И. Крашевский

ФАВОРИТКИ КОРОЛЯ АВГУСТА II

Сан Сальватор

ДОН ЖУАН НА ТРОНЕ

Перед вами — первая книга нового цикла исторических романов «Тайны венценосцев (Интимная жизнь монархов)». Она рассказывает о маленьком, но древнем саксонском дворе.

Германские племена, прозванные саксами, еще в незапамятные времена осели в нижнем течении рек Рейна и Эльбы. Те из саксов, кто участвовали в завоевании Британии, остались на острове, а земли материковых саксов сперва были захвачены воинственными франками, вошли в состав Священной Римской империи, а затем отошли к Германии. В Германской империи герцогство занимало одно из ведущих мест — в начале второго, нашего, тысячелетия королевская, а затем и императорская корона Германии принадлежала именно Саксонской династии. Но после того, как в XII веке Саксония пала под ударами Фридриха Барбароссы, она играла в истории уже второстепенную роль. Долгое время Саксонией правит курфюрст, т. е. князь, который имеет право избирать императора, и только в начале XVIII века в Саксонии снова появляется свой король.

Роман И. Крашевского «Фаворитки короля Августа II» погружает читателя именно в это время. Саксония соединяется личной унией с Польшей. Саксонский курфюрст коронуется польской короной. Но, став католиком, он лишается главенства среди протестантских князей.

Герой романа — Август II — был саксонским курфюрстом с 1694 по 1733 годы. В юности ему довелось совершить обязательное тогда для воспитания принцев путешествие по монаршим дворам Европы — и его на всю жизнь поразили роскошь и величие Версаля и Лондона. И когда в 1697 году он перешел в католичество и был торжественно коронован в Кракове в польские короли, его двор по блеску и роскоши старался не уступать этим дворам. Балы, приемы, фавориты и фаворитки, бесконечно сменявшие друг друга, поглощали невероятные суммы. И Август II достиг своей цели — маленький саксонский и польский двор становится одним из самых блестящих в Европе.

Второе произведение, вошедшее в этот сборник, также посвящено Августу II. Его написал немецкий исследователь граф Сан Сальватор. Долгое время он собирал исторические материалы, оставленные современниками, и результатом его поисков стала книга «Дон Жуан на троне» — пожалуй, наиболее полная и интересная биография Августа Сильного.

И. Крашевский

ФАВОРИТКИ КОРОЛЯ АВГУСТА II

Перевод с польского под редакцией Н. С. Лескова

Исторический роман

Анна Констанция графиня Козель,

урожденная фон Брокдорф

Часть первая

I

В королевском замке саксонской столицы все было тихо, грустно и уныло, словно все как бы вымерло. Ночь стояла осенняя, хотя шел только конец августа, когда бывают еще и веселые дни и теплые ясные ночи, холодные ветры дуют еще очень редко, и только кое-где виднеется желтоватый лист на деревьях.

Однако, в тот вечер, с которого начинается наша повесть, дул резкий северный ветер и черные нависшие тучи волоком тянулись одна за другой по небу, на свинцовом своде которого изредка мелькала на мгновение звездочка и сейчас же быстро гасла в густых облаках. На площадке у ворот замка молча расхаживали часовые. Окна королевских покоев, откуда так часто лил свет веселых пиров и слышалась музыка, теперь были темны и закрыты. Это было явление необыкновенное для царствования короля Августа, который имел прозвание «Сильный». Такое прозвание как нельзя более шло королю, который отличался своею силою во всем: он ломал подковы и людей, горе и злосчастье, а его ничто не могло сломить. По всей Германии, да, пожалуй, и по всей Европе славился блистательный королевский двор, перед которым все другие дворы меркли; ни один не превосходил его пышностью, вкусом и тонким разнообразием развлечений; никто не мог сравняться со двором Августа. Но в этом году, однако, Августу было невесело: швед отбил у него на выборах польскую корону. Король, едва не низвергнутый с престола, почти изгнанный из королевства, вернулся в свое курфюрстское гнездо и оплакивал свои потери, бесполезно затраченные миллионы и черную неблагодарность поляков… Саксонцы не могли в толк взять, как можно было не прославлять и не любить такого благородного и милого короля и как можно было отказываться от чести быть убитым для его удовольствия. Сам Август еще меньше добрых саксонцев был способен понять что-нибудь во всей этой истории, но мысль о неблагодарности преследовала каждое его воспоминание о Польше, так что наконец при нем стали избегать всякого разговора и о Польше, и о шведском короле, и о тех неудачах, которые некогда клялся исправить Август Сильный.

По возвращении Августа Дрезден уже начинал веселиться, чтобы рассеять как-нибудь своего государя, и только в этот вечер странная тишина царствовала в замке. Почему — этого никто не знал. Известно было, что король не уезжал ни в один из своих загородных замков; ярмарка в Лейпциге еще не начиналась; в городе и при дворе незадолго перед этим шли толки, что наперекор шведу Август прикажет давать балы, маскарады, карусели с тем будто, чтобы показать счастливому сопернику, что он, Август, совсем не сокрушается о своей минутной неудаче.

Немногие прохожие, которым доводилось в эту пору проходить по прилегавшим к замку улицам, поглядывали на окна и удивлялись, что там так рано наступила тишина. Но если бы кто, миновав большие ворота и первый двор, мог пробраться на внутреннюю площадку, тот увидел бы, что эта тишина была обманчива: замок не спал или, лучше сказать, спал только одним глазом — во внутренних же его покоях шло оживленное веселье.

Стража не впускала в эти апартаменты никого, кроме тех, кого там ждали.

Несмотря на ветер довольно суровой ночи, во всем первом этаже все окна были открыты настежь, из-за занавесей ярко блистал свет бесчисленного количества свечей, отражаемых множеством зеркал. Из дворцовых залов ежеминутно волною вырывался на площадку гомерический смех, который, отражаясь от каменных стен башен, раскатывался продолжительным эхом и пугал стоящую в молчании стражу.

Этому смеху вторил говор, то тихий, то громкий, то возрастающий, то падающий до слабого шепота, то наконец совершенно замолкавший… И снова оживлялись речи, и тогда над шумом разговора раздавались взрывы хохота и рукоплесканий: то был смех царственный, раскатистый, смелый, который не боится, что его кто-нибудь осудит и пересмеет. При каждом таком взрыве часовой, расхаживавший с алебардой на плече под окнами, вздрагивал, поднимал кверху голову, вздыхал и шагал далее.

В этом ночном пире, происходившем под вой ночной бури, среди спящего замка и смиренно замолкавшей столицы, было что-то страшное…

Тут веселился король…

По возвращении из Польши такие ночные пирушки — немноголюдные, в кругу лишь нескольких приближенных, которых назовем, пожалуй, королевскими друзьями, — стали случаться гораздо чаще, чем прежде.

Август, побежденный неказистым Карлом XII, которого тогда в насмешку называли «полуголовым», стыдился показать глаза в многолюдные собрания, а между тем искал забав и развлечений, чтобы забыться, и потому собирал около себя кружок своих любимцев и пировал с ними. Здесь рекой лилось золотистое венгерское, которое ежегодно специально привозилось ко двору Августа из Венгрии, и самые неистовые кутежи шли вплоть до утра, пока наконец все собеседники его величества, перепившись, мало-помалу не сваливались под стол, где и засыпали без особого почета, между тем как самого разгулявшегося короля его верный Гофман отводил в опочивальню и укладывал в постель.

В этот кружок излюбленных жрецов Бахуса допускались очень немногие: тут были только самые преданные и самые любимые люди Августа. Особы, не пользовавшиеся большим его расположением, вероятно, и не захотели бы там быть, потому что после нескольких бокалов король для тех, кого недолюбливал, становился небезопасен: силища у него была геркулесова, гнев олимпийский, а власть неограниченная… В обыкновенные дни, когда он на кого-нибудь гневался, у него по лицу пробегала будто кровавая туча, глаза блистали и дрожали щеки, он отворачивался от того, кто его раздражал, и удерживался от вспышки, но за стаканом вина этого удерживания не было, и тогда… Не один уже вылетал из окна и падал на камни мощеного двора, чтобы более никогда не подниматься!

Гневался Август редко, но зато гнев его был страшнее грозы небесной. В обыденной жизни не было государя, добрее и любезнее Августа. Замечали даже, что чем меньше он кого любил, тем любезнее он тому улыбался, и часто накануне ссылки в Кенигштейн, где его некоторые бывшие фавориты высиживали десятки лет в строгом заключении, Август обнимал обреченного в тюрьму и ласкал его как самого лучшего друга.

Но как бы там ни было, в описываемое время государю необходимо было развлекаться. Что же удивительного, если усердные люди прилагали особые старания?

Среди пирушки приводили двух голодных медведей и стравливали их или подпаивали нарочно завзятых недругов и потом подзадоривали одного против другого. Это было самое любимое развлечение короля, и если пьяные Фицтум, Фризен или Гойм после площадной перепалки на словах схватывались наконец врукопашную, король торжествовал и надрывался от веселого смеха… Это была одна из его невинных забав.

Поссорить своих приближенных между собою королю было очень нетрудно, потому что он всегда знал, кто с кем дружен, кто кого ненавидел, кто сколько захватил у него непозволительным образом денег из казны.

Он знал, что замышлял каждый придворный, а если не знал, то отгадывал… Кто все это ему нашептывал, о том все напрасно ломали себе головы и в конце концов дошли до того, что никто никому ни в чем не верил: брат боялся брата, муж скрывал свои мысли от жены, отец опасался сына… А король Август Сильный, видя все это, лишь потешался над всей своей дворней.

Август не уважал людей и свысока смотрел на житейскую комедию; можно сказать, что презирая других, он даже не уважал и своих ролей в жизни: и Юпитером, и Геркулесом и даже Бахусом он бывал самому себе в тягость.

В этот вечер король чувствовал такую грусть и тоску, что решил собрать всех своих министров, любимцев и придворных, напоить их и хорошенько перессорить, чтобы немного позабавиться.

Среди освещенной залы, одну стену которой занимал сверкающий хрусталем и серебром буфет с серебряной, в золотых обручах бочкой на самом видном месте, стоял длинный стол, за которым сидели товарищи королевских забав.

Тут были вновь прибывшие графы — Тарапель Лагнаско из Рима, Ваккербарт из Вены; затем придворные — Вацдорф по прозванию «мужик из Майнсфельда», Фюрстенберг, Имгоф, Фризен, Фицтум, Гойм и наконец несравненный по своим шуткам, по своему неисчерпаемому остроумию, всегда серьезный и хладнокровный, но способный рассмешить всех и каждого, барон Фридрих Вильгельм Киан.

Король сидел в расстегнутом камзоле и жилете, подпершись локтем, погруженный в грустные думы. Его красивое лицо, обыкновенно ясное и покойное, теперь было омрачено предчувствием какого-то близкого горя. Перед ним стоял только что опорожненный бокал… Несколько пустых бутылок доказывали, что беседа началась уже давно, но на лице короля не было заметно хмеля… Янтарная влага не позлатила его мрачных дум.

Придворные балагурили и шутили, стараясь развлечь государя, но ничто не помогало: Август сидел, задумавшись, и, казалось, не слушал.

Обеспокоенные собутыльники искоса поглядывали на своего приунывшего владыку: веселье не ладилось.

На противоположном конце стола сидел также мрачный, нахмуренный Киан и, как бы подражая королю, тоже оперся на руку, также вытянул ноги и также вздыхал, уставясь глазами в потолок.

Он был грустен до смешного.

— Послушай, — шепнул Фюрстенберг, толкая локтем Ваккербарта (оба они были уже под хмельком), — посмотри, сделай милость, на нашего короля!.. Ведь это прескверно, что его сегодня ничем развеселить нельзя!.. Одиннадцатый час… он должен быть уже в полном кураже, а между тем… Право, это наша вина!

— Ну, я на себя этого не беру! Я здесь гость, — возразил Ваккербарт, — а что до вас, то, зная короля ближе, вы бы действительно, кажется, должны придумать, как помочь.

— Чем тут поможешь? Ясное дело, ему Любомирская надоела, — ввернул слово Тарапель.

— Ну, говоря по правде, я думаю, что и шведов ему тоже не очень легко переварить! — прошептал Ваккербарт.

— Эге! Шведов-то мы скоро забудем, их за нас кто-нибудь другой поколотит; в этом я твердо уверен, и нам тогда придется собирать только плоды… — заговорил, качаясь, Фюрстенберг. — Нет, не шведы его огорчают… а ему действительно надоела Любомирская… Нужно будет ему найти другую женщину.

— Да разве это так трудно? — шепнул, снова пожав плечами, Ваккербарт.

— Ну, вам и надо было опять разыскать в Вене другую Эстерле, — засмеялся Лагнаско.

И придворные начали шептаться между собой так тихо, что уж ничего не было слышно, потому что король, казалось, пробудился от сна и, обведя глазами своих собутыльников, остановил взор на бароне Киане, который продолжал сидеть в своей трагикомической позе. Взглянув на него, государь прыснул гомерическим хохотом.

Ничего более не требовалось всему обществу, чтобы разразиться, подобно эху, веселым смехом, хотя половина собеседников даже и не знали, чему его величество изволил рассмеяться. Один только Киан не шевельнулся и не дрогнул.

— Киан, — заговорил король, — что с тобой? Не изменила ли тебе любовница? Не обеднел ли ты, не обидел ли тебя какой недруг? Ты похож на Прометея, которому сказочный коршун выклевывает печень!

Киан повернулся в сторону короля тихо, как деревянная кукла, и глубоко вздохнул. От этого вздоха стоявший около него канделябр с шестью свечами загас и дым пополз по зале.

— Что с тобой, Киан? — спросил снова король.

— Я скорблю о несчастной участи нашего любезнейшего монарха! — важно отвечал Киан. — Какая печальная доля! Рожденный для счастья, с ангельской красотой, с геркулесовой силой, с возвышенным сердцем, непобедимым мужеством, словом, рожденный для того, чтобы видеть у своих ног целый свет, ты не имеешь ничего.

— Да, это правда! — сказал, насупив брови, Август.

— Конечно, правда. Помилуй, нас тут пятнадцать человек, и ни один из нас не умеет развлечь тебя; любовницы твои тебе изменяют или стареют, вино киснет, деньги у тебя воруют, а когда вечерком ты захочешь отдохнуть в веселом приятельском кругу, твои верноподданные окружают тебя с унылыми, похоронными лицами. Не должно ли все это приводить в отчаяние всякого, кто тебя любит?

Август усмехнулся, дрожащей рукой схватил бокал и ударил им по столу. Из-за буфета выскочили два карлика, как две капли воды похожие один на другого, и встали перед королем.

— Слышь-ка, Трам, — крикнул Август, — вели подать нашей амброзии! Киан будет виночерпием. Это вино, которое мы до сих пор пили, разбавлено водой!

Амброзией называлось королевское венгерское вино, которое приготовлялось специально для Августа из лучших виноградных лоз в Венгрии. Это было всем винам вино, густое, как сироп, сладкое и мягкое, а крепость его была такова, что оно могло свалить с ног любого гиганта.

Трам и его товарищ исчезли, и через минуту явился мавр в восточном костюме; он нес на серебряном подносе громадную флягу венгерского. Все встали и приветствовали ее низким поклоном. Осмотрел ее и король и весело сказал:

— Ну, Киан, хозяйничай!

Киан поднялся… На другом подносе карлики несли рюмки, но эти рюмки не понравились новому подчашему[1]; он шепнул что-то карликам, те побежали своими маленькими шажками за буфет и быстро явились с новой посудой.

С важностью сановника, сознающего значение возложенного на него поручения, Киан принялся расставлять рюмки. Посреди стоял прелестный королевский бокал весьма приличного объема, а вокруг него хотя меньшие, но все-таки довольно объемистые рюмки министров, за которыми выстроились рядком мелкие, с наперсток величиною, рюмочки.

Все с любопытством смотрели на эти приготовления. Киан тихонько поднял флягу, чтобы не взболтать осадка, и стал осторожно наливать. Сначала он наполнил всю мелочь. Невелики были эти рюмочки, но зато их было так много, что вина из фляги почти наполовину убыло. Очередь была за министерскими стаканами; среди всеобщего молчания подчаший их наполнил. Между тем вино во фляге убывало более и более, и когда пришла очередь наполнить наконец королевскую чашу — драгоценной влаги не хватило. Киан сцедил в королевский бокал несколько капель и, взглянув на Августа, остановился.

— Однако, хорош же из вашей милости выходит подчаший! — рассмеялся король. — Я у тебя очутился самый последний. Что ж это должно значить?

Окружающие смеялись.

— Ваше королевское величество, — начал, ставя на стол порожнюю флягу, Киан, который нисколько не смутился и не растерялся, — не знаю, что это вас удивляет. То, что я здесь сделал с вином, ваши министры делают ежедневно с доходами государства. Сначала набивают карман мелкие чиновники, потом то же самое делают те, что повыше, им подражают государственные сановники, а когда дойдет дело до королевского бокала, смотришь, и не осталось ничего.

Король захлопал в ладоши и, окинув насмешливым взглядом присутствующих, сказал:

— За твое здоровье, Киан! Вот так басня, эзоповой стоит! Однако, пусть подадут для меня другую флягу!

Мавр уже нес поднос с амброзией. Все смеялись, потому что смеялся король, но смех у всех выходил неискренний; все искоса поглядывали на Киана, который, взяв самую маленькую рюмку, провозгласил здоровье саксонского Геркулеса. Вся кутящая компания упала на колени, рюмки и бокалы поднялись вверх, и радостный крик потряс воздух.

Король чокнулся с бароном, выпил свой стакан и, ставя его на стол, сказал:

— Будем говорить о чем-нибудь другом.

На эти слова Фюрстенберг встал со своего места и проговорил:

— О ком можно теперь говорить, государь, как не о тех, которые царят и днем и ночью? О ком можно теперь думать, как не о женщинах?

— Что же, и прекрасно! — подтвердил король. — Пусть каждый опишет нам свою милую… Господа, внимание! Фюрстенберг начинает!

При этих словах король ухмыльнулся, а на лице Фюрстенберга выразилось сильное смущение.

— Государь дает мне первенство, — отвечал любимец и наперсник Августа. — Значит, от аргусова ока нашего милостивого монарха ничто не может укрыться. Он меня знает, я ему не стану лгать, и вот он меня на смех поднимает! Ваше величество, — заключил он, складывая подобострастно руки, — я прошу всемилостивейше, увольте меня от этой обязанности!

— Нет, нет! — послышалось со всех сторон. — Ведь называть имен не нужно, портрет пусть будет безымянный, а приказ государя свят и ненарушим. Начинай, Фюрстенберг!

Все присутствующие отлично знали, почему молодой человек так неохотно соглашался приступить к этому описанию. Он ухаживал за сорокалетней вдовой из семьи Кризенов, которая покрывала лицо таким слоем белил и румян, что никто не видел цвета кожи.

Вдова была богата, Фюрстенберг был без гроша; все знали, что он на ней не женится, но тем не менее на всех придворных балах, маскарадах и пикниках он был ее неизменным кавалером.

История была прекурьезная, и потому-то, когда Фюрстенберг медлил ее начать, поднялся такой шум и гам, что король приказал всем замолчать и, снова обратясь к Фюрстенбергу, молвил:

— Не жди напрасно пощады, Фюрстенберг, ты ее не получишь! Соберись с силами и описывай-ка нам свою прелестную красавицу, которой ты так верен.

— Я повинуюсь, — начал молодой забулдыга и, хватив залпом для храбрости стакан вина, смело начал:

— Нет на свете никого прекраснее моей милой! Кто может мне возразить, тот, конечно, знает, что скрывается под той маской, которую она не снимает, тая под ней свои небесные черты от нескромного взора смертных. Она небожительница… ей одной не вредит то, что губит всех других женщин… красота у нее зрелая и такой останется на век. Всеразрушающее время бессильно против ее, как из мрамора выточенных, прелестных форм.

Всеобщий смех прервал его слова.

Рядом с ним сидел министр акцизов Адольф Гойм. Это был мужчина великолепного сложения. Его лицо было хмуро. Маленькие глазки, насквозь пронизывающие своим взором человека, на которого он смотрел, выдавали какую-то тревожную проницательность. Всегда бледный, даже желтый, он немножко зарумянился только после амброзии. Гойм слыл за Дон Жуана, но его интриги уже несколько лет были так скрытны и темны, что многие даже думали, что он давно оставил эти забавы. Ходили слухи, что он женился, но жена его никуда не показывалась, и никто ее нигде не видел… Вероятно, она жила в деревне.

Гойм был слабее других и, не оправясь еще от предыдущих королевских попоек, он теперь был уже заметно в сильном подпитии. Это видно было по его беспрестанному встряхиванию головой, по усилию, с каким он шевелил отяжелевшими руками, по странной косой улыбке, по смыкающимся глазам и наконец по всей его фигуре, которой он был не в силах владеть.

Понятно, что министр акцизов, который не мог шевелить языком, был для короля и его товарищей источником смеха, шуток и веселья…

— Теперь очередь Гойма, — сказал король. — Ты ведь знаешь, Гойм, что у нас тут никаких отговорок не допускается. Всем нам известно, что ты большой знаток и любитель женских прелестей. Знаем мы и то, что ты без женской ласки жить не можешь; из избы у нас сору никто не вынесет, и ничто дальше этой комнаты никуда не пойдет, так опасаться нечего и надо признаваться. Исповедуйся-ка!

Гойм ворочал головой во все стороны и играл пустым стаканом.

— Хе, хе, хе! — засмеялся он.

Киан потихоньку налил ему вина.

Министр машинально поднял стакан ко рту и выпил вино с той бессмысленной жадностью, которая овладевает пьяницами, мучимыми неутолимой жаждой.

Лицо у него стало красно, как кровь.

— Хе, хе, — начал он, заикаясь, — вы хотите знать, какова моя любовница… Да мне, милейшие мои, не нужно любовницы, у меня жена — богиня!

Все дружно засмеялись, один король, посматривая на рассказчика, слушал с любопытством.

— Смейтесь-ка, — говорил Гойм, — смейтесь, а я вам скажу, что кто ее не видел, тот не видел и Венеры! Да-с, нечего, нечего смеяться, я вас уверяю, что сама Венера около нее покажется прачкой. Могу ли я ее описать? В одних ее черных глазах столько чувства, что против них не устоит ни один смертный. Стан поспорит с изваянием Праксителя… Нет слов, чтобы описать улыбку, но богиня эта строга и сурова, и улыбка не часто расцветает на устах.

Многие недоверчиво качали головами. Гойм хотел прервать свой рассказ, но король ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Это воздыхания, а не описания! Ты опиши нам ее как должно, получше, чтобы можно было иметь понятие о всей ее красоте!

— Возможно ли описать совершенство? — возразил Гойм и, подняв глаза в потолок, продекламировал:

— «В ней все прелести и ни одного недостатка!»

— Я готов признать ее красавицей, — заговорил Лагнаско, — если этот непостоянный Гойм влюблен в нее три года и ни разу не изменил.

— А я уверен, что это он только спьяна болтает! — прервал Фюрстенберг. — Как? Неужто может быть, чтобы его жена была красивее княгини Гешен?

Гойм пожал плечами и тревожно взглянул на короля, но король спокойно проговорил:

— Правда прежде всего… Что же тут стесняться?.. Гм! Так взаправду твоя жена, Гойм, может быть красивее Любомирской?

— Ваше величество, — с увлечением отвечал Гойм, — княгиня Любомирская красивая женщина, а моя жена — богиня. При дворе, во всем городе, во всей Саксонии, в целой Европе — нет ей не только равной, но даже подобной!

В ответ на эти слова министра акцизов зал взорвался смехом.

— Какой забавный Гойм, когда пьян!

— Потеха просто, как выпьет акцизник!

— Что за человек!

Один король не смеялся, а сам Гойм был, очевидно, под влиянием амброзии и даже, казалось, забыл, где он находится и с кем говорит.

— Ладно! — воскликнул он. — Смейтесь себе, смейтесь! Вы меня знаете, вы сами зовете меня Дон Жуаном; так, по крайней мере, согласитесь, что лучше меня нет знатока в женской красоте. Да и к чему мне лгать?.. Моя жена божество, а не женщина; одного взора ее достаточно, чтобы раздуть пламя любви в самом холодном сердце; ее улыбка…

При этих словах он нечаянно взглянул на короля…

Выражение лица Августа, жадно слушавшего каждое слово, так поразило пьяного министра, что он сразу почти протрезвел. Он был бы рад взять назад свои слова. Гойм вдруг замолчал и побледнел как полотно. Напрасно все старались вызывающим смехом подзадорить его, чтобы он продолжал свое описание. Гойм растерялся, рука его машинально держала бокал, но он опустил глаза и задумался.

По знаку короля Киан налил Гойму вина и чокнулся.

— Пили мы за здоровье нашего Геркулеса, — закричал Фюрстенберг, — теперь выпьем еще за здоровье божественного Аполлона!

Некоторые пили, опустившись на колена, другие стоя; Гойм встал, шатаясь, и должен был опереться на стол. Действие вина, на минуту остановившееся под влиянием испуга, снова началось. Голова министра страшно кружилась, и он выпил вино залпом.

За креслом короля стоял Фюрстенберг, которого государь называл часто в шутку Фюрстхен. Он был всегдашний помощник и товарищ Августа в его любовных похождениях, и теперь король тихо ему прошептал:

— Фюрстхен, а акцизник-то ведь, должно быть, не лжет; он несколько лет запирает и прячет свое сокровище; его надо бы заставить показать нам свою красавицу… Делай все, что хочешь, чего бы это ни стоило, а я хочу ее видеть!

Фюрстенберг улыбнулся: ему и многим было это очень с руки. Царствовавшая ныне королевская любовница княгиня Тешен-Любомирская восстановила против себя всех друзей попавшего из-за нее в опалу государственного канцлера Бейхлингена, после падения которого она присвоила себе дворец на Пирнейской улице… И хотя Фюрстенберг в свое время послужил и Любомирской против других прелестниц, старавшихся завладеть сердцем короля, но королю своему он был готов служить против всех на свете. Теряющая свою красоту Любомирская, ее претензионный тон и обращение начали надоедать королю. Фюрстенберг отгадал все это во взгляде и в разговоре короля и, отойдя от его кресла, подошел к Гойму, фамильярно облокотился на его плечо и громко прокричал ему на ухо:

— Милейший министр! Стыдно мне за тебя, срам так нагло лгать в присутствии светлейшей особы короля! Ты смеялся и над ним и над нами. Я охотно допускаю, что жена такого знатока и любителя красоты, как ты, не может быть какой-нибудь мартышкой, но чтобы равнять ее с богиней Венерой или даже с княгиней Тешен — это дудки!

Вино снова зашумело в голове Гойма.

— Что я говорил, — гневно отвечал он, — все правда! Тысячу громов! Гром и молния!

— А я бьюсь на тысячу дукатов, — вскричал Фюрстенберг, — что твоя жена не красивее других придворных дам!

— Принимаю пари! — сквозь зубы пробормотал совершенно бледный и пьяный Гойм. — Держу!..

— А судьей буду я! — протянув руку, прибавил Август. — И так как суду медлить не для чего, — продолжал он, — то Гойм немедленно привезет жену сюда и представит ее нам на первом же балу у королевы.

— Превосходно! Пиши, Гойм, скорее своей прекрасной жене, а королевский курьер сейчас отвезет это письмо в Лаубегаст! — закричал кто-то из толпы.

— Да, да! Пиши сейчас же! — послышались голоса со всех сторон.

В одну минуту перед министром лежал лист бумаги, Фюрстенберг насильно всунул ему в руку перо, а король взором требовал исполнения. Несчастный Гойм, в котором время от времени пробуждалась тревога мужа при мысли о волокитстве короля, сам не зная как, написал продиктованное ему письмо к жене с приказанием приехать в Дрезден. Письмо это взяли у него из рук… и уже по лестнице послышались шаги: это кто-то бежал вниз, чтобы немедленно отправить курьера в Лаубегаст.

— Фюрстенберг, — шепнул Август, — если Гойм сегодня протрезвеет, он вернет курьера… Позаботься напоить его до бесчувствия, чтобы он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой…

— О, не беспокойтесь, ваше величество: он и так пьян, что я начинаю опасаться за его жизнь!

— Ну, на этот счет я совершенно спокоен, — отвечал король, — мы бы ему устроили отличные похороны, а на земле его службу отправил бы без упущений кто-нибудь другой.

Шутка короля так подействовала, что вокруг Гойма вмиг уже стояла целая батарея рюмок и стаканов; стали придумывать тосты; все его подбивали выпить еще, да еще… в амброзию ему подливали разные другие напитки, и через полчаса Гойм, бледнее мертвеца, со свесившейся головой и страшно разинутым ртом, храпел, полулежа на столе.

Гайдуки подняли его и понесли на кровать, более из осторожности, чем из заботы о его здоровье.

Его положили в один из королевских кабинетов и оставили там на попечении силача Цоянуса, которому было велено никуда не выпускать его, ни под каким предлогом. Гойм, впрочем, не проснулся, и тяжело стеная во сне, пролежал без сознания до самого утра.

Когда его вынесли из залы, там началась при закрытых дверях, в самом тесном кружке, страшная оргия, единственными свидетелями которой были молчаливые зеркала, украшавшие место этой вакханалии.

Король пришел в самое веселое расположение духа, которое тотчас же отразилось на лицах всех его собеседников. Уж почти совсем рассвело, когда два гайдука отнесли наконец в постель последнего из всех пировавших, — это был сам Август.

Фюрстенберг остался один на месте бурной попойки, и он был почти совершенно трезв. Проводив вынесенного в бесчувствии короля, он снял с себя парик, чтобы освежить голову, и, задумавшись, проговорил самому себе:

— Наступает новое царствование… Любомирская слишком мешалась в политику. Она могла завладеть королем… На что ему умная любовница? Лишь бы любила да тешила его! Вот все, что нужно и в чем состоит призвание фаворитки венценосца!.. Теперь посмотрим жену Гойма, так усердно расхваленную своим мужем!..

II

Лаубегаст, где в одиночестве обитала супруга Гойма, лежит на самом берегу Эльбы, часах в двух ходьбы от Дрездена. В этой деревеньке было несколько загородных домиков, принадлежащих самым знатным и богатым лицам всего околотка. Эти домики прятались в густом лесу лип, буков и черных елей и сосен.

Дача Гойма, куда он частенько приезжал украдкой из своего городского дома, чтобы пробыть тут вечер и часть дня, а в отсутствие короля и целые недели, была, как и все строения того века, построена на французский манер, с разными резными и лепными украшениями по стенам и с высокой черепичной крышей. Ее отделывали самым старательным образом нарочно привозимые сюда из столицы мастера.

Хозяин очень заботился об украшении этого жилища. Небольшой дворик был огорожен железной решеткой на каменных столбах, на которых стояли превосходные каменные вазы, а на более высоких столбах около ворот помещались группы купидонов с фонарями в руках. Вход в дом был по каменной галерее, опять украшенной вазами, статуями и роскошными цветами. Дом был барский, но казался пустынным и грустным и походил на монастырь.

Здесь не было ни шума, ни многочисленной прислуги. Изредка около дачи показывались два старых камердинера и несколько человек прислуги, а под вечер выходила иногда с книжкой в руках женщина, которой с удивлением и восхищением любовалось все население Лаубегаста. В самом деле, это было какое-то чудное явление в этом глухом захолустье, потому что единственно достойным ее местом жительства могла быть столица.

Никто никогда не видел в этой деревне ничего подобного и не мог даже представить себе такой красоты. Это была молодая женщина высокого роста и царственной осанки, великолепного цвета лица, с черными живыми, ясными глазами. Когда она шла по улице во всем величии своей красоты и молодости, невольная тревога овладевала всяким, кто на нее даже украдкой взглядывал, столько было в ней повелительного и истинно царственного.

Но несмотря на величественность, в лице ее было что-то грустное, унылое. Никогда не улыбались уста, никогда не светилось в глазах что-нибудь веселое, беззаботное. Она казалась несчастной, а, может быть, просто скучала. Известно было, что она жила здесь взаперти и в одиночестве уже несколько лет, не видя никого, кроме сестры Гойма, фицтумовой жены, но и эту брат не часто допускал к своей жене. Он знал, что сестра его некогда тоже имела счастье удостоиться кратковременных ласк короля и питала надежду когда-нибудь снова вернуть себе утраченное мимолетное счастье.

Не допуская жену ко двору и стараясь удалить ее от всех придворных соблазнов и интриг, министр даже и родную сестру старался от нее отстранить. Госпожа Фицтум понимала это, но ничего не говорила, — ей это было все равно.

Но невестка ее смертельно скучала. Единственным развлечением красавицы были духовные протестантские книги, которыми она часто зачитывалась, да еще прогулки, происходившие, однако, не иначе, как под надзором старика-камердинера.

Тщательно оберегаемая жизнь текла однообразно и тихо, и никакие страстные порывы не нарушали спокойствия. Гойм, впечатлительный и страстный, но непостоянный и ветреный, увлекаясь придворной жизнью, скоро забыл и почти бросил свою жену. Однако, он любил ее по-своему, то есть ревновал и прятал свое сокровище.

Только тогда, когда короля и двора не бывало в Дрездене, графине Гойм позволялось приезжать на короткое время в столицу, но столица в это время была так смертельно скучна, что не могла привлечь к себе молодую женщину.

Многолетнее заключение сделало ее мрачной, желчной, грустной и гордой. В ней развился какой-то странный аскетизм и апатия. Она считала свою жизнь погибшей, отпетой и похороненной. Впереди она видела только одну смерть, а между тем она была хороша, ей еще не было двадцати четырех лет, да и то все видевшие ее не давали ей больше восемнадцати, до такой степени она была моложава.

Эта моложавость невестки приводила в негодование госпожу Фицтум, молодость и свежесть которой сильно пострадали от веселой и разгульной придворной жизни. Ее раздражало и другое в молодой Гойм — ее грусть, ее негодование на все порочное, ее гордость, презрение к интригам и лживости, ее царственное достоинство, с которым она с высоты своего величия глядела на подвижную, веселую и полную фальши и обмана золовку. Не будь госпожа Фицтум родственницей госпоже Гойм, она, может быть, даже постаралась бы довести ее до падения.

Жена Гойма тоже не любила госпожу Фицтум, она чувствовала к ней инстинктивное отвращение. К мужу она относилась холодно, даже почти с презрением, может быть, отчасти за эту самую Фицтум, которая любила потихоньку посплетничать о разных скандальных интрижках; через нее Анна Гойм знала, что муж не был ей верен.

Легко могла она повергнуть его к своим стопам одним нежным взглядом; она знала свою силу и была в ней уверена, но не хотела. Он казался ей слишком ничтожным, чтобы стоило о нем заботиться. Встречала она его холодно, провожала так же. Гойм возмущался, сердился, но когда дело доходило до открытой ссоры с женой, он постыдно сбегал.

Так шли день за днем в Лаубегасте. Анне уже не раз приходила на ум мысль оставить мужа и «соломенной вдовой» возвратиться на родину в Голштинию…

Но отца и матери она лишилась в детстве, а княгиня Брауншвейгская из рода Голштейн-Плен, пожалуй, и не приняла бы ее снова к своему двору. Слишком памятно и известно было пребывание там шестнадцатилетней Анны, которую князь Людовик Рудольф в пылу увлечения ее чудной красотой хотел поцеловать и получил почти публично пощечину.

Некуда было деваться бедной, но прекрасной Анне.

О ней никто не знал в Дрездене, никто не знал при дворе — за исключением одного человека.

Это был молодой поляк, который скорее силой, чем охотой, состоял при дворе Августа: он попал сюда против воли и против воли влачил тут противное его нраву существование.

Когда Август Сильный ехал в первый раз в Польшу и, разговаривая с гордыми панами, выехавшими ему навстречу, стал за обедом в Пекарах крушить в руках серебряные стаканы, гнуть талеры и ломать подковы, епископ Куявский при виде этих подвигов, предчувствуя почему-то зловещую будущность Речи Посполитой, будто невзначай заметил, что ему известен один молодой человек, который может сделать почти то же самое.

Это за живое задело короля, который любил кичиться своей силой: он покраснел от неудовольствия, но, не желая этого выказывать, так как это было на первых порах его пребывания в Польше, удержался и выразил желание видеть такого соперника по силе, так как еще никогда в жизни не встречал себе равного. Епископ обещал королю представить ему в Кракове после коронации этого бедного молодого человека, происходящего, однако, из знатного и некогда очень богатого рода Закликов.

После епископ понял всю неловкость своей выходки и охотно бы ее забыл, если бы сам король не стал упорно настаивать и требовать, чтобы ему показали Раймонда Заклика.

Раймонд в то время только окончил иезуитскую школу и сам не знал, что с собой делать и куда деваться. Рад был бы он поступить на военную службу, но чин купить было не на что, а идти рядовым — не подобало дворянину.

После долгих розысков Заклика нашли наконец в какой-то канцелярии.

У него не оказалось ни порядочного платья, ни сабли, ни пояса. Волей-неволей епископу пришлось снарядить его на свой счет с ног до головы, чтобы самому не осрамиться, и он стал ждать случая показать его Августу.

Чаще всего король любил помериться силой после хорошего обеда, когда бывал особенно в духе. В один из таких дней, принявшись ломать серебряные жбаны и подковы, которые заранее обыкновенно припасались придворными, король вдруг обратился к спокойно сидящему в стороне епископу и снова спросил: «А где же, мой отец, ваш силач?» Когда король стал настаивать, привели Заклика.

Это был рослый, румяный, смирный и здоровый молодец, на вид скромнее красной девицы и совсем не казался Геркулесом. Взглянув на него, Август усмехнулся. Заклик был дворянин, и он получил разрешение поцеловать руку государя. По-французски и по-немецки он не знал в то время еще ни слова, и потому с ним иначе как по-латыни говорить было трудно. К счастью, особенного разговора тут и не требовалось. Перед королем стояли два ровных серебряных бокала; Август взял один, сжал пальцы, и серебро смялось, как бумага, а вино брызнуло из бокала вверх.

Насмешливо улыбаясь, подвинул он другой бокал Заклику и сказал:

— Попробуй, если погнешь бокал, он твой.

Робко подошел юноша к столу, протянул руку и, почувствовав в ней металлическую вещь, оробел: ему казалось, что он ее не осилит…

Кровь бросилась ему в лицо — и бокал разломился на несколько кусочков. На лице короля изобразилось сначала недоумение, но оно быстро перешло в неудовольствие, которое было заметно во взгляде, брошенном на епископа.

Присутствующие поняли неловкость и спешили доказывать, что бокал, сломанный Закликом, вероятно, был или тоньше первого, или просто надломлен раньше.

Король стал ломать подковы, как баранки, Заклик делал то же самое без малейшего усилия.

Тогда Август взял немецкий талер и сломал его между ладонями. Заклику подали талер испанский, который был значительно толще немецкого, но дворянин принатужился и переломил монету.

По лицу короля пробежала туча, и весь двор был недоволен, что дело дошло до такого неблагоприятного исхода. Август велел наградить Заклика, подарил ему оба бокала, а затем, подумав, приказал зачислить его ко двору. Ему дали какую-то маленькую должность, а на другой день шепнули, чтобы он, Боже сохрани, никогда не хвастался своей силой. Неприлично быть сильнее короля.

Бедняк Заклик попал таким образом ко двору.

Ему дали несколько сот талеров содержания без всякой работы — по тому времени это было очень роскошно. У Заклика было много свободы и одна лишь обязанность — ездить безотлучно за королем в его путешествиях. Король никогда не говорил с ним ни слова, но о нем помнил, часто наведывался и приказывал, чтобы он ни в чем не нуждался.

Свободного времени у Заклика было с избытком, и так как среди немецкого общества он ни слова ни с кем не мог сказать, то принялся на досуге учить немецкий и французский. Дело пошло успешно, и через два года он уже довольно свободно объяснялся на обоих языках. От скуки он часто бродил по окрестностям Дрездена, и не было деревеньки или рощицы, в которой бы он не побывал. Любопытный от природы, лазил он часто по самым неприступным горам и по обрывистым берегам Эльбы, взбирался чуть не с опасностью для жизни на такие высоты, что просто дух захватывало…

В одну из таких экскурсий Раймонд Заклик попал на свое несчастье в Лаубегаст и в тени под липой расположился отдохнуть… В это время графиня Анна Гойм вышла на свою одинокую прогулку. Заклик увидел ее и остолбенел от восторга и восхищения. Не верилось, что такое создание может действительно существовать. Долго просидел тут бедняк и все глядел, глядел и не мог наглядеться. Ему казалось, что вот, наконец, и надоест смотреть, но чем больше смотрел, тем все больше хотелось ее видеть. Грустно, скучно стало на душе, и, как околдованный, стал он бегать каждый день в Лаубегаст, совершенно потеряв голову.

Никому он не доверил своей тайны, да и посоветоваться ему было не с кем; некому было сказать, что от этой болезни одно лишь лекарство: не в огонь бросаться, а от огня бежать без оглядки… Юноша затосковал, исхудал, побледнел и даже как будто поглупел.

Служившие у графини Гойм женщины нередко поднимали его на смех, догадываясь, что с ним делается; рассказали они о юноше и своей госпоже. Та рассмеялась и захотела на него посмотреть. Может быть, ей стало его жаль, но она приказала позвать его к себе, пожурила за его постоянные и назойливые прогулки и строго велела больше не появляться в Лаубегасте.

При разговоре этом никто не присутствовал, и Раймонд вдруг набрался смелости. Он ответил, что в том, что он смотрит, нет греха; что ничего больше ему не нужно, лишь бы ее видеть, и прибавил, что хотя бы его тут казнили, он будет сюда приходить.

Графиня Анна сердито топнула ножкой и обещала пожаловаться мужу, но Раймонда это не испугало. Графиня перестала ходить в ту рощу, где ее поджидал Заклик, и начала гулять вдоль Эльбы.

Однажды графиня заметила, что недалеко от берега над поверхностью воды виднеется человеческая голова. Она всмотрелась — по горло в воде стоял Заклик.

Страшно разгневавшись, Анна стала звать своих людей, но Раймонд нырнул и исчез. Он едва не утонул, потому что запутался в водорослях, а намокшая одежда тянула ко дну.

С этого времени Заклик как будто скрылся, на самом же деле он отыскал другую засаду и все глаза просмотрел, глядя целые дни на недоступную красавицу…

Знала об этом Анна или нет, но только в Лаубегасте о Заклике уже больше не говорили.

При дворе им тоже не интересовались: король, может быть, даже был бы и очень доволен, если бы он себе свернул где-нибудь шею.

К королю только раз призвали Заклика: это было, когда Август, будучи сильно разгневан, одним взмахом сабли отрубил голову громадному коню. Мощный владыка хотел доказать, что это подвиг, которого ни за что не сделает славный Заклик. Привели старую, костлявую солдатскую клячу. Заклику посоветовали, чтобы он, если дороги ему свобода и королевская милость, слукавил и не обнаруживал своей силы; но простодушный парень подумал, что если дело идет о том, чтобы помериться силой, то надо не ударить лицом в грязь.

В присутствии короля, всей знати и двора он выбрал добрый палаш и, как бритвой, отхватил голову кляче.

Потом он сам говорил, что рука с неделю болела, да ничего, зажила.

Король не сказал ни слова, только плечами пожал. На Заклика никто и смотреть не хотел, а те из придворных, которые с ним были поближе, советовали ему убираться из Дрездена, пока цел, и предсказывали, что при малейшем удобном случае не миновать ему Кенигштейна.

Раймонд не хотел об этом и слушать.

А король в это время о нем не забывал и вдруг захотел испробовать, сколько Заклик может выпить вина, но Заклик пил лишь воду и изредка только стакан пива или рюмку вина — и больше не мог.

Насильно влили ему в горло стакан венгерского; он тут же свалился с ног, неделю пролежал больной и чуть не схватил горячку. Но придя в себя и выздоровев, он, казалось, стал еще сильнее, снова начал ходить в Лаубегаст, высматривать свою красавицу.

Эта любовь сделала Заклика другим человеком. Он стал серьезнее, принялся за науки, и даже наружность его изменилась.

Графиня Анна, не имевшая тайн от мужа и от его сестры, о Заклике им ни разу не рассказала. Казалось, не видя и не встречая его больше, она и сама о нем забыла.

День в Лаубегасте кончался очень рано: чуть темнело, уж запирали ворота и двери на ключи и на засовы, собак спускали с цепей на двор, слуги ложились все спать, а сама хозяйка если и засиживалась иногда при свечах, коротая скучное время за книжкой, то об этом никто не знал.

В ту самую ночь, когда пировали в замке, по полям бушевал такой страшный осенний ветер, так страшно ломал и крушил ветви и целые деревья, что в Лаубегасте никто и не думал о сне.

Анна разделась и, лежа в постели, читала Библию, в которой любимыми были Апокалипсис и послания апостола Павла… Много она размышляла и нередко плакала над этим благочестивым чтением.

Была поздняя ночь, и в комнате уже догорала вторая восковая свеча, когда около дома послышался страшный стук, потом кто-то стал ломиться в железные ворота. Спущенные цепные собаки начали так ожесточенно метаться и громко лаять, что хозяйка почувствовала тревогу.

Анна начала звонить и подняла на ноги всю дворню; стук у ворот и собачий лай не прекращались.

Люди вышли на всякий случай с оружием.

За воротами шумел и кричал королевский курьер, рядом стояла запряженная шестериком карета с придворными ливрейными лакеями. Собак тотчас посадили на цепь, отворили ворота и приняли от курьера письмо графа.

Когда Анне подали письмо, она подумала, что случилось недоброе… Она побледнела, но, узнав почерк мужа, хотя немного дрожащий и неровный, стала спокойнее. В уме мелькнула судьба канцлера Бейхлинга, который в одну ночь лишился всего, что имел, и из королевских любимцев попал в кенигштейнские узники. Гойм тоже не раз говорил ей наедине, что не будет считать себя в безопасности, пока не переберется за границу со всем имуществом.

Всем было известно, что расположенность Августа не надежна, что чем добрее был король, тем более нужно было его опасаться. И Анна беспокоилась за мужа, потому что все государство ненавидело его за введение акцизных сборов, повсюду у него были враги и недоброжелатели.

Прочитав письмо, она немедленно велела готовиться к отъезду, и не прошло и часа, как ворота тихого домика захлопнулись за каретой, которая навсегда увозила его хозяйку…

Странные мысли приходили Анне на ум, овладевал какой-то страх и тоска…

Все знали уже о возвращении короля после долговременной отлучки. С ним возвращались в Дрезден интриги, козни, происки, при которых все средства становятся хороши и позволительны. Там часто происходили вещи, на первый взгляд, пустые и веселые, а на самом деле трагические.

В то же самое время, когда злополучные жертвы томились в темных казематах или гибли на плахе, бальная музыка возвещала торжество победителей… Не раз Анна издали глядела на синеющую кенигштейнскую скалу, где погребено заживо столько тайн и столько живых мертвецов…

Дорогу освещала придворная прислуга, ехавшая впереди с фонарями, и благодаря этому лошади мчали быстро…

Анна не успела оглянуться, как ее карета уже остановилась перед домом на Пирнейской улице. Хотя прислуга еще дожидалась министра, но люди спали.

В доме, в котором Гойм занимал только первый этаж, Анна даже не имела особых покоев. Было здесь только несколько комнат да спальня мужа, которая внушала ей отвращение. Сверх того тут были еще канцелярия и архив для бумаг. Кабинет министра прилегал к большой, богато убранной, но мрачной и скучной гостиной.

Графиня удивилась, когда не застала мужа дома, но прислуга передала ей, что это была королевская ночь и что после подобных пирушек пребывание гостей в замке обыкновенно продолжалось до утра и даже дольше.

Чувствуя необходимость отдохнуть, Анна прошла в дом.

Она выбрала гостиную, лежащую по ту сторону канцелярии, совсем отдельно от прочих комнат, и приказала устроить себе тут маленькую походную постель, потом, отпустив служанку, постаралась хоть немножко уснуть. Но сон не приходил, она только дремала, просыпалась и вскакивала при малейшем шорохе.

Уже было совсем светло, когда она уснула, но тотчас же ее разбудили шум отворяющейся двери и шаги в кабинете. Полагая, что это был муж, она вскочила и стала при помощи горничной как можно скорее одеваться.

Туалет был утренний, довольно небрежный и шел ей необыкновенно. Усталость после дороги и беспокойство придавали еще больше блеска ее царственной, беспримерной красоте. Она нетерпеливо дернула дверь, отделяющую ее от кабинета, отворила ее и остановилась на пороге.

Перед ней вместо мужа стоял совершенно незнакомый человек, осанка и лицо которого произвели на нее самое странное впечатление.

Это был пожилой человек в длинном черном костюме протестантского пастора, с плешивой, лоснящейся головой, на которой торчали лишь несколько клочков седых волос. Пожелтевшая кожа так крепко обтягивала его череп, что все жилы обрисовывались самым явственным образом. Серые впалые глаза, горькая улыбка, какое-то важное и вместе с тем презрительное спокойствие — все это придавало некрасивому лицу что-то такое, от чего нельзя было оторваться.

Анна молча смотрела на него, а он, по-видимому, был не менее поражен ею и стоял неподвижно, выпучив глаза, в которых невольно изобразилось восхищение при виде этого совершеннейшего создания.

С минуту они стояли, глядя друг на друга, и наконец он невольно отступил, взглянув на нее, спросил:

— Кто ты такая?

III

— Я имею больше прав спросить вас, кто вы и для чего вы здесь в моем доме?

— В вашем доме? — повторил с удивлением старик. — Не должно ли это значить, что я имею честь видеть перед собой супругу господина министра?

Анна кивнула молча головой. Пастор взглянул на нее взором жалости, и его слабая, неказистая фигурка, казалось, вдруг ожила, облагородилась и выросла, стала так почтенна и величественна, что графиня почувствовала себя при этом человеке несмелой, робкой, покорной и послушной, как малый ребенок. Между тем старик заговорил:

— Зачем ты, которую Всевышний создал для своего прославления как чудное, полное веры и света созданье, зачем ты, существо, достойное сообщества ангелов, не отряхнешь от своих ног прах, приставший к ним от этого нечистого Вавилона и не убежишь отсюда? Зачем стоишь ты здесь, не боясь, а может быть, и не подозревая опасности? Давно ли ты тут?

Анну ошеломили эти слова, но голос старика производил на нее такое хорошее впечатление, что она была готова ему отвечать, но он прервал ее и продолжал:

— Знаешь ли, где ты? Знаешь ли ты, что земля под твоими ногами колеблется? Что эти стены разверзаются по одному слову, что здесь жизнь человека ничего не стоит… И все это ради минутной прихоти?

— Что за страшные картины рисуете вы мне, мой отец, — прервала его графиня Гойм, — и зачем вы хотите меня запугать?

— Все это я делаю потому, что по светлым твоим глазам и челу твоему, дитя мое, я вижу, как ты невинна и не сведуща, и не подозреваешь ничего того, что угрожает тебе. Ты, верно, недавно здесь?

— Всего несколько часов, — улыбнувшись, отвечала графиня.

— И не правда ли, ты не здесь провела свое детство?

— Да, я приехала из Голштинии… Вот уже несколько лет, как я замужем за Гоймом, но он держит меня в деревне, в уединении, я видела Дрезден только издали.

— И, верно, ничего не слышала об этом Вавилоне? — прибавил старик. — Все, что ты мне теперь говоришь, я уже прочел в твоих глазах. Бог иногда позволяет мне проникать в глубь человеческой души Безмерная жалость к тебе овладела мной, как только я взглянул на тебя, прекрасная графиня; мне показалось, что я смотрю на белую лилию, которая расцвела в стороне от всего света и которую вот-вот сейчас растопчет бешено несущееся стадо. Цвести бы тебе там, где ты выросла, и мирно благоухать в тихом уединении!

Он умолк, а Анна, сделав к нему несколько шагов, спросила:

— Скажите мне, мой отец, кто вы?

Старик поднял голову и отвечал:

— Кто я такой? Я грешное, самоуверенное существо, над которым все смеются и на которого никто не смотрит. Я глас вопиющего в пустыне… Я тот, который проповедует необходимость покаяться, предрекает дни скорби и отчаяния. Кто я? Я послушное орудие Божьей воли, чрез которое иногда исходит горний глас с небеси, но над которым люди лишь смеются или, еще чаще, совсем его не слушают. Я тот, за которым бегает по улицам толпа уличных мальчишек и бросает грязью и каменьями; тот, пророчества которого никто не слушает; я нищий среди богачей… Но я богат милосердием Бога и служу одной его правде.

Чудный случай, подумала графиня. После нескольких лет спокойной, мирной жизни в деревне, куда едва долетал шум столичной жизни, внезапно приехать сюда по вызову мужа, и на самом пороге встретить будто бы предостережение… Не перст ли Божий это? Она невольно вздрогнула, и по телу забегали мурашки.

— Осторожно! — воскликнул старик. — Беда тем, которые не обращают внимания на предостережения, даваемые Божьим милосердием. Ты хотела знать, кто я? Я просто бедный пастор, который имел неосторожность сказать слишком резкую проповедь. Я задел сильных мира сего, и они теперь меня преследуют… Зовут меня Шрамм… Граф Гойм знавал меня, и я пришел просить его замолвить словечко в мою пользу… Мне грозят Бог знает чем! Вот кто я и зачем я здесь! Но что вас сюда привело, и кто вам позволил здесь оставаться?

— Меня вызвал муж, — сказала Анна.

— Просите скорее своего мужа, чтобы он отпустил вас назад! Да, скорее его об этом просите, — шепнул ей, тревожно оглядываясь, старик. — Я видел всех прелестниц этого двора, потому что ими здесь все хвастаются, как игрушками, и… Я скажу тебе: ты красивее их всех, а это горе, горе, горе! Горе тебе, если ты здесь останешься!.. Тебя опутают сетью интриг, оговорят ядовитыми речами, усыпят и опоят, закружат тебя в вихре удовольствий, очаруют тебя приветливостью, убаюкают твое сердце сладкими речами, приучат твои глаза ко всему постыдному, развратят тебя с позором и срамом и потом столкнут тебя в пропасть.

Анна Гойм насупила брови.

— Нет, мой отец! — воскликнула она. — Я совсем не так слаба, как вы думаете, и совсем не так неопытна и не ищу удовольствий. Нет, свет не увлечет меня!

— Ах, ведь ты его не видела таким, каков он есть во всей силе соблазна, — возразил Шрамм, — не доверяй себе и лучше беги из этого ада…

— Куда же мне бежать? — вдруг с жаром заговорила Анна. — Судьба моя связана с судьбой другого человека, оторваться от которого я не вправе. Я верю в судьбы Божии, и чему со мной суждено быть, того не миновать… Мною никто не сможет овладеть, скорее я буду всем управлять и над всем царствовать.

Шрамм посмотрел на нее тревожно: она стояла задумчивая, но полная силы и смелости, с насмешливой улыбкой на устах.

В эту минуту отворилась дверь, и в кабинет вошел неверными шагами, еще заметно пошатываясь, граф Адольф Магнус Гойм; он казался смущенным и немножко сконфуженным.

Если вчера вечером за попойкой вид графа был не особенно привлекателен, то сегодня при дневном свете он казался еще хуже… Огромного роста, широкоплечий, сильный, но неуклюжий, он не выглядел благородно; лицо его было самое обыкновенное, хотя, впрочем, довольно подвижное, и на этот раз по нему пробегали самые разнообразные выражения. Серые глаза то совсем исчезали в веках, то вдруг вытаращивались с каким-то зловещим блеском; рот кривился, лоб то морщился, то снова прояснялся, как будто какая-то тайная, внутренняя сила управляла всеми этими быстро сменявшимися декорациями.

Увидев жену, он улыбнулся, но тут же снова насупился и, казалось, был готов немедленно разразиться страшным гневом… Для начала граф сурово нахмурил брови на Шрамма…

— Шальной фанатик, противный комедиант! — закричал он, почти не поздоровавшись с женой. — Ты опять намолол там какого-то вздора и снова приходишь ко мне, чтобы я спас тебя от погибели?… Я все знаю, ты потерял свой приход… И прекрасно! В деревню тебя, в пустыню, в горы, к простому народу!..

И сделав сердитый жест рукой, он закончил:

— Что до меня, то я прошу тебя знать, что я и не хочу и не думаю за тебя заступаться! Благодари Бога, если тебя под конвоем еще отправят в какое-нибудь захолустье; здесь с тобой может случиться что-нибудь похуже…

— Вы все ведь что думаете? — закричал снова министр, подступая к Шрамму в таком гневе, что, казалось, сейчас схватит его за горло. — Вы думаете, что вам во имя Божие здесь при дворе все можно делать! Вы думаете, что вам позволено подсовывать горечь называемого вами слова Божия таким устам, которым оно не по вкусу! Вы возомнили себе, что здесь можно разыгрывать роль вдохновенных апостолов, обращающих на путь истинный грешников… Шрамм, сотни раз я твердил тебе, что мне тебя не отстоять!.. Ты сам себя губишь…

Пастор стоял, нисколько не смутившись, и спокойно смотрел на министра.

— Да ведь я служитель Бога, — сказал он. — Я присягал говорить лишь одну правду, и если меня за нее хотят мучить… Да будет воля Божья!..

— Мучить! Ах, вот что! Ты желаешь быть мучеником! — рассмеялся Гойм. — Нет, любезный, это было бы слишком много чести, а тебе просто дадут кулаком в спину и выгонят оплеванным!..

— И я пойду, — отозвался Шрамм. — Но пока я здесь, я не замолкну…

— Кричи, кто станет тебя слушать? — с усмешкой ответил министр, пожимая плечами. — Но довольно об этом, делай, что сам знаешь… Спасти тебя и не могу и не хочу; тут каждому едва под силу о себе самом думать… Я не раз повторял тебе, Шрамм: молчать нужно вовремя, нужно подделываться, а не то умрешь затоптанным в грязь… Что делать, наступают времена Содома и Гоморры!.. Будь здоров, а теперь нет больше времени!

Шрамм молча поклонился и, взглянув с сожалением на Анну, направился к дверям. Гойм крикнул:

— Жаль мне тебя! Ступай, я сделаю, что могу, но заройся в Библии и держи язык за зубами, в последний раз прошу!

Шрамм вышел.

Прием турецкой миссии в Варшаве

Тронный зал Августа II в Дрезденском дворце

Супруги остались в комнате одни.

— Скажите, граф, для чего вы так внезапно призвали меня сюда? — спросила Анна.

— Зачем я призвал вас? — быстро ответил Гойм и заходил взад и вперед по кабинету. — Зачем? Затем, что я с ума сошел! Потому что эти негодяи меня напоили, потому что я сам не знал, что делал! Потому что я идиот! Несчастный сумасшедший! Да, сумасшедший!

— Значит, это была… пустая выходка, и я могу вернуться назад? — спросила Анна.

— Из ада никогда назад не возвращаются! — отвечал Гойм. — А по моей милости вы попали в ад, потому что если есть где ад, то он здесь, настоящий ад!

Он разорвал на груди душившую его рубашку и, упав на стул, воскликнул:

— Да, мне приходится окончательно сойти с ума, у меня нет более сил бороться с королем!

— Как, король? Причем здесь король?

— Король, Фюрстенберг, все, все! Даже Фицтум! А кто знает, может быть, и моя родная сестра, все против меня… Что вы удивляетесь? Здесь проведали, что вы красавица, а я дурак, и приказали мне показать вас всем!

— Кто ж рассказал им обо мне? — спокойно спросила графиня.

Министр был не в силах сознаться, что он сам был во всем виноват. Он затопал ногами и вскочил со стула… Но вдруг злость его перешла в совершенно противоположное состояние, и он стал насмешлив.

— Довольно, — заговорил он, понижая голос. — Будем говорить разумно. Того, что случилось, исправить уже нельзя… Я вызвал вас, потому что был принужден к этому волей короля, а Юпитер громит тех, кто дерзает его ослушаться… Все должно служить для его удовольствия… Королевские стопы могут топтать чужие сокровища и бросать их всем на поругание и посмешище.

Граф умолк и принялся ходить по комнате.

— Я побился об заклад с князем Фюрстенбергом, что вы красивее всех женщин, которые играют здесь роль красавиц. Не правда ли, что я был глуп? Я позволяю вам мне это повторять тысячи раз… Государь будет сам судьей спора… И я выиграю тысячу червонцев.

Анна бросила на мужа взгляд, полный презрения, и отвернулась.

— Какое вы ничтожество! — гневно воскликнула она через минуту. — Как? Вы, который держали меня взаперти, как невольницу, оскорбляя своей ревностью, теперь сами выводите меня, как актрису, на сцену, чтобы я блеском своих глаз и улыбками выигрывала заклады… Какая беспримерная подлость!

— Говорите, что хотите, не щадите меня, — горестно отвечал Гойм. — Я это заслужил… Нет наказания, достойного меня! У меня было чудное, прекраснейшее на всем свете существо, которое жило и цвело для меня одного; я им гордился и был счастлив… Дьявол потопил мой рассудок в стакане вина.

Он с отчаянием ломал руки. Анна взглянула на него и решительно сказала:

— Я поеду домой, здесь мне стыдно самой себя… Лошадей, экипаж!

— Лошадей! Экипаж!.. — повторил Гойм. — Да вы, верно, не знаете, где вы и что вас окружает? Вы уже теперь невольница, вы не можете шагу сделать отсюда; я не поручусь за то, что в эту минуту у дверей не стоит стража. Если бы вы посмели бежать, вас настигли бы с жандармами и силой привезли бы назад… Да никто и не согласится везти… Никто не дерзнет вас спасти!.. Вы еще не знаете, куда вы попали…

Чувство ужаса вспыхнуло на лице графини. Гойм смотрел на нее с невыразимой, мучительной ревностью, а на губах его играла беспокойная, горькая усмешка.

— Нет! — сказал он, дотрагиваясь слегка до ее руки. — Послушайте меня, графиня, может быть, дело еще не так дурно, может быть, я все преувеличиваю. Будем рассуждать хладнокровно и разумно… Гибнут здесь лишь те, которые хотят погибнуть… Если вы захотите, вы можете быть не такой красивой; вы можете сделаться странной, суровой, отталкивающей, вы можете, чтобы спасти и себя и меня, притвориться такой суровой…

Он понизил голос.

— Знаете ли вы историю нашего всемилостивейшего государя и короля Августа? Это, бесспорно, самый могущественный и щедрый из государей… Он сыплет золотом, которое я, граф Гойм, по его поручению вырываю у бедняков посредством акциза и других налогов… Нет такого другого великодушного монарха, который бы так постоянно и упорно нуждался в самых дорогих и разнообразных удовольствиях. Шутя ломает он подковы и шутя играет он женщинами. И то и другое он скоро бросает, канцлеров, которых вчера обнимал, завтра он сажает в Кенигштейн… Добрый и ласковый государь, он улыбается вам до последней минуты, чтобы облегчить вашу горькую участь… Сердце у него доброе, милостивое, только не нужно ему противиться…

Граф говорил все тише и тише.

— Знаете ли вы его историю? А ведь она очень любопытна, — продолжал он почти шепотом. — Он любит разнообразие в женщинах, ему нужно всегда свежих. Как мифическому дракону, который питался девичьим мясом, ему тоже нужно все новых и новых… Кто перечтет его жертвы? Вы, может быть, слышали их имена, но не забудьте, что кроме тех, которые стали известными через свое бесславие, втрое больше таких, которые за свое падение не получили даже этой позорной награды и навсегда остаются неизвестными. У короля странные вкусы и прихоти, два — три дня любит он роскошь и знать, а надоедят они ему, и он готов бегать за лохмотницами… Весь свет знает трех официальных любовниц, побочных королев, я же насчитал бы их двадцать… Кенигсмарк еще очень хороша, Шпигель еще не очень стара, княгиня Тешен теперь в милости, но уже все они ему надоели… Он ищет теперь себе новую фаворитку!..

— О, мой добрый, о, мой хороший государь! — продолжил, смеясь, граф Гойм. — Ведь нужно же ему позабавиться, ведь для этого он на свет родился, чтобы все служило его прихотям. Красив, как Аполлон, силен, как Геркулес, любезен, как Сатир, и грозен, как Юпитер.

— К чему вы мне все это рассказываете? — перебила мужа возмущенная Анна. — Неужели вы думаете, что улыбка государя может сбить меня с пути, который я себе начертала и который считаю честным?

Гойм смотрел на нее с состраданием.

— Я знаю вас, Анна, — отвечал он. — Но я знаю и двор, знаю и государя и всех его окружающих. Если бы вы любили меня… тогда… я, может быть, был бы еще спокоен… но…

— Позвольте! Я не знаю, с какой стати нам говорить о любви… Мне кажется, без этого мы можем обойтись, но я клялась вам в верности и думаю, что этого должно быть вполне довольно для вашего спокойствия! — гордо отвечала жена. — Если вы потеряли мое сердце, то у вас еще осталось мое слово. Такие женщины, как я, своих клятв не нарушают!

— Ах, не говорите, графиня, и не такие неприступные были, и они также потом прельщались блеском коронованной главы. Княгиня Тешен так же, как вы, знатна и так же горда, а между тем…

Анна сделала нетерпеливый презрительный жест.

— Граф! — воскликнула она. — Мне нет никакого дела ни до гордости, ни до унижений княгини Тешен, но о себе я хорошо знаю, что я не умею носить стыда, и уверяю вас, что королевской любовницей не буду!

— Стыд! — возразил Гойм. — Поверьте, графиня, что он мучит только одну минуту, рана, им наносимая, только гноится, но не болит, и лишь одно пятно и остается навеки.

— Вы мне противны! — гневно прервала его Анна. Лицо ее было взволнованно. Гойм подошел к ней и заговорил мягче:

— Простите меня, графиня! Я потерял голову и не знаю, что говорю и что делаю… Может быть, все это только самые неосновательные догадки и опасения. Завтра бал во дворце. Король приказал, чтобы вы непременно были на этом балу, там вас представят королеве. Мне кажется, — продолжал он почти шепотом и, опустив глаза, — что все, что вы не захотите, вы все можете, вы можете даже не быть красивой… И я охотно проиграл бы это пари. Вам легко выставить себя неловкой, смешной. Для короля много значат ловкость, изящество манер, живость и остроумие… Вам нетрудно выказаться смущенной, неловкой, робкой, даже молчаливой и смешной! Черты лица еще ничего не значат… В Дрездене весь город полон красивыми кухарками. Август знаток утонченный, он прихотлив, ему от женщины много нужно… Вы понимаете меня, графиня?

Анна отвернулась и отошла к окну.

— Вы приказываете мне разыгрывать комедию для того, чтобы спасти вашу честь! — воскликнула она с иронической улыбкой. — Но вам не мешает знать, граф, что я не переношу никакой фальши. Вашей чести ничто не угрожает. Анна Констанция Брокдорф не из таких женщин, которые поддаются на королевские ласки, и мою любовь нельзя купить ни за горсть, ни за гору бриллиантов. Вам нечего бояться. Я не поеду на этот бал.

Гойм побледнел.

— Нет, это опять невозможно, графиня! Вы должны быть на этом балу! — заговорил он испуганным голосом. — Тут речь идет о моей голове, о моем будущем… Король приказал…

— А я не хочу! — возразила Анна.

— Вы хотите ослушаться воли короля?

— А почему же и нет? Король хоть глава государства, но он не властен в семейных делах своих подданных, это дело одного Бога. Король в этом надо мной не властен.

— Да, он с вами ничего не сделает! — с волнением заговорил министр. — Он слишком любезен с красивыми женщинами, но зато я попаду в Кенигштейн, наше состояние конфискуют, и нам останется одно разорение и смерть!

— Вы не знаете короля! — продолжал он. — Август никогда не прощал тем, которые не подчинялись его воле. Вы должны быть на этом балу, или я погиб.

Анна нетерпеливо вздернула голову.

Гойм окончательно струсил.

— Заклинаю вас именем Бога! — просил он. — Уважьте мою просьбу!

При этих словах послышался стук в дверь, и вошедший слуга, остановись на пороге, доложил:

— Графини Рейс и Фицтум.

