год. Это одна из наших лучших идей. Никем и никогда не оспариваемая версия, которую мы рьяно распространяли в течение всех этих столетий. Версия весьма зрелищная и совершенно неправдивая. Потому что правда совершенно иная. Перед лицом наступающих мусульман, те из двенадцати, которые были тогда в Александрии, приняли решение о сожжении имеющихся средств, лишь бы те не попали в руки сарацин.

- Какое варварство!

- Если судить поверхностно, несомненное варварство, но вот если правдой является то, что там имелся Запретный Ресурс. – В этом месте il dottore ненадолго замялся и вытер орошенное потом лицо. – Знаю, что ты добрый католик, потому можешь пугаться, слыша информации, не соответствующие Книге Бытия. Но из сообщений александритов следует, что история мира начинается гораздо глубже, чем четыре тысячи лет до Христа. Лично я считаю, что началась она на десятки, если не на сотни тысяч лет раньше… Впрочем, об этом писал уже Платон.

- В Критии!

- Bravissimo! Впрочем, чуть ли не в каждой культуре существовали рассказы о временах богов и сверхчеловеческих героев, и я знаю, что тебе прекрасно известны греческие мифы, египетские или же вавилонские истории.

- Кое-что об этом читал.

- На первый взгляд все эти истории звучат как сказки. Но, разве тебе не приходило в голову, что все эти сказки не могли родиться из ничего?

- Это что же, я должен верить, будто бы Гор, Озирис, Зевс или Великая Мать Богов – это реальные персонажи?

- Если даже не совсем реальные, то имеющие свои прототипы из плоти и крови. Многое указывает на то, что перед нами здесь проживали долговечные существа, способные летать по воздуху, метать молнии, оживлять мертвых и разрушать города, как Творец разрушил Содом и Гоморру.

- Вот только имеются всему этому какие-нибудь доказательства? – проснулся во мне Фома Неверующий.

- Конечно же имеются. Их можно найти, хотя бы, у упомянутого тобою Платона.

- Рассказ об Атлантиде? Понятно, что я читал про тот остров в океане, который постигло всеобщее уничтожение. Только мне всегда казалось, будто бы это рассказ, созданный мудрецом для иллюстрации определенных тезисов.

- А если нет? Если предположить, что это деформированное содержание предания, которое передавалось из уст в уста, из поколения в поколение… - На лице Учителя появилась загадочная усмешка. – Быть может, все те тайны ближе, чем нам кажется, а человечество, выкарабкавшись из темных веков, дозревает до момента, в котором могло бы потребить то знание и сделаться подобным богам…

Высказывание, похоже, очень обессилило его, потому что на несколько секунд он прикрыл глаза и, казалось, собирал силы.

Я сидел рядом и молчал, единственное, что приходило мне в голову, это рефлексия, что при каждом случае, когда люди желали сравняться с богами, для них это заканчивалось паршиво, о чем учит нас хотя бы история Вавилонской башни.

Тем временем il dottore вновь открыл глаза.

- Наверняка ты хочешь меня спросить, почему я говорю об этом лишь сейчас, и какая тут связь с кровавым инцидентом трехдневной давности?

Я молча кивнул.

- Что-то происходит! – произнес он с явной болью в голосе. – Мне кажется, будто бы кто-то пытается ликвидировать наше сообщество. Пару лет назад умер задавленный лошадьми в парижском переулке достойный Арман, ученик Нострадамуса, а его потенциальный наследник сошел с ума – покончил с собой, бросаясь с башни Нотр-Дам, правда, не исключено, что кто-то ему в этом помог. Далее, два года назад в Босфоре утонул достойный Георгий Рандопулос, последний представитель греческой линии, а про его ученика, Аристарха, пропал всякий слух, теперь же взялись за меня…

- Но кто же это мог сотворить?

- Существует гипотеза о существовании Архистража, кого-то, кто в течение веков следит за нашей деятельностью.

- Вечный Жид Скиталец? Вот почему вы, Учитель, так старались найти его след?

- Это одна из гипотез, что Архистраж может скрываться под этой одежкой. Но вот сейчас в голову мне приходит иная концепция…

Раздался стук в двери. Гог, ставший сиделкой для раненного Магога, схватился на ноги с пистолями в руках.

- Спокойно! – сказал ему il dottore. – Днем нас проведывают лишь друзья, врагам оставляя ночь.

Он не ошибся. Прибывшим оказался молодой монах, бледное, небритое лицо которого и рваная сутана говорили о долгой и поспешной дороге.

- Меня зовут Алонсо Ибаньес, - сообщил он, кланяясь еще с порога.

- Сын достойнейшего Родриго! – глаза Учителя засияли. – Приветствую тебя, приятель. Рад, что могу увидеть прекрасного представителя рода иберов. Как там сеньор Ибаньес?

- Отца нет в живых, - глухо ответил прибывший.

- Что-то случилось? – il dottore сделался еще более бледным, чем ранее.

- Две недели назад в его мастерской случился мощный взрыв каких-то алхимических реагентов. Меня в доме тогда не было, но в письме, которое он мне оставил в тайном месте, я нашел указание, что в случае какого-либо несчастья мне следует незамедлительно отыскать вас… Что я и сделал.

На какое-то время воцарилась тишина. Редко случалось, чтобы Учителю нужно было столько времени, чтобы собраться с мыслями.

- Боже мой, - вздохнул он наконец. – А мне казалось, что у нас больше времени. Расскажи-ка, как тебе удалось добраться до Парижа?

- Выехал я незамедлительно, даже не заезжая к моей любовнице. Добрые монахи монастыря св. Иеронима дали мне эту верхнюю одежду. Деньги, чтобы почаще менять лошадей, у меня были… И все равно, в меня дважды стреляли, когда я покидал Барселону, а по пути в Орлеан на тракт передо мной вышла пара бездельников, хотя не могу дать головы на отсечение, что то не были обычные грабители. По счастью, бандолетами я владею так же хорошо, как и шпагой.

Я поглядел на испанца с почтением, поскольку, даже если он и хвастался своими преимуществами, то делал это весьма убедительно.

- Ты давал присягу? – неожиданно спросил Учитель и, видя смущение на лице молодого человека, добавил: - Какой ступени посвящения ты достиг?

- Третьей.

- Третья из одиннадцати, о Боже, меня оставили с одними недоростками.

Я мало чего знал про иерархию александритов, потому мог лишь догадываться, что отец Ибаньеса только-только начал посвящать сына в их тайны. Кто знает, сколько секретов умерло вместе с ним? Я, к сожалению, был в еще худшей ситуации. Мое обучение, собственно, еще и не начиналось.

- Дайте ему вина, - неожиданно приказал il dottore. Гогу не нужно было повторять дважды. – Выедете не мешкая, - продолжал Учитель тоном, не терпящим возражений. – Гог будет вас сопровождать. Будем надеяться, что вы спасете хотя бы последнюю пару.

- Это кого же? – спросил я.

- Мне известно имя только одного, о месте пребывания второго брата могу лишь догадываться. Но Сетон даст вам указания, как добраться до последнего. И, возможно, даже даст вам помощника в лице своего ученика, который с ним уже много лет… как же его… Леннокса!

- Сетон. Александр Сетон? – вспомнилось мне имя шотландского алхимика, с которым il dottore часто переписывался.

- Он самый. Его вы обязательно найдете в Праге, где вместе с поляком Сендзивоем он находится на службе у императора Рудольфа.

- А тот Сендзивой – он тоже?…

- Говорят, что это наиболее выдающийся алхимик настоящего времени, но со Стражами не имеет ничего общего. Быть может, он даже не знает функций Сетона в ордене, хотя поговаривают, будто бы они близкие друзья, а у шотландца по отношению к поляку имеется долг благодарности, так как упомянутый Сендзивой вытащил его недавно из тюрьмы в Дрездене, куда герцог Кристиан Саксонский посадил того за долги.

- Что это за алхимик, если у него нет денег, - оценил Алонсо, и впервые за этот день улыбка появилась на наших лицах.

* * *

Я желал попрощаться с Агнессой. Не мог я допустить того, чтобы она подумала, будто, выезжая без единого слова, я утратил к ней всяческую страсть. Поэтому, воспользовавшись тем, что Ибаньесу дали целых четыре часа на отдых, и он тут же погрузился в сон, я, сколько было сил в ногах, поспешил во дворец графа Вандом. Привратнику я сказал, что у меня письмо к мадам Вандом, которое мне следует отдать ей лично в руки.

Это его никак не убедило, по счастью возбужденные голоса привлекли хозяйку дом, которая и приказала впустить меня в жилые помещения.

Не стану описывать всех тех поцелуев, ласк и слез, заполнивших целые три часа. Я намеками сообщил своей госпоже о покушении на il dottore и о зарубежной миссии, в которую следует отправляться как можно быстрее и, по мере возможности, incognito.

Чрезвычайно обеспокоенная, Агнесса обещала предоставить мне на пару дней свой гербовый экипаж, а так же предоставить мне и Алонсо дамские одежки, чтобы мы могли выглядеть, словно отправившиеся в дорогу парижские элегантные дамы. После того она потребовала, чтобы я поклялся всем святым, со святой Геновефой во главе, что я вернусь и останусь ей верен, что я сделал тем охотнее, что знал: все зависит от меня в самой малой степени.

Прощаясь со мной, Il dottore поднялся с ложа и вручил мне пару запечатанных конвертов, объясняя, когда и в какой ситуации мне следует их вскрыть, а так же – как сделать, чтобы на чистых страницах проявился скрытый текст.

- Верю, сын мой, что на роду тебе написано совершить необычные вещи и увидеть те чудеса, о которых я мог только мечтать! Об одном лишь прошу – всегда будь осторожен и не верь своим чувствам, ибо такой мир, каким мы его видим, не обязательно обязан быть реальным.

Учитель хорохорился, но явно чувствовал себя паршиво, я же в течение всего прощания не мог избавиться от ледяной колючки в сердце, которой была уверенность, что больше мы уже никогда не увидимся.

Ошибался ли я?

Пока же что следовало безопасно покинуть Париж. По счастью, Гог знал различные тайные проходы, благодаря которым, невидимые с улицы, мы спустились к реке, где нас уже ожидала барка, которая и перевезла нас на берег неподалеку от Бастилии, где находился экипаж графини. Понятия не имею, заметил ли наш отъезд неизвестный и невидимый враг. В течение всей последующей недели он не подал ни малейшего знака своего существования.

* * *

Все шло к осени. Сразу же после того, как мы покинули Иль-де-Франс, нас захватили неожиданные бури, через пару дней перешедшие в проливные дожди, в морось и туманы, из-за чего поездка по этой части Европы по причине размокших трактов далека была от удовольствий путешествий по странам Юга. По счастью, Алонсо оказался милым товарищем, не сильно требовательным, зато его знания были более обширными, чем у многих профессоров Сорбонны. Возраст его приближался к тридцати годам, и красота южанина с явной примесью семитской иди даже сарацинской крови делала его несколько старшим на вид, но нужно было услышать его смех, заметить блеск в глазах, когда он высматривал на постоялом дворе аппетитную девицу, чтобы тут же распознать молодость, еще не погрязшую в разложение взрослости. Ибаньес, замечательный математик, медик и астроном, помимо того знающий несколько (если не больше десятка) языков, в том числе арабский и иудейский, благодаря чему мог свободно читать в оригинале священные книги евреев, что позволило ему углубить тайны Каббалы и Талмуда. Из его рассказов следовало, что он много путешествовал, был со своим отцом даже в Новом Свете и своими глазами видел сказочные стрвны инков и ацтеков, тех самых индейцев, созданных, похоже, совершенно иным Богом, даже пробыл три года в неволе у берберских пиратов, когда уж слишком беспечно приблизился к берегам Африки, из плена за кошель дублонов его выкупил заботливый папочка. Время неволи он использовал для углубления языка, а так же для заучивания наизусть нескольких сур Корана, которые теперь мог цитировать, словно истинный сын ислама, примерно колотя лбом по коврику и повернувшись, как это предписано, в направлении Мекки.

Было в нем и то врожденное любопытство и жажда знаний, которые отличают немногих. К тому же, в нем не было хотя бы унции спеси, поскольку всякий день он жил по формуле Сократа "Я знаю, что ничего не знаю". Самым удивительным в нем, при всем своем интеллектуальном любопытстве, врожденном критицизме и открытости миру, или, что более верно – всем возможным мирам, была одновременная вера в Бога. И это не была вера поверхностная и неустойчивая – как у меня, наоборот, его вера покоилась на крепком фундаменте, что не мешало тому, что, веря в Христа и любя его, Алонсо оставался – как говорил сам – «человеком, грешным в границах рассудка».

- Знаешь, Альфредо, - говорил он, когда мы познакомились уже поближе. – Знаешь, что восхищает меня в нашей вере и убеждает, что – как единственная – она истинна и родилась из учения Сына Божьего? Она исключительна. Никакая из религий, а я познакомился с многими из них, не предлагает любви к неприятелям, защиты слабых, они не благословляют бедных, утверждая, что им принадлежит Царствие Небесное. Никакая из них не равняет раба с господином и женщину с мужчиной. Греческие боги, при всем своем величии, похожи на людей подлых, действующих – несмотря на все свое могущество – в соответствии с самыми нижайшими инстинктами, лишенными какой-либо сверхъестественной харизмы. В том числе и Яхве, каким его представляют себе иудеи, это нечеловеческий бог. Он жестокий, мстительный, завистливый… Мусульмане восхваляют Аллаха тысячами различных способов, но падают перед ним ниц. Это не Бог Отец – милосердный, прощающий, любящий, готовый пожертвовать собственным сыном, чтобы тот умер за наши грехи. Никакая религия не дает вольной воли, возможности исправления и победы зла добром. Так как же не любить иисуса Христа?

Покинув Париж, мы направились к Реймсу, знаменитому своим готическим собором, в котором уже несколько веков подряд потомки Гуго Капета принимают священное помазание, корону и скипетр, вместе с удивительнейшей божественной магией, позволяющей им лечить золотуху и подобные хвари их подданных. Оттуда мы отослали назад экипаж мадам де Вандом и, приобретя себе новый, не столь богатый, но удобный, выехали в дальнейшую дорогу. В несколько дней мы проехали епископские столицы Метц и Верден, в Страсбурге переправились через широко разлившийся в это время года Рейн, далее направляясь на Ульм, Регенсбург и Пассау. Пересекая горы межу Австрией и Чехией, мы пережили первую снежную метель, которая после нашего спуска в долины перешла в обильный ливень.

В конце концов, после двух дней путешествия, мы въехали в Прагу, в город – несмотря на то, что располагающийся на дальнем краю Европы, чрезвычайно красивый и богатый. В те времена говорили, что после Парижа, Лондона и Мадрида это четвертая столица Европы, готовая свергнуть с трона имперскую Вену, расположенную уж слишком близко от языческой империи и, в связи с этим, подвергнутую различным малоприятным опасностям, включая осаду, что никак не соответствовало достоинству столицы Священной Империи. К тому же император Альфред не слишком-то любил мрачный Хофбург, а вот на пражских Градчанах чувствовал себя превосходно[5].

Говорят, что по сути своей, Прага – это два города: дело в том, что под видимым городом прячется второй, подземный, убежище для чар и чертей, в котором можно встретить человека из глины, Голема, вылепленного раввином бен Бецалелем, который сорвался с поводка своего создателя, чтобы вести в подземельях жизнь чудовища, питающегося людской кровью. Лично я не слишком-то в это верю, поскольку в соборе святого Вацлава показывают палец и ухо этого великана, которые здесь хранятся с того момента, как Голем разбился на кусочки.

В предвечернем легком тумане город рисовался на фоне неба просто изумительно с невероятным своим количеством башен и колоколен, словно бы их строители множеством стремящихся ввысь конструкций желали подтвердить ежедневное сражение Бога с сатаной.

В соответствии с имеющимися у нас сведениями, алхимик Сетон проживал неподалеку от Императорского Замка на Градчанах, на другом берегу Влтавы, через которую вел красивейший каменный мост Карла IV Люксембургского. Потому-то, оставив наш экипаж и багажи на постоялом дворе неподалеку от собора святого Вацлава, мы направили свои стопы на другой берег реки. Когда мы очутились под замком, нас сразу же поразила импозантная глыба собора святого Вита, в котором, наряду со смертными останками имперских монархов, хранили язык святого Яна Непомуцена, которого в 1393 году убили по приказу короля Вацлава IV и бросили во Влтаву, перед тем подвергнув самым жесточайшим пыткам. Предание гласит, что священник умер за отказ раскрытия тайны исповеди. Тело святого мученика до настоящего времени можно видеть нисколечко не изменившимся, равно как и язык, который, как считает пражский люд, оживает в драматических для чешского народа моментах. Так было перед казнью Яна Гуса, еще перед поражением под Могачем, в котором пал Людовик Ягеллончик, а недавно этот же язык, якобы, произнес таинственное слово "белая гора", смысла которого до нынешнего времени никто понять не в силах[6].

Поиски дома Александра Сетона не представили особых сложностей, но вот попасть туда оказалось невозможным. Ставни были закрыты наглухо, а стук в двери, над которыми висел черный флаг, извещающий, что этот дом посетила смерть, не дал никаких результатов. Мы стояли колотили в двери минут с пять, как вдруг из узкой и крутой улочки появился пожилой иудей в высокой меховой шапке, как оказалось впоследствии, знаменитый золотых дел мастер и сосед нашего алхимика. приняв Алонсо за своего сефардского[7] соплеменника, он начал говорить с ним по-испански, поскольку язык своих отцов и дедов, изгнанных католическими королями из Кастилии и Арагона, он знал.

- Напрасно стучите, господа, там никого нет.

- А мастер Александр? Мы прибыли к нему из самого Парижа.

- Это уже с месяц будет, как ученый шотландец отдал Богу душу.

Мы с Алонсо обменялись понимающими взглядами. Неужто смерть случилась перед убийством Ибаньеса и покушением на il dottore?

- Но что же с ним случилось? – допытывался испанец.

- А кто же может это знать? – иудей неожиданно заговорил шепотом. – Болезнь пришла неожиданно и скосила его словно опытный косарь. Говорили о завороте кишок, но многие подозревали яд. На пару дней арестовали даже пана Сендзивоя, но оказалось, что на смерти он ничего не выгадывал. Сетон имел исключительно долги, а если и знал алхимические тайны, то кроме остатков тинктуры Сендзивою не оставил ничего. Самое большее – жену...

- Жену?

- Даже недели с похорон Сетона не минуло, а поляк взял пригожую вдовушку себе в жены. Вдвоем они уехали в Краков.

- А его ученик? – вмешался я на своем не самом лучшем испанском. – У Сетона, вроде как, имелся ученик.

Иудей погладил свою бороду.

- Ну да, был такой. Считай, подросток то был, хотя и умный… В день смерти алхимика он как под землю провалился, хотя искали его и императорские, и другие…

- Какие еще другие?

После этого золотых дел мастер совершенно утратил желание беседовать.

- Поздно уже! – сказал он. – Вам следует поискать ночлег, лучше всего на другом берегу, оно и дешевле, и безопаснее. Ночь холодная будет.

Сказав это, он развернулся на месте и исчез.

Мы послушали его совета и стали возвращаться к Карлову мосту.

А как только там очутились, выяснилось, что нас сопровождают. Трое бандитов в темных плащах вышло на мост сразу же за нами, четверо уже ожидало на средине моста. Шансы максимально неравные. Я хотел уже доставать шпагу, как грохнул выстрел, и я услышал голос Гога:

- В воду!

Я, не раздумывая, перескочил ограду.

Пуля свистнула у самого моего уха, но промазала. Я же летел вниз, охваченный страхом, не врежусь ли в каменные выступы переправы или в речные камни, о которые сейчас переломаю все кости.

Я ударился о воду, и холодная словно лед кипень замкнулась надо мной. После осенних дождей Влтава широко разлилась, ни в малейшей степени не ослабляя течения, которое подхватило нас и закрутило: раз, другой… Убийцы, не спеша купаться, пуляли в нас сверху, но по причине темноты и скорости течения позорно мазали. А с другой стороны: а как долго могли бы мы выжить в ледяной воде?

К счастью, поскольку мы трое были опытными пловцами, вместо того, чтобы сражаться с течением, что заранее было бы обречено на проигрыш, то позволили, чтобы вода какое-то время несла нас, направляясь к плотно застроенному берегу. Внезапно мы увидели приоткрытое окошко на самом уровне воды и руку, призывно машущую изнутри, в которой светила свеча. Имея на выбор смерть от холода и риск возможной ловушки, мы выбрали вторую возможность.

Еще мгновение, и мы очутились в небольшом подвальчике, в который затянул нас худощавый и бледнокожий молодой человек с шапкой огненно-рыжих волос.

- Меня зовут Дэвид Леннокс, - представился юноша. Я ученик и наследник достойного сэра Александра. – Говоря это, он подал нам целую охапку одежды. – Возьмите эти плащи и закутайтесь в них, а не то промерзнете до костей.

Когда, не скрывая изумления, мы выполнили его приказание, молодой человек вытащил приличных размеров баклагу с питьевым медом, предлагая нам разогреться. Мы не отказались.

- Боже! – сказал Алонсо, вытирая губы, - откуда сударь узнал, что мы прибудем, равно как и то, что очутимся в реке?

- Я видел вас под нашим домом, потом заметил тех подонков, сговаривающихся напасть на вас. Если бы вам и удалось от них сбежать, то исключительно водой. Так что я уже знал, где вас ожидать… Течение реки мне хорошо известно, равно как и пражские подземелья, в которые вас и приглашаю…

Сообщив это, он потащил нас в крутые и узкие проходы, пахнущие затхлостью и тайнами минувших лет.

- А те бандиты, желавшие напасть на нас на мосту? – спросил я. – Они нас здесь не найдут?

- Это все трусливые канальи, которые ночью никогда в подземелья не пойдут, веря во всю ту чушь про стриг, вампиров и големов, живущих в подземном городе. Впрочем, днем они тоже неохотно сюда спускаются, хотя их capitano обещал золото за мою голову!

- Это местные?

- Моравские босяки.

- Тем не менее, командует ними кто-то с головой?

Дэвид посерьезнел. Мы как раз спускались в более глубокие подземелья, так что ему пришлось поднять коптилку так, чтобы мы не разбили головы о становящийся все ниже и ниже свод, и только лишь потом ответил:

- Это итальянец, прозванный Заппой, шатающийся, в основном, по Балканам и нанимающийся самым разным господам, человек ужасно жестокий, но вместе с тем чрезвычайно умелый в своем разбойном ремесле. К тому же, у него очень хорошие связи при дворе, так что какие-либо попытки обвинить его, если нет железных доказательств, пойдут псу под хвост.

- Связи при дворе? – вырвалось у Алонсо.

- Говорят, он близко связан с князем Юлиусом, поскольку поставляет ему девок, а так же прикрывает наиболее позорные его поступки.

Я тогда мало знал про императорского ублюдка, который, несмотря на свой молодой возраст, ему едва-едва исполнилось двадцать лет, уже пользовался злой славой, равнявшейся славе Чезаре Борджиа и Влада Цепеша – Сажателя на кол.

Наконец мы добрались до уютного и глубокого подвала, в котором обнаружили и очаг, и две лежанки, а так же немного запасов пищи и оружия. Теперь я уже понимал, как Ленноксу более месяца удавалось столь эффективно скрываться.

Поскольку мест для сна было толко два, мы решили, что отдыхать будем посменно. Первыми отправятся спать Леннокс и Гог, а после полуночи – я с Алонсо.

Приняв такое решение, я заснул так быстро, словно бы кто-то задул свечу.

* * *

Установить смены – это одно, а вот выполнять их очередность – это совершенно иное. Сноп утреннего света, который через какую-то щель в стене упал прямо мне на нос и разбудил меня, дал мне понять, что я проспал всю ночь. И не один я. Вся четверка – Гог, уютно прижавшийся ко мне, а Ибаньес к Ленноксу спала сладко, словно ягнята, а точнее, раки, которых можно было спокойнехонько достать из подсаки. К счастью, никто перед собой такого задания не ставил.

Проснувшись, мои товарищи начали живо обсуждать, что же делать дальше. Алонсо быстро изложил Ленноксу нашу историю, смерть своего отца, покушение на il dottore и всю беспокоящую теорию заговора. Дэвид только кивал; он был сильно взволнован, тем более, что наши домыслы совпадали с его подозрениями. Я перебил всех, сообщая, что в сумке на груди у меня имеются письма от наставника, явно содержащие советы, что нам делать дальше. Сказав это, я вытащил из-под рубахи пакет. Плоская коробка, украшенная металлической пластиной с гравированным изображением Богоматери, оказалась плотно закрытой, чтобы вовнутрь не попадало ни капли влаги. Я извлек из нее письма, взял в руки первое и распечатал его.

Внутри находился всего один, чистый листок.

Дэвид тяжело вздохнул, но я, будучи приготовленным к такому обстоятельству, придвинул бумагу к фитилю свечи: достаточно близко, чтобы прогреть ее, но и достаточно далеко, чтобы не сжечь, и тут же буквы, начертанные Учителем его смелым почерком, незамедлительно проявились.

А если бы какое несчастье случилось с сэром Александром, его ассистент должен знать имя и местопребывание последнего из александритов, прозванного Сицилийцем. Не теряя времени отправляйтесь к нему…

- Не может быть! – чрезвычайно изумленный, воскликнул Леннокс. – Дон Камилло ни в коей мере не может быть подозреваемым, если речь идет об этих покушениях…

- Меня это тоже изумляет, - отозвался Алонсо. – Дон Камилло де Понтеваджио? Я слыхал о нем, что это настоящий магнат, у которого имеется множество земель, частный флот, и что он верно служит испанской короне…

- Все это правда, - сказал я. – Но, господа, вы должны понимать, что если из шести Стражей остался всего лишь один, а остальные пять либо мертвы, либо едва дышат, то, следуя естественному порядку вещей, этот последний и является наиболее подозрительным.

Алонсо как-то колебался, а вот Дэвид совершенно не был убежден этими словами:

- У моего мастера была совсем другая теория по данному вопросу. Он никогда не поверил в смерть Рандопулоса.

- Того грека из Константинополя? Он же ведь утонул!

- Все так, но тело выловили через длительное время, и его распознали исключительно по золотым кольцам. А вдруг он только инсценировал свою смерть? Тогда он мог бы безнаказанно реализовать свои преступные планы.

- Но ведь это всего лишь гипотеза, - Алонсо, так же как и я, тоже не был убежден.

- Я могу говорить только то, что знаю, - Леннокс снизил голос, словно человек, у которого слова едва-едва проходят сквозь горло. – Сэр Александр, прежде чем умереть, выкрикивал его имя, утверждая, будто бы это он его отравил. А о том, что у них имелись какие-то несогласия, я знал уже пару лет. Я и сам до конца не верил в его смерть в водах Босфора.

- Но как могло случиться это вот отравление? – спрашивал я. – Неужто вы не придерживались осторожности?

- Подозреваю, что тут воспользовались вином, которое мы пили после еды. Кто-то проник в подвал (после убийства я нашел выломанную решетку) и подменил бутылки…

- И что, только лишь мастер Сетон отравился? – удивлялся Ибаньес.

- Госпожа Сетон вообще никогда не пьет, а я… в тот день ужасно страдал расстройством желудка. Когда сэр Александр уже упокоился, я взял немного того вина и влил в рот коту. Тот сразу же издох в ужасных конвульсиях. К сожалению, когда люди императора разыскивали ту самую бутылку, она куда-то пропала, я же сбежал еще раньше.

- Давайте вернемся к тому самому Георгию Рандопулосу! – сказал я. - Известна ли вам причина, по которой он мог бы желать уничтожить господина Сетона, равно как и других александритов?

- Нет, - быстро ответил спрошенный Дэвид. – Различия взглядов относительно людской натуры или же непосредственного Божьего вмешательства в индивидуальные проблемы не кажутся мне причиной, которая могла бы подтолкнуть гуманиста к подобного рода преступлению. Хотя… - тут Леннокс замялся. – Одно из последних слов, что вышли из уст умирающего сэра Александра, явно направленные в адрес своего убийцы, звучали так: "Все равно, глупец, колесо истории тебе не остановить…".

Повисла глухая тишина, а я достал очередной конверт от il dottore. Гог хотел мне услужливо подать свечу, но я удержал его жестом руки. Тест второго письма был скрыт иным способом, требующим менее эстетического решения. Я повернулся спиной к своим товарищам, чтобы сохранить скромность, после чего полил лист струей мочи, в результате чего на нем выступили четкие черные буквы:

А если бы контакт с Сицилийцем оказался невозможным или нежелательным, вы должны отправиться к самому источнику. В третьем конверте ты найдешь египетский манускрипт, который видел у меня. В нем вы должны найти достаточные указания того, как добраться до Лабиринта и там черпать из колодца утерянного знания.

Не теряя времени, я вскрыл третий конверт, и мы, все трое, склонились над древним папирусом, заполненном странными значками, называемыми иероглифами…

- Вот же черт, - буркнул Дэвид. – Никто из современных людей не способен прочесть ни одного из этих знаков.

Алонсо тем временем поднял мокрую бумагу, на которой было записано письмо номер два, и указал на еще одно предложение, появившееся у самого нижнего края:

Бочка святого Марка.

Поскольку il dottore не написал ничего более, а четвертый конверт, в соответствии с указаниями, мы могли вскрыть "только лишь в Африке", сейчас все четверо глядели один на другого и длительное время рассуждали на тему того, что имел в виду мой наставник, про какую бочку он писал.

Была у меня мыслишка вернуться в Париж и лично спросить у него об этом, но тут неожиданно Алонсо взял голос:

- Единственная бочка, которая приходит мне на ум в данном контексте, это тот сосуд, в котором из Египта в Венецию привезли реликвии святого Марка…

- Бочка? – удивился я.

Во время посещения Серениссимы я видел в соборе урну с мощами святого, но тот имел вид шкатулки из золота…

- Я думаю о той бочке, в которой в 828 году два купца, Рустико из Торчелло и Буоно из Маламокко, доставили в Венецию останки святого евангелиста, под конец своей жизни исполняющего функцию епископа Александрии, желая спасти тело от посрамления со стороны сарацин. Предприятие было тем сложнее, что труп за эти восемь веков не только не подвергся какому-либо разложению, но еще и издавал интенсивный цветочный аромат. Предание, помещенное в Расширенном житии, гласит, что тело святого Марка обложили свининой, что, с одной стороны, приглушило запах цветов, а с другой стороны, удержало мусульман от более тщательного обыска сосуда….

- Все это здорово, вот только как нам, через восемь столетий, найти бочку, о дальнейшей судьбе которой не упоминает никакой рассказ? – ворчал Леннокс.

- Этого я не знаю, но думаю, что не остается ничего другого, как отправиться в Венецию и поискать на месте…

Как раз в этот момент до нас дошли отзвуки, усиленные царящим в коридорах эхо. Кто-то явно спустился в подземелья и шел в нашем направлении.

У нас не было никаких сомнений в отношении того, кем могут быть эти гости. Леннокс жестом приказал нам молчать, после чего потащил нас в проход, которого я раньше не замечал, узкий и настолько низкий, что в каких-то местах следовало ползти на коленях или протискиваться, словно библейскому верблюду сквозь игольное ушко. Одновременно делалось все сырее, так что потом пришлось брести по щиколотки, а потом и по колено в воде. Не знаю, что бы мы делали без Дэвида. Хотя на первый взгляд производил впечатление книжной моли, проводником он был отличным.

И заботящимся о нас. Время от времени он приказывал нам притаиться в какой-нибудь нише, а сам отправлялся в разведку. Бывало такое, что он отсутствовал даже по полчаса, но всегда возвращался и со словами "Дорога свободна" вел нас дальше.

Когда мы в очередной раз ожидали нашего проводника, я услыхал шелест за спиной и краем глаза уловил тень фигуры. Гог достал пистоль, но Алонсо удержал его, поднося палец к губам. Испанец развернул какой-то сверток, добывая из него длинный, похожий на флейту, предмет и горсть маленьких стрелок. Я понял, что это орудие, привезенное из Восточной Индии, смертоносное оружие тамошних туземцев, называемое духовым ружьем. Сейчас мы должны были убедиться в его эффективности. Алонсо раздул щеки, и когда цель вновь пошевелилась, явно направляясь к нам – сильно дунул. Направлявшийся к нам мужчина пошатнулся, а через мгновение, словно пораженный громом, упал на землю.

- Когда мы добрались до него, он уже умирал. Вид у него был жалкий, тем более, что был он ненамного старше нас. Изо рта у него шла пена, он что-то прохрипел, похоже, по-чешски:

- Я не враг…

Что самое интересное, если не считать кинжала, больше похожего на игрушку, при нем никакого оружия не было. Следовательно, он всего лишь шпионил.

Дэвид страшно разволновался, узнав, какие страсти мы пережили. Он осветил лицо трупа.

- Черты лица самые обычные, нос курносый, как часто бывает у богемцев.

На лице Леннокса появилась гримаса, которую у некоторых людей вызывает вид смерти, в особенности – необязательной. Но он ничего не сказал, только сплюнул и восхитился такой точности глаза Ибаньеса. А в это время тот, надев кожаные перчатки, осторожно извлек стрелку и спрятал ее в мешочек.

Признаюсь, что о столь поражающих ядах я до этого всего лишь слышал. Не удивительно, что мое уважение к испанцу выросло вдвойне.

Оставив труп за собой, мы двинулись дальше. Как оказалось, до выхода оставалось несколько десятков шагов.

Из подземелий мы вышли уже за городскими валами. Наем трех лошадей уже не представлял сложностей. Изо всех конских сил, мы поскакали в сторону Будеёвиц, а через неделю, в Линце, встретились с нашим гномом Гогом, который, несмотря на риск, вернулся на пражский постоялый двор за нашими вещами и экипажем. Если за нами кто-то и ехал, делал это настолько умело, что этого не удавалось заметить. Впрочем, возможно это наша готовность сражаться склонила его к прекращению погони? Или причиной тому были наши письма? Несколько таковых мы отослали из местечка Табор – в письме к il dottore я отчитался по нашим предыдущим свершениям и попросил скорректировать планы выезда в Венецию, если он посчитает их необходимыми. Второе письмо, подписанное Ленноксом, мы отослали синьору Камилло де Понтеваггио на Сицилию. В нем мы предупреждали его о наемных убийцах, так, как будто бы нам и в голову не приходило подозревать его самого, обещая как можно скорее появиться в окрестностях Палермо, чтобы определить совместные планы действий. И, наконец, третье письмецо, весьма чувственное и местами рифмованное, я отправил лично в руки мадам Вандом. В нем я уверял ее в своих чувствах, прося по возможности ответить по указанному адресу.

Через несколько дней, несмотря на метели, которые чуть было не сделали нам невозможной переправу через Альпы, под самое Рождество мы счастливо добрались до Венеции. Когда вновь мы плыли на лодке через лагуну, было прохладно, ветрено, бесснежно, но исключительно приятно. Били колокола церквей и соборов, призывая на предрождественскую службу. И если мне чего-то и не хватало, то только семьи, пускай даже и неполной, что была у меня в Розеттине. Ну да ладно, по крайней мере я радовался приятной компанией и амбициозной целью, хотя я совершенно не предполагал того, что в этом городе на островах придется провести более четырех месяцев.

Оказалось, что решение загадки бочки святого Марка – дело не такое уже и легкое. Скажу больше: долгое время мне это казалось совершенно невозможным. Впрочем, даже если бы мы и получили необходимые указания относительно поездки в Египет, сезон зимних бурь не способствовал мореплаванию. Мало кто выходил в Адриатику, а пара суден даже затонуло у скалистых берегов Далмации. А кроме того, куда могли мы выехать, не имея указаний относительно конкретной цели путешествия? Про египетский Лабиринт, о котором упомянул il dottore, ходило множество самых противоречивых рассказов. По словам Плиния, Лабиринт располагался милях в пятидесяти от Каира, в оазисе Фаюм над озером Моэрис, вода в которое поступает по каналу, ведущему от головного русла Нила. В последующие времена, когда ирригацией занимались недостаточно, канал засыпали пески, озеро высохло, а уж про Лабиринт, называемый Городом Сокровищ, не говоря уже о входе в него, пропал всяческий слух. Его разыскивали римляне, латинские патриархи Александрии, потом арабы и искатели сокровищ. Все напрасно.

В более новые времена существование Лабиринта было признано легендой, синтезом нескольких рассказов о различных подземных святилищах, похоронных камерах фараонов или естественных пещерах. Одно было очевидным: без расшифровки иероглифов шансы на то, чтобы отыскать Лабиринт, равнялись нулю.

Отсутствие прогресса в решении нашей проблемы совершенно не означало, что, пребывая в городе на лагуне, мы избегали утех или телесных развлечений, тем более, что довольно скоро пришло время карнавала, который в республике отмечается, как нигде в мире, к тому же, в значительной мере он проводится на воде. Будучи ребенком, я восхищался хороводами и уличными забавами в Розеттине, но то, что происходило в Венеции, с показом гондол на Большом Канале во главе, превосходило все то, что можно было где-либо видеть. Исключительный характер венецианскому карнавалу придают маски. Можно ли придумать наилучший способ необузданной забавы, чем безумие масок, гарантирующее анонимность участникам развлечений, а случается – и оргий, и в этом нет ничего сложного, поскольку никто не спрашивает о твоем сословии, рождении или имущественном статусе. Понятное дело, когда кто желал, то мог бы отличить бедняка от богача по качеству тканей, из которого сшит маскарадный костюм, а еще по запаху, ибо не каждый мог позволить купить себе благовония. Но, зная об этом и не жалея дукатов на атласы с духами, я мог выдавать себя за принца.

Здесь я пропущу парочку милых эпизодов, для сути моего рассказа мало чего значащих, кроме того, признаюсь, что если даже я и грешил против шестой заповеди, то делал это бкз особого усердия. До сих пор я был крепко влюблен. И наверняка с взаимностью.

Через пару недель я получил письмо от госпожи Вандом, чрезвычайно нежное, но вместе с тем наполненное беспокоящими сведениями. Агнесса писала мне, что il dottore исчез, дом продали, а про Учителя и его громадного Магога пропал всякий слух. Неужто умерли? Такое мне не казалось правдоподобным. Скорее, уж, мой наставник где-то спрятался, не желая оставаться на виду в качестве легкой цели для наемных убийц, независимо от того, наслал их Георгий Рандопулос или кто-либо другой.

Так что, в основном, я сидел в нашей квартире, складывая для моей Агнессы стихи и рисуя картинки из нашего путешествия.

Твой образ летучий все время в глазах моих имею,

Он весь такой четкий, вот только что-то грудь мне сжимает,

Не хватает мне чего-то, все время выискиваю чего-то глазами,

А в двери сердца стучится любовь с лицом ангела…

А вот Алонсо, казалось, ни о чем не тоскует – наоборот, он чувствовал себя будто рыба в воде, мутя в головах у богатых и красивых дам, которых, как я уже упоминал, в Венеции хватало.

Но его настроение не передавалось англичанину Ленноксу. Казалось, будто бы женщины ему вообще безразличны. А мужчины? Загадка! Ну да, он водил своими водянистыми глазами за огненным испанцем, но никогда не слышал, чтобы вздыхал.

Я мало чего до сих пор слышал о содомитах, если не считать того, что величайшие титаны в нашей профессии живописца: и Леонардо, и Микеланджело, поддавались этому грешному стремлению к лицам того же пола. Если подобные склонности придавали гениальности их произведениям, это плохо вещало моим художественным стремлениям, поскольку мои стремления концентрировались исключительно на женщинах.

Ради краткости прибавлю, что, похоже, сам я был не во кусе Дэвида, и никаких предложений от него не получал. Впрочем, его интересовали только лишь книги и старинные церкви, пил он мало, в кости не играл, а когда не читал, то отправлялся на прогулку в одиночку. Весьма милый компаньон. Хотя, при всей своей обычной молчаливости, когда только желал, он мог с легкостью устанавливать контакты, тем более, такие, которые могли пригодиться в нашем деле. Он умел слушать, когда необходимо – польстить; и если у него возникало такое желание, любая компания была ему открыта.

Что же касается Гога, то, по обычаю многих слуг, свободное свое время он посвящал сну. Как только появлялась такая возможность, он сворачивался в клубок, будто кот, и проваливался в летаргический сон. Но даже и в глубоком сне, а я пару раз был тому свидетелем, он оставался настороже и в мгновение ока просыпался, сразу же готовый действовать. Достоинством такого вот сна про запас было еще и то, что когда приходила пора, он чрезвычайно долго мог бодрствовать, не поддаваясь усталости.

Но давайте вернемся к делу бочки святого Марка.

Нам удалось установить, что после того, как византийские мастера изготовили большую раку для мощей, бочку, в которой перевозили святого (и свинину) разобрали, а клепки, расхватанные пилигримами и коллекционерами реликвий, пользовались чуть ли не таким же успехом, как щепки из Святого Креста. Зная купеческие таланты венецианцев, я уверен, что из тех распроданных клепок можно было бы изготовить еще с дюжину бочек, но, что самое интересное, ни одиен из кусочков в Серениссиме не остался.

Когда мы выяснили данный факт, нас охватила мрачная задумчивость, которую передил только лишь Леннокс вполне разумным вопросом:

- А обручи?

После очередного запроса оказалось, что обручи, сделанные, якобы, из чистого золота, остались в городе. Хроники описывали, что их получили в свое владение монахи-францисканцы, вот только древние книги не упоминали, что те с этими обручами сделали далее. Лично я питал надежду на то, что они не переплавили их в золотые кругляши и не раздали бедным.

Меньшие братья[8] прибыли в Венецию во втором десятилетии XIII века и сразу начали строить себе церковь, который после перестройки в XV столетии признан одним из наиболее важных в городе и носит название Санта Мария Глориоза деи Фрари.

Громадная кирпичная глыба церкви занимает всю фасадную часть площади Кампо деи Фрари, расположенной в квартале Сан Поло, включающем в себя большую часть поворота Канале Гранде. Это святилище я уже посещал и раньше, в основном, чтобы восхищаться картинами Тициана, изумительной статуей Иоанна Крестителя резца Донателло, а так же надгробием дожа Франческо Фоскари. На сей раз мы все вместе облазили все уголки, терпеливо расспрашивая про золотые обручи святого марка, но кроме записи, что монахи держали их "для светлости", что было настолько многозначным, что головы разбухали от множества домыслов, никаких более точных указаний мы не обнаружили.

В храме мы проторчали с пару часов, заглядывая во все возможные места, включая катакомбы и ризницу, когда некий внутренний голос заставил меня поднять голову вверх. Интерьер, прекрасно освещенный, благодаря множеству окон, в вершине головного нефа, в боковых нефах и за алтарем, был оснащен еще двумя округлыми люстрами на множество свечей, которые сейчас можно видеть только лишь в старинных замках. На обеих люстрах имелись широкие, золотистые обручи.

- О Боже! – услышал я шепот Алонсо.

Серебряная монета, врученная пономарю Дэвидом, который еще раньше подружился с сухощавым стариком, позволила нам подняться на самые крашенные окружные балки, с которых мы могли более внимательно приглядеться к золотистым обручам. Снизу казалось, будто бы они покрыты рисунками, но, очутившись ближе, мы убедились, что предполагаемые рисунки – это иероглифы.

Сердца у нас забились еще сильнее, когда оказалось, что на втором обруче расположены греческие буквы.

- Что же это может быть? – задумался Алонсо.

- Словарь, - долго не задумываясь, заявил Дэвид Леннокс. Что это было: озарение или плод долгих размышлений?

Во всяком случае, мы признали это возможным – il dottore наверняка знал, что писал, а если и в действительности египетским знакам соответствовали греческие буквы, у нас имелся ключ к одной из величайших тайн древности. Однако, чтобы все это совершить, нам следовало иметь оба обруча. Рисунок, даже если бы нам было позволено сопировать текст с золотой полосы, всегда был бы искажен какой-нибудь ошибкой.

- Так что делаем? – размышлял вслух Леннокс.

- Своруем! – предложил я.

- Реликвию! Тогда проклятие падет на головы нас самих и наших детей, - простонал Алонсо.

- Когда нам удастся прочитать возможный словарь, обручи мы возвратим, - заверил я всех, хотя и без особой уверенности. – А кроме того, насколько мне известно, ни у одного из нас детей нет.

Вот это их убедило. К операции мы готовились долго и тщательно. А обстоятельства нам даже способствовали. Еще во время карнавала Дэвид встретил в церкви некоего иезуита родом из Кракова с популярным в Польше именем Станислав. Монаху было чуточку больше тридцати лет, и, как он сам утверждал, легочные болезни привели к тому, что орден направил на юг предоставлять различные духовные услуги в Италии; сам же он мечтал с какой-нибудь миссией выехать дальше и, охотнее всего, где-нибудь в дикой стране отдать жизнь за веру. В это последнее я как раз не слишком-то верил, поскольку попик не сторонился от наслаждений хорошей кухни, ну а про иные его склонности я из скромности не стану рассказывать. Чем ближе делался пост, тем чаще Леннокс предавался с братом Станиславом теологическим диспутам, как вдруг перед относительно молодым иезуитом возник шанс скорого мученичества. Дело в том, что в Венецию со своей свитой прибыл некий литовский вельможа (я стану называть его Скиргеллой, так как не думаю, что он слишком бы радовался, если бы я открыл его истинное имя), собирающийся в паломничество в Святую Землю. В городе он провел всю концовку карнавала, и, надо же было такому случиться, как-то ночью его исповедник, не очень-то трезвый, должно быть, поскользнулся и упал в канал, потому что утром его вытащили оттуда мертвым. Аристократ срочно начал расспрашивать про какого-нибудь священника, потому что паломничество без исповедника – оно словно журек без колбасы[9], потому, когда брат Станислав объявил о готовности отправиться хотя бы на край света, с радостью был принят на службу.