Удержав едва не сорвавшееся проклятие гостям, Гойм поспешно повернулся к лакею, чтобы приказать ему отказать, но на пороге уже стояла сама графиня Рейс, а за ней виднелись разбегающиеся глаза сестры графа, которая смотрела на брата с вызывающим любопытством.

Гойм думал, что в городе еще не знали о его ночном приключении и о приезде жены, но посещение этих двух дам заставляло подозревать противное; было ясно, что его бессмысленная пьяная проделка, в которой он так горячо раскаивался, уже известна всем. Иначе графиня Рейс не навестила бы одинокий дом министра, где он жил на холостую ногу.

Смущенный до крайности, он встретил дам, и величественная, одетая в черное бархатное платье графиня Рейс переступила порог кабинета. Белая, свежая, румяная, немного полная, но недурно сложенная, графиня входила с очаровательной улыбкой.

Сестра Гойма, госпожа Фицтум, сопровождавшая графиню Рейс, сразу увидела по глазам брата, что он встревожен. Но обе женщины сделали вид, что они ничего не заметили, и приветливо улыбались.

— Я могла бы сердиться на вас, граф! — начала своим мелодичным голосом графиня Рейс. — Возможно ли, ваша жена приезжает сюда, а я ничего не знаю, и только вот совсем случайно мне это сообщила Юльхен.

— Как! — воскликнул министр, не будучи в силах удерживать более свое нетерпение. — И Юльхен уж об этом знает?

— Еще бы! — отвечала графиня. — И она и все, весь свет об этом только и говорит, что наконец-то вы взялись за ум и больше не будете держать свою бедную жену взаперти, под замком.

И говоря это, она подошла к Анне.

— Как вы поживаете, дорогая графиня? — приветствовала она красавицу, протягивая ей обе свои руки. — Я очень рада, что наконец встречаю вас здесь, где ваше настоящее место. Я прихожу первая к вам, но поверьте, что меня приводит сюда не пустое любопытство, а желание быть вам полезной. Завтра вы, наша прелестная пустынница, будете первый раз на балу у королевы… Сегодня вы только лишь приехали; Дрездена вы не знаете, как же не спешить к вам на помощь? Мы должны были о вас позаботиться, наша бедненькая, всполошенная пташка…

Во время этой речи, та, которую графиня Рейс называла всполошенной пташкой, стояла спокойно и гордо, как бы сознавая свою силу.

— Я очень вам благодарна, графиня! — спокойно отвечала она. — Муж мне только что сообщил эту новость, но я думаю, что в моем появлении на балу совсем нет никакой необходимости. Надеюсь, что я сохраняю еще за собой право заболеть… положим, хоть от радости, что вдруг получила такое неожиданное приглашение.

— О, я не советовала бы вам прибегать к этому средству, — отвечала графиня Рейс. — Никто, взглянув на вас, не поверит вашей болезни, от вас так и пышет здоровьем, свежестью и силой. Скажу более, никто не поверит и тому, что вы перетрусили, потому что вы, как я вижу, не из робкого десятка.

Между тем госпожа Фицтум взяла под руку Анну и, пользуясь тем, что брат повел графиню Рейс из кабинета в гостиную, шепнула на ухо:

— Что вы делаете, милая Анна! Для чего вам отговариваться? Посудите, наконец-то вы вырветесь из неволи, которую я, право, очень часто оплакивала из любви к вам. Вы увидете двор, короля, наш придворный блеск, которому нет равного во всей Европе. Я первая поздравляю и приветствую вас, потому что уверена, что вам предстоит самая блестящая и самая счастливая будущность.

— Я так привыкла к тишине и спокойствию в своем укромном уголке, — тихо отвечала Анна, — что у меня нет даже никакого влечения к другой, шумной и рассеянной, жизни.

— Ничего, пускай-ка мой братец помучится от ревности! — и госпожа Фицтум весело рассмеялась.

Три дамы в сопровождении смущенного министра еще стояли посреди салона, когда слуга отозвал Гойма и дверь кабинета за ним затворилась. Графиня Рейс села первая, обратившись к прекрасной хозяйке.

— Моя милая графиня, — начала она, — я очень рада, что прежде других могу приветствовать ваше вступление в большой свет… Поверьте мне, что я могу вам когда-нибудь пригодиться… Совершенно не желая и сам того не подозревая, Гойм так обставил ваше вступление в общество, что обеспечил за вами самый верный и блестящий успех… Вы прекрасны, как ангел!

Анна минутку помолчала и затем ответила:

— Вы, милая графиня, кажется, думаете, что я честолюбива?.. Уверяю вас, что во мне этого нет, я слишком долго жила в одиночестве, довольно долго размышляла над собой и светом и теперь только и думаю, как бы вернуться домой, к моей тихой жизни и к моей Библии.

Графиня Рейс засмеялась.

— О, как эти вкусы скоро переменятся! — воскликнула она. — Но не будем теперь об этом спорить, а подумаем лучше о вашем завтрашнем туалете. Посоветуемся-ка, милая Фицтум, как бы нам ее приодеть, потому что сама она, пожалуй, не обратит на это должного внимания. Ведь это должно особенно вас касаться, тут дело в том, чтобы поддержать честь вашего брата.

— Как Анна ни оденется, — возразила графиня Фицтум, — она будет самой красивой на балу. Даже княгиня Тешен не может с ней равняться. Да, Тешен отцвела, и у нас при дворе теперь нет ни одной женщины, которая могла бы соперничать с Анной. Мне кажется, что ей лучше всего пойдет самый скромный костюм, пусть другие бьют на эффект, который производят цветы, белила, румяна и мушки, а Анна будет лучше всех и в простеньком уборе.

Разговор стал все больше и больше оживляться и скоро сделался весьма жарким. Графиня Анна сначала в него не вмешивалась и только слушала обеих приятельниц, которые были ею так озабочены, но скоро и сама увлеклась тем очарованием, которое всегда представляют для женщин наряды, и вставила словечко. Начался общий дружеский и поминутно прерываемый взрывами веселого хохота спор.

Графиня Рейс с необыкновенным вниманием слушала каждое слово Анны Гойм и поглядывала на нее с напряженным любопытством и беспокойством; казалось, что она на свои вопросы ждала от Анны других, более подробных и откровенных ответов. Но постепенно Анна успокоилась, начала острить, смеяться. Она выражалась так метко и остроумно, что графиня Рейс несколько раз порывалась ее обнять — в такое восхищение приводила ее живость молодого, чистого характера, сохранившего в глуши и уединении невинную свежесть.

— О, наша чудная, наша несравненная, очаровательная Анна! — восклицала Рейс. — Завтра вечером весь двор падет ниц к вашим ногам. Гойм должен вперед приготовить свои пистолеты. Княгиня Тешен непременно заболеет и упадет в обморок, она это очень любит и немало на это рассчитывает…

Госпожа Фицтум смеялась, а Рейс стала рассказывать молодой хозяйке, как княгиня Любомирская победила сердце короля, упав в обморок, оттого что Август упал с лошади. Они оба разом лишились чувств, король, оттого что ушиб ногу, княгиня, оттого что страстно захотела видеть его у своих ног, и зато пробуждение из обморока действительно было великолепно: когда она открыла глаза, влюбленный Август был перед нею на коленях…

— Но увы и ах! — прибавила Рейс. — Все это было тогда, а теперь, если бы с ней и действительно сделалось дурно, король скорее бы испугался, чем обрадовался обмороку. Пора страсти миновала и более не возвратится. На лейпцигской ярмарке наш всемилостивейший государь закусил удила и выкидывал такие штуки с французскими актрисами, что княгине Тешен нечего ждать!.. А что хуже всего, так это, говорят, что он, как сумасшедший, влюбился в принцессу Ангальт Дессау… И вообразите себе, говорят, он, наш победоносный Август, не видит от нее ничего, кроме самого холодного, даже дерзкого и оскорбительного равнодушия! Недавно он говорил Фюрстенбергу, что сердце его свободно и что он готов поднести его какой-нибудь красавице.

— Но, однако, я надеюсь, милая графиня, что вы не считаете меня достойной соперницей французских актрис, если есть княгини, которые могут желать этой чести… На мой взгляд, королевское сердце совсем незавидная находка, и во всяком случае, я считаю свое сердце стоющим чего-нибудь лучшего, чем остатки после княгини Тешен.

Лицо графини Рейс зарделось ярким румянцем.

— Тише, тише! Какое вы дитя!.. Кто вам об этом говорит! Я болтаю обо всем, что придет в голову… и больше ничего. Из-за чего же горячиться?

— Мы с госпожой Фицтум пришлем вам наших портных. Если вы не захватили с собой ваших бриллиантов или у вас их недостает, Мейер даст вам, под самым строжайшим секретом, каких вы только захотите, еще не виданных при дворе. Он очень услужлив и любезен…

Говоря это, обе гостьи встали и стали обнимать и целовать Анну, которая молча проводила их до дверей гостиной… Гойм более не выходил: его кабинет уже заполнился чиновниками финансового ведомства.

У подъезда стояла карета графини Рейс, в которую обе дамы и сели.

Несколько времени они ехали молча и задумавшись. Фицтум первая прервала эти размышления:

— Ну, что же вы обо всем этом думаете? — спросила она.

— Это дело решенное, — отвечала графиня, — тут не может быть и сомненья. С нынешнего дня Гойм может считать себя вдовцом. Анна горда… Она будет противиться этому счастью, но короля ничто так не подзадоривает, как упорство, с которым ему приходится выдерживать долгую борьбу. Она прекрасна, как ангел, весела, жива и остроумна… Это такие качества, которые не только привлекают, но приковывают человека к их обладательнице. Будем с ней, моя милая, теперь как можно лучше. Да, с нею надо дружить, потому что когда она захватит власть в свои руки, тогда будет уж слишком поздно искать ее расположения. Давайте помогать друг другу. Через нее мы будем влиять на короля, на министров, на все… Тешен погибла, это меня радует; никогда не могла я сойтись с этой скучной, претензионной княгиней. Да и довольно с нее; сын ее признан, она стала княгиней и страшно богата. Слишком долго уж она царствовала. Она сходит со сцены, король соскучился с ней, а теперь, после его политических неудач, ему больше чем когда-нибудь необходимо развлечение. Фюрстенберг и мы с вами сможем как-нибудь уломать эту Анну. Нужно только вести интригу умно и осторожно и, главное, не спешить: Анну нельзя будет взять приступом, она слишком горда.

— Бедный Гойм! — усмехнулась Фицтум. — Если у него хватит ума…

— Он много выиграет через это, а не все ли ему равно: он ведь давно уж не любит жену, — перебила графиня Рейс. — И хоть вы и сестра ему, но я могу говорить с вами об этом откровенно. Сам же ведь он приготовил эту драму, жертвой которой сам и падет.

— Я виню больше Фюрстенберга!

Графиня окинула свою собеседницу мимолетным взглядом, и в глазах ее промелькнуло что-то вроде усмешки; она пожала плечами.

— А есть же ведь люди предопределенные! — сказала она с иронией и вдруг громко засмеялась. — Знаете ли, она должна надеть оранжевое платье с кораллами. Волосы у нее, как вороново крыло, цвет лица чудный, это ей будет удивительно идти. Вы заметили, сколько блеска в ее глазах?

— И сколько гордости! — прибавила Фицтум.

— Ах, это все так, но пусть только она увидит короля, пусть только Август постарается ей понравиться, и я ручаюсь, что она потеряет и свою голову и свою гордость…

IV

На Пирнейской улице, в те времена одной из самых модных маленького, окруженного стенами, Дрездена, возвышался дворец Бейхлингена, некогда канцлера, а ныне государственного преступника, содержащегося под строгим караулом в Кенигштейне. Сам дворец Бейхлингена был конфискован и подарен королем княгине Урсуле Любомирской, литвинке родом, разведенной с мужем по желанию короля Августа II, который после рождения ему княгинею сына, знаменитого впоследствии кавалера де Сакс, сделал ее княгиней Тешенской и отдал ей дворец Бейхлингена. Награда, впрочем, пришлась ей более за участие, которое фаворитка принимала в низвержении Бейхлингена. Все свободное время, которое у княгини оставалось от поездок в дарованные ей имения Гойерсферда и от разведения садов в Фридрихштадте, она проводила в этом роскошном дворце. Здесь пролетело первое время жаркой страсти и рыцарской любви, когда король дня не мог прожить, не увидев своей прекрасной Урсулы; отсюда выезжала княгиня верхом на коне, одетая в саксонские национальные цвета, встречать своего венчанного, но, увы, непостоянного обожателя. Но это счастливое время уже прошло безвозвратно.

Это стало ясно фаворитке тотчас после одного бала в Лейпциге, когда немилосердная королева прусская София Шарлотта, стараясь укорить в ветрености Августа, обратившего в то время свои милостивые взоры на находившуюся в ее свите принцессу Ангальт Дессау, собрала трех его отставных фавориток: Аврору Кенигсмарк, графиню Эстерле и госпожу Хаугвиц. Этой коварной засадой королева София поставила в самое неловкое положение и непостоянного Дон Жуана и его новую фаворитку княгиню Тешен Любомирскую. С тех пор бедная Урсула стала мучиться самыми мрачными предчувствиями, которых не могли успокоить никакие уверения короля в верности и постоянстве.

У Любомирской уже не выходило из головы, что и ей изменит ее ветреный Августинок (так иногда звали его друзья и собутыльники, напевавшие ему иногда народную песенку «Ach, mein lieber Augustin»…). Король, правда, несмотря на бесчисленные свои мелкие интрижки, все еще оказывал княгине Тешен видимую привязанность, но Урсула чувствовала, что вожжи, на которых она держала короля, все слабеют и вот-вот Август, того и гляди, совсем с них сорвется и пропадет для нее безвозвратно…

Зеркало говорило княгине, что она еще молода и прекрасна; но что же в этом? Все это утратило интерес новизны для короля, и он скучал с ней и искал нового, свежего развлечения.

Правда, и теперь еще Август иногда заезжал к ней часа на два, на три, но Урсула знала, что к этому его побуждала уже не любовь, а приличие. Княгиня понимала свое положение: теперь она не посмела бы ответить королеве, как отвечала некогда на ее вопрос, скоро ли она покинет Дрезден. Тогда надменная Урсула отвечала, что она сюда приехала с королем и только с ним же отсюда уедет. Теперь было не то, теперь ее прекрасные голубые глаза нередко плакали, и ею с каждым днем все больше и больше овладевала тревога: княгиня боялась, что вскоре она получит приказ покинуть Дрезден и никогда не встречаться с королем. А такой исход никогда не входил в планы княгини, мечтавшей проложить себе дорогу к трону.

Теперь все эти мечты рассеялись, как дым, и ей стало ясно, что ее должна была постичь общая судьба всех прежних королевских фавориток. Разочарованная и грустная, Урсула только изредка становилась снова веселой, чтобы снова понравиться королю, но все попытки были тщетны, и она запиралась дома и потихоньку питала мысль об отмщении… Все чаще и чаще писала она письма к примасу Польши Радзейявскому… Король, конечно, знал, что для него было невыгодно навлекать на себя гнев племянницы первого польского сановника, и старался не раздражать ее.

А между тем за княгиней тщательно следили и наблюдали…

Не дремала, в свою очередь, и княгиня; ежеминутно ожидая окончательного разрыва, бедная женщина все скучала и плакала, — чем все более и более надоедала Августу, — но она и зорко следила за ним через своих шпионов.

Через них Урсула знала о ночной попойке и о вырванном у Гойма рассказе о жене, а также о споре и пари последнего с Фюрстенбергом. Княгиня знала, что в Лаубегаст к прекрасной Анне послано письмо и что она с минуты на минуту ожидается в Дрезден и будет на балу у королевы. Обеспокоенная и сердитая, ходила Урсула по комнате, размышляя, ехать ли ей на бал к королеве, принять ли ей этот вызов или оставить неподнятой дерзко брошенную ей перчатку.

Не было еще одиннадцати часов, когда княгине доложили о приезде в город графини Гойм. Анну никто не видел и никто не мог описать Урсуле наружности соперницы. Все соглашались только в одном, что она очень красива и по летам ровесница Любомирской.

О ее красоте по городу ходили самые разнообразные толки, которые, впрочем, немилосердный Киан остроумно мирил, говоря:

— Не все ли равно, на кого она похожа? Тут все дело в том, чтобы она не была похожа на последнюю.

Княгиня сознавала, что злоязычный Киан говорит правду.

В этот день утренний прием у княгини был малочисленнее обыкновенного, все бегали по городу, то разнося, то собирая вести.

Говорили, что король особенно заботился о пышности и блеске предстоящего бала, что он сам старательно просмотрел программу и с нетерпением ожидал решения спора между Гоймом и Фюрстенбергом.

Говорили также, что графиня Рейс и госпожа Юльхен заботливо интриговали, чтобы завлечь графиню Гойм в свои сети с целью заручиться ее дружбой и расположением.

Госпожа Фицтум громко твердила, что невестка ее всех затмит своей красотой…

Урсула видела, что теперь для нее настала решительная минута… И вдруг ей пришла на ум самая неожиданная и странная мысль… Она взглянула на часы… Дом Гойма был не очень далеко от ее дворца… Княгиня шепнула что-то горничной, набросила на свое покрасневшее и опухшее от слез лицо густую черную вуаль и быстро сбежала вниз по лестнице, внизу которой стояли двое носильщиков. Горничная отдала приказание носильщикам, и те пошли к дому Гойма не по улице, а в обход. Через несколько минут они остановились у сада, калитка которого тотчас же отворилась, и Урсула вбежала на гору, где стоял занимаемый Гоймом дом. Тут нашу таинственную и смелую путешественницу встретил молодой человек, очевидно, ее ожидавший, и указал лестницу.

Любомирская, под черной вуалью, быстро поднялась по лестнице, пробежала по темному коридору и постучалась в дверь.

Ей пришлось ждать довольно долго, прежде чем слуга, приотворив осторожно дверь, решился взглянуть на неожиданного посетителя, которого он, впрочем, совсем не желал впустить. Княгиня сунула ему в руку несколько дукатов и, отстранив его с порога, проскользнула в дверь.

В это время Анна Гойм одна прохаживалась по комнате и была поражена, когда на пороге появилась незнакомка, закрытая густой вуалью…

Анна нахмурила брови и отступила, а Любомирская, отбросив густую вуаль, закрывавшую ее лицо, остановилась, всматриваясь в Анну. Она не проговорила ни слова, губы сжались, лицо покрылось мертвенной бледностью… И она упала без чувств на диван.

Анна бросилась к ней и, позвав на помощь служанку, старалась привести княгиню в чувство.

Обморок продолжался несколько мгновений, после чего Любомирская вскочила, снова вперила острый взгляд в лицо Анны и сделала служанке знак удалиться.

Дамы остались вдвоем.

Любомирская протянула Анне свою дрожащую, холодную руку.

— Простите меня! — начала она слабым, неровным голосом. — Я хотела видеть и предостеречь вас. Меня привел сюда голос моей совести, сознание моего долга…

Анна молчала.

— Посмотрите на меня, — продолжала Любомирская. — Вы начинаете сегодня ту жизнь, которую я кончаю. Я была когда-то чиста и невинна, как вы, я была счастлива, спокойна, я жила в мире и с людьми, и с совестью, и с Богом. Да, все это было… У меня был княжеский титул мужа и, что еще дороже, у меня было свое, незапятнанное, чистое имя, но… Ко мне подкрался змей в короне, обольстил меня ласковой речью и улыбкой и отнял все… Как было не верить? Он клал скипетр и корону к моим ногам, он отдавал мне свое сердце, а я женщина… Я ему поверила… Я пошла за ним, и взгляните на меня… Что теперь у меня осталось? Имя подаренное, ложное, сердце разбитое, счастье потерянное, позор на лице, буря в душе и страшная, грустная будущность, постоянно отравляемая заботой о судьбе ребенка! Нет на свете у меня никого больше!.. Родные от меня отказались, все, сегодня пресмыкающиеся у моих ног, завтра повернутся ко мне спиной и не захотят меня знать. А он? Он оттолкнет меня как чужую!

Анна слушала и краснела.

— Я вас не понимаю, — сказала она. — Где вы видите для меня какую-то опасность, я желаю знать, кто вы?

— Вчера я была королевой, а сегодня и сама не знаю кто я, — отвечала Тешен. — Вам так все заранее пророчат корону, что хочется показать вам шипы этого золотого венца.

— Это напрасно, — спокойно отвечала графиня Гойм, — я никогда не прельщусь короной на тех условиях, на которых ее мне пророчат, я слишком горда для этого. Если бы я когда-нибудь почувствовала прикосновение короны к моей голове, то эта корона сошла бы со мной в гроб. Нет, успокойтесь, пожалуйста… это не моя доля.

Княгиня Тешен села на диван, опустила голову и зарыдала. Эти слезы тронули Анну, и она участливо молвила:

— Что за удивительные встречи и свидания меня здесь преследуют с самого утра!.. Поверьте мне, что я ничего так искренно не желаю, как убежать поскорее отсюда, и скажите, ради Бога, ваше имя?

— Я Урсула Тешен, — тихо отвечала княгиня. — Вы, конечно, обо мне слышали… Догадываетесь ли вы теперь, зачем вас сюда призвали?.. О, догадайтесь, прошу вас, догадайтесь, что нашему соскучившемуся королю нужна новая забава… и ее ему хотят доставить…

— Какие негодяи! Они здесь распоряжаются женщинами как невольницами! — воскликнула возмущенная Анна. — И, кажется, уверены, что мы должны быть…

— Их жертвами, да, они в этом уверены.

— Ну, так ошибутся: я не хочу быть и не буду ничьей жертвой! — перебила ее графиня Гойм.

Княгиня взглянула на нее и, вздохнув, проговорила:

— Не вы, так другая, все равно; во всяком случае, это буду уже не я: мой час пробил… Но поскольку вы единственная женщина, в которой, на мой взгляд, есть живая сила, то я заклинаю вас — отомстите ему за нас всех, за нашу слабость, бессилие и… оттолкните его с гордостью, с презрением! Мы все будем за тебя молиться, а ты за нас… отомсти!

С этими словами княгиня Тешей снова набросила на лицо вуаль, протянула Анне руку и, сказав: «Вы предупреждены теперь!» — быстро направилась к двери. Графиня не успела вымолвить слово, как Тешен уже не было.

На лестнице ее ожидал прежний проводник, в сопровождении которого она быстро спустилась к носилкам и, едва сев в них, стала опускать занавески, как вдруг увидела молодого человека в военной форме, всматривавшегося в нее с беспокойством и даже с тревогой.

Лицо молодого офицера было красиво и мужественно, но в эту минуту на нем выражались удивление и досада… Казалось, он не верил своим глазам, что видит перед собой Урсулу, и в то время, когда гайдуки поднимали носилки, он не выдержал и подбежал к окну.

— Княгиня Урсула! — вскричал он. — Верить или не верить мне своим глазам?.. Это ни на что не похоже: вы выбегаете украдкой из дому! Куда это? Вероятно, на какое-нибудь свидание?.. Говорите, заклинаю вас, говорите всю правду, чтобы я сейчас же мог вскочить на лошадь и никогда более сюда не возвращаться!.. Княгиня! Бога ради!.. Вы видите: я схожу с ума от любви к вам…

Он закрыл рукой глаза.

— Вы сходите с ума, это правда! — с жаром возразила княгиня. — И этого мало; вы, верно, просто ослепли от любви, если даже не видите, что я выхожу от Гойма, в которого, мне кажется, я не могу влюбиться.

И она взяла молодого человека за руку и добавила:

— Пойдемте со мной; я не отпущу вас, князь, пока не объясню вам, в чем дело. Я не хочу, чтобы вы покинули меня в эту минуту!.. Это было бы уж слишком! Этого я не переживу!..

Прекрасные заплаканные глаза княгини, которые она подняла на молодого человека, были так красноречивы в эту минуту, что он забыл свою мимолетную скорбь и лицо его просияло. Он последовал за носилками до самого дворца, помог княгине выйти и, предложив ей руку, ввел по лестнице в ее роскошный будуар. Усталая и разбитая физически и нравственно, княгиня Урсула почти упала на кушетку, а своему спутнику указала место около себя.

— Вы видите меня, князь, в большом негодовании! — начала она. — Я возвращаюсь от той… которую мои злые враги притащили сюда для того, чтобы привлечь к ней внимание короля, а меня выгнать отсюда. Слышали вы о графине Гойм?

— Нет, я ничего не слышал о ней, — отвечал молодой князь (это был Людовик Виртембергский). — Я слышал только какие-то насмешки над бедным Гоймом, которого, говорят, напоили, чтобы заставить его призвать сюда жену и показать ее при дворе…

— Да, однако, этой глупой интригой отлично успели возбудить любопытство Августа! — возразила с возрастающим оживлением княгиня. — Я сейчас видела эту женщину; она так хороша, но вместе с тем так неосторожна, что может на несколько дней сделаться королевой…

Вид площади Старого рынка в Дрездене

Аврора графиня Кёнигсмарк, слева от нее графиня Левенсхаупт

— А, тем лучше, тем лучше! — вскочив со своего места, воскликнул князь Людовик. — Наконец вы будете свободны…

Княгиня Тешен бросила на влюбленного такой выразительный взгляд, что молодой человек покраснел и замолчал… Тогда она молча подала ему руку, которую тот схватил и стал с жаром целовать.

В эту минуту из соседней комнаты появилась маленькая фигурка, немного похожая на княгиню, но далеко не так красивая, как Урсула. Вошедшая казалась очень неприятной особой и, вступая в комнату, смеялась сухим, злым смехом и хлопала в ладоши.

По лицу этой женщины трудно было определить ее годы: ей могло быть лет двадцать, могло быть и десятью годами больше. Это было одно из таких лиц, которые никогда не бывают свежи и молоды, но зато долго не стареют… Ее серые злые глазки постоянно бегали во все стороны; рот ее улыбался, но улыбка была едкая и насмешливая; каждая черта лица изобличала лихорадочную подвижность и хлопотливость; это была баронесса Глазенапп — известнейшая сплетница в Дрездене. Туалет баронессы был пестроват, но очень тщательно обдуман и не скрывал от взоров ничего, что было в ней красивого: хорошенькую перетянутую талию, маленькую ножку и стройную осанку. Она быстро обернулась на одной ножке к князю и захлопала в ладоши в ту минуту, когда сконфуженный князь Виртембергский оторвал свои губы от руки княгини Тешен.

— Продолжайте, продолжайте, я вам не мешаю, я не мешаю, — затараторила своим резким голосом баронесса Глазенапп. — Со мной нечего церемониться! Милая сестра, ты умница, ты очень искусно прикрываешь свое отступление военной силой… Хвалю, хвалю, хвалю, это как нельзя более благоразумно, потому что близка минута, когда тебе придется благородно ретироваться из сердца короля и от двора! Хороший полководец всегда должен обеспечить себе отступление…

Маленькая несносная женщина, которую мы теперь вводим, была всеми ненавидима за ее постоянные сплетни. Она происходила тоже из литовского рода Бокунов и приходилась сестрой княгине Любомирской; в браке она была за бароном Глазенапп, но брак этот был скорее фикция, чем настоящий союз: баронесса находилась в интимных отношениях с известным Шуленбургом.

— А давненько мы не виделись с тобой, сестрица! — быстро заговорила она. — Но я ведь, как всегда, являюсь к тебе в минуту опасности; вот почему я и теперь здесь!.. Слышала ли ты, княгиня, что сюда привезли Анну Гойм? Я ее видела однажды здесь, еще до приезда сюда короля и двора, и тогда же сказала, что это когда-нибудь будет вторая Елена троянская и многим принесет несчастье. Она хороша, как ангел, и что для тебя самое опасное, это то, что она брюнетка; вы, блондинки, всегда теряете при сравнении с брюнетками. Она находчива, остроумна и притом горда… Настоящая королева! Я боюсь, сестра, что твоему царствованию пришел конец!

И баронесса снова засмеялась и продолжала, не давая никому вставить слово:

— А впрочем, какое тебе счастье! Ты вечно, кажется, будешь княгиней, тогда как я, бедная, только едва могла поймать плохонького барона! А ты? Сначала ты была Любомирская, потом Тешен, а теперь, кажется, хочешь сделаться Виртембергской.

Молодой человек сконфузился и покраснел, а княгиня Тешен опустила глаза и тихо проговорила сквозь зубы:

— Я могла бы найти и четвертого, если бы захотела.

— Верю, и даже шепну тебе его имя, — закричала баронесса, и, шумно соскочив со своего места, она побежала к сестре и прошептала ей на ухо:

— Князь Александр Собесский! Что? Я права? Только смотри: тот не женится, меж тем как этот Людвичек на все готов, и ты его не упускай!

Княгиня Урсула досадливо отстранилась от сестры, но та этого словно не замечала и уже бегала по комнате, вертясь перед каждым зеркалом, и в то же время следила глазами за гостем и хозяйкой.

— А я вот что хотела тебе сказать, продолжала она, — если у тебя, Урсула, хватит ума, ты еще можешь выйти из этой борьбы успехом. Право, так! Простенькая графиня Гойм, положим, и произведет на короля сильное впечатление своей красотой, ну и что? Все это только на короткое время, а потом, верь мне, она скоро оттолкнет его своей гордостью, и тогда… гм… гм… тогда королю вспомнится прежняя любовь, и его княгиня покажется ему в тысячу раз милее и добрее… Конечно, не совсем приятно это перенести, но что делать? Стерпится — слюбится, коронованным любовникам нужно прощать их прихоти! Эти люди могут иметь большие преимущества над другими, потому что у них и забот и дел больше, чем у нас, простых смертных. Одно только меня сердит, — продолжала она, ни на минуту не останавливаясь, — это то, что все точат на тебя зубы, что и графиня Рейс и Юльхен уже возжигают фимиамы перед новым идолом. Вообрази себе, что Фюрстенберг и даже Фицтум, несмотря на то, что они Гойму сродни, и они изо всех сил стараются поставить акцизному министру золоченые рога. Бедный Гойм! Если его покинет жена, право, не будь я замужем, я бы вышла за него, чтобы как-нибудь облегчить его суровое вдовство. Впрочем, что об этом говорить! Старый развратник после своей красивой женушки, не захочет, пожалуй, ни меня, да и никакой другой.

На этом месте нескончаемой болтовни баронессы Глазенапп князь Людовик встал и простился с княгиней. Пожатие руки, которым отвечала ему княгиня Урсула, не ускользнуло от внимания ее зоркой сестрицы, и та даже подмигнула издали князю.

Сестры остались вдвоем, с глазу на глаз, и баронесса снова начала свою болтовню.

— Без шуток, — заговорила она. — По-моему, тебе совсем нечего так убиваться. Все это давно нужно было предвидеть… Королю наскучила блондинка… что же с этим делать? Но ты имеешь титул и состояние, а к тому же… ты еще молода и очень красива… А тут при тебе князь Людовик, который готов на тебе хоть сейчас жениться… Я с удовольствием поменялась бы с тобой положением и отдала бы в придачу даже самого Шуленбурга.

— Да, но ведь я его любила! — со слезами на глазах перебила ее княгиня.

— Так, но ведь это уже давно прошло!.. — возразила баронесса Глазенапп. — Вы любили друг друга, по крайней мере, с полгода, и в это время потихоньку изменили друг другу не менее как раз по десяти!

— Сестра! — с негодованием воскликнула Урсула.

— Ну, пожалуй, ни разу! А только как это ты сумела припасти себе про запас, на всякий случай, этого князя Виртембергского, который и теперь готов к твоим услугам? Признаюсь, хотя меня все называют и лукавой и притворщицей, а, однако, я ни за что не сумела бы обделать так ловко свои делишки. Я подыскала себе Шуленбурга уже после моей ссоры с Глазенаппом. Да мне, впрочем, ничего не удается, все меня терпеть не могут, и я им плачу тем же, даже с лихвой.

И она опять засмеялась, а потом продолжала:

— Послушай, шутки в сторону, я приехала к тебе с добрым советом. Король при расставании имеет обыкновение требовать обратно все подаренные им бриллианты. Будь благоразумна, и пока есть время, распорядись припрятать свои драгоценности в безопасное место.

Она посмотрела на сестру, которая, казалось, ее не слушала.

— Ты будешь сегодня на балу?

Слово «бал» как будто пробудило Любомирскую от глубокого сна; она подумала и задумчиво произнесла:

— На балу?.. Что такое? Ах, да! Нужно ведь быть на балу!.. Да, я поеду на бал, но я буду вся в черном и без всяких украшений. Это оригинально и скорее бросится в глаза. Как твое мнение, Тереза, к лицу или нет мне траур?

Баронесса улыбнулась.

— Без сомнения, траур всем к лицу, — отвечала она. — Но только если ты думаешь этим тронуть Августа и двор, то твой расчет не верен; это всех скорее рассмешит, чем растрогает. При дворах не любят трагедий.

— Да уж это как будет, пусть так и будет, а я поеду в трауре и встану перед ним, как немой укор, как привидение!

— Да, ты будешь немой укор, а Анна Гойм в это самое время будет живая радость — свежая, румяная и веселая… Не одобряю твой траур, ты в нем стушуешься перед Анной и останешься никем не замеченной… Только всего и будет, — с этим она посмотрела на часы.

— Ах, как уже поздно! Прощай! До свидания на балу! Я тоже буду там, но только зрительницею, чтобы рукоплескать актерам… Будь здорова!..

V

Дамы входили попарно, под руку с мужьями или с родственниками. По необыкновенной роскоши нарядов трудно было предположить, что в это время половина Европы страдала от самой страшной и разорительной войны и что государственные финансы были в самом жалком положении. Весь костюм короля был убран бриллиантами; каждая пуговичка была в своем роде драгоценность; эфес шпаги был весь всплошную усыпан дорогими каменьями; даже пряжки башмаков блестели самыми яркими цветами. Величественный Август был еще так моложав и весел, что скорее походил на торжествующего победителя, чем на короля побежденного, разбитого и лишенного части своих владений.

Платья дам были великолепны и тоже сияли множеством бриллиантов. Королева, впрочем, вышла в довольно скромном туалете; Август встретил супругу с почтительной любезностью; музыка грянула марш, но главных виновниц пира еще не было.

Государь начинал уже хмурить брови и поглядывал на Фюрстенберга слишком знакомым последнему сердитым взглядом, но в эту минуту у входных дверей, несмотря на королевское присутствие, послышался сдержанный говор и смятение… Толпа расступилась; все головы повернулись в одну сторону, и Фюрстенберг проговорил: «Идут»!

В дверях показалось бледно-желтое, грустное лицо графа Гойма, который вел под руку свою жену.

Никогда еще при этом дворе, присмотревшемся к самым красивым женщинам, не появлялось более обольстительное создание! С царственным величием, спокойно, смело и гордо шла графиня Гойм. Король не спускал с нее глаз, но она на него не смотрела. Муж должен был представить ее королеве, и они направились прямо к ней, не обращая почти ни малейшего внимания ни на пышный придворный блеск, ни на величественную красоту короля, который нарочно встал так, чтобы произвести на вновь прибывшую самое приятное впечатление. На лице его выражалось нетерпение.

Королева была очень милостива к новой гостье: она ласково подняла глаза на Анну и улыбнулась ей с каким-то состраданием, как будто бы соболезновала об участи, ожидавшей красавицу.

Лишь только окончились формальности представления, музыка грянула польский и король под руку с королевой открыл бал…

Все придворные дамы были здесь — даже больная Юльхен притащилась сюда, чтобы удовлетворить свое любопытство, — не было лишь одной княгини Тешен. Но вот первый танец кончился; в дверях снова послышался легкий шум, и среди расступившейся толпы появилась Тешен. Король повернул голову и увидел ее в самых дверях, где она стояла, как будто колеблясь, войти ей или нет.

Она была одета в глубокий траур…

Август сразу заметил это и рассердился, но, однако, пошел ей навстречу.

— Что это? — спросил он. — Уж не лишились ли вы кого-нибудь из близких?

И по лицу Августа пробежала насмешливая улыбка.

— Я лишилась тебя, государь! — тихо отвечала Урсула.

Внимание придворных, на минуту отвлеченное появлением княгини, снова обратилось к графине Гойм. Она была до того прекрасна, что даже женщины единогласно признали, что Анна затмила всех своей красотой. Ее черные глаза строго окидывали бальную залу; все другие красавицы при ней гасли, как звезды перед солнцем.

Август ею любовался, и в ту минуту, когда госпожа Фицтум отозвала Анну от мужа, он приблизился к Гойму, дружелюбно похлопал его по плечу и, подозвав к себе Фюрстенберга, сказал:

— Милейший граф, ваш спор с князем разрешен. Ты выиграл тысячу червонцев. Фюрстенберг должен заплатить их тебе завтра же, а я поздравляю тебя и с выигрышем и с такой женой!.. Графиня Гойм, бесспорно, первая красавица при моем дворе, и я уверен, что глас народа согласен с моим мнением! Ты счастливый смертный, Гойм!

Смотря, однако, на Гойма, принимавшего эти поздравления с поникшей головой и с какой-то отчаянной покорностью, нельзя было усомниться в том, что он не особенно счастлив. Он казался, скорее, покорным, искупающим свой собственный грех человеком, который не смеет вскрикнуть от боли и удерживается почти через силу.

Фюрстенберг молча поклонился и лукаво взглянул на короля.

— Да, ваше величество, — сказал он чуть слышным голосом. — Кажется, мне приходится платить за ваши прихоти и желания…

Август оборотился к нему и, дав ему поцеловать свою руку, отвечал:

— Не жалуйся, Фюрстенберг, заплати одну тысячу и возьми десять из нашей казны! Ты стоишь награды за то, что доставил мне случай видеть прелестнейшее существо в мире!

Княгиня Тешен сидела одиноко; ее уже все покинули. Август это заметил и, следуя своему обычаю как-нибудь золотить пилюлю, направился в ее сторону. Кто не был хорошо знаком с обычаями этого двора, того это могло удивить, но более опытный глаз графини Рейс не обманулся.

— Княгиня Тешен пала! — шепнула она своей соседке. — Король к ней подошел…

Между тем Август любезничал с удаляемой им фавориткой.

— Знаете ли, — говорил он ей, — что вы сегодня, несмотря на этот печальный туалет, так обольстительно хороши, что невольно напоминаете мне тот… тот вечно памятный мне варшавский турнир, когда я напугал вас своей неловкостью и вы упали в о́бморок. Какое сладкое воспоминание!

— Быть может, государь, но ведь графиня Гойм гораздо красивее меня, и мысль о ней, вероятно, приятнее старого воспоминания о турнире и обо всем, что после него было! — возразила княгиня.

— Графиня Гойм красива и она, может быть, даже и еще красивее! — отвечал Август. — Но есть нечто, что прекраснее самой красоты, это преданное нам доброе сердце, и этим сокровищем вполне обладает одна моя дорогая Урсула. Милая княгиня, поезжайте домой, наденьте свое милое голубое платье, в котором вы так прелестны и… и ожидайте меня к себе, после вечера, на ужин!

По бледному лицу княгини Урсулы пробежал яркий румянец.

— Государь! — воскликнула она с увлечением. — Вы не шутите? Неужто ты останешься по-прежнему моим прежним Августом?..

— Я тебя прошу никогда во мне не сомневаться! — серьезно проговорил король. — Я не имею никаких причин тебя обманывать.

И действительно, король на этот раз не лгал; красота Анны, правда, произвела на него большое впечатление, но гордый характер, проглядывавший в каждом движении, взгляде и жесте этой женщины ему не понравились, и он поспешил обрадовать княгиню, потому что в это время он действительно не хотел окончательно с ней расстаться.

Когда утешенная Любомирская незаметно оставила королевский бал и уехала к себе ожидать дорогого гостя, Август подошел к стулу графини Гойм. Анна заметила его и встала, но он попросил ее сесть, и та повиновалась, не возражая.

Тогда при дворе был такой обычай, что когда король желал с кем-нибудь говорить, то все другие отходили, чтобы не быть свидетелями этого разговора; то же самое случилось и теперь; все отступили, и Анна осталась вдвоем с Августом.

— Вы, графиня, в первый раз при дворе, — начал, любезно наклонившись, король, — но ваше появление здесь — уже полный триумф, и я горжусь новой звездой на моем придворном небосклоне.

Анна подняла голову.

— Среди ночного мрака, государь, — отвечала она, — нередко и огонек кажется звездой, но одно мгновение, и он гаснет… Я высоко ценю милость вашего королевского величества, но слова ваши приписываю одной лишь любезности.

— Я повторяю только всеобщее мнение, — возразил Август.

— Ах, ваше величество, — отвечала с улыбкой Анна, — люди часто судят ошибочно, особенно о том, что они видят в первый раз. Новинка интересует и занимает, а именно прекрасно лишь то, что и после многих лет нравится вам столько же, сколько нравилось при первой встрече.

Королю показалось, что красавица намекала ему на княгиню Тешен.

— Вы слишком скромны, графиня, — сказал он.

— О, нет, ваше величество, — с живостью возразила Анна, — быть истинно скромной очень трудно, а я только не приписываю излишнего значения красоте.

— Но красота лица не свидетельствует ли о красоте души? — сказал Август.

Анна потупила глаза и промолчала. Король продолжал:

— После такого долгого и строгого уединения, в котором держал вас жестокосердый Гойм, скрывая от нас свое сокровище, двор, наверное, кажется вам очень странным?

— Не могу этого сказать, государь. Придворная жизнь для меня не совсем незнакома; я всю мою молодость провела тоже при дворе, правда, не при таком блестящем и многочисленном, как ваш, но все же при дворе, который, хотя и в миниатюре, мог дать мне понятие о том, что такое придворная жизнь. Если я не ошибаюсь, то в этом случае все дворы между собой схожи и напоминают одно и то же…

— Что же именно они вам напоминают? — спросил король.

— Театр, в котором разыгрывают комедию, — отвечала графиня.

— Вот как! Но в таком случае, какую же роль я играю в этом театре?

Анна взглянула с улыбкой на Августа и отвечала:

— Ваше величество здесь директор труппы, и вас как директора тут, вероятно, немножко обманывают.

Август улыбнулся.

— Неужели вы думаете, что здесь все только одно притворство?

— Сомневаюсь, государь, чтобы могло быть что-нибудь другое, — со вздохом ответила Анна, — короли так несчастливы, что они никогда не слышат правды.

— Может быть, — возразил Август. — Оттого-то они часто и ищут такие уста и такое сердце, которые могли бы дать им хоть каплю этого благодетельного нектара.

— Да, ищут, но находят все-таки таких, которые искуснее других умеют их обманывать.

— Ну, — любезно заметил король, — теперь я вижу, что вы очень не любите двор, большой свет и его рассеянную, беспокойную жизнь, и, признаюсь вам, это меня огорчает. Я надеялся, что вы нас не покинете и лучезарным блеском своих глаз осветите хотя бы немного наши скучные дни.

— Государь, — с живостью возразила Анна, — поверьте, что я тут непременно звучала бы, как фальшивая нота: я не сумею спеться со здешним хором.

Чтобы переменить разговор, король начал делать веселые замечания о присутствующих, и Анна увидела, что Август довольно хорошо знал характеры, наклонности и даже тайны своих приближенных.

— Видите ли, — сказал в заключение король, — моя придворная сцена совсем для меня не тайна, и мне доставляет немало удовольствия, что мои актеры думают, будто они меня обманывают, будто они мной руководят и могут отвести мне глаза.

— Так боги смотрят на землю, — ответила Анна Гойм.

Король остался доволен последним сравнением, и когда Анна выговорила эти слова, взор Августа выражал уже страстное восхищение. Затем король еще поговорил с ней и отошел. Тогда наблюдавшие его издали стали к нему подвигаться. Первый подошел Фюрстенберг.

— Теперь, государь, я могу спросить — самая красивая не есть ли в то же время и самая…

— Умная? Да, — отвечал король, — ты отгадал; надо сказать Гойму, чтобы он и не думал увозить жену из Дрездена. Она очень и очень мила, правда, она еще немножко дика, ну, да это со временем пройдет.

Гойм смотрел на всю эту историю беспокойными глазами. Он старался отгадать мысли Анны, к которой этим временем уже быстро подбежали графини Рейс, Фицтум и панна Юльхен и обступили ее кругом.

Король взглянул на это и только пожал плечами.

— Уже началось поклонение восходящему солнцу, — заметил он чуть слышным голосом Фюрстенбергу, — но боюсь, однако, что эти интриганки на этот раз напрасно трудятся.

Любимец посмотрел на короля недоумевающим взглядом.

— Да, и ты, и он и все вы ошибаетесь, — спокойно продолжал Август. — Графиня Гойм прелестна, об этом ни слова, это классическая статуя, сошедшая с пьедестала, но она слишком смела, энергична и властолюбива. Иметь с ней маленькую интрижку на несколько веселых дней я бы не прочь, но ничего более серьезного не хочу. Красота ее очень привлекательна, но я никак не могу сказать того же самого о характере.

— По-вашему, она для этого не годится, государь?

— Положительно не годится.

И король, оставив Фюрстенберга, пошел далее.

Пока все это происходило, никто, разумеется, не обращал ни малейшего внимания на высокого, сильного молодого человека, который молча стоял в дверях, а между тем его глаза с беспокойством глядели на Анну и следили за каждым ее движением, и каждый раз, когда к ней подходил король, они светились каким-то зловещим светом. Несколько раз графиня оглядывала всю залу, но, однако, до сих пор и она ни разу не заметила этого несчастного, прятавшегося в толпе. Только когда от нее отошел король, и она, вздохнув, обвела еще раз взглядом придворную публику, Заклик бросился ей в глаза и она его сейчас же узнала.

Она смутилась.

Не могло быть никакого сомненья, что это молчаливый обожатель из Лаубегаста. Но как он пробрался за нею и сюда, на королевский бал? Почему лицо этого бедняка ее так заинтересовало, она сама не могла понять; но она чувствовала, что между ней и этим незнакомцем была какая-то внутренняя, таинственная связь, что они должны где-то встретиться.

Она была занята этими мыслями, когда сердитый и желчный Гойм предложил ей руку, чтобы ехать домой. Они прошли через те двери, у которых стоял Заклик, и Анна заметила, что, когда она проходила мимо него, этот молодой человек быстро нагнулся, поцеловал край ее платья и исчез.

Перед ними стояла графиня Рейс и приглашала их к себе ужинать. Просьба была так любезна и убедительна, что министр не мог отказаться.

Фюрстенберг стоял за ними. Они поехали все с бала прямо к графине, где обыкновенно собирались в самый интимный кружок знатнейшие придворные и проводили за столом в оживленной беседе час-другой после бала. Тут царила знаменитая Эгерия Юльхен — девица уже зрелых лет, с которой, впрочем, сам король очень любил разговаривать; здесь бывали все, кто искал власти или хотел удержать ее за собой. Король смеялся над этим тесным кружком, но тем не менее это был кружок с влиянием.

Графиня Рейс, рожденная Фризен, принадлежала к числу самых важных и влиятельных особ при дворе Августа II. В ее доме происходили совещания, касающиеся низложения одних и возвышения других государевых фаворитов; тут затевались и разрешались самые запутанные интриги и тут же были предсказаны все милости, которые должны были встретить молодую графиню Гойм. Здесь даже с точностью заранее была определена минута, когда непостоянный король должен был направить свои чувства по новому пути.

Гойм очень хорошо знал, что графиня Рейс ухаживает за ним недаром: это был маневр, к которому она прибегала каждый раз, когда предчувствовала возвышение новой фаворитки; она тотчас искала ее расположения и брала ее на свою сторону. Понятно, что это не могло быть особенно приятно для сердца Гойма, но графиня Рейс была с большими связями; пренебрегать ею было нельзя, и Гойм сделал вид, что он ничего не понимает.

В гостиной собралось довольно большое общество и шел самый веселый, оживленный разговор; но в соседнем кабинете, где были хозяйка дома, ее приятельница Фюрстенберг и другие доверенные лица, шептались о делах.

В обществе, сидевшем в гостиной, болтали о нарядах, уборах и сплетнях — словом, о вещах всем известных и обыкновенных. По всеобщему мнению, нежность, высказанная королем княгине Тешен, предвещала скорую с ней разлуку. Но многие утверждали, что Август будет щадить Любомирскую. Всем были известны ее отношения к Собесскому, ее родство с Радзейявским и то влияние, которое она имела на многих знатных лиц в Польше, которыми король не мог не дорожить.

В кабинете графиня Рейс расспрашивала своего приятеля Фюрстенберга о его разговоре с королем и о впечатлении, которое произвела на Августа графиня Анна.

— Мне кажется, я хорошо знаю Августа, — отвечал Фюрстенберг, — по крайней мере, я близко знаю его по отношению к женщинам. Графиня Гойм сразу отлично себя с ним поставила: она зарекомендовала себя гордой и резкой, и это его на минуту от нее оттолкнуло, но это только сначала так, потом пойдет другое: ее красота не даст покоя его страсти, а страсть в нем всегда, рано или поздно, одерживает верх над рассудком. Теперь он боится ее, но зато тем неодолимее он захочет ею обладать… А что он хочет, то он будет иметь. Она, кажется, не легко сдастся, но зато если они сблизятся, то она захватит в руки такую большую силу, какой никто еще не имел над Августом.

— Вы думаете, что это может случиться?

— Да, насколько я знаю короля, я не считаю этого невозможным.

— А каков, по-вашему, ее характер?

— Его пока еще довольно трудно определить, мне кажется, что ее не знают ни муж, ни ее родственники, да, пожалуй, даже и она сама еще не знает, что родится, когда обстоятельства ее возвысят. Теперь это женщина гордая, благородная, с решительным характером и очень смелым умом.

— Ну, а можно будет на нее как-нибудь влиять?

Князь задумался и отвечал:

— Право, не знаю, но, во всяком случае, я все-таки предпочитаю иметь дело с людьми умными, чем с такими, которые сами не знают, чего хотят и что делают…

Гость и хозяйка расстались, а через несколько минут в этом же самом кабинете шла интимная беседа между графиней Рейс и Анной Гойм.

— Моя милая графиня Анна, — серьезно и важно начала Рейс, положив свои руки на колени Анны, — если у вас хватит терпенья и охоты выслушать меня до конца, то сидите, не перебивайте меня и позвольте мне говорить с вами совершенно откровенно.

— Я к вашим услугам, — отвечала Анна.

— Прекрасно! Мы здесь одни, совершенно одни, нас никто не слышит, и я хочу дать вам по дружбе добрый совет, который вам, быть может, пригодится.

— Я вас слушаю.

— Извольте, я начинаю. Вы, конечно, хорошо знаете и двор, и наше время и наконец себя, чтобы не догадаться, что тут недаром хлопотали о вашем приезде в Дрезден.

— Я догадываюсь.

— И вы не ошибаетесь. Королю надоела Тешен, а натура его такова, что он непременно должен кого-нибудь любить… Будем снисходительны, мой друг, к этому великому и доброму государю. Если весь свет прощает ему его слабости, то не нам строго судить о нем: хорошо это или дурно, но это так и иначе быть не может. Нам, его приближенным, остается лишь одно: из этого зла извлекать как можно больше добра и пользы. Теперь более нет уже никакого сомнения, что вы призваны занять самое близкое положение при короле… Но чтобы извлечь из этого пользу для себя и для других, прежде всего надо знать, что делать.

— Милейшая графиня, — отвечала спокойно Анна, — я нисколько не тщеславна и даже не честолюбива; богатства я не ищу; у меня есть муж, и я постараюсь остаться честной женщиной, это мое единственное желание.

— Я ничего не имела бы вам на это возразить, — с улыбкой отвечала Рейс, — но позвольте мне вам заметить одно, что я, право, не понимаю, за что вы должны сделаться добровольной мученицей.

— Мученицей? — удивилась Анна.

— Да, именно мученицей. Я продолжаю быть откровенной: Гойма вы не любите и не можете любить… Он стар и развратен, так что, несмотря на все ваши совершенства, он даже не верен вам; любить его невозможно: рано или поздно, а сердце отзовется.

— Графиня!..

— Я вас просила о терпении.

— Извольте продолжать.

— Вы его не любите и имеете на то причины… Наконец сердце рано или поздно возвысит свой голос…

— Я заглушу его голос.

— Да, вы заглушите этот голос раз или два, но придут годы тоски и скуки, и вы броситесь с отчаянья в объятия первого встречного, и в этом не будет счастья. Знаю я свет: это наш обыкновенный путь! Меж тем король наш мил и хорош, и жизнь с ним будет настоящим блаженством.

— Но король наш вместе с тем ветрен и непостоянен, а такая любовь не по мне!

— Поверьте мне, милая Анна, что связи с самыми ветреными людьми могут быть очень продолжительны и крепки, это все зависит от женщины, и женщины сами виноваты, если они позволяют с собой расстаться. Не все ли равно: если вы сами не сумеете его удержать, то чем вы его свяжете? Ничем, и уж, разумеется, всего менее браком. Мужа или любовника нужно суметь удержать у своих ног и привязать его к себе, это наше дело.

Графиня Гойм пожала плечами.

— Плохая это любовь, если ее нужно вечно держать на привязи; такой любви я не хочу! За вашу откровенность, милая графиня, — продолжала Анна, понизив немного голос, — я заплачу вам тоже полной откровенностью. Ничем тем, о чем вы говорите, нельзя тронуть мое сердце. Я живой человек и, конечно, не могу за себя поручиться, и хотя я всегда буду стараться оставаться верной моему мужу, но кто может знать, что с кем случится. Ручаюсь же вам лишь только за одно, что любовью можно будет меня победить, а не происками, и когда я полюблю… Если это когда-нибудь случится, я не стану обманывать моего мужа, а в ту же минуту скажу ему об этом, уйду от него и приду к тому, кто будет мне мил; но только тот, кто будет меня любить, должен будет стать моим мужем.

— Но ведь тот, кто вас теперь любит… ведь он король! Король!

— А что же такого, что он король? Мне это все равно! — воскликнула Анна.

— Но вы же ведь, конечно, знаете, что король женат, хотя и не любит свою жену?

— Если бы мы полюбили друг друга, он должен был бы развестись с женой и жениться на мне, — заключила Анна. — А такой ролью, как Эстерле, Кенигсмарк или Тешен, я не удовлетворюсь!..

При этих словах она встала. Графиня Рейс сделала недоумевающий жест и произнесла:

— Поступайте, как знаете! Как добрая приятельница ваша я считала своим долгом дать вам добрый совет, а затем останемся друзьями и не будем больше об этом говорить. Но скажу только еще одно: положение, которым вы так пренебрегаете, и к которому вы относитесь с таким холодным равнодушием, совсем не так ничтожно и маловажно, как вы думаете. Вам будут кланяться короли, вы будете управлять всей страной и можете исправить много зла, спасти много людей и сделать многих счастливыми… Это ведь тоже чего-нибудь да стоит.

— Ничего нельзя покупать ценою своей чести! — отвечала Анна Гойм.

— Делайте, как знаете!

— Я так и сделаю, и не будем больше об этом никогда говорить!

Графиня Рейс молча пожала ей руку, и они вышли из кабинета.

В это время под окнами мелькнули фонари, которыми всегда освещался путь при проезде короля. Фюрстенберг высунулся из окна; король узнал его и сделал ему знак, выражающий, что его величеству ужасно скучно… Ему, очевидно, хотелось бы держать свой путь совсем не к княгине Тешен.

VI

Граф Адольф Магнус Гойм, занимавший в то время место, соответствовавшее нынешней должности министра финансов, не имел друзей ни при дворе, ни в обществе. Его особенно ненавидели в стране за введение акцизных сборов, сильно увеличивших сумму и без того самых тяжелых податей и налогов: новые акцизные сборы казались обременительнее всех прежних поборов. Саксонцы отбивались и противились этому, насколько могли и умели: они жаловались даже королю, но король, которому нужно было много денег на его несметные расходы, только сердился на это и плохо скрывал гнев, в который его приводили эти жалобы. Ему даже советовали лишить дворянство, которое оказывало самое упорное сопротивление, остатка его сословных привилегий и окружить себя иностранцами, которые не имели бы никаких отношений ни к дворянам, ни к стране.

Август II отчасти уже и следовал этому совету, и большая часть его министров и любимцев были из чужеземцев. Итальянцы, французы, немцы из других государств играли при дворе главную роль.

Гойм, человек холодный, неумолимый и искусный в приискивании новых статей дохода для короля, который тратил миллионы на Польшу, на содержание войска, на придворные пиры и на любовниц, был у него за свою ловкость в большой милости. Но этим ласкам Гойм не доверял, пример Бейхлинга и некоторых других делал его осторожным… Он выжидал только минуты, когда, нагрузив хорошенько карманы, он мог бы унести из саксонского государства свою голову и свое состояние. Гойма мало кто разгадывал: знали только, что он человек смелый, изворотливый, довольно рассудительный и свободный от всякого бремени сильных привязанностей. Лучше всех, может быть, понимала его сестра, графиня Фицтум, которая с большим искусством и осторожностью умела заставлять его делать то, что ей было нужно.

Кроме Бейхлинга, теперь сидевшего в Кенигштейне, у Гойма не было друзей: маршал Пфлуг его ненавидел, другие не терпели, Фюрстенберг был с ним тоже не в ладу. Когда после спора и пари Гойму было приказано привезти жену и показать ее при дворе, его никто не пожалел, все даже над ним издевались.

На другой день после бала Гойм должен был явиться к королю с докладом. В провинциях введение акциза встретило сопротивление. Особенно громко восставало против этой меры дворянство в Лужицах… Это бесило Августа, который терпеть не мог никакого противодействия, а потому, выслушав доклад министра, он нахмурил брови и сказал Гойму:

— Сегодня же и немедленно отправляйся туда сам: разыщи зачинщиков и моим именем водвори порядок. Поезжай сейчас и без всяких отговорок!

Гойм хотел было возразить, что его личное присутствие в Лужицах далеко не так необходимо, как в Дрездене, где у него были более серьезные дела, но Август был непреклонен:

— Нет, — возразил он. — Поверь мне, что нет ничего важнее, как сломить сопротивление этих наглецов, которые думают, что они могут вступать со мной в сделки. Поезжай сейчас же и возьми с собой драгунов! Если эти дерзкие осмелятся собираться — разгонять их!.. Пусть не берут примера с Польши, потому что я не перенесу этого у моих подданных; да дай срок, мы и в Польше скоро собьем их дворянскую спесь…

Гойм хотел объясниться, но Август не захотел слушать и назначил ему двухчасовой срок на выезд в Лужицы.

Разговаривать с королем Августом можно было только тогда, когда он был пьян, тогда он был очень доступен, во всякое же другое время противоречить ему было нельзя, и Гойм более не возражал.

Бедный министр, конечно, отлично понимал, что спешное отправление его в Лужицы, на другой же день после бала, придумано нарочно. Но чем он мог в этом себе помочь? Ничем. Поручить наблюдение сестре было все равно, что дать пьянице ключ от погреба; друзей у него не было, он был совершенно безоружен и чувствовал, что все были в заговоре против него. Придя домой, он бросил на стол бумаги и, потеребив несколько времени в молчании свой парик, вошел в покои жены.

Анна была одна и спокойно глядела, как ее расстроенный муж, не зная, с чего начать, тревожно осматривал разные безделушки ее меблировки. Анна, привыкшая уже к подобного рода сценам, не обращала на это никакого внимания, и Гойм должен был заговорить первым.

— Радуйтесь, — начал он, — я был так глуп, что привез вас сюда, и теперь со мной делают все, что хотят… Я мешаю интриговать вокруг вас, и вот король отсылает меня прочь, через час я должен уехать, и вы останетесь одна…

— Ну, и что из этого? — гордо отвечала Анна. — Неужто вы думаете, что я нуждаюсь в вашем карауле, чтобы сберечь свою честь?

— Ну, однако, я думаю, что и я мог бы тут пригодиться.

— На что же именно? — с саркастической улыбкой спросила Анна.

— А хотя бы на то, чтобы сдерживать их бесстыдное нахальство! — крикнул Гойм, ударив кулаком по столу. — Поверьте, что меня не выслали бы отсюда, если бы я не мешал. Во всем этом я узнаю дело рук милейшего Фюрстенберга, который сегодня с коварной усмешкой заплатил мне тысячу червонцев, вместо которых король подарил ему десять тысяч. Это вознаграждение за одну прекрасную мысль — привезти вас сюда. Судите же сами, как должны быть оплачены более существенные услуги…

— Гойм! — воскликнула, вскочив со своего места, Анна, и глаза ее засверкали. — Довольно с меня, слишком довольно! Уходите, уезжайте… вообще делайте, что хотите, но только оставьте меня в покое! Я сама сумею отстоять себя, а ваших оскорбительных намеков я более не хочу слушать! Довольно, я говорю вам, довольно этого!..

Гойм замолчал, а часы напомнили ему приближение минуты его отъезда.

— Конечно, — сказал он. — Мне нечего предостерегать вас, вы совершеннолетняя и сами знаете, что вас может ожидать… О себе же скажу только одно, что я бесчестья не перенесу! Пусть Фицтум и другие делятся с его величеством своими женами, на то их добрая воля, но во мне нет такого верноподданнического добродушия!

— Зато ведь и я, господин Гойм, тоже не пала так низко, как эти барыни, — перебила Анна, — поверьте, что я вам не изменю, и знаете, почему? Потому что я себя бы этим унизила! Но если вы сделаете мне жизнь с вами еще более невыносимой, я брошу вас и совсем не стану делать из этого секрета.

Гойм ничего на это не ответил. На пороге он, казалось, хотел что-то сказать, но кончил тем, что схватился с отчаянием за голову и вышел в двери, за которыми его уже ожидал посланец короля, обязанный напомнить министру о скорейшем отъезде.

В замке не только подкарауливали Гойма, когда он переезжал через мост, но даже послали следить за ним, чтобы он не попытался тайком возвратиться в Дрезден… Было задумано, что графиня Рейс пригласит к себе Анну, а король приедет туда как будто неожиданно и инкогнито…

Графиня Фицтум явилась передать Анне это приглашение, но та отказалась. Напрасно золовка уверяла ее, что об этом не будет знать никто на свете. Анна ясно видела, что ей устраивают свидание с королем, и прямо высказала это сестре своего мужа.

— Вы слишком догадливы и осторожны! — со смехом отвечала графиня Фицтум. — И я не стану вам лгать; действительно могло бы случиться, что заехал бы и король… Что же с этим делать: он вами очень заинтересован и ищет случая с вами сблизиться. А что вы сделаете, если, раздраженный, он приедет сюда, прямо к вам в дом? Обдумайте это… Вы знаете этикет: короля нельзя не принять, перед ним отворяются все двери. Будет ли это для вас лучше, будет ли это приличнее и благопристойнее, если он пробудет с вами наедине несколько часов? Как вы думаете, что тогда заговорят и чем вы кого-нибудь разуверите в том, что не удостоились принять всю полноту ласк своего августейшего гостя?

Анна побледнела.

— Однако, — сказала она, — король не может быть таким… (она не могла подобрать выражения) — король не может быть таким наглецом; он, вероятно, пощадит мою репутацию! Иначе это не может быть!

— А я вам говорю, что все может быть… Что король скучает и не понимает никакого сопротивления или отказа в исполнении его прихотей. Наши дамы своей уступчивостью не приучили его сдерживаться, и если вас не будет у графини Рейс, я вам ручаюсь, что он к вам приедет.

— Значит, вам это уж наверно известно? — спросила Анна.

— Мне ничего не известно, но я только очень хорошо знаю короля Августа, — отвечала, расхохотавшись, графиня Фицтум. — Я, моя милая, сама очень хорошо помню один вечер… — и она не договорила и вздохнула.

Анна заломила себе руки.

— Так вот как! — проговорила она. — Значит, здесь надо быть, как среди разбойников на большой дороге; нужно быть вооруженной от головы до ног!.. Хорошо, что же делать, я найду кинжал и пистолеты… Я не боюсь ни огня, ни железа.

Графиня Фицтум приняла эти слова в их прямом смысле и старалась успокоить Анну и обратить все в шутку.

— Вы должны знать, — сказала она, — что Август никогда в жизни не запятнал себя насилием, это совсем не в его характере. Твердый и настойчивый, но любезный и предупредительный, он слишком красив и мил, чтобы ему когда-нибудь приходилось прибегать к таким грубым средствам…

После этого начался продолжительный разговор, который окончился тем, что графиня Фицтум сумела наконец убедить свою невестку ехать вместе с ней на вечер к графине Рейс. С этой радостной вестью Фицтум сейчас же полетела к своей приятельнице, а Фюрстенберг перенес это радостное известие в замок.

Король распорядился так, что он поедет вечером на минутку к княгине Тешен, а на обратном пути отошлет экипаж с сопровождающими его людьми в замок, сам же сядет в заранее приготовленные Фюрстенбергом носилки и прикажет отнести себя к Рейсам.

Теперь, прежде чем продолжать, заглянем во внутренний мир нашей героини графини Анны и проследим ее затаенные планы.

Анна была круглой сиротой с детства и замуж вышла не только не по любви, но даже и не по своей воле, а по принуждению… Жизнь с мужем скоро стала ей невыносимой, молодость проходила самым печальным образом. На ее месте всякая другая, конечно, была бы очень рада воспользоваться представившимся случаем королевского внимания, которое, по меньшей мере, могло бы дать ей обеспеченное и не зависимое от мужа положение, а может быть, даже второе хорошее замужество, которое прикрыло бы унизительное состояние отставной фаворитки, но Анна была воспитана в тех строгих правилах и убеждениях старого времени, которые с этим не согласовывались и заставляли ее только удивляться легкомысленному поведению женщин, соглашавшихся служить минутной забавой соскучившемуся государю. Она понимала и допускала возможность развода с противным ей Гоймом, к которому она питала лишь ненависть и отвращение, но допускала все это не иначе, как лишь вследствие искренней любви к королю и под условием законного с ним брака.

Разумеется, если бы Анна высказала кому-нибудь свои мысли, она вызвала бы только смех. Намерение надеть вечные оковы на такого человека, как Август, всякому показалось бы несбыточным, но Анна, зная, что король давно не любит свою жену, считала это возможным.

К тому же король был красив и старался ей нравиться, а Гойма она не любила; блеск, власть и корона придавали Августу еще более прелести, и потому неудивительно, что Анна о нем думала и даже почувствовала к нему какую-то симпатию… Она мечтала о счастье с ним, но не иначе, как под условием брака.

Анна все обсудила, все взвесила и сформулировала себе такое решение:

— Я могу ему принадлежать, но при этом я должна быть королевой.

Ее сопротивление убеждениям графини Фицтум скорее было рассчитанным маневром, чем действительным негодованием или испугом. Она не хотела сделаться игрушкой придворной интриги и чувствовала себя гораздо сильнее всех этих интриганов: в глазах короля она прочла, какое произвела на него впечатление, и решила этим воспользоваться…

— Я никогда не сделаю низости, — сказала она сама себе, — и скорее останусь несчастной женой Гойма, но любовницей Августа я не буду; я буду или его женой, или мы совсем будем чужды друг другу!

А между тем из всех, кто хлопотал услужить ею королю, никто и не предполагал, что у графини Гойм есть свои планы, не совсем идущие вразрез с исканиями Августа.

Молодая женщина мечтала.

Порою, краснея сама перед собой, она уже начинала сознавать, что краткое пребывание при дворе оказало на нее свое тлетворное влияние: в ней понемногу пробуждалось желание власти.

Когда наступил вечер и приблизился час отправляться к графине Рейс, Анна оделась самым тщательным образом, с большим вкусом и элегантностью, хотя и без особенной роскоши. Тогдашняя мода позволяла ей обнажить до плеч свои чудной красоты руки, красивую шею и открыть прелестный, будто из мрамора выточенный бюст. Анна всем этим воспользовалась.

Ее свежий цвет лица не нуждался ни в белилах, ни в румянах, а черные, как вороново крыло, косы еще более возвышали блеск ее прозрачной и, как атлас, нежной кожи. Но все это было ничто в сравнении с ее полными огня и самой обворожительной прелести глазами, в которых была неопределенная, беспокоющая и томная прелесть.

Посмотревшись в зеркало, Анна сама показалась себе такой красивой, что даже улыбнулась своему отражению… Она была одета в черное платье с отделкой из пунцовых лент, которые придавали этому наряду несколько фантастический характер.

Графиня Фицтум, которая должна была за ней заехать, чтобы вместе отправиться к Рейсам, увидев ее, остановилась на пороге комнаты и, всплеснув руками, вскрикнула:

— И вы говорите, что хотите всю жизнь промучиться с моим братом… И между тем, так наряжаетесь для короля!

— Что же из этого? — холодно отвечала Анна. — Никакая женщина не станет стараться быть с виду хуже, чем она есть.

— Но как вы одеты!.. Вы, я вижу, такая мастерица, что в туалетных делах никаких советов не требуете. Однако же, нам пора, едем!..

Точно такие же восклицания и радостный шепот встретили Анну у графини Рейс.

Этому успеху Анны никто так не радовался, как сама Рейс, которая имела на нее свои виды и расчеты. Фюрстенберг, опередивший короля на несколько минут, увидев Анну Гойм, пришел от нее в такой же восторг, как и все прочие.

— Я знаю короля, — сказал он. — Эта женщина сделает с ним все, что захочет, если только сумеет устоять.

Анна руководствовалась врожденным инстинктом, и учить ее было совсем не нужно.

Минуту спустя тихо отворились двери кабинета и вошел король. Увидев Анну, он, кажется, забыл обо всех и подошел поздороваться с Гойм. На лице Августа уже не было заметно и следов огорчения от невзгод в делах со шведами, от неблагодарности поляков, от миллионных потерь, от измен и всяких других неудач.

Анна отвечала на приветствия короля холодно и церемонно, как предписывал этикет. Однако, ее старательный туалет сам за себя говорил. Очевидно было, что она хотела ему нравиться и была почти уверена в своем успехе.

Несмотря на сильное влечение к графине Гойм, король, однако, не хотел нарушать условия вежливости к другим дамам, и хотя он терпеть не мог графиню Рейс, однако же, присел на минуту около нее и очень любезно поговорил с ней, потом сказал несколько слов Юльхен, улыбнулся пани Фицтум и каждую даму без исключения одарил любезным взглядом, словом или улыбкой. В то время, пока происходил обход, графиня Фицтум взяла невестку под руку и под предлогом какого-то сообщения прошла с ней в кабинет. Это был военный маневр с целью устроить королю приятный tete-a-tete с Анной. Все, как по команде, поняли это и стали отступать, оставив Анну и Августа с глазу на глаз.

Правда, двери были открыты, и поднятая портьера позволяла всем гулявшим по зале дамам лицезреть особу государя, но никто не мог бы расслышать оттуда их разговора.

— Вы, графиня, точно преобразились, — обратился к Анне Август. — Вы сегодня еще красивее, чем были вчера, и между тем вы совсем не та, какой были вчера. Вы не волшебница ли? — добавил он шутя.

Анна слегка поклонилась.

— Ваше величество славитесь своей любезностью и милой снисходительностью к нашему полу, а потому лестным похвалам вашим надо верить очень осторожно, — отвечала Анна.

— Не требуете ли вы от меня клятвы? Но я готов клясться всеми богами Олимпа, что во всю жизнь мою я не встречал такой прекрасной женщины, как вы, и думайте что хотите о моих словах, а я только дивлюсь непостижимой игре судьбы, которая отдала такое совершенство моему акцизнику.

Анна улыбнулась, и улыбка придала ей обольстительное выражение.

Король взглянул на ее руки; он особенно любил целовать красивые руки и едва удержался, чтобы не прильнуть к ним губами, но стерпел и продолжал:

— Знаете ли, графиня, если бы я был тиран, я ничего не сделал бы с таким удовольствием, как запретил бы Гойму возвратиться сюда обратно… И если вы захотите знать, почему, я вам прямо отвечу, что ревную вас к этому Вулкану!

— Вулкан и сам ревнив, — возразила Анна.

— Пусть так, но ведь Венера все равно не может любить Вулкана?

Анна хотела отмолчаться, но король упорно ждал ответа, и Анна тихо молвила:

— Кроме любви, ваше величество, есть и другие цепи, которые могут связывать так же крепко: это долг и клятва.

Король улыбнулся и спросил:

— Клятвы в любви?

— Нет, государь, клятвы в супружеской верности.

— Ах, полноте, пожалуйста! Есть браки совершенно святотатственные, и такими я считаю все те браки, которыми красота соединяется с уродством… Боги сами разрешали нарушение подобных клятв.

— Но что разрешали языческие боги, того часто не разрешает женщине простое желание сохранить свое достоинство.

— Вы, однако, слишком суровы!

— Даже, может быть, более, нежели это кажется вашему величеству.

— Вы меня пугаете, графиня!..

— Вас, государь? — отвечала с улыбкой Анна. — Поверьте, что я и не думала, чтобы это могло каким-нибудь образом касаться вашего величества…

— Это касается меня более, чем вы можете предполагать, — подхватил король.

— Простите меня, государь, я этого не понимаю! — тихо прошептала Анна.

Триумфальная арка для въезда Августа в Данциг

— Как, значит, вы не хотите видеть, что я уже вчера был побежден вашим первым взглядом?

— Ах, государь, хотя бы и так, но я слишком уверена, что эта победа, вероятно, не будет долговечнее утренней зари… Подобно богам олимпийским ваше королевское величество умеете легко любить и еще легче разлюбливать.

— Нет! — с чувством воскликнул король. — Поверьте мне, что это клевета!.. Чем же я виноват, что никогда не мог встретить такое сердце, ум и красоту, которые бы сумели привязать меня к себе? Не я бываю неверен… а мне изменяют! С каждым днем эти богини сходят со своего пьедестала, блеск их тускнеет и исчезает, чудо становится обыденным явлением, ангел теряет свои крылья… и в их сердцах вместо любви я нахожу лишь одно кокетство… В чем же я виноват?..

— Поверьте мне, — продолжал он, увлекаясь все более и более, — я ищу глубокой, сердечной привязанности! Я хочу принадлежать всю жизнь одной женщине; я стремлюсь остаться ей на веки верным, и… если бы я нашел такое сердце, такую женщину… О, если бы я нашел ее, я бы отдался ей весь и на всю мою жизнь!

— Этому трудно поверить, — прошептала Анна, — а еще труднее допустить, чтобы могло существовать на свете такое совершенство, которое бы соответствовало всем вашим требованиям.

— Такое существо вы! — перебил ее Август.

— Милости вашего величества не могут вскружить мне голову, потому что я чувствую, как я их недостойна!

— Вы восхитительны! — воскликнул Август, хватая ее за руку и припадая к ней устами.

Анна хотела отодвинуться, но это воспрещалось придворным этикетом; король, овладев ее рукой, целовал ее так жарко и так долго, что Анна, несмотря на все свое уважение к особе его величества, должна была наконец отнять у него свою руку.

Август встал и проговорил в волнении.

— Я не могу от вас оторваться! И, вероятно, мне, при безнадежности на ваше сочувствие, придется прибегнуть к моей королевской власти! Вы, графиня, не пытайтесь уехать из города, я вас арестую!.. Что же касается Гойма, то только ваше слово может облегчить его участь, иначе я сегодня же охотно бы…

Он не кончил, но Анна не торопилась со своим заступничеством…

В это время графиня Рейс вошла пригласить короля к столу, где были расставлены всевозможные сладости, вино и фрукты. Это был десерт, который тогда только что входил в моду, по примеру Италии. Король подал руку графине Гойм, подвел ее к столу и выпил первый бокал за ее здоровье. Фюрстенберг глядел на государя с большим вниманием…

— Княгиня Тешен пропала! — проговорил он на ухо пани Фицтум.

— И мой брат тоже! — шепотом отвечала графиня. — Теперь лишь бы у невестки хватило ума…

— А я думаю, еще лучше, если бы его у нее было поменьше! — заметил Фюрстенберг. — Посмотрите, как она непритворно холодна к нему и как прекрасно владеет собой! О, бедный Август, он даже не успел ей слегка вскружить голову, а сам влюбился без памяти!

После десерта, из-за которого каждый вставал, когда хотел, дамы снова возвратились в гостиную, а Август снова удержал здесь Анну своим разговором.

Она осталась, не выразив ни малейшего неудовольствия, была весела, развязна, но по-прежнему не подавала королю никаких надежд.

Первый раз в жизни Августу довелось встретить женщину, которая казалась такой равнодушной к нему.

Это задевало за живое его самолюбие и вместе с тем раздувало пламя овладевшей им страсти.

Сначала он думал завязать с Анной только коротенькую, мимолетную любовную интрижку, которая продолжилась бы несколько дней и не вытеснила бы окончательно из его сердца княгиню Тешен, но теперь он видел, что сладить с Анной было гораздо труднее.

— Ваше величество, позвольте мне надеяться, что вы извините меня за откровенность, к которой вы сами же меня вынуждаете. Я одно из тех слабых, несчастных существ, у которых нет ничего, кроме уважения к собственному достоинству, и ежели вы, государь, полагаете, что под влиянием увлечения я могу забыть долг и дойти до унижения в собственных глазах, то вы жестоко ошибаетесь; Анна Гойм никогда не будет ничьей любовницей, даже королевской!.. Я или отдам свое сердце навеки, или вовсе не отдам его!

С этими словами она быстро встала, и разговор их более не продолжался. Впрочем, король с Фюрстенбергом тут же скоро и уехали.

Графиня Рейс проводила его до самой лестницы, где Август, прощаясь, сказал ей:

— Милая графиня, употребите же, пожалуйста, ваше влияние смягчить эту неприступную.

Графиня Рейс ничего не успела ответить, как король уже стал спускаться по лестнице.

С наперсником своим Фюрстенбергом Август повел разговор в другом тоне.

— Знаешь, — сказал он, — это восхитительная женщина, но только она чертовски холодна!

— Время нужно, ваше величество, — отвечал Фюрстенберг. — Женщины, как вам известно, не все одинаковы: одна податлива, другая защищается.

— Защищается! Нет, она, любезный друг, мне наотрез объявила, что может любить только того, кто будет ее мужем: брак и вечная любовь, вот ее условия.

— Всякая любовь вначале собирается быть вечной, это можно обещать каждой.

— Нет, с ней дело вести трудновато, княгиня Тешен была куда сговорчивее.

— Но между ними, ваше величество, нет и сравнения…

— Да, к сожалению, это правда… Княгиня не может с ней равняться. Однако, чтобы не забыть: распорядись дать знать Гойму, чтобы он и не думал о возвращении.

— А что же он будет там делать? — спросил, улыбнувшись, Фюрстенберг.

— А черт с ним!.. Пусть делает, что хочет, — отвечал король, — а главное, пусть собирает побольше денег; у меня есть предчувствие, что моя новая любовь обойдется очень дорого. Такой бриллиант должен быть оправлен в золото.

— Как, государь, уже и любовь?

— Да еще какая страстная!.. Фюрстхен, слушай, делай, что хочешь, но эта Анна должна быть моей…

— А Урсула?..

— Женись на ней!

— Благодарю покорно…

— Ну, жени на ней кого хочешь… Сделай с ней, что вздумаешь… Она для меня более не существует.

— Уже!?

— Не говори мне о ней более, у меня теперь иные заботы, и чтобы они удались, я… Гойма озолочу, тебя… тоже…

— Было бы только откуда брать золото, государь.

— Это дело Гойма, — отвечал король, — напиши ему, чтобы он собирал акциз, откуда знает и как знает, лишь бы только не возвращался.

— До тех пор, пока ему и совсем уже незачем будет возвращаться, — проговорил князь, — слушаю, ваше величество, и исполню.

Король вздохнул… Они вошли во дворец, и Август, грустный и задумчивый, отправился прямо в свою опочивальню. Казалось, что эти любовные затруднения с Анной Гойм раздражали его гораздо более, чем все неудачи последней кампании.

VII

Таким образом, при дворе Августа II началось царствование женщины, которая должна была господствовать здесь гораздо долее всех других своих предшественниц.

Весь двор и даже весь город с любопытством следили за ходом этой истории, исход которой разгадать было весьма нетрудно.

Однако, он совершился далеко не так быстро и не так легко, как все ожидали, судя по предыдущим случаям. Курьеры поминутно скакали к Гойму с тем, чтобы оттянуть время и воспрепятствовать его возвращению.

Каждый день графини Рейс и Фицтум совещались с князем Фюрстенбергом и придумывали сообща всевозможные предлоги для того, чтобы как можно чаще устраивать королю новые свидания с прекрасной Анной; с каждым днем графиня Гойм становилась с Августом все смелее и фамильярнее, но король по-прежнему не мог похвалиться успехами: с описанного нами вечера у графини Рейс Август не сделал ни одного шага вперед, и это уже наконец стало пугать услужливую камарилью; опасались, что королю это надоест и он вдруг совсем от Анны отступится. Другие же замышляли уже воспользоваться этой неудачей и обратить взоры своего владыки на другую, более податливую красавицу; но и хлопотуны, строившие свои планы на Анне, изо всех сил уговаривали графиню Гойм быть хоть немножко поуступчивее, только она не поддавалась и твердила одно и то же, что может быть женой, но не хочет быть любовницей. Весь успех этих дней заключался в том, что Анна теперь уже не требовала немедленного брака, препятствием к которому была королева Эбергардина, но заменила это требованием торжественного, клятвенного обязательства, что в случае смерти королевы Эбергардины король непременно на ней женится.

Подобное курьезное условие во всякое другое время и при всяком другом дворе, среди людей менее испорченных и развращенных, конечно, показалось бы безумным и невозможным, но Август, узнав о нем, только задумался и потом, насупив брови, отвечал Фюрстенбергу:

— Мне дьявольски опротивели все эти переговоры, и я решил с ними кончить.

— Не должно ли это значить, что вам угодно ее оставить? — спросил князь.

— Это мое дело! — коротко отвечал король.

Более ничего не мог добиться от него поверенный его тайн.

В тот же день король Август приказал принести к себе в кабинет из казны сто тысяч талеров золотом. Мешок был тяжелый, и его с трудом притащили два здоровенных, широкоплечих гайдука, но король взял его за оба края и поднял без всякого усилия… Фюрстенберг не смел расспрашивать, что затевает его повелитель, потому что Август был не в духе… Накануне он виделся с Анной на прогулке, долго ходил и говорил с ней и, по обыкновению, после этого рвал и метал, гневаясь на неуступчивость.

С досады он даже навестил княгиню Тешен, которая обливалась слезами, слушая все, что ей передавали об Анне, и отерла их только, чтобы встретить своего милого Августа.

Такая неопределенность в положении дел всем наскучила: никто не знал, кому кланяться, на кого сплетничать и от кого ждать милостей. Наконец произошла перемена: вдруг Гойму было не только позволено, но даже приказано возвращаться как можно скорее.

Это случилось в тот самый день, когда король, взяв в карету принесенные ему сто тысяч золотом, поехал на Пирнейскую улицу с этим кладом к Анне.

Время было под вечер, день был осенний, пасмурный. Графиня Гойм ходила задумчиво и одиноко по своей довольно скромной гостиной. Она никого не принимала, кроме дам, и потому была очень удивлена, услышав на лестнице мужские шаги и голоса. Еще более она была изумлена, когда двери распахнулись и к ней без всякого доклада вошел король.

Пораженная этим неожиданным появлением, которое не предвещало ничего мирного, Анна отступила на несколько шагов и, взяв со стола маленький карманный пистолетик, спрятала его в платье. Как ни быстро было это движение, но оно не ускользнуло от взора короля, который тотчас же сказал:

— Вы напрасно это делаете, вам ничто не угрожает, и не нужно никакой защиты.

Анна молча смотрела ему в глаза и не могла вымолвить ни слова, а Август бросил на пол мешок с червонцами с такой силой, что мешок разорвался и блестящие червонцы раскатились по всем углам комнаты.

— Глядите, — сказал он, — это золото, и им я могу вас озолотить, а вот это железо…

И он вынул из кармана две железные подковы и, разломав их на несколько кусков, бросил на груду золота и докончил:

— Вот так же могу исковеркать всю вашу жизнь! Предоставляю вам выбирать: или это золото и с ним мою любовь и почести, или мою ненависть!

Стоя над грудой золота и кусками изломанного железа, Анна заговорила:

— Ваше величество, я не боюсь смерти и не ищу богатства. Вы действительно можете сокрушить меня, как это железо, но смею вас уверить, вы никогда не сломаете моей воли. Золотом меня нельзя подкупить, как нельзя запугать железом. О, мой государь! Зачем вы с собой не принесли того, что одно могло бы победить меня — верное сердце?..

— Мое сердце давно принадлежит вам! — воскликнул Август.

— Я этого не вижу, государь, по вашим действиям; любящее сердце не может желать бесчестья предмету своей любви, я не скрою от тебя, король, я люблю тебя! Я не могла воспротивиться этой любви, но я никогда не запятнаю ни себя, ни любви моей…

Король быстро подошел к ней и опустился на колено.

— Но выслушайте меня, государь, — продолжала Анна.

— Приказывайте!

— Я не могу принадлежать вам до тех пор, пока это сопряжено с моим унижением.

— Ага! Вы опять ставите какие-то условия?

— Государь, я дорожу моей честью.

— Хорошо, хорошо, я вас слушаю. Что же это за условия?

— Если вы хотите, государь, чтобы я, разделяя вашу любовь, разделяла и вашу страсть, то…

— Скорее, скорее! Что для этого нужно?

— Ваше клятвенное обещание на мне жениться!

Август нахмурил брови и проговорил:

— Но это невозможно, я женат!

— Да, государь, я это знаю, вы женаты, и пока королева здравствует, это невозможно, и я этого не добиваюсь, но… наша жизнь в Божьей воле, и ее величество может…

— Скончаться?

— Все возможно, государь, и тогда мое положение станет слишком тягостно, если вы не захотите меня из него вывести. Я ставлю условием всего, чтобы вы мне теперь это обещали.

— Анна, — отвечал Август, — поверьте мне, что вы сами не знаете, чего хотите: клянусь тебе, что это условие для тебя самой будет небезопасным.

— Ну, что бы там ни было, а я ни за что от него не отступлюсь. Этого требует моя честь, и пока я не буду иметь надежды быть твоей женой, ты ко мне не прикоснешься или я убью себя!

Король пожал плечами и отвечал:

— Хорошо! Пусть по-твоему, если ты этого непременно хочешь, пусть это будет, я даю тебе это обещание!..

Анна от радости вскрикнула.

— При этом все остальное уже ничто, — проговорила она голосом, в котором звучало счастье. — Но прежде всего, разумеется, я должна получить развод с Гоймом.

— Разумеется, и он завтра же будет подписан в консистории. Чего же ты еще хочешь?

Но Анна только склонилась перед ним на колени и прошептала:

— Больше мне ничего не нужно!

— Ага! Ну, так теперь зато мне этого мало, — воскликнул король, заключая ее в объятия, но Анна, однако, успела из них высвободиться.

— Ваше величество! — воскликнула она. — Прошу у вас еще немножко терпения: я верю вашему королевскому слову, но прежде чем я забуду себя для вас, я должна быть свободна от всех клятв в верности другому, которые меня связывают. В эту минуту я еще жена Гойма; клялась ему в верности и должна соблюсти эту клятву до конца, пока мой развод с ним не будет объявлен, а ты, мой король, скрепишь подписью обещание, которое дал твоей бедной Анне.

Август улыбнулся, но, поцеловов молча ее руку, сказал ей:

— Пусть и это будет по-твоему. Делай все, что только может тебя успокоить и… Я твой раб — ты моя владычица! Гойм нынче же приедет; объяснись с ним и расстанься с ним немедленно же; завтра я прикажу приготовить тебе дом, у тебя будет сто тысяч талеров годового дохода, и у твоих ног оба моих королевства, а с ними и я сам…

С этими словами он действительно стал перед Анной на колени, а та слегка поцеловала его в лоб и отступила, шепнув ему:

— До завтра!

— Как! Неужто еще и теперь я должен уйти? — спросил нетерпеливо Август.

— До завтра, только до завтра! — коротко повторила ему Анна и подала на прощанье руку.

Король встал, молча поцеловал протянутую руку и вышел. Проходя через зал, он еще раз увидел на полу насыпанную им груду червонцев, которая так и осталась нетронутой.

В эту самую ночь вернулся домой граф Гойм и немедленно хотел видеть жену, но двери ее спальни были заперты. Слуги доложили графу, что графиня почивает и приказала себя не будить, потому что чувствовала себя не совсем здоровой.

Во все время своей отлучки Гойм не переставал беспокоиться о поведении жены и пользовался обильными сообщениями своих шпионов. Впрочем, известное ему таким образом поведение Анны не представляло никаких новых тревог, и Гойм, отойдя от запертой двери жениной спальни, лег спать довольно спокойно.

На следующее утро, прежде чем к нему собрались все множество его акцизных чиновников, его потребовали к королю. Гойм должен был отправиться в замок, опять не повидавшись с женой.

Август был к нему крайне милостив: он дружески укорял его в продолжительном отсутствии и между прочим сказал:

— У тебя, мне кажется, при дворе есть много врагов, тебя хотели от меня отстранить. Но ты не бойся этого. Ты имеешь во мне более могущественного друга, чем все твои недоброжелатели. — Король, похлопав его по плечу, добавил: — Поверь, что я никому тебя в обиду не дам.

Гойм не знал, как благодарить его величество за все милости, и стал находить их разгадку только тогда, когда в дальнейшем разговоре о состоянии государственных финансов Август начал жаловаться на недостаток денег и сказал:

— Милейший Гойм, мне нужны деньги, и я надеюсь, что ты об этом позаботишься.

Так они и расстались.

Время было около полудня, когда Гойм возвратился домой с этой аудиенции, и едва он вошел в свой кабинет, как в другие двери вступила Анна. Она была одета очень скромно, в простое черное платье. Лицо ее было серьезно.

Войдя, она заперла за собой дверь на ключ и отстранила от себя спокойным движением руки Гойма, бросившегося было к ней с приветствиями.

— Я ждала вас, граф, — начала она спокойным голосом. — Я пришла сюда за тем, чтобы поблагодарить вас за все, что вы сделали мне доброго. Поверьте, что я этого не забуду. Но теперь я должна сказать вам нечто такое, что вас, может быть, немного расстроит… Что делать, я совсем не хотела бы вас огорчать, но я принуждена сообщить вам, что наша супружеская жизнь должна считаться оконченной. Не будем грустить об этом! Мы не видели в нашем браке никакого счастья, между нами даже не было симпатии, без которой жизнь не жизнь, а мука. Немало времени прошло, как мы так тяготим друг друга, без всякой надежды на что-нибудь лучшее, и… нам, граф, пора проститься! Вам, граф, известна моя откровенная натура: я всегда люблю действовать прямо и так поступаю и теперь. Его величество сделал мне честь, заверив меня в своей дружбе и защите, а он в моих глазах достоин того, чтобы я на него положилась. Я его люблю и решилась ему повиноваться. Но обманывать вас я не могу и не желаю: мы, граф, должны расстаться, и чтобы сохранить вашу честь, я вам предлагаю развод. Иначе я поступить не могу. Если вы согласитесь, чтобы брак наш был расторгнут, вы можете быть уверены в моем всегдашнем к вам расположении. Всегда и во всем вы будете иметь во мне самую искреннюю помощницу; но если вы будете так неблагоразумны, что не дадите вашего согласия, то знайте, что, во-первых, это нимало не изменит моего решения, а во-вторых… это только заставит меня решительнее забыть всякую вам признательность и помнить лишь одно, что вы становитесь препятствием к моему счастью.

Гойм выслушал все это в мертвой неподвижности, как пораженный громом, — он никак не предполагал, что дело уже приняло такие размеры.

По его бледному лицу только разлилась какая-то синевато-багровая краска. Бедного министра не столько возмущала самая суть дела, как то страшное хладнокровие, с которым Анна ему все это излагала.

— Так вот что! — произнес, весь побагровев, Гойм. — Так вот какова ваша благодарность мне за то, что я вывел вас из вашей трущобы на свет Божий! О, я вижу, что я отогрел змею на своей груди, и вот она меня жалит!

И Гойм, сжав кулак, вдруг поднял его над головой и, кинувшись к жене, закричал неистово:

— Как вы могли решиться оставить мужа и сделаться игрушкой минутной прихоти самого легкомысленнейшего человека?

Анна смерила его взглядом и спокойно отвечала:

— Граф, не в этом тоне продолжайте!.. Я знала, что вы мне будете говорить именно это; но поверьте мне, что в ваших предостережениях я нимало не нуждаюсь и знаю, что я делаю. Предоставьте мне самой заботиться о моей судьбе и не пробуйте поколебать мою решимость, она неизменна. Я прошу вас быть благоразумнее и выбирать, пока есть время для какого-нибудь выбора: предпочитаете вы, чтобы я получила развод с вами с вашего согласия или чтобы вашего согласия не спрашивали? В первом случае мы расстанемся друзьями, во втором, конечно, о дружелюбии не может быть речи. Вот весь вопрос, который вы можете решить, как вам угодно!

Гойм никак не ожидал от жены такой твердости в таком деле, и им овладели и удивление и гнев, а при них заклокотала и ревность: под влиянием всех этих мучительных чувств он поддался неистовому раздражению и заметался по комнате, бешено толкая и расшвыривая вещи.

Анна, давно привыкшая к взрывам его ярости, не придавала особенного значения этому и ждала конца, чтобы, не выходя отсюда добиться — да или нет. Наконец, заметив, что припадок утихает, она проговорила самым спокойным тоном:

— К сожалению, я вижу, что вам гораздо труднее решиться, чем я думала; в таком случае я дам вам время обсудить мое предложение. Имейте только в виду, что теперь вражда со мной есть в то же самое время и вражда с королем, а это может быть для вас небезопасно: от этого зависит или ваше возвышение или опала.

С этими словами она вышла, не ожидая ответа.

Гойм продолжал метаться по комнате: его отчаяние, вероятно, продолжалось бы очень долго, если бы оно не было прервано приходом графа Фицтума.

— Что с тобой, Гойм? — воскликнул Фицтум. — Отчего это ты так печален?

— Что со мной? Вот, право, хорош вопрос! — отвечал Гойм. — Да вы, мои голубчики, наверно все это лучше меня знаете. Ведь это вы же, мои милые друзья, приготовили мне такую приятную новость… Моя жена, моя Анна меня бросает! Она понадобилась королю; ему все нужны! Что же с этим делать? Но зачем же она шла за меня замуж? Чтобы потом изменить мне, осрамить перед всем светом и выставить меня всем на посмешище? Неужто все это такие приятные вещи, что мне нечего печалиться, а надо радоваться и улыбаться?

Фицтум дал ему волю высказаться и потом начал:

— Послушай, Гойм! Что тебе жаль расстаться с прекрасной Анной, это очень понятно, но ведь она тебя никогда не любила, да и ты слишком уж ветрен, чтобы я поверил, что ты ее так сильно обожаешь. Честь же твоя не пострадает нисколько, потому что не ты оставляешь жену, а все знают, что она тебя покидает. Будем лучше рассуждать основательно, я пришел с поручением короля.

Гойм насупил брови.

— Что же мне приказывает его величество? — пробормотал он с иронией в голосе.

— Король желает твоего согласия на развод с женой и за это обещает тебе свою милость и признательность. А в противном случае… Я, право, не знаю, что тут тебе рассказывать! В противном случае, мой милый Гойм, ты, разумеется, накличешь на себя большие беды. С королем бороться нельзя, значит, выбирай что хочешь, но помни, что с этих пор малейшая обида графине будет считаться оскорблением его величества.

— Превосходно! Но только зачем королю нужно мое согласие на это? — закричал Гойм. — Не все ли равно, согласен я или не согласен? Король без всякого моего согласия может сделать все, что ему угодно: консистория не мне, а ему послушна; но я не могу благодарить его величество за то, что он лишает меня моей жены!

Фицтум его перебил:

— Постой, король тебя просит о согласии, это, разумеется, только доказывает в известной степени его желание быть с тобой деликатным; если же ты это ни во что не ценишь, то, конечно, обойдутся и без твоего согласия, но тогда тебе неловко будет оставаться при дворе, а король, очевидно, хочет оставить тебя при твоей должности.

— Да, он хочет меня при ней оставить, потому что я ему на ней нужен! — пробормотал Гойм.

Фицтум на это ничего не отвечал. Он встал, прошелся несколько раз по комнате и, снова сев на диван, сказал:

— Однако, время идет, мой милый граф, и я должен ехать, чтобы передать твой ответ; решись же и скажи его! Если я уйду от тебя без ответа, дело будет уже непоправимо.

— Ну, и что же это будет? — продолжал он после минутной паузы. — Я еще раз, и притом последний, повторяю: граф Гойм, король Август ждет от вас ответа! Скажете вы мне или нет, что я должен передать его величеству?

— Да разве тут есть что выбирать? — воскликнул министр. — Что вы ко мне, в самом деле, пристаете? Ведь это одна насмешка: стали у человека с ножом у горла, прося позволения взять у него жену, которую уже ранее решили отнять… Что тут выбирать? Поезжайте, мой любезный зять, по вашему приятному поручению к его величеству и доложите ему, что я крайне ему благодарен за то, что он отбирает у меня жену, что я на это совершенно согласен, очень этому рад, счастлив и в упоении моего счастья лобызаю его руку. Довольно ли вам моей верноподданнической покорности? А если мало, то можешь добавить, что я сожалею, что подношу его величеству не целый фрукт, которого не касались уста, а плод… который я уже достаточно отведал. Прошу его извинения в этом, ха, ха, ха…

— Ну, это, знаешь, кажется, будет лишнее!

— Отчего же?

— Нет, право, лишнее. Прощай теперь: я иду и буду знать, что сказать и о чем умолчать; а ты, выпей-ка, брат, стакан холодной воды, да вспомни многих, которые позавидовали бы тебе.

Фицтуму, наверное, вспомнилась и его собственная доля, в то время когда его жена, сестра Гойма, была ненадолго фавориткой Августа.

Пока происходили эти переговоры, король нетерпеливо ждал в замке ответа Гойма и наконец, не дождавшись, сам поехал в дом своего злополучного министра и прямо прошел в покои его жены.

Фицтум не знал этого и, простясь с Гоймом, хотел ехать в королевский замок, но получив известие, что Август ожидает его здесь, направился на половину графини.

Август по одной походке и по лицу Фицтума сразу увидел, что Гойм не сопротивляется, и был спокоен, но прекрасная Анна, вся в тревоге, бросилась навстречу роковому послу.

— Ну, что, граф, были ли вы счастливее меня? — вскричала она.

— Графиня, никто не может быть вас счастливее! — отвечал с поклоном и улыбкой Фицтум. — Но я был только терпеливее вас. Я дал вашему мужу волю излиться в словах и за то приношу вам самую желанную весть: Гойм на все согласен!

В черных глазах Анны вспыхнула радость, и она чуть не кинулась на шею Фицтуму.

— О, если бы вы знали, какую вы мне дорогую принесли весть! Чем вас благодарить? — воскликнула она и, кинувшись к столу, на котором стояла золотая шкатулка, схватила ее и подала Фицтуму.

Король подбежал взглянуть на подарок и тотчас же вырвал его из рук Фицтума.

В шкатулку был вправлен миниатюрный портрет Анны, который был сделан несколько лет тому назад.

— Нет, извините, — воскликнул король, — это уже слишком много для тебя, Фицтум!.. Я конфискую это моей королевской властью и взамен дарю двадцать тысяч талеров, а этот портрет никто не может и не будет иметь, кроме меня!

Анна бросилась королю на шею.

На другой день граф и графиня Гойм подали прошение о разводе через своих уполномоченных, королевский указ ускорил дело, и через три дня решение консистории было объявлено для всеобщего сведения и по желанию Анны было прибито на всех площадях, общественных зданиях и местах.

В тот же самый день Анна переехала от мужа в новый дом, который для нее приготовили. Он был недалеко от замка, а для большего удобства его на скорую руку в несколько часов соединили с замком крытой галереей.

Известие о разводе, как громом, поразило весь город. Графиня Гойм оставила фамилию мужа и стала называться по имени своей родни в Голштинии госпожей Ко́зель. Август клятвенно обещал выхлопотать ей у императора Иосифа графский титул и, вместо временно занятого ею дома, обещал через несколько месяцев выстроить ей дворец лучше сказочных хором из «тысячи и одной ночи».

Давно уже ни одна любовница короля не овладевала так сильно всеми его помыслами, сердцем и чувствами. Он проводил с Анной целые дни, забывая все остальное на свете. Его почти нигде нельзя было увидеть без Анны.

Княгиня Тешен не имела более никаких надежд возвратить себе внимание короля. Август ее совсем оставил. Впрочем, все богатство, полученное ею во время фавора, осталось при ней, и она была свободна располагать собою, как ей угодно.

Август должен был щадить ее ради кардинала Радзейявского, на которого она имела большое влияние, а Радзейявский мог сильно повредить намерениям короля… Но что же думала и замышляла ревнивая и мстительная Тешен? Несмотря на множество шпионов, которыми Фицтум окружил ее по приказанию короля, о намерениях ее нельзя было ничего узнать. Пробовали было выпытать у нее тайну через баронессу Глазенапп, которая ненавидела сестру, но княгиня была слишком осторожна: она только молчала да плакала. Никто не знал даже, останется ли она в Дрездене или поселится в Гойерсверде, или же наконец вернется в Польшу. В доме не было заметно ни приготовлений к отъезду, ни других перемен, только слишком многочисленная дворня теперь значительно сократилась. Но тех, кто остались верными княгине, все подозревали в шпионстве. Общество вокруг нее группировалось невеселое; дни ее шли уныло, прежние друзья отставали; но зато князь Людовик Виртембергский приходил все чаще.

Придворные интриги, некоторое время направлявшиеся исключительно на низложение княгини Тешен и возвышение Анны Ко́зель, теперь, после победы последней, приняли другое направление.

Фюрстенберг, которого король вначале избрал посредником в этом деле, теперь должен был уступить свое место Фицтуму, оказавшему такую ловкость при устройстве развода.

При дворе Августа II начали образовываться две враждебные партии, и этот распад становился с каждым днем все заметнее и очевиднее.

Добрый король не любил, чтобы вокруг него люди жили в мире и согласии, и с особенным усердием заботился, чтобы этого при дворе никогда не бывало. Он боялся единодушия и всеми силами всегда способствовал всяким ссорам и раздорам.

Фицтум, который был таким счастливым посредником в деле Анны Ко́зель, принадлежал к старому роду, вышедшему некогда из Тюрингии и уже с давних пор находившемуся на саксонской службе.

Великому сокольничему графу Фридриху Фицтуму фон Экштадт было в то время лет около тридцати. Он был при дворе еще пажем и с малолетства был дружен с Августом. Вместе с ним он совершил и путешествие по Европе, из которого они привезли столько любопытных новинок. После падения государственного канцлера Бейхлинга в 1703 году он был назначен великим сокольничим на место брата канцлера, который тоже не миновал Кенигштейна.

Король любил Фицтума больше, чем других, потому что его он не опасался; это был человек спокойный, любезный, предупредительный, крайне вежливый и отлично воспитанный, как настоящий придворный, и ко всему этому был красавец.

Фицтум особенно отличался в любимых королем рыцарских забавах: он великолепно ездил верхом, стрелял, охотился и был такой страстный игрок, что, если бы только это было возможно, он играл бы целые дни без отдыха. Характер у него был веселый, и он отличался своим мягким, безобидным юмором. Мы уже говорили, что саксонское дворянство во всем, что касалось его привилегий, старалось осторожно, но упорно сопротивляться королю, и Фицтум был самым верным и ловким, хотя почти незаметным, сторонником этого дворянского дела. Его интимность с королем, которая особенно выказывалась на пирах и кутежах, позволяла ему иногда, при случае, ввернуть словечко в пользу своих убеждений, которое часто, под видом шутки, для многих было горькой правдой.

Исключая это сочувствие дворянским делам, Фицтум не вмешивался ни во что более, отстранялся от всяких интриг, не был совсем честолюбив и служил королю как другу.

Около Фицтума состояла его жена, сестра Гойма, первейшая из интриганок этого двора, при котором женщины всегда имели равное, если не большее значение, чем мужчины.

Графиня в то время была еще очень свежа и хороша… Высокого роста, как большая часть саксонских аристократок, с большими блестящими глазами, прекрасным бюстом, слегка вздернутым носиком, она была одна из первых придворных красавиц. Все узнавали ее по вечно веселому, детскому, пискливому смеху, который очень часто вырывался с хорошеньких губ. Графиня Фицтум играла всем двором, вечно интриговала из одной любви к искусству, подслушивала, сплетничала, устраивала западни, ловила и играла людьми, возбуждала ссоры и ненависть, судила и мирила и, кроме того, отлично вела весь дом, и мужа, и хозяйство, и дела, и не будь ее — Фицтум сидел бы часто без гроша. Мужем же своим она руководила во всем, сгорая за него честолюбием, которого у того часто недоставало.

Эта дама любила карты не меньше, чем ее муж, но она играла гораздо осторожнее его и с большим счастьем.

Все другие дела тоже держались ею, а не мужем, который, будучи предоставлен самому себе, никогда бы ничего не добился.

Фицтумы, впрочем, не были особенно влиятельны при дворе Августа: их ставили гораздо ниже Флемминга, Фюрстенберга, Пфлуга и других, но графиня Фицтум умела наверстывать этот недостаток прямого влияния ловким интриганством, которого побаивались особы, несравненно лучше ее поставленные.

При описываемых нами событиях госпожа Фицтум с первых же успешных шагов Анны Ко́зель стала на ее сторону и повела за собой мужа, который, зная способности жены, никогда ей не противоречил.

Анна в обществе преуспевала: несколько дней спустя после того, как она переехала в подаренный ей королем дом около замка, весь двор почувствовал, что новая фаворитка поведет дела не так, как слезливая графиня Тешен. У этой все пошло иначе — она становилась в самый центр дворцовой жизни и уже смело называла себя второй королевской женой.

Влюбленный Август ничему не перечил до времени, а у красавицы, которая тянулась к трону, закружилась голова.

Чем это должно было окончиться, покажет развитие нашей истории; но пока об этом еще никто не задумывался, и все ждали только веселья и празднеств от своего утешенного владыки.

VIII

При дворе Августа II в это время не было недостатка в людях, специальное назначение которых было служить для королевской потехи и отгонять от него всякие черные мысли, когда таковые невзначай забирались в его голову.

Каждый день поутру из так называемого Старого Города (который теперь носит название Нового) проезжал верхом во дворец королевский шут и фигляр Иозеф Фрёлих. Этого придворного артиста знал весь город, от первого министра до последнего уличного мальчишки. Как-то раз, будучи в хорошем расположении духа, Август приказал даже выбить в честь его медаль с подписью: «Semper Fröhlich nunquam Traurig»[2]. Фрёлих так привык к своей смехотворной обязанности, что с утра до вечера и сам хохотал и других смешил до упаду.

Один его вид и костюм, в котором он выезжал из своего дома, уже возбуждали улыбку. Построенный у моста дом Фрёлиха был известен под названием Дурацкого дома.

Фрёлих был маленький, толстенький человечек, с вечно веселым, румяным лицом. Обыкновенный его костюм был куцый цветной фрак, и таких фраков у него по милости короля было ровно девяносто девять. Он носил на голове огромную шляпу с султаном из разноцветных перьев, а сзади на пуговице громадный серебряный ключ в шестьдесят унций. Ключ имел форму камергерского ключа, но был устроен так, что мог служить кубком, который Фрёлих и обязан был осушать, когда участвовал в королевских оргиях.

Противоположность этому человеку являл барон Шмидель, которого держали для того, чтобы он мог подзадоривать Фрёлиха и разнообразить шутовские выходки. Шмидель с неподражаемым искусством изображал из себя меланхолика и пессимиста, и когда тот хохотал, этот хныкал. Это были своего рода Гераклит и Демокрит.

Когда оба эти паяца изнемогали от усталости, истощая весь свой запас веселости и остроумия, к ним на помощь являлись другие, подставные, в которых недостатка не было. Это никто не считал для себя унизительным, и остроумный Киан шутствовал так же охотно, как Шмидель с Фрёлихом.

Фрёлих, однако, несмотря на свою шутовскую должность, был человек очень неглупый и недурной. Он сколачивал понемногу денежку на черный день, жил скромно, исподтишка смеялся над всеми теми, которые потешались над ним громко, и с необыкновенной ловкостью умел вывертываться и выходил целым и невредимым из всех придворных интриг и передряг.

Семейная жизнь Фрёлиха шла самым тихим и едва ли кому-нибудь известным порядком: поутру он облекался в свою пеструю форму и ехал в замок, а вечером, иногда довольно поздно, возвращался домой к своей экономке. Вот все, что было известно о его домашней жизни. В «Дурацкий дом» почти никто не хаживал, да и не к кому было сюда ходить, потому что и сам хозяин-то здесь только ночевал или бывал гостем, и потому экономка Фрёлиха, старая Лота, имела полное основание прийти в тревогу, когда однажды на рассвете в дверь дурацкого дома раздался сильный стук и некто, совсем не знакомый госпоже Лоте, спросил Фрёлиха.

Придворный шут насторожил ухо, он еще не был одет и по необыкновенно раннему часу соображал, что бы это за особый каприз мог прийти с пьяных глаз королю звать его в такую раннюю пору? Лота, выглянув в дверное окошечко, увидела на пороге стройного молодого человека в придворной ливрее.

Окинув его с головы до ног быстрым взглядом, Лота спросила, что ему угодно.

— Я хотел бы переговорить с господином Фрёлихом, — отвечал незнакомец.

— Вы от короля? — осведомилась Лота, но незнакомец оставил этот вопрос без объяснения, и Лота на том не настаивала. Она знала, что к Фрёлиху ходят иногда послы секретные, и потому пропустила незнакомца наверх, где ее хозяин в это время уже одевался перед зеркалом в свой костюм. Фрёлих также не знал, кто к нему явился: гость или посланец. Он раскланивался с ним, кривляясь с униженными поклонами и величая пришедшего превосходительством, хотя гость, по правде сказать, всего менее казался достойным такого титула. Это был застенчивый молодой человек, который нерешительно остановился в дверях и мял в руках свою шляпу.

— Чем могу служить вашему превосходительству? — обратился к нему в полусогбенном положении шут.

— Ах, господин Фрёлих, — отвечал тихо пришедший, — не смейтесь над несчастьем!.. Какое там я превосходительство? Поверьте, что точнее будет, если я стану величать вас превосходительством.

— Ба-ба-ба! Я — ваше превосходительство! Да вы от короля или нет?

— Нет, я сам от себя. Я прошу у вас одной минуты, чтобы поговорить с вами с глазу на глаз.

— То есть вы просите у меня аудиенции? — воскликнул с комичной важностью Фрёлих. — Да не сделался ли я сам, того не ведая, во время моего сна каким-нибудь министром? Что же, при нашем дворе… тсс!.. при нашем дворе все может случиться! Министры так грызутся, что скоро съедят друг друга, а тогда почему бы и нам с вашей милостью не стать министрами? А? Что вы думаете? Только я, на всякий случай, вперед выговариваю себе у вас министерство казны и акциза.

Гостю, однако, было не до шуток. Фрёлих это понял и заговорил в другом тоне.

— Да, так вам нужна одна минута разговора со мной и непременно еще с глазу на глаз? Что же, я согласен… эта минута к услугам вашим! Теперь в целом доме нет никого, кроме нас двоих и старой Лоты, которая занята на кухне, да дворника, который чистит лошадь на конюшне. Итак, я занимаю мое место, и аудиенция начинается!

И проговорив это, Фрёлих с важностью сел в кресло, изображая из себя сановника, принимающего просителя.

— Господин Фрёлих, — начал незнакомец, — вы, конечно, будете очень удивлены, когда узнаете, что я пришел к вам по чрезвычайно важному делу.

— Да нет, ничего; только вы смотрите, приятель, вы того… вы не ошиблись ли дверями?

— Нет, я не ошибся дверями, — возразил незнакомец. — Я пришел туда, куда нужно. Видя вас ежедневно при дворе, я вычитал в лице вашем, что вы добрый человек… что у вас великодушное сердце…

— Мой милый! Без всякого сомнения, вы хотите занять у меня денег! — прервал его, замахав руками, Фрёлих. — Но я предупреждаю вас, что из этого ничего не выйдет! Всем располагайте: моим советом, моим смехом, моими поклонами, спиной — словом, всем, чем хотите; но только не деньгами — денег нет у меня, мой милейший! Да и откуда их взять, когда сам наш великолепный, наш августейший король — гол как сокол! Как же вы хотите, чтобы у меня были деньги?

— Нет, мне даже не снилось просить у вас денег.

— А! Это другое дело, — произнес успокоенный шут. — Однако, чего же в таком случае вы можете желать от меня? Не хотите ли вы, чтобы я научил вас какому-нибудь фокусу? Например, как из одного яйца вытащить сто пятьдесят аршин лент?

— И этого я не хочу.

— Так что же, вы, может быть, просто ищете моей протекции на всякий случай?

— Да, вот это, пожалуй, что и так, — с печалью в голосе отвечал незнакомец, — когда нет никакой другой…

— Когда нет никакой другой протекции, так вы к дураку идете! — засмеялся старик. — Что же, это довольно забавно, только в этом отношении даже Шмидель как барон и камер-курьер мог бы лучше вам пригодиться. По ливрее вашей я вижу, что вы принадлежите к дворцовой службе. Однако, выговор у вас иностранный. А, впрочем, в этом ничего нет удивительного, потому что скоро саксонца при саксонском дворе надо будет искать днем с фонарем. Но кто же вы?

— Я поляк. Зовут меня Раймонд Заклик.

— Поляк! Стало быть, дворянин? Ну, так садитесь же, высокопочтенное дворянство… а я как мещанин встану и буду говорить с вами стоя…

— Полноте шутить, господин Фрёлих.

— Помилуйте, я не смею с вами шутить. Подавился бы собственным языком, если бы шутил. Но времени у нас немного и оно дорого. Говорите же, глубокоуважаемый поляк, что вам угодно?

С минуту Заклик не мог заговорить, насмешливый тон Фрёлиха, очевидно, смущал его.

— В саксонский двор попал я случайно… Вероятно, вы слышали обо мне… На мое несчастье, я очень силен: я могу сломать подкову, смять кубок и отрубить сразу голову лошади… Этим я обратил на себя внимание его величества, и ему угодно было взять меня ко двору…

— Знаю, знаю… Припоминаю, — засмеялся Фрёлих. — Не завидую вам, милейший господин… как вас?

— Заклик.

— Не завидую, господин Унглюк. Но кто же был так простодушен, чтобы советовать вам меряться силой с королем?.. Надо быть очень… очень остроумным, чтобы взять на себя такую печальную роль!

— С тех пор, как я поступил во двор… мне просто опротивела жизнь!.. Нет у меня друзей… нет покровителей… никого.

— А, так вы хотите избрать меня другом и покровителем? Это такая же счастливая мысль, как ломать подковы!.. Человече! Если бы вы могли ломать даже наковальню, то со страху, боясь возбудить зависть, не должны были сокрушать и соломинки… Нечего сказать, славно вы себя устроили!

— Так вышло, — сказал Заклик. — И никого у меня нет… Никого.

— А вдобавок еще вы поляк, когда теперь даже имя поляка выговаривать не годится… Не хотелось бы мне быть в вашей шкуре!

— Верю, и мне нехорошо в ней… Думалось, что хоть вы, господин Фрёлих, пожалеете меня.

Старый шут вытаращил на него глаза. Морщинистое лицо его сделалось вдруг серьезно и печально. Он сложил на груди свои руки, затем подошел к Заклику, взял его руку и с видом доктора стал щупать у него пульс.

— Боюсь, милейший мой, что у вас в голове того… пометалось? — тихо спросил он.

— Это могло бы случиться, — усмехнувшись, отозвался Заклик.

Лицо Фрёлиха разгладилось и снова приняло обычное выражение.

— О чем же идет дело? — спросил он.

— О том, чтобы его величество соблаговолил уволить меня от придворной службы.

— Да что же может быть легче этого? — тихо сказал Фрёлих. — Сделайте какую-нибудь глупость — тотчас же поставят на Новом рынке виселицу и вы непременно будете болтаться на ней… Это самый короткий, легкий и прямой способ уйти от короля Августа.

— На это еще, надеюсь, у меня есть время? — спросил Заклик.

— Но что же вы станете делать, если вас, положим, уволят? Потащитесь на свою родину, чтобы там с медведями рычать?

— Нет, я останусь здесь.

— Так, вероятно, одна из дрезденских красавиц пленила ваш взор?

Заклик сильно покраснел.

— Нет, — отвечал он, — я могу давать уроки фехтования; я могу учить верховой езде… Наконец могу записаться в какое-нибудь войско…

— Разве вы умираете с голоду при дворе?

— Нет, у меня всего вдоволь.

— Так, может быть, вам не выплачивают жалованье?

— Напротив, я его получаю сполна.

— Но что же наконец вы находите у нас дурного?

Заклик смешался.

— Нечего мне делать… Здесь я не нужен…

— А, господин Унглюк, я вас понимаю! Вы желаете совершить что-нибудь особенное?.. Вот ведь, кажется, имеете и хлеб и спокойствие, а ищете беды.

— Быть может, — коротко отвечал Заклик. — Но знаете, ведь все может надоесть.

— Ага, надоесть? Разумеется, может, особенно тому, кому хорошо живется и нечего делать, — докончил Фрёлих. — Однако, во всем этом я еще не вижу, чем же, собственно, я здесь могу быть вам полезен?

— Вот чем, господин Фрёлих: я стою у дверей в покоях его величества… а вы какой-нибудь выдумкой могли бы обратить на меня его внимание. Право, это для вас не было бы особенно трудно, а королю… видите, ему в добрую минуту иногда приходят разные фантазии.

— Как же, как же, приходят и именно разные, и вот как ему придет один раз такая фантазия, чтобы приказать вас повесить? Будете ли вы этим довольны?

— Нет, я этакой его фантазией нимало не буду доволен и надеюсь, что вы меня от нее защитите.

Фрёлих поглядел на него молча и потом надел на голову свою остроконечную шляпу с пером, заложил руки в карманы и, пройдясь по комнате, воскликнул:

— Вы открыли мне глаза: я, ей-ей, до сих пор сам не догадывался, какая я здесь сила! Поверьте мне, господин Унглюк, что ради одной вашей благодарности я охотно сделал бы для вас что-нибудь… Кто знает, говорят, что Киан будет комендантом в Кенигштейне… Стало быть, и я, по крайней мере, могу быть придворным казначеем или советником в консистории. Я начинаю набираться амбиции!..

С сожалением взглянув затем на Заклика, Фрёлих упал в кресло и захохотал.

— Свет перекувырнулся!.. Польский дворянин просит протекции у шута, а шведские селедочники бьют саксонцев!..

Он хлопнул в ладоши. На этот зов явилась Лота с тарелкой в руках.

Фрёлих сделал комический жест и кивнул Заклику головой, как министр, дающий понять, что аудиенция закончена. Печальный Заклик поклонился и сошел с лестницы.

Конечно, мысль идти искать покровительства у забавлявшего всех шута была довольно странна; но отчаяние заставило Заклика решиться на это. Бедному молодому человеку смертельно надоела его бездеятельность при дворе. Ему пришло в голову, что будь он свободен, он мог бы играть здесь другую, гораздо лучшую роль, чем стоять в ливрее. История с графиней Гойм, которая вдруг превратилась в госпожу Ко́зель, перенесла его прогулки из Лаубегаста в город. Заклик мечтал, что ничем не связанный он как дворянин мог быть принят в дом… той, смотреть в черные очи которой было для него величайшим счастьем.

Любовь Заклика была совершенно особенного рода. Раймонд жаждал лишь одного — смотреть на боготворимое им существо. Ему хотелось быть ее верным, неусыпным стражем, невидимым охранителем. Он догадывался, что она должна иметь врагов, и страшась за нее, Заклик стремился снискать ее доверие и готов был с радостью пожертвовать за нее своей жизнью. Вообще молодой человек отличался довольно странным характером. Внешне мешковатый, он был, однако, полон упрямства и непреклонной воли. Он сам смеялся над своей любовью к той, которая называлась «королевой», но задушить в себе это чувство не мог.

Счастливое время в Лаубегасте, где он мог смотреть на нее из какой-нибудь засады и отгадывать ее мысли, представлялось ему теперь утраченным раем. В Дрездене Заклик редко имел счастье видеть лицо «прекрасной королевы» — да и то на самую короткую минуту. Видел он ее, когда она каталась в сопровождении короля верхом, когда садилась или выходила из экипажа, и наконец в театре, если ему удавалось замешаться между придворными. Но всего этого было ему слишком мало: Заклику грезилось когда-нибудь попасть в ее дом; это составляло для него верх счастья, было единственным и последним его желанием. И для достижения такого блаженства он готов был не только поклониться шуту, но даже не остановился бы и перед гораздо большим унижением.

Впрочем, и такая любовь со стороны молодого человека не представляла ничего необыкновенного. Удивительно было то, что сама госпожа Ко́зель, видевшая его лишь несколько раз издалека, со всей своей гордостью, со своей новой любовью к прекрасному королю, вся упоенная счастьем, тоже не один раз задавала себе вопрос: «Что сделалось с этим чудаком из Лаубегаста?» И не раз глаза ее отыскивали Заклика в придворной толпе. Без сомнения, это было только сострадание, но и оно в такие блаженные минуты счастья было не совсем обыкновенно…

Ко́зель не была слишком чувствительна. Страстная, энергичная, смелая, она, однако, нелегко поддавалась на сострадание. Но ей невольно припоминался кроткий безумец, погружавшийся по шею в воду для того, чтобы посмотреть на нее. Это льстило ее женскому самолюбию. Она не без удовольствия вспоминала о всех этих происшествиях, о которых, разумеется, никогда никому не говорила.

_____

Крепко ошибся бы тот, кто предположил бы, что влюбленный Август II ради прекрасной Ко́зель отказался от своих ночных оргий с приближенными. Оргии были ему необходимы, они вошли в привычку. Часто между подпившими царедворцами королевское слово сеяло раздор, составлявший один из способов его государственного управления. От пьяных придворных легко было добывать признания, каких они в трезвом состоянии ни за что бы не сделали.

Как легко удалось королю вызвать Гойма на откровенное описание жены, так он узнавал от других не об одном их секрете.

Однажды вечером в замке шла пирушка. Король был в хорошем расположении духа и думал о том, как бы окружить обожаемую им красавицу роскошью, олимпийским великолепием и удовольствиями. Часть дня была им посвящена важнейшим делам, а вечер — попойке.

Гойм, оставшийся при акцизе, при министерстве и при пятидесяти тысячах талеров, которыми король отер его слезы по утраченной супруге, также был тут, в числе ночных собеседников. Гойм был нужный человек, так как на все и везде требовались деньги и деньги, и только он один умел добывать их.

Он был гениален в придумывании мер к усилению доходов. Он употреблял всевозможные средства для извлечения их из обедневшего края. Обложено было податью то, с чего прежде ничего не платилось. У страны вытягивались последние гроши, которые король щедро расточал на фавориток и любимцев.

Но и гениальнейшие измышления имеют конец, особенно если они должны беспрестанно повторяться. Теперь оставалось только прибегать к мерам чрезвычайным и насильственным. Дело доходило до того, что, например, падение бывшего канцлера в значительной степени объяснялось желанием поживиться накопленными им будто бы несметными богатствами, которые, впрочем, оказались далеко меньшими, чем о них говорили. Все ограничилось дворцом, который был отдан княгине Тешен, несколькими деревушками да полумиллионом талеров, которые у него когда-то занял король и которые после всей этой передряги, разумеется, уже не предстояло надобности возвращать. Остальное достояние канцлера, заключавшееся в полутора миллионе талеров, разделили между собой Фюрстенберг, Пфлуг, а может быть, и Флемминг. Таким образом, король, рассчитывавший получить много, собственно говоря, не получил ничего.

Август питал еще особого рода надежду приобрести нужные ему баснословные суммы с помощью искусственного воспроизведения золота. Это, как известно, составляло в то время манию многих, и Август, как и некоторые другие государи, был помешан на алхимии. Тогда не сомневались в существовании чудесного раствора, превращающего всякий металл в золото, а настоящее золото — в пепел и дым.

Канцлер Бейхлинг, убежденный, как и все подобные ему мечтатели, в совершенной возможности приготовить золото в реторте, укреплял в Августе II надежду, что он отыщет ему наконец такого человека, который сумеет наделать этим способом столь необходимые для счастья его величества миллионы.

По временам всем двором овладевало особенно сильное увлечение алхимией, и тогда только и было разговоров, что о золотом эликсире.

У канцлера была своя лаборатория, у Фюрстенберга — другая; последнюю посещал и сам король. Имели лаборатории и прочие из любителей «великого дела».

Ходили слухи о некоторых счастливых мудрецах, будто бы уже открывших искомую драгоценную тайну. Это порождало в Августе подозрительность.

Нет сомнения, что Бейхлинг, умевший доставать королю деньги, не попал бы в опалу, если бы Фюрстенберг не шепнул его величеству, что у него есть уже мастер, который может добыть золота несравненно больше и легче, чем может достать канцлер посредством новых вымогательств из разоренного края.

Мудрец, на которого так рассчитывал Фюрстенберг, был простой аптекарь Беттигер из Берлина. Прошлое этого человека было самое темное, а в настоящем ясно было только то, что он не мог сделать золото, но умел его расходовать с большим удовольствием.

Несколько лет тому назад этот Ян Фридрих Беттигер родом из Шлезвига забавлялся в аптеке фабрикацией золотого эликсира или, как говорили другие, имел случай достать его у одного бродяги, называвшегося Ласкарисом… Фридрих I прусский рад был захватить себе этого золотоделателя и, разумеется, запер его в клетку, предпочитая одному обладать такой драгоценной и великой тайной… Беттигеру удалось бежать в Саксонию. Пруссаки добивались выдачи его, но король Август и сам нуждался в деньгах. Поэтому приказано было доставить дорогого человека в Дрезден.

Фюрстенберг вместе с Беттигером работал в лаборатории, и король твердо уповал, что не нынче, так завтра из их плавильной печи польется золото.

Беттигера отлично поили и кормили, осыпали милостями и ласками, но держали взаперти, под стражей. А между тем в надежде на золотой эликсир Беттигера проходили годы, и разорение государства усиливалось. Привозили из Варшавы ртуть, сочиняли особые молитвы, король исповедовался и с набожными мыслями садился к плавильной печи… А золото все-таки не являлось. К счастью, ящик с ртутью, присланный Беттигером из Варшавы, разбился, и на этот раз безуспешность работы, по крайней мере, могла быть приписана несчастью. Беттигер продолжал сидеть в заточении, сначала в замке Фюрстенберга, после в Кенигштейнской крепости, а затем снова у Фюрстенберга.

Этот заточенный алхимик, эти реторты и колбы, в которых надеялись выплавить золото для войн и маскарадов, этот исповедующийся король, занятый вместе с Фюрстенбергом изготовлением чудесного эликсира, а затем отдыхающий у фавориток — все это составляло характерные черты того времени…

Алхимик давал в своей тюрьме обеды, балы и в течение трех лет стоил королю сорок тысяч талеров…

Когда госпожа Ко́зель попала на место княгини Тешен, знаменитый алхимик содержался в замке, в тюремной башне, окруженной садом, и занимался окончательным вычислением формулы, производящей золото… Ожидания и надежды были огромные. Никто уже не сомневался, что Беттигер наконец откроет свою великую тайну. Впрочем, алхимик предупреждал, что работа его увенчается успехом только в том случае, если имеющее получиться золото не будет обращено на излишества, на безумную расточительность, на бесполезные и опасные войны и тому подобные дурные дела. Он объяснял, что такая чудесная и великая тайна не может служить государю порочному, явному грешнику, нарушающему супружескую верность или напрасно проливающему кровь.

Очевидно, аптекарь этими условиями обеспечивал свою личную безопасность на случай неудачи.

_____

Вечером того же дня, когда Заклик искал покровительства Фрёлиха, придворный шут находился в замке.

Должно сказать, что он желал услужить молодому человеку, который возложил на него такие надежды. Усердно ломал он себе над этим голову, однако, тут уже он был не в своей роли… Для себя он всегда бы нашелся, но о других ему еще никогда не приходилось хлопотать.

Король принимал у графини Ко́зель. Были Фюрстенберг, Фицтум и несколько других из его обычных ночных собутыльников. Госпожи Рейс, Фицтум и Юльхен составляли двор новой королевы.

После ужина Фрёлих начал показывать фокусы, над которыми смеялись. Он представил алхимика, который вместо золота увидел в своей реторте много сору.

Впрочем, это уже не рассмешило короля, напротив, лицо его сделалось даже пасмурно. Графиня Ко́зель слышала кое-что о Беттигере и поэтому обратилась к королю с вопросами о нем. Король неохотно признался ей в своей слабости к алхимии, хотя склонность эту разделяли самые ученые люди его времени.

— Фрёлиху, — шепнул ей король, — позволяется смеяться даже надо мной… и над этим великим делом… Тот, кто точно знает, как делать золото, до сих пор еще не открыл эту тайну… И однажды едва не ушел из наших рук. Однако, теперь он понял наконец, что должен быть послушным… Мы держим его под строгим надзором.

— Ваше величество, — сказал Фрёлих, расслышавший последние слова короля, — пока при этом мастере нет такого сильного человека, который мог бы каждую минуту схватить его за шиворот, такого богатыря, которого он должен бы был бояться, нельзя быть уверенным, что он не убежит. Лучшим стражем его были бы ваше величество… так как только вы одни обладаете силой Геркулеса… Но другого такого человека не было и нет на свете…

— Ошибаешься, Фрёлих — возразил Август, — был и есть. При моем же дворе есть человек, который мне равен по силе.

— Никогда не слышал о нем! — отозвался Фрёлих.

Таким образом Август припомнил Заклика, которого в последнее время упустил из виду.

Наутро он приказал сыскать его и представить ему.

Бедный Раймонд поспешил воспользоваться этим случаем, чтобы просить увольнения от придворной службы. Август отрицательно качнул головой.

— Нет, я тебя не уволю, — сказал он, — потому что теперь ты мне и нужен. Есть у меня сокровище, которое я хочу доверить твоей силе и чести… Отправляйся к госпоже Ко́зель, ты будешь состоять при ней, твой долг будет заботиться о ее безопасности, ходить и ездить за ней и вообще смотреть, чтобы с ее головы не упал ни один волос, хотя бы для этого пришлось тебе пожертвовать своей жизнью…

Заклик не верил своим ушам. Покраснев, он молча поклонился и вышел. Судьба помогла ему лучше Фрёлиха…

Ко́зель изумилась и вспыхнула, увидев Заклика среди своих придворных. Сначала это разгневало ее, но узнав, что он прислан королем, она смолчала.

В тот же вечер король объяснил, для чего послал ей Заклика. На устах прекрасной Ко́зель был уже готов рассказ о лаубегастских похождениях молодого человека, но она, однако, его не передала королю, и Заклик остался на своем новом месте.

_____

Несколько дней спустя Фрёлих, встретив Заклика, начал извиняться перед ним, что все еще не мог устроить дело об увольнении его от придворной службы.

— Ради Бога, господин Фрёлих! — воскликнул Заклик. — Нет, уже вы оставьте теперь ваши обо мне заботы!.. Я доволен теперь своим местом и не желаю его переменять.

IX

Кто же мог бы догадаться, что среди всех этих увеселений и интриг разыгрывалась драма, в которой на долю Августа II выпадала довольно жалкая роль? А между тем это были годы нашествия шведов на Польшу, годы побед Карла XII. После проигранных сражений саксонский король на своем расшатавшемся троне утешался любовными интрижками… Черные глаза графини Ко́зель (она тогда уже получила титул от Иосифа I) вознаграждали несчастного Августа за военные неудачи, и он сыпал золотом на постройку дворца для своей новой любовницы в то именно время, когда ему не на что было содержать столь нужное ему войско.

Среди безумств и пиров рушилось королевство… Развалины не могли, однако, согнуть геркулесовых плеч короля, не могли даже испортить настроение… Саксония истощалась на содержание Польши, в то время когда отпадения последней следовало ожидать с каждой минутой, когда оно было неизбежно.

Между битвами задавались балы и маскарады — возвращаясь в Дрезден, король искал в них забвения от потерь.

Под бальную музыку давались инструкции тайным послам, шпионам и всяким интриганам, тщетно старавшимся приискать Августу II политических союзников.

Огромная сила саксонского геркулеса проявлялась не в одном только закручивании железных полос или ломаньи подков, а более всего в том, что он мог противостоять сыпавшимся на него несчастьям, противостоять интригам, пирам, своим легкомысленным увлечениям и всему царившему вокруг него беспорядку… С поля битвы он возвращался к своей Ко́зель; от нее забегал в кабинет, где читал секретные депеши; вечер проводил на балу; ночь — в попойке. Чтобы при такой жизни, без минутного успокоения, не состариться преждевременно и телом и духом, требовались, без сомнения, исключительные силы, какими и обладал Август II.

С ясным, спокойным лицом показывался он удивленной толпе… Самые тяжелые неудачи не вызывали до сих пор на его лбу ни одной морщинки.

Царствование прекрасной графини Ко́зель, которое, как это предполагали многие, должно было быть непродолжительно, затянулось, однако, на долгие годы. Получив от короля письменное обещание жениться на ней, графиня считала или, может быть, только хотела считать себя хотя и за вторую, но все-таки жену короля Августа II. Этому соответствовало и ее поведение. Ни на одну минуту она не оставляла короля; являлась с ним всюду и всегда; готова была следовать за ним и в дорогу и на войну. Ее не останавливала никакая опасность.

Она хорошо узнала характер Августа и разгадала все нити придворных интриг. Со спокойным умом, с невозмутимой веселостью она развлекала и забавляла короля, управляла им, и с каждым днем власть ее все более усиливалась.

Скоро поняли все, что с Ко́зель теперь никакая вражда несвоевременна. Если легкомысленный король на минуту забывал о ней или, будучи в отдалении, остывал к ней, то Ко́зель умела ускорить свидание с ним и в несколько часов возвращала все свое прежнее влияние.

К счастью, красота ее казалась неувядаемой. Напрасно глаза завистливых женщин ревниво высматривали в ее лице какие-либо следы всеразрушающего времени: графиня Ко́зель точно была одарена вечной молодостью и даже чем далее, тем становилась прекраснее.

В следующем же году король приказал выстроить для нее дворец рядом со своим замком.

Это было в своем роде чудо зодческого искусства. Называли его «дворцом четырех времен года». Для каждого из этих времен были особые комнаты. Прохладные — на лето и теплые, веселые и солнечные — на зиму. Первые были отделаны мрамором, другие устланы коврами. Стены и мебель сияли позолотой, китайским лаком, шелком, кружевами и всем, что только было прекрасного и дорогого в то время в Европе.

Войско не получало жалованье, но дворец был чудесный!..

Двери его открылись блестящим балом, и графиня Ко́зель, вся осыпанная бриллиантами, с победным взором в чудных глазах, прекрасная, как богиня, протянула в знак признательности свою белую руку тому, кого называла уже мужем. Легкомысленный Август хотя и теперь продолжал позволять себе иногда некоторые грешки, однако, в Ко́зель был влюблен, как ни в кого прежде. И она того стоила, она была полна очарования, и все иностранцы, видевшие графиню Ко́зель на высоте ее счастья и величия, говорили о ней с величайшим восхищением.

С невероятным искусством она распространяла свою власть, находила друзей, завязывала отношения; но, конечно, при всем этом не могла избавиться от неприязни, зависти и опасения тех, которые страшились ее возникающего могущества. Но час враждебных действий против той, которая была возведена к трону на место боязливой, спокойной и кроткой княгини Тешен, еще не пробил…

Каждый день был для графини Ко́зель новым триумфом. Напрасно духовенство, огорченное явной привязанностью к ней короля, следуя также тайным подстрекательствам некоторых из придворных, гремело со своих кафедр против «обольстительной Вирсавии». Случилось даже, что Гербер, знаменитый проповедник того времени, так прозрачно обрисовал графиню Ко́зель, что в церкви поднялся шепот, в котором ясно слышалось ее имя.