Воспользовались этим и мы. Ссылаясь на графа Мальфиканте, за кузена которого я довольно-таки нахально выдал себя, нам удалось сблизиться с вельможей и даже послужить в качестве cicerone в ходе поездок на Мурано, Бурано, Торричелли или Кьоджи. Сиргелло был представительным господином с импозантной фигурой лесного тура, но вместе с тем остроумный и хорошо воспитанный, что было результатом обучения за границами. К тому же, вопреки тому, что обычно привыкли говорить о литвинах, его огромное богатство как-то шло рука об руку с удивительной деликатностью и необыкновенным любопытством к делам нашего мира, равно как и терпимостью к различным религиозным убеждениям, что в нынешней Европе, скорее, редкость, чем правило.

Дородный, словно дуб из сарматской глухомани, бородатый, в одежде и внешности придерживался он турецких обычаев, характерным образом подбривая волосы и при любом случае подкручивая густые усы.

Скиргелла охотно рассказывал о себе , не скрывая будущих планов. Попав в ходе последней московской войны короля Стефана в огромные неприятности, он обещал Христу и Деве Марии, что, хотя по рождению был он кальвинистом, то в случае спасения его жизни отправится он паломником в Святую Землю. А поскольку неожиданная помощь, была вызвана, скорее, храбростью его боевых товарищей, чем сверхъестественными силами, то он не утратил ни воли ни здоровья. Но, будучи человеком чести, решил он свои обещания исполнить. Несколько лет заняла подготовка, и вот теперь он приступил к действиям. Мои скорость в создании рисунков, медицинские способности Леннокса и знание арабского языка, которым хвалился Алонсо, привели к тому, что он признал нашу полезность в путешествии и принял в свою компанию, беря на борт наемного галеона, на котором планировал добраться до Кипра. Вообще-то Скиргелла поначалу планировал посетить Святую Землю, а только лишь потом отправиться на берега Нила, но после пары разготов готов был поменять очередность, не слишком-то обращая внимание на уговоры молодого иезуита, который, вообще-то, паломничество к Гробу Господню делом хвалебным, но вот уже заинтересованность наследием древнего язычества, к тому же в государстве, которым управляли мусульмане-мамелюки, делом весьма рискованным. С того момента, когда он получил от венецианского провинциала соответствующие разрешения, отец Станислав почувствовал себя чуть ли не предводителем похода, и готовился к путешествию исключительно в этом характере. К счастью, молодой литвин считал, что священник обязан, скорее, служить отпущению грешных поступков, чем предупреждению их, и категорично дал это понять иезуиту.

Нанятое судно, которое под командованием капитана Острелли (мальтийца по рождению) совершило множество походов по Средиземному мору, а так же по Понту Эвксинскому, стояло в Маламокко, у выхода в Адриатику, и ожидало лишь улучшения погоды, которое ожидалось к концу марта.

Очередной стоящей перед нами проблемой было обеспечение себе алиби на время похищения обручей. Для этой цели, в самый последний вечер перед выходом в дальний путь, уже после того, как церковь закрыли, мы пригласили пономаря выпить винца в таверну сразу же за Школой святого Роха, где сидели до самой полуночи, что могла подтвердить целая куча свидетелей. И вот тут-то свою большую роль сыграл Гог. И напрасно было бы искать кого-либо, более всего способного к этому вот делу.

Что касается происхождения негров, имеются две теории. Одна гласит, что это сожженные эфиопским солнцем потомки Хама, которого проклял отец Ной; другие же утверждают, что они происходят от обезьян, которых какой-то добрый миссионер окрестил по ошибке, одаряя бессмертной душой. Что касается этой другой версии, у меня имеются серьезные сомнения, ведь известно же, что чернокожие негры жили на свете задолго до рождения Иисуса Христа, до деятельности его апостолов и миссионеров.

Занятый выпивкой с пономарем, я мог себе только представить, каким образом слуга il dottore исполнил свою задачу: как по стене колокольни, похожей на турецкий минарет, он вскарабкался на крышу, выбил одно из окошек головного нефа, как протиснулся через ажурное переплетение перекрытий, спустившись на поперечные балки, распирающие неф, а затем перескочил на люстру. Впоследствии немой слуга показал нам жестами, как он страшно боялся того, что конструкция рухнет под его тяжестью и рухнет на пол, но цепь выдержала. Не поразила Гога и божья кара, когда с помощью долота он срывал обруч от железного круга. Ту же самую операцию он повторил со второй люстрой-подсвечником, после чего, обернувшись золотой лентой, словно египетская мумия, с помощью веревки вернулся тем же путем, которым и попал на место.

Галеон пана Скиргеллы вышел в море на рассвете 16 апреля. Но если бы даже кто-либо из венецианцев пожелал его обыскать, он ничего бы и не обнаружил. Вместе с Гогом и его золотыми бинтами мы ожидали в лодочке за Лидо, спрятавшись в тумане, который начал расходиться только лишь к полудню.

- Женщина, - пояснил магнату мое опоздание Леннокс.

Пан Скиргелла лишь усмехнулся, ибо, хотя и был он человеком набожным, но горячий темперамент венецианок знал не по одним только рассказам.

На несколько неуклюже двигающегося Гога он и внимания не обратил.

Первые три дня нас качало весьма паршиво, поэтому, ужасно больные, мы во основном, валялись по койкам, так что лингвистические исследования нам в голову не лезли. Море успокоилось лишь тогда, когда мы добрались до Зары (местные, пользующиеся одним из южнославянских диалектов, называют этот город Задаром), где нам пришлось остаться на пять дней по причине дующего в лоб ветра, который мои земляки называют сирокко, по причине чего плавание на юг было просто невозможным.

Наш благодетель сошел на сушу, чтобы посетить город и укрепления, где его принимал местный епископ, и вот там-то, наконец, у нас появилась возможность исследовать золотые обручи или, точнее, полос, наложенных на настоящие обручи, соединявшие бочки со священным содержимым. Кто и зачем наложил их? Алонсо подозревал кого-то из последних египетских александритов, наверняка желавших, чтобы тайна древней письменности не ушла в забытье. Но почему же в Европе никто посылку не принял? Ну да, начало IX столетия было граничным периодом огромного замешательства, распадалась империя Карла Великого, а на владения его наследников двинулись орды венгров и варягов. Быть может, адресат к этому времени скончался или по каким-то другим причинам не мог попасть в Венецию? Размышляли мы и над тем, почему золотые полосы не возбудили подозрений у сарацин, но Алонсо обнаружил крохи смолистой краски в углублениях, доказывающие, что в ходе памятного путешествия обручи эти были выкрашены каким-нибудь мало приятным цветом, а вот царапать их никто не отважился.

Первые сложности представила попытка подгонки кругов. После разворачивания оказалось, что тот, что был с греческими буквами, оказался на два дюйма короче, так что было похоже, что наша "словарная концепция" закончится крахом; к счастью, Леннокс заметил, что "греческая" полоса была свернута и склепана, но после распрямления она уже идеально соответствовала египетской. Теперь, когда оба обруча имели одинаковую длину, мы могли пытаться подогнать их друг к другу, накладывая их на барабан, сплетенный из ивовых ветвей. На обоих обручах находились по 24 знака, соответствующих 24 буквам классического греческого языка. К сожалению, те, которые изготавливали ленты, не позаботились, чтобы начало одной совпадало с началом другой полосы. Так что мы беспомощно крутили обоими обручами, пока Алонсо не обратил наше внимание на знак, напоминающий солнечный диск, а затем предложил поместить под ним греческую букву "ро". Мне вспомнилось, что Учитель рассказывал про роль Солнца в верованиях древних египтян и о том, что имя Рамзес означает "сын Солнца", следовательно, "Ра" может означать само солнце. Мы мало чего знали о письменности древних египтян. Но мы посчитали, что раз папирус, находящийся во владении il dottore, был составлен на греческом языке, к тому же – упрощенным, алфавитным способом, именно он и должен быть нашим "словарем".

Найдя иероглифические соответствия всем буквам, мы обратились к древнему папирусу. Его прочтение оказалось более легким, чем мы предполагали.

Похвальба не принадлежит к числу добродетелей, но не могу не написать, что когда пан Скиргелла вернулся из Зары, а ветер наконец-то позволил нашему кораблю поднять якоря, мы уже знали весь текст манускрипта из собраний il dottore и знали, куда нам следует отправиться и чего искать.

* * *

А дальнейшее путешествие шло для нас просто великолепно. Проведя один день в прелестной Рагузе, среди рыбаков, выставлявших на рынке свои морские трофеи, в средине месяца мы проплыли мимо острова Коркира, а поздней ночью – мимо ее сестры, гористой Кефалонии, рядом с которой располагается Итака, владение премудрого Улисса. Следующие два дня мы отдыхали на острове Занта, по-гречески – Закинтос, из замков и монастырей которого видны берега недалекого Пелопоннеса и тамошней Аркадии. Мы бы остались и на дольше, но второй ночью нашего отдыха затряслась земля, что там, якобы, явление частое, и по этой причине местные строят дома очень низкие, с легкими крышами. Сотрясения туземцы посчитали слабыми, нам же впечатлений хватило, и мы возвратились к себе на судно. Через пару дней мы проплыли мимо мыса Матапан, который называют самой южной точкой Европы, затем – мимо острова Китера, с которого – по словам древних – Парис увез прекрасную Елену в Трою. На большее время задержались в Палеокастро неподалеку от критской Кандии, где нас лично встречал Никколо Донато, венецианский губернатор, здесь носящий титул duce di Kandia.

На этом Крите много чего можно было посетить, включая легендарный лабиринт Минотавра, в который автохтоны охотно (правда, за приличную плату) водят туристов, ибо случается, что любители, идущие путем Тесея, пропадают без вести, а на крыльце церкви в Кандии мне показывали седобородого старца, якобы германского маркграфа, который, проведя в подземельях месяц, потерял разум, который к нему так и не вернулся. Но вот другие люди уверяли нас, что подземное строение Дедала располагается где-то в ином месте, и что его до сих пор не обнаружили, кроме того, нам было необходимо, пользуясь хорошей погодой, плыть дальше, на Кипр, в порт Лимассол. По дороге, 26 мая, мы посетили красивый залив и местность Пафос, что по-гречески означает "пуп", то самое место, где Венера (по-гречески – Афродита) появилась из морской пены, что так замечательно, по заказу Лоренцо Великолепного написал Сандро Боттичелли, взяв любовницу герцога в качестве модели. В этом месте я лишь повторяю самые распространенные слухи, хотя, по словам других историков, Симонетта Каттанео Веспуччи связана была с младшим братом правителя, с Джулиано.

И она всегда предстает у меня перед глазами, когда я размышляю о роли рока. Эта красивейшая во всей Италии женщина жила всего лишь двадцать два года, убил ее туберкулез легких. Ее любовник радовался прелестям этого мира немногим дольше – через два года после ее смерти, тоже в апреле, он пал в церкви Санта Мария дель Фьоре под ударами заговорщиков из семейства Пацци (впоследствии насчитали семнадцать ударов стилетом). К тому же нет никаких доказательств того, будто бы Боттичелли хоть когда-нибудь видел ее обнаженной. Картина "Весна" была написана через шесть лет после смерти Симонетты, "Рождение Венеры" – через девять, следовательно, скорее всего, это была "воображаемая обнаженная натура". Существует еще одна, более пугающая возможность, предполагающая, что интересующийся всем на свете Сандро участвовал в запретной процедуре воровства останков с последующим их исследованием на столе для вскрытий. (Я сам так поступал в ходе своей парижской учебы). Но идея того, что тело Венеры художник мог видеть в ранней стадии разложения, возбудила во мне такое отвращение, что даже вся прелесть залива Пафос не была его в состоянии отогнать.

В свое время мы разговаривали об этом с il dottore, только ему были чужды художественные увлеченности и всяческие эстетические замечания; он только лишь сказал, что его лично гораздо сильнее интересует кузен мужа Симонетты, Пьеро Веспуччи, тоже родившийся в Генуе, некий Америго, очень верно называемый счастливчиком, который, будучи почти что одних лет с Симонеттой, не только украл значительную часть славы у Колумба, но еще и окрестил собственным именем два континента Нового Света. Ну и жил он в три раза дольше своей красивой свойственницы.

Добравшись до порта Лимассол, мы стали свидетелями необычного события. Появился какой-то безумец, турок, за медяк готовый порезаться до крови, во славу своего падишаха; а когда мы дали ему монету, он дважды рассек себе кожу на груди, брызгая кровью во все стороны. Потом говорили, что в результате потребления определенных зелий такого рода типы не испытывают боли, а нанесенные собственной рукой раны на них заживают чрезвычайно быстро.

На всякий случай, я накупил на базаре местных трав вместе с инструкцией, что чему служит, чтобы, составляя, к примеру, любовный напиток, не вызвать нехотя понос.

Из Лимассола по суше мы переехали в Ларнаку, по дороге осматривая необычные солеварни, в которых из морской воды получают соль превосходного качества. В Ларнаке пан Скиргелла арендовал кораблик, который местные называют карамузан, с арабским капитаном-христианином, что здесь вовсе не такая уже и редкость, и после пожертвования довольно-таки крупного бакшиша местному кади, от которого зависел выход в море (у кораблей, ожидавших выхода в море, не было ни парусов, ни весел), направились на ют, беря курс на Дамьетту – египетский порт, расположенный на расстоянии 80 миль к югу от Кипра, на восточном ответвлении дельты Нила. Нас четверых и священника Станислава сопровождали трое вооруженных родом из Речипосполитой: Енджей, Хведко и Милош, с густыми усами и крепкими ручищами, которые – как утверждал литовский магнат – готовы были пойти за ним в огонь, а стоили они больше, чем целая войсковая рота.

Ветер нам способствовал, так что на закате третьего дня путешествия мы вошли в крайнее ответвление Нила, над которым высился замок Дамьетта. Вокруг него было множество зеленых полей, а на них клубилось множество уток и местных птиц, хватало здесь и аистов, из которых, как говорили, большая часть с весной улетела в северные края, но некоторые, то ли от привязанности, то ли от природной лени, остались в Египте.

Тут же нами заинтересовались таможенники, которым мы представились купцами, зная, что находимся среди людей торгового вероисповедания, для которых паломничество или научное любопытство могут быть греховным, но вот торговля – никогда. Станислава мы переодели в светскую одежду, хотя поначалу он кричал, что предпочтет понести мученическую смерть, чем отказаться от духовного облачения, и только лишь Алонсо смог убедить его, что на мученичество он рассчитывать может не сильно, а вот на кастрацию и продажу в гарем в качестве евнуха – всегда пожалуйста.

Таможенники пересмотрели все наши вещи, страшно дивясь тому, что при нас нет никаких вещей для продажи, но пан Скиргелла сообщил им, что наши товары уже в Каире, поэтому, удовлетворившись небольшим бакшишем, они нас отпустили.

Мы наняли фелуку, небольшую лодку с треугольным парусом, которой управляла пара местных моряков, темнокожих, словно речной ил, искусно обходящих различных чудищ, которых в реке хватало: гиппопотамов с их громадными пастями, которыми те, если зверей разозлить, могут за раз перекусить лодку; а еще крокодилов, походящих на драконов и не менее, чем те, опасных, поскольку их толстая шкура представляла собой непробиваемый панцирь даже для ружейной пули.

Зато мы видели смельчака-пловца, который за небольшую оплату продемонстрировал немалое умение и храбрость, подплывая к чудищу сзади и ныряя, чтобы одним движением громадного ножа распороть крокодилу брюхо, самому же оставаясь живым.

Жарко было исключительно, как в наших сторонах случается только лишь в самые горячие годы, а в воздухе не спадала мелкая взвесь пыли из пустынь, что напирают на плодородную речную долину с обеих сторон. Повсюду росли пальмы, а в каналах, ведущих неподалеку от реки, вылеживались широкорогие коровы, едва-едва высовывающие из воды ноздри, и хлюпались орды совершенно голых и темно-коричневых детишек. Удивительной была их способность к плаванию, заметная даже у малышей чуть старше года, которые либо на шее у родителя, либо всего лишь держась за его руку, плывут словно рыбка, без малейшего страха. Там, где дома доходили до самой воды, туземцы равлекались еще и тем, что прыгали с высоты головой или ногами вниз, совершенно не обращая внимание на плавающих рядом соседей.

На третий день плавания на речных берегах появилось еще больше домов, что говорило о приближении к большому городу, но, прежде чем мы заметили сам Каир, в ослепительном солнце, словно мираж, который арабы называют фата-морганой, появились огромные, удивительные сооружения – те самые легендарные пирамиды, о которых писал еще великий Геродот, и которые, несмотря на все исторические и пустынные вихри, стоят здесь уже пять тысяч лет, а то и больше. А после того увидали мы и Каир, который, хотя и ближе был расположен, но нашим глазам открылся позднее пирамид. Город был обширным и многолюдным, словно бы сюда согнали все народы из неурожайной пустыни; застроенный невысоко, зато с большим числом куполов, накрывающих мечети, которые сопровождались выстреливающими вверх колоннами минаретов. Уже в самом городе, мы пристали к покрытому садами зеленому острову, разделавшему надвое течение Нила. Там размещался самый лучший в Каире караван-сарай, где мы остановились на пару дней. Если не считать насекомых, пауков и ящерок, на которых никто не обращал внимания, караван-сарай своему реноме соответствовал. Достаточно сказать, что отхожее место и каменный умывальник с проточной водой размещались при каждом гостевом помещении, что в Европе редко в каком дворце случается. По мнению Ибаньеса, следовало это не только по причине царящей жары, но, прежде всего, из факта, что мусульмане, которые молятся по пять раз в день, всякий раз обмывают руки, а нередко и все тело.

Тем временем, компания пана Скиргеллы, приятное и полезное, когда нужно было путешествовать или защищаться перед настырными перекупщиками или воришками, которых здесь хватало, начинала нам не сколько тяготеть, сколько мешала нам в реализации планов. Совместно мы еще посетили пирамиды, забравшись на вершину самой высокой из них. Леннокс как-то отговорился, пожаловавшись на то, что у него случаются головокружения, и остался внизу со священником. Так что забрались мы тогда вчетвером: пан Скиргелла, Алонсо, Гог и я, добравшись на небольшую площадку на вершине, где могло спокойно разместиться трое.

Литвин, явно взволнованный, уставившись на расположенного ниже пирамид Сфинкса, говорил, что чувствует себя так, словно бы на него глядят все те века и события, что когда-то разыгрались здесь. Я же предпочитал разгонять воображение уж настолько, потому что, в первую очередь, должен был бы увидеть тех бредущих тысячами арабов, которых заставили работать в пользу фараона, умирающих под палящим солнцем, раздавливаемых падающими на них скальными блоками.

А то, что традиция рабства до сих пор не умерла, мы убедились, посетив в четверг (второй после понедельника торговый день) главный местный торг, который здесь называют bizzar или же suk. По своему размеру, говорливости и разнородности он превышал все, что до сих пор я в своей жизни видел. А было здесь, похоже, все: начиная с оружия, как холодного, так и огнестрельного, ковры, посуда, украшенная по восточному обычаю драгоценными камнями, лампы, водные трубки (которые здесь назывались наргиле), заканчивая свежими и засахаренными фруктами самого различного вида. Хватало здесь и животных: лошадей, верблюдов, обезьян и котов, самой разнообразной птицы. Если и могло чего не хватать, то, разве что, женщин среди продавцов и покупателей, так как их, как во всех странах, признающих религию Пророка, держали по домам, где они сквпозь узенькие решетки, сами невидимые снаружи, могли глядеть на город. А если какая из них должна была выйти, то исключительно в компании мужа или двоюродного брата, закутанная с головы до ног, что только лишь взгляд миндалевидных глаз, поблескивающих в узенькой щелке, мог дать представление о красоте местных дам.

Отсутствие женщин мы смогли многократно вознаградить, когда пришли на торг невольников, где продавали негров, как привезенных из глубин Африки, так и местного развода. Было их сотен семь, а женщин – разве что на сотню меньше. Все голые, если не считать кусочков ткани, которыми взрослые прикрывали срам. Впрочем, когда находился купец, то без всякого стеснения он эти тряпочки задирал, товар, словно кур щупал и в рот, словно лошади, заглядывал.

Охватила меня страшная жалость по этой причине, ибо, согласно учению нашей церкви, это были люди – хотя и негры; с другой же стороны, охватило меня отвращение, когда поближе глянул я на уродство каждого из этих рабов: уши проколоты, губы, с воткнутой в них палочкой или кружком, растянуты до самого подбородка, носы кольцами или шариками растянуты…

Вынюхав в пане Скиргелле покупателя, торговцы набросились на него, предлагая ему сделать покупку на ломаном итальянском. А нас часто предупреждали, что христианам, хотя и разрешалось покупать невольников, под карой смерти было запрещено их вывозить. Хотя, как узнал Алонсо, любой закон можно было обойти. К примеру, можно было составить договор, что невольника вывозишь для проживающего в Европе мусульманина, и, осуществив все необходимые оплаты, сделаться владельцем чернокожего слуги или служанки.

Пан Скиргелла ничего покупать не спешил – он отрицательно махал руками, крутил головой, но торговцев это не отпугивало. Под конец они показали ему Майю – истинную Венеру. Девочке могло быть лет тринадцать, не больше, зато фигура ее была привлекательней, даже чем у Симонетты Веспуччи. Было в ней очарование длинноногой газели, еще более усиленное ее огромными, как у серны, глазами. Груди у нее были мелкие, совершенной формы, и на вид твердые, словно незрелые яблочки. К тому же, среди ее предков кто-то, несомненно, был европейцем, так как коже у нее была светлой, словно падевый мед, а волосы прямыми, совершенно не курчавыми, хотя и черными будто вороново крыло.

Купец заметил нашу заинтересованность, потому что начал наступать на пана Скиргеллу с удвоенной энергией, умело отпихивая священника Станислава, который что-то усердно пытался нашептывать литвину в ухо.

- Это истинный раритет, еще не познавший мужчины, - плотоядно облизываясь, расхваливал товар купец. – Быть может, вельможный господин желает проверить?

При этом он добавил, что при расчете мог бы взять у нас Гога, который, хотя и небольшой ростом, привлекал множество взглядов своими широкими плечами, и это предложение у самого нашего слуги будило явную злость.

Тем временем взгляд девушки, чрезвычайно внимательный и наполненный особенный интересом, изменился буквально в умоляющий, когда у нас появился соперник: жирный, старый турок, только что сошедший с носилок. И он с места предложил за молодую рабыню десять турецких червонцев.

К моему изумлению, я услышал голос пана Сиргелло, слова которого переводил Алонсо:

- И еще пять!

Турок возмущенно фыркнул и, прокляв всех нас до седьмого колена, предложил за юную мулатку уже двадцать червонцев.

- И еще пять! – невозмутимо прибавил пан Скиргелла.

При тридцати турок начал сильно потеть, при сорока – побагровел, при пятидесяти - побледнел, при шестидесяти, могло показаться, из него спустили весь воздух, а при семидесяти – ноги его уже переставали держать.

Майю продали за восемьдесят турецких талеров, что, похоже, было сделкой дня.

- Боже милостивый, да что же вы наделали? – стонал Станислав. – Неужто вы собираетесь привезти это создание к себе домой?

- И привезу! У меня пять татарских деревень, и если нужно будет выставить документ, я везу ее туда в качестве наложницы.

- Ну а что потом? Что потом? – исповедник в этот момент был бледнее турка под конец торговли.

- Приучим ее работе при дворе. Очень здорово будет выглядеть в ливрее, - сообщил Скиргелла, хотя в голосе его можно было почувствовать нечто такое, что позволило представить его мысли: "А без ливреи – еще красивее".

- Я бы и сам ее купил, если бы у меня было столько денег, - буркнул мне Алонсо.

Девушку прикрыли туникой и передали в наши руки. Священник надолго заткнулся, если же говорить про наших троих вояк, их нахмуренные лица остались непроницаемыми.

Самое интересное произошло после возвращения в караван-сарай, когда девушка пала на колени перед Скиргеллой и начала бить перед ним поклоны. Несколько шокированный этим вельможа поднял Майю с коленей и попросил присесть. Более же всего он удивился, когда девушка, увидав в углу комнаты небольшой путевой алтарь, быстро перекрестилась.

- Ты христианка? – спросил по-арабски Алонсо.

Майя подтвердила. И вскоре выяснилось, что она перед тем она принадлежала богатому предпринимателю – копту, который, наделав долгов, умер от огорчения, его же имущество, включая и рабов, не исключая сожительницы-негритянки, продали с торгов.

Все эти обстоятельства несколько смягчили нашего святошу Станислава, хотя его несколько смутило решение нашего вельможи, что Майя будет спать в его комнате. "Это ради ее же безопасности", - отметил он.

При случае выявились и планы Скиргеллы, который намеревался плыть дальше на юг, добраться до Луксора, посетить легендарные храмы в Карнаке, и, кто знает, может даже добраться до первого порога на Ниле.

- Это может быть рискованным, - заметил я на это, - тем более, в компании этой девушки.

- Поэтому, чтобы не бросаться в глаза, я собираюсь одеваться в местную одежду. Я уже приказал прикупить джелабы и галабии, тюрбан для себя и чадру для этой вот девушки, чтобы она могла считаться моей женой.

Я подумал, на какие муки обрекает это нашего попика, но не произнес ни слова.

- Вы желаете сопровождать нас в этой поездке? – спрашивал далее Скиргелла.

- Благодарим за предложение, - ответил я на это, - но какое-то время мы бы хотели провести в Мемфисе. Мы можем встретиться в Святой Земле. Скажем… через месяц.

- Договорились. В общем, ровно через месяц встречаемся у стены храма Соломона, - закончил беседу аристократ.

* * *

Невозможно со всей уверенностью утверждать, жили ли еще "предыдущие люди" во времена Старого Царства или же вымерли до этого – оставляя свою сокровищницу под опекой избранных жрецов, по словам свидетелей, выглядящих словно люди иной расы, чем те, что восхваляют Амона в Карнаке или же присматривающие за священными быками в Мемфисе, впрочем, возможно, что они были потомками "предыдущих", учитывая их странную внешность, худощавые тела, большие треугольные головы и зеленоватый оттенок кожи… - так было записано в прочитанном нами папирусе, который я получил от il dottore. - Известно, что в Лабиринт в течение столетий проводились паломничества последующими поколениями жрецов, архитекторов и фараонов, а некоторые из них возвращались с совершенно необыкновенными знаниями, как, к примеру, Имхотеп, творец первой, пока что еще небольшой пирамиды в Саккаре. Не подлежит каким-либо сомнениям, что именно там следует искать источник необычных медицинских умений египтян, проявляющихся, хотя бы, в искусстве бальзамирования. Именно оттуда берутся самые начала математики или астрологии. Говорят, будто бы очень сильно хотел посетить Лабиринт Александр Великий, но, похоже, удалось это лишь его диадоху, Птолемею I, носящему прозвище Сотер. Сложно сказать, а не показывали ли гостям всего лишь иные подземные строения, которых хватало над озером Моэрис, скрывая от их глаз истинный, предвечный Лабиринт. Наверняка подобной же мистификации подвергся Плиний и некоторые иные. Еще говорят, будто бы неправда то, будто бы от флота Цезаря сгорело закрытое для непосвященных книгохранилище, находящееся в центральной Александрийской Библиотеке, прозываемой Брухейон, с дымом пошли только лишь копии древнейших трудов; их оригиналы хранились в Лабиринте. И когда христиане по приказу патриарха Феофила в 391 году после Христа уничтожали святыню Сераписа, главные сокровища Серапейона, довольно быстро, впрочем, отстроенного, были уже безопасно спрятаны. Возможно, спрятали их уж слишком хорошо, ибо, когда в более поздние времена проводились поиски входа в Лабиринт, все усилия оказались напрасными, а он – вместе со всеми собранными в нем сокровищами – исчез, словно бы поглотили его пески великой пустыни.

Тем не менее, обязанность Двенадцати заключается в сохранении памяти об Источнике, а так же в необходимости передать потомкам указаний, как их следует спасти.

Для этого, в день святого Иоанна[10] необходимо прибыть на место и действовать строго в соответствии с указаниями, сохраняя осторожность и поддерживая тайну в отношении посторонних и покорность по отношению к Богу, ибо ничто не может произойти помимо его воли.

Поскольку до дня святого Иоанна у нас оставалась всего неделя, нам пришлось хорошенько наддать скорости, чтобы в нужное время оказаться в нужном месте.

При отправлении в сторону оазиса Фаюм, меня страшно удивило присутствие в месте сбора польского иезуита.

- И что он тут делает? – закричал я разговаривающему с ним Дэвиду. Тот отошел со мной.

- Он очень просил присоединиться к нашей компании, - начал объясняться Леннокс. – Не хочет он сопровождать в грешной экспедиции пана Скиргеллу, которому черная колдунья совершенно помутила разум, ну а оставаться одному в Каире он боится.

- Но ты хоть не сообщил ему о цели нашего похода? – тут в наш разговор включился разнервничавшийся не на шутку Алонсо.

Дэвид опустил голову еще ниже.

- Сказал, но при условии, что это будет тайна исповеди.

И что нам оставалось делать? В принципе, иезуит нам даже и не мешал и, что явно утешило испанца, перетянул на себя все внимание Леннокса, до сих пор фокусировавшееся на мускулистом силуэте Ибаньеса.

- Думаешь, они сделались любовниками? – спросил я как-то, когда мы с Алонсо вырвались во главу нашей группы.

- Понятия не имею. К ним в палатку я не заглядываю.

В Фаюме мы отправились караваном, состоящим из трех вьючных верблюдов, четырех верховых лошадей и мулицы, на которой перемещался иезуит. Нас сопровождало пять арабов, вроде как честных и достойных доверия (их рекомендовал сам консул Венецианской Республики в Каире) под командованием некоего Мустафы, типа, у которого, правда, не хватало четырех передних зубов, зато это отсутствие компенсировалось наличием шести пальцев[11] на ногах, что, якобы, отличает людей выдающихся. Или же – но это мнение отца Станислава – "служащих сатане".

Не задерживаясь над озером Моэрис, следует направиться по дороге к Малому Оазису. Через день пути следует свернуть к горе в форме верблюда. С перевала видно поселение возле старого колодца. Там следует остановиться и ожидать рассвета дня святого Иоанна.

Не знаю, насколько старой была рукопись, тем не менее, следуя ее указаниям, нам удалось отыскать упомянутую гору. Что касается поселения, от него осталось всего несколько камней. Упомянутый колодец высох, хотя местные указали место, где еще тремя столетиями ранее бил источник хрустальной воды.

Ожидая наступления 24 июня, мы проспали там две ночи. Сон сопровождался скулежем шакалов, круживших вокруг лагеря; когда же я глядел на небо, у меня складывалось впечатление, будто бы оно располагается несколько ближе, чем у нас, а звезды больше, и сияют они более ярко.

Мы размышляли над тем, а не сделали ли каких-нибудь ошибок в расчетах сроков. Вне всяких сомнений, рукопись была составлена в эпоху обязательного применения юлианского календаря, мы же пользовались грегорианским способом счета времени… Могла ли разница в дате дать какую-то существенную ошибку?

- Мне кажется, что александриты имели в виду универсальный календарь, соответствующий расположению звезд, так что не без причины они выбрали самый длинный день в году, - размышлял Ибаньес. - Впрочем, весьма скоро мы сами убедимся.

24 июня я проснулся еще до рассвета. Каменный столбик, способный послужить в качестве гномона, мы возвели еще вчера.

Собственными глазами я мог убедиться в том, что, чем ближе к экватору, тем рассвет случается более быстро, а огненная колесница Гелиоса выскакивает из-за края горизонта, словно возница резко подгоняет лошадей.

Солнце появилось молниеносно. И сразу же серый и мрачный мир вспыхнул всеми цветами радуги, заиграли капли воды на материи наших палаток, и появились тени – могло показаться, не имеющие конца и края.

Дэвид отметил на земле направление тени от гномона. Теперь следовало – словно по шнурочку – пройти двадцать четыре тысячи футов, как было указано в письме. Понятное дело, удерживая точное направление, благодаря компасу.

Но когда до цели оставалось всего лишь с четверть мили, наш компас полностью сошел с ума, игла начала крутиться во все стороны, словно ее укусил скорпион или какой-то тарантул.

- Под землей должно быть находиться множество железа, - заявил Алонсо, который от мореплавателей слышал о подобных аномалиях и даже магнитных горах, способных вытаскивать скрепляющие суда гвозди, да что там – стаскивать пушки с палуб.

По счастью, мы применяли и другие измерительными приборами, которые позволили нам поддерживать направление, и они привели нас к подножию громадной дюны, на первый взгляд ничем не отличавшихся от других. А если даже чем-то она и отличалась, то, скорее, не в свою пользу. Из других дюн, то тут, то там, выступали вертикальные, сильно выветрившиеся камни, эта же походила лишь на громадную кучу песка.

- Это здесь! – с полной уверенностью заявил Леннокс.

Иезуит, на всякий случай, быстро перекрестился.

Мы приказали нашим погонщикам верблюдов взять лопаты и копать. Но те только кланялись нам и, говоря, что это проклятое место, пугливо отступали. Похоже, только забота о заработке вызывавла, что они еще раньше не сбежали в Каир.

- Чего вы боитесь? – допытывался у них Алонсо.

Те же с тревогой в голосе отвечали, что нарушение покоя могил и царства мертвых означает неизбежное проклятие, последствия которого способны пасть на их потомков вплоть до шестного поколения.

- Так ведь здесь же никаких могил нет, - пытался убедить их испанец.

- Повсюду здесь имеются какие-то могилы, господин, - ответил за всех Мустафа, самый старший из всех египтян, признанный предводитель их небольшой группы.

Гог только махнул рукой и схватил в руки лопату. По его примеры мы и сами взялись за дело.

Весьма скоро, принимая во внимание жару, мы избавились от рубах. Наши тела истекали потом. Но до вечера нам так ничего обнаружить не удалось. Алонсо скорректировал расчеты и продолжал копать при свете луны. Мы не могли рассчитывать на Леннокса, как человека с севера, с кожей, не привыкшей к столь жаркому солнцу, валялся в горячке с серьезными ожогами. Священник поливал его водой.

Наученные опытом, весь следующий день мы проспали в тени дюны, а вечером, только лишь солнце зашло за горизонт, вновь приступили к работе.

Светало, сам я не чувствовал ни рук, ни ног, как вдруг лопата Алонсо ударила в нечто, прозвучавшее не так как обычный песок или мелкие камешки.

Мы упали на колени и начали отбрасывать песок руками. Поднялся даже ослабевший Дэвид и занимавшийся ним попик.

Нашим глазам открылась каменная ступенька с изображением двух крылатых сфинксов, затем другая… Было понятно, что мы докопались до лестницы. На рассвете Алонсо объявил, что увеличивает зарплату, и Мустафа с еще двумя арабами, видя, что ничего страшного с нами не происходит, принялись за работу. С ними работал и Гог. До полудня они вскрыли дюжину ступеней и верхушку каменной плиты, вне всякого сомнения являвшейся дверью.

Через час один из египтян громко вскрикнул и выпустил лопату из рук. В жгучих лучах солнца мы увидели человеческий череп, пожелтевший череп человека, похоже, еще молодого, поскольку на момент смерти у него сохранились практически все зубы. Осматривая находку более тщательно, я пришел к выводу, что бедняга должен был умереть неожиданно, так как его затылок был раздроблен сильным ударом, и цвет вмятины не отличался от цвета остальных костей, и это говорило о том, что повреждение не было произведено в позднейшее время. Копая дальше, мы открыли весь скелет, а затем еще три с подобными повреждениями голов, словно бы всех убили у двери, а затем присыпали песком.

Через несколько минут Алонсо, который работал столь рьяно, что их натертых рук капала кровь, из-за чего пришлось обвязать их тряпками, обнаружил пятый скелет, лежащий несколько с боку. Могучий костяк должен был принадлежать мужчине ростом более двух метров. Вот этот, явно, не умер от удара по голове. Обнаженный череп блестел на солнце словно купол святилища, но вот между ребрами скелета мы обнаружили остатки стилета, умело вонзенного сзади, добираясь до сердца.

- Ясное дело, - сообщил Леннокс, - сначала этот амбал должен был прибить пятерых своих помощников, чтобы потом и самому погибнуть от клинка…

- Но зачем такое преступление было совершено? – воскликнул потрясенный Станислав.

- Наверняка, чтобы никто не выдал дорогу к этой двери, - ответил я. – Вот если бы мы могли установить, когда все это случилось…

Задача оказалась более легкой для решения, чем можно было предположить – на каменных плитах прямо под скелетом мы обнаружили несколько золотых монет. Все они были отчеканены в годы правления императора Феодосия (последнего повелителя всей Римской Империи), то есть, в период, когда победившее христианство всерьез взялось за ликвидацию остатков язычества, а в Александрии был разрушен Серапеум.

- Это может означать, что с того момента, никто, включая и александритов, это место не посещал, - сказал Леннокс. – Мы первые, спустя более чем тысячу лет.

- Странно, что убивший великана не присвоил себе его кошеля, - заметил я.

- Не думаю, чтобы монеты были спрятаны в кошельке, - вмешался Алонсо. – Великан был человеком предусмотрительным, хотя, наверняка, не ожидал столь скорой смерти. Место, в котором мы обнаружили эти солиды, указывает на то, что монеты находились в желудке покойника. Прежде, чем убить остальных, он должен был их проглотить…

- Ужас! – вздохнул иезуит.

- Боюсь, что мы обязаны быть готовы к еще большим неожиданностям подобного рода.

Убрав людские останки, мы полностью открыли двери. Они были покрыты барельефом, изображавшим бородатого мужчину с насыпанным зерном сосудом, емкостью где-то с бушель, на голове. К его ногам прижимался пес с тремя головами…

- Неужто мы откопали все же гробницу? – обеспокоился Леннокс.

- Не думаю, - ответил ему Алонсо. – Гробницу охранял бы Анубис, человек с головой шакала, а это наверняка Серапис, в святилище которого размещался знаменитый Серапеум…

- Серапеум! – необычно возбужденно воскликнул я. – Выходит…

- Мы там, где должны были оказаться.

К сожалению, сделалось темно, так что мы отказались от идеи вскрытия входа и отправились отдыхать, тем более, что манускрипт гласил:

Войти следует на восходе солнца, имея с собой лишь светильники с небольшой высотой

пламени.

Что бы это не должно было означать, пренебрегать указаниями мы не собирались.

Только это не уберегло нас от несчастья. Не успели мы лечь на своих лежанках, как Алонсо издал громкий крик. Мы подскочили к нему, Леннокс в это время зажег факел.

- Что-то хотело укусить меня, когда я сунул руку в корзину с фигами. По счастью, меня спасли бинты…

Мы осветили корзину, а Гог начал копаться в ней посохом погонщика верблюдов. И довольно быстро нашим глазам открылся большой черный скорпион с поднятым кверху хвостом, уже готовый к следующему нападению. Карлик пару раз ударил его посохом, а сабля Дэвида завершила дело. Мы осмотрели руку Ибаньеса. Похоже, скорпиону не удалось прокусить ткани. И слава Аллаху, ибо, как утверждали наши арабы, от яда этой разновидности скорпиона спасения не было.

- Не слышал я, чтобы кто-либо выжил бы после укуса, - сообщил Мустафа, что Алонсо тут же нам и перевел.

- Нам следует побольше молиться, чтобы Провидение Божье заботилось о нас в этой дикой стране, - набожно заявил отец Станислав.

На всякий случай, мы обыскали весь лагерь, всче наши багажи, даже узелки арабов, но ни скорпиона, ни какой-то иной твари не обнаружили.

- Смерть начала кружить, и быстро она не успокоится, - сказал Мустафа испанцу. - Откажитесь, господин, от раскопок, и с вами ничего не случится.

Ибаньес рассмеялся, услышав это dictum (указание) поясняя, что найденные нами мертвяки погибли не от рук какого-то демона, а всего лишь злых людей.

- А демоны всегда действуют через злых людей, - ответил на это египтянин и прибавил фразу, на которую Алонсо, похоже, внимания не обратил: - А эти вот черные скорпионы живут только лишь на другом берегу Нила. А на этой стороне их никто давным-давно уже не видел…

* * *

Той ночью я спал плохо. Меня будил даже самый слабый шорох. В случайности я не верил, а слова Мустафы пробудили во мне самые нехорошие предчувствия. А что мы, собственно, знали о молодом иезуите? Только то, что он сам нам рассказывал. К пану Скиргелле он пристал после того, как предыдущий исповедник погиб в весьма подозрительных обстоятельствах… В Каире, можно сказать: добровольцем, он присоединился к к нашей экспедиции. С другой стороны, не имея доказательств, я не желал открыто обвинить его перед товарищами.

Утром, чуть свет, все были на ногах. Леннокс, вроде как, уже не испытывал болезненных результатов солнечного ожога. Кожа с его плеч начала сходить, словно у линяющей змеи.

Раствор, крепивший входную плиту, сильно выветрился, так что дорогу себе мы пробили за пару минут. При этом даже удалось не повредить барельеф. Если кто-то из участников нашей экспедиции ожидал увидеть внутри еще трупы, то он был сильно разочарован. Сразу же за дверью находилась небольшая возвышенная площадка, а потом ступени круто спускались в глубины земли, и не было видно им ни конца, ни края.

- Пошли.

Алонсо раздал всем заранее приготовленные светильники.

Гог пошел первым, я – сразу же за ним. Менее всего желания к спуску по лестнице проявлял иезуит, но не было и речи, чтобы он оставался в лагере; и я, и Алонсо, хотя мы и даже не сговаривались, предпочитали держать его на виду. Тут я использовал окончательный аргумент:

- Присутствие духовного лица – это уже половина успеха нашего похода!

Арабы присматривались к нашим приготовлениям с суеверным ужасом, но их войти вовнутрь мы не заставляли, и тогда сын Мустафы – похоже, наиболее храбрый из всех них – предложил присоединиться к нам.

- Браво, Ахмед! – воскликнул Алонсо, - ты не будешь обделен наградой.

Мустафа же закрыл лицо в ладонях.

Казалось, что ступени никогда не кончатся. Я пробовал их считать, но где-то на сто двадцать пятой счет потерял, тем более, что изнутри начал доходить странный, как будто нездоровый запах.

Вскоре мы очутились в огромной камере, дно которой покрывало приличных размером озеро, являвшееся явным источником неприятного запаха. Жидкость отблескивала черным; все вместе никак не походило на нормальные озера, встречающиеся в пещерах. Дэвид привстал на колено на краю.

- Это не вода! – сообщил он через какое-то время и приблизил светильник к поверхности.

- Осторожно! – заорал Алонсо, вырвал светильник из рук Леннокса и отскочил в сторону.

Когда мы проявили изумление его резкостью, тот пояснил, что пещера покрыта слоем скального oleum (масла). Жидкость исключительно легковоспламеняющаяся, тот там, то сям вытекающая из лона земли. В странах Леванта ее используют в качестве средства для пропитки, а иногда – как лекарство.

Вне всякого сомнения, папирус предостерегал о ней, запрещая пользоваться факелами.

Мы осторожно, чтобы не споткнуться и не упустить светильник, пошли по краю озерца, от запаха испарений гружилась голова, хотя я отметил, что сквозняк должен был удалять избыток этих газов. Довольно быстро мы обнаружили еще один выбитый в камне тоннель, на сей раз направленный несколько вверх.

Он привел нас в не очень-то крупную пещеру, из которой было четыре выхода, не считая того, через который мы попали сюда.

- И куда теперь? – спросил Леннокс.

Я осветил потолок. Мне показалось, что вижу нарисованную на нем картину неба и созвездие Большой Медведицы. Полярная звезда была изображена крупнее других.

Алонсо вынул компас. Игла успокоилась указывая на один из выходов.

- Вы точно уверены? – спросил священник.

- Из нарисованного созвездия следует, что нам указывают выбрать север, - ответил испанец.

- Но ведь в те времена компасов не существовало?! – воскликнул Леннокс.

- Ты так уверен в этом, Дэвид?

Те же самые сомнения разделял и наш священник, и потому он поначалу решил заглянуть в первый же с края коридор. То есть, в самый последний момент он пропустил вперед Ахмеда со светильником. Тот смело сделал шаг вперед…

И вдруг земля расступилась под ним, вибрирующий крик молодого египтянина еще долго звучал, отражаясь усиленным эхо, прежде чем его прервал смертельный удар.