Целый тот день в городе только и говорили о Ко́зель-Вирсавии. Вечером донесли об этом любовнице короля. Август, пришедший к ней веселый, застал ее в слезах.

— Что с тобой, мое несравненное божество? — воскликнул он, схватив ее руку.

— Прошу о справедливости, государь! — начала она. — Ты говоришь, что любишь меня… Если бы это было так… если бы на самом деле принадлежало мне твое сердце… ты бы защищал меня, несчастную… Меня публично поносят.

— Но что же случилось? — спросил обеспокоенный король.

— Требую наказания Герберу!.. Надо в его лице дать пример для дерзких, которые не умеют уважать твои сердечные чувства!

Она опустилась перед королем на колени.

— Гербер в своей проповеди выставил меня Вирсавией!

Король усмехнулся.

— Но я не такая… и не хочу быть такой… Я законная жена тебе… Мой государь!.. Накажи Гербера!.. Покажи пример… — умоляла, обнимая короля, Анна.

Однако, на этот раз Август не принял к сердцу обиды графини Ко́зель.

— У священника, — отвечал он, — только один час в неделе, когда он может говорить все, что ему вздумается. Против этого я решительно ничего не могу сделать… Вот если бы он шепнул хотя бы одно лишь словечко, сойдя с амвона, другое дело… Тогда он получил бы, что следует. Но там, где его защищает алтарь, я ничего не могу сделать.

Гербер остался без наказания, но зато и история о Вирсавии более уже не повторялась.

_____

Любовь короля Августа II к графине Ко́зель выросла одновременно со страшными боевыми поражениями, которыми отмечены в истории Саксонии эти годы… Дикий Карл XII, с коротко остриженными волосами, в огромных, выше колен, сапогах, не знавший сострадания солдат, по каким-то несправедливостям судеб утеснял прекрасного короля, щеголявшего в бархате и кружевах и выезжавшего гарцевать против него в отделанных золотом военных доспехах…

Рассказывали о баснословных делах шведского героя. Август слушал и молчал. Саксонцы, насильно согнанные в полки, давали себя бить и разбегались. В Польше, минуя Флеммингов, Пшебендовских и Дембских, тоже слабело очарование великолепнейшим из европейских монархов, который с замкнутыми устами помышлял только о том, как бы унести целыми из опасной игры свои собственные кости.

Прежняя любовница Августа II графиня Кенигсмарк была отправлена к шведскому королю с секретным поручением, но Карл XII не захотел даже говорить ни с ней, ни с кем-либо другим… Счастье с каждым днем все более оставляло Августа II. Беттигер золота не вываривал; Гойм затруднялся доставать его; а между тем для графини требовались миллионы… Народ, не желая идти на войну, уходил в горы. Герберы с амвонов кричали о грабеже и насилии… Наконец дворянство, самое покорное на всем белом свете, тоже не желало, однако, позволять драть с себя шкуру.

Часто бедный король приходил в самое худое расположение духа… Но это продолжалось недолго. Ко́зель ему улыбалась, и он был утешен… По вечерам обыкновенно четыре части света танцевали кадриль во «дворце четырех времен года»: Август с графиней Ко́зель представляли в этой кадрили Азию…

Прежние приятельницы графини скоро стали ей подозрительны, а затем и ненавистны. Графини Рейс, Юльхен и даже ловкая Фицтум получили отставки. Ко́зель не хотела союзниц, она не нуждалась в них. Она считала себя достаточно сильной, могущественнее всех.

Двор представлял собою что-то суматошное: все интриговали, ссорились, рыли друг другу ямы. Только один Фицтум продолжал пользоваться милостивым расположением государя и государыни. Он не занимался политикой, не добивался никаких высоких назначений и любил короля, как брата.

_____

Судьба, перемены которой ожидали ежеминутно, надеясь, что она должна была наконец утомиться в преследовании великолепнейшего из монархов, не менялась и не давала ему ни минуты отдыха… Швед разбивал войска Августа и грозил уже сбросить самого его с престола; Август, как мог, оборонялся и в то же время забавлялся, и как ни в чем не бывало, заводил то тут, то там маленькие интрижки.

Но вот вдруг все охоты, пирушки, маскарады, балы и театры разом оборвала ужасная весть о быстром приближении шведов к самой Саксонии. Карл XII гнал неприятеля в самое гнездо его… Поднялась страшная тревога.

После поражения при Фроденштадте в Саксонии появились бродячие толпы рассыпавшихся беглецов; их хватали, вешали и расстреливали за неисполнение воинского долга. Всюду царила полная неурядица. 1 сентября шведы показались в самой Саксонии. Август издал повеление своим подданным укрыться со всем их достоянием в горах, но это было уже поздно: Карл XII во главе двадцатитысячного войска вторгся в страну и шел вперед, обещая всем безопасность жизни и имущества. Обороняться не было никакой возможности, шведы разлились по всему краю…

Остатки разбитых войск Августа II, горсть саксонцев уходили все далее к Вюрцбургу. Дрезден, где начальствовал Синцендорф, и крепости Кенигштейн и Зонненштейн, имевшие еще саксонские гарнизоны, надеялись удержаться, но и эта надежда представляла мало ручательства.

Вместе с Карлом XII прибыл и новый король Польши — Станислав Лещинский.

Из Дрездена бежало почти все его население… Королева уехала на свою родину; ее мать вместе с внуком — в Магдебург, а оттуда в Данию. Из Липска, нынешнего Лейпцига, страх грабежа выгнал также почти все население, но благодаря ручательствам Карла XII, ярмарка, однако, кое-как состоялась.

Карл созвал в Липске саксонский сеймик, чтобы вытребовать через него контрибуцию. Дворянство, желая избавиться от этого налога, представило шведскому королю, что оно, исключая обязанности выезжать на коне, во время войны никаких других повинностей не знавало.

— Прекрасно! — отвечал Карл. — Но где же вы сидели на своих рыцарских конях? Я вас не видел в поле. Если бы вы как дворянство исполняли свою обязанность встречать опасности на коне, то ведь меня теперь здесь не было бы. Нет, я кое-что знаю, когда на дворе шли балы да пиры, все вы, господа дворяне, были там… А когда явилась необходимость защищать родину, вы сели по домам. Это, господа, худо, и за то я с вас именно и требую контрибуцию. Я хочу, чтобы другие были от нее свободны, и надеюсь, что вы, благородное дворянство, позаботитесь, чтобы это было так, как я хочу, по указанию справедливости.

Альтранштадтский трактат об отречении Августа от польской короны в пользу Станислава Лещинского был подписан в 1706 году; а между тем в Польше еще продолжалась война: Август II отказывался признать то, что сам подписал… Он объяснял, что посланные для заключения мирного договора Имгоф и Пфлуген превысили данные им полномочия… Чтобы все это имело вид правды, король Август II засадил своих послов в тюрьму. Но все это уже не помогало, и Август ради сохранения остатков своего земного величия все-таки должен был подписать трактат. После он опять отрекался от него, но Это уже вызвало к нему только справедливое презрение всего света… Падение его было самое глубокое; особенно низко роняла его выдача Паткуля. Август и сам чувствовал и сознавал, что ему трудно подняться.

Шведы, несмотря на обещание оставить Саксонию тотчас по заключении мира, оставались там еще целый год. Карл XII как торжествующий победитель принимал здесь послов от всех немецких государей и короля английского. Август, разбитый в Польше, выиграв сражение под Калишем, немного оживился надеждой и снова призывал под свои знамена дворянство; но скоро, однако, принужден был оставить Варшаву и Краков и вернуться в Саксонию…

Во все время этих военных неудач Августа графиня Ко́зель сопровождала короля повсюду и была с ним на войне; она испытывала все неудобства походной и боевой жизни и прежде его возвратилась в смущенный и недовольный Дрезден. Такова была воля короля. Ко́зель даже хотела лично сражаться и умоляла позволить ей стать в ряды в мужском платье, но Август отклонил это, ответив, что из двух лучших его драгоценностей, короны и Ко́зель, он желает сохранить и видеть в безопасности хотя бы одну.

Заклику, ни на шаг не отстававшему от своей повелительницы, король поручил отвезти ее в Дрезден, что и было исполнено совершенно благополучно. Графиня возвратилась в столицу весьма расстроенная, что, однако, не помешало ей тотчас по приезде в Дрезден захватить всю власть в свои руки: она вдруг стала распоряжаться всем, как настоящая королева. Все это, разумеется, не нравилось ни Фюрстенбергу, который оставался здесь наместником, ни всем другим, кому король вверил какую-либо часть государственного управления; но делать было нечего, и слабые государственные люди не перечили смелой фаворитке, а только втайне увеличивали собою число ее врагов.

Среди всех войн и сопровождавших их тяжелых неудач Август нимало не изменился: он терял королевства, но покорял сердца, и это ему еще не наскучило.

Сильная страсть к Ко́зель жила еще в сердце короля, но однако, как только он отдалялся от графини, старые привычки брали свое: злосчастный, униженный и побежденный, он теперь более чем когда-нибудь нуждался в забавах… А придворные, которым Ко́зель была страшна, всячески старались способствовать всему, что могло охладить к ней Августа. Анне доносили об этом, но она, слишком полагаясь на свое обещание, всем этим пренебрегала. Узел, который связывал ее с королем, окреп еще появлением на свет двух дочерей… Гордая Анна была убеждена, что другой, ей подобной, Август никогда не найдет.

А между тем, во время пребывания ее в Варшаве, сердце недаром говорило ей, что она была обманута… Король украдкой от нее завязал отношения с дочерью одной француженки-купчихи, лавку которой часто посещали офицеры. Узнав об этом, Анна грозила Августу пустить ему из пистолета пулю в лоб, но король над этим только посмеялся и, целуя ее ручки, скоро сумел ее успокоить.

По возвращении своем в Дрезден графиня Ко́зель, неспокойная за короля, находила утешение в кругу своих обожателей, которых у нее никогда не убывало, хотя она ни одного из них не удостаивала особым вниманием.

Подписав, при громе орудий, мирный договор, или лучше сказать, позор свой, Август II возвратился в столицу и, как вышел из экипажа на дворцовой площади, прямо отправился к графине Ко́зель.

У дверей ее апартаментов король застал верного Заклика, — опираясь на ручки кресла, молодой человек сидел, погруженный в глубокую задумчивость. Увидев короля, Заклик сорвался с места и заступил ему дорогу.

— Ваше величество, графиня больна… Доктор с минуты на минуту ожидает… появления на свет…

Слегка оттолкнув его, король прошел в комнаты графини. Здесь царила глубокая тишина… У самых дверей Август услышал детский крик.

Анна, бледная, как мрамор, измученная страданиями, от слабости не в силах вымолвить слова, протянула руку, указывая на дитя, которое держала тут же старушка. Король взял ребенка… назвал его своим и поцеловал… Потом он подошел к кровати больной, сел и закрыл лицо руками…

— Анна, — заговорил он, — дела так изменились, что свет отвернулся от меня и меня презирает… И ты перестанешь любить меня… Счастье меня совсем оставило… Я ограблен, разбит и лишен всего…

— Мой милый Август, — отозвалась тихо Анна, — мой бедный, несчастный Август! Будь покоен… Если бы на тебя даже надели кандалы, то я и тогда все-таки буду любить тебя… Даже, может быть, еще более…

— Ах, я так нуждаюсь в этом утешении! — с грустью говорил король. — Неприятель и здесь теснит меня… Этому ничтожному моему победителю поклоняется весь свет. Право, я самый несчастный из монархов!..

В таких жалобах прошел первый час пребывания короля в Дрездене. Больная требовала спокойствия; а королю не могли дать его сбегавшиеся со всех сторон военные начальники и чиновники. В коридорах, которые вели из замка во дворец, Август застал Флемминга, наместника Фюрстенберга, Пфлуга, Гойма и целую толпу других придворных. Все, пораженные ниспавшими на Саксонию несчастиями, искали в лице короля какого-либо знака глубокой печали, тяжелых внутренних страданий… Но он казался лишь несколько утомленным…

15 декабря 1706 года Август вернулся в Дрезден, а день спустя уже выехал верхом в сопровождении Пфлуга и одного слуги в Липск. Затем, еще день спустя, он сам отправился к Карлу XII, уверенный, что, благодаря своей собственной великолепной и величественной наружности, он выговорит у победителя наилучшие условия мира.

Карл XII, узнав, что к нему едет саксонский король, пожелал быть любезным и выехал навстречу, но в дороге два короля разъехались. Август, прибыв в Гюнтердорф, где находился граф Пипер, узнал, что в Альманштадте, в расстоянии получаса езды, шведского короля нет.

Военный стан и двор сурового, остриженного Карла XII не могли не показаться странными щеголеватому Августу II.

Монархи встретились на лестнице. Вероятно, никогда два столь противоположных характера не отражались с такой ясностью в их внешнем виде. Карл XII выглядел пуританином, саксонец — придворным Людовика XIV.

Заклятые враги приветствовали друг друга весьма любезно. У порога дверей они церемонно заспорили, кому войти первому: оба долго кланялись, и Карл XII все-таки пропустил побежденного вперед. Тут начались самые трогательные поцелуи и пожатия рук, а затем последовал разговор, продолжавшийся около часа. Никто не слышал его, но Август вышел бледный и нравственно истерзанный.

День, проведенный им у Карла XII, был одним из тяжелых дней его жизни.

Утром молчаливый Август возвратился в Липск, где вскоре, как этого требовал этикет, Карл XII отдал ему визит. Но все это закончилось ничем: в условиях мирного договора не произошло никаких изменений.

Наступающий новый год тяжело начался для Августа II. Его мучило присутствие шведов в Саксонии. Он хотел избавиться от них хотя бы ценою огромных жертв.

Между Альманштадтом, Морицбургом и Липском в хлопотах о подписании трактата Август пережил дни страшного унижения.

Саксонский король в богато вышитом золотом платье, в тщательно завитом парике, осыпанный драгоценностями, а рядом Карл XII, с коротко остриженной головой, в синем суконном мундире со стальными пуговицами, в сапогах выше колен и в лосиных штанах, — представляли назидательное зрелище… Встречаясь, они обменивались взаимными любезностями, но Карл XII не допускал разговора о политике, о делах, — о них ведали у него Пипер и Цедергольм. Между прочим, Карл XII уверял саксонского короля, что он уже лет шесть не снимал своих длинных сапог, все времени не хватало… Август усмехался.

Карл XII ни разу не принял приглашения к обеду в Липск. Что касается Августа, то хотя ему не приходилась по вкусу спартанская похлебка шведа, однако, он обедал у Карла. За столом шведа никто не произносил ни слова: ели в полном молчании.

По подписании трактата короли несколько месяцев не виделись. Карл XII все еще не думал оставлять Саксонию. Чтобы забыть свои беды, Август охотился, предавался обаянию любви и путался в придворных интригах.

Его двор по-прежнему был блестящий. Карл XII неустанно производил своим войскам смотры — Август II задавал балы. Его спокойствие и роскошные сны отравлял только Фюрстенберг, тогдашний наместник его в Дрездене.

Об этом последнем, сделавшемся врагом Анны Ко́зель, следует сказать несколько слов. При дворе Августа II, состоявшем более всего из иностранцев или немцев из разных соседних государств, что имело целью устранить влияние саксонского дворянства, Фюрстенберг действительно выделялся довольно резко. Прибыл он из Австрии. Ревностный католик, он не отличался ни великим характером, ни особенными способностями, но был смел и весел. Он обладал громким голосом, остроумием и даром рассказывать королю самые неприличные истории. Фюрстенберг разыгрывал роль магната и аристократа, а более всего был занят скрытой борьбой со своими врагами и плетением все новых и новых интриг. Верный графине Рейс, он был ее орудием. И таким образом князь, предназначенный к тому, чтобы угнетать саксонское дворянство, сам того не заметив, попал в полное распоряжение последнего.

Сменив княгиню Тешен, Ко́зель весьма скоро освободилась от всяких пут госпожи Фицтум и Рейс, вместе с кружком последней. Она находила, что не может особенно нуждаться в них, и не захотела им служить. Охлаждение и прекращение отношений было сигналом для начала войны.

В отсутствие Августа шпионили за каждым шагом Анны; передавалось каждое ее слово и пересуживалось каждое ее распоряжение — для того, чтобы позднее восстановить против нее короля. Но час нападения еще не настал, и возвращение Августа в Дрезден было полным торжеством для графини Ко́зель.

_____

Однажды утром король сидел у графини. Она не встала еще с постели и требовала, чтобы Август находился постоянно около нее. Доложили, что из Варшавы получены важные депеши, там Август имел еще приверженцев. Король хотел было выйти, но графиня пожелала, чтобы пришедший с депешами министр Бозе был принят в ее спальне. В этом не было ничего необыкновенного; деспотическим желаниям графини, которые она высказывала всегда весьма горячо и неожиданно, король уступал.

Явился Бозе.

Из трех сановников того же имени, служивших при дворе Августа, Бозе, вошедший теперь в спальню графини, был старший и, как говорили, «умнейший из Бозе».

Сначала он засвидетельствовал свое глубокое почтение его величеству, изогнувшись при этом настолько, что Август мог обозревать один его парик, который, к слову, не принадлежал к числу самых красивых. Таким же поклоном приветствовал он прекрасную больную. Окутанная пуховыми и кружевными покрывалами, Анна походила на белую розу на снегу.

В руках у Бозе были бумаги.

— Весьма нужные, из Варшавы! — тихонько шепнул он королю.

Август отошел с ним к окну. Ко́зель не спускала с них глаз. Она пытливо смотрела в лицо короля, стараясь прочитать на нем, что заключалось в бумагах… Двумя тонкими, костлявыми пальцами, выглядывавшими из накрахмаленных манжет, почтительно подавал Бозе королю конверт за конвертом. Сначала все шло как следует: это были солидные, объемистые пакеты с большими печатями; но вот Бозе, шепнув что-то королю, подал ему небольшой конвертик, вскрыв который, Август усмехнулся и, покраснев, невольно покосился на Ко́зель.

Анна это заметила и, приподнявшись, села на кровати.

— Что это за письмо? — спросила она.

— Это письмо?.. Так себе, простое письмо о делах в крае, — отвечал Август.

— Покажите мне это письмо!

— Это совершенно лишнее, милая Анна, — отозвался король, продолжая читать.

Лицо Ко́зель вспыхнуло, и она, забыв о присутствии почтенного старичка Бозе, в одной рубашке соскочила с кровати и вырвала письмо из рук Августа.

Бозе только отскочил и зажмурился.

Король смешался и взглянул на Бозе, который стоял, точно он ничего не видит и не разумеет, между тем как графиня Ко́зель, прочитав письмо, в ужасном гневе разорвала его на мелкие клочки. Письмо было от Генриетты Дюваль, с которой Август, обманывая Ко́зель, завел в Варшаве связишку. Письмо это заключало в себе уведомление о рождении Генриеттой дочери, впоследствии знаменитой графини Оржельской. Бедная мать спрашивала своего обожателя, что ей делать с этим ребенком.

— Пускай бросит ее в воду! Пускай утопит ее! — крикнула Ко́зель. — Так же, как я утопила бы ее саму, если бы только могла.

Король засмеялся. Анна начала плакать… Бозе понял, что пришел совсем не вовремя, с низкими поклонами отступил к дверям.

— Анна! Ради Бога, успокойся! — просил король, подходя к кровати.

— Как!.. Ты, кому я отдала все… посвятила всю жизнь… которому я жена… да, жена… кого я так люблю… смеешь изменять мне… обманывать?..

Это был не первый взрыв ревности Анны, он повторялся после каждого волокитства Августа, и Ко́зель не давала ему покоя, пока король не выпрашивал у ног ее прощения, обещая исправиться.

На этот раз умиротворить графиню Ко́зель было трудно. Напрасно целовал Август ее ручки.

— Но чего же наконец ты хочешь от меня? — воскликнул он.

— Если ты хоть одним словом ответишь этой негодной, если дашь ей хоть малейший знак внимания, — крикнула Ко́зель с возрастающим гневом, — то, клянусь тебе, я немедленно возьму почтовых лошадей, поеду в Варшаву и убью… и мать и дочь…

Король должен был обещать честным словом, что не будет отвечать Дюваль, забудет о ней и предоставит эту жертву его легкомысленных склонностей ее собственной судьбе.

Так окончилась эта сцена, о которой Бозе никому не упомянул ни словом, потому что никто более его не боялся прогневить всемогущую «государыню». Его политика заключалась в том, чтобы продвигаться вперед тихо и такими дорогами, где никто не мог ни выследить, ни подстеречь его. Многие считали его за простодушного старичка, потому что он говорил мало и показывал, что ничего не знает.

X

Об утренней сцене, вероятно, никто бы не узнал, если бы этого не рассказал сам король. Он сам, сидя вечером в небольшой компании, собравшейся у него в малой придворной столовой «запивать шведа», после нескольких бокалов сказал, шутя, Фюрстенбергу:

— Ужасно жаль, что сегодня утром не ты вместо старого Бозе пришел с бумагами из Польши! Уж надеюсь, ты бы помирился с Ко́зель, если б увидел ее в том наряде, в каком она представлялась сегодня старику.

— Что ж это было? — спросил Фюрстенберг. — Ведь графиня не встает еще с кровати?

— Вот потому-то она и соскочила с нее как лежала, в одной рубашке, и устроила мне страшную сцену за бедную Генриетту. Я думаю, на свете нет женщины ревнивее. Право, я не удивлюсь, если она когда-нибудь в припадке ревности исполнит свою угрозу застрелить меня. Она не расстается с пистолетом.

Фюрстенберг потихоньку обвел глазами всех присутствовавших и, удостоверясь, что между ними нет ни одного из тайных друзей Ко́зель, а напротив, все ее недруги, отвечал:

— Что графиня так ревнует ваше величество, это, конечно, никого не удивляет, но мне кажется, при этом графиня Ко́зель и сама должна бы, по крайней мере, не давать повода ни к каким подозрениям и ревности.

Король медленно поднял голову и, сдвинув брови, холодно произнес:

— Мой любезный Фюрстенберг, кто говорит что-нибудь подобное, тот, конечно, должен заранее хорошенько взвесить свои слова и пораздумать о последствиях… Ты, конечно, сам понимаешь, что на том, что тобой сейчас сказано, останавливаться нельзя. Прошу тебя объяснить мне, как должно понимать твои намеки?

Князь снова оглянул собеседников и отвечал:

— Это в порядке вещей, государь: уж если у меня вырвалось это слово, то я не могу оставить недомолвки… Впрочем, ведь не я один, а все мы здесь смотрели на поведение графини в отсутствие вашего величества. Спросите кого угодно о том, как веселилась здесь графиня… Дворец ее всегда был полон гостей, между которыми было множество обожателей, из которых не у всех было равное счастье. Старший граф Лехерен, например, пользовался, конечно, некоторой особенной благосклонностью графини: он почти никогда не оставлял ее и частенько уходил от нее около полуночи, иногда вместе со своим братом, а иногда и совсем один.

Эти два графа Лехерен несколько месяцев назад приехали в Дрезден искать счастья при саксонском дворе. Старший был очень красив собой, с чисто королевской осанкой, человек недюжинного ума и образования. Младший, мало в чем уступавший своему брату, был мальтийский кавалер и предназначал себя к духовному сану. Двор уже видел в них опасных карьеристов, так как король весьма охотно окружал себя иностранцами, и поэтому Фюрстенберг захотел сделать их подозрительными в глазах короля, чтобы этим сразу повредить и Ко́зель и выжить из Дрездена старшего Лехерена, выдающиеся способности которого могли открыть ему дорогу.

Август выслушал все это совершенно равнодушно, но и Фюрстенберг и все присутствовавшие, зная, как король умел не выдавать своих впечатлений, все-таки видели, что пущенная Фюрстенбергом стрела попала в цель и нанесла рану.

— Все ты это вздор говоришь! — проговорил Август. — Это тебе просто-напросто диктует твоя злоба к Ко́зель. Ты знаешь, что она тебя не жалует, так вот и ты ей платишь тем же. Что же такого, что она принимала гостей? Неужто, по-твоему, она должна была без меня мучить себя тоской в четырех стенах? Ей было нужно развлечение, а Лехерен приятен и остроумен, вот и все.

— Государь! — возразил простодушно наместник. — Во всяком случае, то, что я сболтнул, сорвалось у меня совершенно невольно. Я ведь не донос делаю… Я пользуюсь милостивым расположением вашего королевского величества, и благосклонность графини для меня уже менее драгоценна; но как преданный ваш слуга я, конечно, скорблю, видя с вашей стороны такую преданность и сильную любовь, а с другой — такую неблагодарность.

Август нахмурился и, не тронув стоявшего перед ним бокала, встал с места.

По впечатлению, произведенному всем этим на короля, Фюрстенберг понял, что его затея проиграна.

Когда Август желал избавиться от какой-нибудь из своих фавориток, он бывал рад предлогу приревновать и даже сам подсылал к ним своих придворных, чтобы спровоцировать и обвинить в неверности, но сейчас его волнение показывало, что к Анне Ко́зель он еще неравнодушен.

В этот же день графиня совсем встала на ноги.

Не желая более продолжать вечерний пир, Август кивком головы распрощался со своими гостями и вышел в кабинет.

Фюрстенберг и придворные расстались с королем в изрядной тревоге за то, как все это разыграется.

Случилось, однако, что весь этот застольный разговор был подслушан самым преданным Анне Ко́зель человеком, именно Закликом, которого графиня послала к королю с запиской. Не смея прерывать пирушку, Заклик, имевший свободный к королю доступ, выжидал за большим буфетом удобной минуты, когда ему можно будет передать королю конвертик. Тут он и услышал, что Фюрстенберг рассказывал о Лехерене.

Опасность, угрожавшая Анне, придала Заклику находчивости и смелости. Он решил, что ему теперь отнюдь не должно показываться его величеству, и потому, не отдавая ему записку, осторожно выбрался из столовой и, побежав назад, домой, постучался в спальню графини.

Ко́зель хорошо знала преданность Заклика. Поэтому, когда он вошел к ней с бледным лицом, она тотчас же поняла, что случилось что-то необыкновенное, и, вскочив с места, воскликнула:

— Что такое? Говори скорее, что случилось с королем?

— С королем ничего не случилось, — отвечал Заклик, — и я, быть может, виноват, что позволил себе вернуться… Но то, чему я был свидетелем, то, что я слышал… мне кажется, я должен был все это сейчас же сказать вам…

И вслед за тем он торопливо, дрожащим голосом передал Анне, слово в слово, весь разговор Фюрстенберга с королем. Графиня Ко́зель выслушала его с пылающим лицом; это ее оскорбило и взволновало. Она взяла из рук Заклика свою записку и отослала его. Сама не зная для чего, она оставила спальню; Анна прошла в огромную залу. Хотя в тот вечер не было никакого приема, однако, зала была освещена, как обычно. Стены ее были увешаны портретами Августа II и картинами, представлявшими разные сцены из его жизни. На одной из них была представлена его коронация.

Графиня Ко́зель остановилась на минуту перед этой картиной, как вдруг до ее слуха долетели знакомые шаги. Это шел Август. Он был, очевидно, очень взволнован и, увидев графиню, заговорил с иронией:

— Вот чего я никак не ожидал: графиня Анна Ко́зель смотрит на мое изображение!

— Что же тут удивительного, государь? — ответила спокойно графиня. — Мне кажется, гораздо удивительнее было бы, если бы Анна Ко́зель смотрела на чье-нибудь иное изображение.

— Да, да, — перебил ее дрожащим, нервным голосом король, — до сих пор я этому верил! Я думал… я полагал… Но наружность бывает обманчива, а причуды женщин непонятны…

Голос короля и очевидный гнев его обрадовали Анну. Она видела, что им овладела ревность, доказывавшая, что в его сердце жила любовь к ней. Однако, графиня прикинулась оскорбленной.

— Я не понимаю вас, государь! — с достоинством сказала она. — Что значат эти темные слова? Не думаю, чтобы я могла дать какой-нибудь повод к ним! Не будете ли вы милостивы говорить яснее? Тогда я, по крайней мере, буду знать, в чем мне оправдываться или чем доказывать свою невинность.

— Оправдываться? Доказывать свою невинность? — резко прервал король. — Нет, есть дела, в которых нет оправдания! Вот такие-то дела вы и надеялись от меня скрыть?! А между тем я имею доказательства…

— Доказательства?! Против меня?! Что такое? Во сне или наяву я это слышу? Мой Август, будь добр, рассей эти грезы! Говори скорее, давай сюда твои доказательства!

И с этим она подошла к нему и обняла его шею. Август хотел отстранить ее, но она в это время зарыдала. Это произвело свое действие, и Август начал смягчаться. Анна усадила его рядом с собой и заворковала:

— Мой Август, объясни же, что тебя так рассердило? Что вызвало твой гнев и подозрения? Ты видишь, что со мною делается… Я с ума схожу!.. Скажи мне!.. Открой!.. Или я стану думать, что ты вовсе уже не любишь меня, а ищешь только предлога, чтобы избавиться от меня!

— Хорошо, — сказал Август, — если ты непременно все хочешь знать, изволь, я скажу тебе все… Я сейчас из замка, где разговаривал с Фюрстенбергом…

— А! С Фюрстенбергом!.. В таком случае, я ничему не удивляюсь, это мой враг!

— Да, но Фюрстенберг сказал мне, что весь город знает о ваших отношениях с Лехереном.

— С Лехереном! — воскликнула, смеясь, Ко́зель.

— Да, да, именно с Лехереном! Говорят, что он даже не давал себе труда скрывать свое чувство к вам! Говорят, что в мое отсутствие вы принимали своего возлюбленного каждый день и что он просиживал у вас целые вечера! Даже некоторые видели, как он…

Лицо Ко́зель приняло холодное, гордое выражение оскорбленной женщины.

— Довольно! — сказала она. — Довольно! Все это правда, Лехерен действительно влюблен в меня, но я смеялась над этим и смеюсь. Он забавлял меня и только… Слушая его, я потешалась над ним… Не думаю, чтоб это была очень большая вина. Или ваше величество полагаете, что достаточно полюбить меня, чтобы быть любимым мною?.. Но, впрочем, все это вздор, а вот что ужасно, — продолжала она, заплакав. — Ужасно, что Фюрстенбергу довольно было бросить в меня одно злое слово, и оно уничтожило в вас всякое ко мне доверие!

Выезд дам на турнир перед дворцом в Дрездене

Август Сильный, 1722 г.

Ко́зель упала на софу и закрыла глаза руками. Король был уже укрощен. Он стал перед ней на колени и начал целовать ее руки.

— Анна, прости меня! — воскликнул он. — Не был бы я ревнив, если бы не любил тебя! Знаю я этого Фюрстенберга! Это правда, что он ядовитейшая змея. Но прости же меня, прости!.. Я не хотел, чтобы даже подозрения касались моей Анны!

Но графиня все-таки не переставала плакать.

— Король, — говорила она, всхлипывая, — если ты будешь потворствовать клеветникам… и приближать их к трону, то помни, что они не кончат мною… Язык их не пощадит и твоей священной особы!

— Будь спокойна, будь спокойна! — отвечал король. — Я обещаю тебе, что с этих пор никто более не осмелится говорить мне о тебе.

Сцена эта кончилась нежностями и самыми торжественными уверениями в любви с обеих сторон.

Король вернулся в замок совершенно успокоенный, а наутро заметно отворачивался от Фюрстенберга и не обратился к нему ни с одним словом.

Таким образом, благодаря Заклику, Ко́зель одержала эту победу.

Что же касается графа Лехерена, то ему Август через министра своего двора приказал немедленно оставить придворную службу и выехать из Дрездена.

Это распоряжение настолько ошеломило молодого графа, что он не знал, верить ему или нет. Комендант города приказал подтвердить Лехерену распоряжение министра двора, назначив двадцать четыре часа на сборы и выезд.

Встревоженный Лехерен, не зная ничего о том, что произошло, поспешил во дворец к графине Ко́зель. Заклик явился к Анне с докладом о графе. Ее это несколько смутило, и она, покраснев, отвечала Заклику:

— Передайте графу, что я не могу принимать тех, кому запрещено показываться королю. — И затем, понизив голос, добавила: — Скажите тоже, впрочем, что я сердечно сожалею о его отъезде и…

Она сняла с пальца перстень, который незадолго перед тем подарил ей король:

— Отдайте графу от меня этот перстень!

Заклик побледнел.

— Графиня! — осмелился он отозваться сдержанным голосом. — Соблаговолите простить меня!.. Но этот перстень от короля…

Ко́зель, не терпевшая никаких противоречий, повернулась к нему с гневным лицом и, топнув ногой, сказала:

— Без замечаний! Делайте, что вам приказано!

Заклик вышел, но тотчас за дверями остановился и что-то соображал… Незадолго перед этим при саксонском дворе гостил богатый чешский граф и подарил Заклику дорогой перстень. Этот подарок был как нельзя больше похож на тот перстень, который Заклик теперь нес от Ко́зель графу Лехерену. Особенное предчувствие, что из-за этого перстня может выйти история, подсказало Заклику мысль подменить перстень, отдать свой и сберечь подарок Ко́зель, на всякий случай, себе. Он так и сделал: свой перстень отдал Лехерену, а перстень Ко́зель спрятал у сердца.

_____

После этого прошло четыре дня, и на пятый король вздумал посетить графиню: он вошел к Ко́зель в ее будуар, когда она одевалась, и, ревниво оглядев ее руки, сразу заметил, что на них не достает перстня, с которым Анна до сих пор обычно никогда не расставалась.

— Где мой перстень с изумрудом? — спросил запальчиво король.

Анна с большим присутствием духа, начала беспокойно искать кольцо в своем рабочем столике, на паркете и по всей комнате, но перстня, разумеется, не было. Между тем лицо короля все более и более покрывалось краской.

— Однако, что же это значит?

— Что такое?

— Куда мог деться этот изумруд?

Ко́зель пожала плечами и обратилась к служанке, но та отвечала, что она уже четыре дня не видит этого кольца на руке графини.

— Четыре дня!.. Как раз четыре!..

Август рассчитал, что это точно совпадало с отъездом графа Лехерена, а о том, что изгнанный красавец приходил прощаться с Ко́зель, Август, конечно, отлично знал.

— Гм!.. Да… так его уже четыре дня нет! Ну так и не ищите его более напрасно! — сказал насмешливо король. — Я, может быть, мог бы вам и сказать где он, но… не нужно!

Ко́зель немного смешалась, король рассердился. Графиня готова была упасть в обморок, как вдруг кто-то постучался в двери, и прежде чем Анна обернулась, на пороге показался Заклик.

— Прошу милостиво простить мне, что я прихожу сюда! — начал он. — Но мне сказали, что ваше сиятельство изволите искать ваш перстень. Вот он! Час тому назад я нашел его возле вашего рабочего столика и ждал удобной минуты, чтобы подать вам.

— Подай! — воскликнул король и взял перстень.

Ко́зель даже не взглянула и не уронила ни одного слова, но когда Август передал ей перстень, она молча надела его на палец и, взглянув негодующим взглядом на короля, вышла в другую комнату.

Для успокоения Августа ничего другого не требовалось, теперь он готов был умолять графиню о прощении и, получив его не без некоторого труда, провел потом весь день безвыходно у своей возлюбленной.

Случай этот укрепил доверие Августа к Анне и усилил ее власть над ним. Враги должны были притихнуть.

После полуночи король прошел переходами в свой кабинет для совещания с ожидавшими его там министрами. Карл XII тяготил своим присутствием несчастных саксонцев и не скрывал своего неуважения к Августу. Молодой завоеватель, которому было тогда всего с небольшим двадцать лет, представлялся всем чем-то вроде Аттилы, святотатственно посягающего на просвещенную жизнь культурного края.

Между тем, чуть король удалился заниматься делами, сияющий на пальце у графини изумруд напомнил ей о Заклике.

Она позвонила и велела явившемуся на зов карлику тотчас же позвать к ней Заклика.

Раймонд явился; он знал, что дело не обойдется без бури, и не только был взволнован, но даже дрожал.

Графиня нетерпеливо ходила по комнате и при появлении Заклика нахмурила брови и грозно спросила:

— Кто вам позволил изменять мои приказания? Что это за дерзость?

Заклик едва смел поднять глаза и, стоя с опущенной головой, отвечал:

— Я виноват, графиня, но… я хотел сберечь вас…

— Я не нуждаюсь ни в чьей опеке!.. Я в своих слугах желаю видеть одно послушание и ничего более: их ума мне не надо… А их чувства, какие бы они ни были, я презираю.

Заклик стоял молча.

— Что же, — заговорил он после паузы, — вам, графиня, стоит сказать одно слово, и меня завтра же посадят в Кенигштейн или повесят на рынке. Но я сделал свое дело: я поступил, как мне велела моя к вам преданность, и буду рад умереть.

— Умереть! — повторила, немного смягчая свою суровость, графиня. — Что мне до этого? Но почему вы знаете, что вы мне оказали всем этим услугу? Может быть, вы, избавив меня от минутной неприятности, огорчили гораздо более тем, что не исполнили в точности моего приказания?

— Позвольте мне оправдаться…

— Чем вы можете оправдываться?

— Тот… кому вы изволили приказать отдать этот перстень…

— Ну!

— Он получил перстень!

— Что вы такое лепечете, я вас не понимаю.

— У меня был перстень, как две капли воды, похожий на ваш… Мне дал его один магнат из Богемии, Штернберг.

— Ага, я догадываюсь! Вы отдали Лехерену перстень, который подарил вам Штернберг?

— Виноват, графиня, я это сделал.

Ко́зель посмотрела на него с изумлением и, совсем изменив тон, проговорила:

— Вы хороший человек, Раймонд, и заслужили награду!

— Я желаю получить только одно прощение, — возразил Заклик, — награды я никакой не приму, графиня.

И с этим он поспешно отступил.

Графиня молча подошла к своему верному слуге и молча подала ему перстень, предназначавшийся Лехерену, но Заклик, вздрогнув и упав на колени, воскликнул со слезами:

— Нет, воля ваша, графиня, не платите мне, не оскорбляйте меня, когда я так счастлив!

— Так счастлив, — прошептала графиня, и ее белая ручка тихо поднялась к губам стоявшего перед нею слуги.

Раймонд благоговейно поцеловал эту руку и, выйдя за двери, заплакал слезами, в которых были и радость, и горе, и счастье, и мука. Графиня осталась одна; ей вспомнился давний Лаубегаст и этот влюбленный в нее детина, она прищурила свои очаровательные глазки и, вздохнув, промолвила:

— Бедняки умеют любить! — И отправилась в свою опочивальню.

_____

Карл XII не давал ничем уломать себя. К великолепному Августу он относился почти презрительно. Получая приглашения на королевские охоты, он посылал вместо себя кого-нибудь из придворных, а сам занимался военной муштрой новобранцев. Мир был заключен и подписан, и несчастный Паткуль был выдан, а Карл XII все еще сидел в Саксонии, и никто не мог сказать, когда он уйдет восвояси.

Такое унижение и тяжелое бремя не могли не пересилить всякое терпение, и это случилось. Смелость шведа, разъезжавшего по завоеванному краю в сопровождении каких-нибудь двадцати — тридцати всадников, породила довольно небезопасные для него замыслы.

Однажды утром во время приема министров королю доложили о старом графе Шуленбурге. Ветеран тотчас же был принят, и так как он просил аудиенции, то все другие удалились, а Шуленбург остался с королем с глазу на глаз.

— Что скажешь, генерал? — спросил Август. — Быть может, принес радостную весть, что шведы уходят?

Граф Шуленбург болезненно усмехнулся.

— Нет, государь, — отвечал он, — швед-то не уходит, а его надо выпроводить.

— Каким же способом?

— Способ бы нашелся.

— Я, признаюсь, его не вижу, разве господь Бог ниспошлет под твою команду свое войско с Михаилом архангелом во главе.

— Чудеса в этом роде редки, государь, и ждать их напрасно! — отвечал Шуленбург. — А мне кажется, что при небольшой решимости мы могли, может быть, справиться со шведом и своими средствами, без архангелов.

— Я, право, не понимаю, на что ты намекаешь?..

— Намек мой прост и ясен, ваше величество: шведов, разбросанных по всей Саксонии, всего каких-нибудь двадцать тысяч. Это ничтожно, а сильным эту горсть делает только один смельчак. Если бы не было его, то все остальное ничего бы не стоило.

— Но ведь он есть!

— Да, в том-то и дело, что он есть, то есть до сих пор он есть, но его может не стать.

— Как же это сделать?

— Как, государь?.. Мало ли как это делают! Я полагаю, что если, например, его захватить, то ведь остальные нам не будут страшны.

— Конечно, они не будут страшны, но…

— Что такое, государь?

— Да ты подумай, что ты предлагаешь?

— Я еще ничего вам пока не предлагаю, а просто говорю…

— Что же ты говоришь «захватить»?..

— Да, именно, если его захватить, что тогда будет?

— Захватить? Во время мира! Захватить человека, нам верящего и не остерегающегося нас!

— Да, это только и делает возможным привести над ним в исполнение справедливую месть! — отвечал Шуленбург. — С офицерами нашей конницы, расположенной на границе Турингии, я произвел недавно рекогносцировку главной квартиры шведа: она укреплена совсем слабо. Ночью я могу напасть на нее, захватить короля и привезти его в Кенигштейн… Пускай меня потом там осаждают, я не сдамся! Голова их короля будет служить мне добрым обеспечением. И он, сидя у меня в гостях, подпишет такой трактат, какой мы захотим, а не какой ему угодно.

Август выслушал это с большим вниманием и не возражал, а напротив, только спросил:

— Ну, а если тебе эта попытка не удастся?

— Если она не удастся, так эта неудача припишется мне, а не вам, государь. Что делать, так или иначе, а край должен быть спасен!

— Господин генерал, — резко сказал король, — мне кажется, что вы бредите!

— Нет, я не брежу, государь!

— Ну, все равно! Во всяком случае, то, что вы предлагаете, невозможно!

— Право, не вижу, почему ваше величество считаете это невозможным? В моих глазах мой план и прост и верен.

— Да, он, может быть, и прост и верен, но я слишком уважаю рыцарские правила и ни за что не позволю напасть на врага таким низким, коварным, изменническим образом! Нет, нет, генерал, я никогда этого не позволю! Я ненавижу Карла и охотно бы задушил его своими руками, но схватить его предательски, ночью, пользуясь его доверием ко мне… Нет, и тысячу раз нет! Никогда я этого не сделаю!.. Генерал, это недостойно Августа!

Шуленбург посмотрел на короля угрюмо и спросил:

— А он? Он, позвольте узнать, всегда ли обходился с вами по-рыцарски?

— Что мне за дело? Пусть такие грубые мужики, как этот молокосос, поступают, как хотят, а я буду поступать, как мне угодно!.. Карл непросвещенный варвар, а я, Август, монарх, которого народ зовет Сильным, а монархи, соседи мои, именуют Великодушным. Я не позволю себе такого коварного поступка!

Генерал встал и, покручивая свои усы, начал откланиваться, но тут ему пришел в голову еще один вопрос.

— А что, если бы это позволил себе непослушный солдат? — спросил он.

— Тогда я сам был бы обязан защитить своего врага и освободить его! — отвечал Август. — В этом для меня нет и не может быть никакого сомнения!

— Не смею спорить, сомнения нет, это… чрезвычайно благородно! — проговорил Шуленбург с едва заметной, легкой иронией в голосе.

Король услышал эту ноту и взял его за руку.

— Любезный генерал, — сказал он, — прошу тебя, оставь эту мысль и никому не говори о ней! Я не хочу таких побед!

Шуленбург молча поднял пристальный взгляд на короля и как бы спрашивал его:

— А выдача Паткуля или заточение Имгофа и Пфлугена разве дела менее гнусные и бесчестные?

Король понял этот немой упрек, и лицо его покрылось густой краской.

Шуленбург, конечно, это заметил и, не уходя, проговорил:

— Ваше величество, но что нам делать? Нам нельзя не доходить до отчаяния. Что же будет далее?

Август схватился за это слово и, пройдясь с усмешкой на губах по кабинету, молвил:

— Вот в том-то и дело, что что-то «будет далее»? Смотрите, пожалуйста, вперед или, как ты говоришь «далее»: а далее вот что виднеется: отуманенный удачами, самонадеянный молокосос непременно все будет забираться «далее», и там его конец и погибель. Я замечаю, что он и теперь уже рассчитывает плохо и начинает действовать опрометчиво. Поверьте, он на этом не остановится и подрываться под него предательством и изменой значит только упреждать события, Неизбежные и без всякой с нашей стороны низости. Терпение, господа, прошу вас о терпении! Карлу кланяется вся Европа, поклонение приличествует Богу, но человеку оно вредит; оно его туманит и рождает в нем пустую спесь. Не мешайте же ей раздуться, и, поверьте, она одолеет Карла лучше всех его врагов и завистников.

— Но пока это случится, государь, что станет с бедной Саксонией?

— Э, полноте, пожалуйста, ничего с ней особенно худого не станет. Народ все вытерпит, народ, что трава, где ее скот плотнее вытопчет, там она на другое лето сильнее растет.

— Да, но ведь они люди, государь, ведь их жаль! — сказал Шуленбург.

— Не «люди», а народ! — поправил его король и, оглянув старика выразительным взглядом, добавил: — Я решительно не понимаю, что за фантазия приписывать черни то, что ей ни в каком случае принадлежать не может.

После этого генерал умолк и откланялся, но когда он был уже за дверями, король остановил его и воротил к себе снова:

— Говорил ты об этом с кем-нибудь? — спросил его Август.

— Я не говорил, но самую эту мысль мне подали офицеры, и потому я не могу считать это единственной моей тайной, — отвечал Шуленбург.

— Это значит, что почти все уже знают?

— От меня никто! — с достоинством отвечал генерал. — Но от других, я не ручаюсь, очень может быть, что и знают.

— В таком случае прикажи всем молчать!.. Ради Бога молчите, и пускай мне об этом никто и не говорит!

С этим они расстались. Шуленбург вышел, а Август остался со своим «рыцарским» чувством, которое не ладило с ним после выдачи Паткуля.

XI

Смелые разъезды Карла XII по Саксонии поддерживали высказанную выше мысль о его задержании не в одном графе Шуленбурге. Эту же мысль таили Флемминг и смелая Ко́зель. Ее приближенные даже были связаны клятвой и деятельно хлопотали о проведении своего умысла в исполнение. Ко́зель и подала эту мысль графу Шуленбургу через офицеров, секретно высмотревших главную квартиру шведа. Королю графиня не упоминала об этом только потому, что не надеялась на его согласие с ее планом, не ограничивавшимся тем, чтобы арестовать Карла. Ко́зель шла далее, чем другие, — она настаивала, чтобы захваченный в плен Карл XII был немедленно убит. Мысль эта не оставляла ее ни на минуту и не давала ей покоя.

Флемминг, отложив всю свою враждебность к Ко́зель, соединился с ней для совместных действий. Шуленбург отдавал в их распоряжение свою конницу.

Ко́зель полагала, что в случае удачи их замысла король, может быть, на них и рассердится, но, однако, не откажется воспользоваться событием. А в Европе едва ли кто-нибудь захотел бы вступиться за удалого шведа.

Когда все было решено и условлено, графу Шуленбургу было поручено доложить об этом королю. Результат их разговора нам известен.

По выходе Шуленбурга из кабинета короля нетрудно было догадаться, что проект Августом отвергнут. Весть эта быстро облетела заговорщиков, но Ко́зель от этого не пришла в уныние.

В тот же вечер Август сам передал Ко́зель весь свой разговор с Шуленбургом.

Графиня, выслушав его, порывисто встала со своего места и сказала:

— Как? И ты от этого отказался? Ты не хочешь даже попытаться возвратить свои ужасные потери?

— Найдется другой, кто отомстит ему за меня, — отвечал Август, — я в этом глубоко уверен, и не будем больше об этом говорить.

Ко́зель видела, что еще не настала пора спешить с замыслом, и надо было ждать. Она, скреп я сердце, заговорила о другом и начала занимать Августа придворными сплетнями.

_____

Ко́зель давно уже добивалась, чтобы король свел ее в лабораторию алхимика, содержавшегося в угловой башне замка, откуда был прекрасный вид на Эльбу и отдаленные лесистые берега. Несчастный Беттигер, просидевший в тюрьме долгие годы, окружен был, однако, всякими житейскими удобствами, какие, конечно, и надлежало иметь тому, от кого ожидались несметные богатства.

Фюрстенберг продолжал уверять короля, что великая тайна почти уже достигнута. Сам он работал вместе с узником то в своей собственной лаборатории, то в башне, где Беттигер имел великолепное помещение с садом, полным цветов. К столу Беттигер приглашал много гостей. Для развлечения ему разрешалось прогуливаться по всем коридорам и длинной галерее, которая шла вокруг всего замка с крепостью и служила королю для его секретных похождений. Привыкнув к своей участи и убедившись, что ему не удастся бежать, Беттигер предавался увеселениям, морочил Фюрстенберга и, Бог весть, может быть, и сам верил еще в свои средства открыть философский камень. Он исчерпал все формулы, прочел все книги, испробовал все рецепты — должно же было все это к чему-нибудь привести его, и оно, как ниже увидим, привело.

Зная о могуществе Ко́зель и желая приобрести ее благосклонность, узник ежедневно посылал ей букет из лучших цветов своего сада и тем постоянно напоминал о себе.

Графиня тоже любопытствовала взглянуть на Беттигера; но король то вовсе отговаривал ее от этого, то откладывал посещение. Но в тот день, до которого дошел наш рассказ, Ко́зель была так настойчива и вместе с тем так прекрасна, что Август не решился ей более отказывать.

— Хорошо, — сказал он, — мы сегодня идем к Беттигеру!

По случаю, рядом не оказалось никого, кого можно было послать уведомить алхимика о посещении, и король, выглянув в окно, увидел Фрёлиха, отгонявшего от себя подступавших к нему придворных.

— Вот как раз есть и посол! — произнес Август и, кликнув шута, сказал ему:

— Сегодня, до вечера, я назначаю тебя своим камергером, чтобы ты не говорил, будто напрасно таскаешь за собой такой тяжелый ключ. Ступай сейчас к Беттигеру и скажи ему, чтобы был готов принять богиню Диану, которая навестит его вместе со мной!

— С Марсом, с Аполлоном, с Геркулесом! — добавила обрадованная Ко́зель.

— Да! Одним словом, идет целый Олимп! — воскликнул, низко кланяясь, Фрёлих. И расчищая себе палкой дорогу, с великой важностью в лице отправился главной галереей к наружной башне.

За столом алхимика в это время сидело веселое общество. Опустошались бокалы, сыпались остроты. В числе гостей были: князь Фюрстенберг, большой приятель Беттигера, Чирнгаузен, знаменитый любитель алхимии, и Немин, секретарь и страж Беттигера. Круглая комната в башне, занимавшая весь этаж, служила узнику для приема гостей. Комната эта была убрана со вкусом и даже с роскошью: ее толстые стены были обиты персидской шелковой материей и увешаны зеркалами. Мебель была лакированная и раззолоченная. Столы и шкафы изукрашены бронзой. Отсюда же, из этой комнаты, небольшая узенькая лестница за потайной дверцей вела вниз в лабораторию; другая вела наверх, где была спальня алхимика.

Беттигер между всеми своими гостями отличался прекрасной осанкой и веселым лицом, в котором проглядывали быстрая сообразительность и свободное, веселое остроумие. Одетый чрезвычайно изысканно, он скорее был похож на богатого дворянина, приехавшего в гости, чем на строго содержимого узника, обязанного корпеть над котлом с целью открыть великие тайны алхимии.

Гости только что осушили бокалы в честь хозяина, и бывший аптекарь собирался возгласить новый тост, когда в дверях показался королевский посол в остроконечной шляпе и в пунцовом фраке.

— А! Фрёлих! Фрёлих! — воскликнули гости Беттигера. — Что это значит, как и зачем ты попал сюда?

— Прошу извинить меня, — начал Фрёлих. — Сегодня я не просто Фрёлих, как это вам, господа, может быть, кажется. Его королевскому величеству сегодня благоугодно было назначить меня на двадцать четыре часа своим камергером и в этом звании послать меня сюда с уведомлением, что богиня Диана вместе с Геркулесом сейчас осчастливят Беттигера своим прибытием. — И Фрёлих с комической важностью стукнул палкой о пол.

Все вскочили из-за стола. Беттигер с Немином и позванным слугой начали прибирать комнату. Отворили окна. Хозяин послал за букетом. Чирнгаузен, отлично знакомый с тюремными апартаментами алхимика, отворил потайные дверцы и спустился в лабораторию, чтобы скрыться от взоров короля. Остальные гости разошлись боковыми коридорами, чтобы не встретиться с королем, который должен был идти главной галереей. В зале Беттигера остались только Немин и князь.

Они с чрезвычайной поспешностью расставили всю мебель, усыпали паркет цветами и стали ждать олимпийских гостей. Беттигер стоял у порога с букетом из цветущих померанцевых ветвей в руке.

Олимп не замедлил.

При входе графини Ко́зель Беттигер опустился на колени.

— Богоподобных встречают на коленях, — сказал он, подавая графине букет, — и чествуют их фимиамом и цветами!

Слуги в эту же минуту внесли в комнату зажженные канделябры, и все оживилось. Ко́зель с улыбкой приняла букет и благодарила Беттигера, а в то же время с любопытством оглядывала комнату и, по-видимому, недоумевала, что не видит здесь никаких признаков «великого дела». Вошедший вместе с графиней король тотчас же объяснил ей, что они теперь, собственно, в гостиной алхимика, и все препараты «великого дела» находятся в лаборатории.

— Но я желала быть именно там, где в поте лица, с молитвой на устах доискиваются великой тайны.

— Графиня, — отозвался Беттигер, — это такое мрачное, полное тяжелых испарений место, что божеству незачем сходить туда.

— Но где не нужно быть божеству, туда стремится любопытство женщины! — отшутилась Ко́зель и, взглянув в упор в глаза Беттигера, добавила:

— Боги повелевают смертным вести их в темные склепы Аида, и смертные, конечно, должны повиноваться. Не так ли? Указывайте же дорогу, любезный Беттигер!

Алхимику не оставалось ничего, как повиноваться, и он открыл потайной ход и со свечой в руке пошел вперед. Графиня последовала за ним. Август следовал за графиней.

Они спустились вниз по узкой и неудобной лесенке, замыкавшейся железной дверью, которую Беттигер отворил, и ввел гостей в просторное помещение с закоптелыми сводами. Около широких столбов было несколько печей; на них стояли остывшие реторты и тигли. Разная утварь самого странного вида и множество склянок стояли на полках, покрывавших стены. На столах были навалены книги в тяжелых переплетах с медными застежками, пергаментные свертки, листы, исписанные формулами и вычислениями.

Все это производило впечатление таинственное и угрюмое, и графиня Ко́зель как женщина своего суеверного века почувствовала некоторый страх и прижалась к плечу короля.

Беттигер стоял среди комнаты, высоко держа над головой свечу.

Король между тем обходил лабораторию и, остановись около одного из столов, взял стоявшую на нем чашку и, начав ее внимательно рассматривать, воскликнул:

— Ба! Беттигер, откуда ты это взял?

И при этом он заметил еще несколько таких же чашечек яшмового цвета. Август был большой знаток и любитель фарфора и не раз менял людей на японские вазы. Найденные им чашки остановили на себе его внимание, потому что представляли собою нечто особенное: это был фарфор, ничем не уступающий японскому, но форма была иная.

— Откуда же ты взял эту редкость? — повторил Август.

— О, государь, — отвечал, низко кланяясь, Беттигер, — это такие пустяки. Это я забавлялся, пробовал, что можно сделать из привезенной мне глины, и вот вышло что-то вроде фарфора.

И он подал еще одну, более тщательно отделанную, вазу.

Король схватил поданный ему сосуд прекрасного нежного цвета и, взглянув сквозь него на свет, воскликнул:

— Как, ты утверждаешь, что это ты сам сделал?

— Да, я сам, государь, — отвечал Беттигер и, наклонясь, поднял разбитые черепки точно такого же материала, из которого был сделан сосуд; затем он достал из-за вороха бумаг еще несколько чашек и тихо поднес их графине и королю.

— Да ведь это… что же это такое? Да ты знаешь ли, что это лучший фарфор, какой есть на свете? — воскликнул Август.

— Быть может, но я этого не знал, — отвечал Беттигер.

— Не знал! Так знай же, ты сделал величайшее открытие, ты разгадал огромную тайну! И… золото для Саксонии тобою добыто!

Беттигер молчал.

— Ты знаешь ли, — продолжал король, — что за один такой сервиз с моими гербами я заплатил в Китае пятьдесят тысяч талеров… Пруссак за большую вазу содрал с меня целую роту отличных солдат… А между тем вот ты, Беттигер, ты сам у меня дома можешь мне делать эти драгоценности! О, какое открытие! Какое важное открытие! Да, золото теперь в Саксонии! Слушай, Беттигер…

— Слушаю, ваше величество.

— Брось все другое и сделай как можно скорее первый такой сервиз для моей Дианы.

— Воля ваша, государь, будет исполнена.

Забрав с собой первые фарфоровые экземпляры Беттигера и отдав их графине Ко́зель, король выразил свое полное удовольствие изобретателю и собрался уходить. Чтобы избавить своих высоких гостей от неудобной лестницы, алхимик отворил двери, выводившие прямо в его сад, и король, предшествуемый ожидавшими его здесь придворными, возвратился главной галереей в замок.

День этот памятен в истории Саксонии. Она нашла золотые прииски в случайном открытии Беттигера. Способ приготовления фарфора было велено держать в строжайшей тайне, нарушение которой ограждалось страхом смертной казни.

_____

Несколько дней спустя Дрезден был взволнован событием иного характера.

Хотя граф Шуленбург после своего разговора с королем совершенно отказался от мысли задержать Карла XII, но Ко́зель и Флемминг не оставляли этой мысли, к исполнению которой, благодаря смелости Карла, представлялись чуть не ежедневные способы.

А между тем самонадеянный и слепо верящий в свое счастье и силу своей отваги Карл XII как будто знал обо всех этих замыслах. Он точно насмехался над заговорщиками. Он как будто еще увеличил свою беспечность и разъезжал по неприятельской стране, как по окрестностям своей скандинавской столицы.

Однажды он забрел в Дрезден. Такая безумная выходка, конечно, могла решить все: она неминуемо должна была вызвать в исстрадавшемся народе взрыв негодования, но Карл не остановился и перед этим.

1 сентября, в тот самый день, когда был подписан трактат с императором о свободе протестантов в Шлезвиге, Карл XII выступил из Альтранштадта. Он следовал за своими войсками, которые под начальством Ренскиольда уже 15 августа начали стягиваться по направлению к Шлезвигу, к Польше и далее на север. Значительная часть шведской армии оставила уже наконец Саксонию; было еще несколько полков под Липском. 6 сентября главная квартира Карла XII находилась вблизи Мессень, в Оберау.

В один из прекрасных осенних дней Карл XII вздумал сделать верхом небольшую прогулку и незаметно очутился под Дрезденом.

Карл постоял здесь, погруженный в раздумье, и наконец, обратясь к своей маленькой свите, сказал:

— А право, мы так близко от короля Августа, что мне следует заехать к нему повидаться.

И он, не ожидая ответа, пустил поводья и поехал вперед крупной рысью.

Был четвертый час пополудни, когда этот неожиданный гость остановился перед дрезденскими воротами. Крепостные ворота оказались запертыми. Карл XII сказался караульному офицеру посланцем от шведского короля, и его тотчас же провели на главную гауптвахту. Флемминг, проходивший в это время мимо, узнал шведа и изумился: зверь сам пришел в засаду.

Это была такая неожиданность, что Флемминг даже растерялся, но, однако, тотчас же овладел собой и на вопрос шведа о короле вызвался проводить его к Августу.

Август в это время, по своему обыкновению, был в арсенале. В присутствии не отпускавшей его от себя графини Ко́зель он ломал здесь железо в своих мощных руках, которые точно и сделаны были только для этих забав.

Под сводами арсенала раздавался его веселый хохот, когда в двери вдруг послышался неожиданный стук.

— Кто там? — крикнул король. — Войдите!

И он вместе с графиней обернулись к дверям и остолбенели: перед ними был Карл XII.

Следовавший за шведом Флемминг смотрел на графиню, ожидая одного легкого мановения, чтобы кликнуть людей и схватить неосторожного, незваного гостя, но этого мановения не было, а между тем швед поспешно обнял Августа и сказал:

— Здравствуйте, брат мой!

Август приветливо ответил на приветствие.

Ко́зель не могла сдержать себя: лицо ее вспыхнуло, и она крепко дернула Августа за платье и шепнула:

— Роковой час!.. Если он выйдет отсюда… то только ты будешь виноват в этом!

Можно было предполагать, что Карл XII даже слышал эти слова, потому что лицо его приняло суровое и подозрительное выражение, но Август, полуоборотясь к графине, резко заметил ей:

— Оставь нас!

Графиня со свойственной ее характеру нетерпеливой раздражительностью должна была выйти, бросая на Карла гневные взгляды.

А смелый швед между тем с величайшим спокойствием рассматривал арсенал. Ко́зель, проходя мимо Флемминга, сделала ему выразительный знак; Флемминг, у которого искрились глаза, только пожал плечами.

Между тем Карл, обойдя арсенал, сказал Августу:

— Любезный брат, в свете так много говорят о вашей необыкновенной силе. Я не думаю, чтобы тут было все преувеличено, хотя эти рассказы порою бывают неимоверны.

— Гм! Вас это удивляет? — сказал Август.

— Признаюсь, то, что я слышал…

— То, что вы слышали, не превзойдет того, что вы можете видеть, — отвечал Август, и с этими словами он поднял с полу лежавший перед ними железный прут и сказал, улыбаясь, Карлу:

— Позвольте мне, любезный брат, вашу руку. Вы не бойтесь, я не поврежу ее, — добавил он с усмешкой.

— Я ничего не боюсь, — ответил швед и смело вытянул вперед обе руки.

Август погнул прут и обвел его кольцом сначала вокруг одной руки Карла, потом точно так же обогнул им другую. Железный прут в руках Августа вился, как шелковый шнур, и руки Карла были им связаны, как в кандалах.

Карл смотрел на эту работу бестрепетно, с одним холодным удивлением к силе Августа; а Август, завязав прут узлом, посмотрел в глаза Карлу и тотчас же, снова разогнув прут, снял кольца с рук шведа, а прут бросил на пол.

Короли взглянули друг другу в глаза…

— Да, очень большая сила! — сказал Карл и, переведя глаза на стены арсенала, добавил:

— И сколько у вас здесь и оружия и железа!

— Да, как видите, немало, — отвечал Август.

Карл покачал головой и проговорил:

— Только людей, значит, недостает! — И затем он попросил короля позволить ему сделать визит королеве и другим членам королевского дома, которые в это время были уже в Дрездене.

Оба короля направились в замок.

Между тем слух о приезде Карла XII успел распространиться по всему городу.

Это, конечно, возбудило всеобщее самое напряженное внимание. Особенно Карлом теперь интересовались протестанты, недавно только услышавшие о том, что швед сделал для их единоверцев в Шлезвиге. Эти люди уже теснились около замка, чтобы взглянуть на молодого человека, который тогда приковывал к себе внимание целой Европы.

Флемминг и с ним весь двор были возмущены приездом Карла и видели в этом неслыханную дерзость; швед, будто насмехаясь над побежденным, не боялся его даже безоружный.

Флемминг и Ко́зель ни за что не хотели спустить этой выходки. Первый приказал собрать как можно секретнее часть гарнизона, чтобы захватить Карла даже против воли Августа, а графиня просто взяла в карман пистолет и решилась выстрелить в шведа, как только он покажется на улице.

Волнение было заметно повсюду, но король сохранял невозмутимое спокойствие. Швед тоже был спокоен. Повидавшись с королевой, он просил, чтобы ему позволили обнять молодого курфюрста, но от вечеринки отказался.

А пока венценосцы были в замке, Флемминг успел собрать людей и расставить их, где следовало. На случай же, если бы Август не согласился задержать Карла XII в Дрездене, Флемминг под своей личной ответственностью выслал на дорогу в Мессен отряд конницы с приказанием подстеречь и схватить шведа на его обратном пути.

Во время пребывания Карла XII у королевы Флеммингу удалось вызвать короля и переговорить с ним.

— Государь, — сказал Флемминг, — нам дана редкая, единственная минута, когда вы можете отомстить за все наши несчастья… Карл в ваших руках!..

— Да, в моих руках, но он полагается на мою честь! — возразил Август. — А этого слишком довольно, чтобы с головы его не упал ни один волос.

— Но, государь, не смешно ли теперь увлекаться великодушными чувствами к человеку, который поступил с нами так бессовестно? Нет, я захвачу его, хотя бы за это должен был потерять свою голову!

— Дело вовсе не о твоей голове, а о гораздо большем, о моей королевской чести, — спокойно отвечал Август, — и ты не смей думать коснуться Карла.

— Не вы, а я, лично я, государь, буду за все это в ответе!

— Вздор, — возразил резко Август, — там, где есть моя ответственность, ничьей другой нет и быть не может!

— В таком случае мне остается только просить вас приказать взять у меня мою шпагу, которая не может более служить вашему величеству.

Говоря это, генерал хотел уже вынуть из ножен свою шпагу, но король остановил его.

— Флемминг, не забывай, что перед тобой я, что дело тут идет обо мне и что никто не может приказывать здесь, кроме меня!

И затем он грозно посмотрел на своего генерала, но кипевший гневом Флемминг не выдержал и ответил:

— Слушаю, государь, но не смею смолчать, что, поступая таким образом, вы рискуете потерять еще и другую корону!

И сказав это, Флемминг вышел, а король спокойно вернулся к королеве, с которой оставил гостя. Карл XII даже не взглянул на возвратившегося хозяина, хотя он, конечно, мог догадываться, что за дверями разговор был о нем.

Между тем графиня Ко́зель готовилась уже выйти из дому, чтобы, став в удобном месте, выстрелить в Карла, когда он будет проезжать мимо. Заклик, видевший эти сборы, представлял графине всю необдуманность ее намерения, которое имело против себя еще и то, что в собравшихся толпах народа было много протестантов, которые видели в Карле друга протестантской религиозной свободы и могли взять его сторону и даже вступиться за него.

А настроение значительной доли умов действительно было таково, как представлял Заклик, и Август понимал это. Держась во что бы то ни стало своего слова обеспечить безопасность Карла, он захотел сам проводить его за город и приказал подать себе коня. Оба монарха рядом проехали по улицам, переполненным народом. Тишина была мертвая: казалось, что народ удерживал самое дыхание свое, чтобы услышать хотя бы одно слово из разговора королей. Глаза всех впивались в лицо Карла XII, который был совершенно спокоен и не обнаруживал ни малейшего волнения.

Проехав по улицам среди тесной толпы, короли свернули к воротам, выходившим на дорогу в Мессен. Август послал приказ, чтобы в честь Карла троекратно салютовали из пушек, и с крепостного вала раздался громкий салют. После первых выстрелов Карл обратился к Августу и поблагодарил его за честь. Август равнодушно приложил руку к шляпе. Залп повторился, и в минуту выезда Карла из ворот раздался третий салют.

Карл XII остановился и хотел проститься со своим хозяином, но Август не доверял послушанию Флемминга, он подозревал, не устроена ли шведу по дороге засада, и видел одно средство спасти его: проводить Карла XII до того места, где он будет уже вне всякой опасности. И потому он выразил желание сопутствовать Карлу еще далее и проводил его до самого Нейдорфа. За Нейдорфом они расстались, обменявшись рукопожатиями.

Карл XII пустил свою лошадь крупной рысью далее, а Август II с минуту постоял на месте, задумчиво глядя вслед удалявшемуся гостю. Он как будто взвешивал теперь, хорошо или дурно поступил, следуя голосу чести.