- Господь всемогущий! – воскликнул перепуганный ксендз Станислав, отступив мне за спину.

- Безопасен только лишь один выход, - сказал Алонсо. – Предлагаю довериться рукописи.

И, говоря это, он смело направился к провалу северного коридора.

И действительно, ничего с ним не произошло. Спокойно мы прошли за ним в очередную камеру, огромную словно собор Святого Марка, а высотой – словно собор Святого Петра в Риме. Помещение, похоже, доходило почти что до самой поверхности, так как у верха находилось маленькое отверстие, к сожалению, забитое настолько, что сочащийся через него свет походил на кружок вокруг Солнца во время затмения. Потому внутри полной тьмы не было, а только полумрак, которого вполне хватало, чтобы полностью оценить размеры камеры и ее оснащения.

- Может, заглянем в манускрипт? – предложил Леннокс.

Прочитать там, куда не достигает взгляд, согласовать, куда не долетит птица, и увидишь множественность собственных лиц… - прочитал я вслух текст тысячелетней давности.

Мы задумались над тем, как все это интерпретировать, когда ксендз Станислав заметил, что вверху, рядом с отверстием, сквозь которое проникает солнечный свет, имеется какая-то надпись.

- К сожалению, с этого расстояния прочитать ее невозможно, - сказал я.

- Погодите! – воскликнул Алонсо. – Когда я развлекался в Венеции, я выиграл в кости у местного оптикуса некий предмет, который сам он называл телескопом, который позволял осматривать Луну, а так же корабли на море. Оптикус писал о своем открытии самому Галилею, но тот не проявил особой заинтересованности, обещая – исключительно из вежливости – что когда прибудет в Серениссиму, осмотрит ту самую трубку с увеличительными стеклами. Я собирался его испытать, но сунул на самое дно дорожной сумки и совершенно о нем забыл…

- А почему раньше не говорил? – возбужденно спросил Дэвид.

- Говорю же тебе: забыл, но он до сих пор в моем багаже. Погодите, я быстро вернусь!

Мы остались втроем в том самом помещении. Приближаясь к стенам, мы могли увидеть, что, по древнеегипетскому обычаю, все они покрыты живописными изображениями, сохранившими свои краски до нынешнего дня. Еще я обнаружил многочисленные металлические пластины, отполированные слоно зеркала, которые я начал оттирать от многовековой пыли, не очень-то думая, а зачем вообще это делаю. Одна из пластин лежала наискось на самом средине пола.

Прошло довольно много времени, и я уже начал беспокоиться, почему Ибаньес не возвращается.

Еще более перепуганным был отец Станислав.

- А если он нас здесь оставит? – спросил он.

- В Алонсо я уверен, как в себе самом, - успокоил я его.

- А я никогда бы не применил подобную формулировку, - вмешался Леннокс. Излишняя уверенность ведет к погибели.

Тем временем ибериец возвратился, неся волшебную трубку. Очень даже несовершенная и представляющая изображение не слишком резко, тем не менее, с ее помощью можно было прочесть сделанную по-гречески надпись, словно бы та находилась не на самой вершине свода, а на расстоянии вытянутой руки.

Впустите солнце.

- Отличное предложение – расширить отверстие. Вот только как мы могли это сделать?! - воскликнул я. – Камень так высоко добросить нельзя!

- А для чего у нас мушкет! – предложил Дэвид.

- А вы знаете, что как раз близится полдень, - отозвался, как мне казалось, без какой-либо связью с нашим диалогом, Алонсо.

Чуть позже я пришел к выводу, что те, кто запечатывал сокровищницу, оставляя самые различные затруднения, проверял уровень знаний будущих открывателей. Благодаря очередным заданиям, они могли установить, знают ли те компас, изобрели ли уже телескоп, пользуются ли огнестрельным оружием… И, в зависимости от достигнутого ними уровня развития, допустить к какой-то части хранящихся здесь тайн.

Алонсо был самым лучшим стрелком в нашей компании, и это ему досталась честь выстрелить в темный круг, находящийся внутри надписи.

Раздался грохот, полетела пыль и обломки тонкой каменной скорлупы. И тут произошло чудо. Вовнутрь подземного зала попал вертикальный поток света. Сноп жара и конденсированных лучей стоящего в зените Солнца. Господи! Этот светящийся каскад, идущий по выбитой в скале расщелине, упал прямо на одно из зеркал, которое я только что очистил, отразился от него, падая на следующие и следующие металлические листы: удваиваясь, утраиваясь… Это походило на чары, но было всего лишь чудесным размножением реки света. Не прошло и несколько ударов пульса, а подземный дворец был освещен настолько ярко, словно бы тут горели миллионы свечей.

Мы стояли: онемевшие, изумленные, подавленные и очарованные одновременно. Иезуит даже позабыл перекреститься, что обычно делал в подобных ситуациях. Другое дело, что нынешняя ситуация ни в чем не походила на какую-либо иную. Благодаря зеркалам, мы увидели не только всю каменную комнату, но и все рисунки в свежих, ярких красках, пускай вычерченных в египетской манере; но они столь живо обращались к нам, что им не хватало лишь звука и запахов; мы были способны поверить, что видим мир, существующий на самом деле.

Тогда я еще не видел знаменитого триптиха Иеронимуса Босха, изображающего Сад земных наслаждений, но я много о нем читал, а в Париже даже купил копию, сделанную неким анонимом, в которой было множество пропусков, зато передающую содержание необычного живописного творения. Только тот рай Босха был результатом выдумки, видения, сна или какого-то опьянения. А вот глядя на то, что было изображено здесь на стенах, невозможно было не верить, что это картина когда-то существовавшего мира. А может – все чаще мне приходит в голову – еще будет существовать.

Картин здесь были многие сотни, возможно – тысячи, сам я осматривал их довольно недолго, но они въелись мне в память столь сильно, что я уже не забуду их до конца дней своих, а если достанет времени, а я переживу нынешние испытания, напишу их по памяти в качестве знака и послания, направленного будущим поколениям.

Там были звезды, окруженные роями планет, которые, в свою очередь, сопровоздались спутниками; кометы с яркими хвостами и космические катастрофы, в которых одни звезды гибли в результате взрывов – и из них образовывались новые.

Были и люди, похожие на нас, возможно, покрупнее и красивее нас, но эти намерения вытекали, наверняка, из намерений художников. Эти люди шагали сквозь непроходимые леса и сражались с чудовищами, которых не придумало бы воображение ионийцев или ахейцев. Там можно было увидеть пресмыкающихся величиной с собор, с громадными телами и шеями, более длинными, чем у африканской giraffy, которую я видел в зверинце баши в Каире; а еще других, чрезвычайно зубастых, с небольшими лапами и громадной башкой. Были плавающие бестии, походившие на дельфинов с акульими зубами, и летающие – с громадными перепончатыми крыльями и крокодильими пастями.

Неужто все это было только лишь плодом фантазии? В какой-то момент все греческие химеры, гарпии, тифоны, о которых я столько читал, показались мне убогой компиляцией различных механически склеенных, надутых до громадных размеров, и, тем не менее, неспособных к жизни чудищ. Тем временем, существа со стен были полностью реалистичными. Разбираясь в анатомии, я знаю, к примеру, что урод с двумя головами долго жить не может – здесь же я не находил каких-либо дефектов или элементов, не соответствующих всему остальному. Все это были фигуры животных, существующих на самом деле. Вот только, когда? Художники, рисующие эти фрески, представляли нам картины катастроф, наполненных извержениями вулканов, образующихся расщелин, заполненных кипящей лавой, проваливающихся в них скал и морских волн, величиной с гору. Представлен был и планетный шар, подобный нашему, хотя континенты находились друг относительно друга в ином положении, а осматривая края планеты, я не видел тех безбрежных льдов, скрывающих сейчас полярную Ультима Туле, или же разыскиваемой мореплавателями южной суши – Terra Australis.

Я шел дальше, осматривая прогресс той цивилизации, вздымающейся на вершины развития, о котором мы могли лишь мечтать – я видел повозки без лошадей, подобно жукам заполняющие все полосы дорог шестерной ширины, многолюдные города, похожие на наши лишь сеткой улиц и площадей, кружащие повсюду в воздухе небесные суда без парусов, приводимые в движение неведомой силой.

Ниже настенных росписей я заметил прекрасно сохранившиеся сундуки, наверняка скрывающие пояснения к этим изображениям – и я представил себе все те книги, объясняющие, как исполнить мечты Икара и Фаэтона и позволить людям оторваться от земли, а так же, как сделать так, чтобы все – во всяком случае, очень многочисленные – жили словно боги в достатке, без болезней, среди вечного удовольствия.

А что могло скрываться далее, за гладкими дверями из металла, теперь выполняющими роль зеркал, без дверных ручек или запоров, дающих возможность войти? Быть может, там находились экспонаты – те самые самостоятельно ездящие и летающие повозки, а может – лаборатории, или, возможно, сами авторы тех чудес, спящие продолжающимся массу веков сном, хотя в соответственный момент их и можно будет пробудить. Пока же что я с восхищением разглядывал картинки того чудесного мира, видел дома, в которых на плоских словно бумага и висящих на стенах картинах разыгрывались сцены из teatrum, цирка или ипподрома. Нигде не было свечей, только лучащиеся яркостью шары, полоски и даже буквы неизвестного алфавита, пылающие внутренним светом. А еще увидал я картину, которая чрезвычайно тронула меня. На ней был мужчина, одетый как бы в кокон из поблескивающей материи, с забралом на лице, словно бы сделанным из стекла, ступал по пустынной поверхности иного мира (могла ли быть им наша Луна?), а маленькая Земля блистала высоко над его головой…

Так что я видел: прошлое или будущее? А может, и то, и другое? Ибо, куда мог бы бесследно деваться столь великолепный, многолюдный, цветастый, могущественный и радостный мир?

Конечно, полностью радостным он, все же, не был. Дело в том, что идя дальше, мы увидели картины ужасных войн, уничтоженные города, выжженные дома и, прежде всего, присутствующие повсюду сцены убийств: люди обезглавленные, повешенные, сожженные в печах или застреленные пулей в затылок, сотнями закидываемые в длинные канавы…

- Мы этого желаем, на самом деле жклаем? – неожиданно услышал я гортанный голос Леннокса. Только я не обратил на него внимания, так как уж слишком был поглощен видимыми картинами.

В этот самый момент я увидел изображение, представляющее взрыв, намного больший, чем если бы тысяча картечей взорвалась в одном месте. Огненный шар над землей, на следующей картине превращающийся в чудовищный гриб. Рядом с ним можно было увидеть город, наполовину сдутый с лица земли дыханием жаркого тайфуна, наполовину сожженный живым огнем. Там же имелись и люди, превращающиеся в собственные тени на стенах.

А потом, совершенно оробевший, я увидал то, что осталось от этой цивилизации - дегенерировавшие остатки в лице карликов с зеленоватой кожей и конечностями рахитичных детей, с огромными треугольными головами и глазами без век, переполненными безграничной печалью. Видел я и обычных людей, живущих, будто звери в пещерах, одетых в шкуры, с грубыми чертами лица, уродливыми носами и выступающими надбровными дугами.

Приписка Альдо Гурбиани: Неужто, то были неандертальцы?

Я следил за историей цивилизацией, скорчившейся до одного острова в океане, который окончательно затопило море (Атлантида?) и поселения над громадным ознром, которое, из поколения в поколение, пожирала пустыня (Возможно, именно здесь находился последний редут, дождавшийся появления Древнего Царства).

- Неужели нам представили здесь историю потерянного рая и потопа? – тихо спросил Алонсо, который, словно дух, встал рядом со мной.

- Не святотатствуй, сын мой! – прохрипел иезуит, явно одуревший и сильно дезориентированный.

- По-моему, я знаю, откуда они черпали энергию! – воскликнул Ибаньес, у которого даже наиболее сильные эмоции не могли подавить инстинкта ученого. – Из того скального масла, мимо озера которого мы прошли.

- В таком случае, откуда же взялось то, что принесло им смерть? – указал я на картины огненного апокалипсиса.

- Думаю, что они высвободили энергию, предназначенную для Господа Бога. Тем самым они совершили грех Прометея, только многократно усиленный.

- Но как?...

- Не знаю, как, но погляди на эти картины, - потянул он меня к стене, покрытой символами, буквами и знаками.

Вообще-то я не сильно их понял, но Алонсо, более понятливый, чем я, начал объяснять, что, несомненно, можно высвободить из материи энергию, сила которой представляет произведение ее самой на квадрат скорости света.

- Это нечто невообразимое! – воскликнул я. – Это означало бы, что фунт такого материала способен полностью уничтожить целый город.

- И они достигли этого. Погубив самих себя. Если попробовать математически описать данный процесс[12], это могло выглядеть, как E = mc^2.

- А куда это девался господин Леннокс? – неожиданно спросил священник.

И нельзя было сказать, что этот вопрос лишен смысла. Увлеченные тем, что находилось в помещении, мы совершенно не обращали внимания на странное поведение Дэвида.

Теперь, когда солнце уже не стояло в зените, сияние его отражений начало гаснуть, а стены помещения начали погружаться в сумерках, мы же стали возвращаться к реальности. Тут же издалека донесся отзвук перемещения бегущего быстро человека и его истеричные крики:

- Люди никогда не имеют права узнать этого, никогда! И пускай поглотит вас преисподняя!

Гог вскочил с места и уже желал гнаться за ним, но я удержал его. Было слишком поздно. Могу лишь представить себе Дэвида, как он бежит по краю озера, заполненного маслом, как он карабкается по ступеням, ведущим к выходу, как он оборачивается и бросает за спину горящую лампаду. Как в мгновение ока вся поверхность резервуара вспыхивает, как воспламеняются испарения, как жар заполняет коридоры и направляется к нам, беспомощным, не слишком даже способным понять, что творится. Не говоря уже о том: как спрятаться перед этим жаром.

И все же, кто-то о нас подумал. Причем, за тысячами лет. Был ли причиной рост температуры? Во всяком случае, одна из тех дверей без ручек уступила сама, без нашего особого напора, словно бы кто-то освободил скрытую защелку. Вчетвером мы заскочили вовнутрь и захлопнули за собой створки. Перед нами была очередная дверь, только обследование очередных помещений нас никак не занимало, только бегство. По счастью, мы увидали сразу же над собой узкий шупф, но с каменными выступами, дающими возможность подниматься вверх.

Гог, словно обезьяна, начал подниматься первым. Алонсо – за ним.

Никогда еще в своей жизни я не карабкался наверх столь быстро. Ибо, кто бы мечтал о судьбе поросенка, зажаренного над огнем костра! Сразу же за собой я слышал сопение отца Станислава, которого отчаяние заставило двигаться наподобие белки. Мы выбрались из дыры среди скал и скатились по песочной кривизне дюны, только сейчас отмечая, как далеко мы зашли от нашего лагеря.

И в этот момент – свершилось. Накопившиеся газы взорвались, песчаная дюна лопнула будто мыльный пузырь, вверх выстрелили истинный огненный вулкан, чтобы через мгновение погаснуть и запасть в самого себя.

Что было дальше, я не видел, поскольку сильно получил по голове и запал в мрачное безвременье, подобное смерти. А потом на меня рухнул песок, хороня, словно тех несчастных мертвяков, лежавших у двери.

Но мне ужасно повезло. Крышка одного из сундуков, выброшенных взрывом в воздух, упала на меня, но, вместо того, чтобы расколоть мне череп, образовала небольшую воздушную камеру, позволившую мне выжить в течение нескольких минут, в то время как мои приятели Алонсо и Гог копались в песке, разыскивая меня и священника.

Его нашли первым, он был без сознания, вот только не знаю: следовало это от каких-либо ран, то ли перенесенного шока; когда Гог по обычаю пловцов начал вдувать ему воздух в легкие, едва почувствовав его толстые губы на своих, очнулся, выкрикнул: Apage satanas!, и его начало рвать.

Со мной таких сложностей не было. Я пришел в себя от первого же дуновения воздуха и открыл глаза. Гог с Алонсо схватили иезуита под руки, я же попытался идти самостоятельно. И таким вот образом мы побрели в ту сторону, в какой, как мы предполагали, находился наш лагерь. Воздух был наполнен пылью, которая никак не опадала. Наоборот – усиливающийся ветер нес все больше песка из пустыни. Приближался самум, чтобы окончательно захоронить останки умершей цивилизации.

ЧАСТЬ III

Омерта

Две предыдущие книги мне пришлось писать в весьма даже комфортных условиях: первую в Венеции, в ожидании, когда же закончится сезон бурь, и мы отправимся в Египет; вторую калякал в Александрии, опять же во время ожидания, только теперь уже судна. Третья часть рождается в обстоятельствах, гораздо более сложных, и я даже и не знаю, успеет ли она попасть в руки какого-нибудь читателя, помимо моего убийцы. Когда я написал это, до меня дошло, что у предыдущих частей ведь тоже нет копий, что все они находятся в одном томе, так что все мои записки ожидает обязательная общая судьбина.

Человеческая природа порочна. Глаза же желают видеть только то, что сама им подсунет. Я настолько сильно подозревал отца Станислава, что мне и в голову не пришло оглядеться по сторонам. Впрочем, Алонсо Ибаньес оказался не более бдительным. Леннокс, считали мы, в Праге спас нам жизнь, провел через подземелья, помогал в течение всей дороги. Ни на мгновение не пришло мне в голову, что, возможно, он вовсе не тот, за кого себя выдает. А ведь можно же было представить его другим, взять того же старого еврея с Золотой Улицы, расспросить иных алхимиков. И я довольно легко узнал бы, что истинный Леннокс, что разделял судьбу своего учителя в камере дрезденской тюрьмы, оставался там еще год, а после того, как его выпустили в сильном помешательстве чувств, перерезал себе жилы… Что новым учеником Сетона был курносый чех, Вашек Пухалик, который и вправду скрывался со дня убийства сэра Александра. Когда же он отправился предупредить нас, чего Леннокс более всего опасался, Ибаньес подстрелил его из духовой трубки.

Глупцы! Глупцы и слепцы! Ну почему меня не заставила задуматься хна в кабине Дэвида, которой он красил свои волос в рыжий цвет. Почему не обратил внимания, что он один никогда не снял штанов, а волосы под мышками тщательно выбривал, точно так же, как бороду и усы, чтобы не открылось, что на самом деле он – альбинос.

Точно так же, в Пафосе с нами он купаться не стал, в турецкую баню тоже ходил в одиночку, что я объяснял его содомитскими наклонностями. Кем он был и кому служил – ждя нас все так же это оставалось загадкой. Неизвестным для нас оставалось и то, кто же был главной пружиной заговора? Версия, указывающая на Рандополуса, вновь начала уступать подозрениям в отношении дона Камилло. Несколько более становились понятными и мотивы – кто бы ни был доверитель убийц, после смерти большинства александритов он приказал приостановить убийство учеников, наверняка желая узнать, где находится Лабиринт, и что он скрывает. Но и эти знания были нужны ему, в основном, для того, чтобы это чудо уничтожить. Вот только: зачем? Снова домыслы, неясностии… Ну, и что нам оставалось со всем этим делать?

Да, из уничтожения Лабиринта мы ушли, сохранив жизни, но теперь остались одни посреди пустыни. Леннокс первым добрался до лагеря и, наверняка, без труда склонил перепуганных египтян к бегству, сообщив им, будто бы мы погибли. Спешка, должно быть, была огромной. Наших шатров даже не свернули. Мы могли лишь радоваться тому, что наиболее важные багажи, в том числе и золотые обручи святого Марка, остались в каирском караван-сарае. Зато пропали бесценный папирус, деньги, оружие, а прежде всего – запас воды.

- Без нее до Фаюма мы не доберемся, - печально констатировал Алонсо.

Но мы не оценили Гога. Под утро он собрал росу с шатров, что дало хоть чуточку облегчения нашим запекшимся губам, а вернувшись к старому колодцу, он с жаром начал копать – лопаты, к счастью, нам оставили.

А через длительное время на дне ямы появилась сырая грязь, в которую Гог клал платок, а потом, когда тот напитался водой, выжимал над чашкой. Я был уверен, что, выпивая грязную жидкость, я подвергаюсь опасности получить все болезни на свете, но, за исключением священника, у которого начался понос, у нас желудки как-то выдержали. Впрочем, копая еще глубже, мы добрались до настоящего ключа, так что мы даже собрали запас воды. Через три дня мы, наконец-то, дотащились до Фаюма, где застали Мустафу и его людей. Они приветствовали нас, словно воскресших из мертвых. Оказалось, что Леннокс сбежал отсюда две ночи назад, забирая двух коней. Мы понятия не имели, куда он отправился. Не знали они и про его преступный поступок, считая, что пожар и взрыв Лабиринта – это дело рук Аллаха.

Не теряя времени, мы счастливо добрались до Каира, но там от Леннокса тоже не осталось и следа; он не посетил ни здешний караван-сарай, ни здешних знакомых. Благодаря этому, все наши багажи остались целыми. Скиргелла до сих пор развлекался на юге, а мы не знали, что нам делать дальше. Последние не вскрытые два письма с инструкциями il dottore у меня украли вместе с манускриптом. Нам не оставалось ничего другого, как, в соответствии с договоренностями со Скиргеллой (которых ранее мы выполнять и не собирались), отправиться в Иерусалим и в условленное время встретиться с литовским магнатом у подножия Великой Мечети Омара, где выступает стена древнего еврейского храма, которую сейчас называют Стеной Плача.

И тогда мы отправились на Гелиополис, Бубастис и Танис – древние города, расположившиеся на землях, на которых – как говорят – Иосиф расселил своих братьев-иудеев, не зная, какие последствия это впоследствии принесет избранному народу. Мы и сами считали, что дорога туда будет более интересной и короткой, чем караванный тракт на Суэц.

Она и вправду оказалась более интересной. Хотя то был интерес, определяемый как первая ступень в ад. Мы без особых помех добрались в окрестности древнего Пелузиона, где, как рассказывали, во времена фараонов проходил канал, соединяющий Красное море со Средиземным, что не очень-то помещается в голове, но чего, в свете того, что сам видел в Лабиринте, полностью исключить не могу. И вот тут все предыдущее счастье нас покинуло. На полнейшей пустоши, на закате, нас окружила банда грабителей, верхом, в черных тюрбанах на головах, с откровенным намерением не сколько ограбить нас (потому что грабить ничего и не было), сколько с целью лишить нас жизни. И хотя мы храбро сопротивлялись, отстреливаясь из мушкетов и бандолетов, а Алонсо как минимум троих подстрелил из своей духовой трубки, дошло до сражения лицом к лицу, в котором, учитывая число нападавших, особых шансов у нас не было. Священник упал первым, так как военному ремеслу он был совершенно не обучен; мы же с Алонсо прижались спина к спине и непрерывно отбивали удары кривых сабель, а Гог змеей вился среди нападавших, кусая их своими ножами и уходя от ответных ударов. Только вот сколько все это могло продолжаться. Руки у нас немели, кровь из многочисленных ран заливала тела, и когда я уже решил отдать душу в божьи руки, неожиданно раздались какие-то выстрелы. Командир разбойников, руководивший нападением издали, упал мертвый на песок, все остальные же ускакали в пустыню.

Перед тем, как полностью потерять сознание, мне показалось, что я вижк бородатую, подбритую голову Скиргеллы, но, думаю, то был, скорее, сон, чем явь.

* * *

До Святой Земли я не добрался. Желая ускорить наш возврат к здоровью, пан Скиргелла приказал перевезти нас поначалу в Дамиетту, а затем, на галере, в Александрию, где мы могли иметь гораздо лучшую врачебную опеку, да и климат, вроде как, там был здоровее.

Алонсо, не потерявший сознания, пошел осмотреть предводителя тех бандитов и едва только отвернул полотно тюрбана, от изумления у него отняло речь…

- Так это же ваш komilition! – воскликнул пан Скиргелла, отправившийся с Ибаньесом. – Мил'сдарь Леннокс!

- Преступник и мистификатор, только лишь выдающий себя за Дэвида Леннокса, - ответил ему Алонсо и в осторожных выражениях изложил литвину начало нашего знакомства, а так же рассказал про все те вероломства, которые устроил нам мнимый англичанин. Понятное дело, без особых подробностей и не открывая тайны Лабиринта, которые и так уже бесповоротно пропали.

При Ленноксе мы нашли кошель с венецианскими дукатами, но никаких бумаг, которые могли бы указывать на доверителя, ну а почти что дюжина убитых разбойников оказалась, как это уже бывало в Париже и Праге, местными мелкими бандитами, которым было все равно, кому и с какой целью служат, лишь бы только за приличную оплату.

Короче, мы приходили в себя в Александрии, ни на крошку не узнав более, чем раньше. Единственным утешением мог быть лишь тот факт, что на наших глазах подтвердилась известная максима о том, что выгоды от преступления никакой.

Более-менее выздоровел и ксендз Станислав, после чего, вместе с паном Скиргеллой, потащился в Святую Землю. Магнат не мог ждать, когда здоровье полностью вернется к нам. Дело в том, что в Польше готовилась новая война, на сей раз с шведами, и опыт Скиргеллы мог бы весьма пригодиться.

Мы же планировали отправиться в Европу в начале сентября, прежде чем начнется сезон осенних шквалов, когда венецианский консул в Каире прислал нам письмо, а уже оно влило в наши сердца сладчайший мед.

В письме мне писал il dottore своим характерным почерком, который я всегда бы узнал:

Дорогой Фреддино, с огромным запозданием и окружным путем получил я более ранние сообщения от тебя, дошли до меня и более поздние известия о ваших неуспехах и неприятностях. Не беспокойся о них, поскольку под солнцем имеются вещи гораздо более важные, которыми хотелось бы заинтересовать тебя и твоих спутников. После многочисленных приключений, о которых неуместно вспоминать в кратком письме, я нашел asilium et auxilium (убежище и помощь – лат.) у моего знаменитого приятеля, брата иоаннита на мальтийском острове Гозо, куда всех вас от всего сердца приглашаю и с нетерпением высматриваю в порту Рабат. Твой Гвидо.

Радость по причине слов моего учителя была столь громадна, что я не обратил внимания на элемент, который должен был меня удивить, во всяком случае – предостеречь. Так вот, как я написал ранее, никто не знал настоящего имени il dottore – сам же он, очутившись в ситуации, когда полнейшая безымянность была невозможной, пользовался различными именами, причем "Гвидо" было зарезервировано для тех, кому он отвечал с недовольством и уж явно не стремился к встрече.

Как же я сразу мог этого не заметить?

Ведь мог же.

Через четыре дня, на борту галеры мы отправились на Мальту, где в Ла Валетте находится превосходный естественный порт, откуда уже на местной лодке мы поплыли на Гозо, проходя мимо безлюдного островка Комино, и вошли в порт, по-басурмански называемый Рабатом, в то время как местные на своем редчайшем языке эту пристань называют Мгарр.

Время выздоровления в соединении с письмом Учителя привело к тому, что чувствовали мы превосходно, а гнетущее чувство, сопровождавшее нас с момента уничтожения Лабиринта, как будто бы ушло. Вместе с Алонсо мы планировали воспроизвести по памяти те картины из подземелья, чтобы они могли служить людям в дальнейшем самосовершенствовании; думал я и о том, чтобы заинтересовать алхимическую братию каменным oleum и найти способ его применения. Задумывались мы и над тем, чтобы вернуться в Лабиринт с большей экспедицией. Да, зал с фресками был уничтожен, но, кто знает, не сохранились ли иные части Дворца Сокровищ, снабженные еще более чудесными изобретениями предыдущей цивилизации.

- Если бы нам удалось это совершить, мы покрыли бы себя славой, а наши имена навечно вошли бы в сокровищницу истории, - размечтался Ибаньес.

Рабат, собственно говоря, рыбацкой деревушкой и, если не считать сторожевой башни и церкви, никак не походил на место, в котором мог бы себя замечательно чувствовать мудрец масштаба il dottore.

Я рассчитывал на то, что он сам выйдет нам навстречу, возможно, вышлет Магога, но после схождения с трапа к нам подошло двое мужчин в одеждах служебных братьев, с мальтийскими крестами на плащах и, низко кланяясь, они пригласили нас в коляску. Когда я спросил об Учителе, они ответили, что il dottore ожидает нас в доме. Вместе с Алонсо мы уселись в экипаж, высматривая Гога, но не видели его от самой Ла Валетты и считали, будто бы он спит где-то под палубой.

- Ничего, сам справится, - сказал на это Алонсо.

Один из мальтийских братьев с квадратным лицом простолюдина уселся на козлы, второй, с треугольным лисьим лицом, к которому приклеилась широкая, дружеская улыбка, остался вместе с нами в повозке, открыл баклагу с приятно пахнущим вином и начал угощать нас, расспрашивая о путешествии, ветрах и нашем здоровье.

Дорога из порта вела круто под гору, достигнув высоты города, она узкими зигзагами протиснулась между застройками, после чего перешла в каменистый тракт, ведущий в центральную часть острова, где было полно садов и оливковых рощ; в последнее время здесь было дождливо, что только способствовало урожаям.

- И далеко до имения? – спросил Алонсо.

Нам ответили, что будет мили с полторы.

Больше ничего из дальнейшего разговора я не слышал, поскольку пришла непреодолимая сонливость, глаза сами закрылись, и я провалился в теплую, темную и чем-то страшную пропасть.

Так что никак не мог я знать, как экипаж пересек весь остров, под конец спустившись к заливу, называющемуся Эксленди, где стояла всего одна разваливающаяся хижина, а в башне на холме хорошо оплаченные стражники пялились на то, что творится внизу. Тем временем, нас, словно мешеи, перетащили на галеру, которая стояла в небольшом заливе под скалами. Еще ранее оба мнимых брата сняли свои плащи иоаннитов и поднялись на борт, оставляя экипаж местному вознице, ужасно довольному полученной оплатой.

Не успело солнце склониться к западу, как галера, движимая равномерно работающими гребцами, была уже далеко в море, направляясь к не слишком далеким берегам Сицилии.

* * *

Из данных нам обещаний два оказались правдивыми. В себя я пришел в по-настоящему красивом имении. Главное здание, похожее на дворец, располагалось на склоне холма с зелеными колоннами кипарисов. Понятное дело, что я не знал, что потерял два дня, погруженный в глубоком сне, что был результатом отвара из зелий и выглядящем, скорее, на воздействие Танатоса, чем Гипноса.

Правдой оказалось и то, что там меня ожидал il dottore. Исхудавший, печальный, но, тем не менее, живой. Все же остальное было ложью – вместе с Учителем мы были пленниками.

Понятно, я этого еще не знал, пробужденный, охотно вскочил на ноги, эелая подбежать к il dottore и обнять его, но только рухнул на мраморные плиты, поскольку и руки, и ноги мои были крепко связаны веревкой.

- Это исключительно для вашей же безопасности, - выходя из тени сообщил дон Камилло.

Не знаю, почему, но я представлял этого александрита чрезвычайно худым, бородатым старцем, словно бы вырезанным из картин киприота Теотокопулоса (которого еще называют Эль Греко), в реальности же это был пухлый, хорошо откормленный человечек малого роста, улыбчивый, словно солнышко, которое рисуют дети, воплощающий сплошную порядочность.

Только я не позволил обмануть себя внешностью. И хотя у меня еще не было полной уверенности, в чьих руках я нахожусь, но верно подозревал, что пребываю на Сицилии.

- Где Алонсо? – воскликнул я.

На лице дона Камилло отразилось изумление, словно бы я спросил о количестве людей на Луне или в индейских племенах. Он поглядел на меня, потом на il dottore, выражение лица которого в данный момент казалось совершенно пустым.

- Какой Алонсо? – вежливым голосом спросил он.

- Алонсо Ибаньес, мой приятель. Мы вместе приплыли на Мальту.

- Странные вещи говорите вы, синьор Деросси. Мои слуги информировали меня, что вы прибыли одни. Впрочем, это не Мальта, а Сицилия, и это мое имение Понтеваджио, в котором я с удовольствием принимаю вас в качестве гостей.

- А может, как пленников?

- Веревки будут быстро сняты, как только испарятся нехорошие эмоции, а вы, синьор Деросси, поймете, где кончается сон, и начинается явь. Где иллюзии, а где необходимость. Не думаю, что бы это длилось долго. Надеюсь и на то, что мы встретимся за ужином.

Сказав это, он вышел, оставляя нас с Учителем вдвоем.

Я долго глядел на своего Учителя, не говоря ни слова, пока тот не опустил голову и тяжело вздохнул.

- Я был уверен, что ты поймешь подпись "Гвидо" в этом моем письме и смоешься, куда тебя никто не знает, - сказал он, развязывая мои узы.

- По сути, я и должен был так поступить, - признался я к собственной глупости. – Но, Учитель, зачем вы вообще мне написали, если очутились в руках этого человека?

Я понимал, что заставляю его сделать нелегкие признания, но, собственно, а с чего это я должен был его щадить? Тот какое-то время терл запавшие щеки, словно готовясь прягнуть в глубину. В конце концов, сказал:

- Потому что я хочу жить, Фреддино. Даже ценой унижения! Когда-нибудь ты поймешь, что простым людям легче придерживаться принципов, ставя честь выше нерешительности, а непредсказуемые факторы ценить выше желания выжить. И в этом я ужасно завидую им. Ведь мы, интеллектуалы, не только всегда делим волосок на четыре части и релятивизируем аксиомы. Просто мы знаем, что живой пес стоит больше мертвого льва, а проигранное сражение можно переиграть лишь тогда, когда ты жив. Поэтому, когда из вашего письма я узнал о смерти Сетона, не имея ни малейшего сомнения в том, кто виновник этой смерти, я покинул Париж и отправился к дону Камилло Понтеваджио, прося у него гостеприимства и защиты.

- После того, что он сделал? Когда убил четырех александритов и пытался покончить с вами?

- Потому что я знал, что он делал так, не направляемый слепым гневом, ненавистью или тому подобными эмоциями. Не являясь кровожадным по природе, он просто посчитал это необходимостью. Предаваясь в его руки, я перестал быть для него опасным. Зачем ему было бы меня убивать? Точно так же, как и с тобой.

- Ну а Алонсо?

- Об Алонсо мне ничего неизвестно, - в голосе Учителя прозвучала печаль. – Хотя, принимая во внимание его вспыльчивость и непреклонность, сомневаюсь, чтобы его оставили в живых.

Я расплакался. Учитель ничего не говорил, позволяя мне это, поскольку знал, что слезы всегда приносят облегчение.

О вероятной причине того, что меня оставили в живых, я узнал за ужином, в котором принимала участие signorita Леония, красивая дочь дона Камилло, обладавшая красотой экзотического цветка, и два из наиболее главных командиров его наемных убийц: Руджеро и Манфредо, которых здесь называли capo; правда, они редко открывали рты с иной целью, чем проглотить кусок мяса. Прислуживали нам столь же молчаливые слуги, явно родом из Эфиопии, похожие на те совершенные, выполняющие любое желание своего господина машины, которые иногда в рамках создания шедевров конструируют часовщики. Сицилиец знал о моем живописном таланте (думаю, что il dottore преувеличил, рассказывая о моих способностях), во всяком случае, он страстно желал, чтобы я украсил стены и потолки его виллы картинами, выполненными в технике al fresco.

Мог ли я отказать? У дона Камилло я спросил лишь о том, какую тематику он выбирает.

- А тв уву думаешь? – уставил он в меня свои глаза: холодные, безжалостные, совершенно не соответствующие его добродушным чертам лица.

- …Библия?… История Иисуса Христа?... Мифология? – пытался угадать я, но не получал ни единого знака отрицания или подтверждения.

- Ты обязан лучше узнать меня, синьор Деросси, ибо тогда бы ты понял, что моей единственной целью и любовью является человек.

Странно прозвучало это в устах того, кто был ответственным за массу ужасных преступлений.

- Да, Деросси повторил он, акцентируя. – Целью всех моих действий является человек; но не как единичное существо, по природе своей гадкое и отвратительное, но человек как венец природы, божественное творение, сохраняющее гармонию между sacrum и profanum, между тем, что людское, и тем, что божественное, между добродетелью и грехом. Ибо альтернативой такой гармонии, и ты это уже знаешь, являются гибель и упадок. Это, между прочим, причина того, почему я не мещал вашему плаванию в Египет. Я догадывался, что вы там найдете, а сообщение, присланное Гансом (наконец-то мне стало известно истинное имя Леннокса), лишь подтвердило мои опасения. Как ты наверняка слышал, перед нашим орденом с самого начала стояли две цели: не позволить, чтобы человечество без остатка погрузилось в пучины варварства; и вместе с тем не допустить, чтобы излишне резкое развитие поколебало гармонию этого мира.

Ты понимаешь, чем становится пушечный запал в руках ребенка, или какова судьба армии под командованием коронованного глупца. Развитие технических умений обязано сопровождаться совершенствованием духа, добродетелей и жестоких ограничений. Мой предшественник и я усомнились, что такое взаимодействие удастся сохранить. Мы живем во времена серьезного ускорения - ренессанс[13] и географические открытия придали нашему миру новые импульсы, приводящие к тому, что мир сложно будет остановить.

Тут я не выдержал и перебил хозяина:

- Но почему кто-то должен бы желать его остановить?

Дон Камилло ответил на раз, очень просто, с наполненной сладостью улыбкой:

- Ибо такова воля Бога, пребывающего в наших умах, а конкретно – в моем разуме.

Тут он хлопнул в ладони, и троица слуг сменило содержание стола, который теперь прогнулся под тяжестью фруктов, выпечки и бакалейных сладостей.

- Веками александриты, оставаясь в укрытии, прослеживали историю человека, стараясь вмешиваться в нее наиболее осторожным, менее всего заметным образом. Мой предшественник по сицилийской линии, умный и святой жизни человек, посчитал, что этого будет недостаточно. У меня имеются все основания посчитать его великим визионером, видящего не за десять, не за сто, но за четыреста лет вперед. И как раз образы будущего, которые он многократно видел, будучи в экстазе, убедили его в том, что прише последний момент, когда еще можно хоть что-то сделать. Крышка ящика Пандоры приоткрыта, к счастью, я знаю, что необходимо сделать, чтобы ее закрыть. Знаю!

Говоря это, он сильно ударил кулаком по столу. Это так перепугало обслуживающего нас невольника, что он споткнулся, и струя красного вина из местных виноградников Понтеваджио плеснула н вышитое золотом белое одеяние хозяина.

Невольник посерел лицом и, не говоря ни слова, пал на колени, словно подсудимый, ожидающий вердикта. Лицо же дона Камилло почти что и не изменилось, разве что уста, обычно сердечные и широкие, сузились, а из-под мелких и острых зубов прозвучало: "Наказать!".

Оставшиеся два невольника прекрасно знали, что делать. Как только лишь появилась экономка, несущая новую одежду для александрита, они схватили несчастного под руки (тот вообще не сопротивлялся) и бросили в занимавший средину дворика пруд, возле которого били два предестных фонтана, даря присутствующим прохладу.

Мне казалось, что принудительное купание будет единственным наказанием для неуклюжего эфиопа, но тут я ошибался. Вода вскипела. Тело неумелого слуги было затянуто в глубину столь быстро, что он издал лишь краткий вопль боли и отчаяния, потом исчез, а на поверхность начали выплывать кровавые полосы.

- Мурены! – пояснил il dottore, видя, что хозяин занят надеванием новой одежды. – Дон Камилло разводит их по образчику античного Лукулла, а эти рыбки чрезвычайно хищные, и более всего они любят человеческое мясо.

Тут раздался смех. Я поднял голов и увидел, как прекраснейшая синьорина Понтеваджио смеется, наблюдая за драмой в рыбном садке. И вот тут-то меня охватил настоящий страх, поскольку мне окончательно стало ясно, куда я попал.

Когда ночью, не имея возможности заснуть, я медленно приходил в себя и анализировал поток событий, то понял, что со стороны дона Камилло это был сознательный показ силы и грубости, который должен был склонить меня к послушанию. О его идущих далее намерениях я должен был еще услышать.

В следующие дни у меня не нашлось хотя бы минутки, чтобы поговорить с il dottore, который выглядел по-настоящему плохо, словно человек больной и уже стоящий на краю могилы, только я как-то не мог поверить, чтобы в своих гениальных мыслях он не рассматривал планов, способных принести нам свободу, чтобы дон Камилло при этом понес эффективное и справедливое наказание. Сам я тогда работал над картонами для серии фресок, которые должны были изображать человеческие труды, добродетели, а так же тех представителей рода людского, которые соответствовали концепциям сицилийца (там имелись греческие трагики, Вергилий, Сенека, святой Августин).

Возможность для более длительной беседы с Учителем появилась только в воскресенье. Хозяин вместе с дочкой и capo отправился в церковь, оставляя в имении всего лишь несколько слуг. Я тут же начал уговаривать il dottore воспользоваться их отсутствием для побега.

- И куда бы ты хотел бежать, Фреддино? – притормозил мое рвение Учитель. – Возможно, тебе и удалось бы выбраться из имения, что вовсе не обязательно, ибо здесь имеются многочисленные домики пастухов, охранников виноградников и садов; все они хорошо спрятаны и наполнены шпионами. Но, предположим, если бы это нам и удалось, куда хотел бы ты отправиться? И каким образом? Вся Сицилия – это тюрьма. Дон Камилло обладает здесь удивительнейшей властью – неформальной, тем не менее, признаваемой всеми светскими и церковными сановниками, и состоит она из страха, восхищения, любви и ужаса. Никто против него не произнесет ни слова, ибо здесь еще со времен сицилийской вечерни[14], а, возможно, даже от сарацинского рабства народный закон, которое называется омерта. Молчание! Ты вырвешься из Понтеваджио, а поймают тебя в Палермо, Катании или Агридженто. А если бы ты каким-то чудом перепрыгнул Мессинский пролив, то у нашего приятеля имеются уши и глаза в Неаполитанском королевстве. И это еще не конец: я успел сориентироваться, что его паутина охватывает большинство государств нашего континента – повсюду у него имеютс отряды своих князей, кардиналов, министров…

- Как же такое возможно? Один человек?!

- До недавнего времени я и сам считал, что подобный заговор в игру никак не входит. Но я ошибался. Прежде чем дон Камилло нанес удар по нашему ордену, он строил свою невидимую империю два десятка лет. Средств у него хватает. Как наследственный казначей александритов, он располагает средствами, большими, чем в свое время было у тамплиеров.

- Но что он желает этим достичь?

- Остановить прогресс.

Я рассмеялся.

- Это как же?

Но il dottore хранил полнейшую серьезность.

- Дон Камилло играет на множестве инструментов – нож и яд, которые он использовал в отношении братьев по ордену, это лишь малая часть его аксессуаров. Если потребуется, он начнет судебные разбирательства в отношении занятий колдовством или станет подстрекать чернь против алхимиков. Это он потягивал за веревочки в процессе Джордано Бруно, его шпионы уже сплетают сеть вокруг Галилея, хотя это человек молодой, и все еще перед ним. У меня имеются причины считать, что именно дон Камилло подстроил дуэль, в ходе которой славный Тихо Браге утратил кончик носа. В списке лиц, которых он не поколеблется уничтожить, находятся и Кеплер, и Сендзивой, и Френсис Бекон или же Уильям Гильберт из Англии[15]… Есть пара дюжин имен, уничтожение которых будет достаточным для того, чтобы наш мир долго еще не вышел из детского возраста.

- То есть, никакого спасения нет?

Il dottore усмехнулся.

- Спасение всегда имеется. И, между прочим, потому-то я и призывал тебя сюда, потому что сам не справляюсь.

- Тогда что мне следует сделать?

- Убить его!

Эти слова поразили меня, а Учитель – увидав, как я меняюсь на лице – лишь усмехнулся.

- Я не говорю, что уже сейчас или завтра. Подождем подходящего момента. Предчувствую, что находящиеся на свободе Гог и Магог появятся поблизости. Если будешь вести себя с покорностью, подозрительность в отношении тебя со временем ослабеет.

- А что дальше. Ведь если бы мне даже все и удалось, если бы я даже послал дона Камилло в преисподнюю, его люди разорвут нас на клочки или же накормят нашими телами голодных мурен!

- Что тогда произойдет, я не знаю, - честно ответил Учитель. – Но история нас учит, что тиранические конструкции вместе со смертью тирана рассыпаются, словно карточный домик.

Как всегда, il dottore был прав; только, чем больше я размышлял над его словами, тем более свершение предложенного мне деяния казалось мне неисполнимым. Если бы, хотя бы, меня сопровождал здесь Алонсо, человек, знающий, что такое бой… А помимо того, даже если бы я нашел в себе достаточно смелости, чем бы я убил дона Камилло? Кистью, шпателем, которым размешивают краски? Все остальные инструменты держали от меня подальше. Даже за столом мне не давали ножа, мясо для меня всегда резал слуга. К тому же синьор Понтеваджио никогда не оставался один, всегда его сопровождал кто-то из его бандитов, а чаще всего – даже двое. Окна его спальни были зарешечены, точно так же – и кабинет. Ел он и пил исключительно блюда и напитки, которые предварительно пробовались слугами. На лошадей он не садился, в ванне не купался, а девки? Ну да, он трахал молодых крестьянок перед их свадьбами, а те, в соответствии с действующим здесь "правом первой ночи", дарили ему свой венок девственности столь охотно, словно то был букет из колосьев на празднике последнего снопа; но даже и тогда его не покидали capo и экономка, высокая, что твой драгун, и жилистая, словно вакханка на пенсии. В ее обязанности входило тщательное обследование девицы перед тем, как та войдет в хозяйскую спальню.

О том, чтобы попасть в оружейную комнату, я не мог и мечтать. Все огнестрельное оружие держали под замком. Дон Камилло не охотился, поскольку, как он сам утверждал, смертоубийство невинных животных оскорбляло его гуманизм. Другое дело, что последовательным в этом вопросе он не был, и дичь очень даже любил.

Так шли дни за днями, а мы так ничего и не предприняли. После выполнения проектов я взялся за написание фресок, размышляя часто над тем, а что будет, когда я завершу последнюю роспись. Меня тоже бросят на поживу муренам?

Тем временем, появились новые проблемы, связанные со все более частыми визитами сеньориты Леонии в моей мастерской, а затем в галереях и залах, кода я приступил к работе.

- Не помешаю? – голосом ветреницы восклицала она, заглядывала через плечо, так, что ее буйная грудь обязательно должна была отереться об меня, или же карабкалась по лесам именно тогда, когда я только что спустился с них, так что nolens volens я просто обязан был видеть низ ее живота, обычно скрытый под одеждой.

Во всякой иной ситуации, возможно, я и позволил бы себя спровоцировать, поскольку красоты ей хватало, но мое положение, а – в особенности 0 память про ее смех, когда казнили несчастного эфиопа, заставляли меня удерживать чувства на привязи.

Но моя сдержанность, похоже, только сильнее ее возбуждала. Крутясь вокруг меня, Леония расспрашивала меня о моих жизненных перипетиях, о моделях, громко рассуждая о том, а не могла бы она сама позировать обнаженной, когда я приступлю к рисованию символов женских добродетелей?

- Я спрошу у вашего отца, синьора. Если он выразит свое согласие, я напишу вас с таким же желанием, как будто бы рисовал римскую богиню, - хитро ответил я, и, похоже, этим слегка остудил ее, потому что, при всей своей фривольности, дона Камилло она ужасно боялась.

Более всего я опасался того, что она поставит меня в ситуацию библейского Иосифа, обвиненного разочарованной его эротичной холодностью женой Потифара в сексуальных домогательствах. Парадокс, но я радовался присутствию охранников, а по ночам решил делить комнату с il dottore под предлогом необходимости следить за его здоровьем, хотя, по сути, речь шла о том, чтобы девица, случаем, не скользнула ко мне в спальню. Но я знал, что так легко она от своих намерений не откажется. Но вот зачем она это делала – от скуки, по наущению отца с целью испытать мой характер – я до нынешнего дня не знаю.

В любом случае, с началом месяца октобра она сменила стратегию. Со мной Леония уже не кокетничала, но, будто добрая сестра, приносила в мастерскую фрукты, расспрашивала о каких-то фрагментах картин и о технике работ, словно сама пожелала сделаться художницей. Как хорошо воспитанный человек я отвечал на ее вопросы, даже согласился давать ей уроки рисунка )дело в том, что я посчитал, будто бы, замедляя свою работу, у меня появляется шанс прожить дольше).

Тем временем, signorita Леония открывала мне свое до сих пор не известное лицо – личности впечатлительной, одинокой, воспитывающейся среди безжалостных мужчин, обученных только лишь убивать других.

- Если поглядеть со стороны, заметно, что мы оба весьма подобны друг другу, - неожиданно признала она. – Не будучи хозяевами собственной жизни, мы не можем отсюда уйти.

В другой раз сочувствующим тоном она начала распускать нюни относительно меня, что при таких талантах и любопытстве к миру я обречен на пребывание здесь, где нельзя быть уверенным ни в дне, ни в минуте.

- Синьор не должен верить моему отцу, когда он говорит, что оставит тебя в целости и сохранности после того, как все фрески будут закончены, - прибавила она.

- Он меня убьет?

- Не обязательно убивать, достаточно будет, как вашего товарища, продать на галеры.

Выходит, Алонсо стал гребцом на галерах. Ужасная судьбина, но, все же, лучше смерти, и в нынешней ситуации сложно было найти более приятное для меня известие. Поэтому я решил принимать ее предложения за добрую монету.

- И что же, по-твоему, я должен сделать?

Глаза Леонии заблестели.

- Убеги со мной. В деревне у меня есть старая травница, с которой я дружу, она поможет добраться до моря. Я знаю, где контрабандисты прячут лодки. Мы сбежим на Сардинию или на Коррсику. Там нас никто разыскивать не станет!...

Я не верил ей ни на кроху, но мое спокойствие она разрушила, заставляя заняться многочасовыми рассуждениями. Дочка дона Камилло провоцировала меня? Или и вправду желала сбежать?

Даже смех, сопровождавший казнь невольника, можно было объяснить истерикой. Была ли Леония до конца испорченной и плохой? Я видел, как однажды она вступила с отцом в нелицеприятный спор, и дон Камилло в гневе ударил ее по лицу так, что из носа девушки брызнула кровь. А потом ей еще пришлось просить прощения у сицилийца и целовать ему руки.

И что я должен был ответить ей, когда в следующий раз, вся в слезах, она пришла ко мне, жалуясь, что отец, без ее ведома устроил ей matrimonium с неким графом из Калабрии, и теперь она может либо бежать со мной, либо отнять у себя жизнь.

- Но что синьора имеет против него?

- Во-первых, он ужасно старый, потому что ему уже сорок пять весен, рыдала Леония, а когда я заметил, что знал гораздо более старых любовников, прекрасно справляющихся с ролью супруга, ответила, что дон Базилио еще более жесток, чем даже ее отец, к тому же всем известно, что девиц пользует как и мальчиков – сзади, и никак иначе, а потом с охотой охаживает их плетью розгами.

- Молю, Альфредо, помоги мне, пока не станет поздно!

Глаза ее были заплаканными, уста приоткрытыми и влажными, грудь волновалась. При этом всем она благоухала любовью: медом, молоком и ванилью с прибавлением розового масла. Тем не менее, я не сломился, хотя все во мне кричало, чтобы прижать ее к себе et cetera.

- Я не могу оставить здесь il dottore – решительно заявил я.

Это было единственное, что пришло мне тогда в голову. Леония изумленно глянула на меня.

- Он очень скоро умрет, уже сейчас похож на смерть с хоругви.

- Тогда я подожду.

Быть может, тогда я совершил серьезную ошибку. Через три дня в имение прибыл дон Базилио, и было проведено шумное обручение. На вид калабриец походил на кусок высохшего пармезана. Вонял он тоже весьма похоже. А к тому же попердывал при любом случае, что, явно, считал выражением наивысшего довольства. С того дня экономка окружила Леонию такой плотной опекой, что я видел ее только во время совместных трапез.

Через пару дней в южную галерею, где я начал фреску Похвала гармонии, спустился дон Камилло.

Он был ужасно доволен моими работами и спрашивал, а не мог бы я придать фигурам с фресок черты лица его самого или сеньориты Леонии. На это я ответил, что для меня это будет огромная честь. Он же сам разговорился, спрашивая, а не мог бы я запечатлеть портрет его учителя и предшественника.

- Al fresco?

Нет, не на стене. В книге с предсказаниями, в форме гравюр. Ему не хотелось бы, чтобы их видел кто-нибудь непосвященный. Если бы пророчества не исполнились, у дона Камилло было намерение приказать своим наследникам, чтобы через двести, триста и четыреста лет альбомы с гравюрами были уничтожены.

- Сделай это, Деросси, и ты узнаешь мою щедрость!

Дон Камилло присел рядом. И если бы не молчаливый capo, стоящий в шаге от нас, можно было бы сказать: добрый дядюшка рассказывает своему племяннику странные и страшные вещи…

Можно ли было назвать эти пророчества апокалипсисом? По-видимому, так. Сицилиец рассказывал о развитии наук, которые в течение столетия – самое большее, двух – изменят лицо человечества. Мой хозяин и тюремщик утверждал, что его учитель, Сильвестрини, в ходе своих многочасовых обмороков, будивших ужас у ближних, ибо казалось, что он умер, улетал духом в будущее, а возвращаясь, рассказывал все своему ученику. И только ему одному.

- Поначалу все будет выглядеть прекрасно, - прикрыв глаза, тихим и лишенным какого-либо драматизма голосом цитировал мне дон Камилло слова Сильвестрини. – Самые различные умники будут исследовать законы и механику этого мира. Некоторые сделают это во имя Господа, утверждая, что лишь желают прибавить ему славы; другие – затем, чтобы, узнав божественную лабораторию, попытаться подражать ему. А когда это удастся, когда люди уже создадут повозки без лошадей, воздушные суда, станут способны передавать слова, мысли и картины на много миль – они посчитают, будто бы в Творце уже не нуждаются. И они объявят его смерть.

"Когда же Бога в тебе нет, все дозволено!". Поместив на Его место Разум, люди начнут наперегонки проектировать новые, лучшие миры, идя по следам Платона, теоретические идеи которого на практике привели только лишь к усилению тирании в Сиракузах. Тогда они попытаются поменять местами верх и низ, признать всех людей одинаковыми в мудрости, в потребностях и обязанностях, уровнять женщин с мужчинами, детей поставить над взрослыми. А если так не удастся по хорошему, эстеты, которым мы в доброй вере отдадим власть, обратятся к принуждению, гораздо более страшному, чем кровавые деяния римских цезарей. И никогда не станет твориться столько зла, как тогда, когда зло станет выступать под знаменами добра. Хуже того, ни одна из целей не будет достигнута, люди не построят ни одной из придуманных утопий, они лишь уничтожат чувство порядка и гармонии, справедливости и рассудка.

Семья распадется, и каждый человек сделается одиноким островом, желая наслаждений только лишь для себя, не обращая внимания на других, живя так, словно бы смерть, осуждение и вечное проклятие не существуют. Содомия будет возведена в ранг нормы, глупость назовут развлечением; заурядность, пакостность уничтожат приличия, честь, добродетели… Ты, Деросси, и вправду желаешь такого мира?

- Никто в своем уме такого не желает, - ответил на это я. – Но, тем не менее, помимо видений вашего предшественника, ничто не указывает на то, что мир стремится в этом направлении.

- Ты забываешь о картинах из Лабиринта. Один раз человечество это уже прошло. Давай не будем требовать, чтобы оно прошло это и во второй раз, поскольку, хотя в тот раз оно каким-то чудом спаслось, во второй раз ей это может и не удаться.

Признаюсь честно, все мрачные предсказания дона Камилло я не принимал близко к сердцу.

Я находился в том возрасте, когда ценятся простые решения, а оптимизм протестует перед принятием наихудших из них. Развитие науки лично я считал наиболее великолепным достижением людского духа, ну а ламентации в стиле Иеремии, будто бы замена абсолюта разумом должна вести к воцарению глупости, я посчитал неумной концепцией. К тому же, если и существовали определенные угрозы, кто дал последнему из александрийцев право исключительно самому решать: что такое хорошо, а что такое плохо? По чьему полномочию был он судьей и палачом? Как мог он убивать величайшие умы эпохи, планируя очередные преступления? И это во времена, когда свет Возрождения только-только прогнал мрачные и темные века, живущие в суровости собственных принципов.

Со своими сомнениями я отправился к il dottore. Тот все так же чувствовал себя плохо; нет, ему даже стало хуже – он отхаркивал кровью, тем не менее, на пророчества дона Камилло реагировал энергично.

- Даже если свободное мышление обременено риском, нам нельзя от этого риска отказаться, - говорил он, а лысая голова и свисающие складки кожи тряслись, словно – да простит он мне – у старого индюка.

* * *

Свадьба дона Базилио и сеньориты Леонии состоялась двумя неделями позднее. Мне были не известны причины неожиданного ускорения церемонии, которая по первоначальному плану должна была состояться в Рождество, вполне возможно, что свежеиспеченный муж должен был отправиться по одному из секретных заданий, которые поручал ему дон Камилло. Во всяком случае, никак не помогли слезы сеньориты Понтеведжио и угрозы прыгнуть в садок с муренами. На церемонию в чудный собор в Монреале под Палермо, крупнейшее норманнское строение на острове, съехались представители наиболее выдающихся сицилийских семейств, папский нунций, особый легат вице-короля из Неаполя, консулы Священной Римской Империи и Королевства Франции, кардиналы, герцоги. Сам я, в чрезвычайно накрахмаленном кружевном стоячем воротнике, чрезвычайно плохо чувствовал себя между capo своего притеснителя, но мне пришлось ассистировать во всей парадной мессе, проводимой по особому обряду, предназначенному исключительно для принцев крови. Il dottore повезло сильнее, его, как все более слабеющего, оставили в имении.

Я стоял в толпе, вглядываясь в гигантскую фигуру Христа Пантократора в апсиде, и размышлял над тем: почему это Добрый Пастырь допускает столь огромные беззакония.

Невеста проявила класс, она не уронила ни единой слезинки; бледность ее кожи прикрыли румяна, красота же в соединении с необыкновенным убранством, произвела на всех собравшихся огромное впечатление. Если же говорить обо мне, то, самое главное, что после церемонии, выходя из собора, на стене, закрывавшей перспективу, я увидел два удивительно знакомых силуэта. Огромный и, скорее, совсем детский, белый и черный. Гог и Магог!

Я сразу же почувствовал себя бодрее, хотя, когда я вновь поднял голову, силуэты исчезли.

На свадебном пиру я превосходно развлекался, хотя в доме Леония быстро сбежала, а о том, что происходило между нею и супругом, я могу судить лишь на основе ее собственных признаний.

На четвертый день гости разъехались, а дон Базилио спешно отправился Агридженто, чтобы принять диких животных, которые должны были очутиться в зверинце, устраиваемом в имении.

Я возвратился к работе над фресками, когда ком не прибежал любимая мальтийская болонка синьоры Леонии; за ошейником торчала бумажка.

Жду в старой ветряной мельнице, на холме, - написала молодая супруга.

Ну как я мог не пойти?! Никто за мной не следил, после шикарной свадьбы в имении царило некое расслабление. Я прошел через апельсиновую рощицу, потом – мимо плантации оливок.

Мельница, стоящая на вершине холма, где было лучше всего захватывать ветры, идущие со стороны Ливии, давно уже утратила крылья, когда более производительной оказалась мельница на ручье; старая же мельница выполняла роль склада для фруктов и сена с окрестных лугов.

Леония, одетая будто крестьянка, ожидала меня внутри. Но, прежде чем я успел произнести хотя бы слово, она бросилась ко мне со слезами и поцелуями. А потом подняла рубаху, открывая алебастровую спину, исхлестанную до крови.

- Что же ты ему такого сделала ему? Не давалась?

- Нет, только он, пока не научит женщину плеткой, не может… - тут она стыдливо замолкла.

Я ведь не стальной. И не могу защищаться, когда меня атакует красивая девушка со скульптурными формами. И тогда я целовал ее бедную спину и руки с кожей, будто антиохийский атлас, а еще губы, плечи, груди… Поначалу она сохраняла спокойствие, но потом и в нее вступил настоящий огонь. Мы вели себя словно пара безумцев, не помня про опасность, нагие мы качались по сену, соединяясь друг с другом, целуясь, поглощая себя всеми органами чувств…

Затем на момент успокоились. А Леония, все так же нагая и жаждущая моего тела, рассказывала, хотя я вовсе не желал слушать о подробностях той первой свадебной ночи и двух последующих, возбуждая во мне живейший гнев.

Еще она говорила, что Базилио готов был одолжить меня на время для своего имения.

- А из Калабрии нам сбежать было бы гораздо легче, - искушала меня Леония, совершенно забыв про поведение и обязанности молодой жены.

- Не думаю, чтобы твой отец меня отпустил.

- Такой случай у него появится, когда ты завершишь фрески… Впрочем, когда я согласилась на это замужество, papa обещал исполнить все, о чем я его не попрошу. Только люби меня, Фреддино! – шепнула Леония под конец.

Так что я занялся с ней любовью и во второй раз.

И тут какая-то тень пала на наши тела и, повернув голову, я узнал capo Роджеро, одного из главных пособников дона Камилло.

* * *

Меня бросили в небольшой подвал под конюшней, с солидной дверью и маленькими зарешеченными окошками. Дон Камилло не удостоил меня разговором, а сразу же возбужденным тоном, чтобы и я слышал издалека, заявил, что о моей судьбе будет решать преданный муж, как только прибудет из Агридженто. Какую судьбу готовили Леонии, я понятия не имел, хотя предполагал, что, будучи единственной дочерью дона Камилло, она могла ожидать, самое большее, очередной унизительной порки.

Не знаю, действительно ли она испытала ко мне такую уж страсть, или наше свидание было всего лишь капризом избалованной молодки, которую принудили к замужеству; во всяком случае, когда перед наступлением вечера я услыхал характерный стук башмачков и шорох платья, отирающегося о стенку, я знал, что это Леония.

Правда, она не сказала ни слова, явно по причине присутствия экономки, но неожиданно что-то брякнуло и упало через решетку.

Стилетик! А вообще-то даже приличных размеров стилет, в давние времена называемый мизерикордией, служивший, чтобы добивать врага после победного боя. И что я должен был ним сделать? Пронзить себе сердце?

Когда опустилась темнота, я начал ковыряться с дверью, но та была чрезвычайно солидно изготовлена да еще и укреплена стальными полосами, в общем, я не мог и мечтать о том, чтобы пробить себе дорогу к свободе. Тогда я запланировал утром напасть на охранника и, по крайней мере, с честью погибнуть в борьбе.

Около полуночи меня сморил сон. Но долго он не продолжился. Меня разбудил страшный грохот и резкое сотрясение, осыпавшее мне лицо песком. За окошками едва пробивалась ранняя заря, но у меня не было времени анализировать рассвета, поскольку по земле начала пробегать дрожь, словно просыпалось некое чудище, и по его телу шли конвульсии. Толчки нарастали, грохот становился сильнее. И в нем были и рев раненного зверя, и треск разбивающихся колонн, падающих крыш, башен. И все это сопровождалось испуганным ржанием лошадей, пытающихся убраться из конюшни, громкое кудахтанье домашней птицы.

То, что творилось когда-то на Закинтосе, было нежным зефиром по сравнению с нынешним безумием стихий. А потом все неожиданно резко утихло. Не знаю, то ли сам я на мгновение потерял сознание, во всяком случае, в себя я пришел с ног до головы засыпанный пылью и мелкими обломками окаменевшего строительного раствора. По милости судьбы, кирпичи и фрагменты конструкции меня не завалили. Часть потолка над койкой вообще исчезла, так что удалось по каменной осыпи выкарабкаться наверх. Стены конюшни как будто ветром сдуло. То же самое случилось с большинством хозяйственных построек, стены дворца, правда, еще стояли, но все окна выпали, потолки завалились. По самой средине двора шла громадная расщелина, которая все сильнее расширялась, превращаясь в истинную пропасть, казалось – бездонную, которая поглотила здание для охранников, в котором проживали capo Руджеро и Манфредо; исчезла большая часть домов для прислуги.

Возможно, именно потому никто и не отзывался. Я вбежал в дом. Альков il dottore остался цел, вот только сам он уже не жил. Глаза его были открытыми, но в них я не увидел никакого ужаса, а только покой и достоинство, столь необходимые во время встречи с Синьорой Смертью. Я направился дальше, обходя кучи камня. В комнате молодоженов рухнул потолок, тяжеленные балки упали прямо на брачное ложе.

Поднимая их вместе с остатками балдахина, я добрался до Леонии. Девушка явно скончалась во сне. Балка размозжила ей грудную клетку, оставляя лицо целым, и я поцеловал его. Леония была еще теплой. Тем не менее, попытки вернуть девушку к жизни, несмотря даже на то, что я сбегал за знаменитым средством il dottore, успехом не закончились.

Неужели во всем Понтеваджио я остался один?

Нет, не один!

Из внутреннего дворика до меня донесся голос дона Камилло. В ночной рубашке, весь обсыпанный штукатуркой, он шел среди развалин, призывая слуг, своих capo и Леонию.

Я вышел ему навстречу, обходя рыбный садок.

- Леонии нет в живых, - обреченно сказал я.

- И замечательно, - прошипел дон Камилло. – Родилась от гулящей девки и такой же девкой стала, а детей у меня еще может быть куча. – Только сейчас он, казалось, заметил меня, ядовито усмехнулся и прибавил: - То, что Господь пощадил тебя вовсе не означает, что я пощажу тебя.

- Ладно, попробуй.

Я достал мизерикордию, что была заткнута у меня за поясом, и блеснул ему клинком в глаза.

- Ты не отважишься! – воскликнул александрит, не теряя самоуверенности. – Ты не можешь убивать людей!

В этом он был прав, я поколебался нанести ему удар; видя это, он подскочил ко мне с желанием вырвать кинжал из моей руки. Действовал он неожиданно быстро, но я обладал преимуществом, так как был на голову выше его и на четверть века моложе. Поэтому я резко отпихнул дона Камилло. То чуть не упал и, желая сохранить равновесие, сделал шаг назад. Плюх!

Самое смешное, что во всем дворце землетрясение не повредило исключительно рыбного садка посреди внутреннего дворика. Не знаю, что там чувствовали мурены во время сотрясений, но теперь должны были проснуться и, как обычно, они были голодны.

Дон Камилло вынырнул на поверхность и, размахивая руками, пытался ухватиться за край облицовки, но ноги не находили опоры на гладком мраморе.

- Помоги же мне, помоги!

Второе "помоги" он, скорее провыл, чем произнес. Выкормленные им бестии, похоже, достали его, и теперь их подобные бритвам зубы начали кусать хозяина в живот и его ноги.

- О Боже, спаси!

Только в этот момент в меня будто дьявол вселился. Я не пошевелился и только глядел, как вытекает из него кровь, как он дергается под действием зубов хищных рыб, как, наконец, исчезает под водой. И вот тут меня охватил страшный, сатанинский смех, которым я никак не мог овладеть. А потом перед глазами встала мертвая Леония, и я зарыдал.

Продолжалось это недолго. Я не мог ждать, даже не мог похоронить своего Учителя. Я взял его саквояжик, этот вот дневник и убежал из развалин. Одного из спасшихся коней схватил на лугу и, не ожидая, пока появится кто живой из имения, или придут крестьяне из близлежащей деревушки, отправился в путь и не останавливался до самого Палермо, куда добрался к вечеру и попросил гостеприимства у братьев-капуцинов, которые обещали, что я могу пребывать у них в полной тайне, сколько пожелаю. Я рассчитывал на то, что найду Гога или Магога, возможно, даже обоих, но, похоже, что я видел в Монреале, было лишь иллюзией, потому что нигде от них не было и следа.

На третий день от одного из монахов я узнал, что дон Базилио со своими бандитами прибыл в город и, ужасно разозленный, спрашивает обо мне, обещая за живого или мертвого десять золотых дукатов. Я не знал, что мне делать. Направляющийся в Барселону корабль, который я для себя присмотрел, отходил через три дня, но, наверняка, за погрузкой будут тщательно следить. А кроме того, что мне было делать с моим мемуаром, третью часть которого я как раз завершал записывать? В связи с его содержанием, я опасался доверить его монахам, чтобы не распространять возмущение умов среди святых братьев. Принимая же во внимание влияния, которыми располагал клан дона Камилло (несмотря на его смерть) в Палермо, полагаю, что мне не удалось бы найти во всем городе ни одного справедливого, достойного доверия мужа, на которого я мог бы положиться. Голова моя была совершенно пустой, сердце охватил страх.

И вот тут в голову мне пришла совершенно безумная идея, в своем безумии совершенно смешная. Совершенно недавно посещал я подземелья монастыря, где покоятся многие засушенные, естественным образом мумифицированные тела. А что, если поместить в одном из них мой дневник, веря, что там он пролежит многие годы, а в человеческие руки попадет, когда уже никому ничего плохого сделать не сможет и расскажет всем о необыкновенных вещах, в которых и я сам принимал участие в этом году?... Я понятия не имею, когда такое случится. А если же воля Наивысшего иная, тогда рукопись дождется Страшного Суда. У меня заканчиваются чернила, а второй раз спускаться в scriptarium (место, где в монастыре хранили и переписывали книги – лат.) я не буду. И я не знаю, что случится со мной.

Сохраню ли я жизнь? Или погасну в двадцатую весну собственной жизни, в самом начале XVII века, который, как говорят, должен стать веком разума и мира, только я чувствую, что будет столетием войн и людского безумия.

Многое хотелось бы мне свершить, тем временем же фрески мои рассыпались в пыль, пропали мои картины и гравюры, и если я сейчас погибну, от меня ничего не останется, разве что эта вот книга во внутренностях какого-то монаха и бессмертная душа, в отношении судьбы которой я весьма опасаюсь, ибо я грешен и подвержен сомнениям. Да и очень давно уже не принимал святого причастия.

Тому, в чьи руки попадет повесть сия, желаю всего наилучшего, и заранее смеюсь над его изумлением и недоверием. Хотя, Богом клянусь, что все это правда, чистая правда и одна только правда. Аминь.

25 November Года от Рождества Господня 1605. В Палермо. Альфредо Деросси

Я дочитал текст до конца, перелистал последующие страницы, только на них не было ничего, только лишь на двух последних несколько рисунков с видениями будущего мира, и я должен признать, что Деросси и вправду должен был увидеть в египетском Лабиринте очень многое, потому что нарисованные им автомобили или самолеты не слишком отличались от наших, и уж наверняка не походили на сильно ограниченные фантазии современных ему или несколько более поздних авторов, достаточно вспомнить Сирано де Бержерака или Джонатана Свифта. Что я мог об этом думать? Я, не двигаясь, сидел нал манускриптом. И думал не только о том, а является ли только что прочитанное мной правдой или фальшью, но, скорее всего, сколь необычны и круты бывают тропы судьбы, направляемой Наивысшим Режиссером, вызвавшим, что то, что написал и спрятал в XVII столетии я, Альфредо Деросси, обнаружил и читаю я, Альдо Гурбиани в начале XXI века. Что тогда землетрясение меня спасло, а сейчас, опять-таки благодаря тектоническим движениям, некрополь отдал поверенную ему тайну.

Понятное дело, что у меня нет способа верифицировать истинность рассказа.

Хотя я пытался. В одной из сицилийских хроник я прочитал, что дон Камилло Понтеваджио действительно погиб во время локального землетрясения, эпицентр которого располагался на территории его владений. Сегодня там лишь неурожайные пустоши. Что же касается его зятя, дона Базилио, я нашел упоминание, что вместе с тремя своими дружками он погиб от ударов ножей наемных убийц в одном из закоулков Палермо. В этом преступлении никого не обвинили, хотя было признано, что это было убийством с целью грабежа. Рассказы некоего пьяницы, который говорил об удалявшихся с места происшествия чернокожем карлике и великане нордического типа подтверждений ни у кого не нашли, так что современники посчитали их пьяными байками.

Попытки найти хоть что-то о Деросси в сицилийских архивах закончились ничем. Эксперт подтвердил, что и бумага, и текст соответствуют началам XVII столетия. Еще более удивительный вердикт выдал графолог:

- Не подлежит никаким сомнениям, что это ваш почерк, синьор Гурбиани, хотя и подчиняющийся правилам какой-то очень старинной каллиграфии.

ЧАСТЬ IV

Мастер и Маргарета

Люблю я ночь, в особенности же, третью ее кварту, когда отправляются на отдых даже воры и гулящие девки. Наконец-то тихнет уличное движение, гаснут последние окна в мастерских на самых верхних этажах, горят только рекламы и вывески, таская, словно эксгибиционисты, свою пустоту под безразличным взглядом звезд. Поскольку я не могу спать, а может, уже не столько не могу, сколько не желаю, осознавая, что сон – это воровство бесценных часов жизни, я выхожу на террасу. Сразу же в ноздри бьет запах сырости. Солоноватый бриз со стороны Лагуны Эсмеральда смешивается с ароматом цветов, напоминая об извечном сражении суши и моря. Над головой блистают Плеяды и Орион, во мне же вздымается какая-то странная легкость при одновременном обострении всех чувств. Со времени своего выздоровления я слышу лучше, чем молодой человек и вижу многие вещи, в отношении которых не признаюсь ни Монике, ни доктору Рендону.

Это то ли ауры, то ли представления-иллюзии, которые сам для себя я называю аурами? И все же, с какого-то времени я знаю, кто из людей вскоре умрет, а кому написано счастливое будущее. Не знаю, что с этим своим умением делать. Предупреждать людей об их судьбе? Пару раз я пытался им помочь. Чувствуя приближающийся сердечный приступ у своего повара Бонифация, я заставил его пройти кардиологическое обследование. К сожалению, в розеттинском Госпитале святого Роха он умер. Невнимательная медсестра подала ему набор лекарств, предназначенных другому больному. Я предвидел, срываясь с криком с постели после ночного кошмара, что кузина моей жены, Клавдия, погибнет в авиакатастрофе. С огромным усилием мы отговорили ее лететь в отпуск в Кению. Она поехала в Доломитовые Альпы кататься на лыжах. Только от судьбы не ушла – вагончик подвесной дороги был буквально срезан самолетом с ближайшей американской военной базы. Воистину, перехитрить ананке невозможно. После всех этих случаев я оставил попытки сражаться с роком. Хотя, бывает, меня хватает болезненная судорога, когда я вижу обгоняющего меня юного мотоциклиста, за которым тянется серая тень Танатоса. И я прикусываю язык, ибо знаю, что если этого человека удержу сегодня, завтра его настигнет коготь судьбы. Потому, когда подобно туманному савану, в который бьет дыхание бури, передо мной рвется заслона, скрывающая будущее, я молюсь за несчастных и прошу Бога отобрать у меня тот дар Кассандры, раз уж я и так не могу предотвращать Его приговоры.

Где-то в глубинах дома часы бьют три. Вновь я поднимаюсь с кровати, взбудораженный каким-то сонным кошмаром: аморфным и безумным. Сердце то колотится, то иногда вообще замирает, подобно человеку, спотыкающемуся во время бегства. Стараясь не разбудить Монику, я накидываю халат… Иду по галерее, оставляя сбоку комнаты, наполненные все время разрастающимися собраниями моей жены, которая обожает старинные вещи, а с тех пор, как я рассказал ей о своем alter ego, Альфредо Деросси, она, в основном, коллекционирует мебель и безделушки семнадцатого века. Выхожу на террасу. Ночной воздух охлаждает мне голову. Имея огромный город под ногами, я чувствую, как его нервный, может показаться – горячечный, пульс, столь свойственный современным метрополиям, в конце концов, успокаивается, переходит состояние сна. Я и сам успокаиваюсь, я, одна из составных пылинок огромной агломерации. Тот факт, что я чувствую этих людей, но не вижу их, помогает в обретении душевного покоя. Можно сказать, что когда моих земляков нет у меня перед глазами, я их даже люблю. Правда, вот как-то не удается мне возбудить в себе той бесконечной доброты Раймонта Пристля, который к любому извращенцу, шизоиду, гаду или трахнутому на всю голову мог относиться словно к заблудшей божьей коровке. Лично я, к сожалению, считаю, будто бы род людской, после близкого с ним знакомства, является сборищем гадких, эгоистичных, ленивых, а прежде всего – глупых типов. И в этом плане после четырех сотен лет обязан все чаще признавать правоту предсказаниям Сильвестрини или оценкам дона Камилло, о которых прочитал в дневнике Иль Кане…

Иль Кане или моего лично? Минуточку, собственно говоря, даже не Иль Кане, потому что этот мемуар, обнаруженный в брюхе древнего монаха, обрывается в тот самый момент, когда Деросси еще не знает, что получит это прозвище. Что жизнь он закончит, когда его сбросят в Колодец Проклятых и возвратится из мертвых, чтобы уже в весьма зрелом возрасте спасти Европу от ее захвата ацтеками.

Весь смысл в том, что мои сны, или, если кто желает, прогулки в прошлое, до сих пор охватили всего лишь три этапа из жизни Деросси. Не слишком-то связанные друг с другом. И когда я возвращался в наш мир, ну да, я помнил то, что со мной там приключилось, но без всей основы – curriculum vitae Деросси остается для меня тайной, и, наверняка, такой она и останется. Тем более, если это всего лишь фантасмагория мозга, раздражаемого возрождаемой опухолью. Ибо, если проанализировать то, что я до сих пор записал, даже видя, что рассказы не соответствуют друг другу, а в "Псе в колодце" включил множество информации от человека, не слишком хорошо знающего историю, который, ну да, построил для себя мир, влез в него, но потом убедился в том, что в этом мире имеется масса ошибок. Впрочем, моя память, касающаяся текущих событий, тоже выборочна.

Я тщательно удалил из нее воспоминания, касающиеся карьеры Альдо Гурбиани, в особенности же: создания компании SGC, той гигантской медийной гадости, являющейся, одновременно, писсуаром, плевательницей, но и сатуратором.

Любопытно, как многие до сегодняшнего дня не могут мне простить того, что я уничтожил компанию собственными руками. Недавний лауреат Нобелевской премии по литературе, тот еще жулик, забывший о стипендиях, выплачиваемых ему много лет, даже написал обо мне роман "Обращенный в борделе" и с этим пасквилем вскарабкался на вершины списков популярности. Я прощаю ему, ибо не знает он, что творит. Я и сам был таким.

Был? Как же мало я помню из собственного прошлого, той рутины будничного управления крупным предприятием, совещаний с сотрудниками, занимающимися рекламой и маркетингом, относительно конкурсов на максимальный разврат, оргий на яхте или на вилле премьера… Иногда, оглядываясь назад, я гляжу на свой вчерашний день словно на документальный фильм о чужой жизни, искусственно приклеенный к моей личности, и задаю себе вопрос: а кто я такой? Старый, перепуганный сукин сын, который пришел к вере перед лицом неизбежной смерти, или же, и вправду, Альфредо Деросси, позолоченная арабеска розеттинского барокко. Трудно поверить, но мне все время вспоминаются все новые и новые подробности его жизни: люди, места, события, не могу всего этого объяснить иначе, как только дефектом своего мозга, опухолью, которую у меня вырезали, но вот до конца ли… Бывает, что я даже представляюсь как Деросси (в последний раз так случилось на приеме у президента республики), калякаю поправки на полях исторических книг в уверенности, что все происходило не так, как в сообщениях мемуаристов, поскольку я сам лично был их свидетелем. Только ведь я не выступлю на историческом симпозиуме как свидетель пражской дефенестрации[16], штурмов Ля Рошели или лудёнских процессов[17]. Все то, как мне кажется, это конфабуляции после чтения книг и просмотра фильмов, миражи с разных уровней сна. Или просто мечтания. Другое дело, а имеются ли мечтания у такого типа, как я? Иногда я размышляю над тем, что было бы, если бы на принципе компьютерной игры повторить какую-либо последовательность действий, к примеру, вернуться на Сицилию и добросовестно сотрудничать с доном Камилло. Удалось бы нам затормозить прогресс? И каковы были бы последствия? Что, феодализм до нынешнего времени?

* * *

Подхожу к балюстраде и над вершинами кипарисов гляжу на ночную метрополию. На современную Розеттину, так мало отличающуюся от мира, который превратился в один Громадный McWorld. Но если бы я решился прикрыть веки, быть может, вновь услышал бы призывы портовых перекупщиков, стук колес на деревянной мостовой, жемчужный смех продажных девок из-под "Жестяного Ангела", и очень скоро, непонятно откуда, появился бы запах темперы из моей мастерской, а потом запахи мяса и кореньев, которыми Ансельмо привык приправлять жаркое… Как вдруг, наконец…

Звук полицейских сирен и пульсирующие огни мигалок призвали меня к действительности. Под нижними воротами моей резиденции что-то происходило. Я позвонил Коррадо, который дежурил перед мониторами. Охранник не отвечал. Наверняка, как обычно, дрых на службе. Я затянул поясок халата потуже и вошел в кабину лифта.

Нижний холл моей резиденции представляет собой компромисс между традицией и современностью. Традиция представлена солидной дубовой дверью, современность обеспечивают камеры наблюдения. У полицейского, стоящего перед воротами, была наглая рожа деревенщины из Романии, которому усы, по крайней мере, по его собственному мнению, должны были придать боевой дух и приметы благородства.

- Мы гонимся за беглецом, - коротко бросил он. – Имеются опасения, что преступник мог попасть на территорию вашего имения.

Я заметил, что полицейский шепелявит; возможно, причиной тому был раскрошенный зуб, а может – всего лишь врожденная неряшливость. Помимо того, благодаря камере, я прочитал его визитку: капитан Раффаэлло Серафини. Неплохо!

- Я готов к любому сотрудничеству с властями, синьор капитан, - сказал я, открывая дверь. – Но боюсь, однако, что вы только теряете время. Мой дом построен на недоступном скальном выступе. Единственные входы, то есть эти двери и въезд в гараж, прослеживается камерами днем и ночью. – Я указал на зеленые светодиоды датчиков. – Как сами видите, нет никаких следов тревоги. Ну а подъем по скале без альпинистского снаряжения совершенно невозможен…

Полицейские с фонарями разбежались вдоль стен. Капитан выглядел разочарованным. Тем временем, из служебного помещения вышел полуголый Джино: двухметровая конструкция, состоящая, похоже, из сплошных костей и мышц, брат-близнец Коррадо; лично я их различал исключительно по большей степени тупости, рисующейся на лице Джино.

- А где Коррадо? – спросил он, - почесывая растрепанную башку.

- На верху, - ответил я, не раздумывая, даже не зная, почему я говорю неправду. Чувствовал я себя странно, вот не могу определить этого состояния: с одной стороны там имелся страх,Ю а с другой – любопытство, неестественное возбуждение, и черт его знает, что еще.

- А кого, собственно, вы ловите? – спросил я у офицера.

- Славянина, - с неохотой ответил тот. – Этот дьявол во плоти два часа назад выбрался из пенитенциарного заведения в Рокка Гранде, убил двух санитаров, ранил охранника. Украденную с паркинга машину с пустым баком мы обнаружили в трех сотнях метрах отсюда. У него закончился бензин, так что он бросил машину и дальше, наверняка, бежит на своих двоих.

Я, поняв его, кивнул. Славянин – истинное имя пугающего психопата до сих пор так и не было открыто – с какого-то времени был любимчиком средств массовой информации. ЧЕЛОВЕК НИОТКУДА! ФРАНКЕНШТЕЙН! ГАННИБАЛ ЛЕКТЕР – ДВА!- бульварные газеты осыпали егно эпитетами. Год назад море выбросило его, абсолютно голого, к северу от Сан Леоне. Он свернул шею врачу, пытающемуся сделать ему искусственное дыхание, избил двух спасателей. Усмирил его лишь выстрел из духового ружья и доза снотворного, способная повалить атакующего носорога. Последующие месяцы ни прокуратуре, ни психиатрам, ни адвокату Пьетро Фалаччи не удалось установить с ним контакта. Только лишь ругательства на различных славянских языках были единственным доказательством того, что у него имеются голосовые связки.

Тем временем, осмотр моих фортификаций, вроде как, завершился удовлетворительно, потому что капитан вручил мне свою визитную карточку и извинился за то, что морочили мне голову.

- Если заметите что-нибудь подозрительное, звоните…

Я с трудом сдерживал себя, чтобы не стучать зубами. С каждой минутой страх делался все сильнее, и в то же самое время я чувствовал, что мне никак нельзя себя с этим выдать…

На средине скалы находится хозяйственная галерея, по которой можно дойти до винных подвалов и помещений, в которых располагаются агрегаты и склады. Под влиянием интуиции я остановил лифт именно на этом уровне. Тело Коррадо лежало в затененной части галереи. Набрякшее лицо и выпученные глаза говорили о том, что охранника задушили. Но кто, милостивый Боже, мог задушить такого великана? И как этот кто-то смог вскарабкаться по чуть ли не стеклянной горе?

Машинально я сунул руку в карман; оружия там не было – только мобильный телефон. Понятное дело, что я мог позвонить капитану, но этого не сделал.

Входя в библиотеку, я услышал сдавленный крик. Моника!

Все правильно. Славянин захватил Монику и держал ее сейчас в стальном захвате. Он не был столь огромным, как о нем говорили, но очень коренастый, длиннорукий, весь покрытый волосами. В гротескной футболке РОЗЕТТИНА-СПОРТ он походил, скорее, на мутировавшего краба или паука.

- У меня к вам дельце, синьор Гурбиани, - произнес он, скаля зубы в гримасе, которая наверняка должна была изображать улыбку.

Я же размышлял над тем, откуда я знаю это лицо? А если не я, то, может, Деросси?

* * *

В первый раз я увидал его сразу же после того, как вошел в трактир. Не скажу, чтобы он старался обратить на себя внимание. Сгорбившись, он сидел в углу, спиной к двери. И если я его и отметил, то по причине длинных, проворных и косматых рук, которыми он выбирал клецки из миски. Когда я вошел, он не повернулся, но когда хозяин поставил передо мной подсвечник, похожий на менору, в стоявшем передо мной отполированном кувшине мелькнуло мужское лицо. Даже учитывая деформацию изображения на выпуклой стенке сосуда, рожа у него была гадкая, словно морда самого дьявола, которого отец Филиппо изгнал из одной одержимой монашки, после чего поймал и прибил, вроде как с помощью одного лишь знака креста, после чего, набитого тряпьем хранил на самом дне шкафа в ризнице и показывал самым большим грешникам, чтобы те знали страх Божий. Лично у меня были огромные сомнения в отношении того, а дьявол ли это вообще или, скорее, уродливый младенец, плод копуляции святой сестрицы с оборотнем, которых – что ни говори, крайне редко – но можно было встретить в окрестностях Монтана Росса. Несмотря на юный возраст, у меня была, благодаря своему первому учителю в художественном ремесле, ванн Тарну, разработанная зрительная память, настроенная на коллекционирование впечатлений, чтобы впоследствии перенести их на холсты. И действительно, через несколько лет я воспроизвел этого ликаона[18] в шествии чудовищ и кошмаров, когда писал картину преисподней по личному заказу мсье Сюлли[19]. Другое дело, что тогда я не был еще уверен, желаю ли пойти по следам великих Микеланджело или Рафаэля, либо же желаю углублять знания и стать, как мой ментор, il dottore, называемый дневным медиком и ночным алхимиком. Мир представлялся мне клубком тайн, которые живопись могла регистрировать, но не была в состоянии их разрешить. Правда, переживания времен моей службы Учителю, путешествие в Африку или сицилийское пленение несколько остудили мой интерес к науке. А поскольку на жизнь чем-то зарабатывать было нужно, я более серьезно взялся за кисти и краски, что заполнило мой второй парижский эпизод.

А в Париж я отправился прямо после бегства из Палермо, рассчитывая на поддержку (в том числе и финансовую) благородной Агнес Вандом. К сожалению, когда я прибыл в этот город, оказалось, что герцогиня скончалась родами, выдав на свет мертвого ребенка. Был ли я его отцом, не знаю, но внимательно подсчитывая месяцы, полностью исключить этого не могу. Я очень сильно оплакивал ее и на какое-то время перестал интересоваться женским полом, тем более, что из опыта мог сделать вывод, что всякая моя увлеченность плохо кончается для моей избранницы.

Длиннорукий в течение всего вечера не произнес ни слова. Осушив жбан с вином, жестом руки он призвал трактирщика, требуя принести следующий, я же был слишком уставшим, чтобы заметить, как он, посредством своего импровизированного зеркала внимательно присматривается ко мне. Через какое-то время я отметил, как отправляются на отдых, скрипя ступенями, несколько посетителей. Я получил альков, как на местные условия, довольно чистый, но от гулящих девиц решительно отказался. В те времена услугами блядей я не пользовался, так делать мне не позволяли: сублимированное чувство эстетики, страх перед французской болезнью, а так же врожденное нежелание зря тратить деньги.

Тут следует отметить, что я не привожу воспоминания, которые каждый человек хранит в собственной памяти. Я попросту перенесся туда, в трактир под Краковом, в ту самую северную страну, к которой ранее не имел какого-либо эмоционального отношения, а сегодня, если и испытываю симпатию, то только лишь благодаря Монике, которая, хотя уже много лет проживает в Италии, никогда не отрекалась от своей традиции или обычаев.

Так что же произошло? Неожиданно у меня в мозгах открылась некая задвижка, и я был там! Четырьмя сотнями лет ранее, с сознанием юного Деросси и, к сожалению, без какого-либо осознания будущего, словно бы совершенный клапан отделял мои оба "я". Что интересно, этот барочный мир для меня был столь же реальным, что и интерьер supermercado (супермаркет – ит.) на виа Адриатика, и даже более конкретным, поскольку я из принципа не делаю покупок в этих современных святилищах торговли и только лишь ожидаю Монику в автомобиле.

Но пока что, ничего не зная о будущих роскошествах, я проснулся после ночи, проведенной на опушке дремучего леса, чувствуя запах сена в набитом сухой травой матрасе, слыша вой ветра в дымовой трубе и думая только лишь о расчете за ночлег, еду и корм для коня. У Деросси никакого дара предчувствия не было, хотя моему вниманию не ушло, что на рассвете, когда я готовился к дальнейшей дороге, тот угол, который с вечера занимал демонический незнакомец, был пуст.