В эти минуты, как он стоял на середине шоссе, пролегавшего здесь через лесные заросли, которые оставались от истребленных вокруг Нейдорфа лесов, к нему подскакал верхом сильно взволнованный Флемминг и, не помня себя от гнева, сказал:

— Ваше величество! Если вы полагаете, что Европа будет удивляться вашему великодушию, или если вы думаете, что, не захватив Карла, вы расквитались с общественным мнением за выдачу Паткуля, то смею вас уверить, вы сильно ошибаетесь!

— Молчать! — грозно крикнул Август и, повернув коня, молча поехал один в город.

У ворот дворца «четырех времен года» он слез с лошади и пошел к Ко́зель, которая ждала его еще в большем бешенстве, чем Флемминг.

— Не подходи ко мне! — кричала она, рыдая. — Не подходи! Ты пренебрег моим советом и сделал никогда, никогда не поправимую ошибку! Как, ни потеря двадцати миллионов казны, ни гибель многих тысяч людей, ни смерть твоих офицеров, ни весь твой стыд — словом, ничто, за что ты мог и должен был отомстить, не могло тебя к этому подвинуть! Что, ты не умел этого сделать, не хотел или боялся?.. О, Боже! Всякая слабая женщина не снесла бы этого и не упустила бы такого случая отомстить за свой позор!

— Да, что могла бы сделать всякая женщина, того не может сделать король, — отвечал Август и спокойно опустился на софу, предоставляя Ко́зель изливаться в своем гневе.

Но на следующий день он собрал военный совет, в котором снова выслушал несколько порицаний за то, что выпустил Карла, и снова отмолчался.

Говорили, что обо всем высказанном на этом совете узнал шведский посол в Вене и с презрением сказал:

— Это так и должно было быть: я уверен, что совет на другой день решит то, что следовало сделать накануне.

XII

Август, вероятно, сильно чувствовал свое унижение и всячески старался забыть его: еще шведский король не успел освободить Саксонию от своего присутствия, как Август II предался своему обычному разгулу и начал устраивать самые разнообразные увеселения. Неразлучная с ним графиня Ко́зель сопровождала его всюду.

Вскоре по отъезде Карла XII вслед за балами и маскарадами, которые привлекли в саксонскую столицу множество иностранцев, послов и странствующих рыцарей с целого света, Август устроил великолепную охоту. Ко́зель и здесь была всегда рядом с королем, и общество любовалось статной амазонкой в золотых доспехах на белом коне.

Лорд Петерсбург, присутствовавший на всех этих торжествах, не находил слов, чтобы выразить свое восхищение от этой неувядаемой красавицы. Ловкая наездница, Анна отлично владела и ружьем и так царила на этих охотах, что была истой королевой, а Август казался при ней не более, как ее первым придворным. Все это до такой степени туманило ее во всех других случаях довольно ясный ум, что никакие дружеские предостережения не могли уберечь ее от опасных в ее положении увлечений. И если преданный ей Гакстгаузен или смиренный Заклик иногда позволяли себе сделать ей какой-нибудь легкий намек на непрочность королевского фавора, то она гневалась и нетерпеливо отвечала:

— Все это, может быть, верно для фавориток, но я его жена, и притом король очень хорошо знает, как шутить со мной: я убью и его и себя без рассуждений.

Накутившись вдоволь дома, Август задумал перекочевать в тех же целях на воскресную ярмарку в Липск, где ему всегда очень нравилось, потому что здесь он, толкаясь с трубкой в зубах по всевозможным закоулкам, проводил время с кем попало. В нынешней поездке ему сопутствовала туда и Анна Ко́зель.

Двор останавливался тогда в «Гостинице под яблоком». Король как приехал, так и потонул в удовольствиях: он пил, играл и волочился за наехавшими сюда французскими танцовщицами и актрисами.

Ко́зель не могла совсем удержать его от такой жизни, но наблюдала только, чтобы все это не хлынуло через край и не зашло слишком далеко.

12 мая в Дрездене праздновались именины короля; к этому торжеству собрались немало гостей, и, между прочим, прибыли князь Эбергард Людовик Виртембергский и Гогенцоллерн. Опять шли пиры, чудовищные мертвые попойки и охоты, из которых об одной надо здесь кое-что заметить, так как она имела для Анны нечто роковое.

_____

На давней оседлости лужицких славян, в Нежице, есть старое селение, раскинутое у подножья горы, которую называли когда-то Столбами. Название это дано горе потому, что прихотью природы здесь выдвинуты из недр земли мрачные базальтовые столбы. Не разгадать, откуда и как они здесь стали: точно волшебные руки духов взяли их, принесли сюда и поставили. Века назад на этих скалах построен такой же, как и они, мрачный замок, из которого очень далеко видно во все стороны: на юг — до лесистых вершин Саксонских и Богемских гор, а на запад — до гребня Рудных гор Саксонии. Ближе видны были голые пирамидальные скалы, на которых стояли замки Зонненштейн и Детерзбах. На восток шли сплошные леса и горы Гохвальда, за которыми начинались разбросанные чешские поселки.

Старый Столпянский замок прежде был резиденцией мессенских епископов, которые и позаботились украсить и укрепить его. Он имел вид довольно величественный, но, как выше сказано, и весьма мрачный. Замок был окружен стенами с бойницами и высокими островерхими башнями, в которые нередко ударяла молния.

При замке был и полный дичи зверинец, который нетрудно было поддерживать, так как в окрестных лесах было много зверя.

Однажды при ночной пирушке один из собеседников короля как-то заговорил об этом замке, где Август до сих пор не бывал, и ему тотчас же пришло желание посмотреть завтра эту дикую местность и поохотиться в зверинце.

За решением немедленно последовало и исполнение: рано утром, когда еще роса покрывала траву и деревья, у порога королевской двери уже стояли оседланные кони. Все было готово к отъезду, и Август вышел в сопровождении свиты. Ко́зель, ничего не знавшая об этих сборах, очень удивилась такому неожиданному отъезду и послала Заклика спросить короля, куда ему угодно так рано ехать.

— Скажи твоей графине, — отвечал, садясь на лошадь, Август, — что я еду смотреть Столпянский замок. Если она желает, тоже может ехать, но только пускай меня догоняет: я боюсь жары и ждать не стану, а ее сборы долги.

Этот ответ не понравился и без того уже недовольной графине, и она захотела показать королю, что ей не надо много наряжаться, чтобы быть прелестной. Она велела, чтобы тотчас были готовы ее верховая лошадь и несколько молодых людей, составлявших ее импровизированный конвой. Анна надеялась догнать короля ранее, чем он доедет до Столпянского замка.

Через полчаса все приглашенные сопутствовать графине были уже на лошадях около ее дворца и ее белый арабский конь с длинной гривой, с седлом, окованным золотом и обитым пунцовым бархатом, нетерпеливо ржал в ожидании своей всадницы.

Ко́зель оделась наскоро, но прекрасно: она была в длинном, отделанном золотом белом платье и в голубой шляпе с белыми перьями и голубым, украшенным золотом, током.

— Господа! — воскликнула она, подойдя к лошади и подняв вверх свою прелестную ручку с хлыстом, рукоятка которого сверкала дорогими каменьями. — Его величество король вызвал меня на состязание; полчаса тому назад он уехал со своей свитой в Столпянский замок. Я хочу догнать его, прежде чем он туда приедет. Время дорого, не будем терять ни минуты, и кто мне добрый товарищ, тот от меня не отстанет!

Сказав это, она быстро вспрыгнула на лошадь и, махнув хлыстом, сразу понеслась вскачь. Сопровождавшие ее в числе прочих Заклик и конюший мчались за ней.

Арабский скакун несся стрелою. Дорога за городом шла через лес, это была старая песчаная дорога, очень мягкая, но и очень утомительная, и кони, несмотря на раннее прохладное время, скоро запотели и взмылились.

В то время край этот был еще очень слабо заселен и казался пустыней. Изредка только кое-где встречались маленькие вендские деревеньки с их бедными хатами под высокими крышами, торчавшими из-за окружавших их вишневых садов.

Дорогой никого не встречалось, кроме крестьян, которые робко снимали шапки и не умели ничего рассказать, как далеко они встретили короля. Да при торопливой погоне некогда было с ними долго разговаривать и терять время в бесполезных расспросах.

После часа такой бешеной скачки конюший пристал к графине с просьбой хотя бы немного приостановиться и дать перевести дух лошади. Ко́зель сначала не хотела его слушать, но наконец поехала немножко тише и, поравнявшись с воротами одной старой хаты, совсем осадила своего коня. Все остальные сделали то же и сошли с седел, чтобы облегчить лошадей, напиться и поправиться.

Неподалеку у ворот домика гости заметили завернутую в рваное покрывало изможденную старуху, которая стояла, опираясь на палку. Она, в свою очередь, смотрела на пышную кавалькаду с глубоким равнодушием. Кто-то спросил ее, давно ли проехал король, но она отвечала:

— Какой король? Я не знаю, кто ваш король, а мои короли умерли.

Она говорила это медленно, бесстрастным голосом и ломаным языком с акцентом; а между тем из хаты вышел длинноволосый, средних лет мужчина в синем сюртуке с большими пуговицами и, сняв шапку, сказал гостям на чистом саксонском наречии, что король проехал не более, как три четверти часа тому назад, но что он ехал очень скоро и догнать его едва ли возможно. Ко́зель спросила, нет ли какой-нибудь кратчайшей дороги к Столпянскому замку, но такой дороги не было. Надежда догнать короля исчезла, и спешить без отдыха было ни к чему.

Графиня решилась дать своим спутникам и их лошадям маленький роздых: сойдя с седла, она сделала несколько шагов и вдруг стала всматриваться в нищую старуху.

— Что это за женщина? — спросила она немца.

Тот пожал плечами и отвечал:

— Это славянка… вендка!

— Что она здесь делает?

— Гм! Как вам сказать? Она не в своем уме: она уверяет, что этот двор когда-то принадлежал ее отцу, и не хочет уйти отсюда. Так и живет здесь неподалеку в землянке, вон под той горой… таскается по полям да, кто ее знает, что-то бормочет. Может быть, какие-нибудь бесовские заклятия!

— Заклятия? — невольно повторила Ко́зель.

— А что же вы думаете? Никто не сомневается, что она колдунья… Я ей деньги предлагал, чтобы она только ушла куда-нибудь отсюда подальше, так не хочет…

— Отчего же?

— Да вот говорит, что это земля ее отцов и что она здесь должна сложить кости…

— Вот странная!

— Да, она странная, да порою довольно страшная.

— Что же в ней страшного?

— Да знаете, здесь место дикое, глухое, тут все как-то… жутко, а она часто, ночью, когда на дворе воет буря, бродит, не то хнычет, не то поет, слова не разберешь, просто мороз по коже ходит, а выгнать ее…

— Что же?

— Тоже небезопасно.

— Что же она может сделать?

— Мало ли что? Она знает заклятия на нечистую силу… Черти ей, говорят, повинуются.

Видя, что рассказ этот интересует пышную даму, немец понизил голос и добавил:

— Она и будущее знает.

— Знает?

— Ага, да еще как!

— И может предсказывать что-нибудь? — спросила Ко́зель, оглядывая с любопытством старуху.

— И как еще… Не всегда, разумеется, а когда захочет.

— И что же, сбываются ее предсказания?

— Ох! Чтобы ей пусто совсем было, госпожа: все, что она скажет кому-нибудь, то все сбывается.

— А как ее зовут?

Немец беспокойно оглянулся и тихо прошептал:

— Млава.

— Млава?

— Тсс! Да, ее зовут Млава.

Хотя и немец и графиня говорили очень тихо, но старуха, вероятно, услышала свое имя. Встряхнув своими длинными седыми волосами, она гордо подняла голову и воззрилась проницательными черными глазами в лицо графини.

Анна это заметила и подошла к ней еще ближе. С минуту обе женщины молча смотрели в глаза друг другу, и наконец Анна спросила:

— Кто ты, старушка?

— На что тебе знать, кто я?

— Мне жаль твоих седых волос! Смотри-ка, как они пожелтели от ветра и пыли. Что тебя, бедную, довело до такого убожества?..

— Я не убога, — отвечала, покачав головой, Млава.

— Что же у тебя есть?

— Воспоминания о прекрасных днях.

— Но ведь воспоминания везде могут быть с тобою.

— Везде.

— Так зачем тебе жить тут?

— А зачем мне идти отсюда? Здесь мое место, здесь мое наследство.

— О каком наследстве ты говоришь, бедняжка?

— О наследстве моего рода.

— Твоего рода?

— Да, моего рода.

— Но что за род твой?

— Мой род?.. Королевский.

— Королевский!.. Твой род королевский! Но ты?

— Я королева.

— Королева?!

— Да, я королева! Я должна была быть королевой! Во мне кровь коренных королей этой земли…

Ко́зель улыбнулась. Млава это сейчас же заметила и продолжала, вперив в нее свои темные очи.

— Ты удивилась… смешно тебе стало, не смейся, зачем нам смеяться, ты сама королева, а не знаешь, чем станешь.

— А чем я стану? Ты ведь умеешь угадывать?

— Это как когда и как кому, — отвечала бесстрастно Млава.

— А мне, например, ты могла бы теперь что-нибудь сказать, что со мной будет?

— Чему с тобой быть? — отвечала Млава. — Кто высоко забрался, тот только низко упасть может, больше ничего.

Ко́зель побледнела, и у нее задрожали губы, но она сделала над собою усилие и, улыбнувшись, молвила:

— Ничего, ничего, говори, я не робка и не труслива, смотрела в глаза счастью, не зажмурюсь и от беды, пожила на солнышке, посижу и впотьмах.

— Не равны потьмы, — заговорила тихо Млава. — О-о, как долга бывает иная ночь!

— Что долго, то все-таки невечно.

— Кто знает, кто знает! Это надо смотреть, — пробормотала Млава и, вытянув вперед свою руку, сказала:

— Покажи мне свою ладонь.

Графиню немножко покоробило, и она брезгливо отдернула свою руку.

— Не бойся, красавица, — спокойно сказала Млава, — я твоих белых пальчиков не запачкаю… Покажи ручку, я только посмотрю.

Ко́зель сняла перчатку и протянула руку.

— Гм! — произнесла, взглянув, Млава. — Прелестная ручка, прелестная; вполне стоит того, чтобы ее только королю целовать; а не все, не все в ней подобру…

— Что ты сочиняешь, старуха!

— Нет, нет, не сочиняю, вот черта и вот черточка, маленькая, маленькая… ручки не портит, а жизнь губит… да…

— Ты, старая, лжешь.

— Ага, лгу! Нет, я не лгу. Ничего, ничего, от себя не уйдешь. Длинная, длинная была полоса счастья, другая будет длиннее. Тебя, красавица, ожидает большое и долгое горе. Говорить что ли все?

— Говори! — резко ответила покрасневшая от волнения Анна.

— Тебя ждут тяжелые дни; ждут бессонные ночи. Слушай! Слушай! Слезы, как море… все слезы… Что это!.. С детьми ты будешь бездетна; у тебя есть будто муж, и он не умрет, а ты будешь вдова… К короне близка, а еще ближе к неволе… Будешь освобождена, но откажешься от свободы… Будешь… ой… ой… не хочу, не хочу говорить… о, не спрашивай меня, не спрашивай более…

И некому было и спрашивать: бледная, как мрамор, Ко́зель только могла прошептать:

— Недобрая женщина, чем я провинилась перед тобой, за что ты меня так пугаешь? Я не так зла, как ты, вот возьми себе это.

И Ко́зель подала Млаве золотой, но та отвернулась и сказала:

— Побереги, мне не надо золота.

И Млава, завернувшись в свои лохмотья, заковыляла в сторону.

_____

Из спутников графини никто этого разговора не слышал, и он для всех них остался тайною; они, конечно, могли заметить, что Анна была взволнована и бледна, но не более. Остальной путь был совершен без всяких приключений и в глубоком молчании.

Через полчаса езды показались верхи Столпянских башен, а еще через полчаса, поезд достиг самого подножья горы. Король и его свита были уже внутри замковой ограды, и веселый Август приветствовал фаворитку.

— Ну, вот и не догнала! — шутил он. — А я уже долгонько жду. Где ты это задержалась?

— Да я все ехала и только полчаса потеряла у корчмы.

— Что же ты там делала? Отдыхала?

— Да, но, впрочем, менее отдыхала, чем заговорилась.

— Заговорилась? Моя Анна заговорилась с кем-то у дорожной корчмы! С кем же это?

— С нищей старухой.

— Вот как! Что за старуха и что в ней необыкновенного?

— Много необыкновенного.

— Пожалуй, ведьма, гадалка, пророчица? Ну, что же она тебе наворожила?

Но Анна вместо ответа взглянула на короля, и из глаз ее брызнули слезы.

— Что это значит? — воскликнул удивленный Август, но он напрасно старался узнать, что тревожило его фаворитку и, махнув на это рукой, попытался отвлечь ее внимание.

— Ну, как нравится тебе этот старый епископский замок? — заговорил он беспечно.

— Он мне вовсе не нравится, — отвечала Анна.

— За что так? Нет, ты посмотри на него хорошенько.

— Смотрю и вижу. Отвратительный! Страшный! Ужасный! Не понимаю, что за фантазия была у вас ехать сюда искать развлечений? Здесь, кажется, гораздо удобнее предаваться воспоминаниям о пытках. Ужасно, мрачно!

— Да, но твои глаза, моя прелесть, могут осветить его, — перебил Август и подал Анне руку.

Они обошли весь угрюмый замок вокруг и остановились у порога. Графиня была молчалива, но король очень доволен. Он, быть может, соображал, как ему обратить этот замок в тюрьму, когда станет тесно в Зонненштейне и Кенигштейне. Оставив графиню, которая не хотела идти далее, Август отправился с ключником взглянуть на места заключений.

Осмотрев башни Доната и мрачные камеры, служившие для пыток, он зашел в башню св. Яна, построенную епископом Иоанном VI, потом спустился в застенок, где наказывали монахов, отсюда ключник ввел его в тюрьму и ее темную яму, куда людей опускали по приставной лестнице. Все эти тюрьмы были пусты, но совершенно исправны, и Август осматривал их с большим любопытством. В конце сделанного им обхода он бросил сверху башни общий взгляд на крепостные стены замка и вернулся к графине, которую нашел там же, где ее оставил.

— А ты все еще грустна? — спросил он.

— Да, эта поездка совсем не веселит меня, — отвечала Анна. — Замок производит на меня самое неприятное впечатление. Мне чудится, будто я слышу здесь стоны тех, которые тут, должно быть, так ужасно страдали.

Король улыбнулся.

— Кто здесь страдал, тот, конечно, этого заслужил, — отвечал он. — А кто заслужил наказание, тот и должен его нести. Но что это значит, моя прелестная графиня, откуда приходят вам сегодня в голову такие черные мысли? Впрочем, если замок вам так не нравится, мы отвернемся от него и отправимся в зверинец. Там веселее: я приказал приготовить там стол, и мы хорошенько закусим; а между тем облава нагонит нам зверя, ты отличишься в стрельбе, и мы, как всегда, будем рукоплескать твоей ловкости.

— Хорошо, — отвечала рассеянно Анна.

В зверинце уже все было готово, как приказал король На ближайшей у входа поляне был раскинут великолепный турецкий шатер, напоминавший королю венский поход; стол был богато сервирован, и графиня Анна заняла за ним свое первое место.

День был жаркий; солнце стояло высоко и горячо пекло; в воздухе было душно и пахло грозою. Веселье не клеилось, а Август не любил около себя молчания и поэтому сам был не в духе и старался поскорее окончить закуску. Столы были убраны, и ловчие подали ружья, с которыми вся компания отправилась в глубину зверинца.

Хмурое настроение кое-как рассеялось, и под вечер общество, застрелив несколько серн и кабанов, тронулось в обратный путь. Но едва они обогнули замок, как увидели, что навстречу им по небу надвигается темная туча. Ехать навстречу ей было бы безрассудно, тем более что гром уже погромыхивал и вскоре упало несколько капель дождя. А потому решено было возвратиться в замок и переждать бурю. Так и сделали; но пока успели вернуться, туча разразилась и проливной дождь хлынул потоком.

Свита короля разместилась, где попало, а сам Август и его подруга вошли в одну из камор, где были стол и простые деревянные лавки. Лучшего помещения не было, и это производило дурное впечатление на расстроенную всем сегодняшним днем Анну.

— Здесь ужасно, — говорила она.

— Да, но что же делать, я не мог этого предвидеть, и другого помещения нет, — отвечал Август.

Анна покорилась необходимости, но вся дрожала. Тьма надвигалась все гуще и гуще, дождь лил и гулко стучал в свинцовые переплеты оконных рам, молнии реяли в самых разнообразных направлениях и, казалось, старались проникнуть под своды. И вот яркий зигзаг сверкнул над башней Доната, и все старое здание вздрогнуло до основания. Испуганная Ко́зель вскрикнула, но король ее успокоил: удар не причинил никакого вреда, башня не загорелась, и пошел сильный дождь.

Вскоре небо стало проясняться и можно было ехать.

Все снова сели на лошадей и отправились.

Проезжая мимо хаты, где утром была Млава, Ко́зель невольно искала ее глазами; но старухи здесь не было: она стояла подальше у дороги и, узнав Анну, улыбнулась ей, как старой знакомой. Август взглянул на Млаву и отвернулся.

_____

Питая глубокую ненависть к Карлу XII, Август видел в его успехах какое-то роковое преследование судьбы. Но все это было ничто в сравнении с его нерасположением к полякам, которым он приписывал все свои несчастья. Те из поляков, которые оставались верными сторонниками Августа и являлись к нему на поклоны, имели случай убеждаться, как он ненавидел их нацию.

Впрочем, в эту пору Август презирал все и всех; он был занят теперь одной мыслью: как поднять свою втоптанную в грязь репутацию, и, надо признаться, избрал для этого самое странное средство. Униженный дома врагами своей страны, он захотел явить себя героем для дел чужой земли.

Угождая императору, он отправился с небольшой горсткой своих людей во Фландрию, чтобы сражаться против французов. С этой целью он, сохраняя инкогнито, примкнул к войскам принца Евгения Савойского и действительно сражался с такой отвагой, что принц Евгений и Мальборуг считали нужным воздерживать его, чтобы не рисковал своей драгоценной жизнью.

— На войне, — отвечал Август, — надо быть немного кальвинистом и верить в предназначенье.

Этот его ответ пользовался большой известностью и дал повод многим сомневаться в том, был ли король Август «добрым католиком». Сомнение, впрочем, едва ли уместное, так как Август потому, собственно, и принял католичество, что у него не было никакой веры.

«Говорят, что Август переменил религию, — писал один из историков. Я не могу этого допустить, потому что переменить можно только то, что мы уже имели. Август разве принял религию, но не переменил ее».

Но как он ее принял?

Всем было известно, что тотчас же по принятии католичества он начал дерзко и грубо издеваться над обрядами своей новой веры: его шалости в этом случае доходили до того, что он вешал четки на шею своей любимой собаки.

Однако, военные подвиги с Евгением Савойским саксонскому королю тоже скоро наскучили, и он, предвидя, что осада Лиля может продлиться довольно долго, пожелал возвратиться к своей Саксонии и к своей Ко́зель.

Возвращаясь инкогнито, под именем графа Торгау, он заехал по дороге в Брюссель, где ему чрезвычайно понадобилось провести вечерок с танцовщицей Дюпарк. На вечеринке, происходившей в знаменитом тогда ресторане Вернуса, Август вознаграждал себя за суровое воздержание лагерной жизни и так увлекся Дюпарк, что, расставаясь с ней утром, пригласил ее приехать в Дрезден.

Бывшие с ним придворные тотчас же усмотрели в этом признак охлаждения к графине Ко́зель и намотали это себе на ус.

XIII

Между тем в Дрездене в отсутствие короля у Анны Ко́зель с наместником Фюрстенбергом и Флеммингом возникли большие неприятности, и эти два сановника решились во что бы то ни стало разделаться с надокучившей им королевской фавориткой.

Этого же горячо желал и весь двор, где было, конечно, немало интриганов, имевших цели заменить Анну для короля той или другой женщиной, на которую они могли бы иметь свое влияние. Графиня догадывалась об этом. Преданный ей Заклик разведывал и доносил ей все, что против нее строили ее недруги.

Поэтому долетевшие из Брюсселя слухи о Дюпарк были приняты с усиленным интересом, и возвращение короля ожидалось двором нетерпеливо.

Чувствовалась и ожидалась ожесточенная борьба, в которой Анна должна была пасть или стать еще сильнее.

Против нее были общее раздражение ловких и пронырливых интриганов и ее собственная самонадеянность; за нее — красота и сила, если не привязанности, то, по крайней мере, привычки к ней Августа и дети, в которых Анна видела узел, связующий ее с Августом. Его обещание жениться на ней она тоже считала делом серьезным!

Враги Анны, в свою очередь, рассчитывали, во-первых, на то, что она, по их соображениям, уже должна была порядочно надоесть королю своими капризами и безмерными тратами, а во-вторых, они ждали, что она сама поможет им своей несдержанностью. Она легко могла выйти из границ благоразумия.

Во время отсутствия короля ему доносили об обременительных для казны излишествах, и Август велел определить на расходы графини сумму, больше которой она не имела права требовать. Фюрстенберг ухватился за это и решительно отверг несколько раз возобновлявшиеся требования прибавок. Это до того возмутило не привычную к такому порядку Анну, что она поклялась при первой встрече с Фюрстенбергом дать ему публично пощечину. Знакомые с характером Ко́зель были уверены, что она исполнит это обещание.

Но положение Анны было не так еще плохо, как это казалось придворным: Август, возвратясь в Дрезден, прежде чем повидаться с женой, прямо отправился к Ко́зель во дворец «четырех времен года». Он застал графиню в постели, приходившую в себя после довольно серьезной болезни, и более чем когда-нибудь ласково и нежно старался отереть ее слезы.

— Ах, мой государь! — говорила, обнимая его, Анна. — С какой мучительной тоской и нетерпением ожидала я твоего возвращения! Мне так было худо; я столько здесь без тебя вынесла… О, будь милостив, избавь наконец меня от вечных преследований твоих друзей! Если я еще живу в твоем сердце, если ты еще не разлюбил меня, не дай меня в обиду!

— Кому? Кто тебя обижает? — спросил Август.

— О! Спроси лучше, кто не обижает меня? Все твои ближайшие доверенные и приятели в этом превосходят один другого. Этот противный пьяница Флемминг, этот лицемер и ханжа Фюрстенберг! Все они обратили меня в свою злобную игрушку. Я уверена, что они сговорились убить меня горем.

Плача, она была прелестна, и долго не видевший ее Август начал ее успокаивать.

— Ты все преувеличиваешь, — сказал он, — но я Фюрстенбергу и Флеммингу натру уши.

И за этим последовали теплые сцены, после которых король пришел во дворец, настроенный Анною, как ей хотелось.

Он не только холодно выслушал жалобы Фюрстенберга на мотовство фаворитки, но даже велел ему явиться завтра к ней и при нем самом испросить у Анны прощение.

— Да и ты тоже, — добавил он Флеммингу, — оба вы виноваты перед графиней и оба пожалуйте вместе. Вы ведь должны бы знать, что я терпеть не могу никаких ссор. Можете явиться к графине завтра утром, а я до тех пор постараюсь смягчить ее гнев на вас и расположить ее к примирению. Я надеюсь, что она вас простит.

Флемминг, позволявший себе иногда противоречить королю, попытался возразить.

— Ваше величество! Не было бы это слишком большим унижением для людей, которые исполняют порою ваши поручения совсем иного характера?

— Ну, что бы там ни было, а ты должен это сделать и сделаешь, или тебе придется с нами распроститься.

Генерал напрасно кипятился и ворчал, но того, что он должен бы сделать, охраняя свое достоинство, он, разумеется, не сделал, и оказалось, что Август знал этих господ лучше, чем они сами себя знали.

Утром на другой день оба они прибыли во дворец графини Ко́зель, и Август сам ввел их к своей фаворитке. Анна приняла провинившихся перед нею государственных людей с гневом и надменностью, и пока король, предстательствуя за виновных, сочинял им оправдания, враги меряли друг друга глазами; потом государственные люди притворились, что они раскаиваются и просят прощения, а фаворитка притворилась, что она их прощает.

Новый рынок в Дрездене с видом на Женскую церковь

Графиня Козель, любовница Августа и мать трех его детей

Нетрудно было понять, что они заключали между собой не мир, а перемирие, которое должно было окончиться при первом удобном случае. Но тем не менее на этот раз дело было улажено: никакая ссора более не тревожила короля, и достаточно униженные по его прихоти вельможи были допущены к руке его зазнавшейся любовницы и получили от нее дозволение удалиться по домам.

Там они могли спокойнее обсудить свое положение.

Интриганы опять приуныли: выходило, что Анна еще не потеряла своей власти над Августом и что его тайные волокитства выражают только его привычку к разврату, но что он едва ли в состоянии бороться с привязанностью к Анне.

Но вскоре они постарались поссорить ее с королем другим способом.

Приглашая Дюпарк приехать для нескольких представлений в Дрезден, Август не открыл ей своего настоящего имени и положения, он был ей известен под именем графа Торгау. Такого графа в саксонской столице не было, Дюпарк, разумеется, разыскивала Торгау напрасно. Август, конечно, это знал, и это его забавляло.

Дюпарк, имевшая при дрезденском театре тетку, была препровождена ею к директору королевских увеселений камергеру Мурдаху, который тоже, конечно, был обо всем извещен заранее, и тетка Дюпарк удивлялась, как предупредительно камергер принял ее племянницу. Он выразил готовность исполнить все ее желания и назначил ей вскоре же выступить на сцену в балете «Принцесса Елида», который только что был приготовлен к возвращению Августа из Фландрии. Во всем этом, конечно, надо было чувствовать влияние таинственного графа Торгау, и тетка с племянницей всячески доискивались, что за лицо скрывалось под этим именем, и начали подозревать в нем самого короля.

Танцовщица, увидев Августа в театре, тотчас же признала в нем своего брюссельского обожателя и, будучи представлена ему за кулисами, сочла нужным упасть в обморок к его ногам. Король приказал актеру Бельтуру помочь бедной танцорке и привести ее в чувство, а сам ушел в ложу графини Ко́зель, до которой, конечно, уже долетела весть о закулисном происшествии. Такое внимание короля к авантюристке, конечно, не понравилось Анне, и она ему это заметила.

— Мне кажется, — сказала она, — что ваше величество оказываете этой даме слишком много внимания. Стоит ли она этого?

Августу это не понравилось.

— Да, вы отчасти правы, — отвечал он сухо, — я к ней был внимателен. Впрочем, ведь я вообще внимателен к женщинам и знаю, что меня многие за это упрекают и доказывают мне, что не все, кого я отличаю, умеют не злоупотреблять этим. Однако, что делать?.. Я неисправим… К тому же мне кажется, что эта бедная Дюпарк должна быть довольно скромна.

Ко́зель покраснела и, подвинув свое кресло в глубину ложи, процедила сквозь зубы:

— Я, впрочем, никогда не сомневалась, что вкусы вашего величества так разнообразны, что вам могут нравиться даже и уличные потаскушки.

Август взглянул на нее, отвернулся и молча вышел из ложи. Через минуту он появился в ложе королевы, с которой в эту пору был ее брат маркграф Бранденбургский. Графиня оказалась в неприятном положении: наблюдательные глаза придворных видели, что у нее с королем что-то произошло, и она, будучи не в силах сдерживать свое негодование, пожаловалась на нездоровье и, приказав подать носилки, отправилась домой.

Август на этот раз был так рассержен, что не пошел после спектакля к графине и даже не приказал осведомиться о ее здоровье.

Между тем враги Ко́зель зорко за всем следили, и к Анне в самые неурочные для посещения часы пожаловала баронесса Глазенапп.

Она ворвалась к графине с выражением нежнейшего соболезнования и, присев у канапе, на котором лежала расстроенная Анна, зачастила:

— Что это случилось? У меня просто сердце сжимается за твою судьбу! И надо тебе сказать, что ведь ты еще не все знаешь: только ты вышла, король приказал Мурдаху устроить у себя вечеринку и пригласить туда эту отвратительную Дюпарк вместе с тремя другими актрисами. Я знаю из самых верных источников, что он тотчас же после театра пошел туда забавляться с ними…

— Пусть забавляется, — тихо проговорила Анна.

— Да, но он был в самом веселом расположении духа и, представь себе, что он до сих пор еще не выходил оттуда.

— Мне это все равно.

— Ты, верно, думаешь, что я шучу? Совсем нет, я знаю даже то, что он подарил по платью и по сто талеров тем трем актрисам, с которыми пировал, и отпустил их, оставшись с одной Дюпарк… О, моя бедная Анна!

И гостья бросилась участливо обнимать хозяйку.

Анна слегка отстранила от себя эти назойливые объятия и сказала:

— И это меня нимало не удивляет. Не думаете ли все вы, что я так ревнива, что способна даже завидовать дареным тряпкам? Право, как вы все смешны мне!

— Да совсем нет… Я не о том…

— Так о чем же? Я пережила уже очень многое, что было посерьезнее какой-то фигурантки с подмосток, и знаю все…

— Конечно, конечно…

— Я знаю и визиты, деланные по старой памяти княгине Тешен…

— Да, да, и Тешен… Как это все низко!

— Знаю и Генриетту Дюваль, — продолжала, не отвечая, Анна.

— Это ужасно, ужасно!

— Ужасно или неужасно, но этим счетам нет счета; но и все-таки дело не в том; а вы вот чего не понимаете…

— Чего, чего, дружочек Анна? Ты знаешь, что я тебе так предана, что ты со мной можешь говорить все!

— Знаю, но то, что я должна тебе сказать, я могу повторить перед целым светом, и еще лучше, если при этом будет стоять сам король…

— Я слушаю тебя, мое сердце…

— Я плачу, баронесса, не о себе, а о нем, о нашем короле, у которого такой несчастливый характер, что он не в силах не унижать себя самым жалким и недостойным образом.

Сказав это, Анна встала и тем дала почувствовать Глазенапп, что она ее поняла и не позволит ей рассорить себя с Августом.

После кутежа ночью с Дюпарк Август по возвращении в свои апартаменты почувствовал силу привычки и, вспомнив об Анне, захотел загладить свою неверность. Чтобы избежать сцен объяснения, он послал к ней Фицтума с поручением подготовить их свидание.

Фицтум до тех пор не вмешивался ни в какие интриги против Анны и находился с ней в добрых отношениях. Он явился к ней как бы сам по себе осведомиться о здоровье и нашел ее хотя и опечаленной, но довольно спокойной. Графиня держала на коленях свою старшую дочь.

На вопрос Фицтума о здоровье она отвечала:

— Как видите, граф, я здорова. Или, — добавила она с улыбкой, — вы, быть может, видите на моем лице признаки какой-нибудь опасной болезни?

— О, что до вашего лица, то я вижу на нем только одно, что вы всегда прекрасны.

— А вы всегда очень милы, любезный граф, — отвечала Анна и ни словом не подала своему собеседнику повода свернуть разговор ко вчерашним театральным событиям.

Фицтум увидел, что графиня не заговорит первая о короле и Дюпарк, а сам он не был уполномочен начинать такой разговор и потому сократил визит и, откланявшись Анне, вернулся к Августу с докладом, что нашел графиню в состоянии довольно спокойном.

Август целый день боролся с собою, но под вечер не выдержал и отправился во дворец «четырех времен года».

Август чувствовал, что он привык к Анне, и хотя страстная любовь к ней у него давно уже прошла, но ему было необходимо ее видеть.

Со своей стороны, Ко́зель, давно опытом убежденная, что нет на свете красоты, которая могла бы пленить Августа до того, чтобы владеть им без раздела, махнула рукой и решилась снисходительно относиться к его легкомысленным изменам.

— Вы вчера в театре сделали мне очень неприятную сцену, — начал король, — я этого очень не люблю, это почти публичный скандал, что мне как королю, я думаю, сносить непристало.

— Государь, если бы не моя любовь к вам…

— Полноте, пожалуйста, с такой любовью! Если она искренна, то что же мешает ей быть и благоразумной?

— Простите ей бессилие быть благоразумной! Я каюсь, что ищу невозможного, желая, чтобы меня не меняли на каждую встречную.

— Не невозможного, — отвечал Август, — вы ищите, а вы бы лучше избавили меня от своей смешной ревности.

— Не подавайте к ней повода, государь.

Король пожал плечами и проговорил:

— Где поводы? Кто виноват, что вы их видите повсюду?

Ко́зель ничего не ответила: с нее было довольно того, что ей не угрожает дальнейший гнев Августа, и они помирились.

После этого происшествия отношения Анны с королем несколько изменились — они сделались менее сердечными, и в них вкралась постоянная сдержанность. Порывы страсти обнаруживались только во вспышках из-за Дюпарк, от чего ревнивая Анна никак не могла удержаться, несмотря на всю свою твердую решимость.

Дюпарк, впрочем, была не в состоянии долго интересовать пресыщенного Августа. Это была женщина, которая могла понравиться его развратным инстинктам, но она не могла владеть его сердцем, и страсть кончалась тотчас вслед за удовлетворением причуд, которым она сослужила свою мимолетную службу.

Вульгарное обращение Дюпарк и ее театральных приятельниц постоянно пробуждало в короле желание иного общества, и все эти женщины вдруг сразу ему надоели; а вместе с тем Ко́зель возвратила себе прежнее влияние.

_____

Так опять прошел год.

В следующем же году в Дрезден приехал датский король Фредерик IV, который на обратном пути из Италии пожелал навестить свою тетку, королеву саксонскую. Август, пользовавшийся каждым удобным случаем, чтобы праздновать и сорить деньгами, принимал своего августейшего родственника с удивительной роскошью. Он, еще до приезда его, сам лично обдумал весь план разнообразнейших увеселений, которыми непременно желал восхитить повелителя Дании. В числе оригинальностей этого плана было то, что графине Анне Ко́зель как прежней подданной датской короны по рождению (она была из Голштинии), предназначалось быть хозяйкой. Таким образом, она была призвана играть всегда на собраниях и на пирах первую роль.

Как только в Дрездене стал известен день приезда Фредерика IV, король с вечера выслал навстречу ему самую почетную свиту с отрядом отборного войска и музыкантов.

Сам Август, окруженный великолепнейшей свитой придворных, встретил Фредерика IV за две мили от города и сопровождал его в Дрезден, куда кортеж въехал при громе орудий и яркой иллюминации.

Около замка стояла королевская гвардия. На главной лестнице гостя встретили королева и молодой принц.

В парадных апартаментах их ожидали придворные дамы; королева каждую из них представляла своему августейшему племяннику.

Но этот официальный прием продолжался весьма недолго. После короткого разговора Фредерика с теткой и родными Август взял его под руку и провел в предназначенные для датского короля комнаты. Но и тут они не задержались и через несколько минут шли уже крытым ходом, соединявшим королевский замок с дворцом графини Ко́зель.

Парадный ужин, который должен был происходить со всем церемониалом двора Августа, был сервирован в большой зале замка. Все придворные чины — кравчие, подчашии, подкомории и пажи — в богатых, расшитых галунами уборах были на своих местах у стола, как им надлежало быть по этикету.

Датский король сидел между Августом и королевой. Первый провозглашенный за его здоровье тост отсалютовали пушечными выстрелами с крепостных стен. На хорах и в галереях играла музыка. Вся зала, блестевшая огнями и золотом, была убрана также зеленью и цветами. Тут были собраны богатства, какими в то время едва ли мог похвастать какой бы то ни было другой европейский двор.

Но и все это можно было почесть бледным и незанимательным. Вокруг стола стояли красивейшие из дам двора Августа, а среди них самой прелестнейшей была, разумеется, она, Анна Ко́зель. Богатый, усыпанный бриллиантами туалет был превосходен.

Датский король был поражен ее красотой и, вероятно, желая сделать удовольствие Августу, попросил у своих августейших хозяев, чтобы графине разрешено было сесть. Август, разумеется, был очень этому рад и в знак согласия кивнул головой. Анна поклонилась и заняла место, к немалому неудовольствию других дам, которые остались стоять на ногах.

Фредерик гостил в Дрездене сорок дней, и все это время изобретательность саксонского короля не истощалась; одно удовольствие сменялось другим. Король был на это неподражаемый мастер.

На дрезденские карнавальные праздники собирались придворные и дворяне, обязанные наряжаться в дорогие костюмы. Не менее разнообразны были королевские охотничьи развлечения: скачки по лесам за оленями, травля кабанов и зайцев, стрельба куропаток и фазанов. Рыцарские игры, карусели, скачки за перстнем, пешие турниры, стрельба при факелах в специально сделанных для этого стрельбищах на рынке, — все это оживляло и разнообразило удовольствия.

Кроме того, при этих затеях были свои курьезы: при стрельбе, например, пуля, попадая в цель, тотчас зажигала фейерверк и тысячи ракет взвивались к небу. При этих состязаниях раздавались и награды, и часто весьма ценные, а иногда, впрочем, и шуточные, например, лисий хвост.

Если к тому времени, когда было назначено катанье на санях, снег таял и путь пропадал, то в город сгоняли тысячи крестьян, которые привозили снег на телегах.

Маскарады и балы в большой зале замка отличались великолепием. Огромную залу освещали семь огромных жирандолей, из которых в каждом горело до пяти тысяч восковых свечей. Рядом в зале аудиенций накрывались восемнадцать столов для приглашенных гостей. На маскарады допускался всякий, кто был прилично одет.

Иногда развеселившиеся маски, разгуливая по городу, врывались, незваные, в дома мирных граждан и потешались над испугом хозяев. Условия карнавальной свободы требовали, чтобы двери перед ряжеными не запирались. Притом, между масок мог быть сам король.

В Дрездене также были французский театр, итальянская опера и балеты, и все эти затеи стоили Августу ежегодно более восьмидесяти тысяч талеров.

Датскому королю Август желал показать все, чем мог похвалиться, и эти дни были днями наивысших успехов графини Ко́зель. Она была настоящей царицей всех удовольствий: оба короля носили ее цвета; фейерверки горели ее вензелями; ее буквы красовались в цветочных венках и гирляндах, она раздавала награды и была во главе всех дам на стрельбе в перстень.

Из всех празднеств, однако, самым блестящим было так называемое шествие богов и богинь, которое до тех пор было практиковано только однажды, в 1695 году; но теперь повторялось с гораздо большим великолепием и роскошью.

В этом шествии принимал участие и датский король, ему была дана роль Юпитера; Август был Аполлоном, а графиня Ко́зель изображала Диану, окруженную целой свитой прелестных нимф. За ней следовала золотая триумфальная колесница, в которой помещались музыканты. Затем, несмотря на довольно уже большое утомление гостей, назначена была еще дамская скачка за перстнем, эта последняя затея была сочинена, собственно, для Анны и должна была служить финалом ее торжеств.

Этот день настал: оба короля явились, украшенные цветами и вензелями графини, и датский король сам вел ее под руку, а Август и подкоморий шли у них с обеих сторон.

Королева скромно смотрела на весь этот парад из своей ложи.

XIV

День был превосходный, с чистым голубым небом.

Ложи и галереи вокруг двора, на котором происходила скачка, были заполнены многочисленными зрителями, роскошные наряды дам были ослепительны; но опять прелестнее всех была она, эта неустрашимая амазонка. Всегда ловкая и гибкая, Анна, сидя на коне, казалась еще грациознее и имела успех необыкновенный. В ложе королевы ей рукоплескали, а короли приготовили победительнице дорогие подарки. Это, разумеется, во многих поднимало самую черную зависть, но король не обращал никакого внимания ни на злобные взгляды дам, ни на их ехидный шепот за веерами.

В толпе между чиновниками и придворными, не принимавшими в зрелище участия, стоял Заклик: он случайно оказался среди людей, которые не знали и не стеснялись его.

— Да, нечего сказать, она очень хороша! — говорил один человек, с виду иностранец. — Я думаю, что вашему королю лучшей любовницы себе нигде не достать.

— Пожалуй, что и так, — отвечал старый придворный.

— Да, не достать, и уже она, верно, и будет его последний номер.

— Ну, это совсем другой вопрос, — отвечал старый придворный и, усмехнувшись, продолжал: — Глядя на нынешнее, я припоминаю прошлое и думаю, что еще придется увидеть в будущем? Помню я очаровательную Аврору, помню добрую Эстерле, и кажется, еще теперь точно вижу перед собой прекрасную Шпигель и милую Тешен. И из всех одна эта Ко́зель каким-то удивительным образом задержалась всех долее, но чтобы она могла еще долго быть в этой роли или совсем привязать к себе короля, этому не бывать.

— Но ведь говорят, что король обещал на ней жениться? — шепнул иностранец.

— И, милостивый государь, мало ли чего женщинам не обещают в иное время? Все ли то исполняется, да и можно ли все то исполнить, что они требуют? Обещал он то же самое, я думаю, и княгине Тешен, ожидала этого же и прекрасная Аврора, но Бог продолжит дни нашей достойной, доброй королевы, и прелестная рыцарка турнира, на которую мы с вами любуемся, уйдет вслед за другими.

— А если и так, то, должно быть, это случится еще очень нескоро, — засмеялся иностранец.

— А кто за это поручится? — отвечал придворный. — Посмотрите-ка вон туда, на целый ряд этих еще прекрасных, нежных лиц, на которых так и горит зависть. Они ведь все имели свои дни фавора. А там в углу, видите, группа французских танцоров и танцорок? Там стоит Дюпарк, которая и теперь делит с этой амазонкой сердце и ласки государя… Хотя все ее достоинства заключаются разве в том, что она некрасива и распутна. И, государь мой, ни за что нельзя отвечать, что случится.

Сзади Заклика стояли другие придворные, которые тоже не скрывали своего нерасположения к графине.

— Как хорошо все идет, — говорил один из клевретов Фюрстенберга. — Она совсем занеслась, и теперь можно определить час ее падения.

— Да, это так! — отозвался другой. — И притом я теперь еще вот что предсказываю: вы увидите, что король не расстанется с ней так тихо, как расставался со своими прежними фаворитками.

— Почему вы так думаете?

— Да она сама нарвется на какую-нибудь историю. С ней не так легко разделаться, ведь она, говорят, носит при себе заряженный пистолет и подписанное королем обещание на ней жениться. Она себя погубит, но будет все-таки отстаивать свои права.

— Впрочем, мы уже третий год предсказываем ее падение, — сказал первый и, обратясь к стоявшему неподалеку барону Киану, спросил: — Какого вы об этом мнения, барон?

— Я, любезнейший мой, ведь не астролог, я будущего не предсказываю, — отвечал Киан, — и не умею вычислять, когда какая звезда восходит и когда какая заходит. Но я знаю, однако, что есть и неподвижные звезды.

В одной из лож графиня Рейс, Фицтум, госпожа Юльхен и баронесса Глазенапп переговаривались о той же Анне.

— Мы сами виноваты, — замечала Рейс. — Вот уже несколько лет около короля одни и те же лица, надо было давно добыть ко двору что-нибудь новое.

— Да, но что добыть? — прервала Фицтум. — Я терпеть не могу этой женщины, но должна признаться, что против нее трудно что-нибудь отыскать!

Опытная и поседевшая в интригах Рейс на это засмеялась и, прищурив глаза, сказала:

— Я удивляюсь, однако, что все вы, зная характер нашего короля, не знаете, что нужно добыть, чтобы заставить его забыть Ко́зель? Добудьте такую женщину, которая могла бы нравиться и была бы всего менее похожа на Анну. Но я обращаю теперь ваше внимание на датского короля. Смотрите, как он сладко на нее поглядывает!

— Да, в самом деле, но зато она изволит окидывать его олимпийским взглядом.

— Если бы не хотелось плакать, то, право, смеялась бы над этой сумасшедшей авантюристкой, — шепнула Юльхен.

Такие разговоры слышались повсюду.

После ужина, который заключил турнир, Анна возвратилась домой. Она была очень взволнована: лицо горело еще огнем торжества, но силы ослабли от усталости и особого лихорадочного состояния, которое овладело ею под влиянием замечаемых зловещих, завистливых взглядов.

Так, не снимая своего наряда, она сидела в грустном раздумье на софе, пока во дворце утих всякий признак жизни.

Анна не ждала к себе короля, потому что он на следующее утро уезжал вместе со своим гостем в Берлин: это ее тоже тревожило. Но вот в коридоре, из которого была лестница в галерею, соединявшую дворец Анны с королевским замком, послышались шаги. Это, конечно, не мог быть никто другой, как Август. Ко́зель вскочила с софы и подбежала к зеркалу, чтобы оправить на себе платье. Ее роскошные черные волосы, которые она хотела поскорее свернуть, не повиновались ее торопливой руке, и король вошел прежде, чем она успела привести свой туалет в должный порядок.

С первого взгляда на Августа Анна заметила, что он пришел к ней в том возбужденном состоянии, в каком она его редко видела и наименее любила встречать его. Ясно было, что король, прощаясь со своим августейшим родственником, не считал выпитых бокалов. Они пили до тех пор, пока Фредерика пришлось с подобающим его царственной особе уважением отнести на кровать, а Август, стараясь не потерять равновесия, побрел к своей фаворитке. Войдя в комнату, где была Ко́зель, он тотчас же тяжело опустился в кресло и заговорил нетвердым голосом:

— Анна, я пришел проститься с тобой! Гм! Сегодня, кажется, для тебя был такой триумф, какой редко испытывает женщина… Что?.. Поблагодари же меня, по крайней мере, за это!

И он засмеялся.

— Ах, государь, — отвечала графиня, — разве я не всегда вам благодарна? Но если бы ты, мой Август, видел, какими полными зависти глазами все на меня смотрят, если бы ты слышал все злые речи, которые шепчут их сжатые губы, ты бы понял, что мне весь этот триумф приносит меньше счастья, чем досады и печали.

— Пустяки, — отвечал, усмехнувшись, Август. — Зависть — вечная трагикомедия жизни. Без завистников и врагов не проживешь. Я имел моего Карла XII, ты — своего Флемминга, но я весел и ты будь весела.

— Не могу, государь!

— Пустяки, я тебя прошу, будь весела для меня! — сказал Август.

Ко́зель посмотрела пристально на его веселое от вина лицо и в самом деле невольно рассмеялась.

— Вот видишь, — сказала она, — если бы ты был со мною, так я, верно, и опять скоро бы развеселилась; но ты от меня бежишь, бросаешь меня, уезжаешь надолго и… кто знает, каким сюда вернешься.

— Во всяком случае, только не таким пьяным, как теперь, — отвечал Август. — Черт возьми, вино я люблю, но терпеть не могу его власть над собой.

— Да, что же делать, но скажи мне лучше, когда же ты ко мне возвратишься?

— Ну, об этом надо спросить у астрологов. Я, право, ничего об этом не знаю. Мы едем в Берлин, и меня, признаюсь, занимает, как эти скаредные Бранденбурги будут принимать гостей после моих дрезденских праздников. Плоховато, я думаю… Фридришек будет забавлять нас своими солдатами, а еще усерднее морить голодом.

— Ты возвращайся только скорее.

— Возвращусь.

— Скоро и так…

— Как еще?

— Так, чтобы тебе нестыдно было взглянуть в глаза твоей верной Анне!

— Это из Берлина-то! — рассмеялся Август. — О, не беспокойся! Вот уж там-то моему целомудрию не угрожает никакая опасность. Я не знаю ничего скучнее этого бесцветного и скучного двора.

— Ну… там цветет Дессау! — ревниво шепнула Ко́зель.

— Вот это правда, она очень красива; но будь она католичка, ей надо бы сделаться монахиней: в ней ни тени страсти и самая противная претензионность, она обижается за каждое вольное полуслово. Нет, я таких не люблю.

Август попробовал подняться и потер себе лоб так неосторожно, что сдвинул несколько на сторону завитой парик. Ко́зель поправила его, и король, удержав ее ручку, покрыл ее поцелуями.

— Ты знаешь, — сказал он ласково, — у меня ведь есть к тебе просьба.

— Приказывайте, государь.

— Нет, я прошу!

— Что же такое?

— Помирись с Флеммингом… Я откровенно тебе скажу, что ваши постоянные неудовольствия мне просто поперек горла стали, и всякий раз, как мне случается выехать, они мне приходят на мысль и… и ужасно меня раздражают! — заговорил он с заметным нетерпением.

Ко́зель поморщилась.

— Государь, мне кажется, вы лучше бы сделали, если бы соблаговолили внушить все это Флеммингу. Он первый без вас всегда старается оскорблять меня, чтобы дать чувствовать, что я… не жена ваша; между тем как…

— Между тем как вы моя жена! — договорил еще с большим нетерпением Август, и губы его сложились в улыбку, а в глазах сверкнуло негодование.

— Надеюсь, что это так, и как жена короля я вовсе не желаю стоять на одной доске с кем бы то ни было из королевских слуг.

— Ах, как мне эти войны уже надоели!

— Что же, нет ничего легче их прекратить. Вам только следует приказать Флеммингу быть мне покорным, и никаких войн не будет. Неужто вы не можете заставить его уважать мать ваших детей?

Король, выслушав эти слова, встал и, ничего на них не ответив, простился и вышел.

Хотел он помирить Анну с Флеммингом или еще более их поссорить, это было известно одному ему; но, несмотря на довольно поздний час, он тотчас по возвращении в свои апартаменты призвал Флемминга и сказал ему:

— Вот что, старик, Ко́зель мне опять на тебя жаловалась. Ты, право, должен бы ей уступать. Ну, что за счеты с женщиной? Мало ли что там она сболтнет сгоряча, не всякое слово записывай. Ведь пора тебе знать женщин, а то хоть у меня поучись, как я сношу ее капризы.

— Государь, — отозвался Флемминг, — ваше величество совсем другое дело, за ваше терпение графиня может платить вам такой расположенностью, что одно с избытком покрывает другое.

— Может быть, но ведь и я к тебе расположен и могу жалеть, что ты ни во что не ставишь мою расположенность.

Флемминг поклонился и отвечал:

— Ваше величество изволите знать, что я не силен в расчетах и потому мне лучше не прибегать к ним.

— Ну, кончим об этом, будь, по крайней мере, хоть в хороших отношениях с Ко́зель.

— Трудно это, государь.

— И это трудно?!

— Да, государь, трудно: я ни льстить, ни лгать не учился, и старая спина моя уже не гнется… Я ведь совсем не придворный!

Король расхохотался.

— Не придворный, — проговорил он, — а знаешь ли, это правда.

— Правда, государь.

— И вот графиня Ко́зель, которая тебя, конечно, не любит столько же, как и ты ее… она очень наблюдательна!..

— Может быть, государь.

— Я тебя уверяю!

— Да я никак и не смею не верить.

— Она мне много раз говорила, что ты совсем не похож на придворного.

— Очень ей за это благодарен.

— Да, но ты знаешь, на кого ты похож, по ее мнению?

— Не знаю, государь, и… если можно мне об этом не знать…

— Нет, отчего же, — перебил Август, — в этом сравнении для чести твоей нет ничего обидного. Она находит, будто бы ты похож на обезьяну, хотя я, по правде сказать, с нею на этот счет не согласен.

Флемминг поднял голову и, сверкнув глазами, хотел что-то сказать, но только пробурчал что-то глухо и умолк.

Если бы король долго придумывал, как злее поссорить навсегда Флемминга с графиней Ко́зель, то он не мог бы сочинить лучше того, что сделал.

Здесь будет уместно несколько ближе познакомиться с генералом Флеммингом, который играет большую роль в развязке нашей истории.

Граф Яков Генрих Флемминг был довольно могуществен при Августе.

Говорили даже, будто ему была обещана польская корона. Одна из его кузин, дочь фельдмаршала Флемминга, была в Польше замужем за Пшебендовским, а через это у генерала завязались с Польшей отношения.

По своему времени Флемминг был человек образованный и более дипломат, чем воин, хотя избрал военное поприще. Как все дипломаты того времени, он держался известных правил Макиавелли: ему все средства казались прекрасными, если только они вели к желанной цели.

Об убеждениях своих он говаривал так: «По-моему, людей создают обстоятельства. Каждый имеет способности ко всему, только каждому нужен случай, чтобы себя испробовать. Я могу служить в этом случае лучшим примером. Сначала я сознавал себя способным к военному делу и не имел никакого другого желания, как получить полк. И, однако, я дошел до того, что теперь я и фельдмаршал и первый министр, хотя в жизни моей никогда не сидел ни в одной коллегии. Я управляю и Польшей и Саксонией, между тем я не знаю законов ни Саксонии, ни Польши. Чего же вы еще хотите в доказательство моей теории?»

С первого взгляда он казался весьма простодушным, но это было обманчиво: он был вкрадчив, хитер и, где надо, смел.

Он был старше своего короля только на три года; жил он по-княжески, отлично говорил по-французски, по-польски и по-латыни; здоровье имел удивительное: он в состоянии был не спать ночи, много пить и не напиваться, вздремнуть с четверть часа в кресле — и быть готовым к делу.

Наружностью он не взял: Флемминг был очень некрасив и притом он, вопреки тогдашней моде, не носил парик. Он очень любил деньги и не гнушался взяток, но король, узнав однажды, что Флемминг взял с кого-то пятьдесят тысяч талеров, ограничился тем, что сказал ему:

— Послушай, Флемминг, я точно знаю, что ты кое-что хапнул. Мне кажется, что это тебе одному уже слишком много. Доставь-ка, брат, половину мне.

И министр поделился взяткой с королем.

Вот с этим-то человеком стала в отношения непримиримой вражды графиня Анна Ко́зель.

XV

Между тем как король Август забавлялся, Карл XII потерпел страшное поражение на полях Полтавы: эта роковая битва решила его судьбу и изменила положение дел в соседних государствах.

Король Август, возвращаясь с радостью из Берлина, где скромный двор не старался поразить его пышностью приема, был удивлен, когда курьер, высланный к нему из Польши княгиней Тешен, привез ему весть о поражении Карла. В первую минуту Август даже растерялся и продолжал лепетать о своем отказе от польской короны, но в это же время явился Флемминг и внушил ему, что вынужденные оружием договоры ничего не значат и что при нынешних благоприятных обстоятельствах надо вернуть себе Польшу, так как Лещинский — король незаконный. Флемминг уверял, что найдутся тысячи рук для защиты этого дела и что королю стоит теперь только появиться в Польше, чтобы восторжествовать над всеми прежними неудачами.

Польская корона, разумеется, была привлекательна, тем более что вместе с возвращением этой короны воскресала надежда создать там наследственную монархию. А потому Флеммингу не стоило большого труда склонить своего государя изменить его взгляды, установившиеся во время долгих неудач, и взяться опять вести дело к тому, чтобы хотя бы часть Речи Посполитой слилась воедино с Саксонией и образовала бы вместе с нею достаточно обширное государство. А для этого нужно было прежде всего возвратить польскую корону, и, конечно, на тех условиях, чтобы она более уже не подлежала избирательному праву, а обратилась бы в наследственное достояние саксонских королей.

Август согласился на все доводы Флемминга и дал приказ как можно скорее собрать войска и двинуться в Польшу. Флемминг и его польские друзья обещали самое ревностное содействие.

В удаче этой затеи никто не сомневался, расчет казался совершенно верен. Из Польши, по приглашению Денгоф, прибыли в Дрезден маршал сендомирской конфедерации и епископ Куявский-Шенявский. Против побитого шведа у Августа был добрый союзник, племянник Фредерик датский, с которым Август обо всем условился, пока тот гостил в Дрездене. Фридрих Бранденбургский также был согласен на эту комбинацию. Образовалась целая лига, на память о которой впоследствии выбита была медаль, изображавшая три соединенные руки трех Фридрихов.

Теперь, когда закипело такое дело о польской короне, Август не имел времени забавляться любовью. Приехав в Дрезден, он получил более подробное известие о полтавской битве и приказал отпечатать о ней циркуляры для всеобщего сведения, а сам снова полетел в Пруссию, чтобы условиться окончательно.

Во время короткого пребывания в Дрездене он едва успел поздороваться и проститься с Ко́зель.

Флемминг с ней теперь церемонился менее, чем когда-либо: он чувствовал себя в эту пору нужным человеком и мог ее игнорировать. Она обращалась к нему с несколькими просьбами, но он отвечал, что у него есть важные дела, и просьбы ее оставлял без всякого внимания; а одно присланное ею письмо разорвал и притоптал ногами на глазах посланца графини. Мало этого: он приказал последнему сказать Анне, что он ни жалоб, ни угроз ее не боится и знать их не хочет. Это был слишком обидный вызов, чтобы Ко́зель могла стерпеть его без ответа.

На другой или на третий день после этого события судьба свела их на улице: Флемминг был верхом, графиня в карете. Увидев своего врага, она высунулась из экипажа и, грозя ему рукой, крикнула:

— Эй вы! Генерал!.. Помните ли вы, кто вы такой и кто я? Вы слуга короля, обязанный исполнять, что вам приказано, а я здесь хозяйка! Вы хотите войны со мной? Прекрасно, вы ее будете иметь!

Флемминг засмеялся и, приложив с притворной любезностью руку к фуражке, отвечал:

— Успокойтесь, мне некогда вести войны с женщинами, как некогда и потворствовать их капризам.

Графиня хотела крикнуть Флеммингу несколько дерзких слов, но он повернул коня и поехал в другую сторону.

Вдобавок, прислуга их тоже повздорила, и дело чуть не дошло до драки.

Началась открытая война. Своенравная Ко́зель, терзаясь бессильным гневом, ждала короля со страшным нетерпением.

Август успел еще дорогой узнать о происшедшем и, приехав в Дрезден рано утром, с неудовольствием заметил Флеммингу:

— Как это вы, старый солдат и дипломат, не умеете поладить с женщиной?

— Виноват, государь, — отвечал Флемминг, — я лажу довольно со многими женщинами, кроме одной, которая присваивает не принадлежащее ей имя нашей королевы и разоряет страну.

— Но если я люблю эту женщину и требую, чтобы ей оказывали уважение?

— Ее никто не трогает, — отвечал коротко Флемминг.

Король замолчал, и тогда Флемминг продолжал более спокойно и с достоинством:

— Ваше величество, я буду теперь говорить об этой женщине и прошу вас простить мне это. Она съест Польшу и Саксонию, и ей всего этого будет мало. Угодно ли вам позволить ей это? Если ваше величество чувствуете себя слабым освободиться от нее, то мы, окружающие ваш трон, обязаны позаботиться, чтобы освободить вас от ее оков.

Август прекратил разговор и отправился к Ко́зель. Та ожидала его с гневом и упреками, которых Август вообще терпеть не мог. Она начала свои жалобы чуть не с самого порога, бросившись на шею королю, она вопила:

— Защити меня! Со мною обходятся, как с последней из женщин. Флемминг поносит меня публично, он рвет и топчет мои письма, я не могу более сносить этих унижений. Воля твоя, государь, скажи сам, кто тебе дороже: он или я? Кто дороже, того и оставь при себе.

Август хотел отделаться шуткой, он со смехом обнял Анну и заговорил:

— Успокойся, ты все преувеличиваешь и берешь слишком близко к сердцу. Флемминг мне теперь так необходим, что я не могу им не дорожить.

— Ах, он дорог… Так вот что! — воскликнула Ко́зель. — А я не дорога уже?

— Но ведь ты хорошо знаешь, что ты дорога, что без тебя для меня нет жизни, но, однако, если ты меня сколько-нибудь любишь, то и ты ведь должна же чем-нибудь для меня пожертвовать…

— Всем, всем государь, кроме моей чести!

— Чести твоей никто не трогает, а с Флеммингом ты должна жить в мире.

— Никогда!

— Нет, должна! Он извинится перед тобой, и ты должна принять его извинение.

— Я не хочу этого, я желаю быть свободной от всяких встреч с этим гнусным человеком.

Август взял ее за руку и молвил спокойно:

— Послушай, моя дорогая Анна, твоя требовательность не знает границ, сегодня ты настаиваешь на удалении Флемминга, завтра тебе не понравится Фюрстенберг, а когда я выгоню их обоих, ты заведешь счеты с Пфлугом и с Фицтумом. Это ведь твоя слабость, ты ни с кем не можешь ужиться.

— Потому что, кроме тебя, государь, здесь все мне враги.

И она начала горько плакать, а король позвонил и, несмотря на протест хозяйки, приказал немедленно позвать сюда генерала Флемминга.

Флемминг вошел и, не поклонясь графине, обратился к королю с вопросом, что его величеству угодно.

Ко́зель стояла спиной к своему врагу и едва себя сдерживала.

— Мой любезный Флемминг, — обратился король, — ты знаешь, как я не люблю, чтобы около меня происходили ссоры. Если ты сколько-нибудь меня любишь, сделай милость, извинись перед графиней, и протяните друг другу руки.

— Никогда на свете! — вскричала Ко́зель. — Я не подам своей руки ничтожному придворному, который отважился обидеть беззащитную женщину.

— Не беспокойтесь, графиня! — отвечал Флемминг. — Я совсем и не думаю навязывать вам свою солдатскую руку, я не буду просить у вас прощения.

Это взорвало Августа, и он вскочил с места.

— Генерал! — воскликнул он. — Ты это сделаешь для меня! Ты это сделаешь!

— Нет, и для вас, государь, не сделаю. Если вам после этого неприятно меня видеть, я готов оставить мою службу.

— Вы подлый, вы неблагодарный! — закричала Ко́зель, выходя из себя. — Милости государя сделали вас слишком заносчивым! Вы забыли, верно, что от Дрездена недалеко до Кёнигштейна!..

— Графиня! Прошу вас, ради Бога!.. — крикнул король.

— Государь, нет, позвольте наконец мне быть с ним откровенной.

— Графиня, я не скрываю своего отношения к вам, — отвечал Флемминг. — Любовь к государю заставила меня раз объявить вам, что вы грабите страну до того, что нам не на что выставить войско и возвратить королю Августу отнятую у него корону, и я это повторяю вам еще раз.

— Флемминг! Да что же это такое? И ты, в свою очередь, тоже забываешься! — воскликнул Август, который, однако, совсем без гнева слушал эту грубую и резкую перепалку.

— Идите же вон из моего дома! — крикнула Ко́зель, топнув на Флемминга ногой.

— Этот дом не ваш и не будет ваш. Это дворец моего короля, и я не выйду отсюда без королевского приказания.

— О, Боже, — воскликнула, рыдая, Ко́зель. — Ваше величество! Да что же вы? Разве вы сами теперь не слышите, как мне отвечают?

Она заломила руки и упала, рыдая, в кресло. Король подошел к Флеммингу.

— Генерал, — сказал он спокойно и любезно, — пойми меня, пожалуйста, я прошу тебя помириться, потому что вы оба мне дороги и необходимы.

— Ваше величество лучше сделаете, если не изволите ни смотреть на это, ни слушать.

Король только взглянул на дрожавшего от гнева Флемминга и, поняв, что ему не помирить теперь с ним разъяренную графиню, подал генералу руку и, пожав ее, дал ему знак удалиться, а сам начал расхаживать крупными шагами по комнате. Это продолжалось довольно долго, и во все это время Анна, уткнувшись лицом в спинку мягкого канапе, тихо всхлипывала; но ее наконец вывело из терпения, что король не обращает на нее никакого внимания, она быстро откинулась и, сверкнув на него негодующим взглядом, вскрикнула:

— Так что же это, ваше величество!

Август неожиданно вздрогнул и, остановись перед нею, спросил:

— Что такое?

Он, очевидно, был занят совсем не тем, что занимало женское самолюбие графини Анны, и потому его так испугал ее внезапный возглас, прервавший на этот раз нить его соображений, от которых ему, вероятно, не хотелось отрываться.

— Как что такое? Вы разве не видели и не слышали, до чего я низведена в ваших же глазах? И вы еще подали здесь… здесь же, при мне, этому человеку вашу руку!

— Ах, моя дорогая, — отвечал довольно спокойно король, — право, твои слова доказывают, что ты совсем не знаешь или не хочешь знать моего положения. Так пойми, пожалуйста, что Флемминг в эту минуту мне нужен, он моя правая рука, и я не могу с ним ссориться, потому что это мне может стоить ни больше ни меньше, как целой Польши. Прогнать его теперь, ради твоего каприза, значит потерять польскую корону. Пойми ты это, сделай милость. Этого, мне кажется, ты бы не должна требовать от меня, а если и потребуешь от меня как от своего любовника, то я твердо откажу тебе как король.