* * *

Должно быть, они вышли из трактира передо мной. Похоже, я показался им достаточно богатым, раз отправились в густой лес, расставлять на меня ловушку, несмотря на мороз, столь кусающий, что человек боялся прикрыть век, чтобы те не замерзли, словно дверные створки. Я же с отъездом не спешил, предпочтя хорошенько расспросить про дорогу и местах для отдыха, проверить подпруги, упаковать дорожные сумки.

Так что они хорошенько подождали меня на морозе, что, наверняка, только усилило их злость.

Затаились они неподалеку, в нескольких стаях от трактира, но уже посреди леса, который местные называли Неполомицкой пущей. Как только я въехал на поляну, меня окружили кучей, требуя, чтобы я им только кошель выдал, взамен обещая отпустить меня живым. Этим заверениям я не верил, а кошель, а точнее, то, что от него осталось, был единственной гарантией того, что пока не найду королевский двор, постоянно удаляющийся на север, не умру раньше от голода и холода.

Потому, нащупав карманный пистолет, я выпалил из него в грудь самому бородатому разбойнику, саблей рубанул по голове разбойнику пониже, который рвался к узде моего коня, и помчался по тропке в лес. Идея была хорошей, пока дорога полностью не затерялась в заснеженной чащобе, пока скрыто загораживающая мне дорогу толстенная ветка, словно лапища сказочного великана-вырвидуба не снесла меня с седла.

Разбойники навалились на меня всей бандой и не жалели кулаков, глядя, тем не менее, чтобы не порвать кафтан на меху, купленный мною в Вене. А потом, когда я практически без сознания валялся в снегу, сорвали с меня одежду и солидные чешские башмаки, а самый сердитый из них, тот запомненный из трактира пугающий паук на кривых ногах, который во время нападения держался несколько сзади, решил закончить дело клинком. Только не заметил он, что острие скользнуло по кожаной ладанке с образом Милосердной Богоматери, которую я, по совету моей воспитательницы Джованнины всегда одевал под рубаху.

Мороз замедлил кровотечение и вырвал меня из бессознательности. Оставшись полуголым, я весь дрожал, расходуя на эту дрожь оставшиеся у меня силы. И даже не мог подняться. Я пытался ползти в сторону дороги, оставляя за собой кровавый след на снегу. Утешаться я мог только тем, что замерзну скорее, чем волки начнут пробовать меня на зуб. И я проклинал тот день, в который, вместо того, чтобы остаться в златой Праге, я двинулся на север, привлеченный рассказами о богатствах польского короля, магнатов и князей церкви. Ибо я был всего лишь скромным художником, так что перспектива работы для двора Сигизмунда III представляла собой серьезный манок, тем более, что у меня имелось обещание на работу от мастера Томмазо Долабеллы[20], поддержанное письмом самого Рубенса, любезно хвалящего мои гравюры. После пары лет попыток попасть ко двору я покинул Париж, где у меня имелась слишком большая конкуренция; точно так же удача не улыбнулась мне в Вене и в Праге, где за четверть года один иудей с Золотой улицы приобрел несколько моих холстов, правда, с оплатой как-то не торопился. Происходило нечто странное, чего я никак не мог понять – ну да, люди с интересом осматривали мои живописные работы, бывало, что даже хвалили, но вот покупать не желали. Я подозревал заговор, хотя, скорее всего, речь шла о еще не состоявшемся реноме. Ведь я не был признанным мастером или, хотя бы, сотрудником известного художника, а всего лишь Альфредо Деросси, юным беженцем из охваченной религиозной войной Розеттины и проклятым остатками организации александритов, которая, вообще-то, распалась, но парочка из ее членов охотно утопила бы меня в ложке воды. К примеру, я до сих пор не знаю, был ли пожар домика в Гринцинге, где я снимал чердак, делом случая или сознательным замыслом, только я решил не морочить всем этим голову, поскольку – видя повсюду заговор – должен был окончательно сойти с ума, что с парой известных мне людей уже и случилось.

Перемороженный снег жег мне лицо и калечил руки, когда я полз – все медленнее и медленнее – чувствуя, что в глазах делается все темнее, а сил остается все меньше.

И тут зазвучали бубенцы. Они звучали, словно ангельское пение, и в первое мгновение мне показалось, что оно доносится ко мне уже с другой стороны райской ограды. Но уже через мгновение скрип полозьев, фырканье лошадей и крики на чужеземном языке убедили меня, что мне еще не дано было встретить ни святого Петра, ни даже святого Николая.

- Чуть дальше, Кацпер, Блажей, берите, бездельники, беднягу! Только осторожней! Ягна, подложи-ка попону. И побыстрее накройте его шубами, а то он в ледышку совсем превратится.

Я слушал этот неизвестный мне язык словно сквозь мглу, не понимая, какие же это ангелы послали мне спасителя, который даже не спрашивает, кого нашел, от чьей руки раненного. Но тут все оставшиеся силы меня покинули, и я погрузился в небытие.

Как оказалось, сильных ран на мне не было. Одного дня и ночи хватило, чтобы я пришел в себя. Немного мучила меня горячка, потому именно на нее я готов был возложить горячечные видения, посетившие меня перед самым утром.

Проснулся я, весь пропотевший, в просторном и темном помещении. Огонь в очаге погас, а сквозь маленькие, покрытые морозными узорами, окошки проходило слишком мало лунного света. Тем не менее, я заметил фигуру в белом, которая, как мне показалось, вышла прямо из стены. Зрение у меня хорошее, натренированное частыми ночными походами и слежением за звездами, поэтому, когда призрак очутился в трех локтях от ложа, я увидел, что это девушка, молоденькая, стройная словно кипарис. Была ли она духом, одной из тех белых дам, столь часто проживающих в замках и имениях к северу от Альп, и уж особенно в Карпатах? Вокруг себя она распространяла цветочный аромат, что с привидениями, скорее всего, не случается, согласно заявлениям авторитетов таковые смердят гнилью, серой и смолой сильнее, чем пердеж Гаргантюа. Я лежал неподвижно, ровно дыша и стараясь не открывать глаз, а только через узенькую щелку между веками следя, что же будет твориться. Призрачная девица склонилась надо мной. Лицо у нее было бледное, удлиненное, голова, посаженная на длинной шее, глаза чудного разреза, хотя про их цвет в полумраке я мог только догадываться. Ее дыхание, отдающее молоком и медом, коснулось моего лица. Присматривалась она тщательно, словно браконьер к серне, схваченной в силки, и вдруг произнесла пару слов тихим, слегка гортанным голосом. Польского языка тогда я еще не знал, но запомнил эти слова до конца своих дней: "Беги, пока не будет слишком поздно".

Я поднял веки; девушка резко отшатнулась, словно испуганная птица; я хотел было подняться, но тут боль от раскрывшихся ран пронзила меня, и я вновь потерял сознание.

Вновь меня разбудило девичье пение, доносящееся откуда-то поблизости, я открыл глаза и увидел потолок из дубовых балок, а ведя взглядом по сторонам – камин с веселым пляшущим огнем; маленькие окошки, стекло в которых полностью заросло инеем, и повсюду обилие мехов и сундуков, не говоря уже о рогатых звериных головах, развешанных по всем стенам.

- Проснулись, милс'дарь? – спросил, поднявшись от места перед огнем, где грел руки и стопы, мой спаситель, мужчина в возрасте, по фигуре несколько походящий на великого короля Стефана[21]. – Чрезвычайно этому рад.

Я что-то пробормотал по-итальянски, хозяин, похоже, понял, что я не знаю его языка, потому перешел на латынь, довольно-таки ужасную в отношении акцента, но если говорить о грамматических правилах, очень даже хорошо вбитую отцами иезуитами в подбритую голову.

- Огромное счастье, что я как раз проезжал по тому бездорожью, - рассказывал шляхтич, предупреждая мой вопрос. – Так что смог сударя в такой мороз из явной беды спасти. Да, кстати, могу ли спросить, с кем имею честь?

- Альфредо Деросси из Розеттины, живописец и скульптор, к услугам Его Королевского Величества в Варшаву спешу.

Если этими сведениями я как-то импонировал хозяину, тот никак не показал этого по себе, но, поднявшись, торжественно заявил:

- Я же – Михал Пекарский, герба Топор, владетель в Беньковицах. Пока не выздоровеете, чувствуйте себя, милс'дарь, милым моему сердцу гостем… Служанки мои похлебки наварили, и если имеете такую охоту, сударь, панна Ягнешка, воспитанница моя, с охотой станет кормить вас…

Тут же появилась юница, не слишком красивая на лице, зато с тонкими ладонями и умными глазами. Она присела возле меня, с румянцем на щеках, стала поить меня густым супом, в котором было много шкварок.

В какой-то момент мне даже показалось, что это моя ночная гостья, измененная дневным светом, только никакое освещение курицу в альбатроса не превратит.

Я обращался к ней по-итальянски, по латыни, в конце и по-немецки, но отвечали мне лишь улыбка и слова, произносимые на странном языке, по сравнению с которым даже чешский звучал более европейским.

Как мне пришлось потом убедиться, никто из домашних никаким иностранным языком не владел. Так что единственным партнером для бесед мог быть только хозяин. Типичный поляк, не слишком любящий ближайших соседей, но интересующийся миром и чужеземцами, хороший хозяин, поскольку в имении его хватало всего. В юном возрасте, должно быть, через серьезные испытания прошел, свидетельством чему был широкий шрам на подбритом черепе.

На третий день, хотя и слабый, я поднялся, наконец-то, с постели. Горячка у меня спала, раны стали заживать, видимо, тот страшный мороз, на котором я лежал, не позволил развиться гангрене.

Пан Михал даже и слышать не желал о моем отъезде.

- Пока морозы не попустят, милс'дарь должен будет оставаться моим гостем. А если сударь еще и свете широком, в котором побывал, мне расскажет, то я сам буду должником вашим.

Так что я остался в Беньковицах, отдыхая, а взамен рассказывая моему гостеприимному хозяину о молодости, что прошла в Розеттине, о путешествиях, которые довелось мне совершить в последние годы. Я рассказывал о божественной Венеции, жемчужине среди лагун; о говорливом Париже, о Вене и Праге, так же об доходящих до неба Альпах и о египетских песках, до нынешнего дня скрывающих множество тайн. При случае я упомянул про совместные паломничества с паном Скиргеллой, расспрашивая о нем Пекарского, и узнал, что тот радуется добрым здравием и что сейчас он один из наивысших государственных сановников, которых в Польше с их постов убрать просто не-возможно; при случае стало известно, что сейчас он стал исключительно близким опекуном юного, насчитывающего всего семнадцать весен королевича Владислава, в последнее время пребывающего, в основном, в Литве. Только более всего моего спасителя интересовали мои жизненные испытания, связанные с политикой. Историю безумного монаха Джузеппе Пьедимонте, прозванного розеттинским Савонаролой, мне пришлось рассказывать раза три, вот только в подробности участия в заговоре семейства Понтеваджио я предпочел пана Михала не посвящать. У себя в доме пан Пекарский имел небольшую, но достойную библиотеку; в ней я заметил и "Безумного Орландо" Тассо, и "Князя" Макиавелли, книги Эразма, а так же работы польских мужей: Фрича-Моджевского, Ожеховского и даже весьма удачную переработку "Придворного" Кастельоне, около века назад сделанную паном Гурницким. Имелись там хроники всего мира и Польши, написанные некими Бельским и Кромером, зато напрасно здесь было искать всякие мелкие, наполненные всяческими смешными анекдотами писания, которыми одаряли поляков их ренессансные мастера из Черноляса и Нагловиц[22].

Сам двор пана Пекарского – обширный, построенный из дерева, хотя и укрепленный каменными контрфорсами, был возведен на месте еще более давнего, еще готического укрепления, от которого осталась полукруглая башня, в которой сейчас, наверняка, размещались оружейная комната и хранилище для казны, о чем, правда, я мог только догадываться, так как двери в башню все время были закрытыми.

Вместе с возвращающимися силами слабело мое сопротивление к любезностям Ягнешки, всем тем игривым смешкам, румянцам, вращению глазками или всяческим вкусностям, вынесенным из кладовой специально для меня.

Пан Михал ничего против таких доверенных отношений не имел, наоборот – он даже поощрял меня, чтобы я по вечерам учил девицу читать и писать по латыни. "Ибо, - как он сам говорил, - не деревенщина же она, а просто бедная кузина, единственная дочка шурина моего, Енджея, которого в рокоше Зебжидовского[23] пал, грудью под Гузовом меня прикрывая".

Это я делал тем более охотно, что сам хозяин вечерами куда-то пропадал, и хотя имения не покидал, я нигде его найти не мог. Когда его расспрашивали про эти ночные занятия, утверждал, будто бы пишет историю правления Зигмунда III Вазы, что могло быть правдой, поскольку в польских проблемах знания его были воистину необыкновенными. Так что я цчил Ягнешку, не обращая внимания на бешенные взгляды юного Блажея, сына управляющего поместьем, который давно уже, еще до моего появления подбивал к девице клинья.

Ягнешка же, как для молоденькой девушки оказалась довольно понятливой; через две недели декламировала по памяти Вергилия и Горация, а когда наступил день святого Валентина, в который, несмотря на холода, царящие в этой северной стране, птицы начинают выискивать себе пару, я неосторожно предложил ей Овидия. Блажей с Кацпером как раз в Сандомир на пару дней выбрались, челядь дрыхла, а пан Михал в башне трудился над описанием кирхгольмской виктории[24], а я… а мы…

Я уже как-то упоминал, что если речь идет о любовных переживаниях, то особо опытным я не был. Сколько там было у меня настоящих любовниц, включая волшебницу Беатриче, которой я овладел в довольно-таки особых условиях. И кого вообще мог включить в это число? Ночные обжиманцы с Клареттой Петаччи, синьору де Вендом, ее служанку Марго, Леонию Понтеваджио, разик, scusi, пару раз… А все остальные были всего лишь заменителем или же пробами и ошибками, о которых я предпочел бы забыть.

Вот только, кровь – не водица… Когда поздним вечером, исправляя письменные экзерсисы Ягнешки (ablativus она спутала с accusativus), я взял ее руку своей рукой, она же мою подняла к своим устам. Вы считаете, что ее следовало вырвать? Тем временем, девица, покрывая внешнюю и внутреннюю части ладони быстрыми поцелуйчиками, добралась до пальцев, после чего захватила один из них своими губами и, словно дитя, лихорадочно стала его сосать.

Что было дальше?

А что могло быть?... Сражение с шнуровками и пуговицами, очень ускоренное дыхание с обеих сторон, запрещающие словечки, звучащие словно бы все разрешали… и ничего, ну, или почти ничего. Ибо Ягнешка, как добрая католичка, готова была на все, кроме потери девственности. Понятия не имею, откуда в польскую глушь добрался опыт, свойственный, скорее, женщинам легкого поведения из Леванта, может, посредством турок, которые очень даже влияют на польские обычаи; во всяком случае, мы вытворяли такие штучки, которых описывать было бы недостойно, но которые, без нарушения принципов, дали обоим полнейшее, хотя в свете учения святого Августина, весьма развратное, удовлетворение.

А после того девица сбежала, похоже, пораженная собственной смелостью, а я лежал, вспоминая подробности и наслаждения, которых в этом диком и отдаленном краю никогда бы и не ожидал. Спал я без каких-либо снов и кошмаров. И все же, когда проснулся под утро, до сих пор пахнущий Ягнешкой и собственной похотью, не мог я устоять от впечатления, что той ночью в комнате был кто-то еще. Доказательства дала мне надпись, сделанная ржавыми чернилами на закладке в томике Макиавелли: FLÜCHTE!

Мой немецкий язык был не первой свежести, но никаких сомнений быть не могло: во время моего сна кто-то написал слово в приказном тоне: Беги!

Вот только то, что было очевидным сразу же после пробуждения, уже в ходе завтрака, в ходе которого прислуживала оживленная Ягнешка, а сам пан Михал в исключительно хорошем настроении сыпал веселыми историями, из памяти как-то стерлось.

И я остался, обещая себе уехать отсюда, как только морозы станут не такими сильными, а снега сойдут. Ибо, если не считать двух визитов таинственной незнакомки, никаких других причин для опасений быть у меня не могло. Даже то, что никто из двора на охоту не выходил, а на столе ежедневно появлялась свежая дичь (для меня, выздоравливающего; ибо пан Пекарский, рьяный католик, Великий Пост весьма соблюдал), долгое время не пробуждало моих подозрений. Мой хозяин, казалось, был слеплен из сплошной доброжелательности – сердечный и богобоязненный, каждое воскресенье отправлялся в костёл, всякое принятие пищи начинал с молитвы. Когда же я в очередное воскресенье отправился с ним на службу, меня удивило то, как к моему благодетелю относятся местные. Могло показаться, что его окружал невидимый панцирь. И шляхтичи, и челядь старались, чтобы случайно его не коснуться, шапки перед ним снимали на расстоянии, а после мессы, когда все остальные собрались кучками, чтобы обменяться новостями и сплетнями, он стоял один-одинешенек, после чего спешно повернул домой. Меня это интриговало. О причине всего этого спросить не было случая: у кого и на каком языке? Другое, что будило мое изумление, поскольку здесь сложно говорить о беспокойстве, впрочем, поначалу все выглядело мелким, чуть ли не незаметным – это ежедневная перемена, которая происходила в польском шляхтиче, когда дело шло к вечеру. Добросердечность уступала место внутренней скованности, за молчанием, как будто бы, стояло некое беспокойство, злость или сам черт знает что. Бывало, что в средине ужина он поднимался из-за стола, говоря:

- Простите, сударь, что покидаю вас, но столько мыслей накопилось, которые спешно следует на бумаге изложить.

Когда же я просил показать хоть маленький кусочек своих работ, он стыдился и открещивался, утверждая, что творение еще не готово, что в нем полно недостатков, но он обязательно со своими трудами ознакомит и даже согласится, чтобы я, переведя их на итальянский язык, распространил их в широком свете. Все это я возлагал на творческую страсть, ибо знал, что люди творческие странным образом привыкли концентрироваться; один из розеттинских скульпторов, к примеру, для этого хлестал своих слуг; другой, замечательный баталист, заказывал себе продажных женщин, чтобы те его оскорбляли и фекалиями в него бросали; да и ко мне самому самые лучшие художественные концепции приходят во время мытья в ванне или во время дефекации…

Таким вот образом пользовался я приятным отдыхом в Беньковицах и окрестностях, предаваясь чтению, рисованию портретов своего благородного хозяина и его домашних, время от времени возобновляя лингвистические уроки с панной Ягнешкой. Только знал я, что все это состояние временное.

* * *

В начале марта мороз стоял такой же сильный, хотя дни сделались чуточку подлиннее; вернулись Кацпер с Блажеем, а с ними приехал ксёндз каноник из сандомирского капитула, жирный и круглый, словно детская юла, и словно та игрушка, переполненный закрученной, контрреформаторской энергии.

Пользуясь тем, что после заката пан Михал, как было у него в обычае, удалился в свою башню, мы уселись со священником за бутылочкой – сам себе он дал на то разрешение как путешествующему, меня же – иностранца – суровые правила Великого Поста вообще не касались. Впрочем, в Речи Посполитой шла война, а она, как всем ведомо, все обычные правила отменяет.

Поначалу сандомирский каноник распространялся относительно перспектив актуальной московской кампании, которая, по его мнению, должна была расширить распространение истинной веры. Благодаря унии в Бресте, на которой большая часть восточного духовенства признала превосходство папы римского, и успехам польского оружия, которое уже много лет доказывало свое превосходство над русским, перспектива такой победы Рима казалась реальной. Московский колосс до сих пор не мог выйти из состояния смуты, ставшей последствием безумия царя Ивана, прозванного Грозным, а так же его наследников, довольно часто равных ему в жестокостях. Годунов, Шуйские, два Дмитрия Самозванца, которых поддерживали польские паны Мнишеки – военным пароксизмам и бунтам простонародья, казалось, не будет конца, неся смерть, уничтожения и невероятные страдания людям, к которым за много веков на Руси относились хуже, чем к скотине. И меня изумляла радость поляков в отношении такого состояния их соседа, которое в человеке Запада пробуждали стеснение сердца и многие слезы.

Вот что неоднократно говаривал пан Пекарский:

- Русский медведь пока что замороченный, болезненный, не грозный и покорный; но дайте ему набраться сил, и он окажется хуже Тамерлана.

Весьма сложно было назвать пана Михала светским человеком или гражданином Европы: шведа не любил, немца презирал, над чехом насмехался, но вот великоруса дарил живой, не до конца, впрочем, безосновательной ненавистью, доказывая, что это не человек, из другой глины слепленный – из какого-то монгольско-византийского ила, пропитанного слезами и кровью.

- Тем не менее, - утверждал он, - если бы народ сей просветить, цивилизовать и дать под управление отцов иезуитов, со временем, может, из них и получились бы люди.

Душа моя возмущалась против таких упрощенных мнений, дело другое, что из московитов я знал одного, до конца европеизированного князя, вечно развлекавшегося в Розеттине, и одного гениального иконописателя, которого посетил в Кракове, где тот пребывал в изгнании из отчизны.

Каноник, в принципе, разделял антипатии пана Михала, хотя у ксёндза брала верх нелюбовь, скорее, спиритуалистической натуры. Он считал и восточное православие, и даже сам обряд, что ни говори, разрешенный в Бресте, оскорблением, ежедневно наносимым господу нашему Иисусу и Непорочной Деве, что было тем удивительнее, что у многих Мадонн из польских домов черты лица были с восточной иконы. Ту ненависть к потомкам Рюрика священник запутанно объяснял их скрытоиудейством. Меня это весьма изумило, но тут каноник начал рассказывать о давней державе хазаров, которые задолго до крещения Руси приняли иудаизм, и хотя от их ханства не осталось и следа, кроме названия "казак", которое давали степным обитателям Малой Руси, ибо тогда на огромных пространствах восточноевропейской низменности должно было жить громадное множество тех рыжеватых и голубоглазых потомков Авраама.

При втором кувшине замечательного венгерского, в соответствии с заверениями хозяина, сделанного еще во времена Батория, ксёндз, осанкой обладавший довольно квелой, голову за то имел, как и каждый поляк, крепкую, а живот – огромный, дал себя уболтать на смену темы. И с большой политики мы перешли на дела пана Пекарского.

Расспрашиваемый каноник очень хвалил пана Михала, возносил под небеса его щедрость для церкви, хотя в какой-то момент проговорился, что Господь тяжело испытывает даже самых лучших людей. Так что я наставил уши и продолжал выпытывать. И тут оказалось, что смолоду сударь Пекарский много даже погуливал, пока в неясных обстоятельствах не получил удар по голове, после которого лежал без чувств, после чего с ним случилось опасное замешательство ума, так что как-то раз, в ярости, без какой-либо причины, в краковском замке повара своего шурина, некоего пана Плазу, убил, а многих пытавшихся удержать его людей ранил. Поэтому, по согласию семьи и в соответствии с рескриптом краковского каштеляна, должны были держать его в тюремной башне. По счастью, через какое-то время, по причине молитв, которые его родичи и друзья возносили святому Яну, познал он значительное успокоение. Его смогли освободить, и все права вернули, хотя люди, как оно часто с людьми бывает, все так же зыркали как на такого, что побывал на другой стороне разума.

"В общем, сумасшедший, но негрозный!" – прокомментировал я это про себя.

Духовное же лицо тем временем перешло к сути дела, которое привело его в Беньковице. Слыша, что я итальянский художник, а молва умножила мои реальные квалификации, он предложил мне выполнить цикл картин в технике al fresco для сандомирской коллегии. И сказать не могу, как обрадовало меня это предложение, о котором в других местах я мог только мечтать. Но условия исполнения заказа меня несколько остудили.

- Мечтается мне, пан Деросси, ряд картин, представляющих страдания и оскорбления, которые познавала и познает наша святая католическая вера. Да и в честном моем городе хватает отщепенцев: лютеран, последователей Ария, что осмеливаются называть себя польскими братьями, а что самое худшее – евреев. Их преступления против поляков столь велики и столь отвратительны, что просто просят нарисовать себя ради предостережения.

И вот тут, впав в неподдельную страсть, начал приводить он многочисленные примеры преступлений иудеев, о которых слышал: что те оскверняли святое причастие, похищали невинных детей и совершали на них ритуальные убийства с целью выпустить из них кровь… И рассказывал он обо всем этом столь живописно, что волосы у меня на голове становились дыбом.

Когда я спросил, а по какой такой причине израильтяне должны были бы производить подобные действия в гостеприимной в отношении их племени польской земле, столь не похожей на другие страны, а особенно – на Испанию, где иудеи терпят ужасные преследования, каноник молниеносно ответил, что да, логики в этом нет, но просто такова суть еврейской натуры, наилучшим образом задокументированная казнью Сына Божия.

Если бы я своими глазами не видел в Розеттине, к чему способна привести темнота и суеверия, связанные к тому же с нетерпимостью, возможно, предложение из Сандомира я бы и принял. Но сама мысль о том, какие плоды могут родиться от отравленных семян, чем стало бы живописное подкрепление отвратительных суеверий, не позволила мне этого. Потому я очень вежливо пояснил, что столь долго в этих местах быть не намерен, чтобы взяться еще и за написание фресок в костеле, зато с удовольствием нарисую одну или две картины, допустим, Святое Семейство в живописных польских одеждах, столь отличающихся от царящих в Европе громадных кружевных воротников и причесок. Духовное лицо отнеслось к данному предложению кисло, говоря, что много заплатить не может.

- Гораздо больше оплаты мне важнее милосердие божие, - дипломатично заметил на это я.

Еще во время завтрака каноник, с настойчивой помощью пана Михала, неоднократно возобновлял свое предложение, но я упрямо стоял на своем и точку над "i" поставил заявлением, что рисовать иудеев мне просто отвратительно.

Вот к этим словам все отнеслись уважительно. Блажей с Кацпером уехали, чтобы проводить каноника до самого Сандомира, а еще, чтобы сделать там необходимые закупки, списком которых я их снабдил. Помимо холста и компонентов для изготовления красок, я вписал туда же пару аптекарских товаров. Их названия посторонним ничего не говорили, мне же они были нужны для реализации одной идеи, родившейся в моей голове.

Ведь я все так же был тем же самым любопытным пацаном, который чуть не распрощался с жизнью, подглядывая за языческой мистерией в Монтана Росса. Здесь признаюсь, что меня не столько интересовало литературное творчество пана Пекарского, сколько та самая таинственная дама, которую он, вне всякого сомнения, держал под замком в своей башне. Кем она была? Не дочка, ибо таковой у него никогда не было; не жена, поскольку таковая умерла много лет назад. Помимо ночных посещений, у меня имелись и другие доказательства ее существования. Бледное лицо, которое я пару раз видел в окошке на вершине башни; дым, с утра поднимавшийся из трубы над башней, и, наконец, подъемник, который я открыл в стене кухни, прилегавшей к донжону, явно служащий для доставки пищи на вершину строения.

Обучение у il dottore не пошло напрасно, из привезенных людьми пана Михала порошков и микстур мне удалось составить сильное, хотя и совершенно безвредное снотворное, издавна известное алхимиком, каким и меня самого угостили на Мальте. Его я смешал с вином, подготовленным к ужину, а так же остатки супа, которым, после того, как он был снят с господского стола, ужинала челядь.

Не прошло и четверти часа, как пан Пекарский захрапел на своем стуле; сползли на лавки его доверенные лица; Ягнешку сон сморил в коридоре. Заглянув через какое-то время в кухню, я увидал трех спящих дворовых девок и четырех, таких же пораженных сном слуг; поваренка же пришлось побыстрее гасить, потому что, свалившись на землю возле печи, он занялся огнем.

Я закрыл входную дверь, чтобы никто посторонний не зашел со двора, и взялся за дело. В хозяйском кошеле я обнаружил ключ от висячего замка. Открыв его, я уже через мгновение, со светильником в руке, поднимался по узкой, крутой лестнице на вершину готической башенки. Пройдя мимо богато снабженной оружейной комнаты и открыв узкую дверь на вершине лестницы, я очутился в небольшой комнате, совершенно лишенной окон, мрак которой усиливался черным бархатом, которым были обиты стены. Черными был стоящий перед столом стул и лавка, обитая шкурой черного, словно ночь, быка. Из черноты восковым цветом выделялись только свечи, стоящие на черном столике, и пурпурная шелковая накидка, скрывающая висящую за столом картину. Я потянул накидку вниз, ожидая увидеть лицо дьявола, а увидел лишь собственную, слегка побледневшую физиономию. Ткань заслоняла зеркало – довольно-таки старое, в серебряной рамке, украшенной в каком-то очень старинном стиле, напоминающем вавилонские орнаменты; поверхность его была потускневшей, усеянной сотнями старческих жилок.

Слегка удивленный, я разглядывался по комнате. Если хозяин предавался в этом ските магии, то не хватало каббалистических знаков, магических аксессуаров, а прежде всего – запаха, сопровождающего колдовские занятия. Здесь слышен был лишь запах сожженных фитилей и растопленного воска, с оттенком женских благовоний.

- Где ты прячешься, о прекрасная незнакомка?

Ощупывая ткань обивки, я обнаружил скрытую за ней дверь и дальнейшую лестницу. На средине ее я нашел отверстие кухонного подъемника и приводящую ее в движение лебедку. Я продолжал идти дальше, пока не наткнулся на еще один, закрытый проход. Его блокировал солидный засов. Но, хорошо смазанный, открылся он легко.

Комнатка на самой вершине походила на райское гнездышко, обитое светлыми материями, теплое и уютное. Здесь находилось много прекрасных картин, фарфора и кукол; здесь же имелась и своя райская птица – девушка, спящая, а может только лишь дремлющая на ложе из парчи. Увидав меня, обитательница комнаты сорвалась с места.

- Это вы! – воскликнула она по-польски. А потом перешла на немецкий язык: - Что натворил ты, несчастный человек. Никто не может пребывать здесь безнаказанно!

Я пытался ее успокоить, рассказав о своей хитрости, уверяя, что микстура, составленная по рецепту самого Парацельса, обеспечит всем спокойный, ничем не прерываемый сон до самого утра. Не совсем уверенная, девушка, тем не менее, успокоилась настолько, что могла отвечать на мои вопросы и рассказать о себе.

Звали ее Маргаретой Хауснер, была она дочкой краковского мещанина, занимающегося печатным делом. Пару лет назад, так как была она четвертой дочкой, в четырнадцать лет ее отдали в послушницы в монастырь кларисок. Но до цели она не доехала. За Бохней на купцов, с которыми она путешествовала, напала банда разбойников под предводительством некоего Мыколы. Всех едущих безжалостно перебили, ее недолго держали в лесной землянке, после чего привезли сюда.

- Позор! – воскликнул я. – Дворянин в сговоре с бандитами, занимающийся тем, что творят разве что татары. Какой негодяй! И за преступления свои ответит жизнью!

- Утихомирь свой гнев, пан, - произнесла Маргарита. – Если не считать того, что держит меня под замком, пан Михал ничего плохого мне не делает, могу даже предполагать, что здесь жизнь моя лучше, чем была бы в монастыре. Мне всего хватает. У меня даже был говорящий дрозд, но в самое Рождество он от меня улетел. Мой господин относится ко мне уважительно, как к королевне, и заботится обо мне, словно о сокровище…

"Шикарная одалиска", - подумал я.

Девушка угадала мою мысль, потому что покрылась румянцем.

- Он относится ко мне, как к дочери. И, несмотря на свой юный возраст, я узнала бы, если бы – пользуясь тем, что меня усыпили – он бы пожелал меня обесчестить.

- Так он, пани, усыпляет тебя?

- Каждую ночь он проводит меня в черную комнату, там дает выпить ароматический настой, садит на лавке, расставляет свечи и открывает зеркало…

- А потом?

- Не знаю, потому что сплю без каких-либо снов. А после пробуждения ничего не помню.

- И он ничего не рассказывает о своих действиях?

- Только утверждает, что, благодаря моему посредничеству, черпает из зеркала знания о нынешних и будущих событиях.

- Но ведь иногда тебе удается выходить из башни?

- Когда нет гостей, случается, что он выводит меня сам. Иногда же ночи перед зеркалом высасывают из него силы настолько сильно, что, проснувшись, я обнаруживаю его без сознания или спящего. Тогда я спускаюсь вниз… А летом, в лунные ночи даже гуляю по саду… Иногда присматриваюсь к гостям, таким как вы.

- И предостерегаешь их?

Тут девушка замялась, ее глаза странным образом сделались влажными.

- Только вас.

- А мне что-то угрожает?

- Не знаю, но случайно услышала, как на вопрос Мыколы, что случится, если вы откажетесь сотрудничать, пан Михал ответил: "Свободно отсюда он не уйдет".

Я задрожал.

- А ты, пани, сама никогда не пробовала сбежать? – спросил я.

- До сих пор ни о чем таком я и не думала. Пан Пекарский дал мне честное слово шляхтича, что как только мне исполнится восемнадцать вёсен, что наступит через полгода, я буду свободна и с приданым. Если бы пожелала (только подобного в голове у меня нет), свою руку отдам пану Михалу, поскольку он просит ее; если же нет, то смогу пойти в монастырь или же получу рекомендацию, чтобы сделаться придворной дамой у кого-нибудь из богатых приятелей пана Пекарского.

- И ты, выходит, веришь сообщнику разбойников и убийц?

- А у меня нет выбора. У господина и его слуг длинные руки; в особенности же страшен Мыкола, атаман тех разбойников, которые меня поймали.

И тут меня осенило.

- Минуточку! – воскликнул я. – А этот Мыкола, случаем, не чудище такое с паучьими лапами?

- Он самый! Исключительно сильный и жестокий, зато слепо преданный пану Михалу.

- Выходит, пани, - едва выдавил я из себя, - мы оба являемся такими же самыми пленниками, ведь и я по причине того самого Мыколы здесь очутился, а наш угнетатель хитроумную интригу предпринял, чтобы я принимал его за своего спасителя…

- Очень верный вывод, - вмешался появившийся в двери Пекарский. За ним я заметил тень разбойника из кошмаров. Но хозяин, намеренно открыв нам его присутствие, Мыколу отослал. – Я верно оценил твое хитроумие, сударь, - продолжил он, - а вот ты моего не оценил.

- Как вам удалось проснуться? – выдавил я из себя.

- Догадавшись о твоих планах, я только притворился, будто бы пью. Впрочем, ты бы узнал обо всем и без своего открытия.

- То есть вы, сеньор, не станете отрицать, что ранен я был по вашему приказанию, что я являюсь вашим пленным, что…

- Позволь, пан Деросси поначалу ознакомить тебя с фактами, а потом уже будешь делать выводы о моих намерениях. – Тут он придвинул мне мягкую табуретку, сам же присел на сундуке. – А подай-ка нам, Маргося, меду и тех сушеных фруктов, которые для тебя вчера из Царьграда прибыли.

Так я слушал хозяина дома, в котором находился, а история показалась мне более удивительной, чем сказки тысячи и одной ночи.

- Ты, сударь, уже видел мое зеркало, на всей земле нет ему равного. Одни говорят, будто бы рама его изготовлена из переплавленных серебряников Иуды; другие, будто бы оно само помнит времена строительства вавилонской башни. Лично мне это кажется неправдоподобным, поскольку стекло тогда еще не было известно, потому считаю, что родом оно из Венеции, откуда и попало в руки Нострадамуса, того служившего королю Генриху еврея, которому приписывают познание всех тайн человечества вплоть до конца света. Человек, благодаря которому я теперь этим зеркалом владею, утверждал, что в безлунную ночь на краковских Кржемёнках сам черт передал его одному польскому шляхтичу, продавшему ему свою душу.

- Твардовскому! – воскликнула Маргося. Несмотря на то, что беседа наша велась по латыни, она многое должна была понимать.

- Тот человек носил различные имена и различным служил хозяевам. В сговоре с дворянами короля Августа, Мнишеками, он вызывал для монарха дух королевы Барбары Радзивилловны, ба, у меня даже есть причины верить, что он лично убедил короля заключить любельскую унию[25], предостерегая возможностью утраты Речи Посполитой. Но когда старый король не поверил, будто бы его доверенные люди готовят на него покушение, чтобы овладеть в Крушине сокровищницей, Твардовский со своим слугой в бега пустился. Головорезы Мнишеков достали его ночью в корчме "Рим" и похитили в неизвестном направлении, отсюда и пошла байка, будто бы дьявол его с собой забрал. Что случилось с чернокнижником дальше, не ведомо, существенно другое, что Мнишеки поверили его ворожбе, в которой он обещал их Марине трон Великой Руси и царскую корону. Именно это, как мне кажется, подвигло их к безумным действиям совместно с Дмитрием Самозванцем. Не знаю, правда, утаил ли Твардовский перед ними, как это царствование закончится. Сегодня нам известно, что один Дмитрий мертв, поскольку, вступая на московский трон, проявил чрезвычайную милость, поначалу подписав приговор изменникам Шуйским, а потом, по доброте и глупости своей, отпустив их живыми из-под палаческого топора; а второй Самозванец, всеми Лжедмитрием называемый, попадает во все большие неприятности. Что же касается упомянутого магического зеркала, говорят, что его хранят наследники Мнишеков. Только я знаю, что они владеют лишь дубликатом, не обладающим силой оригинала…

- А оригинал? – вырвалось у меня.

- Слуга Твардовского, подгоняемый страхом, зеркало хорошенько спрятал, сам же, под иным именем в сельском костёле под Краковом прислуживал. С возрастом страх переродился в иллюзию, иллюзия – в настолько сильное безумие, что его закрыли в башне, предназначенной для таких, как он, несчастных. И вот там, на смертном ложе, открыл он гнетущую ему душу тайну одному из товарищей по несчастью.

- Которым пан был?

Тот кивнул.

- Я не поверил его рассказу. Но когда здоровье и свободу вновь обрел, посчитал, что не помешает проверить. Я отправился в Карпаты и, в соответствии с указаниями, в дикой долине, где кроме скал и леса имелись только кузница и хижины искателей руд, отыскал тайную пещеру, богатую сталактитами и сталагмитами, и в ней обнаружил неповрежденное зеркало. Вот только не было у меня магических способностей мастера Твардовского, опять же, я не заключил договора с дьяволом, так что поначалу никак не мог воспользоваться своей добычей. Пока судьба и Мыколв не доставили в мои руки сокровище в виде чистой девы, одаренной способностью видеть будущее… Маргосю.

- И неужто ты, пан, благодаря ней можешь предвидеть будущее?

- Могу показать, милс'дарь Деросси.

Все вместе мы спустились в черную комнату. Пекарский приказал мне сесть в углу, ничего не говорить, ничему не удивляться, а только глядеть, что будет происходить. Маргарет выпила отвар, явно заранее приготовленный, и легла на лавке. Хозяин зажег свечи и поставил небольшую клепсидру. Когда песок пересыпался, он молча перевернул часы и произнес:

- Встань, Маргарета.

Девушка поднялась, глаза у нее были закрыты, тем не менее, довольно уверенным шагом она подошла к столу и уселась напротив зеркала.

- Открой глаза, - сказал Пекарский.

И тут в зеркальном отражении я увидел, как быстро поднялись веки. Глаза Маргоси сейчас походили на пару глубоких и пустых колодцев.

- Видишь? – спросил хозяин девушку.

- Что я должна видеть?

- То, что видела вчера.

Долгое время девушка молчала, потом начала раскачиваться, словно иудеи в своей синагоге, громко дышать и, наконец, говорить. По-польски многих слов я не понимал, хотя по интонации мог догадываться, о чем Маргарета рассказывает.

Поначалу она должна была пересказывать какой-то вид, и он был настолько убедительным, что можно было почувствовать дуновение ветерка, жар летнего дня. И вот тут я мог бы поклясться, что за словами до меня начал доходить топот тысяч ног по тракту, бряканье снаряжения, скрип колес и лафетов с пушками, и внезапно из уст девушки раздались команды, одни немецкие, а другие певучие, похоже, русские. Затем она начала имитировать грохот пушек, разрывы снарядов, крики умирающих, ржание лошадей. Еще я услышал топот масс кавалерии, подбадривающие окрики, вопли боли и страха.

Пан Михал встал над Маргаретой и поднял руки у нее над головой, шевеля ними, он начал управлять головой девушки, словно бы та принадлежала марионетке, приводимой в движение невидимыми нитями. Он ускорял и замедлял ее движения, что могло показаться, что та начала плыть посреди линии атаки и обороны, наблюдала за разыгрывающимся сражением под разными углами, пока, внезапно, Маргося не начала кричать, издавая из себя множественные мужские голоса: "Виктория! Виктория!", после чего, залитая потом опала лицом на черное сукно.

Только Пекарский не дал девушке отдыха.

- Когда это случится? – спросил он.

Девушка молчала, не поднимая головы. Тогда наш хозяин вынул из кармана нарисованные на костяных плитках цифры, какие иногда дают детям для забавы.

- Когда? – повторил он.

Дрожащие пальцы нащупали четверку и семерку.

- Четвертого июля? – удостоверился пан Михал.

Девушка подтвердила вздохом.

- А в каком году? В каком году?

Маргарета прошептала что-то, едва слышно.

- В этом.

- Отметьте себе, сударь, - сказал Пекарский, обращаясь уже ко мне, что 4 Julius Anno Domini 1610 года польская армия под командованием пана гетмана Жолкевского сотрет в прах московские силы.

"Уж чего, чего, а наглости ему не занимать", - подумал я. Тогда я был более чем уверен, что вся сцена представляет собой лишь хитрую мистификацию, приготовленную исключительно для меня искусным престидижитатором совместно с талантливой чревовещательницей.

Все предсказатели, ясновидящие и пророки, о которых довелось мне читать или слышать – начиная от святого Иоанна с Патмоса, и заканчивая знаменитым Нострадамусом – рисовали картины будущего таинственно, многозначно, а тут мне показывали завтрашний день четко, словно нарисованный на картине. Но я притворился, будто бы принимаю представление за добрую монету. Я помог занести усыпленную девушку в ее спальню, после чего мы спустились вниз. По дороге, на уровне земли я еще заметил темный проход, сходящий в глубину. Скорее всего, ход выводил за пределы двора, и как раз благодаря нему хозяин мог общаться с миром, когда домашние ничего не знали.

- Вы мне не верите?

Пекарский поглядел мне прямо в глаза, после того, как уже закрыл висячий замок, скрывающий его тайну.

Я уже слишком устал, чтобы придумывать увертки.

- Честно говоря, нет! – был мой ответ.

- Похвальная откровенность. Тогда завтра поедем в Сандомир. Там уже должны ожидать письма из королевского лагеря, сообщающие мне о том, что 24 февраля под Смоленском посольство московских противников Василия Шуйского предложило королевичу Владиславу корону царя московского и всея Руси. А Зигмунт III от имени сына решил ее принять.

- Вам это стало известно из зеркала?

- Не иначе.

- Выходит, вы всеведущий, словно Господь Бог.

- Так только кажется. События, которые должны произойти вскорости, Малгожата[26] способна описывать столь же подробно, словно бы видела их в окне. Чем дальше по времени, тем картина делается более туманной, у нее может быть несколько версий… К тому же у этих предсказаний имеется еще один дефект.

- А именно?

- В этом зеркале невозможно увидеть себя. И своей собственной судьбы.

* * *

Тем вечером до конца мы не договорили, так как оба сильно устали. Утром, как пан Михал и обещал, нас ждали оседланные лошади. А с ними готовый к дороге Кацпер. Блажей должен был остаться дома. С Ягнешкой. Лично меня это не сильно трогало, поскольку все мое воображение было занято Маргаретой. Здесь следует признать, что с момента встречи с Беатриче ничего подобного чувствовать мне не приходилось.

День встал солнечный, безоблачный; повсюду таяли снега, из лесов доносился щебет птиц, радующихся приближающейся весне. Несмотря га довольно мощный галоп и частую смену лошадей на запасных, путешествие по причине размокших дорог, множества бродов и переправ через разлившиеся реки, заняло у нас почти половину недели.

Во время дороги разговаривали мы мало. То ли мой "гостеприимный" хозяин желал, чтобы я несколько остыл после ночных открытий, то ли посчитал, что признался в слишком многом. Днем, на коне, он казался самым нормальным в свете, что склоняло меня к раздумьям на тему: каким же странным созданием, по сути своей, является человек. По вечерам же, ужасно уставшие, едва добравшись до постели в трактире, мы тут же засыпали.

Проехав таким образом большую часть страны, лишь на третий день, под вечер, мы остановились у переправы. На фоне пурпурного на западе неба панорама Сандомира представлялась очень даже красиво, не уступая красотой итальянским городам, так что мне даже хотелось схватить кисть и написать ее. Но по причине отсутствия времени я остановился лишь на эскизе углем. Там я нарисовал вздымающиеся из спутанных веток деревьев костёлы святого Павла и святого Иакова, расположенные за стенами, а дальше – множество башен и стройных шпилей, принадлежность которых пан Михал объяснял мне, показывая вытянутую вверх ратушу, обширный замок, собор святого Петра и другие приходские костёлы. Ниже, над Вислой, тянулись многочисленные склады, подчеркивая богатый, торговый образ города.

Уже в темноте мы оказались у цели, в узком доме, возле дома сандомирского каноника, где наш недавний гость приготовил для нас весьма приличную комнату с двумя альковами для сна и столом, на котором, по причине поста, была различная рыба и сушеные фрукты. В комнате рядом располагалась библиотека, в которой стоял огромный глобус, шедевр некоего мастера из Гданьска. После краткого ужина каноник удалился, и пан Михал показал мне письма, уже пришедшие из лагеря под Смоленском. Я заметил, что в первую очередь он удалил с них печати и оторвал подписи, как будто желая укрыть, кто в королевском лагере является его информатором, а, возможно, и принципалом. Наверняка это должен был кто-то, имеющий связи в королевской канцелярии.

- Читай, сударь! – сказал он мне, подавая письмо.

Письмо, составленное на латыни, было копией рапорта папского нунция. В нем говорилось про обставленное условиями согласие Зигмунта на выбор королевича Владислава в русские цари; окончательное подтверждение должен был сделать польский Сейм. ("Без согласия всех сословий мы не желали с ними ничего навечно заключать" – зарезервировал монарх).

Во вступительном соглашении Sigismundus Vasa обязался сохранить православную церковь в Великой Руси, хотя в Москве вскоре должен быть возведен каменный католический костёл. Соглашался он и на то, чтобы поляки и литвины не занимали должностей в органах власти московского государства, ну а имения царь Владислав Зигмонтович мог бы предоставлять своим слугам после того, как на это дадут свое согласие бояре.

- Ну, и что сударь об этом думает? – горделиво усмехнулся авн Михал. – Разве я такого не предусматривал?

С этим я согласился, думая про себя, что ведь содержание письма могло стать ему известным и несколькими днями ранее. Впрочем, пан Пекарский меня совсем и не слушал, кружа по комнате, словно выглядывающий добычу ястреб; безустанно болтал, все сильнее и сильнее возбуждаясь собственными словами. Лицо его начало наливаться кровью, я даже начал опасаться, чтобы с нирм не случился апоплексический удар.

- Как тебе известно, пан Деросси, нет у меня ни жены, ни детей, - вел он свое. – Единственная любовь, что горит во мне – это любовь к моей отчизне, к моей Речи Посполитой, ради которой постановил я жить, а если Господь того пожелает, то и умереть. Разве имеется страна более удивительная, а народ более гордый, чем наша шляхта?

На всякий случай я не стал спорить.

Пан Пекарский подошел к глобусу и начал вычерчивать на нем пальцем завитушки.

- Разве может равняться с нами маленькая Франция, расчлененная Италия или островная Англия? А где можно найти больше вольностей и свобод? Где любой обыватель не может быть посажен в тюрьму без судебного приговора, а шляхтич – то ли малый, то ли знаменитый – способен короля себе выбирать, и даже самому таким королем стать? Покажи мне другую страну, где католическая вера, повсюду реформой заминированная, способна расцветать, позволяя даже людям других вероисповеданий жить в здоровье, не угрожая им кострами, хотя и не помешало бы их несколько… А если бы, - тут он сильно хлопнул рукой по поверхности глобуса, - если бы юному Владиславу удалось бы власть над Москвой удержать, а потом единой унией короны объединить и своему наследнику передать, да кто бы перед нами устоял? За Москвой уже только на тысячи миль глуши, лесов со зверьем, сокровищ, в земле скрытых. Добыть Кремль - это все равно что найти ключ к безграничным пространствам вплоть до Китая и великого океана. Кто разумно этим владением распорядится, станет повелителем этого мира, большим, чем македонский Александр, большим, чем Цезарь…

- Однако… - Тут его голос сделался хриплым. И по причине мрачного тона мне показалось, что даже свечи в комнате стали гореть тусклее. – Однако, если дела пойдут обычным ходом, так не случится. Помимо блеска и великолепия уделом нашим станут наша собственная погибель и презрение со стороны чужаков. Не пройдет и столетия, как наша страна превратится в корчму на перекрестье дорог для чужестранных войск, а не завершится второе – и нам будет уготована судьба перебитых этрусков, троянцев, вавилонян. И пропадем мы полностью, пан Деросси, разорванные волком, медведем и стервятником. Сегодня в Москве по-польски говорят и дорогу перед нами шапками метут. Близок и тот день, когда в залах варшавского замка бросят на пол под наши ноги русских царей, как принято бросать добытые хоругви… Так что с того, великолепие закончится, а наши потомки станут изучать кириллицу, и придется им лес в сибирской глубинке корчевать… Сейчас прусский герцог ноги нам лижет, а римский император, опозоренный Замойским с поля битвы уходит, послезавтра же вместе с московитом раздерут они Речь Посполитую, как собаки труп. Да, Иль Кане, ты наверняка еще не знаешь, что когда-то тебя прозовут таким вот прозвищем, но я все это видел глазами Малгожаты. Точно так же, как и резню тысяч поляков, караваны телег, увозящих наши богатства; кибитки, ползущие на восток ссыльных. И выстрелы в затылок беззащитных пленников в березовом лесу… Не знаю, есть ли на свете кто-либо, способный все это изменить, но, клянусь христовыми муками, можно ли мне, располагая подобными знаниями, не попробовать? Давай попробуем вместе, милс'дарь Деросси, а я знаю, что тебе уготована большая роль…

Не знаю, что он имел в виду, говоря о моей роли. И не очень-то желал знать. Сейчас перед моими глазами стоял очевидный сумасшедший.

- Маргоська говорит, что с твоим участием подобная перемена возможна. Потому, умоляю? Не откажи в моей скромной просьбе, а если нет… - тут он с яростью схватил чекан, лежащий возле наших сумок, - этим вот железом твои мозги на свет божий вытащу!

Я видел, что пан не шутит, а поскольку то был не первый сумасшедший, которого я видел в своей жизни, то быстренько отступил за стол и быстро сказал:

- Я сделаю все, чтобы помочь пану в его славном деянии.

На такое dictum (здесь: заявление) Пекарский чекан из рук выпустил и, вместо того, чтобы далее угрожать, подскочил ко мне, обнял сердечно и, заливаясь взволнованными слезами, целовать начал. При этом он восклицал, что я стану salvator'ом, спасителем… Больше рассказывать ничего не стал, а только, допив вино, лег в своем алькове и с места похрапывать начал.

Я посчитал, что самое время будет покинуть его опасную компанию и броситься наутек. Так как дорога через прихожую, в которой спал Кацпер, была занята, я открыл окно и по карнизу спустился на улицу. Со мной был мой кошель, и я питал надежду на то, что в трактире получу коня, который и позволит мне быстро, раз и навсегда покинуть эту сторону. Но, только лишь я вышел из проулка, как увидел знакомую уродливую тень.

- Могу ли я господину в чем-нибудь помочь? – умильным тоном спросил Мыкола, явно ожидавший меня здесь.

Единственное, что пришло мне в голову, это было признание в том, что выбрался я в поисках девки, способной сделать эту ночь поприятней. Не успел бы кто и пары молитв прочитать, как мы очутились в сандомирском доме терпимости. Мыкола выискал для меня Ганку, девицу лет, возможно, пятнадцати, но в своей профессии, похоже, весьма оборотистую, хотя, на мой средиземноморский вкус, уж очень от нее кошачьей мочой несло. Однако, поскольку все мои мысли были Маргаретой заняты, не мог я с головой в разврат пуститься. Я заплатил Ганке, чтобы побыла со мной с четверть часика, ничего ей не делая, сам же мыслями улетел в имение, к таинственной девушке…

* * *

Утром пан Пекарский ни словом не упомянул о моей ночной эскападе. Мыкала как сквозь землю провалился, так что я подумал, что все случившееся обойдется без каких-либо последствий.

Пробездельничав по моей просьбе еще один день, поскольку мне хотелось осмотреть исторические памятки города, неоднократно той же историей испытанного (мне рассказывали про особенно жестокие нашествия татар), осмотрев коллегию, замок, а еще коллегию отцов иезуитов, на следующий день мы выбрались в обратную дорогу. Кацпер ехал впереди, мы же держались слегка сзади. Похоже, пан Михал никаких разбойников не опасался, будучи с ними, что доказывал мой случай, в наилучших отношениях.

Впрочем, ехали мы через край многолюдный, плодородный и особенно богатый, по сравнению с которым моя каменистая Италия казалась бедной родственницей, к тому же измученной неустанными войнами, перемещениями войск и грабежами мародеров. Здесь же, как утверждал мой cicerone, память о каких-либо войнах почти что стерлась из людской памяти. Три столетия прошло после последнего татарского наезда, войны велись где-то там, на инфлянтских или молдавских рубежах, а если какой неприятель и поднимал руку на Речь Посполитую, быстро уходил отсюда, словно побитый пес. Ну да, случались внутренние рокоши и разборки, только они представляли собой, скорее, привычные развлечения, чем реальную угрозу существования державы. Так что жили полячки как у Господа Бога за печкой, спокойные в сегодняшнем дне, уверенные в дне завтрашнем, уверенные в постоянной, хотя, скажем, и ничем не обоснованной, опеке Христа и его Родительницы, совершенно не осознавая того, каким болезненным был опыт иных народов, считавших себя перед тем избранными. Если, в соответствии с пророчествами зеркала, в эту страну должны были прийти ужасные испытания, то трудно было представить столь неприспособленный к ним народ. Войск, не считая приватных отрядов, здесь было мало, налоги смешные, королевская власть – иллюзорная, а эгоизм щляхетской братии – непомерный. Если случался великий король, а таким, как утверждал Пекарский, был преждевременно скончавшийся Стефан Баторий, он как-то держал в руке всю эту разбушевавшуюся компанию. В ином же случае…

- Ну а Зигмунт? – спросил я на последующем привале.

Одного имени Вазы хватило, что лицо пана Михала потемнело, он закусил ус, глаза метали молнии. И хотя слова подбирал осторожно, я чувствовал, что он до живого ненавидит этого шведа с душой монаха, полного гордыни и, вместе с тем, презрения по отношению к наиболее верным ему людямю Посему был он готов, как и бесславной памяти Валуа, польским троном пожертвовать, лишь бы стокгольмский трон, с которого его собственный народ прогнал, получить обратно, обещание чему уже в начале правления канцлер Замойский[27] выдавил от эрцгерцога Максимилиана, которого держали в плену; неофита-католика, пускай и потомка Ягеллонов, который предпочитал говорить по-немецки, который поляков не понимал и не желал понять, ну а наиболее лучших из них, как славнейшего Яна Замойского, который на трон его возвел, соперника же, упомянутого здесь Максимилиана, под Бычиной разбил, уважать не пожелал и отодвинул в сторону.

- Можешь ли ты поверить, милс'дарь, - сказал, поднимая голос, Пекарский, - будто бы шакал способен стать орлом и львом? Ведь это же только лишь pro forma согласился он на московскую корону для сына. Для себя он ее желает, чтобы потом торгануть, с целью получения скипетра Швеции. Ибо, что для него польский Орел, литовская Погонь или русский Архангел по сравнению с тощим снопиком[28] рода Ваза. Уже сейчас втихую обещает он иезуитам, что, когда сядет в Москве, тамошнюю церковь огнем и мечом к унии принудит. Воистину, дорогой мой Деросси, верно говорят поэты: век золотой давно уж прошел, серебряный проходит, и не успеем оглянуться, как железные рабские ошейники стиснутся на наших шеях.

* * *

Уже смеркалось, когда на третий день поездки, переправившись через разлившуюся половодьем Рабу, остановились мы в поместье. Но не дал мне пан Пекарский, у которого, как и каждую ночь, возбуждение нарастало, отправиться отдыхать, а вновь в черную комнату привел, и там так начал говорить:

- Не желаю я никакого насилия в отношении вас, милс'дарь, творить. Но обязан я признать, что ни встреча наша случайной не была, ни мой выбор вас – не были результатом слепого случая.

- Что вы под этим понимаете?

- Разыскивая в зеркале человека, способного изменить судьбу страны, я нашел вас.

- Меня, года?

- Тогда вы были еще в Вене. Однако, а кто мастеру Долабелле предложил мысль, чтобы он сделал никому не известному юноше предложение приехать в Польшу и пообещал работу при дворе?

- Вы?

- А кто бы иной по всей золотой Польше гонял, предупреждая шаги ваши и платя талерами, чтобы сударь нигде, даже у иудея, работы не получил?

- Не может быть! – воскликнул я.

- Кто, в конце концов, уговорил бродячего цирюльника из-под Кракова, чтобы тот указал вам дорогу на Варшаву по правому берегу Вислы, а не по левому, чтобы вы на опушке Неполомицкой Пущи очутились, где уже ожидал сударя Мыкола со своими людьми.

- О Боже, так все это дело рук ваших?

- Моих и моих друзей. И хотя меня принимают за бедного безумца, у меня их много, - гордо прибавил пан Пекарский.

- Но какова же цель всех ваших действий? – спросил я. – Ведь даже сейчас я могу сказать, что отказываюсь участвовать в ваших замыслах. Что, насилием меня принудите?

Тот лишь рассмеялся.

- И не думаю я принуждать, ибо знаю, что по доброй воле поддержите меня и дело мое.

Меня ужасно изумила уверенность этого человека. Хотя, встретив ранее многочисленных сумасшедших, известно мне, что, сильно привязанные к своей idée fixe, они слепы и глухи ко всяческим неудачам противоположностям.

- Забываешь ты, пан Деросси, что мне ведомо твое будущее.

- Тогда и ты, пан, должен знать, что я отвечу.

- Будущее, дорогой мой сударь, оно словно сад с расходящимися тропками. Пойдешь по одной, и она приведет тебя к славе, пойдешь по другой – и попадешь в страшную немилость; выберешь третью – и вступишь на прямую дорогу, ведущую к смерти и вековечному позору.

- И какие же, по вашему мнению, имеются передо мной возможности?

- Одна из них такова, что уйдешь свободно и станешь жалеть, следя издали, как осуществляются мои предсказания, только будет поздно им противодействовать. Много дорог пройдешь, многими умениями овладеешь, так что начнут называть тебя "гением", пока все не потеряешь, включая жизнь, и пропадешь понапрасну, подверженный жестокой казни, а вместе с тобой уйдут понапрасну все твои творения и даже всяческая память о тебе.

- То есть, пан знает, как я умру? – спросил я, испытывая реальное беспокойство.

Свои сухие губы, в уголках которых начала собираться пена, приблизил он к моим ушам и произнес всего два слова:

- Колодец Проклятых!

Тут почувствовал я мороз по коже, и даже кишки мне скрутило, ибо с самых малых лет \та штольня, расположенная чуть выше розеттинского обрыва и скрывающая бездны, в которую сбрасывали виновных в самых страшных преступлениях, пробуждала во мне непонятный страх.

- Тогда говори же, пан, о второй тропе! – предложил я.

Пан Пекарский усмехнулся, после чего шельмовски подмигнул.

- Я пропущу версию, в которой ты задумал меня предать, поскольку, в ней ожидает тебя скорая смерть от рук Мыколы. Поговорим об альтернативе, для всех наилучшей, когда, действуя совместно, мы сотворим много доброго, обеспечивая спокойствие всему миру, Речи Посполитой - тысячу лет могущества, а тебе – славу, что была лишь у немногих: Аристотеля, Макиавелли и Леонардо в одном лице…

- И как же такое должно случиться?

- Думаешь, что только лишь от тебя узнал я о близких отношениях с князем Скиргеллой? Его Дневник о паломничестве в Святую Землю и Египет ходит в многочисленных копиях, в нем идет речь о тебе и твоих приятелях… Да, кстати, что же случилось с тем храбрым Алонсо Ибаньесом?

- Его продали в неволю османам, на галеры.

- О Боже!

- Но вот уже три года, как я выкупил его из неволи, и с тех пор он ездит по свету, открывает новые земли, но более всего – он разыскивает мифическую Terra Australis.

- И слава Богу. Знакомство с паном Скиргеллой и рекомендации, у тебя имеющиеся, позволят тебе занять более высокую позицию, чем только лишь помощника мастера Долабеллы. И это еще не все. Имеется при королевском дворе весьма влиятельное лицо, управительница Урсула Мейерин, привезенная королевой-покойницей еще из Австрии, за восемь лет зигмунтова вдовства из всех дворян ему самая близкая особа…

- Понятно, - буркнул я с усмешкой.

- Ничего ты, милс'дарь, не понимаешь. О короле можно сказать много чего плохого. Те, которые его хорошо знают, твердят, что он трижды "t" и трижды "р": tardes, taciturnus, tenax и вместе с тем: pius, parcus, pertinax…

"Медлительный, малоразговорчивый, упрямый, набожный, экономный, жестокий" – быстро перевел я про себя.

– Но чтобы он, и официальная метресса?... Да нет же, в такое я никогда не поверю; он же ни единой мессы не пропустит, на твердой лавке возлегает, плеткой себя хлещет, во власянице ходит… Впрочем, пани Мейерин не грешит красотой, хотя у людей вкусы разные. Так или иначе, даже после брака с королевой Констанцией и рождения королевича Владислава ее роль при Зигмунте не уменьшилась. На молодого Владислава она оказывает серьезное влияние, как в те годы, когда она единственная могла его розгой наказать за детские шалости. Так что, если Скиргелла поможет тебе приблизиться к королевичу, всевластная управительница позаботится о том, чтобы у тебя имелся доступ к самому королю. Надеюсь на то, что очутившись возле королевича, ты сам, своими несомненными достоинствами, знаниями и талантами завоюешь доверие наследника трона, так что, когда подойдет подходящий момент, поможешь ему сделать правильный выбор.

- Подходящий момент?

Пан Пекарский смешался, а через минуту прибавил, что мы еще поговорим, когда я уже буду в Вильно.

- Вы будете меня там сопровождать?

- По отношению к польским магнатам я всего лишь бедный родственник. Буду поблизости, чтобы, в случае чего, послужить добрым советом… И читать информации в зеркале.

"Ну а если что, то и Мыколой запугивать", - прибавил я про себя, а вслух сказал:

- Следовательно, панна Малгожата станет нас сопровождать?

- Не думаю, - ответил шляхтич и подкрутил ус. – В качестве моей супруги она останется в домашних пенатах.

- То есть как это: супруги? – удивился я. – А зеркало? Кто же станет его считывать?

- В Крыму для меня уже нашли девоньку удивительную, двенадцать годков всего, своими пророческими свойствами равняющуюся Маргосе, и даже превышающую ее. Вскоре ее привезут в Беньковице, и тогда предыдущие потери времени будущей пани Пекарской закончатся.

- Конечно, замужество для нее станет огромной честью. Только я слышал, будто бы вы обещали дать ей полный выбор. А вдруг она изберет монастырь или свободный выезд за границу?

Пекарский стиснул губы и со злостью рявкнул:

- Тут уже мое дело в том, чтобы не выбрала. Но ручаюсь в том, милс'дарь, когда попробует она моего живчика, позабудет она про монастырские одеяния…

Через две ночи Маргарета вновь пришла ко мне, вся в слезах, трясущаяся.

- Так пан уже знает, какую судьбу готовит мне тиран?

Я кивнул.

- Лично я предпочла бы умереть. Ибо человек этот не только переполняет меня страхом, но и еще большим отвращением.

- Ну что тут я могу посоветовать, моя пани, - разложил я руки. – Упирайся на том, что он дал тебе в этом деле nobile verbum.

- Ты, сударь, не знаешь его жестокости. Четвертый год уже грешная оскома его пожирает, увидев меня, облизывается он, сопит, громко дышит, а когда думает, будто бы я не вижу, собственноручно себя удовлетворяет. Если бы не страх, что вместе с девственностью я дар ясновидения потеряю, давно бы уже он меня опозорил, не считаясь с моим сопротивлением…

И слезы покатились ей на щеки. Из чистого сочувствия прижал я девушку к себе, пока не почувствовал, как та дрожит. Хуже того, почувствовал я и груди ее крепенькие, что навалились на меня вроде как жеребята, из загона на волю вырвавшиеся. Тогда я отодвинул Маргарету от себя.

- Забери меня с собой, пан Альфредо, - прошептала она. А поскольку я, совершенно изумленный, продолжал молчать, Малгося продолжила: - Вижу, сударь, что неприятна я вам. Только ведь я… я полюбила вас с первого же взгляда.

- Маргося!

- Люблю, сударь мой, и твое лицо, и твой разум, умные глаза и умелую в творении искусства руку. Люблю душу твою любопытствующую, отважную и то… то самое непонятное, что столь отличает тебя от обычных людей.

Боже, ну что я мог на это сказать? Что она ангел, за которым любой мужчина в огонь бы пошел? Что она первая женщина, при виде которой сердце мое бьется так, как рядом с Беатриче. Что я отказал в помощи несчастной Леонии, ибо не поверил ей, и вот теперь знаюб, что девушка пятый год в могиле лежит, червям на потеху?

- Помоги мне, сударь, - повторила Маргарета. – Приготовь отраву, которую я сама палачу своему подам, или же сама с ее помощью ускользну в объятия смерти…

- Я могу попробовать, моя пани, только не думаю, будто бы это был правильный шаг.

Девушка взяла мою руку и подняла к своим губам. Потом вползла на кровать. Я отползал к стене, но когда почувствовал ее полные уста на собственных губах, ее жадный язык, такой роскошный, сплетшийся с моим, я готов уже был позабыть о страхе и неизбежной мести…

Скрипнула дверь, и в комнату заглянул Блажей.

- Господи, Маргоська, весь дом разбудишь… И хозяина…

Тут девица пришла в себя, спрыгнула с кровати и выбежала из комнаты.

Мы остались сами. Я и молодой слуга Пекарского.

- Будь уверен, пан, что я не донесу, - медленно произнес он, глядя мне прямо в глаза. Я уже настолько понимал польский язык, что понял смысл того, что он мне говорит.

- Я хорошо заплачу… - выдавил я из себя на том же языке.

- Не хочу я оплаты, - ответил он твердо, той твердостью людей из народа, что неожиданно силу свою поняли, - только оставь мне Ягнешку. Я с ней жениться хочу.

- Хорошо, - не колеблясь, сказал на это я и протянул ему руку.

* * *

Не знаю, догадался ли пан Михал о том, что произошло между нами. Достаточно сказать, что с тех пор двери, ведущие в башню, он тщательно запирал, так что больше красивую девушку я не видел. Отраву я составил, вот только мне не удалось ни разу одному на кухне остаться, чтобы поднять ее наверх. А вот с Ягнешкой всю проблему я решил вот каким образом: в тайне сообщил ей про неприятное почесывание и появившиеся язвочки, которые могли быть результатом моего посещения дома терпимости в Сандомире; так что та рванула от меня молнией. Надеюсь, прямиком в объятия Блажея.

Закончился пост, прошло Воскресение Господне, сошли снега, и после длительной и морозной зимы пришел апрель, весьма даже жаркий, что люди считали хорошим предсказанием.

Получив, в конце концов, известия, что выкупленная в Крыму девочка уже находится в Замостье, пан Михал решил, чтобы вместе с обязательным Кацпером отправить меня туда, откуда со вспомогательными войсками сандомирской земли, спешащими под Смоленск, я должен был отправиться в Вильно и быть представлен при дворе королевы Констанции. Об \том он сообщил мне во время прогулки, не позволяя даже в дом вернуться, так что я не мог Блажея подкупить, чтобы тот доставил Маргарете заказанный яд.

Понятное дело, что я оспаривал неожиданное путешествие, но сама служба королевичу Владиславу моим планам способствовала; думал я и о том, что, удалившись от безумца, смогу каким-то образом защитить себя от того, чтобы не попасть в ненужные неприятности. Мне ужасно было Маргареты и, покидая усадьбу, я ожидал, что она вот-вот появится в окне, но не дождался. Быть может, она, вся в слезах при мысли об ожидающем ее браке, лежала на кровати. Сам я себя чувствовал препаршиво. Тем не менее, учтя преобладающие силы моего угнетателя, а так же его знание будущего, ничего толкового сделать я не мог.

Замостье оказалось красивым и богатым городом, словно бы живьем из моей Италии перенесенным под прохладные небеса, с крупным рынком и превосходными укреплениями. Приятель Пекарского, купец-галантерейщик, предоставил нам дом, узкое каменное строение на рынке, где два дружка Мыколы представили нам Хаву, молоденькую евреечку, год назад угнанную в Крым из маленького городка неподалеку от Белой Церкви. Я ожидал встретить перепуганное дитя, а увидал решительную девчонку, крайне довольную переменой в своей судьбе. С уважением она чмокнула пана Пекарского в руку, мне поклонилась. Несмотря на юный возраст, она бегло разговаривала по-руски и по-польски, лишь отдельные слова включая из еврейского говора.

- Работая на меня, ты будешь иметь достаток, а когда подойдет время – хорошего мужа получишь, - сказал ей пан Михал.

Мне было любопытно, каким образом эмиссары Пекарского открыли в ребенке парапсихологические способности; неужто только лишь на основании указаний зеркала? И не ошиблись ли они в выборе предсказательницы. Девочка быстро, не сопротивляясь, поддалась процедуре экзамена. Едва лишь схватив ладонь моего хозяина, она недолго вглядывалась в сетку линий и холмы, после чего тихонько шепнула:

- Чекан означает смерть!

- Тоже мне – открытие, - засмеялся Кацпер. – Есть такие, что умеют на чеканчике играть, только мой господин не из их числа

Ясновидящая повернула к нему свои черные, подобные углям, глаза.

- Ты же сам берегись рапиры! – очень серьезно произнесла она.

Смех застрял у Кацпера в горле.

- А мне что скажешь, девушка? – спросил я, чудовищно калеча польский язык, который постепенно начал осваивать.

Она осмотрела мои руки, заглянула в глаза. И молчала.

- Ну, так что же?

- Я не уверена.

- Но что ты видишь?

- Как бы пес… словно бы пес из железа. Только это хороший знак. Берегись колодцев, пауков и любовей, что несут смерть.

- Воистину пифийская поэзия, - оценил пан Пекарский. – А что бы сказала ты пану Деросси на дорогу? Удастся ли то, что мы задумали?

Хава снова задумалась, прикрыла глаза.

- Туман, иного тумана, ничего не видно. – Она глубоко вздохнула. – Может пойти хорошо, но, может, и плохо.

Вечером пан Михал сел со мной за стол и, наконец-то, выявил суть своих замыслов. Он вспомнил про громадную битву, о которой в моем присутствии рассказывала Маргарета, затем о взятии Москвы и унижении плененного царя.

- К сожалению, весьма вероятным может стать то, что victoria эта в результате личных амбиций короля и его нехоти к гетману Жолкевскому пойдет псу под хвост, - говорил он. – Вместо того, чтобы как можно быстрее устроить королевича Владислава в Кремле, могут прийти два года бесплодной задержки, непонятных договоренностей, никому не нужных переговоров. Пока бунт осенней порой не выгонит наши полки из Кремля, при этом множество народу погибнет. И вместо двух держав, общим скипетром объединенных, у нас под боком окажутся заядлые враги. Очень быстро, возрастая силой, восточный сосед превратится в чудовищного колосса, ненавидящего все западное, польское и католическое.

- Имеется ли способ это предотвратить?

- Есть! – воскликнул пан Пекарский и на ноги вскочил. – Разве смерть Александра не предотвратила завоевание Индии греками, а нож Жака Клемана[29] не отдал Францию Генриху IV…

- Вы о цареубийстве говорите!? – воскликнул я. – Неужели на такое отважитесь?

Прямо возражать он не стал, только прикрыл глаза, словно бы я мог из его глаз что-либо прочесть.

- Все в руках Божьих, - медленно произнес Пекарский. – Но если небо даст знак, все пойдет быстро. Важно, чтобы в момент испытаний рядом с наследником трона очутились люди, которые мудро направят его. Чтобы, вместо Варшавы, где на предвыборном съезде только драки та пустая болтовня о договорах и конвентах будет, склонить его к Москве. Ибо, имея там владычество, подчиненную церковь, покорных бояр и войска, без рассуждений выполняющие приказы, даже с панами шляхтой ему разговаривать легче будет…

- На убийство исподтишка не пойду! – с жаром воскликнул я.

- А никто от вас, сударь, простить того и не будет. Только лишь служи Владиславу IV добрым советом. А польза с того будет для нас, для Польши и всего мира.

Я не мог отказать напрямую, чувствуя за стеной присутствие разбойников Пекарского. Еще утешал себя тем, что одно – это пустые мечтания безумца, а другое – их воплощение в жизнь. Ибо, много чего могло еще исполниться.

Так что уже на следующий день, попрощавшись в полном согласии с Пекарским, в компании одного лишь Кацпера, направился я в сторону Люблина, где в придорожной корчме должен был я ожидать пару дней, пока не прибудут отряды из Малопольши, идущие на войну с московитами.

Тем временем, весна вступила в пору цветения. Дни сделались даже жаркими, по ночам распевали соловьи.

На третью ночь меня разбудило то, что что-то скреблось в окно. Поначалу мне казалось, что это зверь какой-то в поисках еды под дом забрел, потому схватил рапиру, с которой путешествовал, но тут услышал тихий голос:

- Это я, пан Альфред.

- Маргося?!

Я открыл ставни и затянул вовнутрь девушку, покрытую грязью с головы до ног, тащащую с собой большой узел.

- Мой конь пал под самым городом, - шепнула она. – И я ужасно боялась, что вас, сударь, здесь уже не застану…

- Но как тебе удалось сбежать? – спросил я, высекая в это же время огонь, чтобы зажечь лампаду. – Ведь в результате предусмотрительности Пекарского, мне не удалось передать тебе яд, о котором ты просила.

- Сбежала я по шахте подъемника, по которой много лет мне поставляли еду, - решительно призналась Малгожата. – Упираясь ногами в стенки и держась за веревки, я добралась до кухни… Ночь уже была поздняя, пан Блажей со своей Ягнешкой в алькове любовью занимались. Из дому я выбралась к реке, где украла лодку. По Рабе, поднявшейся после разливов, я спустилась до Вислы; а уже по Висле поплыла на север, до Завихоста. Там купила коня…

- Откуда же у тебя были деньги?!

- Есть у меня и деньги, и украшения, поскольку по согласию господина собирала на монастырское приданое.

- И никто не удивлялся тому, что девушка сама путешествует?...

- Погляди на меня! – воскликнула она, когда я уже раздул светильник. – Волосы спрятала под шапку, взяла мужскую одежду, лицо сажей вымазала…

- Храбрая девица!

- А если какой простолюдин дорогу мне заступал, я доставала пистолет из-под плаща, так что он бежал как можно скорее. Но хватит болтовни, поговорить мы еще успеем. А сейчас бежим отсюда, если жизнь нам мила…

- В Литву? К королевичу? – спросил я.

- Это самое последнее место, в которое мы можем направиться. Поехали в Варшаву, а еще лучше – в Прусское Герцогство[30]. А оттуда – в широкий свет.

- Ты, пани, говоришь так, словно не опасаешься, что новая ясновидящая, благодаря зеркалу, выследит нас.

- А как ты думаешь, что это я тащу с собой? – указала Маргарета на узел.

- Зеркало Твардовского?

- Именно.

Тут я в наибольшей спешке начал одеваться, как дверь распахнулась, и в комнату ворвался Кацпер, доверенный человек Пекарского, который спал через стенку. Не знаю, что его разбудило, потому что мы с Малгожатой старались вести себя как можно тише. Молодой человек, видя меня и Маргарету, готовящихся к отъезду, тут же разгадал наши намерения.

- Эй, пан Деросси, ты что это творишь? – грубо воскликнул он.

- Делаю то, что считаю необходимым! – гордо бросил я, надеясь на то, что за человеком Пекарского никакого подкрепления не последует.

- Не позволю я, чтобы пан уехал отсюда с этой девкой.

- Успокойся, парень, ты оскорбляешь даму! – возмутился я.

На эти слова тот хотел схватить саблю, но, раздетый для сна, нащупал только рубаху. Зато в одной из штанин у него имелся нож с длинным лезвием, Кацпер выхватил его и нацелил мне в лицо. Я закрылся обнаженным клинком рапиры, которая, к счастью, лежала под рукой.

- Оставь нас! – крикнула Маргарета. – Я хорошо тебе заплачу!

- Нет такой цены!

Он схватил полено и, размахивая ним, словно бердышом, скакнул ко мне. После удара по рапире та сломалась, так что у меня в руке остался лишь обломок. Юноша довольно зарычал, уверенный, что теперь я нахожусь в его владении. Я заслонился стулом, он ударил и свалил меня, вместе со стулом на пол, какое-то время мы катались, блокируя руки друг друга. Сам я не слабак, но с молодым, закаленным в военном ремесле парнем никаких шансов у меня не было. Я чувствовал, что слабею, а острие ножа все сильнее приближалось к моему горлу…

Но вдруг Кацпер вздрогнул, упустил нож, а изо рта у него потекла кровь. Я стряхнул его с себя, поднял светильник. Парень лежал без жизни, из его спины торчал обломок моей рапиры.

- Так это ты сделала? – изумленный, спросил я у девушки.

Побледневшая, она энергично кивнула.

Труп я спрятал в спальной нише; разбудив трактирщика, нанял дополнительную пару лошадей, говоря, что срочные дела вызывают нас в Замостье. Вот только, удалившись на пару стай от корчмы, боковыми топами мы пустились в сторону Любартова. Никто за нами не гнался. Часто меняя лошадей, мы ехали как можно быстрее. Вскоре взошло солнце.

Оно наполнило наши сердца надеждой. Маргарета, как для не случившейся монашки, прекрасно держалась в седле. Ветер и солнце покрыли ее недавно еще бледное лицо румянами, так что я не мог отвести от нее глаз. Подгоняя конец, к вечеру мы добрались до Лукова, питая надежду, что возможную погоню оставили далеко позади себя.

В придорожном трактире я снял чистую и светлую комнату, расположенную на втором этаже. Для большей безопасности Маргося осталась в одежде гайдука. Так как слуга должен был спать в одной комнате со мной, для него приготовили постель у двери. Я заказал горячую ванну, так что слуги наготовили кипятка и доставили аккуратную кадку, ужин тоже доставили в комнату. Когда девушка была готова погрузиться в \ту ванну, я тактично покинул комнату и пошел проведать окрестности трактира. Никого подозрительного не увидел. Когда я вернулся, Маргарета расчесывала свои прекрасные, блестящие волосы. Освещенная огоньками свечей, она казалась явлением не от мира сего. Любил ли я ее? Не знаю. Скорее, восхищался, любовался. Желал…

Ибо, что такое любовь? В своей ранней жизни я узнал пару необыкновенных и не сравнимых ни с кем-либо еще женщин – божественную проститутку Беатриче, удивительнейшее воплощение древней Кибелы; синьору Вендом, лишенную притворной стыдливости замужнюю женщину, или же Леонию, чудесный цветок, выросший из сицилийской почвы… Других случаев считать не стану. Каждая была иной, и у каждой в моей душе имеется собственный уголок, словно в музее памяти. Возможно, их следовало бы сравнить со стихиями: тогда бы Беатриче была пылающим огнем, Леония – изменчивой и живой водой, ну а Агнес – землей, Матерью. До сих пор мне не встречалось небо – вот им как раз могла стать Маргарета по причине своей таинственности, под которой я предчувствовал все на свете стихии, включая сюда и торнадо.

За ужином, когда я резал ножом куски мяса, подавая их попеременно, ей и себе, был задан панне Хауснер, не могла бы она сейчас в зеркало поглядеть, чтобы узнать, а ничего ли нам не грозит. Маргарета отрицательно покачала головой.

- Разве пан Михал не говорил тебе, что собственную судьбу видеть невозможно. Это ведь так, словно бы мы сами собой тень на будущие деяния отбрасывали.

Сказав это, она взяла одну из свечей, горевших над столом, и поставила ее на выступе над кроватью.

- А если даже нам и писано столько же жизни, сколько в этом фитиле, должны ли мы колебаться зажечь его? – сказала она, после чего направила на меня пристальный взгляд. – Люби меня, Альфредо.

- Сейчас?

- Незамедлительно.

- А твой дар девственности?

- Не нужен мне больше мой дар. Более всего, милый, я жажду твоей любви.

- Тогда давай заключим наш союз перед алтарем.

- А если нам не хватит на это времени?

Маргарета отстегнула застежку, и ее одеяния упали на пол. Благодаря снежно-белой коже, девушка выглядела словно античная статуя Праксителя или Мирона, совершенная в каждой мелочи. К тому же теплая и без каких-либо повреждений.

И я приблизился к ней, одновременно сбрасывая свою одежду.

Добрый мой Боже! Я так желал и сразу боялся этого мгновения. Мы обнялись, обмениваясь неспешными поцелуями, то легкими, словно прикосновения мотылька, касаниями, то сильными, чуть ли не до крови, засосами, напоминающими раздавливание малин. Тело Маргареты вилось в постели, разыскивая мое, ее ладони вели меня к глубинам невысказанного наслаждения.

Когда я вошел в нее, она вскрикнула, только в крике этом прозвучала боль, смешанная с наслаждением. А наслаждения, судя по урчанию, было все больше и больше. Маргарета и пенилась, словно гейзер, напухала, будто дрожжевое тесто. Она была мечтой, о которой так долго думал, проявляющейся в розовости шеи, грешной усмешке, стоном окончательного удовлетворения.

После того мы лежали, вжавшись друг в друга, словно половинки одного плода, что нашли себя в бескрайней вселенной. Потом занялись любовью еще раз, и снова, так что теперь она очутилась надо мной. Волосы ее образовывали вокруг головы то ли туманность, то ли темный ореол. И так мы галопировали среди ночи, между вечером и рассветом, не обращая внимания на окружающий нас мир..

Не знаю, когда я провалился в сон. Видения, похоже, были прекрасные, к сожалению, я их не запомнил. В себя пришел, чувствуя тело божественной Маргоси, прижавшееся ко мне по всей длине, безопасное, теплое, ласковое… Последняя свеча погасла, оставляя тонкую струйку дыма. За окном уже розовело утро нового дня.

Кто-то скребся по крыше. Что, ошалевший от похоти кот глядел на нас через вытяжку?

Я приподнялся на локтях, голый, выискивая взглядом пистолеты. Те лежали где-то в багажах, не способные к бою. Тем временем крышка на потолке поднялась. Я увидел тонкие, паучьи ноги, рейтарские сапоги… Пришелец спрыгнул на пол, в зубах у него был нож, кривой татарский кинжал; в кобурах на поясе были воткнуты бандолеты.

- Мыкола! - вскрикнула пробудившаяся ото сна Малгожата.

Тот засмеялся, открывая белые зубы, похожие, скорее, на волчьи, чем на человеческие.

- Прочь иди, сучка, поскольку я прибыл сюда, чтобы поговорить с паном Деросси.

- Не убивай его! – воскликнула девица.

- А что мне от его смерти? Наоборот, может еще пригодиться! Равно как и то зеркальце, которое ты у моего господина своровала. Возвращусь домой, и все будет по-старому. Разве что, ради забавы, брошу под ноги пану Пекарскому мужское достоинство пана Деросси, которое тебе так сегодняшней ночью полюбилось.

Тут он направился ко мне с кинжалом в руке, не отводя глаз от моего корешка, который от страха съежился до размеров попавшей под дождь птички королек.

- Нет! – крикнула девушка и, желая удержать пришельца, схватилась на ноги. – Он нужен пану Михалу живым и здоровым, если тот желает свои замыслы исполнить.

Но тут она зацепилась за простынь и, прежде чем Мыкола успел отвести руку, со всего размаху Маргарета упала на его кинжал.

Раздался ужасный хруст, который я буду помнить и на смертном ложе. А еще: ее стон и застывший на устах смех Мыколы.

Тут меня охватило безумное отчаяние. Я схватил серебряный нож, все еще торчащий в остатках жаркого, и, как в детстве учил меня капитан Массимо, практически не целясь, метнул его. И тот по самую рукоять вонзился в горло Мыколы.

Чудовищный убийца нее успел ничего и сказать. Глаза его вышли из орбит, он издал хриплое рычание, достойное раненного тура, после чего, брызгая вор все стороны кровью, грохнулся на застилающий пол коврик.

Маргарета, хотя и смертельно раненная, прожила еще с полчаса. Только целительный напиток, составленный по рецептам il dottore, оказался недостаточным. Она же приказала снять серебряный крестик со своей шеи и приложить его ко лбу Мыколы. Весьма мудрым был тот совет… Хотя крестик был холодным, по комнате разошлась вонь горелого мяса, а выжженный знак остался на лбу трупа. Я догадался, что таким образом Малгожата желала предотвратить воскрешение чудовищного убийцы. Хотя впоследствии я жалел, что не применил какого-нибудь кола, чтобы пробить сердце оборотня. Потом же я держал Маргарету за руку, глядя, как девушка гаснет, то молясь, то заверяя ее в своей любви и вечной памяти.

Скончалась она с моим именем на устах, как раз в тот момент, когда солнечный диск поднялся над весенней страной, в которой уже начинали цвести сады…

* * *

Что было потом? На удивление, помню все крайне слабо, оборванные образы, отдельные события…

Из Польши я бежал крайне быстро, так как меня подозревали в убийстве двух особ, обнаруженных в трактире. Зеркало Твардовского я закопал в лесу, подходящем прямиком к задам деревни Грохово, неподалеку от корчмы, прозванной "Вавер". Неоднократно собирался я вернуться в те края, только безумствующие в Европе войны постоянно отдаляли мой замысел.

Из сообщений, доходящих из восточной Европы, я узнал, что лишенный зеркала и невесты пан Пекарский сошел с ума, а когда понял, что и я вырвался из его лап, сжег свое имение, после чего de novo (заново) попал в башню к безумцам. Выпущенный оттуда через много лет, лишенный приятелей, покровителей и средств, тем не менее, о своей ненависти к Зигмунту III он не забыл. В 1620 году, 15 ноября, притаившись на крытом крыльце, ведущем из варшавского замка в коллегию св. Иоанна, он атаковал монарха своим чеканом[31], нанося тому три удара. Но в узком проходе он не мог толком замахнуться, так что, хотя в первый раз бил обеими руками, практически не причинив никакого вреда, попал по спине. Зигмунт оглянулся, тогда Пекарский ударил короля во второй раз, нанеся рану от уха, через щеку и подбородок… Монарх упал на землю. Пан Михал нацелился в третий раз, но шедший за королем придворный маршалек, Лукаш Опалинский, ударив его по плечу палкой, выбил оружие из руки нападавшего. Одновременно, идущий в свите королевич Владислав достал саблю и первым нанес удар злоумышленнику по черепу, срубив кусок кожи.

Схваченного шляхтича подвергли страшным пыткам; никаких заговорщиков он не назвал, вместо того, чего-то мычал о будущих судьбах Речи Посполитой, о ее конце, разделах, так что от той его болтовни пошла популярная в Польше присказка: "плетет, как Пекарский на пытках". Казнили его неделей позже, и казнь его была ужасной. Поначалу его возили на телеге вместе с палачами и орудиями пытки по рынку и варшавским улицам, после чего затащили на леса, высотой в восемь локтей, где палач тот железный чекан, которым преступник на королевское величество покусился, в руку ему вложил, после чего, в огонь сунул; когда же рука полностью сгорела, мечом ее отрубил. После того ему отрубили и левую верхнюю конечность; затем, по образцу, взятому из экзекуции Равальяка, убийцы Генриха IV, четыре лошади разорвали его на четыре части. Останки незадачливого шляхтича сожгли, а образовавшийся пепел забили в пушку и выстрелили из нее. Его двор в Беньковицах, частично отстроенный после пожара, сравняли с землей, а варшавскую коллегию, в результате попытки убийства оскверненный, на долгое время закрыли. Все великие планы Пекарского умерли еще раньше него самого. Прекрасная победа при Мушине была Зигмунтом пущена впустую. Трон в Москве заняли Романовы, потомки патриарха Филарета, в прошлом рьяного слуги Самозванцев. Наследник Зигмунта, не ставший повелителем в Кремле Владислав IV, не сумел обуздать нарастающего самоволия магнатов и умер в тот самый момент, когда все конструкция государства, возведенная Ягеллонами, начала опасно раскачиваться.

Ну а от всей безумной концепции Пекарского, о которой известно только мне, остался всего лишь хранимый в Варшаве кусочек кожи величиной с талер, отрубленный с головы покушавшегося ударом сабли королевича. Но признаюсь честно, никогда я серьезно не задумывался над тем, а что было бы, если бы я выполнил миссию, поверенную мне паном Михалом.

ЧАСТЬ V

Зеркало и колонна

Самым же странным было, по-видимому, то, что вся записанная выше ретроспектива, достойная сериала или, по крайней мере, полнометражного фильма, продолжалась в течение одного мгновения.

Я снова находился в XXI веке, в Розеттине, в резиденции Альдо Гурбиани, то есть – у себя дома. С того момента, как я увидел Мыколу, держащего Монику в паучьем захвате, могла пройти, разве что, секунда.