Трудно ручаться, образумила ли бы Анну сила всех этих доводов дипломатического свойства, но слово «любовник» дало всему иной, неожиданный оборот, сгубивший все дело.

Услышав это слово, Ко́зель страшно побледнела и, как бешеная, бросилась с искаженным лицом к королю:

— Вы мой любовник! Любовник!.. Нет, это ложь, ты муж мой, я имею на это тобою самим данное письменное доказательство.

Август поморщился.

— Ну и прекрасно, — сказал он. — Так тогда тем более ты должна дорожить моими интересами, моей короной и моей честью.

Это немножко смягчило Анну, а Август взглянул на часы и добавил:

— До свиданья, моя дорогая, я теперь не господин своему времени, у меня и здесь гибель дел, и мне надо как можно скорее собираться в Польшу. Пожалуйста, успокойся и только сама себе ничего не порти, а Флемминг тебя не тронет.

Ко́зель ничего не отвечала и молча подала королю руку. Август простился и вышел.

Вскоре же после описанной сцены Август собрался в Польшу, и на этот раз уже без графини, присутствие которой теперь было бы и некстати, да и она недомогала. Эти передряги, происшедшие частью по ее же собственной вине, сильно ее расстроили; к тому же она опасалась за дальнейшее: Август брал с собой Флемминга, а это для Анны было хуже, чем оставаться лицом к лицу с этим своим врагом. Она опасалась, что он употребит все средства, чтобы оттереть ее от короля. Конечно, она не боялась, что Август там встретится с графиней Тешен, нет, восстановление старых связей было не в его обычаях; но мало ли что могло быть предложено к его услугам помимо Тешен. Варшава всегда была местом соблазна и не для таких падких людей, как Август.

Расстались они очень тепло: король до последней минуты разлуки был с нею нежен и говорил, что он приказал своему наместнику Фюрстенбергу всячески ее беречь и покоить. Анну тешило немножко и то, что она отчасти восторжествовала над Флеммингом, который желал назначения великим маршалом Ваккербарта, тогда как Анна поддерживала барона Левендаля, ее родственника, и назначение пало на него, конечно, к крайней досаде Флемминга.

Барон Левендаль, обязанный Ко́зель своим быстрым возвышением, был, однако, не из числа людей, на признательность и благородство которых можно полагаться: он был придворный карьерист, и Анне на него нечего было рассчитывать. Так и последовало: получив место, он тотчас же открыто перешел на сторону Флемминга, который теперь в эту, так сказать, деловую пору царствования Августа был гораздо сильнее шедшей по склону фаворитки.

Притом же Анна сделала еще одну большую ошибку: под влиянием нездоровья и своих грустных предчувствий она утратила весь свой азарт и простилась с Августом как самая кроткая женщина, требующая нежного сострадания. Это в глазах циничного Августа могло делать женщину только смешной: он любил наслаждение, а не прекраснодушие, до которого ему, собственно говоря, не было никакого дела.

Желание расчувствовать его было самым верным средством оттолкнуть его от себя; это и случилось, и когда Анна в час последней разлуки обливала слезами руки своего обожателя, она могла чувствовать, что он едва набирает для нее утешительные фразы, а на самом деле даже рад бежать от нее.

Против такого врага, как охлаждение, противостоять невозможно.

Кроме того, Августа теперь, конечно, сильно занимали его политические интриги, в которые он втянулся с хлопотами о польской короне; но при всем этом он, однако же, помнил об Анне, — по крайней мере, так было в начале разлуки, когда редкий гонец, привозя в Дрезден депеши, привозил и письма Анне; но письма эти самым аккуратным образом распечатывались и просматривались в канцелярии князя Фюрстенберга, где с них снимали копии и сообщали их содержание Флеммингу в Польшу.

Дворец «четырех времен года» опустел, притворные друзья и прихлебатели отхлынули от него, и кроме докучливой ябедницы Глазенапп да сумрачного Гакстгаузена, Анна не видела никого. Из преданных же ей людей при ней был только один, но и этот один был Заклик. Ко́зель знала, что она на него во всем могла положиться, но что он мог сделать? Конечно, он был готов даже убить Флемминга и хладнокровно, без страха пошел бы за это на виселицу… Но что прибыло бы от этого Анне?

В Дрездене с отъездом короля было скучно и глухо, но зато в Варшаве все кипело.

Одни были погружены в водоворот политических интриг, другие бросились устраивать личную жизнь короля. Пани Пшебендовская искала ему в Варшаве новую любовницу, а в Варшаве было из кого выбирать. Старинная, короткая дружба связывала родственницу Флемминга Пшебендовскую с маршалковой Белинской, две дочери которой — жена литовского подкомория Марися и гетманша Поцей — обладали качествами, которые давали возможность поместить их первыми в числе кандидаток на королевский фавор, и Пшебендовская с этим планом отправилась к своей приятельнице. Пани Белинская приняла ее с чрезвычайным радушием: она, конечно, знала влияние Пшебендовской на Флемминга и власть последнего над королем, вследствие чего за Пшебендовской ухаживали все, кто добивался королевских милостей.

— Сердце мое, — заговорила Пшебендовская, — я приехала сюда с большими хлопотами, просто голова кругом идет, если ты мне не поможешь.

— Что ты, что ты, как не помочь, я с удовольствием разделю с тобой всякие хлопоты, — отвечала заинтригованная Белинская.

— Вообразить не можешь, какая у нас беда с королем! — продолжала Пшебендовская. — Влюбился, как мальчик, в женщину, которая вот уже несколько лет вертит им, как хочет, а через него и всеми нами заправляет по своему капризу.

— Кому же ты говоришь? Я знаю эту капризную Ко́зель, — прервала Белинская, — я никогда не могла понять, почему король предпочел ее княгине Тешен?

— Что тут искать причины! Просто предпочел потому, что он ни одной женщине не может быть долго верен, и вот этим-то свойством его характера мы должны воспользоваться. Ты понимаешь, что мы, конечно, должны постараться избавиться теперь и от Ко́зель, которая уж слишком зазналась. Мое мнение такое, что этих фавориток надо почаще менять.

— Да, это, разумеется, так, — отвечала пани маршалкова.

— Вот в том и дело.

— Так что же для этого нужно?

— Прежде всего, разумеется, нужна женщина.

— Надеюсь, что так, что же делается без женщины!

Обе собеседницы улыбнулись.

— Но какая женщина?

— Во-первых, такая, которая бы ему понравилась более Ко́зель.

— Это у нас нетрудно, а во-вторых, что?

— А во-вторых, чтобы она умела продолжать нравиться королю и быть в нашей воле.

— Погоди, подумаем.

Белинская оставила Пшебендовскую у себя обедать и послала за своими дочерьми.

Обе эти молодые дамы были очень красивы. Поцей была маленькая и необыкновенно живая, с огоньком в милых глазках и с заразительной веселостью характера; а сестра ее Денгоф казалась несколько меланхоличной, что, впрочем, не мешало ей быть достаточно ветреной и легкомысленной. Добродетель обеих сестер далеко не славилась недоступностью, и в прошлом у них уже были истории.

Пшебендовская, конечно, понимала, для чего хозяйка поторопилась показать ей своих дочерей, и когда после обеда молодые пани отправились с молодежью прокатиться верхом, гостья прямо дала почувствовать, что время тратить не для чего и пора договориться до дела.

— Погоди, пока ты видела ведь только одних моих дочерей.

— А я думаю, что мне никого другого и видеть после этого не нужно, — перебила Пшебендовская.

Это польстило материнскому самолюбию хозяйки, и по лицу ее разлился легкий румянец.

— Ну, что ты говоришь, — молвила она с притворной скромностью.

— Что же я говорю? Я говорю дело, моя душа, зачем нам искать на стороне, если есть дома. Да перестань тупить глаза, подними их на старую приятельницу и будем откровенны. Ты знаешь, я тебя всегда любила и люблю.

— О, я тебе верю.

— Ну, так чего же еще!

Обе пожилые дамы нежно обняли друг друга и расцеловались.

— Конечно, — заговорила хозяйка, — ты сама видишь, Марися еще свежа, весела, игрива и остроумна, а притом у нее и доброе сердце, и оно… довольно покорно.

— Это имеет для нас большое значение, — отвечала Пшебендовская.

— Другая также не уступит сестре, но эта чисто ртуть. Я бы думала, что лучше указать королю на Марисю.

— Но выйдет ли что из этого, если он обратит на нее внимание?

— Почему же? Денгоф очень скучный муж, она с ним несчастлива. А впрочем, если он не захочет иметь короля соперником, то ведь Марися может и развестись. А я признаюсь тебе, дела наши слишком в дурном положении, чтобы упустить верный случай их поправить.

— Ну так будем хлопотать, а пока…

— Что такое?

— Марисе о нашем плане ни полслова.

— Ну, еще бы!

— Я ей за обедом ввернула в разговоре словцо, что Ко́зель была самолюбива, вспыльчива и ревнива, и этого довольно; а твое дело ей растолковать, что в этих случаях всего успешнее действуют контрасты.

— О, я тебе ручаюсь, что моя Марися будет самый приятный контраст! — воскликнула Белинская, и с этим приятельницы расстались.

Спустя несколько дней после этого разговора приехали в Варшаву король и Флемминг. Последний остановился в одном доме с Пшебендовской, которая в первый же день открыла брату свои замыслы на Марисю Денгоф.

Генерал немного поморщился, ему не нравилось, что об этой даме уже ходили разные истории, но Пшебендовская успокоила его, сказав, что Август на этот счет не привередлив, лишь бы она ему понравилась.

— Ну, действуй! — отвечал генерал. — Но есть ли у тебя союзницы?

— Одна, но зато очень сильная.

— Кто это?

— Мать самой Мариси.

Флемминг улыбнулся и пожелал сам познакомиться с новой избранницей. Пшебендовская все это устроила: она свезла вечером брата к Белинской, где были на ту пору Поцей и Денгоф, и хотя последняя не совсем понравилась Флеммингу, но зато она была удобна, и он согласился с планом сестры.

Флемминг более всего опасался властолюбия в новой фаворитке, а в ветреной пани Марисе его-то и не было. Она была легкомысленна, кокетлива, совсем не ревнива и любила только повеселиться. Мысль разлучить Анну Ко́зель с королем была по сердцу всем, кроме Фицтума, которого попытались было завлечь, но, заметив, что он чуждается этого, обошлись и без него.

На одном из придворных собраний старая Пшебендовская нашла случай заговорить с королем. Она указала ему на грациозных красавиц польской столицы и сказала:

— Не правда ли, какой большой выбор, государь? И надо быть очень жестоким, чтобы ни одной из этих чаровниц не оказать внимания!

— Да, тому, кто не хочет быть верен домашней привязанности, это было бы трудно! — отвечал Август.

— Нет слова, государь, что это так, домашние привязанности довольно серьезная вещь — когда мы дома.

Король посмотрел на почтенную даму, прищурился и улыбнулся.

Та приняла это за добрый знак и усилила свой подход.

— Вы не изволили заметить среди здешних женщин, — заговорила она, — одно необыкновенно очаровательное молодое существо, которое, можно сказать, и по-хорошему мило и по-милу хорошо.

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Ее зовут Денгоф.

— Она немка?

— Нет, полька, она из дома Белинских.

— Ах, так она замужняя?

— Конечно, государь.

— Гм… нет, не знаю, не заметил, да я, кажется, ее и не видел. А ее где можно видеть? Она бывает в театре, не будет ли она там завтра? Что?

Пшебендовская, разумеется, поспешила ответить, что та и бывает и завтра будет.

— Мы даже еще с утра сегодня условились быть с ней завтра вместе.

— О, как вы умны и находчивы, моя дорогая! — отвечал Август и добавил: — Таким образом, ваше присутствие мне будет указывать, где глаза мои должны искать вашу милую Денгоф; а потом… Я уже не сомневаюсь, что вы не откажете мне в удовольствии нас с ней познакомить?

— О, государь… мой долг…

И Пшебендовская склонилась и красноречиво умолкла.

— Только, конечно, вы подождите, — шепнул ей, вставая с места, Август, — подождите… какое она произведет на меня впечатление.

В тот же вечер Пшебендовская была у Белинской, которая немедленно вытребовала к себе дочь, и в дальнем уютном покое, три эти дамы учредили общий совет, на котором две старшие составили программу, что должна была делать младшая, чтобы занять место королевской фаворитки.

То, что предлагалось этой молодой даме, было нисколько не противно ее правилам и привычкам, за что достаточно ручалась и ее репутация. Денгоф и сама бы распорядилась, как разыграть эту игру, если бы дело шло о простом смертном; но получить себе в любовники короля ей не приходило на мысль, и потому неудивительно, что голова ее закружилась. Когда она хотела отдаться кому-нибудь, кто ей нравился, она, конечно, сама, без советников знала, как достичь желаемого, но тут было дело иное. К чести Денгоф должно сказать, что все записанное до сих пор на ее счет скандальной хроникой делалось ею по увлечению. Теперь же ей надо было суметь понравиться из расчета, понравиться с тем, чтобы продать себя видному покупателю и по самой лучшей цене.

Это ей было ново, и потому советы доброй матери и Пшебендовской тут, конечно, не были излишни.

Ветреной Денгоф хотя и нравилась приготовленная ей роль, но когда ее в последующие затем дни начали усиленно готовить, это ей так надоело, что она стала находить это и трудным и страшным, а когда ее представили королю на вечере у Флемминга, она растерялась и была неинтересна.

Король нашел похвалы, сделанные ей Пшебендовской, очень преувеличенными; но тем не менее при новой встрече опять обратил на нее внимание; а встречи эти повторялись именно потому, что Пшебендовская жила в доме брата, а король частенько навещал хлебосольного Флемминга. Силой интриг, равно как и силой привычки, дело это выровнялось: Денгоф привыкла держать себя в присутствии короля проще и беззастенчивее, а он стал находить ее все более и более интересной и наконец однажды, возвращаясь с Фицтумом домой, сказал ему:

— А эта Денгоф интересна!

— Недурна, — отвечал Фицтум.

Король улыбнулся и добавил:

— Скажи мне, пожалуйста, ты ничего не замечаешь?

— А что такое?

— Нас с нею, кажется, хотят сблизить?

— То есть вас, государь?

— Ну, разумеется.

— Что же, у вас две короны, две столицы, почему же не быть и двум дамам сердца?

— Ты шутишь, Фицтум?

— Да, право, не знаю, на мой взгляд, тут ведь нечем и серьезничать.

Король засмеялся.

— Шути себе! — сказал он. — Тебе, брат, хорошо, когда ты спокоен, а мне эти истории уже надоели и с каждым новым гонцом о себе напоминают: Ко́зель из терпения меня выводит своими упреками, а тут со всех сторон шпигуют меня тем, что я исполняю ее прихоти.

— Для чего же вы их исполняете?

Август не ответил и закусил губу: он никогда не хотел говорить, как его тяготит данное Анне письменное обязательство на ней жениться, и как бы рад был он отделаться от этого досадливого лоскута! О, как бы охотно он это теперь сделал, если бы… если бы только у него был какой-нибудь повод уничтожить все с удобным отводом — как будто не по своей вине, а по вине Анны, и притом по такой вине, которая упраздняла бы всякую мысль о праве Ко́зель настаивать на требовании исполнения данных ей обязательств.

И между тем как мысль эта все становилась назойливее, тем приятнее было оторваться от нее к чему-нибудь новому, а услужливая рука постоянно то тут, то там выдвигала перед ним миниатюрную Денгоф, которая этим временем уже совсем осмелела и, занимая Августа своими маленькими салонными способностями в пении и музыке, постоянно будила его чувственные инстинкты. Ему стала нравиться ее маленькая фигурка, тонкие черты лица и миниатюрность чрезвычайно пропорциональных форм маленького стана.

Миньона, сменяя Диану, обещала Геркулесу наслаждения, в которых было что-то новое…

Отчего же Августу было их не изведать, и отчего услужливым людям было не помочь его совести расстаться с прошлым без укоров? Все это было в порядке вещей.

И вот однажды, когда король был взбешен только что полученным ревнивым и полным горечи и укоризны письмом Анны, Флемминг вступился в его спасение и сказал:

— Ручаюсь, государь, что эти милые строки вас несколько расстроили.

— Они мне наконец надоели! — отвечал, нетерпеливо отбрасывая бумагу, Август.

— Зачем же вы себя ими тревожите? Не читайте их, государь, и вы будете спокойны.

— Ты ничего не знаешь! — отвечал, наморщив брови, Август. Флемминг понял, что думы короля опять омрачило воспоминание об обещаниях, которые он надавал Ко́зель, и опытный интриган понял, что теперь время идти смело к цели.

— Нет, вы простите меня, государь, но я знаю более, чем вы полагаете.

Он приостановился на минуту и досказал:

— Я знаю, что обещания даются по надеждам, а исполняются по обстоятельствам.

— Да какие, к черту, обстоятельства могут изменить мои обязательства?

— Мало ли их!

— А например?

— Да их очень много, государь.

— Нет, ты укажи хоть одно, да точно и ясно.

— Ну, например, если то лицо, которому вы дали обязательство, само не соблюло условий.

— Но этого нет!

— Не знаю.

— Так к чему же ты об этом говоришь?

Флемминг рассмеялся.

— Видите, государь, — заговорил он, — позвольте мне напомнить вашему величеству, как это однажды случилось с одним королем и его фавориткой: в его имени нет надобности, а ее звали Аврора.

— Ну, продолжай!

— Аврора надоела королю, и король дал это чувствовать усердному человеку, его звали Бейхлинг, он приволокнулся за Авророй, и об этом сложили роман. Я не знаю, был Бейхлинг счастлив у Авроры или он только хвастал удачей, но королю это было все равно, ему дорог был повод бросить Аврору.

— Притча нехитра, ты хотел бы то же самое испробовать с Ко́зель?

— А почему бы и нет?

— Она не такова.

— Да ведь я не говорил, какова была и Аврора, быть может, и та не была «такова».

— Ну да… К тому ж, скажу тебе, и средство…

— Неблагородно что ли, государь?

— Уж слишком старо, Флемминг!

— И, ваше величество, спросите, кого хотите, есть старые средства, которые всегда отлично действуют, нужно только уметь их употреблять.

— А кто бы у нас был такой мастер?

— Нам надо подумать об этом.

Король прошелся по комнате и, став перед Флеммингом, саркастически усмехнулся и молвил:

— Лжешь, старый приятель, нечего тебе думать, у тебя все уже выдумано. Кто же он?

— Барон Левендаль.

— Левендаль! Но он ей родственник!

— Да, в этом-то и заключается большое удобство, она его принимает, не опасаясь никаких подозрений. И притом… он ей многим обязан.

Август ничего на это прямо не ответил, но только подумал, погрозил вверху пальцем и сказал:

— О, если бы я мог сделать ей этот упрек! — с этим он вышел из комнаты.

Сказанного было слишком довольно: в тот же день в Дрезден пошла инструкция Левендалю во что бы то ни стало скомпрометировать графиню Ко́зель, «чем будет оказана большая услуга особе, признательность которой вне всяких сомнений».

Барон Левендаль волен был выбирать: или сомнительное положение при поддержке, видимо, утратившей силу кузины или право рассчитывать на королевскую признательность за гибель этой бедной кузины.

Что он выберет, мы увидим во второй части этой истории мелких деяний довольно крупных в свое время людей.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть вторая

I

Заботы Пшебендовской увенчались полным успехом. Август постепенно заинтересовался госпожою Денгоф и, идя быстрыми шагами к прямой цели, скоро был осчастливлен ее взаимностью.

Анна об этом знала: о ходе этой истории ей сообщали и ее друзья и люди Флемминга, в планы которого входило досаждать этим Ко́зель и выводить ее из терпения. А так как король довольно серьезно опасался ее ревности, то графиню окружили шпионами, которые были обязаны зорко за нею следить и рапортовать обо всем в Дрезден.

Август, очевидно, был уже очень рад от нее избавиться, для чего, как мы помним, и была дана Левендалю инструкция притвориться влюбленным в Анну и попытаться склонить ее к взаимности; но это, как ниже увидим, не удалось.

Примеры Кенигсмарк, Тешен, Шпигель и Эстерле, которые, потеряв любовь короля, нашли себе других утешителей, были некстати: Ко́зель на это нельзя было поддеть, и Левендаль, попытавшись изъясниться Анне в нежных чувствах, был ею выпровожен самым резким образом; а вдобавок она в тот же день сама рассказала о его наглости Гакстгаузену.

— О, — говорила она, — я уверена, что несколько месяцев тому назад этот негодяй и подумать бы не смел так оскорбить меня; но теперь другое дело.

Поступок Левендаля давал ясно чувствовать графине, что ее час пробил и она для сердца Августа не существует.

— Послушайте, Гакстгаузен, — спрашивала она, — скажите мне откровенно, что такое вокруг меня происходит?.. А?.. Вы молчите, ну, скажите мне, по крайней мере, что вы знаете об этой Денгоф?

— Право, я ничего не знаю, — отвечал Гакстгаузен, — конечно, я что-то слышал, но это может быть одна из миллиона сплетен, не более.

— Нет, Гакстгаузен, это гораздо более. К чему лгать себе, это совсем не сплетня. О, мой Боже! В какое грязное болото они затянули там бедного короля!

_____

Получив уведомление от Левендаля, что его любовное коварство с Анной не удалось, Флемминг решился действовать иначе, гораздо бесцеремоннее, и с этой целью сам отправился назад в Дрезден.

Первым его делом здесь было объяснить Анне через Гакстгаузена, что королю понадобился дворец «четырех времен года» и что для графини по этому случаю приготовлено другое помещение, в частном доме.

Ко́зель снесла этот первый открытый удар от своего венчанного любовника со спокойствием, которое трудно было от нее ожидать.

Выслушав Гакстгаузена, она отвечала ему:

— Дворец этот подарил мне король, он же его может и взять назад, да я и не тужу об этом, мне теперь было бы слишком тяжело здесь оставаться, и я уйду отсюда даже с удовольствием.

Действительно, графиня через несколько дней уже переехала в свое новое жилище.

Но этого было мало. Опальную фаворитку ждали еще большие унижения, вытекавшие, разумеется, из необходимости удалить ее еще далее, что представлялось нужным ввиду тех угроз, которые сама же она имела неосторожность высказать.

Еще в 1705 году, в те дни, когда Август был страстно влюблен в Ко́зель, он подарил ей красивую деревеньку Пильницу, которая была раскинута на живописном берегу Эльбы. Здесь на самом берегу реки были очень хороший дом и усадьба, где Анна проводила иногда жаркое время года.

Местоположение этой усадьбы было очень красиво. Кругом зеленели леса, на севере виднелись горы; внизу плыла тихоструйная Эльба. Прямо перед окнами дома тонул в зелени густо заросший кустарниками остров. От Дрездена эта деревня была в нескольких часах. Вот сюда-то именно и хотелось Августу выпроводить Анну, чтобы, не стесняясь ее присутствием в столице, свободно перевезти сюда из Варшавы свою новую фаворитку.

Надрессированная матерью и Пшебендовской, госпожа Денгоф ни за что иначе не хотела оставить Варшаву. Она настаивала на том, чтобы Ко́зель была удалена из города, и у Августа не дрогнула рука подписать Флеммингу исполнить это новое желание.

Флемминг, которым весь этот план был сочинен и продиктован через Пшебендовскую, немедленно занялся его исполнением. С этой целью он призвал Гакстгаузена и поручил ему объявить королевскую волю графине.

— Будьте добры, передайте ей это щекотливое поручение, — обратился он к Гакстгаузену. — А так как графиня Ко́зель имеет охоту считать меня своим врагом и потому, пожалуй, способна будет заподозрить, что это я ее так упорно выживаю, то вот возьмите и прочтите собственноручное письмо нашего короля, оно даст вам право уверить ее, что все это идет не от меня и что ей не на кого пенять и нечего дожидаться, чтобы я был вынужден перевезти ее в Пильницу против ее желания. Идите, пожалуйста, к ней сейчас же и уговорите ее оставить Дрезден, и притом как можно скорее.

Гакстгаузен отправился и, застав Ко́зель в довольно хорошем расположении духа, начал шутливо:

— Ну, что касается меня, графиня, то я должен вам сказать, что теперь уже решительно не в состоянии спорить с вами, что наш король действительно неразборчив.

— А что такое?

— Говорят, эта Денгоф просто черт знает что… Меня сейчас один тонкий знаток сердечных дел уверял, что это невозможно, чтобы такая женщина, как Денгоф, могла пользоваться прочной привязанностью Августа, и я теперь более чем когда-нибудь уверен, что если вы не будете сами портить свое положение, раздражая Августа, то он снова будет у ваших ног.

Анна догадалась, что за этими словами скрывается что-нибудь недоброе, и, упорно глядя на Гакстгаузена, сказала:

— Вы пришли ко мне, конечно, с каким-то новым поручением… К чему заводить издалека? Говорите прямо, что еще королю угодно от меня потребовать?

Гакстгаузен участливо взглянул на нее и отвечал со вздохом:

— Вы отгадали, я пришел к вам с поручением.

— Так говорите же! В чем дело?

— Я был сейчас у Флемминга…

— Что же дальше?..

— Он показал мне собственноручное письмо короля.

— Что же угодно было его величеству написать в том письме?.. Да говорите же, Гакстгаузен! Ведь это смешно, вы за этим пришли и не решаетесь выговорить! Что требует от меня король Август?

— Он требует, чтобы вы, графиня, немедленно оставили Дрезден и переехали в ваше имение…

— В Пильницу?

— Да, графиня.

Анна молча закрыла белой ручкой свои прелестные глаза и тихо заплакала, а Гакстгаузен в это время успел ей досказать свой совет немедленно исполнить это требование, чтобы дело не дошло до насильственного вмешательства со стороны Флемминга.

— Поверьте, графиня, — заключил он, — что я вам желаю лучшего.

— Я вам верю, — отвечала, открывая лицо, Анна, — но вот только один вопрос…

— Сколько угодно.

— Вы сами видели королевский приказ о моей высылке?

— Я сам читал его, графиня.

На бледных щеках Анны выступил густой пунцовый румянец.

— Так вот это как! — проговорила она, задыхаясь от гнева. — Он меня прогоняет… И все это ради какой-то Денгоф, у которой недостает пальцев, чтобы перечесть всех ее любовников!.. Вот это истинно достойная короля Августа женщина… О, какое ужасное, какое тяжкое унижение!

Ко́зель горько заплакала и снова заговорила:

— Как я могла этого ожидать после того, как он мне клялся? И неужто столько лет самой верной любви для него не значат ничего?.. Ничего… ровно ничего!.. И эти три колыбели моих детей, которых он называл и своими, тоже ничего!.. И я должна доживать жизнь мою одинокой, а мои дети — сиротами… О, у этого человека в самом деле совсем нет сердца! Ему кажется, что все люди созданы только для его забав и развлечений и что каждого из них он может повертеть, изломать и бросить, да еще отшвырнуть ногой…

И с этими словами она снова закрыла руками лицо и, упав в кресло, тихо зарыдала.

Гакстгаузен воспользовался этим моментом.

— Графиня, — сказал он, — я уверен, что никто не стал бы находить ваши теперешние чувства слишком несдержанными, вы не можете не страдать, а, страдая, трудно безмолвствовать. Но как дело идет не о том, чтобы заслужить извинение в чувствах, а о том, чтобы поправить принявшее дурной оборот дело, то я, право, поступил бы не так, как вы поступаете…

— Что же бы вы сделали?

— Я бы прежде всего не плакал…

Анна отерла платком глаза и, через силу улыбнувшись, сказала:

— Ну, я не плачу, а что далее?

— Я бы сообразил все обстоятельства и оценил бы те из них, которые мне могут быть полезны. Прежде всего надо обмануть расчеты ваших врагов…

— Продолжайте, пожалуйста!

— Но кто ваши враги?..

— Весь Дрезден и больше всех Флемминг.

— Ну… тут опять ошибка: Флемминг совсем не так зол, как вы это себе представили; он выиграл свою ставку, и теперь ему с вами спорить не за что, а генерал Флемминг человек умный и из-за пустяков спорить не станет.

— Быть может.

— Поверьте, и если поверите, то это будет с вашей стороны первый практический шаг; я вам советую прежде разрушить ожидания Флемминга на счет возможного с вашей стороны упорства.

— То есть вы мне советуете выехать в Пильницу?

— Да, графиня, как это ни неприятно, но я это вам советую. Это разобьет соображения Флемминга и изменит его к вам отношения, а потом ваша уступчивость может возбудить раскаяние в самом короле, и тогда будет надежда, что дела когда-нибудь могут принять лучший оборот. Я прошу вас вспомнить графиню Кёнигсмарк, она своим смирением положительно выиграла и сумела сохранить добрые отношения с королем; княгиня Тешен сделала то же, и ей не только позволили оставаться в Дрездене, но она продолжала и видеться с королем. Эстерле действовала иначе и за то своим упорством отрезала себе навсегда вход ко двору.

— Но позвольте, — перебила нетерпеливо Анна, — вы, кажется, не замечаете, что все эти дамы мне не пример?! Эстерле, и Кёнигсмарк, и Тешен — это все были любовницы, а я имею такие же права, как его жена.

Гакстгаузен посмотрел на нее и не ответил. Анна переменила тон.

— Но во всяком случае, вы правы, — сказала она, — пусть будет по-вашему, я не хочу спорить с королем и завтра уеду.

Но прежде чем обрадованный таким исходом своих переговоров Гакстгаузен вышел, Ко́зель снова переменила свое намерение, она начала раздражаться, припоминать все измены и клятвы и кончила тем, что объявила нежелание выехать добровольно.

Напрасно убеждал ее Гакстгаузен, она три или четыре раза меняла свои решения и наконец совершенно отказалась повиноваться.

Анна, очевидно, не могла решить, что ей выбрать, а может быть, она еще и не совсем верила, что ее могут выслать насильно.

Но когда Гакстгаузен, истощив все свои доводы, должен был передать отказ графини Флеммингу и генерал пожаловал к ней сам, а в то же время под окнами Ко́зель показался отряд королевских телохранителей, то Анна увидела, что надо повиноваться, и через два дня тихо выехала в закрытом экипаже в Пильницу.

Все это произошло прежде, чем король возвратился из Варшавы в Дрезден, куда теперь была очищена дорога для его новой фаворитки.

Получая о всех этих событиях подробные отчеты в Варшаве, Август был очень рад, что удаление Ко́зель совершилось так благополучно, и даже в знак своего к ней благоволения пожелал вознаградить ее и для того, чтобы узнать, чего она желала, послал к ней в Пильницу некоего Ватцдорфа, довольно грубого человека, которого Август сам называл «мужиком из Майнсфельда».

Этот Ватцдорф имел самое ничтожное значение, но Флемминг ему, однако, покровительствовал, и вот этот «мужик из Майнсфельда» в один прекрасный день явился в Пильницу к отставной королевской фаворитке. Ватцдорф понимал дело по-своему и думал покуражиться над потерявшей силу Ко́зель, к тому же он был пьян и, войдя к графине без доклада, заговорил:

— A-а, милейшая графиня! Здравствуйте, здравствуйте! Я к вам послом от его королевского величества. Да, от его величества, добрый король не забыл вас и вам есть чему порадоваться…

— Что такое вы мне хотите сказать? — спросила недоумевающая Ко́зель, осматривая с головы до ног пьяную фигуру «мужика из Майнсфельда».

— Привожу вам отличные вести, графиня, — отвечал, интимно наклоняясь к ней, Ватцдорф. — Король… вы сами знаете… он ведь теперь мог бы вам ничего не дать, а он так не желает сделать… Он так милостив, что хочет расстаться с вами по-королевски… Хе, хе, хе, то есть, к взаимному удовольствию… слышите?

— Слышу, но ничего не понимаю, — гордо отвечала Ко́зель.

— A-а!.. Однако, какая же вы все-таки еще очаровательная! — воскликнул Ватцдорф и хотел взять ее за руку, но вдруг обнял ее с намерением поцеловать, но в то же самое мгновение перед его глазами мелькнула белая ручка и на щеке прозвучала громкая пощечина.

«Мужик из Майнсфельда» отскочил и воскликнул:

— Так вы вот как?

— Да, так, — отвечала графиня и, показывая на дверь, добавила: — Ступайте вон и скажите вашему милостивому королю, что он должен был знать, что такого невежу, как вы, ко мне посылать не следует.

Но нравы того времени были странные, и Ватцдорф, вместо того чтобы выйти, положил свою шляпу и сказал:

— Ну, вы меня проучили, графиня, теперь забудем об этом, я прошу у вас прощения, а пощечина от такой хорошенькой женщины совсем не бесчестье.

И «мужик из Майнсфельда» остался у Ко́зель откушать. Стараясь исполнить королевское поручение, он даже решился возвратиться опять к делу и снова заговаривал с графиней о том, что король готов ее облагодетельствовать, но Анна не намерена была продолжать разговор.

Ко́зель после этого хотела написать королю жалобу на Ватцдорфа и Левендаля, но раздумала: жалобы Август мог бы оставить без всякого внимания и тем только увеличил бы ее обиду.

Попытки же сблизить с кем-нибудь Анну еще не были оставлены, и на смену Левендалю и «мужику из Майнсфельда» появился некий Ван Тинен. Этот подставной любовник явился к Августу не в пору, когда король был выпивши, и так надоел пространностью доклада, что августейший повелитель прижал его к стене, схватил за шиворот и, бросив на пол, отколотил и руками и ногами чуть не до полусмерти. После такой трепки, разумеется, было не до сватовства и не до ухаживания, и тогда обратились к последнему, универсальному средству — клевете.

Сочинили, что Анна якобы имела когда-то тайную интрижку с братом того Лехерена, который, как, вероятно, помнит читатель, был серьезно приревнован Августом и выслан за границу. К нему послали поторговаться, сколько он возьмет, чтобы очернить невинную Анну, но и это не удалось. Однако, Анна, видя, что ее так дружно атакуют, могла ожидать, что умыслы на этом не остановятся, и чтобы положить всем этим историям конец, выкинула сама такую неожиданную штуку, что всех привела в недоумение и, почти без преувеличения можно сказать, возмутила мир и покой в обоих государствах, короны которых лежали на одном венценосце.

В один, для многих весьма неприятный, день в Дрездене узнали, что в Пильнице случилось большое происшествие — графиня Анна Козель пропала!..

Подозрения прямо падали на то, что она уехала в Варшаву с намерением увидеться с Августом и нажаловаться ему, а может быть, и привести в исполнение одну из своих безумных угроз. О побеге ее тотчас же послано было известие в Варшаву, и вместе с тем приняты все возможные по тогдашнему времени меры, чтобы выследить ее путь и задержать ее.

В Варшаве весть эта произвела страшную тревогу. Прибытие Ко́зель пугало не столько саму новую фаворитку, сколько тех, которые ею орудовали; а потому здесь был составлен совет, на котором Денгоф получила обстоятельную инструкцию, как ей действовать, и когда Август по своему обыкновению посетил ее, она встретила его с притворным волнением и слезами, в чем прекрасная кокетка оказалась довольно искусной. Она притворилась так углубленной в свое горе, что будто даже не заметила королевского прихода, и на вопрос о причине своей грусти как бы нехотя созналась, что она боится Анны Ко́зель.

— Ко́зель едет сюда в Варшаву. Быть может, она уже здесь!.. Она способна убить меня, но это ничто в сравнении с тем, что… Меня, быть может, ждет другая гибель… Государь!.. Что это?.. Мне кажется… быть может, вы пришли теперь ко мне за тем, чтобы объявить мне, что я… что вы… должны меня оставить?

— Ты бредишь! — шутливо перебил ее король. — Напротив, твой милый характер и доброта так меня к тебе привязали, что я и в помыслах не имею с тобой расстаться. Успокойся, тебе Ко́зель не опасна.

— О, благодарю вас, благодарю вас, государь, за эти добрые речи! Но не осудите меня, что я так встревожена и не могу прийти в себя.

— Чего же ты тревожишься? — спросил, лаская молодую женщину, Август.

— Да ведь она все-таки приедет сюда, — шепотом отвечала Денгоф.

— Ну, если бы и так, что же дальше?

— Вы к ней привязаны, государь.

— Был.

— Что было, то может возвратиться.

— Перестаньте говорить такие пустяки!

— Это не пустяки, государь: всем известно, какую власть имела над вами Ко́зель.

Такое напоминание было острым ударом в сердце Августа, который теперь стыдился уже своего потворства прихотям Анны и, перебив Денгоф, резко заметил:

— Я вам говорю, что все это пустяки, вздор, никакой власти она надо мной не имеет… да и не имела и… не будет иметь.

Во время этого разговора мать новой фаворитки стояла за дверями, и чуть только дочь ее при последних словах условно кашлянула, почтенная дама и явилась. Она вошла, как будто не зная о том, что найдет здесь короля, и начала извиняться.

— Помилуйте, я очень рад, что вас вижу, — воскликнул Август. — Помогите мне, пожалуйста, успокоить вашу дочь!

— Что с тобой, мое дитя?.. А?.. Что с ней, государь? Ага, если я отгадала, она немножко ревнует, ну, что делать: маленькая ревность только делает приятнее удовольствия любви.

— Да вы послушайте, из каких все это пустяков…

И он рассказал старухе свой разговор с ее дочерью.

— Вы меня извините, ваше величество, если я буду откровенна? — нахмурилась Белинская.

— Пожалуйста!

— Я не удивляюсь беспокойству моей дочери; неистовый и бешеный нрав графини Ко́зель известен всему свету, равно как и ее угрозы, которые она может привести в действие.

— Да, если ее допустят.

— А кто может ее не допустить, государь? Конечно, одни вы.

— Да, я.

Белинская молча пожала плечами.

— Что же, вы не верите, что ли, этому? — подхватил Август. — Но тогда я для вашего успокоения сейчас же отдам приказ, чтобы Ко́зель вернули с дороги обратно в Дрезден.

— Будто вы это сделаете, государь?

— А отчего же нет?

Белинская сжала руки и воскликнула:

— О, моя дочь, о, моя Марися, в таком случае тебе не о чем плакать! Ты можешь быть названа счастливейшей из женщин. Но я осмелюсь вашему величеству доложить, что Ко́зель слишком избалована вашей снисходительностью: она может не послушаться приказа и не возвратиться. Мне кажется, что для этого дела надо послать человека очень надежного, который сумел бы быть твердым и даже, если нужно, решительным.

— Конечно! — воскликнул король, немного утомленный всей этой сценой. — Кто здесь, по-вашему, такой человек?

Такой человек был наготове, его звали Монтаргон; он был француз, прибывший в Польшу с Полиньяком и много обязанный Белинским, которые вывели его в камергеры. Король тотчас же согласился послать Монтаргона навстречу Анне, и когда услужливый француз явился, король сам приказал ему предупредить приезд Анны в Варшаву и вернуть ее с дороги назад в Пильницу.

— А что я должен делать, государь, если графиня не захочет подчиниться приказанию вашего королевского величества? — спросил Монтаргон.

Король подумал с минуту и отвечал:

— На этот случай я дам вам в помощь подполковника моих кавалергардов Ла-Гайе и шесть человек гвардейцев. Этого, надеюсь, слишком довольно, чтобы приказание мое было исполнено.

Не теряя времени, послали за Ла-Гайе, который получил приказ из уст самого короля, и отряд в ту же ночь выступил по дороге, ведущей из Варшавы к Дрездену.

Анне нелегко было ускользнуть от этих сыщиков и еще труднее им сопротивляться.

II

Решившись во что бы то ни стало увидеть короля и лично защитить перед ним свое дело, графиня Ко́зель пустилась в путь с небольшой свитой из своих людей. Они ехали почти без отдыха, заботясь о том, чтобы весть о ее выезде не опередила ее прибытия в Варшаву.

Заклик сопровождал графиню. Хмурый, сосредоточенный на положении своей госпожи, он в молчании ехал всю дорогу возле кареты. Он теперь был для нее более, чем слуга: он хранил ее тайны.

Перед выездом из Пильницы графиня позвала его к себе и сказала:

— Слушайте, Заклик, меня все оставили, около меня нет ни одного человека, на которого я могла бы положиться.

— Вы на меня можете положиться, — коротко отвечал Заклик.

Она взглянула на него и спросила:

— Вы меня не покинете?

— Никогда! — отвечал он.

— Я вам верю.

Заклик торжественно поднял вверх два пальца и, как бы присягая, твердо проговорил:

— Клянусь!

— Хорошо, я должна доверить вам все, что имею самого дорогого. Обещайте мне, что вы разве только вместе со своей жизнью отдадите то, что я вам вверю.

— Это так будет, — ответил Заклик и снова клятвенно поднял вверх руку.

— Об этом никто не должен знать!

— Никто не будет знать, графиня.

— Но вам я должна открыть, что именно вы будете беречь.

— Разве это нужно, чтобы я знал?

— Да, это нужно.

— В таком случае, как вам угодно, я буду нем, как рыба.

— Слушайте, несколько лет назад, когда король развел меня с мужем, он выдал мне письменное обещание, скрепленное его печатью, что в случае смерти королевы он на мне должен жениться. Понимаете?

— Как нельзя лучше, графиня.

— Я всегда берегла эту бумагу у себя, но теперь… я опасаюсь…

— Вы хорошо делаете, что опасаетесь.

— Они могут ее у меня отнять.

— Могут, графиня.

— Когда они не найдут у меня этой бумаги, они могут ее требовать, могут допытываться, где она, но я им этого не скажу. Они, может быть, прибегнут и к пыткам, но и пытками не заставят меня сказать, куда я ее дела. Но куда же я ее спрячу? Замуровать ее в стену, но меня могут изгнать из Саксонии, и тогда бумага эта для меня навсегда пропала…

— Отдайте ее мне.

— Да, я вам отдам ее.

И выговорив это, Ко́зель вздохнула и, открыв выложенную серебром и слоновой костью шкатулку, вынула оттуда золотую коробочку, а из коробочки кожаный мешочек с печатями и шелковым шнурком.

— Вот, — сказала она, — возьмите и помните, что я вам все мое вверила!

Заклик упал на колени и в глазах его заблестели слезы; он поцеловал руку графини и взял мешочек, спрятал его на груди.

— Теперь едем! — сказала Ко́зель. — Я не знаю, что может с нами случиться дорогой, но на всякий случай нам нужны деньги, вот золото, возьмите его тоже к себе.

И она подала Заклику зеленый мешок с полновесными червонцами.

И у Заклика и у Ко́зель были при себе заряженные пистолеты.

Путешествие их шло благополучно и быстро до самой Видавы, небольшого городка на границе Шлезвига. Здесь они должны были остановиться для отдыха. Утомленная графиня приказала изготовить на скорую руку обед и заняла лучший да, пожалуй, и единственный постоялый двор. На том же дворе стояли с десяток лошадей какого-то отряда драбантов, возвращавшихся, как можно было думать, в Саксонию. Заклик занял свой сторожевой пост вблизи покоя, где расположилась графиня; но только он хотел немножко отдохнуть, как появились Монтаргон и Ла-Гайе и просили его доложить о них графине. Они сказали, что, встретившись с ней в дороге, рады были бы засвидетельствовать ей свое почтение.

Из этих людей одного графиня едва знала, а другой вовсе ей не был известен, и потому она отчасти удивилась их желанию видеться, но, не подозревая никакой опасности, велела их просить.

Она любезно приняла обоих офицеров, и так как ее обед был готов, то пригласила их разделить с ней скромную дорожную трапезу, в конце которой Монтаргон и приступил к исполнению своего поручения.

Поговорив во время обеда о варшавских делах, он сказал:

— Мне кажется, графиня, что вы напрасно предприняли это путешествие, король теперь слишком занят и вы можете быть поставлены в неприятное положение.

Выслушав это, Ко́зель нахмурила брови и проговорила:

— А мне кажется, что я тоже достаточно знаю короля, и не думаю, чтобы мой приезд был такой большой неловкостью, как это почему-то вам кажется.

Монтаргон смешался и сказал:

— В таком случае я, разумеется, должен вас просить простить мне мою неловкость.

— Нет, я вам ее не прощу, — отвечала Ко́зель, — и не прощу именно потому, что это не столько неловкость, сколько невежливость! Я ведь не просила у вас совета?

— Не просили, графиня.

— С какой же стати вы мне его подали?

— Имел к тому очень важную причину, — отвечал, волнуясь, Монтаргон.

— При-ичину?

— Да, графиня, и как я уже смел вам доложить, очень важную!

— Прошу вас мне ее объяснить.

— Извольте, я имею поручение сказать вам это от лица его величества моего короля!

— От вашего короля?

— Точно так, графиня.

— Ну, так вы, значит, исполнили ваше поручение и все, что вам велено было сказать, мне сказали, а теперь…

Она привстала с места и добавила:

— Теперь вы можете ехать своим путем, а я поеду своим.

— О, если бы это было так, графиня! — воскликнул Монтаргон.

Анне показалось, что она ослышалась, и она переспросила:

— Что вы сказали?

— Я сказал: о, если бы это было так; я был бы весьма рад, если бы каждый из нас волен был ехать своей дорогой.

— То есть как это?.. Что вы этим хотите сказать?

— Ничего кроме того, что я был бы очень рад, если бы вы могли продолжать вашу дорогу.

— Отчего же нет?

— Вы этого не можете, графиня.

— Как не могу?

— Не можете.

— Но кто мне смеет помешать?

— Я… если…

— Если что такое?

— Если вам неугодно будет поверить моим словам и возвратиться добровольно в Пильницу.

— Как! — вскрикнула, порываясь с места, Ко́зель. — Так вы даже готовы удержать меня силой?

— Я имею на это положительный приказ короля и должен вернуть вас в Дрезден.

Графиней овладело бешенство, и она, вспомнив, что отец Монтаргона был где-то писарем, закричала:

— Вон с моих глаз, писаришка! — и с этим она выхватила пистолет. — Сейчас же вон отсюда, или я раздроблю тебе череп!

В дверях показался Заклик.

Монтаргон знал, с кем он имеет дело, и, не желая раздражать Ко́зель, поспешно встал и вышел; с графиней с глазу на глаз остался один Ла-Гайе, который, видя неудачу товарища, заговорил еще мягче:

— Напрасно гневаетесь, графиня; есть очень умная пословица, что послов не бранят и не бьют, а жалуют. С послов взыскивать нечего; они, может быть, и сами не рады тому, за чем посланы, но должны исполнять волю пославшего. Наверное, ни один из нас не счел для себя удовольствием огорчать такую особу, как вы, сообщением вам суровых королевских приказов…

— Вы видели короля? — перебила Анна.

— Видел перед самым выездом навстречу вам, куда отправился по личному его приказанию с поручением, смысл которого, мне кажется, вам должен быть ясен.

— Вам приказано не допустить меня в Варшаву?

— Я очень счастлив, что вы сами изволили это выговорить, — отвечал с низким придворным поклоном воспитанный Ла-Гайе.

Ко́зель поникла головою и смирилась. В результате вышло то, что она в Варшаве не была, а возвратилась к себе в Пильницу. Монтаргон об этом немедленно же послал известие в Варшаву, а сам с отрядом издали провожал Ко́зель до места ее почетного заточения.

_____

Между тем госпожа Денгоф в Варшаве все чаще и чаще появлялась при короле. Солидные люди резко осуждали такое соблазнительное поведение замужней дамы высшего общества. Скандал представлялся тем чувствительнее, что во всей этой интриге роль помощниц играли мать фаворитки и другие ее родственники. Старопольские добрые нравы этого не переносили, и друзья отсутствующего Денгофа вызывали его как можно скорее в Варшаву; королевские клевреты старались удержать его в деревне, как некогда они удерживали прежнего мужа Анны, Гойма. Денгоф и не мог приехать, но он зато так настойчиво требовал к себе жену, что Белинская встревожилась этой столь несвоевременной настойчивостью и сама полетела к беспокойному зятю.

Теща и зять, как только свиделись, так тотчас же и объяснились начистоту.

— Я вас прошу, чтобы вы нас с дочерью оставили в покое, — заговорила Белинская. — И с чего вы это, право, выдумали ее к себе требовать? Любезный зятюшка, нам нельзя исполнять таких ваших фантазий: наши дела очень худы и их надо поправить, а в таком положении королями не бросаются. Я не буду делать из пустяков секрета: король влюблен в вашу жену и… вам ревновать ее уже поздно; а притом мы и не пожертвуем счастьем всей семьи для какого бы то ни было предрассудка. Мы, вот что, будем говорить откровенно: мы с Марисею предлагаем вам на выбор: или не мешать Марисе жить, как она хочет и как она уже живет, и за это пользоваться разными монаршими милостями…

— Гм, какими это? — перебил сухо Денгоф.

— Ну, мало ли какими? Я не знаю, чего бы вы хотели и что вам нужно, но все это мы, конечно, могли бы вам добыть у его милости короля; или же соглашайтесь на развод. Папский нунций в угоду его величеству немедленно добудет в Риме развод моей дочери.

— Да, если вы, моя почтеннейшая теща, стали уже так решительны и сильны при его милости короле, то, пожалуйста, позаботьтесь о разводе, — отвечал Денгоф.

— Как! Так вы согласны?

— А еще бы! Неужто вы думали, что делиться женою составляет большое удовольствие? Что до меня, то я, признаюсь, не чувствую к этому никакой охоты.

— Что же, и прекрасно, вы получите развод.

— Очень рад буду расстаться навсегда с вашей Марисею, и чем скорее, тем лучше.

— Нунций сделает это очень скоро.

— Очень ему буду благодарен.

Белинская не ожидала такого исхода; она была удивлена, что Денгоф так мало дорожил ее ветреной Марисей и так охотно и совершенно бескорыстно согласился на развод с нею.

Дело это тут же было решено и вскоре же исполнено почти с невероятной быстротою: папа в угоду Августу дал желанный развод, и нунций поздравил наследницу Анны со свободой от уз брака.

Происшествие это совпало со смертью маршала Белинского, оставившего все свои имущественные дела в таком беспорядке, что дочь его, по советам матери, немедленно принялась для поправления их за королевскую кассу.

Началось это с того, что покойному отцу новой фаворитки были справлены за королевский счет самые пышные похороны, на которые охотно сбежалась глазеть чуть не вся Варшава, а потом чувствительное сердце Августа II было тронуто участью сирот покойника, и с тех пор щедроты его величества рекою полились на осиротевшее семейство. Хроника того времени гласит, что сама госпожа Денгоф была неалчна и не мастерица наживаться, но зато ее мать беспрестанно что-нибудь себе просила и всегда чрезвычайно удачно.

Между тем король Август, несмотря на вкушаемые им удовольствия новой любви, уже тяготился пребыванием в Варшаве, где не было многих его любимых саксонских удовольствий, и он рвался в Дрезден. В известных сферах было решено, что за королем туда же последует Марися Денгоф, а за нею — чада и домочадцы дома Белинских. Лица, заправлявшие вместо легкомысленной Денгоф всей ее судьбою и через нее устраивавшие свои делишки, заботились, чтобы этим переездом добыть как можно более уступок в пользу новой фаворитки. Старая же фаворитка еще казалась некоторым из них опасной. Мало того, что Анна уже была теперь осуждена на безвыездное пребывание в Пильнице; Флемминг представлял королю всю неосторожность данного им Ко́зель письменного обещания на ней жениться и настаивал на необходимости отобрать у Анны этот скандальный документ, способный компрометировать Августа если не перед современниками, то перед судом истории, которым обязаны дорожить венценосцы.

Так как план этот не был в разладе с собственными желаниями Августа, то он охотно согласился с доводами Флемминга и командировал уже известного нам «мужика из Майнсфельда» с предложением вытребовать у графини Ко́зель бумагу, которой та, как мы знаем, дорожила более всего на свете и вверила ее на сохранение Заклику.

И вот Ватцдорф снова явился к графине в Пильницу; он был теперь много опытнее и держался умнее и даже, надо признать, исполнил возложенное на него поручение с некоторой вежливостью, хотя, впрочем, без всякого успеха.

В ответ на вежливые приветствия «мужика из Майнсфельда» графиня стала жаловаться, что с нею поступают слишком жестоко, но на сделку никаких надежд не подавала.

— Я не знаю, — говорила она, — чем я заслужила все то, что переношу: мне приказывают отречься от любви; меня выгоняют из подаренного мне дворца, высылают меня из Дрездена, сажают сюда в Пильницу, не позволяют мне видеть короля и возвращают меня с полпути из Варшавы, и я всему этому покоряюсь, а ненависть не унимается. Я слышу, что там все кричат, что я зла, дерзка и мстительна; все это, конечно, для того, чтобы представить опасным мое мнимое бешенство и подготовить мне еще что-нибудь более худшее… О, я ведь недаром восемь лет прожила между этими людьми: я их понимаю.

— Вот уж что правда, то правда; вы их действительно понимаете, — засмеялся Ватцдорф. — Но только знаете ли вы то, что от вас зависит одним приемом разуверить короля в справедливости всех слухов, распущенных о вашей строптивости?

— Каким это образом?

— У вас есть от короля какая-то бумажка?

Ко́зель догадалась, о чем идет дело, и сдержанно отвечала:

— И, вероятно, не одна, а очень много, любезный Ватцдорф.

— Да, но дело, собственно, об одной.

— О какой же это?

— О той, по которой он обещал на вас жениться.

— Что же, не хотите ли вы, чтобы я ее отдала вам?

— Именно, возвратите ее королю.

Ко́зель только молча на него посмотрела.

— Что вы так смотрите? — переспросил Ватцдорф. — Право, возвратите!

— Я смотрю на вас, потому что думаю: не с ума ли вы сошли?

— Я? Нет. Я все с тем же рассудком, с которым век прожил до сих пор; а вот чему вы в моих словах дивитесь, я этого понять не могу.

— Как не можете?

— Не могу, да и полно.

— Но эта бумага… это обещание…

— Пустяки.

— Она мне дороже всего на свете.

— Право, пустяки.

— Как пустяки! Это все мое оправдание и вся моя защита.

Ватцдорф захохотал во все горло.

— Чего же вы смеетесь? — спросила с обидой в голосе Ко́зель.

— Да как же не смеяться, графиня, что вы все еще повторяете эту старую песню и верите в какие-то несбыточные обещания.

— А почему они несбыточны?

— Почему? Ну, мало ли почему.

— Ну, например?

— Да есть много причин. Во-первых, наша королева жива и здорова; а во-вторых… да во-вторых, впрочем, пока ничего и не надо. Одно только заметьте, что если не исполнены условия Альтранштадтского мира, то что могут значить все другие условия, если король не захочет ими стесняться?

— Но в том-то и дело, что я считаю короля честным человеком, который не мальчик и знает, что он обещает и зачем обещает, я привыкла верить его обещаниям.

Она встала и начала нетерпеливо ходить по комнате.

— А по-моему, вы все не о том говорите, — сказал Ватцдорф. — Совсем не это вам нужно.

— Что же, по вашему мнению, мне нужно?

— Извольте, я вам скажу, но только совершенно откровенно.

— Говорите.

— Король вас очень жалеет… Да, он чувствует к вам признательность. Он рад бы сделать все, что может для вашего счастья… Конечно, нельзя и не должно домогаться чего-нибудь невозможного, но любовным шуткам вроде его обещания не должно придавать такого значения, какого они никогда не имели и иметь не могут. Вы эту королевскую бумажку отдайте, а за нее потребуйте себе что посущественнее.

Ко́зель быстро повернулась к нему и спросила:

— Вы, без шуток, за ней и приехали?

— Без всяких шуток, графиня: за ней.

— Ну, так возвращайтесь назад, — отрезала Ко́зель.

— Что же, не отдадите?

— Нет, пока я жива, я никому ее не отдам! Это защита моей чести, а моя честь мне дороже, чем сама жизнь.

— Ах, Боже мой, да какая это защита? Ведь вы должны же признать, что этот документ ничего не значит!

— В таком случае, зачем же вы хотите его у меня отобрать? Нет, любезный Ватцдорф, он, верно, что-то значит… Не тратьте же попусту время, а возвращайтесь туда, откуда прибыли, и скажите, что я бумагу не отдам.

С этим она холодно повернулась спиной и хотела выйти, но Ватцдорф удержал ее.

— Позвольте, графиня! — сказал он. — Подумали ли вы о всех последствиях, которые может повлечь ваш отказ? Вы ведь, может быть, заставите короля прибегнуть к самым крайним мерам.

— Так что же?

— Он может употребить силу!

— Я в этом и не сомневаюсь.

— И тогда эта в существе своем ничтожная бумага будет взята у вас.

— Пускай же попробуют!

— Чего же вы достигнете?

— Я?

Она подняла голову и с твердым спокойствием проговорила:

— Я хочу, чтобы свет знал, как гнусно была я обманута и какой предательской подлостью я доведена до нынешнего моего положения.

Из ее глаз брызнули слезы, и она добавила:

— Но знаете ли что, я еще должна вам сказать, что я даже не верю, чтобы вы все это требовали по королевской воле.

Посол вместо ответа расстегнул сюртук и, достав из кармана собственноручное письмо короля, подал его Анне.

Она пробежала листок и презрительно его отбросила.

— Что же вы на это скажете, графиня?

— То, что это для меня неубедительно.

— Как! Для вас неубедительно собственноручное письмо короля?

— Как вы, однако, странны; но разве то письмо, за которым вы приехали и которого от меня добиваетесь, тоже писано не самим королем?

— Что же из этого? — спросил растерявшийся Ватцдорф.

— А то, что если король отрекается от своего собственноручного письма, которое он писал мне с клятвой в верности своих слов, то ему не труднее будет отречься от того, которое вы носите в вашем кармане. Не тратьте же больше время и доложите, что просьбы ваши на меня не имели влияния, а угроз я никаких не боюсь и их не послушаю.

С этим она во второй раз встала и спокойно вышла, оставив посреди комнаты одного Ватцдорфа, который думал теперь, как он будет докладывать в Дрезден о своем неудачном посольстве.

III

Есть люди, в которых несчастье других возбуждает не участие и не сожаление, а только одно любопытство. Такова была известная нам по этой повести госпожа Глазенапп.

Опала, постигшая графиню Ко́зель, возбуждала в ней неутолимое любопытство, которому она не в силах была противиться, и в один прекрасный день она явилась к пильницкой затворнице. Баронесса имела немало оснований опасаться, что графиня ее не примет, и потому она стала заглядывать в окна и, заметив в одном из них Анну, постучала:

— Здравствуй, здравствуй, мой дорогой дружок! Моя милая графиня, не прячься, мой ангел, я знаю, что ты не совсем доверяешь моим чувствам; Бог тебе простит это, и я прощаю. А теперь я к тебе и с самыми добрыми намерениями и с самыми интересными новостями, и потому ты должна пустить меня к себе!

После такого натиска некуда было деться, и баронесса была принята. Вертясь перед зеркалом и поправляя свою растрепанную в дороге прическу, докучливая гостья тотчас же затараторила:

— Я хотела доказать тебе, что у меня есть сердце, и хотя я знаю, что мне в этом отказывают, но поверь, что это неправда. Мне так надоели все интриги столицы, что я завидую твоему уединению! Чтобы жить при нашем дворе, надо с ума сойти, а здесь в Пильнице так тихо и мило, что тебе, чай, совсем было бы хорошо, если бы только тебя здесь оставили в покое. Но этого-то, я думаю, и нет: эта мерзкая Денгоф готова бы тебя и отсюда выгнать.

Графиню покоробило.

— Право, — продолжала Глазенапп, — ведь этой скверной бабенке все мерещится, что ты ее подстрелишь. Ей и конвой дали для охраны, как же, подполковник Хатира и шесть кавалергардов оберегают ее от твоих покушений. Ничего, я думаю, что эта гвардия ей не была бы противна даже и в том случае, если бы она ничего не боялась. Ты знаешь, ее пока поместили у Фюрстенберга, а потом построят для нее дворец. Только не запоздала бы постройка окончиться после конца ее царствования.

— Да ведь там есть готовый дворец!

— Какой это?

— В котором жила я.

— О! Тот, мой друг, уже предназначен для курфюрста. Да никакой дворец ей и не понадобится: рассказывают, что на одной из вечеринок, которыми их тешит Фюрстенберг, король, сильно подпивши, уже раз порядочно оттрепал эту свою милую даму и назвал ее таким мерзким именем, которого она и на самом деле заслуживает… Впрочем, она таким обращением не огорчается, она так добра, понимаешь, что ни за чем не постоит.

Глазенапп нагнулась к лицу Анны и, приложив к губам палец, добавила:

— Король ужасно изменяется, в нем совсем не стало прежней веселости; постоянно суров и… зол.

— В отношении меня… это, кажется, так, — проговорила Ко́зель.

— Ну, да в отношении тебя нечего и говорить, но тут это совершенно естественно! Сильная любовь никогда не кончается иначе, как ненавистью, а он и со всеми-то стал страшно жесток и несправедлив. Я думаю, ты слышала, что случилось с Яблоновским?

— Я ни о ком и ни о чем здесь не слышу, — отозвалась Ко́зель.

— Да, но ты ведь все-таки знаешь, однако, как много обязан был Август гетману, а особенно галицкому воеводе, который склонил гетмана на его сторону; а как ты думаешь, что теперь с этим воеводой? Он сидит в Кёнигштейне, в комнате Бейхлинга!

Ко́зель посмотрела на свою гостью с непритворным удивлением, а та продолжала:

— Да, да, его взяли в Варшаве из того самого дома, где он уговаривал отца перейти на нашу сторону, и вдобавок, арест этот пришелся в тот самый день, в который, год тому назад, они выезжали на границу приветствовать курфюрста.

— Это просто невозможно! — воскликнула Ко́зель.

— Да, и я готова была бы говорить, что это невозможно, но тем не менее это уже случилось, — продолжала гостья.

— Что же сделал этот воевода? — спросила Ко́зель.

— Говорят, что в то самое время, когда король упрочивал себе Денгоф, этот прямой человек на съезде этих бритых польских голов заговорил, что король подает дурной пример в семейной жизни и портит нравы в Польше, как испортил их в Саксонии. С их точки зрения, он выходил будто бы государственным преступником… Вообрази себе, король — государственный преступник! — воскликнула Глазенапп. — Как тебе это кажется? О, неоцененный Яблоновский! Говорят, что он таким образом заговорил в пользу Лещинского, который, по крайней мере, не развращал их жен. Августа, разумеется, огорчило более всего то, что ему мешали свободно тешиться с его Денгоф. За Яблоновским установили шпионство, перехватили какое-то его письмо, взяли какого-то писаря, который Бог весть что напутал на допросе, и король нашел достаточную причину без всякой церемонии и без всякого суда посадить Яблоновского в Кёнигштейн.

Ко́зель слушала равнодушно.

— Сообрази же теперь, моя дорогая, — докончила Глазенапп, — если не церемонятся с воеводами, то что же значим мы, бедные женщины, когда мы больше не нужны и от нас хотят избавиться?

Рассказ баронессы Глазенапп произвел на Ко́зель сильное впечатление. Воевода галицкий в Кёнигштейне, и посажен туда без суда и притом за польское дело, а заключен в Саксонии… Все это действительно было тогда как-то необыкновенно и обозначало в самовластии Августа какую-то новую фазу; но Глазенапп переменила тон и перешла к веселым сплетням. Она сообщила, что Денгоф никто не видит на придворных балах, вероятно, потому, что она никак не осмелится быть представленной королеве. Поэтому, продолжала рассказчица, маскарады стали гораздо чаще, чем балы. Короля, впрочем, также нигде почти не видно, потому что он все еще ею занят и сидит с ней. На одном ужине Киан, как я слышала, вместо того чтобы провозгласить тост за здоровье короля, пригласил всех к молебствию, чтобы Господь соблаговолил освободить Августа из польского плена.

На губах Ко́зель скользнула улыбка.

— На другой же день, — прибавила Глазенапп, — кто-то подхватил остроумную выходку Киана и прибил к Георгиевским воротам и к костелу воззвание ко всем христианам о молитвах за Августа. Король, как я слышала, очень над этим смеялся, но, однако, приказал отыскать того, кто это сделал… Но вряд ли, однако, найдут.

Неутомимо сплетничая до самого обеда, баронесса осталась здесь и откушать, а потом пожелала посмотреть сад и старую липовую аллею, где под открытым небом ею снова овладела откровенность.

— Все вы считаете меня злой интриганкой, — заговорила она, — и это отчасти правда, но только отчасти: я действительно люблю отомстить моим врагам, но зато, кто мне сделал какое-нибудь одолжение, я это ценю и помню, а ты была добра ко мне, и я за то открою тебе очень важный секрет…

— Нужно ли это? — спросила, слегка наморщив лоб, Анна.

— Да, это для тебя очень важно. У тебя хотят отнять бумагу…

— Какую бумагу? — с показным спокойствием спросила графиня.

— Ну, перестань притворяться, ты очень хорошо знаешь, в чем дело, потому что за этой бумагой к тебе присылали сюда Ватцдорфа. Так вот знай, что в случае твоего несогласия отдать ее добровольно бумага будет взята насильно.

— Очень благодарна за предупреждение, — отозвалась Ко́зель, — но только все это напрасно, потому что такой бумаги, какой от меня добиваются, у меня нет.

— Где же она?

— Где она? — переспросила, улыбнувшись, Ко́зель.

— Да.

— Тебе хотелось бы это знать?

— Да, то есть, так… разумеется, если ты хочешь мне это сказать.

— Отчего же, я отвечу откровенно. Бумага, о которой вы хлопочете, находится в очень верных руках. Надо признаться, что я ведь этого давно ожидала и приняла свои меры.

Глазенапп посмотрела на графиню долгим, пристальным взглядом, как бы желая прочитать на ее лице, правду ли она говорит; но Ко́зель казалась очень искренней и спокойной. Она, конечно, понимала, что баронесса Глазенапп для того к ней и пожаловала, чтобы, начав с простых сплетен, выпытать кое-что о бумаге. С этим ответом баронесса и уехала назад в Дрезден.

Проводив глазами экипаж баронессы, графиня тотчас же приказала позвать к себе Заклика.

Опасаясь быть подслушанной в своем собственном доме, она вышла с ним в сад, как будто для некоторых хозяйственных распоряжений, и сказала:

— Я подозреваю, что нас здесь окружают шпионы.

— В этом и сомневаться нельзя, графиня, я ни за кого в доме не поручусь, — отвечал Заклик. — А хуже всех Готлиб; я уверен, что он доносит обо всем, что тут делается. Впрочем, он человек недалекий и его ничего не стоит провести.

— Готлиб? Возможно ли, чтобы он за мной шпионил! — воскликнула графиня.

— Это вы потому так думаете, что он более всех лезет к вам со своей преданностью? Не верьте ему, это все притворство, с тем чтобы вкрасться в доверие.

— Скажите мне, Заклик, вас в городе все знают? — тихо спросила графиня.

— Ну, как вам доложить, может быть, многие уже и забыли; да ведь если вам угодно меня послать с каким-нибудь поручением, для которого надо, чтобы меня не узнали, то ведь можно так сделать, что и не узнают.

— Как это?

— Что же, — отвечал, слегка улыбнувшись, Заклик, — можно лицо-то и того… как актеры делают…

— Подрисовать, загримироваться?

— Да, отчего же, я это могу.

— А можете ли вы там достать нам верного языка?

Заклик пожал плечами и отвечал:

— Если нужно, так, разумеется, надо найти.

— Да, мой добрый Заклик, теперь это нужно, — сказала, понизив тон, графиня. — Здесь мне более уже совсем не безопасно и мне теперь одно спасение — бежать; вы должны мне помочь в этом, и я вам одному только верю и на вас на одного надеюсь.

Заклик промолчал.

— Что же вы молчите? — спросила нетерпеливо Анна.

— Трудно это будет сделать, — проворчал Заклик и сейчас же добавил: — Но, разумеется, если необходимо, то… разумеется…

— И это еще не все, — прервала графиня, — я должна спасти драгоценности, потому что они составляют все мое состояние.

Заклик только потер себе лоб и опустил глаза.

— Что вы мне на все это скажете? — спросила графиня.

— Все, что только в человеческих силах, я сделаю, — отвечал Заклик и задумчиво добавил: — Одно жаль, давно бы это следовало сделать. Ну, да что не сделано, о том уже нечего говорить.