Мне трудно было все это понять, но еще более удивительным показался мне факт, что человек, убитый мною в XVII веке мог очутиться здесь целым и здоровым. И крайне опасным. По счастью, отсутствие смертной ауры вокруг Моники удостоверило меня, что, по крайней мере, она выйдет живой из этих неприятностей.

- Чего ты хочешь? – спросил я у Славянина.

Тот пожал плечами.

- Зеркало! Думаю, это ясно.

- А я думал, что убил тебя, Мыкола.

Снова гогот.

- По-моему, пан Пекарский говорил тебе, что будущее – это сад с расходящимися дорожками; только он не упоминал о том, что существует бесконечное количество существований, в которых все идет другим путем, чем нам кажется. В одном таком проявлении бытия ты убиваешь меня, в другом – я тебя, в третьем же – как союзники мы действуем вместе.

- Откуда же ты взялся тут, столь же молодой, как и тогда?

- Семейная тайна, Иль Кане. Мы не рождаемся. Мы возрождаемся, служа тем, котороые служат и нам.

- Неужели ты был дьяволом?

- Разное обо мне болтали… В моем родном Семиградье, откуда при Батории я пошел на службу роду Пекарских, местные старики говорили, будто бы мы питаемся кровью. А вот в Литве, где я пребывал последующее столетие, утверждают, будто мы умеем существовать под видом медведей. Немчишки, опять-таки, считают нас скрещением человека и волка. А русские? Русские, по крайней мере, способны сравниться с нами в выпивке, ну а в жестокости способны и превзойти.

- А какова же правда?

- Я сюда прибыл не правду открывать, а за зеркалом.

Тут он настолько сильно стиснул Монику, что та вскрикнула.

- Что я могу тебе сказать? Деросси закопал зеркало в лесу, неподалеку от Варшавы…

- Это я и сам знаю. Даже более того: через две сотни лет сокровище откопал арендатор местной корчмы, которая "Вавер" называлась. В его семье зеркало пережило по варшавским жилищам много поколений. В ходе последней войны оно осталось в одном доме, после того, как жителей выселили в гетто. Ведь с собой люди забирали толькро те предметы, которые считали навиболее ценными. Вскоре после того, некий итальянский дипломат, стоявший в том доме на квартире, забрал зеркало в Италию. После его смерти зеркало переходило из рук в руки, наконец выплыло на блошином рынке в Розеттине, где год назад его приобрела некая собирательница антиквариата.

- Это я?... – выдавила из себя Моника.

- Насколько мне известно, действительно, это сделала уважаемая сеньора. Чтобы добыть эти сведения, мне понадобилось множество времени, когда же прибыл сюда лично, по причине несколько порывистого характера, я вступил в конфликт со службами юстиции.

- Если хочешь, мы отдадим его тебе, - выпалила Моника, прежде чем я успел сказать слово.

Ошеломленный этим заявлением, Мыкола отпустил ее.

- А ты не станешь больше приставать к нам? – пыталась удостовериться моя супруга, на подгибающихся ногах добравшись на софу и падая на нее.

- Слово кавалера.

Через галерею, заполненную шкафами, секретерами, картинами и тканями, Моника провела нас в небольшой кабинет, устроенный в стиле барокко. Зеркало в серебряной раме висело несколько сбоку. Смешно, но до сих пор я не обращал на него внимания.

Мыкола лишь блеснул глазом и провел пальцем по орнаментам на раме.

- Это оно, - подтвердил он. – Благодарю стократно. С нынешнего дня – я ваш должник. Если вам помешает какой смертный, или если пожелаете кому быстрой и неожиданной смерти, я с удовольствием помогу…

- Спасибо, но предложением не воспользуемся!

Я глядел, как он умело снимает объект со стены и заворачивает во взятый без спросу коврик. Моника молчала, явно жалея потерю бесценного артефакта. Я решил спросить:

- А собственно, Мыкола, зачем тебе зеркало?

- Зачем? Интересный вопрос! На самом деле, эта чудесная штучка многофункциональная. Имея ее и девицу с соответствующими способностями, хотя в ваши времена девственницу найти сложнее, чем леопарда-вегетарианца, с ним много чего можно получить. Оно представляет собой ключ к знаниям, а еще – отмычкой к вратам вне времени и пространства, которые весьма нужны нынешним моим хозяевам… Впрочем, слишком много вы желаете знать.

Разговор я поддерживать не стал. По его ауре я не мог понять, кому он служит в настоящее время: арабам, российским олигархам или, возможно, какой-то прогрессивной организации альтернативных глобалистов. Но кое-что любопытное я увидел и, чтобы поддержать беседу, задал вопрос:

- А почему ты хотел убить меня тогда? Маргарета ведь верно утверждала, что, будучи мертвым, я никак бы Пекарскому пригоден не был.

Мыкола скорчил губы в сатанинской усмешке.

- Ну что же, по некоторым вопросам наши интересы с паном Пекарским слегка расходились. Пока речь шла об умножении анархии в Польше, я помогал ему, как мог; но вот когда появился шанс на реализацию его планов, я не мог такого допустить…

- Это Москва тебе платила?

- Вот сразу: платила! А разве не мог я что-то сделать по собственной инициативе?

Говоря это, он еще раз засмеялся и на своих паучьих ногах поспешил на террасу. Мы пошли за ним, глядя, как он без страха перескакивает балюстраду и, подобно мухе, без какой-либо страховки, с огромной скоростью спускается по вертикальной скале.

Еще до того, как он исчез с наших глаз, я сунул руку в карман за телефоном. Гражданский долг обязывал позвонить карабинерам. Мыкола с зеркалом представлял угрозу еще большую, чем без него. Но меня удержала Моника.

- Прежде, чем звонить, тебе следует кое-что узнать. Когда я купила зеркало, оно было в ужасном состоянии.

- Понимаю, ты очистила раму…

- И заменила стекло новым, заказанным специально в стекольной мастерской в Мурано, очень красиво состаренным… Вот только уже без магических свойств. Будем надеяться на то, что этот ужасный человек отсутствие эффективности зеркала станет приписывать не стеклу, но паршивому качеству современных девственниц.

Я обнял Монику, стараясь не думать о том, что произойдет, когда Мыкола заметит подмену. Не оставалось ничего другого, как только сворачивать манатки и бежать, хотя бы на Караибы!

- А что случилось с оригиналом? – спросил я ради порядка.

Моника наморщила носик, как обычно, когда перед ней стояла какая-то проблема.

- Надо подумать. Если не выбросила, наверняка болтается где-то на чердаке.

Я все же вытащил сотовый телефон, но, прежде чем связался с полицией, до меня донеслось эхо выстрела. Я выглянул с террасы, и передо мной предстал странный вид: Мыкола, который, как мне казалось, давно опустился вниз, полз по вертикальной стене. Но теперь наверх.

На площадке внизу, в свете фонаря, образующего яркий ореол, стоял капитан Раффаэлло Серафини, целясь в чудовище из громадного, старомодного, словно ртуть блестящего револьвера. Убийца наверняка бы ушел от него, только его подвела профессиональная тщательность – он ни за что не желал выпустить зеркала из рук.

Капитан выстрелил во второй раз, а глаз у него был изумительный, полицейский мог бы выступать на Олимпийских Играх, стреляя по тарелочкам. Мыкола, которому пуля попала в грудь, зеркала так и не выпустил, зато отлип от скалы и полетел вниз.

Упал он прямиком под ноги капитана, тот поставил на преступника ногу в блестящей сандалии. Раздался треск, похожий на тот, когда давишь таракана, только дополнительно усиленный и пропущенный через гигантский динамик. А потом тело Мыколы превратилось в лужу черной грязи, которая просочилась в сточную решетку, Серафини же наклонился и начал собирать оскольки разбитого зеркала.

Мы вернулись в дом. Вместе с Моникой выпили по рюмке коньяка, поскольку от избытка эмоций спать не хотелось; тут раздался входной звонок, но, не успел я подойти к панели с мониторами и открыть дистанционно дверь, Раффаэлло Серафини каким-то чудом уже очутился в салоне. Мне он показался невероятно красивым, куда-то исчез искрошившийся зуб, усики же над верхней губой стали русыми, чуть ли не женскими.

- Еще раз благодарю за сотрудничество, - спокойным голосом сообщил он. – Хочу сообщить, что ни одного упоминания о данном инциденте в средствах массовой информации не появится. Но, к сожалению, попрошу вас зеркало возвратить.

- Но ведь оно же разбилось, - выпалила Моника.

Офицер, изображая сожаление, улыбнулся.

- Я говорю об оригинале, signora; по его причине произошло множество несчастий; так что теперь оно обязано очутиться в более безопасном месте. Signore Альдо знает, что знакомство с будущим может оказаться ценным даром, но, в основном, оказывается смертельно опасным бременем.

Моника, по женскому обычаю, еще желала чего-то спорить, но я подумал о подобии дона Камилло и пана Пекарского, посему признал правоту Серафини. К тому же я знал больше, чем супруга – блестящий ореол вокруг головы офицера, который мы видим на византийских иконах, и две сияющие полосы, вырастающие у него за плечами.

Моника пошла на чердак, и через какое-то время принесла полицейскому стеклянную плиту, чрезвычайно поцарапанную и тусклую. На первый взгляд – ничего интересного. Капитан отдал салют, чмокнул Монику в руку, после чего вручил нам конверт, сопровождая все это просьбой заглянутьт вовнутрь только утром. Неужели это был какой-то благодарственный бонус?

А потом он удалился, если так можно назвать незамедлительное, мгновенное исчезновение, после которого в воздухе остается какое-то свечение и запах не идентифицированных ближневосточных благовоний.

От массы впечатлений мы онемели, и в таком вот удивленном молчании отправились спать. Интуиция подсказывала, что меня ожидает далекое путешествие.

* * *

Слуга поменял свечи в подсвечниках и поставил на стол перед нами следующий кувшин с вином. Пан Пекарский умолк на мгновение, собираясь с мыслями, что люди всегда делают тогда, когда желают сказать нечто по-настоящему существенное. Я же не отзывался, чувствуя себя так, словно бы еще раз переживал одну и ту же сцену.

- Понимаю, сударь Деросси, что ты колеблешься. Знаю, что план мой принимаешь с отвращением, ну а дело Речи Посполитой, ее бытия или небытия, для тебя, европейца, для тебя вопрос совершенно безразличный. Но для меня судьба отчизны дороже жизни самой, любовного желания, важнее даже спасения моей души. Я знаю, что Малгожата тебе нравится. Тогда забирай ее!

- Ч-что? – изумленно выдавил из себя я.

- Если таковой должна быть цена за твои услуги, я отдам тебе и ее, и дюжину других Малгожат. Бери ее, женись на ней и плоди детвору, много которой нужно будет в новом мире, который мы сотворим.

Я был настолько ошарашен, чтобы что-либо сказать умного, поэтому промямлил только:

- А что же с ее даром, как же станет считывать она будущее из зеркала, став замужней?

- Это, как раз не проблема. Для меня уже нашли в Крыму чудную девицу, прожившую всего тринадцать весен, но пророческими способностями равную ей и даже превышающую Малгосю.

Тут он взял серебряный колокольчик и потряс ним: поначалу, проснувшись, прибежали слуги: Ягнешка, Блажей и Кацпер, затем из башни спустилась моя волшебная принцесса. Не хватало одного лишь Мыколы.

Пан Пекарский подбежал к панне Хауснер и воскликнул, указывая на меня:

- Любишь его?!

Маргарета резко побледнела, не зная, не вызовет ли соответствующий правде ответ каких-то страшных последствий. Только не была она из трусливого десятка.

- Да, - ответила девушка, скромно опустив взор.

- А ты, пан Деросси, которого стану звать Иль Кане, поскольку так мне больше подходит, скажи откровенно, чувствуешь ли влечение к этой панне?

- Да, - ответил я ему, словно эхо.

- Тогда бери ее в жены, а как только пост кончится, прибудет сюда ксёндз плебан, чтобы перед выездом в путь союз ваш оформить. – Теперь же, - он огляделся по сторонам, не оставляя нам времени на благодарности, - всем спать! И оставьте меня одного.

Он взял кувшин, наклонил его и пил, пил и пил, словно бы желая залить вином свои боль и горечь, которые, вне всякого сомнения, испытывал.

* * *

Прошел Великий Пост, и все праздновали Воскресение Господне. Последние снега сошли, и после длительной и морозной зимы пришел апрель, весьма даже жаркий, что люди считали хорошим предсказанием. За это время, видя Маргарету ежедневно, я влюблялся в нее все сильнее и сильнее, считая дни до церковного таинства, которое должно было случиться в пасхальную ночь. Ничто нее мешало нашим чувствам. Пекарский, хотя, видно, и страдал, но свое слово сдержал.

За все это время во всем имении, ни в округе, поскольку пользовался полнейшей свободой, не заметил я ни единого следа Мыколы. Когда же спросил о нем у пана Михала, получил ответ, что, демаскированный с помощью пани Малгожаты как московский шпион, людей своих потерял, сам жнее, серьезно раненный, скрылся и нескоро теперь появится в границах Речи Посполитой.

Свадьба состоялась в пасхальный праздник; пир был великолепный. Пан Пекарский выступил в качестве первого дружки, и в танец вступал без раздумий, желая скрыть несомненную печаль, который испытывал, ибо, думаю, что вначале собственные планы с панной Хауснер связывал, но решил ею пожертвовать. А вот что было потом… Тут много можно было бы рассказывать, но скромность не позволяет выдавать тайны супружеского алькова.

Правда, наш медовый месяц продолжался всего лишь около недели. Получив известие, что выкупленная в Крыму девочка уже находится в Замостье, пан Михал решил, чтобы вместе с обязательным Кацпером отправить меня туда, откуда со вспомогательными войсками сандомирской земли, спешащими под Смоленск, я должен был отправиться в Вильно и быть представлен при дворе королевы Констанции. Уже ранее мы обменялись письмами с паном Скиргеллой, который весьма радовался нашей встрече после стольких лет и обещал по мере своих сил помогать установлению знакомств и сбору творческих контрактов.

Сейчас в Польше множество дворцов возводится, старые же перестраивают и украшают, так что славный, как вы, человек (конечно, эти слова были сказаны на вырост) работой будет просто завален, - писал он. По дороге я много размышлял о роли, которую приготовил мне пан Пекарский, размышлял над перспективами, хотя, имея зеркало, можно было сказать – мы играли с открытыми картами.

В Замостье к нам присоединилась упомянутая евреечка, предсказательница. На вид ничего, хотя до прелести Маргареты ей было далеко. Пан Пекарский провел с ней пробный сеанс перед зеркалом, что было вывешено в алькове. Подробностей он мне не выдал, но выглядел весьма довольным. Какие же миражи развернула она перед ним? Что он станет папой римским?

Из Замостья мы поспешили в Люблин, после чего направились на Брест и Дрогичин, затем свернули к Гродно, а оттуда до Троков[32] и Вильно было уже недалеко. Пора была прекрасная, земля в цвету, и никто, глядящий на нее, на народ, занятый на полях, на дворы шляхты и магнатские резиденции, которые мы проезжали, не мог бы сказать, что где-то идет какая-то война, что довольно рядом, в московской державе люди умирают с голоду, а бывает и такое, что пожирают друг друга. Нас повсюду приветствовали дружески, обитатели Мазовии пана Пекарского, похоже, не знали, меня же принимали с любопытством, словно бы никогда в своей жизни не видели иностранца. В любом из домов или монастырей, в которых мы останавливались, мы могли пребывать долго и пировать, ибо гостеприимство поляков было просто необыкновенным, и главной проблемой было то, как тактично отговориться от дальнейшего пребывания в гостях, объясняя, что нас взывают обязанности, отчизна и лично Его Величество король.

Думаю, что именно так, в путешествии, можно лучше всего узнать страну.

Можно было бы, парафразируя Цезаря, написать: Polonia est omnis divisa in patres tres… (Вся Польша разделена на три части), если бы не то, что сами поляки делят свою Речь Посполитую на две части: Литву и Корону, забывая про третью, крупнейшую – Русь, которая, в силу Любельской унии, отсоединена от Литвы, была включена в Корону. Парадоксов подобного рода в Польше имеется больше – взять хотя бы названия двух местностей, из которых Малая Польша больше Великой Польши, что, впрочем, никому не мешает. Другое дело, что как раз эта ошибка возникла, как мне кажется, из неверного перевода слов Polonia Maior и Polonia Minor, что поначалу должны были означать Прольшу младшую и старшую, то есть ту самую Старшепольшу, откуда началась держава Мечиславов и Болеславов, и где до сих пор находится церковная столица – Гнезно, месторасположение примаса во временах без королевской власти, называемых еще interrex. Нельзя не написать и о четвертой части, которую образует Пруссия, ленное владение Короны, неизвестно почему в Польшу никогда не включенное, хотя случай неоднократно бывал, разве что лишь затем, чтобы немчики, сегодня слабые и разделенные, когда-нибудь устроили полякам неприятный сюрприз.

Что же касается пятой части, здесь мне следует прибавить особую книгу добавить, поскольку такой массы еврейства, как в Литве и на Руси, нигде на свете не найти, и, что самое важное, наши "старшие братья по вере" пользуются там такими свободами, что были, возможно, дишь в Иберии в ее мавританские времена, да в Египте, когда Иосиф был советником фараона. У них имеются свои места культа, школы, университеты; у них есть свои раввины и цадики, собственные суды, даже свой сейм. И если чего они и не имеют, что обычно является атрибутом государства – то это собственной монеты, вот только зачем она им, когда они лучше, чем кто-либо иной, смело всяческой валютой крутят. И наверняка судьба их лучше судьбы крестьян, состояние которых постоянно ухудшается, поскольку на них все время висит барщина, та самая жестокая повинность, которую напрасно искать к западу от Эльбы.

О Польше как о стране парадоксов можно было бы еще долго рассказывать. Ибо нет второй такой страны, которая, являясь королевством, называет себя Республикой, король сам является единственным сословием, хотя, помимо владения троном и титулом, власти у него меньше, чем у какого-нибудь губернатора турецкой провинции.

В Гродно пан Пекарский с нами распрощался, не желая, чтобы кто-нибудь хитроумный связал наше совместное знакомство с теми событиями, которые должны были наступить. Появиться он должен был только в Вильно, наверняка, изменив внешность.

Двор королевы Констанции мы нашли в замке в Троках, обширном, еще средневековом строении, расположенном между озерами. Там же пребывал и ее сын, предаваясь любимому развлечению, каким была охота в ближайшей пуще. Первым, кого мы там встретили, был пан Скиргелла. Увидав меня, он схватил мою особу в медвежьи объятия, восклицая при этом, что я ни в чем совершенно не изменился. Вот о нем я того же сказать не мог, поскольку волосы на его голове сделались реже и поседели, даже в бороде появились серебряные прожилки.

Тут же он стал рассказывать, что говорил относительно меня с королевой, и теперь они имеют в отношении меня большие планы, чем писал об этом в письме. Ибо, inter arma silent Musae (среди оружия музы молчат – лат.), и имеются более важные дела, чем украшение дворцов.

- Королевич Владислав, - продолжал Скиргелла, - которому едва только пятнадцать весен исполнилось, широким миром заинтересован, только не было у него подходящих наставников, если не считать роя придворных дам, которые его лишь баловали, и пары священников, которые обучили его основам веры и немного в языках. Он прекрасно фехтует, ездит на лошади, танцует, но ему пригодилось бы несколько знакомства в сфере свободных искусств…

- И пану кажется, что я мог бы справиться…

- Тут не может быть двух мнений, опять же, тому способствует ваше иностранное происхождение. В этой же стране авторитет земляка признать труднее всего.

Королева приняла меня после обеда. Мне она показалась особой совершенно неинтересной, лишенной красоты и высших интеллектуальных стремлений: типичная венская клуша, которые тысячами сидят в кухнях, готовя еду мужьям и штопая им штаны. Относительно ее супружества с королем Зигмунтом решение приняли правящие дворы и сам папа римский, который выдал разрешение королю-вдовцу вступить в брак с сестрой своей покойной супруги.

Во время этой аудиенции говорил, в основном, Скиргелла, я же, представленный как благородно рожденный Альфредо Деросси Иль Кане, вежливо подтверждал его слова, стараясь произвести на королеву хорошее впечатление. Более-менее длительно я высказался раз, когда Констанция выпытывала про мой алхимический опыт, расспрашивая: не чары ли это. Я ответил, что наверняка – нет, ссылаясь здесь на авторитет императора Рудольфа, который весьма любит эксперименты подобного рода. Рассказал я ей и о процессе трансмутации, за которым наблюдал лично (правда, умолчав о стоявшем за всем этим обмане).

Еще королева спросила, что мне известно о философском камне, дающем вечную молодость. На это я ответил, что только лишь слышал о нем, но здесь – тут я поклонился – имеются особы, которым наверняка такой камень не требуется. Зная про мигрени королевы, я упомянул о привезенном когда-то из Египта лекарстве, которое снимает любые головные боли, и небольшой запас которого, совершенно случайно, имеется при мне. Медикамент мы испытали на одной фрейлине, которая весьма страдала, и эффект превзошел все ожидания. Так что королева должна была стать следующей…

Под конец аудиенции супруга монарха подала мне руку для поцелуя, Скиргелла же шепнул мне на ухо, что все идет превосходно, намного лучше, чем он предполагал, после чего распорядился предоставить мне квартиры в самом замке.

Королевич Владислав прибыл под вечер, довольный, хотя и уставший, поскольку на охоте убил серну и кабана, и хвалился этим, словно бы разгромил целую бусурманскую армию.

Мне он показался моложе, чем я полагал, с буквально детским, хотя и красивым лицом; правда, его несколько уродовала унаследованная от Габсбургов нижняя губа, зато блестящие глаза свидетельствовали о живом уме.

Последующие дни, в ходе которых я официально получил назначение в качестве его наставника, подтвердили первое впечатление. При случае, местный знаток геральдики вывел мое происхождение от одного из рыбаков из Каны Галилейской, который, только лишь по той причине, что дюжина апостолов уже была укомплектована, в историю не попал.

Молодой королевич полюбил меня, и я заметил, что он с охотой проводит со мной время, то в Троках, то ли после возвращения в Вильно. Он сам просил, чтобы я рассказывал ему как можно больше о мире за границами Польши, хотя, как я заметил, ему быстро делалось скучно. Я, со своей стороны, тоже немного исследовал его. Владислав знал жизнеописания великих мужей Плутарха, читал Цезаря, ему весьма импонировал Александр Великий; хотя, казалось, он был весьма далек от мысли, что сам мог бы пойти его путем. Еще я отметил, что королевич испытывает беспрекословное послушание перед отцом, и сама мысль, что когда-то сможет его ослушаться, казалась ему невообразимой.

С самых малых лет подготавливаемый к военному ремеслу, он умел разговаривать с солдатами, разбирался в оружии, усвоил основы тактики и командования. Особым здоровьем он не отличался, страдал почками, но это заболевание, которое я, благодаря одной микстуре, унаследованной еще от il dottore, изгнал буквально за неделю, чем завоевал его чрезвычайное уважение, и так уже приличное с момента излечения королевы Констанции от докучливых мигреней.

В канон обязательного чтения я подсунул королевичу Макиавелли, которого тот проглотил с огромным запалом, дополняя такой скоростной курс Realpolitik биографиями английского короля Генриха VIII, его дочери Елизаветы Великой, Филиппа II Испанского, а так же Ивана Грозного. В ходе изучения жизнеописания Генриха IV Бурбона пришло известие о том, что 14 мая нож Франсуа Равальяка положил конец необычной жизни французского монарха. Сообщение об этом потрясло королевичем.

- Да как же это так, неужто есть люди, способные поднять руку на божьего помазанника?! – воскликнул Владислав.

Я ответил, что в истории такое случается весьма часто, и что имеются страны, такие как Москва, где, в отличие от Польши, представляющей оазис покоя во всем мире, естественная смерть повелителя является чем-то чрезвычайным, так что люди привыкли к тому, что трон, помимо парчи и горностаев, обязательно должен быть вымощен еще и кровью.

При случае сделалось явным совершеннейшее незнание наследником трона текущей политики. Пришлось потратить какое-то время, чтобы ослабить его веру в то, будто бы историю направляет Господь Бог посредством собственных помазанников. Я показывал Владиславу, что по сути своей это игра различных сил, держав, стремления родов к возвышению и отделению, эмоций, вызванных религиями и давлением общественных групп. Я указывал на то, сколь трагическую роль играют глупость, уязвленные амбиции и ослиное упрямство. Говорил я и стратегии с тактикой – рассказывал (тем более, что только что прочел Хроники Длугоша) о Казимире Великом, который войн не вел, а будучи еще юношей, с поля битвы под Пловцами попросту сбежал, зато пактами, договоренностями, иногда даже уступками, заложил основы могущества Польши.

Совместно мы еще раз проанализировали историю великой русской смуты, начиная с безумств Ивана Грозного, вплоть до печальной ретирады второго Самозванца из Тушина, в котором поначалу он был домашним пленником польских наемников под командованием пана Ружанского, и бегства в Калугу, которым он отличился 6 января данного года.

В течение последующего полугода его солдаты и офицеры массово переходили на сторону короля Зигмунта. Был среди них признанный участник набега, Александр Юзеф Лисовский, герба Еж, человек неслыханно безрассудный, но, в то же время, обладающий быстрой ориентацией в обстановке. Как рассказывал пан Скиргелла: "Из многих сражений вышел он победителем, практически весь край московитский мучая своими постоянными набегами; умом он понимал все замыслы неприятеля, тайные и явные, знал все, что неприятели делали, оборачивая все к их гибели. Дело в том, что научился он, предвидя вовремя замыслы москалей и проводя все необходимые для этого усилия, делать напрасными действия врага, удивительнейшими трюками делать напрасными даже самые хитроумные замыслы их вождей". Я познакомился с этим полковником, человеком уже немолодым, который прямиком из Тушина к королю прибыл, чтобы рассказать о побеге царицы Марины в Калугу и о замешательстве, случившемся после неожиданной смерти князя Романа Ружинского.

Пан Пекарский, который под конец июня остановился в Вильно у какого-то дальнего родича, усиленно настаивал, чтобы Лисовского представили королевичу, поскольку он связывал с полковником далеко идущие планы. Мне все это удалось тем легче, что я так много о нем рассказывал, что Владислав сам пожелал познакомиться с героем.

Нам он весьма пригодился, в особенности, в качестве гида по российской элите, которую знал весьма хорошо, начиная от митрополита Филарета из рода Романовых, до хана Ураз-Махмета, рьяного сторонника короля Зигмунта. Сам король Лисовского слушал не очень-то внимательно, я же, в свою очередь, склонил королевича к тому, чтобы он, как потенциальный русский царь, внимательно вслушивался в эти рассказы.

Тут следует отметить, что пан Михал после своего прибытия особо со мной и не контактировал, буквально пару раз мы у пана Скиргеллы, вроде как случайно, встретились, обмениваясь лишь вежливыми словами, зато раза два через Кацпера обменивались записками, сразу же сжигая их после прочтения.

Пекарский, казалось, находился в состоянии эйфории – его евреечка каждую ночь одаряла хозяина превосходными прогнозами, и он был свято уверен в их реальности.

Тем временем, в то царевание, которое предложила Владиславу часть бояр, в Литве не сильно-то и верили. Сам король считал, что его сын слишком молод, чтобы самостоятельно воевать за Москву. Что многие понимали это как желание Вазы прибавить к уже имевшимся у него польской и шведской коронам еще и Шапку Мономаха. Энтузиастов проекта царя Владислава было немного – маршалек Литовского Трибунала Лев Сапега, ректор Виленского университета, замечательный проповедник Петр Скарга, пан Скиргелла. Оба гетмана: великий литовский Кароль Ходкевич и полевой коронный Станислав Жолкевский, оставались при войсках и в политику редко вмешивались. Хотя полевой гетман давно уже говорил, что осада Смоленска – это только потеря времени, так как следует на Москву идти и создавать свершившиеся факты. Королевич, поначалу весьма даже желавший занять царский трон, по мере истечения времени терял веру в скорую коронацию, но, к счастью, тщательно изучал то, что я ему подсовывал.

Все должно было изменить день 4 июля, предсказанный еще Маргаретой и подтвержденный оружием пана Жолкевского.

* * *

Под конец июня до Вильно дошли вести, что князь Дмитрий Шуйский, брат царя Василия IV, выступил с целью помочь Смоленску, осаждаемому польскими силами и все более отчаянно защищаемому воеводой Михайлой Шеиным. А с ним шли все московские силы да еще шведские отряды под командованием Якуба де ла Гарди и генерала Горна.

Поначалу командование должен был принять на себя Ян Потоцкий, генерал подольских войск и брацлавский воевода, только он от этого предложения уклонился, предпочитая осаждать обессиленный Смоленск, чем отправляться на битву с более многочисленным врагом, победу в которой никто предвидеть не мог. Окончательно, все взвалил на свои плечи Жолкевский, получив от короля даже меньшие силы, чем поначалу собирались дать Потоцкому, и с этой вот горсткой он и выступил, собирая по дороге польские отряды: из Вязьмы полк Марана Казановского, из Шуйска – ротмистра Александра Зборовского, сына Самуила, того несчастного изгнанника, что был казнен по приказу канцлера Замойского. В это самое время поляки в Царевом Займище столкнулись с отрядами Григория Валуева, того самого хвата, который выстрелом из мушкета Дмитрия I Самозванца убил. Он же, применяя различные засады, благодаря понтонному мосту, построенному людьми гетмана, едва не попал под атаку польских гусар и сбежал за валы.

Только поляки и не собирались ни ломать себе зубы на местных фортификациях, ни время терять, они повернули к головным силам русских, стоящим лагерей возле Клушина, что было им известно от многочисленных дезертиров. Одновременно, письмо, написанное на латыни и отосланное Жолкевским отрядам иностранных наемников, обещающее дружеское отношение и выплату денежных средств, сильно подорвало их моральное состояние.

И так вот, оставив под Царевым Займищем самую малую часть своих сил, в основном – казаков, полевой гетман со всеми своими ударными силами выступил против Шуйского. А шло с ним 5556 гусар, 679 панцерных и 290 пятигорцев[33].

Передвигались они лесом, по темну, по паршивой дороге, не видя врага, и только лишь сигнал побудки, прозвучавший на рассвете для иностранцев, навел их прямиком на лагерь.

Они могли бы атаковать спящих, только этому мешали многочисленные загороди, которые поначалу следовало разобрать. Армия выстроилась в боевом порядке – на правом крыле Зборовский, готовый давние вражды с гетманом пустить в беспамятство; на левом хмельницкий староста Миколай Струшь, сзади – в качестве вспомогательных отрядов – Казновский, Дуниковский, Порыцкий. Упомянутая задержка привела к тому, что неприятель тоже успел приготовиться.

Тем временем Жолкевский объехал войска, взывая их к бою словами: "Потребность в месте, надежда в мужестве, спасение – в победе!". А за ним уже шли ксёндзы, благословляя воинов и отпуская грехи перед лицом смерти. И вот, наконец, гетман булавой указал, загремели трубы, из тысяч уст раздалась Богородица, и гусария, склонив пики, пошла на неприятелей, которых, по словам свидетелей, было словно море.

Узкие проходы между загородками не позволяли развернуть атаку лавой, поэтому Жолкевский выпускал хоругви поодиночке, те вламывались в толпы московитов и пропадали, словно камень в воде, хотя поначалу раздавался страшный крик и скрежет оружия. Гусары же, рубя направо и налево саблями и коля кончарами, прорубали себе обратную дорогу, чтобы появиться на исходных позициях. На их место тут же шли новые подразделения, а старые, чуток передохнув, вновь возвращались в пучину боя.

Численное преимущество русских привело к тому, что такая тактика не приносила заметного результата. К тому же шведская пехота начала убийственный обстрел со стороны загородей. Был такой момент, когда в сердцах польского командования появилось опасение. Чрезвычайно измученные всадники со все большим трудом возвращались в бой. Но и с русской стороны, у которой идеи контрнаступления даже не родилось, воля к сражению тоже начала явно слабеть. В этот самый момент в битву вступили передохнувшие хоругви Марчина Казновского, а за ними шли Васичинский и Миколай Фирлей, и Самуэль Дуниковский, и Копыциньский… Неожиданность атаки застала врага врасплох, и после первого, почти что неприцельного, он даже не отдал второго залпа из мушкетов. Тут же в московитском лагере началась паника, падали загороди, ну а солдаты, более чем битвой, занялись спасением имущества. Командир шведов, Якуб де ла Гарди, вместе с генералом Горном бросились наутек. Но оставался головной лагкрь с князем Шуйским, а Жолкевский не слишком желал проливать солдатскую кровь. Потому начались переговоры с наемными отрядами.

Польские ротмистры подъезжали прямо под их строй, крича: Кум, кум, кум, что привело к тому, что через пару часов большая часть наемников перешла на довольствие Речи Посполитой. Тем временем кольцо польских хоругвей вокруг русского лагеря начало сжиматься. Дмитрий и собирался героически погибнуть, потому босиком, на паршивой лошаденке сбежал до самого Можайска, а полякам достался весь обоз.

Жолкевский не стал тратить время празднование, ьыстро заключил договоренность с Валуевым, чтобы не иметь врага за спиной, оставил его свободным за признание королевича Владислава царем, сам же начал наступление на Москву.

А там тоже происходили удивительные вещи – 26 июля до города добрался Дмитрий Самозванец Второй, а перепуганный Василий IV боялся даже нос из Кремля высунуть, бояре под князем Голициным быстро его свергли с трона и отослали в монастырь.

Неоднократно размышлял я об этом странном городе, нельзя сказать, что европейском, нельзя, что азиатском, о котором древняя легенда гласит, что если кто его захватит и удержит два года, будет править над всем миром. Мне не хочется в это верить, поскольку монголы удерживали ее почти что триста лет, но целого мира так никогда и не добыли, да и то, что они удерживали, распалось на десятки стран. Другое дело, что сами татары никогда в городе как гегемоны не сидели, удовлетворяясь практикой, названной ярлыком, то есть, они выбирали себе местного властителя, а тот управлял за них, народ угнетал, дани собирал, кого надо – убивал и, время от времени, отдавал великому хану то, что следовало. Такая практика въелась в сам национальный характер московитов, которые, несмотря на откровенные заверения, никакие не славяне, они только язык и письменность из Киевской Руси взяли, на самом же деле они представляют собой странную смесь народов севера, немного на венгров и финнов похожих, признающих византийскую веру; государство их взялось от норманнов, а в душе у них сидит косоглазый дьявол, который с малого учит их угнетать слабых, а перед богачами – ломать шапку. Другое дело, что внешние враги в отношении города, скучившегося вокруг местного акрополя, здесь прозванного Кремлем, счастья никогда не имели. Буквально в шаге от Москвы был литовский Витольд, но удержать не смог, а в зеркале Пекарского появлялись еще два богатыря, острящих зубы на столицу России, но в результате таких экспедиций паршиво оба должны были закончить; один, как рассказывала Хава, коротышка с прядкой жирных волос, приклеившейся ко лбу, а второй с зачесанной набок челкой и усиками, похожими на собачье дерьмо, говоря о котором евреечка ужасно тряслась, вот только причины этой дрожи пояснить не могла.

3 августа Жолкевский встал под Москвой, начиная переговоры с боярами и выслав письма королю Зигмунту, умоляя того лично прибыть. Все просьбы оказались напрасными. Король не спешил действовать. Зато в его окружении оживилась антигетманская оппозиция, раздавались голоса, сомневающиеся в талантах Жолкевского, в величии только что завоеванной победы, обвинять его в чрезмерных амбициях, в мягкости по отношении к врагу и излишнюю благонадежность к нему в ходе переговоров…

Все происходило именно так, как и предсказывал Пекарский. Если ранее у меня были какие-то сомнения в отношении его планов, теперь против них выступал только лишь замысел позорного преступления. Но ведь не я должен был его совершить.

13 августа пан Михал прибыл ко мне на виленскую квартиру со словами:

- Время пришло!

Я знал, что было бы напрасным удерживать его. Выпытывать о подробностях тоже не хотелось.

Тогда я бросил лишь краткий вопрос:

- Когда?

- Послезавтра, - ответил Пекарский.

Здесь мне следует упомянуть, что в тот день он выступал не под своей собственной личиной, но как армянский купец из-под Львова, которых множество тогда крутилось в городе, когда там пребывал двор. Те, которые рассчитывали на то, что польский король отправится в лагерь под Москвой, где пан Жолкевский лично вел переговоры с боярами в Новодевичьем монастыре, весьма ошибались; Зигмунт III пребывал в это время в Вильно, где собирался участвовать в благодарственной мессе в день Божьей Матери в виленском соборе.

Что мне было делать? Разрываемый самыми противоречивыми чувствами, я направился к Острой Браме, где и помещается святое изображение Богоматери. И там молился, ожидая знака, но в царящей там толкучке некий умелый вор срезал у меня с пояса кошелек. И чудо не самое замечательное, равно как и то, что значение его было неясным!

15 апреля вокруг святилища, расположенного между старым городом и замковой горой, собралось множество народа. Я тоже там был, дрожа вдвойне, что произойдет, если замысел Пекарского не удастся, и не менее тревожащийся там, что может случиться, когда все удастся. Неужто мы могли полагаться только лишь на зеркало?

Знал ли кто-нибудь кроме меня про заговор Пекарского? Не думаю. Ну а я вообще ничего о нем не знал. Во время бессонной ночи в канун планируемого злодейства я полностью отпускал фантазию, размышляя над тем, а как бы я сам все устроил, если бы был должен. Удар кинжалом, проверенный во Франции Равальяком и Жаком Клементом, в игру никак не входил, во-первых, по причине свиты, тесным кольцом окружавшей Зигмунта; во-вторых, необходимо послать для покушения совершенно отчаявшегося человека, готового на смерть, ибо шансы на бегство у него были меньше, чем никакие. На это пошел, возможно бы, сам пан Михал, но кто еще помимо него? Но и пороховой заговор в Англии, где некий Гай Фокс чуть не взорвал всю Палату Лордов, казался мне неприемлемым в Польше, где народ милосерден, а в отношении женщин и детей особо чувствителен. Гораздо более вероятной могла быть адская машина, установленная в королевской карете. Дело в том, что вместе с королем и королевой Констанцией ездил Ян Казимир, которому тогда не исполнилось и года, и кто мог исключить, что в нее не сядет и королевич Владислав, предполагаемый бенефициар заговора. Оставалось только огнестрельное оружие, хотя его прицельная точность на расстоянии больше пары шагов оставляла желать лучшего. Хорошо, чем еще можно было воспользоваться? Ядом?

В полдень 14 августа, когда был я в гостях у пана Скиргеллы, появился Пекарский, сообщая, что он покидает Вильно, поскольку семейные обязанности взывают его в родные стороны, где его близкий кузин серьезно заболел, так что теперь нужно ехать сидеть у его постели.

Когда Пекарского расспрашивали, когда же он вернется, тот давал уклончивые ответы, но от всего сердца приглашал к себе в Беньковице. От меня взял письма супруге, обещая, что как только война кончится, вышлет ее ко мне, тем самым заканчивая нашу разлуку.

На конце языка у меня уже была просьба отправить Маргарету в дорогу уже сейчас, но тут же его и прикусил. Дела, с которыми мы все больше делались связанными, были весьма опасными, так зачем я должен был подставлять любимую женщину.

Впрочем, выезд, как оказалось, был только предлогом, поскольку еще тем же вечером я встретился с Пекарским в его армянской версии. Он был чрезвычайно возбужден, но в хорошем настроении. И еще он очень просил, чтобы я лично все время находился при королевиче и пане Осовском, который, благодаря моим стараниям, вот уже пару недель был командующим "малой гваврдии", роты превосходных солдат, собранной для забав и учений Владислава. Роту образовывали несравненные храбрецы, способные выступить даже против целой армии, так как каждый из них уже был проверен в самых сложных заданиях в растянувшейся от "можа до можа" низменности, прозываемой Речью Посполитой.

Я лишь спросил у пана Михала, не предвидит ли тот каких-либо сложностей, надеясь на то, что он выдаст мне метод своих действий. На этот тот ответил, что нет, после чего прибавил предложение, которое весьма заставило меня задуматься, так что грызло меня целую ночь.

- Я воспользовался идеей из вашего рассказа, Иль Кане.

И я понятия не имел, что же это могло значить.

Мне следовало все понять, когда увидел группу итальянских оркестрантов, входящих на хоры, размещенные рядом с пресвитерией, и которые должны были украсить всю церемонию, в особенности же, идущего среди них флейтиста – молоденького, очень красивого, который, как говорили впоследствии, был всего лишь игрушкой в руках дирижера, и в этот день только заменял заболевшего коллегу. Его лицо показалось мне знакомым, хотя я ни за что на свете не мог вспомнить, когда и где мог я его перед тем видеть.

В проведении мессы участвовали три епископа, проповедь должен был прочитать сам Петр Скарга, который, как говорили, соединял риторический талант Цицерона с вдохновенностью Кассандры. Но до проповеди не дошло. Обычный ход богослужения продолжался до того мгновение, когда торжественно прозвучал Магнификат, и вот тут-то юноша, с которого я не спускал глаз, поднес флейту ко рту, но вместо того, чтобы дуть в нее поперечно, взял ее словно пастушескую свирель и направил вниз.

Как потом оказалось, в футляре у него имелись две флейты. Вторая была нужна исключительно для одного сольного выступления.

Сидя неподалеку от королевича, я увидел лишь то, что король Зигмунт вздрогнул, как будто бы его укусила оса. Те, кто сидел ближе, утверждали, что вначале он вроде как подскочил, после чего из уст раздалось краткое хрипение, а потом ноги выдвинулись вперед, а голова опала.

/то заметила королева, но ее крик поначалу утонул в могучем пении, заполняющем весь собор, и только лишь через какое-то время начался страшный кавардак, кто-то начал звать медика, королева потеряла сознание, хор замолчал, оркестр – тоже, а толпа начала вытекать из здания, устроив страшную давку.

Только через какое-то время заметили стрелку, торчащую из шеи Зигмунта Вазы над самым кружевным воротником.

И тут я все понял. И не только то, что Пекарский применил концепцию индейской духовой трубки Алонсо Ибаньеса, о которой я ему рассказывал, но еще и то, что на роль Брута назначил Сильвио – того самого сладенького мальчонку, которого мы вместе с il dottore вырвали из лап синьора Гиацинтуса, и который теперь вырос в юношу красивого, но жестокого и способного на любое преступление. В Австрии его разыскивали за убийство, в Силезии поймали на отравительстве. Как нашел его Пекарский и чем склонил к цареубийству – не знаю. Пан Михал никогда говорить об этом не желал, а сам Сильвио, ну что же… Хотя ему было обещан побег, безопасное убежище и щедрая награда, ушел он всего лишь на пару шагов. Его обнаружили на крутой, секретной лестнице, ведущей с хоров в самые подвалы собора. Лицо юноши было совершенно синим, набрякшим, а губы совершенно почернели, поскольку мундштук флейты был покрыт адским ядом, вызывающим практически немедленную смерть.

Следствие так и не выявило сообщников, хотя капельмейстеру – вот так, ради примера - отрубили голову. Говорили, что преступный флейтист пристал к оркестру месяц назад, используя грешное влечение, которым дирижер воспылал к его юному телу. Кто его из Силезии, где Сильвио сидел за решеткой, в Польшу привез, кто снабдил его оружием и обучил владению духовой трубкой, так никогда и не было выяснено. Говорили, будто бы имелись у него контакты с неким православным попом, который неделю тому назад развлекался в Вильно, после чего испарился словно камфара, равно как и некий армянский купец, что останавливался неподалеку от монастыря василианцев.

Вне всяких сомнений, следы указывали на Москву, где искусство отравителей цвело и пахло, наилучшим доказательством чего была смерть на пиру князя Скопина-Шуйского, одного из самых способных русских военачальников, которого царь Василий посчитал своим соперником.

И во всем этом кавардаке голову не потерял только пан Лисовский, появившийся в соборе словно из-под земли, ошеломленного королевича словно стеной окружил своими людьми и безопасно отправил в недалекий замок. Тут же там появились пан Скиргелла, ксёндз Скарга и Лев Сапега, большой сторонник того, чтобы забрать царскую корону; гетман Ходкевич и я.

Этому импровизированному совету пыталась помешать пани Мейерин, до сих пор считающая Владислава ребенком. Но тот лишь встал во весь рост и, подняв руку, бросил кратко:

- Прочь!

И вот тут неожиданно мы увидели самого настоящего повелителя, реального наследника Болеславов и Казимиров, который не позволит крутить собой первому встречному! Разве что умело…

Обстоятельства нам способствовали. Примас, автоматически получивший функцию интеррекса, находился в Варшаве, королева в соборе потеряла сознание, несколько дней она находилась на грани жизни и смерти, и вернуться к здоровью, без похвальбы, помогли ей лекарства, которые я ей подавал. Так что вся власть сконцентрировалась вокруг того, кого все, несмотря на все процедуры выборов короля, объявили Владиславом Четвертым.

* * *

Историки утверждают, что в любом заговоре, покушении или освободительном движении наиболее главными являются первые 24 часа, правильное использование или пустое расточительство которых решают об успехе всего предприятия.