— Сегодня ночью, — продолжал он, как бы погруженный в глубокую думу, — я поеду в город. У меня в кустах, у острова, есть лодка, я на ней и поплыву, и все, что можно, разузнаю, соображу, подготовлю и возвращусь.

— Хорошо.

— А вы не требуйте меня к себе, пока я сам не явлюсь к вам, комната моя будет заперта, и люди будут уверены, что я там для чего-нибудь затворился. Пока я больше ничего не могу придумать. Вон Готлиб, это он за нами шпионит.

— Ага, это в самом деле кажется так. Ну и прекрасно, идите и делайте, как вы сказали, а этого шпиона надо одурачить.

— Эй, Готлиб! Готлиб! Подите-ка сюда, — закричала она, отпустив Заклика и, когда немец приблизился, сказала: — Этот сад можно было бы привести в порядок, но этот поляк так бестолков, что ничего не может понять. Сколько я ему ни толковала, он меня только вывел из терпения.

Готлиб укоризненно покачал головой.

— Я вас очень прошу, чтобы вы нашли мне в городе хорошего садовника.

— Слушаю, графиня.

— И приведите его сюда.

— Приведу, графиня.

— Только хорошего.

— Самого лучшего, ваше сиятельство.

— Чтобы был и садовник и цветовод.

— И садовник будет и цветовод.

— Благодарю вас, я знаю, что вы все это отлично устроите.

— О, не беспокойтесь, ваше сиятельство… так устрою, что…

Но видя, что графиня удаляется, он только поклонился ей вслед и, окинув надменным взглядом Заклика, гордо пошел в свое место.

Когда темная ночь спустилась на окрестности, Заклик отвязал тихонько свою лодку, впрыгнул в нее, оттолкнул ее от берега и поплыл вниз по течению, к Дрездену. В ту пору по Эльбе почти не было никакого движения, и надо было хорошо знать реку, чтобы не попасть на бесчисленные мели и каменья. Но Заклик их не боялся: ему они были неопасны, потому что в то время, когда он, еще ничем не занятый, бродил по окрестностям Дрездена, он часто плавал по Эльбе и знал ее, как свои пять пальцев. Поэтому его нимало не пугала темная ночь, и он благополучно спустился к Дрездену. Сначала он увидел огоньки в домах раскинутых по берегам реки предместий, а потом перед ним засветило зарево, стоявшее над ярко иллюминованным замком.

В городе у Заклика, конечно, было много знакомых, но не ко всякому из них он мог теперь прийти, и потому голова его была занята соображениями: где бы ему приютиться и кому довериться?

Из числа людей, с которыми он был более или менее близок, были два еврея, один Леман Берендт, другой Иона Мейер; к ним часто обращались по устройству займов, в которых беспрестанно нуждался роскошный и нерасчетливый двор Августа.

Мейер был еврей европейского пошиба, он был родом из Гамбурга и приехал в Дрезден в 1700 году, в самом начале царствования Августа, и, поселясь в Дрездене, завел здесь первую меняльную лавку и банк. Нуждавшийся в его услугах король дал ему дом, который прежде назывался «старой почтой», а потом стал известен под названием «еврейского дома». Этот Мейер, разбогатев, выстроил дворец, развел при нем сад, а в первом этаже самого дома устроил несколько роскошных зал, в которых нередко задавал своим клиентам не менее роскошные балы и маскарады.

Товарищ его Леман Берендт был совсем другим: он родился в Польше, был блюстителем отчей веры и хранил в себе типические черты, свойственные старожитным надвислянским евреям; он был скромен, расчетлив, тих, обстоятелен и умен. Ко́зель имела с ним дела, и Заклику казалось, что он мог рассчитывать на некоторое доброжелательство этого человека. Он к нему и решился обратиться, если не рассчитывая на его прямое содействие, то, по крайней мере, надеясь получить от него добрый совет.

Оставив лодку у хибары одного знакомого венда, которые в то время еще не исчезли в Дрездене, посол Анны Ко́зель завернулся в плащ и, надвинув шляпу, начал пробираться по улицам города к дому, где жил Леман. Час был уже довольно поздний, но по движению на улицах легко было догадаться, что в замке происходило большое пиршество. Издали блестевшая над садом Гесперид в Звингре иллюминация убеждала в этом еще более: король давал маскарад для своей Денгоф. Маскарад был при факелах, и толпы народа стремились туда густыми потоками.

Пробираясь в тени под стенами, Заклик, никем не узнанный, благополучно достиг знакомыми переулками дома на Пирнейской улице и постучал в двери небольшой квартирки в задней части здания. Ему отворила старая кухарка и, впустив посетителя, кликнула Лемана, который, не увлекаясь любопытством, возбуждаемым королевским пиром, сидел один у себя дома, читая Библию или сводя свои счеты. Выйдя по зову кухарки в сени и узнав неожиданного гостя, он удивился, но ничем не выразил удивления и провел Заклика в кабинет.

Леман был очень красивый пожилой мужчина с проседью в волосах, но с замечательно свежим лицом семитского типа. Черные глаза его смотрели спокойно и рассудительно, но в них были свой внутренний огонь и приятное выражение.

Заметив, что Заклик оглядывается с некоторой особенной осторожностью, он сжал его руку и сказал по-польски:

— Здесь, пан Заклик, вы в безопасности.

— Я так и надеялся, — отвечал Заклик.

— Да, если нужно, то у меня вас никто не увидит.

— Ах, это мне очень нужно, господин Леман.

— Ну и прекрасно, вот кресло, садитесь и рассказывайте, что у вас делается и чем я могу служить.

— У нас все плохо, пан Леман, — отвечал Заклик. — Сначала графиню выгнали из дворца, потом из наемного дома, потом выгнали совсем из Дрездена, а теперь уже идет дело о том, чтобы выгнать нас и из Пильницы, да еще, Бог знает, удовольствуются ли и этим…

— Так, так, — проговорил раздумчиво еврей.

— Да, несчастную графиню преследуют немилосердно.

— Так, так, когда же преследования бывают милосердны?

— Это правда, господин Леман, но утешения в этом мало.

— Немного, пан Заклик, немного.

— Ее надо спасти, пан Леман.

— Гм!

— Я за этим сюда и приехал, пан Леман.

— Так, так, — процедил Леман, поправляя на голове свою черную ермолку, — спасти, да… однако, и себя, конечно, не губить.

— Да, если можно это так уладить… — отозвался Заклик.

— Уладить!.. Так, так, уладить… да!

— Графине остается одно: бежать!

— Так, да, бежать! А куда бежать, пан Заклик? Что? Бежать за море! Тут все цари и короли по-соседски беглых друг другу выдадут.

— Э, пан Леман, да за нами теперь вряд ли отсюда и погонятся!

Леман покачал головой.

— Вот где затруднение, — продолжал верный слуга, — графине нельзя бежать с пустыми руками, она должна спасти от расхищения свое добро.

Банкир потихоньку утвердительно кивнул головою.

— Но опасно взять все с собою!.. Что, если мы попадемся в руки наших врагов?

— Ай, что это будет! — воскликнул, схватившись за голову, еврей.

— Подумайте о нас, пан Леман!

— Ах, что тут думать, что тут думать, сколько ни думай, ничего, пан Заклик, не выдумаешь.

— Однако…

— Поверьте, ничего нельзя выдумать; я люблю графиню и рад бы помочь ей, да ведь… ничего нельзя, ничего нельзя… Не погубить же мне себя и семью свою… И все будет напрасно, все напрасно!

— Ничего не надо губить, пан Леман…

— Да?

Еврей поднял на него глаза и смотрел, ожидая окончания мысли.

— Мы не просим от вас никакого риска…

— Так, так, это вы хорошо говорите, пан Заклик. Чем же я могу служить вашей доброй графине?

— Одной вашей честностью.

— Честностью? Я вас не выдам, пан Заклик, не выдам, и тайны вашей не выдам!

— А если я привезу и сдам на ваши руки драгоценности графини?

— Все, что вы вверите мне, я сберегу и пришлю вам туда, куда вы мне укажете.

— Это все, что нам от вас нужно! Ну, так и дело кончено! Давайте вашу руку, пан Леман!

— Вот вам моя рука! А теперь дайте-ка мне достать вот тут в шкафу бутылку вина, да разопьем ее за добрый успех вашей затеи. Стакан вина вам с дороги теперь, я думаю, не помешает?

Леман достал из шкафа бутылку, налил в стаканы, и оба собеседника чокнулись и снова сели.

— Ну, теперь скажите мне, что же здесь нового? — спросил Заклик.

— У нас здесь что было, то и есть, здесь всегда одни порядки, — отвечал осторожно Леман.

— Ну, однако же, говорят, король влюблен?

— Влюблен? — как бы удивился Леман. — В кого влюблен?

— А в Денгоф!

— Ах! Да, Денгоф! — воскликнул Леман. — Ну, что про бедняжку говорить! Пусть собирает себе, пока время есть, деньжонки да цацки, а то скоро ее замуж выдавать будут, тогда это ей пригодится.

— За кого же вы ее готовите?

— Я? — еврей сделал гримасу и добавил: — Говорят, что сестру ее сватают за Фризена, а ее… Право, не знаю, за кого… Да не все ли равно, возьмет ее и Гакстгаузен, возьмет и француз Безенваль.

— Ну, а еще что нового, пан Леман?

Леман пожал плечами и отвечал:

— Ничего: люди меняются, а гадости все те же.

— Ну, от вас, видно, не много узнаешь! Надо пойти понюхать, чем пахнет в других местах.

— Подите, подите, понюхайте, но только смотрите, чтобы вас не видели, как вы ко мне приходите и от меня уходите.

— О, за это не беспокойтесь!

— То-то; а то ведь тогда все будет испорчено, и я вам ни на что не буду пригоден.

— Не беспокойтесь, пан Леман, не беспокойтесь: я буду скользить, как тень.

— Да, и чтобы вы более походили на тень, я вам дам ключ от особой двери, через которую вы можете входить и выходить так, что вас не увидит никто из моих домашних.

— Это более чем нужно, пан Леман. Благодарю вас и прощайте!

— Прощайте! Вот вам ключ от дверей и еще один добрый совет — быть осторожнее.

— Благодарю и беру и то и другое. Прощайте!

Леман сам посветил гостю и выпроводил его за двери.

_____

Снова плотно закутавшись в плащ, Заклик зашагал по улицам; он держал путь к Звингру, где хотел, замешавшись в толпу, посмотреть, что там происходит. Заклик был твердо уверен, что его не узнают, но, как ниже увидим, он ошибся в этом расчете. Едва он дошел до Замковой улицы, как кто-то ударил его по плечу. Удивленный Заклик обернулся и увидел Фрёлиха; старый шут стоял возле него и усмехался.

— Ага! Как это вы узнали меня, господин Фрёлих? — спросил Заклик.

— Не мудрено узнать, здесь других таких широких плеч, исключая короля, ни у кого нет, — отвечал Фрёлих. — А что такое вы, почтенный Унглюк, тут делаете? Я вас считал в штате той… оставшейся за штатом…

«Ах ты коварный урод!» — подумал Заклик и быстро отвечал:

— Да, я был в ее штате, господин Фрёлих, а теперь из него вышел.

— Что же так?

— Да что делать; знаете, когда корабль тонет, мыши с него спасаются вплавь.

— Это благоразумно делают мыши, очень благоразумно, господин Унглюк, — отвечал Фрёлих, — свою шею всегда не мешает немножко поберечь. Ха! Ха! Да, это благоразумно, пускай каждый спасает себя, как знает. Ну, так теперь что же, вы, значит, опять возвращаетесь на службу к королю? Или, быть может, служите уже у Денгоф?

— Нет, еще не служу, — возразил Заклик, — я, признаться, ведь совсем не знаю, что она за особа.

— Что за особа? — повторил Фрёлих. — Особа невеличка, как тот постельный зверек, который скачет и кусает.

И Фрёлих начал было хохотать своим дребезжащим смехом, но вдруг закрыл себе рот и умолк, завидя приближавшегося к ним испанца в маске. Заклик хотел удалиться, но маска заглянула ему под шляпу и, схватив за руку, проговорила:

— Что ты тут делаешь?

Немного растерявшийся Заклик отвечал то же самое, что он сказал Фрёлиху:

— Я пришел сюда в город искать службу.

— Вот что! А что же твоя госпожа, разве она тебе надоела?

— Да какая она теперь госпожа? Она так живет, что не нуждается больше в слугах.

— Ну, пойдем поговорим, может быть, я тебе и помогу найти хорошую службу.

— Сделайте милость!

— Пойдем!

Испанец потащил его за собой.

— А какую бы ты, например, желал службу?

— Я дворянин и потому желал бы службу дворянскую, службу при сабле.

— Вон что! А ведь у Ко́зель ты служил не при сабле?

— То было другое дело.

— Другое; ну хорошо, пойдем со мной.

— Куда?

— Вот уже сейчас и сказать тебе, куда! Что, ты меня боишься, что ли?

— Нет, не боюсь, — отвечал Заклик, и они пошли.

По направлению пути он догадывался, что незнакомец ведет его как будто к Флеммингу. Это так и было.

Несмотря на происходивший в Звингре маскарад, Флемминг был дома, двери его были открыты, и у него была куча маскированных гостей, которые приходили, угощались у открытых буфетов и уходили. Некоторые, впрочем, так плотно нагрузились, что не вставали с мест: говорили, что Флемминг ожидает к себе короля; но пир не мешал и делу.

Едва испанец, отыскав хозяина, шепнул ему на ухо несколько слов, генерал тотчас же встал и проворно направился к дверям; здесь он поманил за собою Заклика и привел его в отдельный кабинет, где все было тихо; на столе лежали множество бумаг, и какой-то молодой человек что-то сочинял или переписывал. Флемминг отошел с Закликом в темный угол и, сев в кресло, резко спросил Заклика.

— Когда ты бросил службу у Ко́зель?

— Я оставил графиню несколько дней назад, — отвечал Заклик.

— Чем она занимается?

— Устраивается в Пильнице…

— Что, она думает там оставаться или нет? — спросил Флемминг.

— Должно быть, думает оставаться.

Флемминг молча взглянул на испанца и продолжал свой допрос.

— Как ты расстался со своей бывшей госпожой?

— Меня выгнали, — солгал Заклик.

Флемминг и испанец снова переглянулись.

— Чем же ты перед нею провинился?

— Ничем не провинился; а так, она во мне больше не нуждается.

— Гм! А ты хорошо знаешь Пильницу?

— Еще бы не знать!

— И людей тамошних знаешь?

— Всех знаю.

— И знаешь и дороги и окрестности?

— Да как же не знать?

— Отлично! И ты хотел бы снова служить?

— Почему же нет? Бедному человеку без службы жить нельзя.

— Но если бы тебе дали службу, которая требовала, чтобы ты шел против своей прежней госпожи?

— Что же мне такое теперь моя прежняя госпожа? Я не имею ни госпожи, ни господина, кроме короля, которому обязан верностью как дворянин польский.

Флемминг потрепал его по плечу и сказал:

— Ты хорошо рассуждаешь и за то будешь устроен; приходи ко мне сюда через два дня! Понимаешь?

— Слушаю и понимаю, — отвечал Заклик и, уклоняясь от принятия монеты, которую ему совал в руку Флемминг, поклонился и вышел.

Дело радовало бедного парня: он надеялся теперь попасть в самую живую струю интриги — все разведать, все перепутать и спасти свою графиню. Два дня, данные ему Флеммингом, он решил употребить на то, чтобы побывать в Пильнице и сообщить обо всем, что нужно, графине.

Выйдя от Флемминга, он тотчас же, не теряя времени, сел в свою лодку и, сильно работая веслами, явился в Пильницу прежде, чем наступавшее утро разбудило двор опальной графини.

IV

Мы забыли сказать, что шатаясь в толпе, прежде чем встретиться с Фрёлихом, Заклик узнал, что назавтра в Дрездене, на Старом рынке, был назначен большой венецианский маскарад с ярмаркой, и Денгоф и ее сестры должны были играть не нем роль трактирщиц. Многолюдство ожидалось огромное: король звал на этот маскарад уже не приглашениями, а приказами, которых мало кто не получил во всем городе. Его величеству хотелось, чтобы на площади было как можно люднее.

Возвратившись в Пильницу еще до рассвета, Заклик привязал на старом месте свою лодку и пробрался на двор, когда там еще все спали; никем не замеченный, он пробрался в свою комнату, и дождавшись, когда у окон графини открыли ставни, прошелся перед домом и вошел в сад. Он был уверен, что графиня его заметит и не замедлит выйти, так как в комнатах всякий разговор Заклику казался небезопасным. Как он полагал, так и вышло: Анна пришла в сад, и Заклик представил ей самый подробный отчет о своей экскурсии, не забыв упомянуть и о назначенном в этот день маскараде. Это было с его стороны порядочной неосторожностью, которая вскоре же заставила его немало о ней пожалеть; но теперь они заняты были планом, как переправить драгоценности Анны из Пильницы к Леману. После недолгих соображений решено было, что шкатулки с вещами тотчас же будут отправлены с Закликом в Дрезден под видом подарков, посылаемых графиней ее детям. Заклик намеревался отвезти этот багаж немедленно и к вечеру возвратиться снова в Пильницу, чтобы в эту же ночь графиня могла бежать в Пруссию.

Условясь таким образом, графиня возвратилась в дом, откуда Заклик тотчас же начал выносить и устанавливать в дорожную бричку тяжелые ящики. Через час он уже выехал.

Относительно же побега графини были приняты следующие меры: нанятые Закликом лошади в сумерки должны были ждать ее в лесу на берегу Эльбы; когда все в доме улягутся, графиня должна была выйти и ехать до Дрездена, а оттуда далее до прусской границы. В известных Заклику местах были заготовлены заставы, и он надеялся, что его госпожа вскоре будет вне всякой опасности от саксонской погони, но вдруг все эти его надежды потерпели сильное поражение: графиня объявила, что она во что бы то ни стало хочет остановиться в Дрездене и взглянуть на сегодняшний маскарад.

Все усилия Заклика отклонить ее от этой опасной затеи были напрасны, и он, как ни спорил, должен был ей уступить.

— Я очень хорошо знаю, чем я рискую, — говорила Анна, — меня, конечно, могут схватить, отвезти в Кёнигштейн или даже прямо убить, но я должна там быть! Это мне необходимо!

Как ни неприятно это было преданному Заклику, но, зная упрямство своей госпожи, он с нею более не спорил и отправился в город. Дорогой он подпоил своего кучера так, что тот, отдав вожжи Заклику, преспокойно заснул в бричке и не видел, как тот, сам правя лошадьми, заехал на постоялый двор и, забрав на плечи все привезенные им вещи, снес их осторожно к Леману.

Заклик, возвратившись назад, сам запряг лошадей и, взяв вожжи, погнал назад в Пильницу.

Таким образом, дело с имуществом было улажено, и теперь оставалось спасать только саму графиню.

_____

Ко́зель в это время осторожно собирала свои бумаги, жгла письма и вообще готовилась в свое небезопасное путешествие, до выезда в которое ей суждено было испытать еще некоторые тревоги. Так, едва в обычный час ей подали обед, как совершенно неожиданно к ней пожаловали из Дрездена граф Фризен и Лагнаско, которых она могла считать подосланными с поручением заглянуть, что она поделывает.

Ко́зель настолько владела собой, что приняла их как нельзя более радушно; была свиду очень спокойна, говорила о разных своих предположениях, об устройстве пильницкого сада, которым была будто бы очень занята, и, спустив благополучно с рук этих гостей, сказалась прислуге больной и ушла в спальню несколько ранее обыкновенного.

В доме по случаю нездоровья графини приказано было соблюдать тишину, и прислуга предалась покою.

Заклик, обойдя двор и удостоверясь, что весь дом спит, постучал в небольшую дверь, ведущую из покоев графини в сад. Ко́зель вышла, вся закутанная в черное; она быстро прошла к берегу Эльбы и села в лодку, которая и поплыла вниз по течению. Береговой тростник и лозы укрыли бы от людских глаз эту лодку даже и днем, а теперь ее совсем никто не мог видеть. Через четверть часа они остановились у берега, вышли и, отыскав в лесу ожидавшую их повозку с четырьмя лошадьми, поскакали в Дрезден. В то время, полное любовных приключений, ночные странствования с женщинами были делом весьма обыкновенным, так что подобная ночная поездка не могла удивить нанятого кучера, он и не думал, что способствует преступному побегу.

Путь до Дрездена был невелик, и беглецы его проехали очень скоро.

Выйдя из повозки в самом безлюдном месте, графиня подала Заклику накидку и сказала:

— Наденьте это как можно скорее!

— Боже! Неужто вы ни за что не откажетесь от вашего ужасного намерения! — воскликнул Заклик.

— Не откажусь и требую, чтобы вы сейчас же надели это и следовали за мною.

Она легким движением руки накинула на голову капюшон своей накидки.

Заклику ничего не оставалось, как последовать ее примеру, и он пошел за графиней.

Как только они повернули к Замковой улице, так тотчас заметили, что все дома там убраны флагами и ярко иллюминованы; улица была битком набита экипажами, людьми, лошадьми и носилками. Повсюду раздавались шум, смех, писк, которые производили на Ко́зель раздражающее впечатление; но она все-таки быстро продвигалась вперед и увлекала следовавшего за нею Заклика, который старался заслонять ее и от толчков и от рассматривания.

На галерее ратуши играл оркестр музыкантов в фантастических костюмах; внизу под галереей кишели самые пестрые маски, а на самом рынке были построены убранные цветами балаганы и лавки, в которых разряженные в различные восточные костюмы женщины продавали безделушки, напитки и сладости. Вокруг карнавальных торговок собирались кучки острословов и шутников.

Впрочем, все это было гораздо более шумно, чем весело.

В конце Замковой улицы Ко́зель остановилась, точно у нее не хватало сил идти далее.

Заклик воспользовался этой минутой и еще раз шепнул ей:

— Вернитесь, графиня!

Но она вместо ответа только сжала его руку и быстро двинулась вперед. Стремление Ко́зель было неудержимо; она все рвалась вперед и вперед, пока вдруг не вздрогнула, остановила движением Заклика и сама встала: около них волновалось целое море фигур, и трудно было определить, кто был виновником ее внимания. Но вот Заклик осмотрелся пристальнее и увидел, что глаза его госпожи устремлены на человека, который высматривал кого-то, стоя от них всего в нескольких шагах. Это был высокий и необыкновенно статный мужчина в шляпе с черным пером и в черном бархатном костюме с золотой цепью на груди; несмотря на покрывавшую его лицо черную маску, в нем нетрудно было узнать короля Августа, и Анна его узнала: она остановилась, перевела дух и вдруг пошла к нему быстрыми и смелыми шагами.

Заклик понимал, что ему теперь некстати торчать при своей госпоже, и он наблюдал за нею только издали. Она приблизилась к королю, окинула его с головы до ног пристальным, вызывающим взглядом и, тихо отойдя на несколько шагов, остановилась.

Ее прекрасная фигура и в таинственных складках накидка обратили на себя внимание Августа, и он тотчас же подошел к ней.

— Клянусь честью, — заговорил он, — ты меня заинтересовала, милая маска! И знаешь ли, именно чем? Я был уверен, что знаю здесь всех женщин, но оказывается, что одной не знаю, и эта одна ты и есть.

— Какое счастье быть для тебя не тем, чем все! — отвечала, изменяя голос Анна. — Я очень рада, что ты меня не знаешь.

— А ты меня знаешь?

Парадное украшение коня к свадьбе Августа III

Праздник-карусель в Цвингере

— О, конечно, у меня нет исключений: я всех знаю.

— Вот как! Кто же я?

— Ты здешний палач.

Король вздрогнул и гордо выпрямился.

— Что это? — спросил он. — У тебя, маска, кажется, очень грубые шутки.

— Да я и не думаю шутить, я говорю правду.

Август посмотрел на нее и сухо заметил:

— Если вы меня знаете и все-таки решились сказать мне в глаза такую дерзость, то и я удивлю вас и скажу вам, что и я вас знаю.

— О, какой вздор! — отвечала сквозь веселый, беспечный смех Анна Ко́зель.

— И правда, я, кажется, ошибся! — проговорил обманутый этой беспечностью Август. — Вы не можете быть тою, за которую я вас принял.

— А можно узнать, за кого я была принята?

— Зачем?

— Ну так, ради любопытства, ведь женщины суетны, а мужчины… хорошие мужчины всегда бывают к ним добры и любезны. Так кто же эта та, за которую я была принята? Может быть, тут ошибка, может быть, я-то и есть она?

— Нет, этого не может быть.

— Почему?

— Почему? Ну, потому что ее здесь нет.

— Она могла приехать.

— Она этого не смеет сделать.

— Что такое «не смеет сделать»? Ха, ха, ха! Женщина и чего-то «не смеет сделать»?

И она опять так рассмеялась, что Август дрогнул, заслышав в этом смехе знакомую нотку, а она, не дав ему опомниться, шепнула ему одно слово на ухо и, юркнув в толпу, смешалась с нею, прежде чем Август успел пожалеть, что не схватил ее за руку и не удержал.

Скрывшись в толпе, Анна пробралась в темный закоулок, оказавшийся между стеной какого-то здания и примыкавшим к нему балаганчиком, и проворно сняв с себя накидку, вывернула ее на другую сторону, которая была подшита красной материей, и в этом новом наряде стала пробираться к выставке, за которой в костюме трактирщицы, торговала Денгоф.

Обе фаворитки сейчас должны были встретиться лицом к лицу.

Денгоф помещалась в одном из трех красивых балаганчиков, устроенных против самой ратуши. Здесь торговали три дамы: Белинская, Поцей и Денгоф, которой помогал граф Фризен; он стоял возле сестры фаворитки с гитарой, которая висела у него на перекинутой через плечо ленте, и занимал дам забавным разговором. Впрочем, тут было много и других блестящих кавалеров, между которыми были заметны Монтаргон и французский посланник Безенваль, умевший заставлять всех смеяться от его остроумных и порою едких замечаний.

Ко́зель, подойдя близко к этой группе, пристально рассмотрела Денгоф, а потом, когда та обратила на нее внимание, тихо подошла и сказала:

— Милая торговка, умилосердись над жаждущею, дай мне стакан лимонаду!

Денгоф подала ей стакан, и когда та, приподняв кружева своей красной маски, стала пить, беспокойно следила за пристально устремленным на нее взглядом Анны. Глаза Ко́зель смотрели на нее зло и насмешливо, а прекрасная рука, держа стакан, слегка дрожала.

— Благодарю! — проговорила она, выпив лимонад, и, подавая Денгоф червонец, добавила: — Вот тебе и плата за то, что ты отвела мою душу; я ведь знаю, что ты без платы ничего не делаешь, не правда ли?.. Что же ты не хочешь мне ответить, или не хочешь и словечка даром вымолвить? О, какая расчетливая! Или ты, может быть, не говоришь с масками?

Денгоф растерялась и беспокойно посматривала на сестру и мать, которые не обращали на нее никакого внимания и звонко хохотали под забавные речи Безенваля.

— Оставь их! — сказала, все смелее приступая, Ко́зель. — Я сделаю тебе удовольствие и буду говорить с тобой без маски. Смотри!

И графиня, приблизив свое лицо к лицу Денгоф, приподняла свою маску и, не удерживая более всего душившего ее негодования, прошептала:

— Смотри, смотри! Я хочу, чтобы мое лицо навсегда осталось в твоей памяти. Это лицо твоего смертного врага. Я та, с которой ты так боялась встретиться, и вот, однако, встретилась… Не бойся, пока ты не зовешь никого на помощь, я тебе вреда не сделаю, я только хотела тебя видеть для того, чтобы сказать тебе в глаза, что я тебя презираю!

И с этими словами Анна опустила на лицо маску и быстро исчезла в толпе, между тем как перепуганная Денгоф наделала тревоги; тут явился сам Август, все заговорили, что здесь ходит Ко́зель; сделано было распоряжение ее арестовать, а для того, чтобы она не могла скрыться, немедленно приказано было затворить все городские ворота и не выпускать ни одной женщины. Но так как распоряжение это не распространялось на мужчин, то Заклик нашелся завести графиню к Леману, где они добыли мужскую шляпу и плащ, в которых Анна под видом молодого человека, сопровождаемого слугой, и выехала благополучно из Дрездена.

И в то время, как графиню Ко́зель искали в Дрездене да в Пильнице, она уже удалялась по дороге к Берлину.

V

Берлин в первой четверти XVIII столетия был, конечно, совсем не то, что нынешний Берлин, хотя он и тогда имел уже все задатки образовать казарменную столицу. В самом расположении города и в характере вновь возводимых зданий преобладали единообразие и ранжир, не оставлявшие никакого места вкусу и фантазии. Систематическое правительственное опекунство чувствовалось во всем: все было под наблюдением и велось по установленной форме.

После относительно небольшого, но изящного Дрездена Берлин должен был показаться Ко́зель очень скучным, тем более что у нее был целый ад в душе. На улицах видны были только почти одни солдаты, рожки и барабаны которых нестерпимо надоедали. Несмотря на то, что Берлин насчитывал уже пять кварталов, везде казалось очень безлюдно. Из знаменитых впоследствии зданий тогда в Шпандаузском предместье уединенно стоял дворец королевы, а в Стралаузском — бельведер короля. Все здесь было ново и, сдавалось, еще ждало притока людей и начала жизни: на широких площадях, напоминающих целые степи, скучали кое-где расставленные статуи, но на Шпрее был уже каменный мост, который назывался «новым мостом».

Королевский дворец еще строился и мог бы быть очень хорошим зданием, если бы Шлухтер имел чувство меры и не увешал его венцами до такой степени, что они закрыли все стены.

Берлин имел уже тогда театр, картинную галерею, библиотеку, музей. Правда, все это было устроено наскоро, без особенно тяжелых пожертвований; по крайней мере, здесь не жертвовали людьми за вещи, как водилось в Дрездене, где меняли солдат на фарфоровую посуду и безделушки.

Но что было самого замечательного в Берлине, это, конечно, солдаты — их рост, их обмундирование, выправка и дисциплина. Вот чем мог вволю налюбоваться всякий, кто был одарен способностью на это любоваться.

Здесь был жив тогда тот знаменитый батальон гренадер, собранный с особенными усилиями из самых высоких людей целого света. Этих великанов скупали повсюду, где могли, и платили за них очень большие, по-тогдашнему, деньги; сводили их сюда, муштровали и вообще обращали в подвижные военные машины. Это были здесь люди пришлые, чужие, не имевшие никаких живых связей со страною, в которую попали против своей воли. Между этими великанами самым колоссальным ростом отличался норвежец Ионаш, который был так велик, что даже сгорбился, и его таким и привезли в Берлин; но чтобы заплаченные за него деньги не пропали, здесь его как-то распрямили и сделали тем «идеалом солдата», каким потом слыл этот бедный малый.

Вообще Берлин, после Дрездена, не мог нравиться такой женщине, какой была Ко́зель; но ей нужны были не удовольствия, а покой, личная неприкосновенность, и это казарменный Берлин, кажется, мог дать ей. Правда, что на третий день после того, как она расположилась в нанятом для себя помещении, ее посетили губернатор Вартеслебен и начальник жандармов Натцмер; но они были очень любезны и появились как бы только для формы. На переезд сюда графини смотрели, кажется, очень благосклонно, особенно с тех пор, как стало известно, что дрезденский Леман перевел для нее в один берлинский дом весьма значительные суммы.

Тесные отношения трех Фридрихов, казалось бы, не должны были ее касаться, и Ко́зель была уверена, что здесь ее уже никто не тронет, и она старалась жить как можно тише, никого не беспокоя и отмечая прожитые дни одними тупыми муками тоски начавшегося для нее тягостнейшего бесцельного существования Эмигрантки.

Она изверилась в Августе: оглядываясь на свое прошлое, она отыскивала в нем собственную вину и взялась за то, за что берутся многие в подобном положении: стала читать Библию… Священное писание призывалось произвести примирение в смятенной душе и уврачевать язвы борющихся ее страстей; но храмина была не убрана и не постлана для доброго гостя, и ему нельзя было сотворить себе в ней обители. К тому же и со стороны Анну не оставляли в покое: то Заклик извещал ее, что около дома бродят какие-то подозрительные люди, то о ней осведомлялись прусские власти, то наконец навещали ее будто бы случайно заезжавшие сюда саксонцы.

Так, например, к ней совершенно неожиданно пожаловал Ван Тинен, которого графиня знала; это был тот самый человек, который незадолго перед этим брался объясняться Анне в своей страстной любви.

Ван Тинен, однако, был принят и, притворяясь, что он будто бы совсем не знал о переезде графини в Берлин, сообщил ей дрезденские новости вечно одного и того же характера: Флемминг недавно давал сельский пир на равнине под Лаубегастом, причем в поле напротив Пильницы было выведено шесть полков королевской лейб-гвардии. На высотах были поставлены пушки и расположены другие войска и были произведены маневры. Разделенные на два отряда полки наступали друг на друга с батальным огнем, и все имело вид настоящего сражения. Король любовался на это зрелище, имея при себе, с одной стороны, госпожу Денгоф, а с другой, ее сестру, гетманшу Поцей.

Ко́зель усмехнулась и спросила:

— Почему же обе… без всякого предпочтения одной против другой, разве это уже так стало?

Ван Тинен улыбнулся и, понизив голос, отвечал:

— Да, эти дамы одна другую не ревнуют!

— Что же, это, должно быть, нравится вашему августейшему повелителю.

— Вероятно.

— В самом деле, это очень удобно, хотя, может быть, немножко более по-султански, чем по-королевски, но не беда!

— Не беда, — отвечал, уклоняясь от длинных об этом рассуждений, Ван Тинен и перешел к продолжению рассказа о том, как на этом полусельском-полувоенном празднестве король и его придворные до того перепились, что Флемминг забыл всякий этикет и начал бросаться королю на шею и фамильярно называть его своим другом и братом, а в заключении угрожал ему лишить его этой дружбы, если Август оставит попойку. Денгоф хотела отвести его от короля, но пьяный Флемминг вдруг перенес свои нежности на нее. Словом, венценосный гость и его фаворитка должны были спасаться от своего слишком хлебосольного хозяина и насилу ускакали верхом; тогда разгулявшийся Флемминг дошел уже до того, что брал оставшихся служанок и кружился с ними, производя всякие безобразия.

— Все это старые истории! — отозвалась Анна. — Флеммингу не впервые так обращаться с Августом; король сам мне рассказывал, что Флемминг, сделав подобное в пьяном виде, обыкновенно приходил наутро в замок и говорил королю: «Я слышал, ваше величество, что Флемминг вчера был не совсем в порядке, но вы ему это простили», и все этим кончалось.

— Король Август добр и кроток, как барашек, с теми, кто ему нужен, — продолжала она с саркастическим смехом. — После, когда минет надобность, пройдет и его доброта. Так это бывало со всеми и так кончится и с Флеммингом. Но все это для меня теперь дело стороннее, и вы будете очень любезны, дорогой гость, если перестанете меня тешить этими новостями, увы, слишком хорошо мне известного сорта и прямо мне скажете: зачем вы ко мне приехали? Говорите прямо, потому что я ведь не дитя и меня нельзя обмануть тем, будто вы заехали сюда случайно.

— Графиня! — возразил, едва скрывая смущение, Ван Тинен.

— Не спорьте со мною, пожалуйста, я на вас за это вовсе не сержусь, вы служите и стараетесь выслужиться — ну, что тут толковать! Но дело вот в чем: от меня ровно ничего нельзя узнать, я все стараюсь забыть и живу вот так, как видите. Это вы и можете рассказать, кому это интересно, а хотите еще что-нибудь добавить, то добавьте… Вот что, — проговорила она, поднимаясь с места, — добавьте, что при всех моих усилиях забыть мою жестокую обиду я до сих пор еще не нашла средства совладеть с собою, и месть, ненасытная, алчная месть кипит в груди моей и будет кипеть… пока живу я, или он!..

Ван Тинен побледнел и воскликнул:

— Графиня! Вы так немилосердны, что ставите меня, честного человека, в необходимость делать доносы. Вы ведь знаете, что я служу королю Августу, что я камергер его двора и присягал ему в верности….

— Исполните же долг вашей службы и донесите на меня, — резко отвечала Ко́зель. — Я прошу вас об этом.

— Но это вас окончательно погубит!

— Не беспокойтесь об этом, мне уже никто на свете не страшен, потому что никто уже не может мне сделать ничего хуже того, что сделано.

— А, может быть, вы ошибаетесь, графиня!

— Нет, не ошибаюсь, вы, может быть, думаете, что я сожалею об утрате дворцов, влияния и прочего… Нет. Ван Тинен, все это в моих глазах ничего не стоит, но я оскорблена как женщина в самых глубоких чувствах моего сердца, у меня отняты дети, отнято право доказать, что я не торговала собою и любила этого человека… Что же еще вы можете у меня отнять? Скажите, я вас слушаю…

Ван Тинен смотрел на нее с живейшим сочувствием и ничего ей не отвечал.

— Что же, — продолжала она, — договаривайте, чего еще могу я бояться?

— Уезжайте отсюда!.. Более этого я ничего не могу вам сказать, — отвечал Ван Тинен, чувствуя, что говорит то, о чем ему отнюдь не следовало бы говорить.

— Как? — спросила Ко́зель. — Уехать из Берлина? Зачем это? Разве я и здесь еще не в безопасности? Нет, я здесь под покровительством прусских законов; а король Фридрих не выдает так людей, как Август выдал Паткуля.

— Я более ничего не скажу, — тихо уронил Ван Тинен и взялся за шляпу.

— Прощайте! — отвечала ему равнодушно Ко́зель.

— Прошу вас верить одному, что мне глубоко и искренно жаль вас, — проговорил, откланиваясь, Ван Тинен.

— Хорошо, я готова этому верить, — отвечала, сухо поклонившись ему, Ко́зель, и с этим они расстались.

VI

Придворная жизнь в Дрездене продолжала идти своим порядком, но в Августе начинали замечать некоторое утомление и скуку: он как будто уже устал развратничать, и во всех его новых сношениях с женщинами не было и тени любви или привязанности, которыми несколько опоэтизировались прежние его интрижки.

Он, видимо, старел; ничто его не забавляло, и он зевал дома, зевал на пирах и увеселениях и часто сердился.

Самые развлечения его стали еще грубее: он теперь больше всего любил смотреть, как большие меделянские собаки берут на садке сильного медведя или как издыхает в агонии несчастный раненый олень. К этим же диким удовольствиям он приучал и своего юного сына. Кровавые травли составляли теперь резкий контраст с прежними картинами его наслаждений среди улыбок прелестных женщин.

О Ко́зель он не хотел и слышать, но ему напоминали о ней, запугивая ее мстительностью: представляли, что теперь на свободе в чужом государстве эта бешеная, ревнивая женщина может покуситься на священную жизнь Августа.

Король и об этом слушал неохотно, но постепенно стал верить этим словам.

Усердные наушники: Флемминг, Левендаль, Ватцдорф, Лагнаско и Фицтум — тщательно поддерживали в короле это настроение и беспрестанно подсылали шпионов следить за Анной, а в то же время выдумывали средства снова захватить ее в свои руки и, воспользовавшись этим, разграбить ее состояние.

Поэтому когда Ван Тинен вернулся из Берлина, его сейчас же позвал к себе Левендаль и потребовал от него обстоятельного отчета.

— Ну, что же там Ко́зель? — спросил он.

— Несчастная женщина! — отвечал Ван Тинен.

— Да, что она несчастная, в том сама виновата! Сошла с ума на обещании короля жениться на ней! Что, она до сих пор не перестала считать себя правой?

— Кажется, что так; она ни в чем не изменилась.

— Расскажите мне все, что вы видели и что от нее слышали.

— Она все такая же, как была: упрямая, вспыльчивая, гневная и прекрасная…

— Подурнела?

— Нисколько.

— Может ли это быть?

— Уверяю вас: ни время, ни горести точно не имеют над ее наружностью никакой власти.

— Тем хуже.

— Что вы изволили сказать?

— Я говорю, тем хуже ей, а нам тем более причин опасаться: король о ней еще помнит. Что же она поет теперь?

— Поет то же, что и всегда пела.

И Ван Тинен сообщил в общих чертах известный нам разговор его с Ко́зель.

Левендаль, отобрав эти сведения, тотчас же отправился с ними к Денгоф и передал ей все, разумеется, с некоторыми преувеличениями и прикрасами, прося ее всячески действовать на короля, чтобы он обеспечил свою дорогую жизнь от угроз этой безумной ревнивицы. Денгоф и ее сестра Поцей, по правде сказать, не совсем верили в эту опасность, но Левендаль привел им на память, как Анна явилась из Пильницы на маскарад, и сказал, что так же легко она может в один прекрасный день явиться и из Берлина. Это подействовало на женщин, и они, призвав к общему совету свою почтенную мать, решили немедленно предупредить короля и всячески стараться убедить его в необходимости лишить Анну свободы.

Вечером этого дня были танцы в саду Гесперид при дворце Звингра. Это был очень хороший сад, разбитый в тогдашнем прихотливом вкусе: с цветочными куртинами, обсаженными буковыми деревьями, с фонтанами, гротами и прекрасными статуями. При искусственном ночном освещении цветными фонарями сад был еще лучше, чем днем, и дрезденское общество его очень любило. Посреди сада был просторный и ярко иллюминованный шатер, где танцевали, а аллеи густых померанцевых деревьев и темноватые беседки давали приют парам, искавшим уединения.

Король явился на этот вечер в голубом, отделанном серебром и белым кружевом шелковом кафтане, и такого же цвета платье было на госпоже Денгоф, при которой неотлучно находилась ее сестра Поцей. Эти две примерные сестры не ревновали друг друга и вели дела сообща: так и здесь они обе сразу овладели Августом и, выбрав удобное, по их соображениям, время, успели пролепетать ему надиктованные им фразы о Ко́зель.

Август был не в духе, слушал их неохотно и дело не клеилось. Тогда на помощь дочерям подоспела Белинская, но это окончательно не понравилось Августу, и он, как бы выйдя из задумчивости, с которой слушал их жужжание, сказал Белинской:

— Дорогая моя графиня, вы, мне кажется, уж очень много беспокоитесь за меня. Но вам надо знать, что обо мне пекутся столько прошенных и непрошенных охранителей, что со мною определенно ничего не может случиться, а между тем разговоры об этом так меня утомили, что я всегда рад, когда их не слышу. Пойдемте-ка лучше что-нибудь пропляшем!

И он встал и, взяв под руки ее дочерей, отправился к танцевальному шатру. Таким образом, первая попытка была вполне неудачна, но зато она в тот же вечер была возобновлена другими лицами: Левендалем и Флеммингом. То же самое, что дамы говорили королю перед танцами, эти государственные люди повторили ему после ужина за вином; король дал им говорить и слушал их, но его брови несколько раз нахмуривались, и он наконец не выдержал и сказал с сильным сарказмом:

— Послушай, Левендаль, ты, должно быть, черт знает как сильно меня любишь!

— Можете ли вы в этом сомневаться, государь?

— Где тут, мой любезный, сомневаться, когда ты мне выдаешь с головою женщину, с которой ты и в родстве, да и, кажется, немало ей обязан… Откровенно скажу: ты меня, братец, удивляешь; я бы на твоем месте учился быть благодарнее; а о себе я сам позабочусь.

Левендаль умолк; но в тот же вечер подсунул на глаза королю Ван Тинена с его известиями из Берлина, однако, король и этого не захотел слушать. И вот тогда-то, может быть, зародилась мысль добывать Анну Ко́зель через Берлин.

Графиня Ко́зель не желала жить в Берлине открытым домом, но ей это, однако, не удалось: ее красота и своего рода известность, а также ум и приятность — все это делало ее интересной для многих; притом же в Берлине тогда все так скучали, что гостиная молодой красивой женщины составляла очень привлекательное место, и молодые люди стали добиваться знакомства с графиней.

Большая часть придворных короля Фридриха прусского знали графиню Ко́зель ранее при своих неоднократных поездках в Дрезден и потому имели достаточный предлог к возобновлению отношений; и около нее скоро стал собираться весьма оживленный кружок, в котором не было излишних стеснений этикета, и вечера проводились нескучно, тогда как на вечерах короля или королевы тоска доводила людей до сонной одури.

Сам король, впрочем, редко принимал в городе: он чаще бывал в Потсдаме или Вустергаузене, где вел строго регулируемую жизнь. В десять часов он являлся на смену караула; потом слушал доклады своих министров, делал небольшую прогулку; в полдень принимал военных начальников и иностранцев; после садился вместе с королевой и семейством за скромный стол. После обеда работал в кабинете и не показывался до самого вечера.

Вечером королева и несколько ее дам и офицеров, а иногда и кто-нибудь из иностранцев играли в пикет или ломбер, и тем день был кончен. Ничто не разнообразило этого течения жизни, составлявшей самый резкий контраст с жизнью шумного и элегантного двора саксонского. Да это было и в порядке вещей: в целом свете не было двух характеров, менее схожих между собой, чем Фридрих прусский и Август. Август был волокита и развратник, а Фридрих имел в жизни только одно увлечение девицей фон Панневитц, но с тех пор, как она наградила его пощечиной, он навсегда оставил ухаживание за женщинами и был образцом супружеской верности. Август был расточителен, а Фридрих до того скуп, что из-за его стола нередко вставали впроголодь. У Августа в государственном управлении господствовал какой-то правительственный дебош; а тут во всех порядках царствовал педантизм, и малейшее нарушение правил наказывалось казарменной суровостью. О балах при дворе никто и не думал. Ели на глиняной посуде, а когда надо было принимать кого-нибудь из иностранцев, то тогда доставали из кладовых тяжелое серебро, которое после обеда снова прятали. Фантазии у короля Фридриха если и были, то совсем не такие, как у Августа; он, например, любил, чтобы после скудного ужина королева удалялась, а мужчины собирались в «табачную коллегию», то есть в комнату, где курили табак из коротеньких голландских трубочек и пили пиво. Здесь допускалась несколько большая свобода, позволявшая смех и шутки, но всегда весьма грубые. В этом состояла самая веселая часть королевских приемов. Одурманясь пивом и табаком, гости в угоду королю тупо и отвратительно издевались над наукой и учеными, устраивая шутовские диспуты на пошлые темы об ученых глупцах и других подобных материях. Или на кафедре появлялся Моргенштерн, одетый в голубой бархатный сюртук с красными обшлагами и заячьей обшивкой, в красном камзоле, в парике, мало не хватающем до колен, и с лисьим хвостом на боку вместо шпаги. Вяло и скучно он толковал что-нибудь битый час, и это чрезвычайно потешало короля. Более изящных и разнообразных удовольствий Фридрих себе не позволял да, вероятно, и не желал их. А потому понятно, что когда в Дрездене смеялись над Берлином, в Берлине, в свою очередь, подтрунивали над Дрезденом, представляя его за некоторое подобие ада. Для заключения контрастов надо упомянуть, что Август в области религии был олицетворенное неверие, а Фридрих прусский был человек религиозный и набожный. Рассказывают, что однажды за ужином недавно поступивший камердинер короля, обязанный читать вслух молитву, дойдя до слов: «да благословит тебя Господь», нашел более приличным сказать: «да благословит вас Господь», и король закричал ему:

— Стой, негодяй! Читай так, как написано! И знай, что перед очами Божиими я такой же негодяй, как и ты!

Понятно, что люди с более или менее живыми характерами искали, где отдохнуть от этой скуки, наилучшее описание которой оставила нам собственная дочь короля Фридриха. Одним из таких спасительных мест и был дом Ко́зель, круг знакомых которой, все расширяясь и расширяясь, достиг наконец такого большого размера, что это стало заметно.

Король Фридрих, знавший обо всем, что у него делалось, конечно, знал и об этом, но пока молчал.

Военные люди собирались к Ко́зель обыкновенно в пору раннего берлинского ужина и засиживались, против берлинских обычаев, далеко за полночь.

Молодой народ приносил сюда новости и сплетни, которые доходили в Берлин из Дрездена, и как графиня не умела скрывать своего гнева, когда дело касалось Августа, то его саксонскому величеству здесь порядочно доставалось. Иногда он бывал и исключительным героем ночных бесед в салоне своей отставной фаворитки, и непочтительные речи, которые вели здесь о «соседе», начали доходить до «табачной коллегии».

Фридрих сначала посмеивался над тем, как достается его «прелюбодейному соседу», но потом, при дальнейших рассказах о том же, начал хмуриться, и вот однажды вечером Анну совершенно неожиданно посетил один старый генерал.

Он «дружески» советовал Анне оставить в покое Августа и играть вечерами в трик-трак или в пикет и с тем уехал.

Анна не послушалась этого совета и продолжала вести себя по-прежнему, что и шло вплоть до того самого дня, когда ее одним ранним утром посетил генерал-губернатор города Берлина Вартеслебен и предложил ей неожиданный вопрос: не желает ли она пожить в более спокойном уголке Пруссии, в Галле?

— Что я буду делать в этом Галле? — изумилась графиня.

— Все, что вам угодно, графиня, там чудесный воздух, прекрасные виды. Словом, это очень хорошее место.

— Да, но вы меня извините, я никогда в жизни не думала о Галле и не знаю, для чего мне туда ехать!

— Это удивительно! — воскликнул Вартеслебен. — Вообразите, королю кто-то сказал, что вам будто бы очень нравится жить в Галле, и его величество отдал приказ вас там устроить. Теперь вам отказаться от этого было бы большой неловкостью, да и… по моему мнению, даже совсем невозможно.

Графиня посмотрела на него и с усилием выговорила:

— Значит, вы мне передаете приказ?

— Король полагает, что вам там будет лучше и удобнее, там вы можете говорить все, что вам угодно и о чем угодно, и это никуда не дойдет, между тем как здесь каждое неосторожное слово может испортить соседские отношения, которыми наш король весьма дорожит.

Проговорив это, Вартеслебен встал, откланялся и вышел, добавив на прощанье, что графиню, конечно, никто не гонит и что она может выехать не только завтра, а даже и послезавтра.

Графиня отлично понимала, что этот новый разразившийся над ней удар был намечен из Дрездена, и она в этом не ошиблась.

Такое упорное преследование только взбудоражило ее беспокойный дух, и она, опасаясь нового визита Вартеслебена, решила уехать в тот же день. Лошади были наняты, вещи уложены, и прекрасная Анна со своим верным домочадцем Закликом потянулась в новое место изгнания, которое отвела ей казарменная любезность Пруссии.

VII

В небольшой тесной улице маленького города Галле, в невзрачном мещанском доме неподалеку от здания, где давались скромные общественные балы местных жителей, поселилась привыкшая к дворцам Ко́зель. Она здесь многих интересовала, но никому не была известна.

Хозяева дома, которых немало допрашивали об их квартирантке, отвечали, что они о ней решительно ничего не знают, и все сведения ограничивались тем, что это «какая-то больная иностранка, приехавшая издалека». Но, разумеется, не все этим удовлетворялись, и о незнакомке в городе ходили самые разнообразные толки.

Эта последняя катастрофа сломила мужество Ко́зель. Она уехала с тревогой; ясно, что здесь в Галле она была уже настоящей пленницей, и в этом ее еще более утверждал Заклик, который на другой же день своего приезда сюда обнаружил признаки учрежденного за графиней постоянного и строгого военно-полицейского надзора. Она не могла никуда ступить шагу, чтобы за ней не смотрели. В один воскресный день она пошла в церковь, но, заметив, что за ней издали следуют шаг за шагом, рассердилась и вернулась домой.

Однажды, совершенно неожиданно, ее посетил Ван Тинен.

Анна, как и можно было ожидать, встретила его весьма сухо и резко сказала:

— Прошу вас, господин камергер, сразу объявить мне, зачем вы пожаловали.

Тот было что-то заговорил об участии, но она снова его оборвала:

— Я не верю ни в чье участие и прошу вас сообщить, зачем вы пришли?

— Снова повторяю, что я вам сочувствую, и не хотел, чтобы неприятная обязанность, которая мне поручена, была исполнена другим человеком, менее меня способным беречь ваше спокойствие.

— Прекрасно, но теперь оставьте сочувствие и говорите прямо. Я вам помогу, как это должно начинать: «королю угодно» или «король требует» — чего от меня хочет ваш король, господин камергер?

— Мой король хочет облегчения вашей участи, которое возможно…

— …с тем условием, чтобы… Ну, говорите, пожалуйста, скорее!

— Да, к несчастью, графиня, действительно с тем условием, чтобы вы вручили мне, для передачи его величеству, письмо, которое он вам дал когда-то…

— И ваш король полагает, — прервала графиня, — что я ему отдам это письмо, особенно теперь, после всех вынесенных мною унижений?.. Нет, любезнейший Ван Тинен, если вы приехали сюда только за этим, то уезжайте скорее назад и скажите, чтобы король никогда и не надеялся иметь в своих руках это письмо. Это мое твердое решение, которого я не изменю ни за что, ни перед какими требованиями.

Проговорив это, она поклонилась и добавила:

— Я вам, господин камергер, все сказала.

Ван Тинен, однако, не хотел этим ограничиться и не спешил сократить свидание с графиней, но он все-таки ничего не добился. Он еще промедлил несколько дней в Галле и еще приступал к Анне с теми же доводами и просьбами, но наконец должен был все это оставить и возвратился ни с чем к своему королю, которого роковой клочок бумажки, после долгих нашептываний, наконец стал, кажется, очень серьезно раздражать и беспокоить.

На другой же день по отъезде Ван Тинена Заклик доложил графине, что надзор за ними, кажется, усилен.

— Это весьма вероятно, — отвечала Анна, — нас стерегут строго и скоро могут начать стеречь еще строже. Теперь Заклик, если хотите, вам настало время сослужить мне самую большую службу.

— Я хотел бы их не мерить, графиня, все службы мои для вас мне одинаково и легки и малы.

— Благодарю вас.

Заклик моргнул глазами, желая скрыть слезы.

— Благодарю вас и никогда, никогда вас не забуду, — продолжала графиня, — но теперь мы должны расстаться.

— Как!.. Что такое? Я не расслышал или не так понял, графиня, что вам угодно было сказать?

— Нет, вы хорошо меня поняли: нам нужно расстаться, вы должны меня оставить.

— Ни за что на свете!

— Постойте, мое заключение, может быть, не кончится до моей смерти…

— Это все равно, пусть будет, что будет, но я хочу разделять с вами вашу участь.

— Благодарю, но вы напрасно меня перебиваете, вы должны оставить меня для моей же пользы.

— Для вашей пользы?

— Да, вы должны быть на свободе, когда я буду в неволе.

— Зачем?

— Потому что иначе моя неволя никогда не кончится.

Заклик поник головою и прошептал:

— Это другое дело.

— Да, это так, и потому слушайте же, что вы должны для меня сделать: вы должны спешить с моей запиской в Дрезден к Леману; взять у него все мои деньги, обратить их в золото и иметь все при себе; а между тем… зорко следить за тем, что будут делать со мной, и употребить все средства меня выручить. Согласны ли вы это исполнить?

— Как бы я мог быть на это не согласен, графиня?

— Благодарю. Теперь здесь делайте вид, что мы друг другом недовольны и что вы не хотите мне больше служить, и разыграйте это как можно аккуратнее.

— Постараюсь.

— Потом, о той бумаге, которую я вам отдала, уезжая из Пильницы…

— Она всегда на моей груди.

— Когда мы не будем видеться и, может быть, не будем знать, где искать друг друга, мы должны знать, как с ней поступить на всякий случай. Возможно все: возможно, что и вашей свободе будет что-нибудь угрожать; возможно, что и на вас нападут с тем, чтобы отнять бумагу… то вот, — она сжала своей дрожащей рукой его руку и прошептала, — тогда, при крайней опасности выдать эту бумагу, ввиду полной невозможности ее спасти…

— Уничтожить ее?

— Да, да, уничтожить, но…

— Уничтожить так, чтобы этого никто не знал?

— Чтобы никто не знал, чтобы все думали, что бумага цела, и чтобы король ее боялся и не торжествовал свою победу надо мной.

— Будьте уверены, что он ее торжествовать не будет.

И с этим Заклик вышел; весь следующий день он не приходил назад, а к вечеру явился с новым слугой, которого ставил на свое место. Но он в этот день не тем только был занят, что искал слугу на свое место, а побывал также и в местном управлении, с жалобой на притеснения и капризы своей госпожи, и просил позволения ее оставить.

Его выслушали и, принимая его за недальновидного простака, отвечали, что дело в его госпоже, а не в нем, и что он может отправляться на все четыре стороны.

Заклик купил себе коня, еще раз выслушал наставления своей госпожи и, поцеловав ее руку, уехал в Дрезден.

_____

Следовавший теперь по этому же самому пути Ван Тинен был очень недоволен и собою и теми, которые послали его к Ко́зель.

Он прибыл в Дрезден в такой шумный день, когда было не до дел, потому что двор отправлялся на большой праздник в Морицбург. Небольшой морицбургский замок тогда только что был заново отделан, и в его окрестностях любили отдыхать и охотиться дрезденские горожане. За королем туда, разумеется, ехала вся его обычная свита, и туда же отправился Тинен на тот случай, чтобы там же, если будет удобно, представить и свои донесения. В числе дам короля при нем тут были княгиня Тешен, графиня Кенигсмарк и Денгоф с ее сестрою Поцей. Денгоф была не в духе, потому что Тешен была ей неприятна, а Тешен и Кенигсмарк, в свою очередь, презрительно поглядывали на Денгоф.

Август был очень занят праздником, которым хотел сам распоряжаться, и вздохнул только, когда вся программа была исполнена, и король от трудов своих сел отдохнуть за бокалом доброго вина.

— А что это, мне кажется, что я как будто видел здесь сегодня этого голыша Ван Тинена? — спросил он.

— Как же, ваше величество, он вернулся из Галле, — отвечал Левендаль.

Август посмотрел на него вопросительно и вскоре отошел с ним в сторону и спросил весьма резко:

— С чем вернулся Ван Тинен?

— Ни с чем, государь.

— Опять ни с чем? Он ничего не может сделать!

— С графиней, ваше величество, ничего добром нельзя сделать.

— Да какое, к черту, ей там добро; она терпит и изрядно терпит и, я думаю, весьма могла бы оценить теперь свободу!

Август поморщился:

— Ах, как это мне стало противно!

— Всем это уже опротивело, ваше величество.

— Ну, так надо же это кончить!

— Для того, чтобы все было кончено, нужно только одно ваше слово.

— Хорошо, я даю вам это мое слово! — воскликнул гневно Август. — Я не хочу этого больше терпеть и требую, чтобы это было кончено, кончено и кончено!

Он при каждом слове пристукивал нетерпеливо ногой и, глядя из-под бровей, докончил:

— Нынче же приготовить от меня письмо к королю прусскому о ее выдаче! Написать, что я… прошу ее выдать… как покусительницу на мою жизнь…

— Слушаюсь.

— Написать, что она сама этим похвалялась и теперь живет с этими похвальбами… и вообще вытребовать ее как преступницу на нашу границу.

— А с границы?

— В Носсен! Этот старый замок в пустыне очень хорош для тех, в ком надо сбить спесь и безрассудство.

Письмо было отправлено в Берлин с курьером, а король Фридрих, конечно, не колебался ни одной минуты, выдать ли беспокойную даму. По его приказанию к Анне немедленно явился поручик полка князя Ангальт-Дессаусского по фамилии Духармой и объявил ей королевское приказание выехать на границу в его сопровождении.

Анна в первую минуту была поражена этим известием, как громом, а потом воскликнула:

— Боже! Что же это за несправедливость! — И, упав к столу, она заплакала. Этим временем наскоро собрали ее вещи и подали карету.

В отчаянии Анна бросилась в глубину экипажа, лошади поскакали, эскорт прусской конницы под командой Духармоя последовал за каретой.

Всю дорогу до саксонской границы графиня не подавала никакого признака жизни, но чуть экипаж остановился и в его окно заглянула голова в шляпе саксонской формы, графиня вздрогнула и, торопливо достав из кармана часы и кошелек с деньгами, предложила их офицеру и солдатам.

Офицер отказывался, но она его упросила взять, чтобы не видеть, как все это у нее отнимут саксонцы.

VIII

С той минуты, как графиня Анна попала на саксонскую территорию, она сделалась в полном смысле арестанткой. В Липске, правда, ей дали провести одну ночь, но зато тут же рано утром к ней явился чиновник и, предъявив ей письменный приказ короля подвергнуть все вещи тщательному осмотру, тотчас же принялся за дело. Все сундуки, шкатулки были перерыты, бумаги и драгоценности отобраны и опечатаны, и потом ее повезли далее. Куда лежал путь, об этом ей не говорили ни слова.

Конный отряд солдат так плотно окружал карету, что она не могла ни распознать местность, ни получить какие бы то ни было сведения от посторонних.

Опять ехали быстро и безостановочно и к вечеру достигли какой-то равнины, на горизонте которой показались очертания, похожие на стены и башни. Очертания эти становились все яснее, и наконец карета въехала на двор замка.

Замок казался давно необитаемым, но в его главных дверях, однако, показались люди, которые вынули ослабевшую графиню из экипажа и повели ее под руки вверх по узкой лестнице в довольно просторное помещение, по-видимому, несколько приведенное в порядок. Комнаты имели огромные камины, высокие узкие окна, ободранные стены и самую скудную, чисто арестантскую, меблировку.

Измученная Ко́зель, окинув взглядом свое неприглядное жилище, бросилась на кровать и провела в ней ночь без сна, но в страшных грезах, которые почти у каждого порождает с непривычки неволя.

Чуть на небе засерело, она встала и, пока приставленные к ней слуги спали, бросилась к окнам, чтобы определить, что за местность, куда ее заживо похоронили? Повсюду была еще глубокая тишина, только в коридоре у дверей гулко отдавались шаги часового. Анна, поместившись в глубокой нише окна, припала лицом к оправленным в олово, мелким стеклам оконной рамы. Сколько позволял слабый свет, она видела перед собой равнину, которая сливалась с синевшим на дальнем горизонте лесом. Внизу откуда-то шел дымок, очевидно, поднимавшийся с очага.

Графиня поняла, что замок стоит над обрывом и что у подножья обрыва есть жилье; но это открытие еще немного говорило. Зорче всматриваясь в разъяснявшуюся даль, графиня увидела, что по долине шла широкая, обсаженная вербами дорога, на которой, однако, теперь не было заметно никакого движения. Графиня оставила оконную нишу и перешла из спальни в другой покой, где стояли большой дубовый стол, две лавки и несколько стульев, а на мрачных стенах висели два запыленных портрета. Тут же был и камин с гербовыми украшениями, которые были, впрочем, так беспощадно сглажены временем, что утратили все геральдические особенности, по которым можно было бы определить, чью родовую гордость должно было напоминать это изображение. За комнатой была еще третья, круглая, находившаяся уже в самой башне; окно этого покоя выходило на другую сторону замка, но и из этого окна виднелись только леса — ничего такого, что могло бы навести на мысль, что это за место.

В круглой башне был пустой шкаф, на одной из полок которого валялась старая Библия, сильно пострадавшая от времени и от мышей; Ко́зель жадно схватила книгу, но она выскользнула из рук и рассыпалась на листочки.

Тут же, в этой комнате, были запертые тяжелым замком железные двери, которые, вероятно, вели в какие-нибудь подземные помещения замка.

Пока графиня уныло обошла все это, на дворе уже посветлело; у окон запорхали ласточки и внизу, в долине, показалось тихо выходящее на пастбище стадо. Ко́зель поспешила вернуться в спальню, и хорошо сделала, потому что состоявшие при ней женщины уже проснулись. Анна выпила поданное ей теплое питье и снова уселась на каменной лавочке в нише. Что же ей было делать? Уже первые часы заключения в этой тюрьме были ужасны, а что ждало ее в будущем? Анна просидела весь день у своего окна и видела, как в поле далеко тянулись какие-то возы, люди перегоняли какое-то стадо; далее кружилось по дороге пыльное облачко и потом развеялось… Так шли часы за часами, и вот снова появились служанки и подали обед — плохой, настоящий арестантский. Ко́зель расплакалась и ни к чему не прикоснулась. И снова она подходила к окнам и снова смотрела на дорогу, не видно ли на ней Заклика; но верного слуги не было.

Так шли день за днем, пока она не заметила, что внизу под стенами какой-то ободранный детина собирал траву. Анна бросила ему уцелевшую у нее каким-то образом монету и, высунувшись в окно, тихо спросила, как называется замок. Парень не сразу понял, о чем его спросили, а потом не сразу собрался робко вымолвить: Носсен… Для Анны название было совершенно незнакомо.

Гораздо более отрадного доставил ей всадник, которого она однажды увидела после полудня из своего окна.

Это был человек, который держал путь со стороны Дрездена; он ехал тихо, опустив поводья, и, по-видимому, если не с любопытством, то с интересом осматривал окрестность. Анне даже показалось, что он старался быть замеченным из замка и сам хотел там что-то высмотреть и заметить.

Милосердный Боже! Неужто ты так ко мне милостив, неужто это Заклик? — подумала графиня и, не размышляя более, махнула белым платком.

Всадник тотчас же достал платок и, как будто отирая им запыленное лицо, дал знак, что он видел сигнал и на него отвечает. Это был никто иной, как Заклик, и сердце ее сильно забилось; друг и притом единственный в мире, преданный и верный друг был близко: он ее помнил, о ней заботился и, может быть, что-нибудь придумал для ее спасения…

Всадник между тем тихо обогнул замок и скрылся за обрывом горы.

_____

Вернемся теперь к Заклику и посмотрим, что стало с добрым парнем с тех пор, как мы его потеряли из виду.

Заклик, оставив дом Анны, еще несколько дней пробыл в Галле. Он хотел понаблюдать, что будут творить с графиней, но пруссаки нашли, что ему здесь нечего делать, и приказали убираться. Он повиновался и поехал в Дрезден, а прибыв сюда, тотчас же отправился к Леману.

Банкир, конечно, трусил и не рад был такому гостю, однако, приняв нужные, по его мнению, предосторожности, сообщил Заклику, что Анне, вероятно, грозят беды, потому что король на нее очень зол, а раз он начал кого-нибудь преследовать, то уже не устанет в этом, пока не доканает.

— Вот и теперь, — продолжал он, — ее имущество разыскивается и конфискуется. Пильница уже взята в казну, другие имения тоже. Все отбирают как будто для ее же детей. Даже и у меня забрали все, что ей принадлежало… Да, да, забрали! Король присылал… ну, что же было делать, я не мог сопротивляться. Они взяли осмотрели мои книги, а там все записано, я не мог, не мог скрывать и отдал.

— Полноте, пан Леман!

— Что вы… не верите?

— Право, не верю.

— Напрасно, напрасно не верите, отдал, ей Богу, отдал.

— Все?

— Ну, разумеется, все.

— И ничего, ничего не припрятали для моей бедной графини?

— Нельзя было, пан Заклик, невозможно.

— Вот так поздравили вы ее! — проговорил Заклик. — А она было поручила мне теперь взять у вас большую сумму.

Говоря это, Заклик достал зашитую у него в рукаве записку и подал ее Леману.

Банкир взял дрожащими руками листок и, пробежав его, молвил:

— Хорошая бумажка: она зараз может спровадить меня в Кёнигштейн, а Флемминга с Левендалем припустить к моим сундукам. Исчезни она совсем! И он ее быстро сжег на свечке, прежде чем Заклик успел остановить его.

— Полно, — сказал он, — не волнуйся. — И достав из бюро, вероятно, данный ему кем-нибудь в залог небольшой золотой, усыпанный драгоценными камнями крест, сказал:

— Поклянись-ка прежде мне перед этой штукой, что ты даже на пытке меня не выдашь!

Заклик взял крест, поднял вверх пальцы и сказал:

— Я в этом присягаю, но вы могли бы мне верить и без присяги.

— Ну, ничего, а этак все лучше. Положите же теперь опять эту штуку назад и слушайте. Что, если бы я вам дал деньги, а вас поймают и эти деньги у вас найдут?

— Что же за беда! Во-первых, я могу иметь свои деньги, а во-вторых, и графиня могла мне дать эти деньги.