Той ночью юный король с нашей помощью принял несколько решений по мере Александра Великого. Совершенно не думая о погребальных церемониях или необходимости как можно скорее попасть в Варшаву, где, в соответствии с конституционным порядком, необходимо было организовать созыв собрания выборщиков, он заявил, что отправляется в Москву принять обещанную корону и соединиться с паном Жолкевским.

- О Боже, господин мой! – воскликнул гетман Ходкевич. – Это что же, ради ненадежной Шапки Мономаха ты готов рискнуть утратой короны Пястов и Ягеллонов?

- А ты, мил'сдарь, считаешь, будто бы выберут кого-то иного, а не меня? – заявил мой ученик.

И победитель в битве под Кирхгольмом замолк.

Вторым принятым той ночью решением была полнейшая переориентация политики Польши в отношении Швеции. В отличие от отца, который, неизвестно почему Уппсалу и Стокгольм предпочитал Варшаве и Кракову, хотя сам познал там только неволю в крепости и постоянный страх перед безумными выходками Эрика XIV, Владислав той северной страны вообще не знал, и она была нужна ему словно прошлогодний снег, который в Лаппонии, на севере, еще лежал.

- Если моим любимым шведам дороже их еретическая вера, от которой их только преисподняя ожидает, чем союз с богатой Речью Посполитой, то я не стану их силой переубеждать. Быть может, сами когда-нибудь поумнеют! – заявил наш пятнадцатилетний монарх, не спутав ни единого слова в разработанном мною для него bon mot.

На следующий день сенаторы от Литвы, собравшись под предводительством Льва Сапеги, объявили Владислава великим князем литовским. Поначалу против такой процедуры весьма протестовал Януш Радзивилл, крича что-то о тирании и нарушении законов…

- О каких законах, князь, ты говоришь? – спросил (строго в соответствии с моим текстом) юный повелитель, войдя в зал, где проводилось заседание. – И почему это делаешь именно ты, вероломный предатель, который моему отцу изменял, на королевское величие руку поднимал, с врагами отчизны замирялся и единству Речи Посполитой угрожал. – И в наступившей тишине он обратился к Лисовскому: - Займись, сударь им.

- Протестую, протестую! – вскричал виленский каштелян. – Вы ничего не можете сделать мне без судебного приговора.

- Будучи маршалком Литовского Трибунала осуждаю вас, сударь, на домашний арест! - вмешался Лев Сапега. – Ну а суд займется остальным.

После того, как лисовчики вывели Радзивилла, все решения уже принимались единогласно, ну а желание Владислава, чтобы соединиться с гетманскими войсками под Москвой, вызвала грандиозную овацию. Еще большее впечатление вызвало обязательство сохранить терпимость к вероисповеданию (а в Литве еретики буквально роились), равно как и план о договоренности со шведами, даже ценой признания Карла Сёдерманского[34] законным северным королем взамен на бессрочный мир, уступки в Ливонии и военную помощь.

- Невозможно одновременно сражаться на всех фронтах! – решительно заявил наследник трона.

Мои слова!

Точно так же единогласно утвердили обращение к братьям-полякам проявить терпение при проведении выборов, в то время, когда присутствие Владислава в Москве решает дела государственной важности. Сразу же были направлены послы в Стокгольм, а так же к императору, римскому папе, королю Франции и султану, сообщая им письменно, что произошло в Польше и декларируя волю добрых отношений и поддержания мира. Скиргелла в качестве временного подканцлера занялся всем этим с охотой и энергией.

* * *

В это время гетман Жолкевский, поначалу совместно со старостой Александром Госевским, тоже весьма знаменитым воином, хотя вскоре поваленным тяжкой хворью, вел с Москвой непростые переговоры. И противниками его были очень опытные игроки: князь Василий Голицин, вечный заговорщик и демиург вознесения, а затем и низвержения Шуйских, который мечтал о короне для самого себя, а так же московского патриарха Филарета Романова, назначенного на эту должность Самозванцем, и с которым усиленно сражался Гермоген, предводитель антипольской партии. Если говорят, что в каждом москвитянине прячется монгол, то в этих господах таких азиатов торчало по нескольку. К тому же, помимо государственных интересов, разыгрывали приватные партии – Филарет замышлял не только укрепление собственного поста, но нацеливался и гораздо выше, каждая из измен укрепляла его положение, так что он начал мечтать о том, чтобы своего сына Михаила, почти что ровесника Владислава, в цари вывести.

Жолкевский, которого следовало бы признать лучшим военачальником, чем дипломатом, переговоры вел жестко и делал все, чтобы любой ценой припечатать уже выработанный договор с Москвой.

27 августа 1610 года на полпути между Кремлем и польским лагерем стали шатры, в которых бояре должны были давать присягу на подданство королевичу Владиславу. Но когда в канун подписания соглашения, словно гром с ясного неба, прозвучало сообщение о смерти Зигмунта III, как Филарет, так и Голицин попытались отступить от взятых на себя обязательств вплоть до того времени, когда ситуация в Речи Посполитой прояснится. Тем не менее, после того, как гетман погрозил разрывом переговоров и немедленным наступлением польских войск на Москву, прибыли вовремя. И пали ниц. В буквальном смысле! Поскольку в шатре их лично ожидал Владислав, в пурпуре, окруженный своими советниками, среди которых был и я…

Так что все затягивание боярами дел закончилось ничем. А харизма и величие вероятного наследника польского трона привели к тому, что известие о прибытии нового хозяина разнесось словно молния. Последние остатки сторонников покинули Самозванца, который сбежал, как говорят, в Сибирь, оставляя царицу Марину с сыном-младенцем у груди.

После бояр, положив руку на Святом Писании, присягу дал Жолкевский, его полковники и ротмистры.

Но, прежде чем церемония завершилась, новая концепция прозвучала, словно разрывающаяся граната. Лишь только до Москвы дошли удивительные вести, и там стали бить в колокола, Владислав заявил, что направляется в город. Напрасно военные умоляли его не делать этого и не подвергать себя опасности. Упрямство, похоже, было единственным, что он унаследовал от собственного отца.

Этот ход и вправду был рискованным, но не так уж, как в первый момент могло показаться – лисовчики представляли собой прекрасный эскорт, а по моему совету среди них на белом коне поместили некоего юношу, что был двойником королевича; сам же Владислав ехал с Жолкевским в экипаже, и только в Кремле произвели замену. Все предосторожности, правда, оказались излишними. Никакого сопротивления мы не обнаружили, наоборот – московский люд сбегался из самых отдаленных мест, становясь у дороги на колени и целуя ноги коня Владислава. Полки, еще вчера готовые сражаться до последнего обозного, переходили под наше командование, а Кремль раскрыл ворота без единого выстрела. И разве можно было еще несколько дней назад представить церковный хор, поющий в Успенском соборе латинский Te Deum?

Тут началось всенощное пиршество, поскольку из польского лагеря привезли много еды и питья, которого в оголодавшей Москве давным-давно не видели.

Эти отважные действия, вместе с обещаниями амнистии и повышений по службе, показали, что поляки не угнетатели, но посланцы надежды. Надежды на спокойствие, благосостояние и правление закона, которого со времен уничтожения Иваном IV Грозным Новгорода Великого, не было ни на миг.

Ну а то, что у успеха имелись и темные стороны, что же – действуя в соответствии с указаниями зеркала, поручил я Лисовскому очень даже недостойное деяние. В драке, спровоцированной в Китай-городе, погиб единственный сын Филарета, Михаил. И таким вот образом Романовым уже никогда не довелось править Россией.

* * *

В Москве Владислав провел два года. Он взял в жены дочку Голицина, красавицу Ксению; Филарета отослал в монастырь, выбрав в патриархи праведного человека из низкого рода. Самого же тестя через пару месяцев отправил с долгим посольством по европейским странам…

Пришли, а как же еще, и тяжелые испытания, как, например, бунты отдельных полков или мятеж Козьмы Минина и князя Пожарского, поднятый зимой, когда, казалось, что польский гарнизон в Кремле будет не в состоянии защитить ни царя, ни наши позиции. Но помощь, присланная Ходкевичем, подавила эти беспорядки, а мир, заключенный со шведами, предотвратил необходимость разделения сил.

Все это время я оставался рядом с Его Величеством, один только раз выехав на длительное время в Киев, где встретился со своей супругой Маргаретой, очень даже истосковавшейся, ведь даже самая нежная переписка не заменит наслаждений совместного стола и ложа. Там же меня ожидала неожиданность в виде маленького Владзя, названного так в честь короля – плода нашего краткого медового месяца. Маргарета очень настаивала на том, чтобы постоянно сопровождать меня в Москве, только я сопротивлялся, утверждая, что это опасно; но, в конце концов, забрал ее на неделю в Кремль, где представил нашему царю, а потом отвез в имение, полученное мной возле Можайска.

Сложно сказать, но сейчас я к своей половине испытывал смешанные чувства. Слепая влюбленность, которую я переживал в Беньковицах, куда-то ушло. Пока Маргося была таинственной предсказательницей, идеальной девицей, моя страсть пылала, словно неопалимая купина. Но вот как женщина будничная, мать-полька, с огромной склонностью к полноте (после родов к своим давним формам она не вернулась), Маргарета перестала быть предметом моих снов и вздохов. Кроме того, в Москве у меня имелось достаточно чудных девиц, чрезвычайно привлекательных красавиц, как оно случается только у русских девушек из хороших семейств, готовых по моему знаку одарить меня всем, что у них имелось. И не скажу, чтобы я им отказывал. Всех тех жен, дочерей и любовниц я брал как взятки от жаждущих протекции бояр, вылавливал их на европейский гламур и как противоядие от их мужчин: бородатых, вонючих и вечно пьяных, хотя в последнее время русский обычай начал несколько изменяться. Сегодня уже не помню ни лиц, ни фамилий всех тех Анастасий, Светлан, Катюш, но – что я и сказал одному исповеднику, чрезвычайно его этим расстроив – трудно мне жалеть эти свои проступки.

Тем временем, плодом визита Маргоси стала ее очередная беременность, в результате которой появилось маленькое чернобровое чудушко, которому я дал имя Беатриче, никому не объясняя, почему.

Впрочем, женщины, по сравнению с громадьем других дел, которыми я должен был заниматься, представляли собой лишь малую часть моих интересов. Наш царь поступал разумно и пока что не совершил в Москве ни единой ошибки. В основном милостивый, если было необходимо – карал строго, привлекая лисовчиков, воинов верных, хотя и жестоких, правда, им и так было далеко до прославленных опричников Малюты Скуратова.

Владислав, коронованный по православному обряду (на это он получил особое отпущение грехов от ксендза Скарги), в глубине души оставался католиком, а в близком кругу любил повторять парафразу выражения Генриха Наваррского: "Москва стоит мессы". По воскресеньям он посещал по две службы, что, возможно, и раздражало поляков, зато нравилось русским, которые уже не так протестовали против иезуитских конвентов и школ, которые те массово учреждали по всему московскому домену.

Контролировать ситуацию нам способствовало то обстоятельство, что царь был главой православной церкви, а вся верхушка столетиями привыкла выполнять волю начальства, и если бы в один прекрасный день Владислав объявил о переходе в мусульманство, все служилые начали бы повторять слова Пророка.

Единственной серьезной проблемой оставались выборы короля в Польше и Сейм Речи Посполитой, который с целью выбора монарха собрался в Варшаве еще в 1611 году и совещался практически без отдыха, призывая Владислава IV прибыть лимчно, то умоляя, то угрожая, хотя и не осмеливаясь выдвинуть никакого другого кандидата.

В конце концов, весной 1612 года, дела в России стабилизировались настолько, что, оставляя в Кремле Льва Сапегу и возведенного в достоинство гетмана, выздоровевшего Госевского (а Жолкевский, наконец-то, получил булаву великого гетмана, вакантную с момента смерти Замойского), мы могли отправиться на Варшаву и Краков, где Владислава должен был ожидать триумф, а потом и коронация.

Все это время я оставлялся с удовольствием рядом с ним, было видно, как сильно он изменился за эти годы, возмужал, набрался уверенности в себе, хотя, что следует ему признать, оставался верным своим "советникам первого часа".

Что касается меня, я получил польское шляхетство, меня приняли в старинный герб Кживда и сделали титулярным можайским старостой. Но у меня оставалась одна проблема: пан Пекарский. В России он сохранял определенную дистанцию, будучи волонтером у пана Скиргеллы, но как только мог, советы мне давал. Правда, чем ближе мы были к Варшаве, аппетиты его начали расти, и не было похоже, чтобы он был удовлетворен постом тарновского стольника, который я выпросил для него у короля. Настырность, с какой он требовал должности при дворе и амбиции совместного принятия решения по каждому вопросу, начали меня раздражать, а с другой стороны, ну как я мог ему отказать – сведения, даваемые зеркалом, оказывались бесценными. Иногда меня охватывал страх, что в какой-то момент не захочет воспользоваться моими советами, либо же, что пан Пекарский сам пожелает выйти на первый план.

* * *

1 мая 1612 года вся Варшава высыпала на Краковское Предместье.

Со стороны построенного на Висле моста, у выезда из улицы Каровой, появилось шествие, какого город давно уже не видел. Дорогу от Вислы и до замка украшали целых пять триумфальных арок. Впереди ехала отборная гвардия лисовчиков, а между ними – сам юный царь Всея России, уверенно сидящий на коне. Затем, в каретах, обитых кордовскими тканями с корполевскими инсигниями, ехали гетманы Жолкевский и Ходкевич в окружении полусотни сенаторов, затем еще полсотни давних, заслуженных полководцев, с табличками, на которых каждый грамотный мог прочесть названия победных битв и завоеванных городов. Тут же несли захваченные знамена, но их не бросали ради того, чтобы опозорить, на землю, а передали в собор, чтобы подданных нового царя не слишком унижать. Потом ехала карета в византийском стиле, в которой сидел сам свергнутый царь Василий IV в одеянии из белой парчи и в шапке из серебряного лиса, с округлым, смуглым лицом, с коротко подстриженной, наполовину седой бородой.

Нос у него был с горбинкой, губы крепко сжатые, а взгляд беспокойный. Рядом с ним сидели два его брата – князья Шуйские. Говорили, что их должна была сопровождать еще и Марина Мнишек, но она осталась в каком-то отдаленном монастыре, отобранное же у нее дитя было отдано на воспитание монахам. По крайней мере, они остались живы, что в Москве было случаем довольно редким.

Затем проехали две московские хоругви и вместе с польскими отрядами повернули на улицу Медовую, направляясь к приготовленным для них квартирам. Церемония приношения дани королю со стороны бывших царей произошла уже внутри замка, и она имела значение, скорее, символическое, чем реальное, так как реальность определялась нашими гарнизонами, стоящими от Архангельска до Астрахани.

Гораздо более важная, по-моему, церемония приношения дани, должна была состояться годом позднее, последнее приношение дани прусского герцога на краковском рынке, после которого ленное владение должно было официально вернуться в Корону, что должно было сопровождаться введением в Крулевец-Кенигсберг и в другие города польских гарнизонов.

Свидетели этих событий должны были долго еще рассказывать о них детям и внукам, которые, понятно, не видели во всем этом ничего чрезвычайного, нынешнее состояние страны признавая очевидным.

На следующий день после триумфа на полях Воли собрались бессчетные толпы шляхты, в основном – мазовецкой, подляской, куявскорй, серадзьской, ленчицкой, довольно часто, обедневшей, с деревянными сабельками, во взятых на время сапогах, но осознающей свою роль избирателей. Цветастые свиты магнатов утонули в \том сером, демократическом море, убежденном в своей важности и влюбленном в королевича Владислава, который напоминал им давнее величие времен короля Стефана.

Тем времнем, Владислав вновь устроил всем им неождиданность.

Появившись с самого утра, вместо того, чтобы поспешить в расположение Сейма и Сената, он целых пять часов объезжает верхом поле, здороваясь чуть ли не с каждым последним шляхтичем, а благодаря шпаргалке, приготовленной для него дюжиной секретарей, он мог изумлять людей, перечисляя их заслуги, вспоминая родителей, которых, в силу юного возраста, знать просто не мог. Но никто не обращал на это внимания – зато было множество эмоциональных слез и доказательств влюбленности.

Нет смысла говорить, что это же возбудило ярость многих сенаторов и нетерпение ожидавших депутатов.

Наконец-то он появился в палате и полчаса слушал затянувшееся латинское славословие маршалка, но когда тот начал говорить о королевских обязанностях и привилегиях, записываемых в течение веков, резко перебил:

- Я не стану подписывать каких-либо генрицианских статей, либо pacta conventa[35], - заявил он по-польски. – Либо вы изберете меня королем, таким, каким я есть, и дадите мне возможность эффективно управлять, либо ищите себе кого-нибудь другого.

Кто-то хотел крикнуть, на умолк, пораженный воцарившейся тишиной, а Владислав продолжил:

- Многое должно измениться в Речи Посполитой, если мы желаем, чтобы она была впереди всех народов мира. Прежде всего, она обязана иметь сильную власть, большую армию, собираемые налоги и соблюдаемые законы. И не могут иметь места бесправие и анархия, которые являются дорогой к разрухе. Поэтому еще на этом Сейме я предложу проект новой конституции, без которой я своего правления не начну.

Наставшую тишину прорезал мощный голос откуда-то сзади:

- А наши вольности?

- Они будут гарантированы, только вначале мы должны решить, что должно идти перед чем: воля народа или привилегии и беззаконие?

Выступление было недолгим, но в нем нашелся каталог реформ, над которым мы с монархом работали уже год:

- введение принципа принятия решений на сеймах большинством голосов;

- отзыв с постов в соответствии с волей короля или по заключению сейма;

- конфискация имущества изменников и изгнанников;

- незамедлительное исполнение судебных приговоров, отсутствие чего было чумой для Речи Посполитой;

- реформа и распространение налогов на всех;

- облегчение поднятия в шляхетское сословие выдающимся личностям, в особенности, солдатам, прославившимся на поле боя;

- удвоение числа кварцяного войска[36].

Эти предложения выслушивались в тишине, я видел понимание в отдельных глазах и гнев в остальных. А ропот сзади усиливался… Я подумал о лисовчиках и двух московских хоругвях, что прибыли на парад и теперь стояли на Мокотове, готовые идти на спасение… Правда, все эти предосторожности оказались излишними. Откуда-то раздался голос, резкий, словно звон стекла:

- Vivat Ladislaus rex!

Вслед за мною, эти слова подхватили и другие, стоящие в поле. А потом и другие. И тут же несколько десятков, а может и несколько сотен тысяч голосов заорало так, что трясся серый, мазовецкий небесный свод.

- Vivat Ladislaus rex!

И поняли тут господа в палатах, что противиться этой воле шляхетской братии – то же самое, что идти на сабли и мгновенно потерять жизнь, имущество и честь.

И лучше всего из этой ситуации вышел interrex, примас Войчех Барановский, приятный книжный червь, который, не имея крупных личных амбиций, который запел Te Deum.

Да, воистину странно свершилась величайшая из польских революций.

* * *

Только это не означало, будто бы все битвы уже были выиграны. Оппозиция, взятая на неожиданность, не переставала строить козни. Наоборот – она лишь усилила действия. Так что хорош был каждый союзник: шведский Густав Адольф, который в 1611 году после своего отца, Карла Сёдерманского, вступил на трон; Маттиас Габсбург, который власть у своего брата Рудольфа отобрал и в 1612 году до смерти его довел, и даже Высокая Оттоманская Порта. Время для заговоров было самым неподходящим, повсюду у соседей власть была довольно свежей и нестабильной, чтобы затевать авантюры; султан Ахмед I был очень дружественно настроен к Польше, а политика, проводимая Владиславом, приносила успехи. Впрочем, поскольку опыта в тайных заговорах было маловато, при том делались крупные ошибки, а предполагаемые сторонники быстро докладывали все королевским старостам, которых мы поменяли практически всех, в основном, на военных ветеранов.

Заговорщикам в количестве около полутора десятков, которым была доказана фактическая измена родины, отрубили головы (в том числе и великий коронный маршалек Миколай Зебржидовский), парочка родов полностью исчезла из аристократической элиты, зато появились новые, преданные Речи Посполитой, не зараженные желанием к измене и беззаконию. Даже в России, если бунты и возникали, то это были местные недовольства, не угрожающие самой Москве.

Тем временем пан Пекарский множил картину угроз, требуя, чтобы я выбил для него у короля патент на создание секретной службы, занимающейся надзором. Идея была новейшая, опережающая концепции кардинала Ришелье, но в ценящей свободу Польше ее было бы сложно реализовать. Не удивительно, что мои беседы с Пекарским делались все более трудными.

А вскоре случился самый настоящий конфликт: в Кракове, где мы очутились в 1613 году по причине прусской дани, которую отдавал регент, Иоганн Зигмунт Гогенцоллерн, бранденбургский электор, осуществляющий власть в Пруссии вместо умственно больного Альбрехта Гогенцоллерна.

Этот берлинский герцог уже договаривался с покойным королем в отношении взятия на себя ленных обязательств и ленных владений после смерти нынешнего герцога, у которого не было мужского наследника, так как оба его сына скончались еще в детстве. Я соглашался с Пекарским в том, что если дом Бранденбургов вступит в Крулевец, Великая Польша будет взята в клещи, к тому же, под угрозой очутится Гданьск, опять же, все это способно послужить протестантской ереси.

Король милостиво воспользовался моими предложениями. В канун церемонии, которая должна была состояться на краковском рынке, король пригласил Гогенцоллерна в вавельский замок и там сообщил, чтот его дань не будет принята, а регентство не будет продолжено.

Гордый немец после такого заявления остолбенел, восклицая, что это нарушение договоренностей, чего никто в Европе терпеть не станет.

- Так ведь в Польше правит не Е:вропа, - спокойно ответил на это Владислав IV.

Тут Иоганн Зигмунт совершенно сконфузился, начал чего-то кричать про пушки и полки… На что ему заявили, что для Герцогской Пруссии избран уже другой регент, и что после смерти последнего герцога именно он займется включением \тих земель в Корону.

Еще ранее мне было известно, что на эту должность был делегирован пуцкий староста Ян Вейхер. То был один из героев воен со Швецией и Россией, вместе с тем небанальный ум и вдумчивый политик. Уж очень сильно протестующего герцога задержали в Кракове на два месяца "в гостях" в Вавеле, а за это время войска пана Вейхера при содействии прусских горожан "сменяли" брандербуржцев на территориях, когда-то выдранных у балтов.

Данное событие вызвало гораздо меньший шум в мире, чем можно было ожидать, а папа римский, австрийский император и регентша Франции даже выразили свое одобрение.

Но давайте вернемся к Пекарскому.

Как-то раз, когда я еще раз объяснял свои ограниченные способности вымаливания должностей у короля, он, изрядно выпив, начал обвинять меня в неблагодарности, а под конец вообще перешел к угрозам:

- Забываешь, Иль Кане, кем ты был бы без меня! – воскликнул он.

- Не забываю, но помню, о чем ты, пан Михал, просил меня, когда мы все наше предприятие начинали. Речь шла о благоденствии Речи Посполитой, о ее безопасное житье и будущее могущество, но не о твоих претензиях на должности…

- Но ведь хоть что-то мне ведь полагается, - буркнул он.

- Тут я делаю, что могу, чтобы тебя удовлетворить.

- Слишком мало!

Тут я попытался апеллировать к его разуму, говоря:

- Милс'дарь Пекарский, немало есть языков, нам плохого желающих, и людей, сующих нос не в свои дела. Не найдено никаких доказательств того, будто бы Москаль стоял за покушением на покойного короля, потому, в силу латинского принципа cui prodest, маршалек Конецпольский, ответственный за надзор над следствием, внимательно приглядывается ко всем тем, кто при новом короле быстро сделали карьеру.

- Я карьеры не сделал! – воскликнул пан Михал. – Что же касается подозрений… Если я встану во главе тайной службы, любой сплетне голову сверну, ну а язык у клеветника выдеру. Впрочем, - тут он встал, руки на пояс, - если придется мне это варево вылить, не я первый ошпарюсь…

- И это к то же?

- Ты, пан Деросси!

- Это почему же? – засмеялся я, только смех этот был не веселый и не беззаботный.

- Я могу быть сумасшедшим, но не глупцом, и я предвидел все, даже этот твой преждевременный бунт, иль Кане. У меня имеются письма от Алонсо Ибаньеса, который присылает, по твоей выразительной просьбе, так называемое "духовое ружье" и запас яда. Имеются у меня письменные признания из суда в Бржеге, где задержанный флейтист Сильвио признал, что когда-то был под твоей опекой, а сейчас ожидает, что ты из-за решетки его освободишь. Прибавлю, что если следствие зайдет достаточно далеко, все будет указывать на то, что освободил его именно ты.

- Пан Пекарский! – воскликнул я, с трудом держа себя в руках.

Вот теперь засмеялся он.

- Приятель, все это только лишь средства безопасности, предпринятые мной, которые, надеюсь, никогда будут использованы. – Сказав это, он поднялся, и только тогда я заметил, что все это время он держал на коленях свой чекан. – Даю вам, сударь Деросси, три месяца на выполнение моих требований, а потом… А потом уже вас не спасет даже Ченстоховская Богоматерь. И помни: Не пытайся против меня предпринимать хоть какие действия. Зеркало у меня имеется, Хава ежедневно в него поглядывает, и если ты станешь что-либо затевать, твои планы я узнаю раньше, чем ты начнешь их реализацию.

Тут он вышел, оставляя меня в глубоком смятении. Никаких иллюзий у меня не было. Даже если я устрою ему карьеру, о которой Пекарский так мечтает, все равно свою шею не спасу. Если он встанет во главе той службы, о которой столько говорил, я буду ему не нужен. Хуже того – даже вреден. Он же сам, рядом с королем и царем сможет воплощать в жизнь свои все более безумные замыслы, тем более, когда его сумасшествие вырвется из-под всяческого контроля.

Так что же делать?

Прусские дела развивались удачно, у меня же не было сил, чтобы заняться ними еще сильнее. Слова Пекарского отобрали у меня спокойный сон и здоровый стул. Даже король заметил, что я выгляжу нездоровым, и спросил, не следует ли мне отдохнуть.

Снова я чувствовал себя словно в неволе у дона Камилло и, хотя стал мудрее на многие годы опыта, был совершенно безоружным, ибо жестокий сицилиец, по крайней мере, не мог читать моих мыслей…

Как вдруг однажды ночью нашел способ, настолько простой, что мне захотелось смеяться. Была одна вещь, которой в зеркале они никак не могли увидеть – будущего предсказательницы Хавы. И как раз в этом я видел шанс на свое спасение.

Его величество король, как я уже писал, был страстным любителем охот, и позволил уговорить себя ненадолго съездить в Неполомицкую Пущу, где перед тем была выслежена пара медведей, похоже, прибывших сюда из самых карпатских боров. Далее я все устроил таким образом, что монарх согласился переночевать в Беньковицах. Пекарский не мог сдержать себя от радости,Ю ибо нет ничего более приятного для человека с амбициями, чем удовлетворенная любовь к себе самому. Он как раз закончил перестройку поместья, которое превратилось в магнатскую резиденцию. То, что он заработал на московском походе, никого не удивляло, хотя царящая там роскошь и вправду заставляла задуматься.

Я знал, что Хаву Пекарский держит не в основном дворце, а в садовом павильоне, выстроенном в виде башни с внешней спиральной лестницей.

Это способствовало моим расчетам.

После ужина король отправился отдыхать, мы же с паном Скиргеллой, выпивая вместе с паном Михалом, решили напиться до чертиков, что в нормальных обстоятельствах было нелегко. Так что пили мы, попеременно поднимая тосты за хозяина, чтобы тот пил в два раза больше нас. Гордыня, вызванная тем, что в его доме гостит монарх, ослабила обычную бдительность Пекарского. В какой-то момент, ссылаясь на сильную боль в животе, я удалился и вырвал в кусты все, что выпил. А перед тем я проглотил с пол-литра оливкового масла, ergo спиртное не нашло доступа к моему организму. Когда я вернулся, Пекарский храпел с головой на столе, а Скиргелла – под столом. Я побежал в павильон. Хава уже спала, но проснулась на стук и открыла, готовая войти в состояние транса. Только в отваре, который я ей подал, был сильный любовный напиток, который, по мнению il dottore был в состоянии творить чудеса.

И он действительно сотворил.

Не прошло и нескольких минут, как в Хаву словно дьявол вступил. Она мгновенно перестала вести себя как вежливая панна и нетронутая девочка… Всего лишь миг она чувственно прижималась ко мне, как вскоре просто набросилась на меня, требуя expresis verbis (буквально – лат.), чтобы я ее дефлорировал.

- И прямо сейчас! Давай же!

Все это не доставило мне особого удовольствия, но ведь только таким образом я мог отобрать у нее дар предсказательницы и то преимущество, которое давало зеркало Пекарскому…

Таз у не, на мой вкус был широковатый, а груди крупные и белые. Девица резко вскрикнула, когда я в нее вошел, и даже чуточку всплакнула, но тут же охватила меня ногами, требуя, чтобы я не прекращал… А потом, после всего, она заснула. Я надеялся на то, что утром Хава ни о чем не вспомнит. Сам же я собирался только умыться и возвращаться в дом, как дверь распахнулась, на пороге встал Пекарский.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять все.

- Так вон оно как ты, предатель! – прорычал он.

Только сейчас я заметил, что в руке он держит свой чекан, в клюве которого отразился лунный свет. Пекарский размахнулся ним и бросился на меня. Я упал на пол, за спиной хозяина же раздался пронзительный треск, словно бы разбивались все зеркала на свете.

- Нет! – рыкнул Пекарский. – Только не это!!!

Совершенно пьяный, он потерял равновесие и сделал шаг назад, его же собственная тяжесть сделала все остальное, и пан Михал покатился кубарем по ступеням вниз, на траву. И где-то по дороге он свернул себе шею.

* * *

Закончился сон, хотя я даже и не знаю, было ли все это сном, воспоминанием или же еще одной необычной экскурсией в тамошние времена. Во всяком случае, я испытал нечто вроде жалости, что не узнаю конца той истории, которая на самом деле существовала как фантасмагория и никогда в реальном мире не произошла, хотя… Имеются люди, верящие, что в любой миг рождаются иные миры, в иных пространствах, содержащих наши альтернативы. Так что, возможно…

Просыпаясь, я задавал себе вопрос, сбежал ли Иль Кане из Польши после инцидента с Пекарским, или же он остался в Речи Посполитой, делая карьеру чиновника и сопровождая Владислава IV во все более необыкновенных предприятиях, на сей раз осуществляемых уже без помощи зеркала. Возможно, он был свидетелем его упадка и краха возвышенных мечтаний?

Ибо, хотя можно себе представить, что они вместе поили лошадей в Байкале, предупредили вспышку тридцатилетней войны, обеспечили Яну Казимиру папскую тиару, все-таки, наиболее вероятным мне казалось окончание – в соответствии с принципом, что для поляков можно сделать многое, с поляками же ничего – что он потерял все.

Вот только кто может знать?

Тут уже я проснулся окончательно. Моника отправилась сварить мне кофе, я же размышлял над тем, какие еще безумные миражи готовит для меня мой больной мозг, как вдруг заметил на ночном шкафчике конверт, данный мне вчера вечером капитаном Раффаэлло Серафини. Я разорвал бумагу.

В средине был типичный набор почтовых открыток, изданных, судя по надписи, в Варшаве в 2009 году.

В этом городе я был совершенно недавно по делу возможного приобретения одной телевизионной станции, вот только никак не припоминал такого количества небоскребов, мостов, дворцов и транспортных развязок. На снимках все казалось несравненно большим и великолепным… Более-менее знакомыми мне показались только пара снимков Старого Города, а в особенности, колонна, высящаяся над площадью возле Королевского Замка. Казалось, будто бы все там находилось на своем месте, но вот с другой стороны… Если мне правильно помнилось, еще в июле там стоял король Зигмунт III Ваза с саблей и крестом, а тут…

Я взял в руки лупу.

У мужчины с памятника руки были пустыми, одна указывала на восток, другая – вверх. Не совпадала и дата, помещенная на цоколе. Этот памятник, с открытки, возвели только в 1685 году. Наверняка, вскоре после смерти изображенного здесь героя. Выбитая на плите надпись гласила:

ВЕЛИЧАЙШЕМУ И НАИЛУЧШЕМУ ИЗ КАНЦЛЕРОВ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ – ВЛАДИСЛАВ V, МИЛОСТИЮ БОЖИЕЙ КОРОЛЬ ПОЛЬСКИЙ, МОСКОВСКИЙ, РУССКИЙ, ПРУССКИЙ, ЛИТОВСКИЙ, ШВЕДСКИЙ, ЧЕШСКИЙ, ВЕНГЕРСКИЙ, ГРОБА ХРИСТОВА ОПЕКУН, ПОКРОВИТЕЛЬ КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИХ ПРОЛИВОВ, ВСЕЯ ЕВРОПЫ ПОЧЕТНЫЙ ПРЕДВОДИТЕЛЬ.

Взглядом я вернулся к лицу героя, представленного на памятнике. И лицо это странным образом было мне знакомо.

- Это ты? – спросила супруга, забирая у меня лупу. – А неплохо вышло. Вот только что ты такого сделал, чтобы тебя так прославили?

Совершенно остолбеневший, я прочитал двустишие какого-то анонимного старомодного поэта, представленное под той, совершенно современной фотографией:

Что нам измены? – Есть у нас колонна в Варшаве,

На которой садятся перелетные журавли…

Вавер, 2002-2009

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2020

Примечания

1

Так в 2010 году при переиздании переименовали вторую книгу о приключениях Альфредо Деросси, которая при своем появлении в 2001 году называлась "Реконкиста".

2

Жирный четверг — народное название последнего четверга перед Великим постом у некоторых европейских народов. Следующие за ним пятница и суббота были постными, а в воскресенье, понедельник и вторник ели скоромную пищу.

3

Алембик (аламбик) — медный перегонный куб особой конструкции, предназначенный для дистилляции спирта. Конструктивно состоит из конденсатора, шлема, трубы для отвода пара и непосредственно перегонного куба. - Википедия

4

Маронитская (от Мар-Марона, сирийского монаха V века) католическая церковь — древняя христианская церковь, одна из шести Восточных католических церквей, имеющих статус патриархата. Большинство исторических общин церкви находятся в Ливане, а также в Сирии и на Кипре.

5

Император Альфред – не забывайте, что это АИ. Хо́фбург — зимняя резиденция австрийских Габсбургов и основное местопребывание императорского двора в Вене. Всего в ней 2600 залов и комнат. Некоторые из помещений используются как официальная резиденция президента Австрии. Средневековый замок, вероятно, был построен на этом месте задолго до Габсбургов. Градчаны — один из четырёх исторических районов Праги, сохранявших до 1784 года право на самоуправление. Старая императорская резиденция Пражский град и примыкающий к нему крепостной город Градчаны расположены на просторном скалистом холме левого берега реки Влтавы.

6

Примечание Альдо Гурбиани: Спустя десяток с лишним лет (8.11.1620) беспримерное поражение чешских дворян в битве у Белой Горы в самом начале тридцатилетней войны привела этот боевой народ на край уничтожения.

7

Сефа́рды — субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове из потоков миграции иудеев внутри Римской империи, а затем внутри Халифата. Исторически бытовым языком сефардских евреев служил ладино, принадлежащий к иберо-романской подгруппе романских языков.

8

Францисканцы называли себя "меньшими братьями" или миноритами.

9

Журек (жур) – литовско-польский суп на основе закисшего настоя дробленых овсяных зерен. Подается с колбасой и вареным яйцом (очень вкусный!). Но откуда было об этом знать Альдо Гурбиани – Альфредо Деросси?

10

24 июня.

11

У Альфредо Деросси – Альдо Гурбиани тоже имелось по шесть пальцев на ногах (роман "Пес в колодце").

12

Записью математических операций в конце XVI века занимался Франсуа Виет. Например, в трактате "Об анализе и совершенствовании уравнений", одно из уравнений записывалось так: A cubus + b plano 3 in A aequari Z solido 2 (x^3 + 3b^2x = 2z^3). Так что формулу Эйнштейна в современном виде Алонсо записать не мог, опять же, понятия скорости света тогда тоже не было.

13

Вновь анахронизм: термин "ренессанс" появился в середине XIX века, после выхода книги Жюля Мишле "История Франции в XVI веке: Ренессанс", и после того историки начали называть на французский манер весь период с XIV по XVI век. Термином rinascita (дословно "возрождение") пользовался, например, Вазари, но он не был широко распространен.

14

Сицилийская вечерня (итал. Vespri siciliani) — национально-освободительное восстание, поднятое сицилийцами 29 марта 1282 года против власти Анжуйской ветви дома Капетингов, завершившееся истреблением или изгнанием французов со всей территории острова.

15

Ми́хал Сендзивой (1566-1646) — польский алхимик и врач. Издатель трудов шотландца Александра Сетона-Космополита.

Уи́льям Ги́льберт (1544-1603) — английский физик, придворный врач Елизаветы I и Якова I. Изучал магнитные и электрические явления, первым ввёл термин "электрический".

16

Дефенестрация (от лат. de в общем случае — извлечение и fenestra окно) — акт выбрасывания кого-либо или чего-либо из окна. Чешский исторический и политический феномен, событие, имеющее далеко идущие последствия. В истории Чехии как минимум два события известны как Пражская дефенестрация: первое в 1419 году, второе в 1618 году. Обе послужили толчком к продолжительным конфликтам в Чехии и соседних странах (последняя стала толчком к началу Тридцатилетней войны).

17

В XVII веке город (Лудён – запад Франции) прославился своим судебным процессом (1634) в связи с эпидемией одержимости бесом, охватившей общину урсулинок в Луденском монастыре, жертвой которого стал католический священник Урбен Грандье, приговорённый церковным судом к сожжению. В Парижской Национальной библиотеке хранится факсимиле демона Асмодея и его собственноручное письмо, адресованное аббату Грандье.

18

Оборотень, в данном конкретном случае – человек, превращающийся в волка.

19

Сюлли, Максимилиан (1560— 1641) — министр, советник и друг Генриха IV.

20

Томмазо Долабелла (итал. Tommaso Dolabella) (1570, Беллуно – 17 января 1650, Краков) – итальянский венецианский живописец эпохи барокко, работавший в Польше.

21

Сте́фан Бато́рий (И́штван Ба́тори) (1533-1586) — король польский и великий князь литовский (с 1576), сын Иштвана IV, воеводы Трансильвании.

22

А́нджей Фрич-Модже́вский (1503-1572) — польский общественный деятель, религиозный реформатор и политический мыслитель. Отстаивал всеобщее равенство перед законом, выступал за сильную королевскую власть, создание польской церкви и секуляризацию образования.

Станислав Ожеховский (1513-1566) — публицист, историк и проповедник Королевства Польского,

краковский каноник, сочувствовавший православию и положению русин в Польше, критик папства.

"Придворный" (итал. Il Cortegiano, Il Libro del Cortegiano) — литературное сочинение итальянского гуманиста Бальдассаре Кастильоне. Опубликовано в Венеции в 1528 году. Польский мещанин Лукаш Гурницкий (1527—1603), — образованный гуманист (получил образование в Падуе) — по примеру многих западноевропейских гуманистов написал по-польски целую книгу о нравах изящного придворного общества под названием "Придворный" ("Польский придворный").

Ма́рчин Бе́льский (ок. 1495 — 1575) — польский писатель, поэт и историограф. Самым значительным трудом Бельского является «Хроника всего мира» (польск. Kronika wszystkiego świata) — первый в польской литературе обзор всемирной истории. При жизни автора она издавалась трижды: в 1551, 1554 и 1564 годах. «Хроника» существенно повлияла на всю восточнославянскую историографию, в ней содержится немало ценных сведений об истории Украины.

Ма́ртин (Марцин) Кро́мер (1512-1589) — польский историк и церковный деятель. Среди книг Кромера выделяются два историко-страноведческих труда: «О происхождении и деяниях поляков, в 30 книгах» (лат. «De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX»; Базель, 1555, польский перевод 1611) и «Польша, или О расположении, населении, обычаях и управлении Королевства Польского, в двух книгах» (лат. «Polonia sive de situ, populis, moribus, magistratibus et republica Regni poloniae libri duo»; Кёльн, 1577).

Миколай Рей из Нагловиц (Mikołaj Rej, около 1507—1569) — знаменитый польский писатель, первый, писавший исключительно на родном языке.

Ян Кохано́вский (называемый еще Яном из Чарноляса, 1530-1584) — польский поэт эпохи Возрождения, первый великий национальный поэт.

23

Ро́кош Зебжидо́вского, также известный как Сандоми́рский ро́кош — рокош, произошедшее в 1606—1609 годах в результате конфликта между королём Сигизмундом III Вазой и шляхтой по поводу внешней политики Речи Посполитой и вопросов внутренней политики.

24

Битва при Кирхгольме — одно из крупнейших сражений польско-шведской войны 1600—1611 годов, произошедшее 27 сентября 1605 года. Битва закончилась решающей победой польско-литовских сил и запомнилась как один из величайших триумфов кавалерии Речи Посполитой, так как исход сражения предопределил удар польско-литовской кавалерии, крылатых гусар.

25

Лю́блинская у́ния  — государственный союз (уния), заключенный в 1569 г. между Королевством Польским и Великим княжеством Литовским, положивший начало федеративному государству, известному как Речь Посполитая.

26

Малгожата – польская версия имени Маргарита.

27

Ян Замо́йский (1542-1605) — польский государственный деятель из рода Замойских, приверженец кальвинизма, затем католик. Крупный магнат, королевский секретарь (с 1565 г.), подканцлер коронный (1576—1578), великий канцлер коронный (1578—1605)… Замойский был душой всех проектов внутренних преобразований в Польше, а также принимал деятельное участие в военных походах Батория. Со смертью Стефана Батория положение Яна Замойского сделалось трудным, так как он имел массу врагов среди магнатов; в особенности ненавидели его Зборовские. Тем не менее, ему удалось в третье междуцарствие провести избрание Сигизмунда, королевича шведского, происходившего по матери от Ягеллонов. Избранного другою партией в короли польские австрийского эрцгерцога Максимилиана Замойский разбил в битве при Бычине (1588) и взял в плен.

28

Герб рода Ваза (правильнее, Васа) представляет собой сноп, похожий на античную вазу. Ну а Белый Орел, Погонь (всадник на коне с поднятым мечом), Архангел Михаил – гербы, соответственно, Польши, Великого княжества Литовского и Московской Руси.

29

Жак Клема́н (1567 — 1589) — религиозный фанатик, убийца французского короля Генриха III, после которого королем Франции стал Генрих IV.

30

Ге́рцогство Пру́ссия (Prusy Książęce) — немецкое лютеранское герцогство, созданное в 1525 году из прусских владений Тевтонского ордена.

31

Реальное историческое событие (15.11.1620). Вот только крытую галерею между замком и коллегией св. Яна построили уже после этого события.

32

Нынешний Тракай.

33

Гуса́рия, или крыла́тые гуса́ры — элитная кавалерия Королевства Польского и Речи Посполитой, действовавшая на полях сражений с начала XVI века до середины XVIII века. Гусария специализировалась на "проламывании" боевых порядков вражеской конницы или пехоты концентрированным копейным кавалерийским ударом. Гусария была создана на рубеже XV—XVI веков и представляла собой отряды тяжёлой кавалерии со специфической тактикой, вооружением, комплектованием и имела легко узнаваемые отличительные атрибуты — крылья (крепились различными способами за спиной всадника), очень длинные пики с прапорцами и звериные шкуры. Гусария многие десятилетия была основной ударной силой войск Речи Посполитой, в отличие от обычных гусар, которые были лёгкой кавалерией и вспомогательными подразделениями.

Панцерные хоругви — организационно-тактическая единица в рыцарском войске средневековой Польши и ВКЛ. "Товарищи панцерные" набирались в основном из средней и мелкой шляхты и делились на подразделения (хоругви панцерные) по 60-200 человек.

Пятиго́рцы — лёгкая литовская конница, созданная в XVI веке из черкасов, переселившихся в Великое княжество Литовское с Кавказа по различным причинам, в т.ч. с нежеланием принимать веру Османской империи и ее подданство. Название пятигорцы происходит от кавказских Пяти гор.

34

Сёдерманланд (Södermanland)- в те времена герцогство (сейчас – административный округ) на юго-востоке Швеции.

35

Генриковы, Генриховы или Генрицианские артикулы (статьи) — документ об ограничении королевской власти в Речи Посполитой, утверждённый сенатом и посольской избой, который на избирательном сейме 20 мая 1573 года подписал представитель новоизбранного короля Генриха Валуа.

Pacta conventa — разновидность избирательной капитуляции в Речи Посполитой, с 1573 по 1764 год заключаемая между шляхтой Королевства Польского и Великого княжества Литовского и новоизбранным монархом перед его вступлением на престол.

36

Кварця́ное во́йско (польск. Wojsko kwarciane) — регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562—1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное — то есть четвертное). В 1569 году после Люблинской унии кварцяное войско появилось и на территории Великого княжества Литовского.

Content

Вольский Марчин Волк в овчарне

Примечания