— Правда, правда, но все, что принадлежит графине, теперь конфискуется. Однако, впрочем, я не король, и что мне доверено, то я должен возвратить. — И он отворил железный сундук, достал оттуда мешок и начал считать деньги. У Заклика отлегло от сердца, он видел, что дело пошло на лад, и пока банкир копался в мешках, Заклик положил свою усталую голову на руки и крепко уснул. Окончив, Леман слегка тронул Заклика за плечо. Тот сию же минуту очнулся, протер глаза, загреб выложенные Леманом деньги и стал прощаться.

— Прощайте! — отвечал Леман. — Не осуждайте меня, что я осторожен… может быть, даже труслив, у меня есть дети, надо и их пожалеть.

— Что об этом и говорить, пан Леман!

— Да, я с большим, большим трудом и риском сберег деньги графини. Наши счеты с ней теперь кончены, я выплатил ей все, что у нее взял. Но в наших руках деньги растут. Вот, возьмите и то, что наросло. — И он сунул в руки Заклика еще мешок и молвил: — Ну, теперь все. Затем пусть будет так, что вы у меня как будто и не были, никаких дел со мной не имели и даже совсем меня не знаете, а я вас не знаю.

— Пусть будет так, если хотите.

— Я вас об этом покорно прошу.

— Извольте, пан Леман, извольте.

Леман сжал руку Заклика и выпроводил его от себя через садовую калитку.

В городе Заклику тоже казалось небезопасно, и потому он приютился в предместье над Эльбой, где в те времена жили еще неонемеченные венды. У одного из них и пристал Заклик.

Человека этого звали Гавлик. Это был бедный честный рыбак, который давно знал Заклика и потому и теперь нашел у себя хлев для его лошади, а в хате уголок для самого Заклика.

Ни Гавлик, ни его жена не имели никаких понятий о Ко́зель, о ее падении, а потому им не было никакого дела, зачем Заклик появился в Дрездене.

Отдохнув, Заклик встал рано утром и, поплотнее закутавшись, отправился к дому шута. Он надеялся дождаться, когда Фрёлих выйдет на улицу, чтобы разузнать, что угрожает графине Ко́зель.

Расчет был верен: старый Фрёлих в свой урочный час вышел из дома и был очень удивлен, когда увидел на ступеньках своего крыльца сидящего человека.

— Эй, приятель, кто вы такой? — закричал Фрёлих. — Позвольте мне полюбопытствовать, что вам тут нужно?

Заклик обернулся.

— Ба, ба, ба! Кого я вижу? Что с вами сделалось, почтеннейший господин Унглюк, что вы тут прилипли к моему дому? Э, да вы, кажется, опять что-то невеселы, точно как будто вы недавно женились. Откуда вы теперь?

— С дороги.

— Да, да, да; с дороги-то вы, с дороги, но только с какой? Вы ведь католик, так, пожалуй, странствуете, держа путь в чистилище. Ну, что же, оно интересно. А с землею-то, видно, все-таки жаль расстаться, а? Любопытство, небось, влечет, про что-нибудь хочется сведать?

— Хочется, — отвечал, улыбнувшись, Заклик.

— А о чем, например?

— Да обо всем, что тут делается!

— Где это «тут»: при дворе нашего благочестивого Августа, или во всем Дрездене, или во всей Саксонии или наконец на всем земном шаре?

— Что мне земной шар!

— Да, конечно, земной шар это пустяки в сравнении с тем, чем заняты наши мысли; но при всем том я думаю, что вы, однако, ведь не имеете намерения сделать меня историографом событий счастливого царствования Августа, которые не могут быть описаны на целой воловьей шкуре, так скажите попрямее, что вы хотите знать?

— Не знаете ли вы, что сделали или хотят сделать с моей прежней госпожой?

Фрёлих оглянулся и, приложив к губам палец, отвечал:

— Неужто вы о ней ничего не знаете?

— Ничего не знаю.

— Я полагаю, что та, во власти которой был наш король, теперь сама в его власти…

— Но где же она заключена? — спросил Заклик.

— Говорят, будто в каком-то замке Носсен; но это, должно быть, ненадолго.

— Почему вы так думаете?

— Да уж, верно, для нее выстроят что-нибудь попараднее, — засмеялся Фрёлих и сейчас же добавил: — Нет, черт возьми, не хотел бы я родиться женщиной! Правда, что и мужчиной быть не лучше, ну да все-таки… А впрочем, если бы от меня зависело, то я, верно, пожелал бы родиться ослом. Чудесное, право, положение: мяса ослиного не едят; шкура у этих почтенных животных такая толстая-претолстая, что оберегает его от побоев как нельзя лучше; а когда долгоухие запоют свою арию, от них все убегают и оставляют их в покое. Прибавьте к этому их неизменный аппетит и неприхотливый вкус, и вы должны сознаться, что они имеют много прав быть счастливыми.

— Носсен! Носсен! — в задумчивости повторял Заклик. — Что же это за Носсен, и где этот Носсен?

— Вона! Прошу рассуждать с этим человеком! Я ему говорю об осле, а он отвечает о Носсене!.. Эй, приятель! Что у вас застряло в этом Носсене? А не будем-ка лучше говорить о таких скучных местах, как Носсен! Говорят, что там скверно, и я там ни за что не хотел бы очутиться, чего, кстати, и вам пожелать честь имею!

И Фрёлих со своей официальной улыбкой откланялся.

Через своего хозяина Заклик доведался кое-как, где находился Носсен, и расспросив о ведущей к нему дороге, в тот же день выехал туда, держась русла Эльбы.

Он не только благополучно нашел Носсен, но был так счастлив, что тамошняя узница тотчас же его заметила. Заклик был счастлив уже тем, что его появление могло утешить Ко́зель.

Оставив свою лошадь на постоялом дворе под вывеской «Золотой подковы», он сказал, что торгует кожами и приехал за товаром.

Прежде всего, разумеется, надо было хорошенько познакомиться с замком.

Порядки были довольно строги, и в замок никого не впускали, а потому проникнуть туда было мало надежды. Окна комнат в башне были высоко, и, вероятно, это внушало страже так много уверенности, что она даже не оберегала наружных стен. Караул содержался только внутри, на дворе и в коридорах при покоях графини.

С задней стороны замка была некоторая возможность пробраться под самые окна; но зато голая скала была так открыта со всех сторон, что на ней издали можно было увидеть всякую движущуюся точку.

Чтобы прийти к какому-нибудь определенному плану действий для избавления носсенской пленницы, нужно было много времени, а для этого прежде всего требовался предлог жить в здешних окрестностях.

Заклик притворился больным и щедро платил ухаживавшим за ним хозяевам сельской гостиницы.

Теперь они сами старались удержать его у себя как можно долее.

Этот же хозяин, которого звали Вуйехом, сообщил Заклику, что к ним в замок на днях привезли ту отчаянную даму, которая покушалась на жизнь короля.

От него же Заклик узнал, сколько солдат составляют стражу и какие приняты меры предосторожности против побега арестантки. Ей прислуживали две женщины, экономка и камеристка, и двое мужчин, повар и чернорабочий.

Не торопясь выздоравливать от лихорадки, от которой хозяин лечил его медвежьим салом, Заклик, выходя подышать чистым воздухом, все более и более знакомился с местностью замка. Но ему важно было познакомиться с лицами, окружающими, или лучше сказать, стерегущими Ко́зель, и случай ему не отказал в этом.

IX

Однажды утром, когда Заклик сидел у себя в гостинице за кружкой игристого пива, туда вошли три солдата из замковой стражи.

Лица их показались Заклику знакомыми, он видел их на часах во дворце, и из солдат один тоже его вспомнил. Они разговорились.

— Черт меня съешь, — воскликнул солдат, — если вы не тот силач, который ломал подковы!

— Однако, вы памятливы, приятель, — отвечал Заклик, — да, бывало, что я и подковы ломал и вола за рога останавливал. Все это было, да прошло, теперь я и с бараном вряд ли справлюсь.

— Что же это с вами сделалось?

— Да вот все колики у меня, все хвораю.

— Ну, это худо; впрочем, поживите у нас подольше, полечитесь, авось вылечитесь; а нам все-таки веселее будет, хоть человека свежего видим, а то тут едва не одурели от скуки.

— Что же так?

— Да разве вы не видите, что за жизнь здесь и что за место?

— Не хотите ли кружку пива, приятель?

— Отчего же со старым знакомцем не выпить? Служба пакостная. И еще, черт знает, до каких пор продолжится!

— Правда, тут невесело! Ну, как-нибудь время коротаете?

— А как его коротать?

— Вот пивцо пьете.

— Редко.

— Отчего же?

— Отчего? — солдат рассмеялся. — Не все угощают им, приятель, так, как вы, а деньги спрашивают.

— Ну, в картишки, небось, играете?

— Опять деньги нужны, а без денег что за радость шлепать!

Вскоре солдаты зачастили «на доброе пиво» в гостиницу, а хворый Заклик, тоже изнывая от скуки, ходил их провожать в замок и заходил иногда далее границ, для этого положенных. Так он побывал не только на дворе, но даже в коридорах, по которым можно было дойти прямо до дверей арестантки.

Солдаты всегда были рады этому силачу, который к тому же оказался еще страстным и очень несчастливым картежником. Что ни день, то они забирали у него несколько талеров, но он за это не сердился и, уходя, так же медленно шел вдоль стен замка, как и приходил в него. Офицер команды жил в местечке и был занят ухаживанием за дочерью мясника, для которой он играл на гитаре и пел нежные романсы.

Заклик видел, что стражу обмануть нетрудно. Но зато выяснились почти неодолимые затруднения: помещения графини примыкали к квартирам командующего стражей офицера и старого надзирателя замка. Последний жил здесь со своим семейством, в коридорах постоянно проходили, невозможно было пробраться к узнице никем не замеченным. Надо было думать о другом пути: нельзя ли подкупить этого многосемейного чиновника и потом его обмануть? Другого нечего было делать, и Заклик решился это испробовать. Через солдат ему очень скоро удалось завязать знакомство с надзирателем, который оказался человеком очень удобным для целей Заклика: он был беден, жаден, скуп и весьма сговорчив. Начав угощать тюремщика, Заклик выведал от него, куда поместили Ко́зель, и узнал, что там есть старая железная дверь, ведущая в пространные камеры, где когда-то хотели устроить архив для старинных актов. Заклик высказал своему новому знакомцу большое желание взглянуть на эту старинную постройку, но тот на этот раз отмолчался.

На другой день они уже разговорились прямо о графине, и Заклик старался рассеять в надзирателе некоторые неблагоприятные для нее впечатления и внушить ему к ней сострадание как к женщине молодой, прекрасной и очень несчастливой.

— Судите сами, у нее все отнято: имя, положение, состояние, дети и наконец сама свобода, а еще, Бог знает, виновата ли она в том, в чем ее обвиняют!

— Ну, даром же не стали бы ее обвинять! — возразил надзиратель.

— Эх, мой почтеннейший!.. Отчего не стали бы обвинять и даром? Это не мы, простые люди, а там люди придворные, хитрые, коварные и жадные; а графиня была могущественна и богата.

— Богата?

— О, она и до сих пор очень богата! — отвечал Заклик. — Хотя, разумеется, ее порядком обобрали, но все-таки у нее остались еще очень много друзей, которые для нее ничего не пожалеют. А потом, будьте уверены, что она еще вернет свое могущество, и тем, кто ей сослужил бы теперь хоть маленькую службу, наверно, будет нехудо… А? Что вы об этом думаете, господин Герцог?

Господин Герцог (так звали надзирателя) думал то, что ему и следовало думать, то есть, думал, нельзя ли тут извлечь себе какую-нибудь выгоду.

— Да, — сказал он, — разумеется, если все это так, как вы говорите…

— Это все так, как я говорю, господин Герцог!

— Ну, тогда… тогда я должен думать, что вы знаете, о чем говорите.

Они молча взглянули в глаза друг другу и оба улыбнулись.

— Конечно, я знаю, — отвечал Заклик, — и даже нимало бы не удивился, если бы кто-нибудь из друзей графини вдруг явился бы сюда к вам и предложил бы вам хорошенькую сумму за то только, чтобы вы устроили ему возможность переговорить с графиней хотя бы всего одну минутку.

Заклик взглянул на старого Герцога, который молча поглаживал бороду.

— Подумайте-ка, что бы вы в таком случае сделали?

— Я поступил бы с этим искусителем, как наш мудрый Лютер с чертом: я пустил бы в него чернильницей.

— Ну, чернильницей это еще не так страшно: вы в него запалите чернильницей, а он в вас разом пустит целую горсть новых чеканных талеров, так перестрелка будет неравная.

— Да, это действительно пули не одного калибра. Если кому не жаль ребят, так этакой канонады, пожалуй, не выдержишь! — отвечал, смеясь, надзиратель.

— Э, оставьте вы в покое детей! Никогда до детей ничто это не коснется!

— Толкуйте-ка вы: не коснется! — засмеялся Герцог. — Как раз отец повиснет на виселице, а они пойдут по миру.

— Полноте, пожалуйста! Никто об этом никогда не узнает; и вы сами хорошо в этом уверены, а мы так только напрасно время в разговорах тратим. Берите-ка пятьдесят новеньких талеров, да и дело в шляпе.

— Как вы это странно говорите!

— Ничуть не странно!

— Да кто же мне их даст?

— А хоть бы и я!

— Ну, я так и думал, что это вы! — отвечал с усмешкой Герцог.

— Ну, так за чем же дело? Уверяю вас, что вам нечего опасаться: солдаты меня знают и будут на моей стороне, а я сам знаю, как с ними обойтись. Проведите меня в залу, когда при графине нет ее женщин. Постучимся в ее дверь, и я ей скажу несколько слов… Только и всего.

— Знаете ли, если бы не те бабы, что к ней приставлены, то мне, право, кажется, что я бы не мог вам отказать в вашей просьбе, — отвечал Герцог. — Но ведь они при ней, то та, то другая, безотлучно.

— На все есть средства. Разве нельзя, например, сделать так, чтобы их пригласила к себе ваша супруга?

— Э, нет, этак я не хочу. По-моему, баба никогда не должна ничего знать о серьезном деле! — возразил Герцог. — Нет, вы уже предоставьте мне это самому обдумать!

Заклик, разумеется, не возражал, а только выставил перед надзирателем пять стопок крупных талеров, которые и спустились в объемистый карман Герцога; а несколько дней спустя, когда графиня прохаживалась по своей спальне, она вдруг услышала легкий, но ясный стук в железную дверь, и едва подбежала к ней и постучала со своей стороны, тотчас же щелкнул замок и дверь отворилась, а на пороге ее показался Заклик.

— Графиня! — заговорил он. — Время дорого; много говорить нельзя; знайте, что я буду здесь в окрестностях, пока что-нибудь сделаю.

— Бежать, бежать отсюда! — живо отвечала графиня.

— Это не так легко, как вы думаете! Вы только будьте терпеливы и верьте, что я сделаю все, что возможно. А вы спускайте всякий день из окна, которое с Задней стороны башни, серый шнурок, я буду прикреплять к нему записочки о том, как идут наши дела и что вы должны делать. Теперь более говорить невозможно, я едва устроил и это короткое свидание. Вот вам кошелек с червонцами на всякий случай, они могут вам понадобиться, спрячьте их и прощайте!

Стоявший сзади него в тени Герцог уже торопил Заклика удалиться, и едва он шепнул графине название гостиницы, где остановился, как железная дверь снова замкнулась.

Узница ободрилась духом и, упав на колени, со слезами благодарила Провидение за оказанную ей помощь.

Герцогу очень понравились полновесные талеры, он почувствовал охоту добрать их до сотни и сам навязался к Заклику с предложением познакомить его с развалинами замка и теми запущенными частями, где он еще не был. Заклику все это, разумеется, было на руку, и талеры переходили к Герцогу, а у Заклика слагался план освобождения графини.

Осматривая развалины, он заметил старые крытые ходы, которыми можно было пробраться в замок и выйти из него. Один такой ход выводил почти на самую дорогу, и хотя этот выход был завален мусором, однако, была некоторая надежда, что он к чему-нибудь пригодится. Затем оставалось найти средства скорее перебежать из Саксонии и выбрать приют, безопасный от поисков Августа. Пруссия для этого, очевидно, не годилась, и Заклик в этом выборе все больше останавливался на Польше. Там, по его мнению, можно было так спрятаться, что никто не отыщет. Хотя всякие отношения Заклика с родиной были давно уже прерваны, но все-таки он имел там знакомых, дальних и близких родственников и притом он знал, что саксонец, кроме немногих сторонников в польской аристократии, был нелюбим всею страною и имел много заклятых врагов между влиятельной шляхтой.

Надо было припасти верного человека и лошадей для побега, и Заклик решился для этого на время отлучиться. Он сообщил графине о цели своей отлучки посредством записочки, привязанной к спущенному ею шнурку, и еще раз повидался перед отъездом с Герцогом, заинтриговав его возможностью заработать без всякого риска не пятьдесят талеров, а уже целую тысячу.

Старик слушал.

— С тысячей талеров, — говорил Заклик, — вы могли бы тихонько перебраться куда-нибудь к Рейну, выслав туда заранее свое семейство, и поживали бы себе там, как у Христа за пазухой.

Герцог молчал.

Прощаясь с солдатами, Заклик распил с ними несколько бутылок пива и, пообещав скоро опять сюда вернуться, отправился назад в Дрезден.

По отъезде Заклика Ко́зель в ожидании от него вестей находилась в лихорадочном состоянии. Ежедневно бегала она к окну и спускала свой серый шнур, но записок не было. Своенравная женщина еще не умела терпеть и негодовала, что не все делается так, как ей хочется. Впрочем, она в это время постаралась привлечь к себе одну из приставленных к ней женщин, которая казалась несколько податливее своей нелюдимой подруги.

Ко́зель не умела просто и душевно обходиться со слугами, и ей нелегко было научиться этому в заточении, где она еще продолжала считать себя женой Августа, но, однако, неволя заставила ее обращаться с Магдаленой — так звали младшую из ее женщин — теперь поласковее, но все это было неискренно и неискусно и потому не достигало своей цели. Графине не удалось привлечь к себе Магдалену. Денежные подарки, которые давала ей Ко́зель, конечно, подействовали на служанку, но не установили между ней и княгиней искренних отношений.

Так прошел месяц, а Заклик все еще не возвращался. Хлопоты его в Дрездене затруднялись тем, что его здесь почти все знали, и он должен был скрываться и действовать так, чтобы ничем себя не обнаружить.

А между тем прошла осень, наступила зима, и дороги сделались хуже, а следы явнее для погони. Надо было ждать до весны. Заклик съездил в Носсен и не без труда известил об этом графиню, прося ее потерпеть до теплого времени. Герцог, снова получивший при этом изрядные деньги, опять дозволил им свидание, для которого сам отворил двери, а посвященная на сей раз в эту тайну Магдалена стояла на страже. Теперь разговор мог продолжаться долее и Ко́зель имела время договориться с Раймондом. Побег отложен был до первых весенних дней. На Герцога теперь смело рассчитывали, не сомневаясь, что он за хорошую плату поможет графине выйти на волю.

Но зима, как назло, в тот год стояла холодная и долгая, и исполнение затеянного побега все отлагалось; а это, как известно, всегда очень дурно в подобных делах, зависящих от множества самых непредвиденных случайностей. Так было и тут: Герцог как-то немного подпил и сболтнул что-то жене, а она выпытала от него еще кое-что и поболее и, будучи женщиной рассудительной, стала соображать, что от выгод предлагаемой измены отказываться не следует; но следует, может быть, сыграть в двойную игру: прикинуться готовым оказать содействие побегу графини, взять деньги, а между тем, чтобы не утратить места, сообщить обо всем правительству.

Герцог, выслушав жену, промолчал, поглаживая свою бороду, но мысль показалась ему довольно практичной.

Графиня была уверена в Магдалене и уговаривала ее бежать вместе с собой; а у той были свои соображения. Она под предлогом свидания с родными отправилась на несколько дней в Дрезден и сообщила о приглашении Ко́зель своей сестре, которая служила при доме Денгоф. Сестры посоветовались и, надеясь на большую награду, решили донести обо всем Белинской.

Можно себе представить, какой переполох подняло это, когда разлетелось по городу! Немедленно было сделано распоряжение арестовать обеих сестер-доносчиц и допытаться от них подробностей затеи Ко́зель, а вместе с тем в тот же день в Носсен был отправлен новый отряд солдат на смену прежнему, причем караул был удвоен, и старый надзиратель Герцог сменен, закован и отправлен в Дрезден. С этих же пор замок стали стеречь и снаружи. Ко́зель ничего этого не ожидала и была очень удивлена, когда, проснувшись утром, нашла в комнате, смежной с ее спальной, незнакомого офицера, который имел поручение пересмотреть все ее вещи и бумаги, а также осмотреть замки и двери ее помещения.

Графиня поняла, что случилось что-то неблагоприятное, но не смела ни о чем спросить и опасалась всего более того, чтобы не арестовали Заклика. Но, на счастье, его здесь никто не знал под его настоящим именем, а наружность свою он маскировал так ловко, что по ней его узнать было трудно.

Записки Заклика, которые графиня получала при помощи шнурка, она сумела уничтожить, и доказательств к подтверждению доноса о Побеге не было, но тем не менее жизнь арестантки в Носсене с этих пор сделалась гораздо несноснее. К ней были приставлены новые слуги, которые обходились с ней самым сдержанным образом. Всех добрее был новый караульный офицер, который, несмотря на его мрачное лицо, имел мягкое сердце и однажды сам сказал графине:

— Я знал вас, графиня, в лучшие времена!

— Право, не помню, — отвечала Ко́зель.

— Ну, да где вам помнить меня, бедного и ничтожного человека, а я видел вас, состоя в королевской свите, и, признаюсь, никак не думал тогда, что мне доведется исполнять здесь при вас такую обязанность.

— Что делать! — сказала графиня.

— Конечно, что делать, графиня: у служащего человека служба прежде всего; но, однако, если я могу чем-нибудь быть вам полезен и в пределах моей власти облегчить вашу долю, то вы не ошибетесь, если на меня положитесь в этом.

Ко́зель посмотрела на него недоверчиво.

— Вы мне, кажется, не верите?

— Нет. Но я вам поверю, если вы мне скажете, что обо мне донесено?

— Подробностей я не знаю, так как все новые распоряжения вышли прямо от короля через маршала Левендаля, но велено переменить прислугу, надзиратель замка арестован.

— А еще кто пострадал за меня?

— Кажется, что, кроме слуг, никто. Впрочем, если я что-нибудь узнаю, я вам скажу: я ведь должен ежедневно приходить к вам. Вы не сердитесь, что я при слугах буду строг, но знайте, что я вас очень жалею и все, что могу, готов для вас сделать.

Он, откланявшись, ушел и вел себя, как обещал. Дни графини потекли вяло и уныло, и надежды ее, еще недавно столь живые, разлетелись прахом.

Заклик из слухов, распространившихся по Дрездену, узнал обо всем, что случилось, и притаился, выжидая, будут ли его разыскивать. Он понимал, как опасно было бы ему теперь показаться около Носсена; но вместе с тем чувствовал неодолимую потребность успокоить графиню известием, что он свободен и что она все-таки еще может на него рассчитывать.

С этой целью он оделся нищим и окольными путями побрел к Носсену. Шатаясь здесь вблизи замка, он высмотрел, что под окнами графини ходит часовой и что через шнурок ничего передать было невозможно. Но Заклик нашел другое средство дать ей о себе весточку: он повстречал странствующего торговца, развозившего перед Рождеством товары по деревням и местечкам. Такой торговец со своей коробкой пробирался всюду, и Заклику пришла мысль послать его в Носсен.

— Сходи, друг, в Носсен, — сказал ему Заклик, — я уверен, что там ты можешь сделать хорошее дело: там в замке сидит теперь графиня Ко́зель, и хотя она и заточена, но при ней немало прислуги, которой она, наверно, захочет сделать на праздники подарки. Я уверен, что, если ты туда заберешься, то славно поторгуешь.

У торговца, которого звали Трейе, заблестели глаза.

— Спасибо за добрый совет! — воскликнул он, потирая руки. — Право, спасибо, мне бы этого, признаться, и в голову не пришло!

— А мой совет, наверно, будет хорош особенно, если ты, любезный Трейе, согласишься при этом сделать графине маленькую услугу.

— Какую это?

— Самую пустую и безопасную: шепнуть ей потихоньку о ее старом слуге.

— А что же о нем шепнуть-то?

— Только всего, что, мол, ваш верный слуга, который ломал подковы, жив и ходит по белому свету.

— Что ж, это, кажется, неопасно?

— Да уж чего безопаснее! Так скажешь?

— Пожалуй.

— Ну, а если только скажешь, так увидишь, какая будет за это пожива; да еще кроме того…

— Что такое?

— И я еще кое-что за это принакину. Ты какой дорогой пойдешь из Носсена?

— Да этой же самой, праздники близко, а их надо провести вместе с женой и с ребятишками.

— Ну, так и прекрасно: мы, может быть, встретимся.

Трейе, как большинство торговцев, был человек сметливый и ловкий: он, добравшись до местечка, отдохнул и тотчас же отправился в замок. Солдаты хотели его прогнать, но он наделал такого шума, что вышел офицер и, сжалившись над ним, а также желая доставить какое-нибудь развлечение арестантке, послал спросить ее, не угодно ли ей что-нибудь купить у Трейе. Графиня, ради одного развлечения, пожелала видеть Трейе, и когда его ввели к ней, она стала пересматривать его товары, а он, улучив минутку, шепнул ей:

— Меня просили сказать вам, что ваш верный слуга, который ломал подковы, жив и ходит по белому свету.

Графиня чрезвычайно удивилась и, начав как можно более отбирать себе из коробки Трейе, спросила:

— Кто тебе это сказал?

— Он сам, он сам, всемилостивейшая.

— Где ты его видел?

— Я повстречал его здесь в окрестности.

Накупив у Трейе множество вещей для прислуги, графиня отпустила торговца, который оставил замок неимоверно счастливым и заночевал в Носсене.

На следующий день он пошел, как обещал, домой и в миле от Носсена снова повстречался с Закликом.

— Ну, что же? — спросил его Заклик. — Как поторговал?

— А, спасибо вам, поторговал на славу, если бы всегда так торговать, то скоро бы я перестал таскать эту коробку и построил бы себе дом в Дрездене.

— Отлично, а сказали ли вы, приятель, что я вас просил, графине?

— Как же! Как же, сказал, и графине это, видно, было очень приятно.

— Ну, спасибо!

— И вам спасибо, услуга невелика, а я сделал славный оборотец, и мне так весело теперь ехать к детям. Бог вам заплатит за это! Прощайте!

— Счастливый путь!

_____

Между тем в Дрездене над арестованной прислугой носсенского замка производилось строгое следствие, по обычаям тогдашнего сурового времени, когда у обвиняемого добивались признания всеми возможными средствами. Герцог, однако, вел себя так умно, что ни в чем не признался, и его освободили. Женщины тоже выбрались из тюрьмы, измученные и истерзанные, но переполох, поднятый всем этим, не улегся: Август приказал перевезти Ко́зель в тот самый Столпянский замок, где она некогда была перепугана грозою и предсказаниями полоумной вендки.

За два дня перед самым Рождеством в замок Носсен прибыла пустая карета с лошадьми и верховой стражей, которой приказано было немедленно перевезти Ко́зель в Столпянский замок.

Ко́зель, заслышав необыкновенное движение в замке, бросилась к дверям: ей пришло в голову, не дарит ли ей Август к новому году свободу; но дверь отворилась, и к ней вошел чиновник.

— Что тебе надо? — спросила его Ко́зель.

— Мне надо, по повелению его королевского величества, сейчас же увезти отсюда графиню Ко́зель в Столпянский замок, всемилостивейше предназначенный ей для дальнейшего ее пребывания. Прошу вас за мною следовать!

Графиня с криком бросилась к стене, как будто желая разбить о нее свою голову, но ее схватили и почти насильно вывели и усадили в карету, которая 25 декабря 1716 года остановилась у ворот Столпянского замка. Подняв глаза, графиня увидела страшную башню святого Яна, предназначенную для ее заточения, и затрепетала, вспомнив предсказания Млавы.

X

Старый Столпянский замок, о котором довольно говорилось в одной из глав первой части этого рассказа, представлял самое неприветливое жилище. Прежнее место пребывания мессенских епископов частью было переделано, а частью обратилось в развалины. Комендант замка был Ян Фридрих фон Велен, он занимал неудобную квартиру в одном бастионе, а для несчастной Ко́зель отвели башню, которая еще во время епископов служила тюрьмой; каждый этаж ее состоял из одного обширного каземата со сводами.

Для бывшей владелицы дворца «четырех времен года» должны были служить две комнаты. Нижний этаж башни, засыпанный щебнем, давно уже был необитаем; но два верхних приготовили для графини. В одном из них устроили наскоро кухню и жилье для прислуги, а в другом поместили саму Ко́зель.

Когда графиню ввели в эту шестиугольную комнату, со всех сторон освещенную узкими окнами, с самой скудной и печальной тюремной обстановкой, она оглянулась кругом в страхе и потеряла сознание. Ее привели в себя, но, однако, долго должны были за ней присматривать: как только глаза ее обращались на стены этой тюрьмы и на замкнутые двери, ею овладевало бессильное бешенство, за которым следовали столбняк и слезы.

Велен, старый солдат, никогда не воевавший с женщинами, терял голову и терпение с этой беснующейся гостьей. Первый день рождественского праздника, справляемого во всей Германии с такой радостью у домашнего очага, был отравлен для Белена, и даже его солдаты, стоявшие у дверей каземата, были смущены вылетавшими оттуда стенаниями.

Двое суток Анна провела в таком отчаянном состоянии, что можно было опасаться за ее жизнь, но на третий день она вдруг поднялась с постели и потребовала перо и бумагу. Она хотела писать королю, и желание это было предусмотрено. Ей дали бумагу и перо. Но все письма ее должны были поступать в руки Левендаля со строгим приказом, чтобы прежде него никто не смел их вскрывать.

Август устранил себя от чтения этих отчаянных посланий: он как будто боялся, чтобы они не пробудили в нем чувство сострадания к некогда столь любимой им женщине, и поэтому письма графини заранее были обречены на сожжение. Надо сказать, что и сама Анна ожидала, что такое распоряжение возможно, но она надеялась, что хотя бы одно ее письмо как-нибудь случайно попадет в руки Августа, и потому теперь опять написала письмо и, отдав его коменданту для пересылки, стала спокойнее. Когда первые порывы ее отчаяния улеглись, она с тяжелым чувством стала припоминать окружающую местность, стены замка, которые тогда так устрашили ее своим мрачным видом; гору, покрытую лесом, и голые скалы, и считала себя погребенной здесь заживо.

Слуги обращались с ней сурово, но и это еще казалось слишком мягко, по мнению коменданта, хриплый голос которого беспрестанно гремел по коридорам.

Велен получил из Дрездена приказ содержать узницу как можно строже и исполнял это в точности.

О бегстве отсюда нечего было и думать: башня была очень высока и так испещрена окнами, что часовые чуть не ежеминутно могли видеть узницу, которой некуда было спрятаться от их докучных взоров. Кроме того, чтобы выйти из замка, надо было пройти два двора и двое замкнутых ворот, и в каждых из этих ворот стояли бессменные часовые.

Кроме коменданта и нескольких офицеров и солдат, обреченных разделять эту ссылку с Ко́зель, в замке не было никаких других обитателей. Прислуга же, приставленная к графине, никуда не выпускалась.

Старый Велен, прежде никогда не видевший графиню и думавший, что король оставил ее за старость, был очень удивлен, увидя в своей арестантке красивую женщину. Ко́зель тогда шел уже тридцать шестой год, но она была еще прекрасна.

И в чем же теперь должна была проходить ее жизнь?

Когда в Носсене поспешно собирали принадлежавшие графине вещи, кто-то случайно уложил с ее пожитками растрепанные листы Библии. Таким образом, они были привезены с графиней, и она зачитывалась теперь этой святой книгой, в которой запечатлелись столько человеческих страданий.

Растрепанные и частью утраченные листы возбудили в графине желание иметь целый экземпляр Библии, и она послала к Белену просьбу купить для нее книгу. Комендант сообщил об этом в Дрезден, где и было разрешено исполнить желание арестантки.

С того времени Библия всегда лежала на ее столе, и графиня Ко́зель нашла в ней если не утешение, то силу к перенесению страданий.

Так дожила она здесь до весны. С приближением тепла появились ласточки и стали поправлять свои старые гнезда, потом начали зеленеть деревья. Вокруг пустынного замка дохнуло обновлением и возрождением. На полях появились плуг и рабочие люди, а Ко́зель все сидела одна-одинешенька и, глядя в окна своего каземата, завидовала этим труженикам, евшим в поте лица хлеб свой.

Ее же не видел никто посторонний, кроме солдат. Сам старый Велен, прохаживаясь с трубкой в зубах по замковым залам, не раз пожалел бедную узницу и мысленно осуждал своего повелителя за его продолжительную жестокость.

У подножья башни был маленький клочок земли, огороженный стенами; он был так невелик, что на нем, собственно, можно было только похоронить человека, но тут все-таки теперь цвели полынь, душица и розовая дикая гвоздика. Велен подумал, что не будет большим преступлением, если он предоставит графине возможность выходить хоть в этот крошечный палисадник. Но он побоялся показать строптивой женщине малейшее участие и ограничился тем, что велел убрать этот палисадник, чтобы арестантка могла хоть смотреть на цветы и зелень. Вскоре здесь начались садовые работы, за которыми узница могла следить, и они ее занимали.

Ей казалось, что если бы она могла сойти туда, то это было бы огромным счастьем, и вот это счастье осуществилось: Велен в один прекрасный день позволил ей туда выйти. Когда Анна сбежала с лестницы и ступила на землю, воздух показался опьяняющим, солнце несносным, свет ослепительным. Она вынуждена была постоять несколько времени, держась за стену, и потом села на дерновую скамью и горько заплакала. Это уже было счастье. С этих пор садик сделался для нее большой отрадой, и она проводила в нем целые дни, сажая цветы.

Но кроме этого в ее положении ничто не изменилось. Прошли весна и лето, а Анну все окружала неизменная глухая тишина; на ее письма не было никакого ответа. Даже Заклик пропал, и лишь осенью, когда садик уже успел завянуть, к графине был допущен, по ее требованию, поставлявший ей некоторые необходимые вещи еврей, который совсем неожиданно шепнул ей, что тот, кто ломал подковы, жив и когда-нибудь явится.

Более еврей ничего не сказал, но и это уже оживило узницу.

_____

Заклик, однако, не забыл свою графиню и не бездействовал. Обманувшись в своих расчетах освободить ее из Носсена, он должен был обдумать новый план освобождения. Он знал, где она находится и с какой строгостью содержат ее в Столпянском замке.

Суровость, с какой поступал Август, пугала соперницу Анны госпожу Денгоф, которая не могла похвастаться сильной привязанностью к ней короля.

Кружок новой фаворитки, правда, был великолепен, но ее приближенные не имели никакого политического влияния, и ни на что прочное не рассчитывая, она сама чувствовала шаткость своего положения и даже помышляла о том, как бы тихо и мирно освободиться от опасных ласк короля. С этой целью она посматривала то на Безенваля, то на молодого Любомирского, раздумывая, кого из них взять в мужья.

Холодный и эгоистичный нрав Августа в это время начал внушать многим очень серьезные опасения, и люди, которые как будто бы пользовались его расположением, на самом деле за себя тревожились, и не напрасно. Иные даже искали спасения в бегстве. Так, отставной муж фаворитки Ко́зель, Гойм, в котором король нуждался как в финансисте, наученный судьбой Бейхлинга и Имгофа, продал свои имения в Саксонии и, переведя деньги в чужие края, оставил саксонскую службу и уехал в Силезию, а потом поселился в Вене.

С Денгоф при королевском дворе прекратилось властвование фавориток, и все изменилось. Август старел и терял охоту к шумным развлечениям. Одна еще липская ярмарка его немножко занимала, и то ненадолго.

Заклик при всей скромности своего положения все это знал и принимал в расчет. Время для похищения графини из Столпянского замка ему теперь казалось удобным, но замок ему был почти совсем не известен. Он отправился осмотреть его и познакомиться с ним поближе.

В местечке Заклик мог проживать совершенно безопасно, так как там не обращали особенного внимания на проезжающих. Тут он узнал все порядки в замке и, придя к убеждению, что сразу здесь ничего сделать нельзя, уехал назад в Дрезден с самой смелой и отважной мыслью: он решился поступить на военную службу и потом всячески добиваться зачисления в гарнизон Столпянского замка. Правда, здесь очень многие знали, что Заклик был некогда в штате графини Ко́зель, но он надеялся, что это не помешает ему осуществить свои намерения.

Он смело объяснял теперь всем, что с тех пор, как уехал из Саксонии, он жил в Польше, но не поладил с домашними, как не поладил прежде с Ко́зель, и вернулся в Дрезден, с тем чтобы служить Августу в его саксонском войске. Короткое пребывание в Дрездене Сенявского, куявского епископа, который знал Заклика в молодости, дало последнему возможность хлопотать через епископа о разрешении купить капитанский чин. Епископ помог земляку, но когда об этом доложили королю, Август поморщился, но, однако, приказал представить себе Заклика. Не видя его несколько лет, Август сначала едва его узнал, потом подозрительно посмотрел на него, но, заговорив с ним и видя, что тот отвечает смело и спокойно и вообще держится добрым малым и о прежней своей госпоже говорит простодушно, велел записать его в военную службу. Заклик купил себе капитанский чин и надел мундир саксонской гвардии.

Гвардейские войска и в то время служили более не для боев, а для парадов и других воинских потех, офицеры чуть ли не по целым годам не видели своих полков, а солдаты холодали и голодали, терпя лишения. Современники свидетельствуют, что были целые полки, которые считались по спискам и на содержание которых отпускались деньги, тогда как полков этих никогда в сборе не было. Да и вообще беспорядки были страшные: начальники беспрестанно сменялись; комиссариат крал без всяких церемоний; в личном составе войска преобладали отбросы страны как в отношении умственном, так и во всех других. Что никуда уже не годилось, то шло в войско, здесь были всевозможные искатели приключений, шулеры, плуты и даже особого рода кляузники, разводившие особенного же рода полковые процессы. Споры и скандальные столкновения между офицерами были явлением самым обычным, генералы, офицеры без всяких церемоний жили на солдатскую копейку, солдаты же, доведенные до отчаяния, промышляли воровством, грабежами и даже разбоями.

Маркграф Людвиг Баденский, под командованием которого в 1703 году была часть саксонского войска, терял голову с этими людьми и говорил, что с ними невозможно справиться. История полковника Гертца и его выступления из Польши в 1704 году дают хороший пример того, какова была дисциплина в саксонских войсках. Гертца за его гнусные поступки велено было арестовать, но он сам арестовал посланные за ним войска.

Но зато эта распущенность саксонского войска и была всего более на руку защитнику графини Ко́зель. Ясно, что с такими деморализованными людьми за деньги возможно было сделать все или почти все. Он очень удачно вошел в офицерское общество, проводившее самую разгульную жизнь, и в беспрерывных кутежах скоро перезнакомился со всеми и со многими даже сошелся весьма близко, чему способствовали небольшие ссуды, которыми он умел прислужиться своим новым товарищам.

Устроившись таким образом, он нашел случай дать знать о себе Ко́зель, которая удивилась новому положению своего слуги и не хотела верить, что он, пожалуй, в скором времени будет в числе ее охранителей в Столпянском замке.

Но на самом деле Заклик приближался к этому.

XI

Земля совершила свой оборот, и опять стояла весна; опять зеленел укромный малый садик Ко́зель, и арестантка опять сошла в него и принялась там за цветочные грядки.

И офицеры и солдаты гарнизона, завидя ее, снова стали на нее заглядываться; и графиня, избегавшая их пристальных взглядов, заметила между офицерами одного, который словно сам напрашивался в караул как раз в те часы, когда Анна выходила подышать воздухом. Кое-как ей удалось узнать, что это был молодой Велен, племянник старого коменданта. Старик держал при себе этого молодого человека, чтобы хорошенько его вымуштровать и потом вывести на хорошую служебную дорогу; притом же, будучи страстным шахматным игроком, он имел в нем бессменного партнера.

Этот молодой Генрих фон Велен не имел склонности к военной службе, но его вдовая мать, рассчитывавшая на наследство после бездетного коменданта, которого считали очень богатым, принудила сына надеть мундир и служить по желанию дяди.

Двадцатилетний Велен, разумеется, смертельно скучал в Столпянском замке, тем более что не имел никаких надежд оттуда скоро вырваться.

Он был мечтателен, молчалив, любил уединение и сразу влюбился в Анну, страдальческое положение которой благоприятствовало разгару молодого чувства. Это началось почти с первого же его взгляда на Анну, и к описываемой нами поре любовь молодого человека созрела до серьезного состояния. Анна со свойственной женщинам проницательностью подозревала, или даже лучше сказать, знала эту страстную тайну молодого Велена, потому что влюбленный юноша старался, чем мог, услужить и принести облегчение прекрасной узнице.

Графине нетрудно было догадаться, что теми небольшими льготами, которыми она пользовалась, она была обязана ходатайствам молодого Велена: он выпросил у дяди для нее позволения пользоваться садиком, и когда комендант куда-нибудь отлучался, молодой человек всякий раз находил возможность оказать арестантке какую-нибудь другую услугу. Все это показывало Ко́зель, что молодой человек при случае мог бы быть ей полезен в более серьезном деле.

Всякий легко может представить, как было велико ее удивление, когда она однажды, входя в свой садик, увидела, что Генрих Велен стоит и разговаривает с другим офицером, голос которого Анне показался знакомым. Она взглянула на незнакомца пристальнее и узнала, что это был Заклик. Офицеры говорили между собой так громко, что графиня могла все слышать. Заклик рассказывал Белену, что он прислан сюда, чтобы занять место капитана Зитацера, которого увольняли на родину.

По тону их речей можно было заключить, что Генрих Велен и Заклик были уже немножко приятелями.

— Ну, а что же, капитан фон Велен, — говорил капитан фон Заклик, — как тут у вас живется? Говорят, невесело; да откуда и быть веселью в этих старых монастырских развалинах?

— Э, мой любезный капитан, — отвечал Генрих, — везде жить можно; а, разумеется, кто хочет веселиться, тому сюда не следует забираться. Но природа здесь прекрасная, и тихо жить очень можно. Я уже привык к этому.

Ко́зель слушала этот разговор, и сердце ее сильно билось.

— Ну, а жить, так и будем жить, капитан Велен! — отвечал Заклик. — Только, если это не будет преступлением, вы, как хотите, должны представить меня как вновь прибывшего нашей узнице.

— О, охотно, капитан Заклик, охотно! От всего сердца готов служить вам этим! — воскликнул Велен, которого чрезвычайно обрадовал случай поговорить с графиней, и с этим он взял Заклика за руку и подвел к стене садика, который был значительно выше, чем двор. Отсюда было как нельзя более удобно разговаривать с арестанткой.

— Графиня! — сказал несмело Генрих, и когда Анна, скрывая свое смущение, обернулась к нему, добавил: — Позвольте мне представить вам моего нового товарища капитана фон Заклика, который только что приехал сюда на службу.

Ко́зель с притворным спокойствием отвечала на поклон Заклика и не проронила ни слова. Однако, офицеры не отходили, и она, наклонясь к цветку, который подсаживала, тихо спросила Заклика, надолго ли он сюда прислан.

— На это трудно отвечать, графиня, — молвил Заклик, — я прислан сюда по службе и не думаю, чтобы скоро нашелся охотник заменить здесь товарища.

— О, это верно! Но вы чем согрешили-то и за что сюда посланы?

— Просто так пришлось, — отвечал Заклик. — Впрочем, я уже не молод, и мне почти все равно, где жить.

Анна взглянула на него, поклонилась и отошла, а Велен, взяв Заклика под руку, увел его к себе на двор замка, где он занимал две комнатки рядом с дядей. Тут же вблизи отвели помещение и Заклику.

— Ну, что, капитан, — заговорил молодой Велен, — вы ведь, конечно, в первый раз видели графиню Ко́зель?

— Разумеется, первый раз в жизни! — отвечал Заклик.

— Ну, что же вы о ней скажете? Не правда ли, что эта женщина достойна трона? Что за красота! Что за прелестное лицо!

Велен говорил с таким восторгом, что сразу выдал Заклику свою тайну, которую, впрочем, он, может быть, и не хотел скрывать.

Заклик взглянул на Велена и, улыбнувшись, отвечал:

— Ого, как вы о ней говорите!

— А что?

— Ничего, ничего, капитан Велен! Я вам не удивляюсь, но только думаю, что вам, пожалуй, не очень-то по сердцу видеть графиню под охраной стражи, в которой вы служите.

Велен ударил себя в грудь и воскликнул:

— О, капитан, мы оба солдаты и, разумеется, честные люди! К чему же я стану запираться перед вами? Да, я потерял голову и покой и не стыжусь этого. Что делать, что делать? Такой второй женщины на свете нет!

— Хорошо, хорошо, пусть так, но к чему все это? Она узница на веки.

— На веки! Ничего нет вечного на земле! — перебил Велен. — Она еще очень молода!

— А вы, кажется, еще моложе, — пошутил Заклик.

Капитан Велен слегка сконфузился, но, не обижаясь, протянул руку своему новому товарищу и тихо проговорил:

— В сущности вы правы, я еще юноша, это правда, но ведь, кажется, лучше увлекаться по молодости, чем по старости.

— Это правда.

— То-то и есть, а между тем, смотрите: мой дядя старик, но и он…

— Тоже увлекается графиней?

— Увлекаться, может быть, и не увлекается, но тоже… жалеет ее и ради этого отступает от многих своих правил, в которых всегда точен, как педант. Что же после этого говорить обо мне!

— Совершенно справедливо, и я вас в этом не укоряю.

— Я очень рад, что вы на это смотрите таким образом, и надеюсь, что не станете мешать моим заботам, чтобы ей жилось, сколько возможно, полегче.

— О, будьте покойны, этому я не помешаю!

Заклик понимал, что Велен мог быть ему полезен, но мог быть и помехой, если в нем родится что-нибудь вроде ревности или подозрения, а потому он старался быть как можно осторожнее.

Они, однако, очень подружились, и Генрих скоро познакомил Заклика с тайниками замка. Заклик побывал с ним во всех закоулках семиэтажной башни, где содержалась графиня; обошел подземелья и галереи, все выходы и входы.

Занятый всегда мыслью об освобождении графини, он скоро обдумал план, как ее вывести подземельями в часовню, от которой давно заброшенный коридорчик вел в тесный подземный ход, выводивший в довольно уединенное место за оградой замка. Переодетая в мужское платье графиня могла ночью спуститься с лестницы и проскользнуть во внутренний двор, где не было часовых, и никем не замеченная, добраться до дверей подземелья, которое и выведет ее за ограду, а отсюда уже широк путь во все стороны, так как замок стоял на самой границе и дальняя погоня была невозможна.

Велен и не подозревал всего этого коварства и с легкомыслием молодого человека сам подсказывал Заклику подходящие мысли.

— Черт знает, что настроено! — говорил он. — А несмотря на всю эту городьбу и высокие стены, которые со всех сторон окружают замок, бежать отсюда совсем нетрудно!

Заклик притворился, что он этого не слышал.

Несколько дней спустя он увиделся с графиней с глазу на глаз, но они говорили мало, она укоряла за медлительность, он оправдывался невозможностью действовать скорее, и потом графиня шепнула:

— Вы должны знать мой план. Молодой Велен сослужит нам службу: он…

— Влюблен в вас?

— Да, и этим надо воспользоваться: он хорошо знает замок.

— Это не особенно важно, потому что и я его теперь тоже знаю.

— Да, но вас я должна беречь до последней крайности. Побег может не удасться, и тогда мы оба попадем в их руки; я этого не хочу. Нет, я должна бежать с ним!

— С ним! — воскликнул Заклик.

— Да, непременно с ним: это и удобнее и безопаснее; он здесь почти хозяин, и его всюду пускают, тогда как вы можете навлечь на себя подозрение. Это решено: я убегу с ним!

— Но он неосторожный и почти сумасшедший молодой человек!

— Это-то и дорого: только сумасшедшим и удаются такие сумасшедшие предприятия.

— А если оно ему не удастся?

— Что же, мое положение так дурно, что ничего худшего быть не может! — холодно отозвалась Ко́зель.

— А уверены ли вы, что этот молодой человек отважится на это дело?

— Он должен отважиться! — отвечала Ко́зель. — Но тс-с! Я слышу на лестнице чьи-то шаги, — добавила она и отошла в сторону, а Заклик спустился на нижний этаж. Ему было досадно, что Ко́зель отказывалась от его помощи. Но дорожа ее пользою, он беспрекословно ее слушался и играл смешную роль поверенного сердечных тайн молодого Велена, который вскоре же признался ему, что для освобождения графини он готов пожертвовать своей жизнью.

— Вы ведь, конечно, не выдадите меня, капитан Заклик?

— Да, в этом-то, мне кажется, вы можете быть вполне уверены. Только смотрите, сами себя не выдайте!

Заклик замечал, что Велен учащает тайные прогулки с графиней в садике и даже проникает к ней в башню, а вместе с тем становится беспокоен и озабочен.

Чтобы старый дядя не замечал отлучек племянника и происходящих в нем перемен, Заклик заменял Генриха на службе и играл вместо него в шахматы с комендантом. А в это время в молодом человеке любовь забила ключом, и затея побега близилась к исполнению.

Нетерпеливая Ко́зель, конечно, спешила как можно скорее отсюда вырваться и торопила влюбленного юношу. Заклик об этом догадывался и, пробравшись однажды в башню графини, сказал ей:

— Осмотрительно ли вы поступаете, графиня?

— Не знаю, но прошу вас, чтобы и вы были слепы и глухи ко всему, что я делаю. Одно, о чем я прошу вас — играйте как можно чаще в шахматы с комендантом, и если случайно поднимется какая-нибудь тревога, делайте все, чтобы помешать ему выбежать.

— Хорошо, я сделаю все, что могу, а вы скажите же мне скорее, что я должен делать, если вам удастся бежать?

— Немедленно бежать самому и явиться туда, куда я укажу. До свидания!

И она подала ему руку и тихонько направила его к двери.

Заклик вышел с каким-то тяжелым предчувствием и зорко смотрел за молодым Беленом, который был очень беспокоен и почти ежеминутно поглядывал на солнце, при закате которого и сам скрылся.

Старый комендант ничего не подозревал, он пригласил к себе на пиво Заклика и преспокойно играл с ним в шахматы. Игра длилась долго; вот и ночь спустилась; подали огни; пришел дежурный унтер-офицер, запиравший ворота, и принес ключи, а комендант и Заклик все еще играли; но Заклик нынче против обыкновения играл неудачно и делал ходы самые нерасчетливые. Комендант это заметил и спросил его:

— Что с вами сегодня, капитан, вы так худо играете?

— А у меня, признаться, голова болит, господин комендант.

— А голова болит, так перестанем играть!

— Нет, отчего же, будем играть, — настаивал Заклик, настораживая свой слух, как заяц, и боясь, чтобы капитан, оставив игру, не задумал пройтись по замку.

Велен набил трубку, и они сыграли еще несколько партий, а потом стали беседовать.

Было уже поздно, но Генрих, обыкновенно приходивший в эту пору, не возвращался.

— Верно, удрал сорванец в местечко! — проговорил вспомнивший о нем комендант. — Ну, да что делать, парень молодой, надо и пошалить.

— Разумеется, — отвечал снисходительно Заклик, громоздя из шахмат какую-то прихотливую пирамидку.

— Да, — отвечал комендант. — Да я, по правде сказать, и предпочитаю, чтобы парень лучше где-нибудь позабавился, лишь бы не вздыхал об этой… знаете, той… ну, что вот под башней.

— A-а, понимаю!

— Не правда ли, что я говорю дело?

— Конечно, конечно! — отвечал Заклик, но сам тотчас же переменил разговор и начал плести, что приходило в голову. В замке было тихо, но вдруг кто-то осторожно постучал в двери, и показалась голова старого солдата, с виду более похожего на разбойника. Это был наемник, послуживший чуть ли не во всех немецких войсках. Имя его было Вурм. Заклик взглянул на него, и выражение его лица показалось ему подозрительным; солдат, просунув голову сквозь створ двери, прошептал:

— Господин комендант!

— Ну, что еще? — сухо спросил не любивший его комендант.

— Я имею честь донести вам о самоважнейшем происшествии…

— Что такое? Пожар? Где горит? — вскричал, вскочив с кресла, Велен.

— Нигде ничто не горит, но ваш племянник в эту самую минуту уводит из каземата графиню, чтобы бежать с ней.

Старый комендант зашатался и прохрипел:

— Куда?

— Ну, уж это вы хотите, чтобы я очень много знал, а с меня довольно и того, что я знаю: ваш племянник бежит, господин комендант, и уводит арестантку; а Вурм вам об этом доносит, потому что ему известно более, чем вам…

— Ты врешь, бездельник! — закричал комендант.

— Нет, я не вру, а я исполнил мои обязанности, а ваш племянник с арестанткой бежали, и в эту самую минуту солдаты держат их в проходе за каплицей. Да, теперь капитан Генрих больше уже не будет бить меня по лицу и сам поплатится за эту штуку своей головой.

Комендант совсем растерялся и хватался то за оружие, то за ключи, и кричал:

— Спасайте, капитан Заклик! Спасайте!

Но напрасны были все эти хлопоты старика о спасении племянника: по направлению от башни слышен был уже большой шум со стороны подземелья семиэтажной башни, это солдаты вели схваченных беглецов. Графиню просто держали за руки, а Генрих был связан, потому что он успел уже ранить себя из пистолета, и если бы у него не отняли оружие и не связали ему руки, то он, наверно, лишил бы себя жизни.

Бедный комендант велел отвести арестантку снова в старый каземат, а племянника запер в другой и немедленно послал донесение о происшествии в Дрезден. Диктуя писарю рапорт, старик был достоин глубокого сострадания: едва произнося за рыданиями слова, он просил принять во внимание молодые годы племянника и его, коменданта, старые заслуги и молил о снисхождении к, несчастному. Рапорт был послан с нарочным курьером, караулы везде удвоены, и унтер-офицер Вурм, который, вместо того, чтобы предупредить несчастье, выжидал, пока оно случилось, также был арестован.

На следующий день в Столпянский замок явились из Дрездена присланные королем генерал фон Бодт и несколько чиновников.

Старый Велен, встретив их, тотчас же подал свою шпагу фон Бодту; но Бодт ее не взял и объявил ему, что, по велению короля, военному суду будут преданы только капитан Генрих фон Велен и унтер-офицер Вурм. И следствие и суд, по полевым законам, должны были окончиться прежде, чем зайдет солнце, и приговор немедленно должен быть исполнен.

Так было и сделано: все просьбы старого коменданта о помиловании остались втуне, и Ко́зель, услышав донесшийся до нее ружейный залп, вздрогнула недаром, это стоило жизни влюбленному в нее юноше, за душу которого она могла прочесть теперь самые теплые молитвы.

Старый Велен хотя и не был арестован, но, однако, в тот же день оставил службу, а унтер-офицера послали в кандалах на крепостные работы в Кёнигштейн, но Заклик пока еще оставался в гарнизоне.

XII

После описанного происшествия в Столпянском замке вместо Белена комендантская должность была поручена суровому, но весьма неспособному Бирингу. Это был человек надменный, буйный, самовольный и грубый. Событие, после которого последовало его назначение, сразу вызвало в нем чрезвычайную строгость. Графине запрещено было делать шаг из башни, и весь прежний гарнизон переменили; а с тем вместе и Заклику приказано было возвратиться из замка в свой полк.

Он едва улучил одну минуту, чтобы проститься с графиней и растолковать ей, что он уезжает отсюда не по своей воле.

— А я? О Боже! Как тяжела, как тяжела смерть в этом томленьи!

И она заплакала.

— Приказывайте, графиня! — проговорил печально Заклик. — Я все тот же и готов сделать все, что вам может быть полезно.

Ко́зель покачала головой и отвечала:

— Нет, ступайте с Богом и не заботьтесь более обо мне! Мне уже ничто не может быть полезно: меня оставил Бог и взял у меня мой разум. Но вот что… на всякий случай, чтобы не пропадало: съездите в Пильницу; там под дубом, у круглой скамьи, я сама зарыла маленькую шкатулку с бриллиантами. Выройте ее, продайте эти бриллианты и берегите у себя деньги, в которых я еще могу иметь надобность.

Едва она успела сказать это Заклику, как послышались чьи-то шаги, и Заклик поспешил удалиться.

_____

Прошло несколько лет, в течение которых Заклик не мог ничего сделать для своей графини и ограничивался тем, что изредка давал ей знать о своем существовании и верной о ней памяти.

Ко́зель, однако, в это время успела пленить некоего поручика Гельма и затеяла новый побег, о котором нашла случай дать загадочную весть Заклику. Она требовала, чтобы он запасся лошадьми и ждал ее на границе в назначенном месте. Эта весть встревожила Заклика, который плохо верил в возможность ее исполнения и счел нужным съездить, под благовидным предлогом, в Столпянский замок и разузнать ближе, что это за затея. Для этого ему, конечно, надо было увидеться с графиней, и он надеялся, что это ему удастся.

Заклик, увидев графиню, нашел в ней сильную перемену. Страдания положили на нее свою печать, хотя и не лишили ее черты их необычайной прелести. Прежняя энергия и живость движений уступили место степенной важности; она проводила свое время за Библией и размышлениями, и характер ее смягчился и выровнялся. Чувства, внушенные ею Гельму, не были чувствами крови и плоти, а именно чувствами той высокой преданности, какую способен принести дух ради сочувствия другому духу.

Заклик, проникнув в покои графини, застал ее с карандашом в руках углубленной в чтение Библии. Увидев старого друга, она поблагодарила его взглядом и подала ему руку, которую тот поцеловал; и отер у себя на глазах слезы.

— Вот видите, — заговорила она, — я до сих пор еще живу. Бог продолжил мои дни против моего желания; хвала ему за это! Он позволил мне в это время взглянуть в глубь моей души. Но теперь довольно мучиться: я имею возможность уйти отсюда и хочу этим воспользоваться, чтобы увидеть моих детей.

— Графиня, — прервал ее Заклик, — уверены ли вы, что ваши попытки уйти теперь будут счастливее прежних?

— Да, я в этом уверена, — спокойно отвечала графиня. — Я имею предчувствие, что на этот раз мне счастье не изменит.

Раймонд промолчал, выслушав от графини все ее соображения о дне, когда он должен был ждать ее на границе; он дал ей слово быть готовым и распростился.

Гельм, который, конечно, интересовал Заклика, показался ему таким же энтузиастом, как и погибший Генрих Велен. Заклик ничего от него не ждал, но, послушный приказаниям графини, взял отпуск и в назначенный день явился в условленное место на границе. Но он ждал беглецов напрасно: они не явились ни в назначенный день, ни два дня спустя; а на четвертый день Заклик от проезжавших через Столпень торговцев узнал, что в замке опять было происшествие: заключенная там графиня снова чуть было не ускользнула из замка в сопровождении офицера, помогавшего ей в этом побеге; но оба они снова захвачены.

Заклик тотчас повернул к своей службе в Дрезден, где надеялся подробнее разузнать о случившемся в Столпянском замке.

Дело было в том, что Гельм целый год работал, устраивая лаз под стенами замка в той стороне, где не было часовых, и когда все было готово, он подпоил стражу и в темную дождливую ночь бежал с графиней, переодетой в мужское платье. Они выбрались из замка как нельзя благополучнее, прошли весь подземный ход, который выводил их за крепость, и спустились с обрывов базальтовых скал к самому их основанию; сели на привязанных в лесу верховых лошадей и поскакали. Но в замке горничная хватилась графини и подняла тревогу, за беглецами пустились в погоню, и они были настигнуты, защищались и ранили выстрелом одного солдата, но все-таки были обезоружены, взяты и возвращены в замок.

Графиню опять стали держать еще строже, а офицера предали военному суду, который производился на этот раз в Дрездене. Гельму его бегство обошлось дешевле, чем Белену, так как он имел при дворе очень сильных родственников, которые обратились к милосердию короля и ходатайству тогдашней новой звезды, графини Оржельской. Гельм, однако, все-таки был приговорен к расстрелу в Дрездене, на новом рынке. В день его казни на площадь стеклась многочисленная публика и пешком и в щегольских экипажах. В полдень молодой преступник был выведен из крепости, проведен, при треске барабанов, мимо выстроенных шпалерами войск и поставлен у стены. Глаза всех устремились на этого красивого златокудрого молодого человека, осужденного на смерть из-за Ко́зель. Сам преступник хранил замечательное присутствие духа и просил не завязывать ему глаза. Солдаты зарядили ружья, и офицер, который должен был дать знак стрелять, встал уже на свое место, но в этот последний момент от замка подскакал адъютант короля с прощением. Гельму была оставлена жизнь, может быть, не совсем к удовольствию публики, которая собиралась посмотреть, как его расстреляют.

В Столпянском замке опять произошли перемены в гарнизоне и некоторые усиления в караулах. Новый комендант пересмотрел и перечинил замки, двери и стены; но в общем положении графини не произошло ничего нового, и она даже пользовалась прежней свободой, то есть могла выходить в свой садик. Но Ко́зель терзалась нравственно: она чувствовала укоры совести за второго погубленного человека. О помиловании Гельма ей ничего не было известно.

Заклик чувствовал, что если графине суждено быть свободной, то теперь за это дело должен мужественно взяться он сам, и он считал это своей непременной обязанностью. Но имея перед собой в прошлом такие уроки, он хотел быть осмотрительнее и надеялся, что его попытка к бегству будет удачнее. Полный самоотверженности, он был готов положить свою жизнь за едва ли не обезумевшую в неволе Ко́зель и собирался выйти в отставку, поселиться в местечке Столпень и, сидя у моря, ждать погоды, когда можно будет все приготовить и увезти пленницу.

В гарнизоне Столпянского замка у него было несколько знакомых, на расположение которых он мог рассчитывать, и между ними был у него один приятель, некий капитан фон Кашау — настоящий вояка, добрая душа и кутила. У Заклика имелся предлог съездить в замок.

Кашау скучал здесь и, увидев Заклика, едва не задушил его в своих объятьях; а потом сбегал к коменданту, чтобы испросить своему гостю разрешение погостить в замке, и затем начал наливать его добрым пивом.

За кружками пива офицеры, естественно, скоро заговорили об узнице, над которой постоянно приходилось бодрствовать Кашау.

— Э! — говорил он. — Я никому другому не судья, а тем более нашему всемилостивейшему королю, но что до меня, то мне ее просто напросто жаль, и я, по правде сказать, что-то плохо верю тому, чтобы ее томили здесь из опасения за жизнь короля.

— Ну, конечно! — отвечал Заклик.

— Не пистолета ее боится король.

— Надеюсь, что не пистолета.

— Он боится своего бессилия и той власти, какую она над ним имела.

— Быть может, быть может, любезный Кашау; а, впрочем, ведь это не наше дело.

— Разумеется, не наше дело, но надо же о чем-нибудь поболтать, — и Кашау засмеялся и добавил: — Я еще и то думаю: ну, она была самовластна, ну, пускай это так, но ведь какая-нибудь Дескау или Остерхаузен, с которыми теперь возится наш, с позволенья его величества сказать, старый волокита, также, чай, не без своих фантазий? Женщины уж так созданы, приятель, что кто охочий с ними заниматься, тот должен и терпеть их капризы. Но зато эта Ко́зель женщина, как вы хотите, не без достоинств и красавица!

— Была, капитан, была!

— Ну, она даже и теперь еще хороша.

— Может ли это быть?

— Честное слово.

— Я очень бы желал увидеть ее! — отозвался Заклик.

— Так зачем же дело стало? Этого тебе никто не запрещает. Днем ты ее у нас не украдешь! — отвечал Кашау. — Ступай к ней и побеседуй, если она тебя примет.

— А почему же не примет?

— Да она, брат, что-то стала чудить.

— Как чудить?

— Ну вот, буду я тебе все рассказывать, иди сам посмотри.

Заклик не заставил упрашивать себя и пошел на башню.

Пройдя знакомыми переходами, он постучал в дверь, но ответа не было. Заклик тихонько приотворил дверь, и глазам его представилась странная картина: посреди комнаты перед столом, заваленным книгами, по переплетам которых можно было судить об их религиозном содержании, стояла Ко́зель. Облокотись на одну руку и приложив палец другой к своим губам, она стояла над раскрытой Библией и обдумывала что-то с большой сосредоточенностью. Одета она была престранно: на ней было широкое черное платье с длинными рукавами, подпоясанное широким кушаком с кабалистическими знаками, а волосы повязаны косынкой, за которую был засунут какой-то пергаментный свиток, исписанный буквами еврейского алфавита.

Эта женщина мало походила на прежнюю Ко́зель. Черты ее прекрасного лица потеряли свою нежность и стали суровее, на лбу обозначились морщины, а уста, по-видимому, привыкли более к молчанию, чем к разговору.

Заклик вошел и остановился; она не могла не слышать его шагов, но не подняла на него глаз от книги.

— Графиня! — позвал он.

Она тихо и медленно повернулась.

— Вы не узнаете меня?

— Постой! — и она силилась что-то припомнить. — Да, я узнаю тебя!.. Но ты!.. Когда же ты освободился?

— Кто освободился, графиня?

— Ты.

— Откуда же?

— Из твоей темницы, из твоего тела.

— Я в моем теле, графиня.

— Как? Это ты сам, весь, а не один дух твой?

— Да, это я, ваш верный слуга; я пришел навестить вас и служить вам, — отвечал Заклик. — Я приехал, чтобы еще раз попытаться освободить вас.

Она только махнула рукой.

— Что это значит? — спросил Заклик.

— Довольно двух жертв, и я не хочу третьей!

— Но это моя добрая воля, и вы не вправе мне запретить возвратить вам свободу.

— Я скоро буду свободна совсем, — покачала головой Ко́зель.

— Вы как-то темно говорите.

— Нет, это вы меня темно понимаете; я знаю это состояние, но для меня оно, слава Богу, минуло. В земной судьбе нет никакой милости. Тут один закон: что определено, то неизбежно сбудется. Надо сжиться с этой старой святой книгой и вопрошать ее день и ночь, пока она не станет отвечать… и тогда!.. Впрочем, зачем я говорю Тебе это? Скажи, ты надолго сюда?

— Сам не знаю, графиня. Хотел бы даже остаться здесь, вблизи вас, да не знаю…

— Тсс! — перебила графиня.

Заклик подумал, что она кого-нибудь заслышала своим тонким слухом, который так изощряется у арестантов, и начал было оглядываться, но графиня, видя его нерешительность, быстро перевернула несколько страниц в книге, не без торжественности закрыла застежки и, подняв глаза, начала шептать молитву, а потом сняла свои руки с книги, быстро ее раскрыла и, взглянув на правую сторону раскрытого листа, прочитала: — И сказал им: «Не бойтесь и не ужасайтесь, будьте тверды и мужественны; потому что так поступит Господь со всеми врагами вашими, с которыми вы воюете».

Графиня приложила палец ко лбу, еще раз повторила эти слова шепотом и затем, быстро закрыв книгу, молвила:

— Да, это так, это понятно; потерпев неудачи с другими, я буду счастлива, когда стану действовать с тобой; но нельзя ничего начинать прежде, чем будет указание свыше. Итак, ты должен остаться здесь!

Заклик ничего против этого не имел, но ему, конечно, не могло нравиться это какое-то расстроенное мистическое воображение, и потому он с некоторой сухостью отвечал:

— Хорошо, я буду стараться, чтоб это было возможно, и если не попаду опять в замок, то поселюсь здесь в местечке. Я надеюсь, что теперь мне никто этого не запретит! Но, конечно, я для этого должен буду оставить королевскую службу.

— Ах, брось ее и сними поскорее эту позорную ливрею, эту одежду! — живо отозвалась Ко́зель.

— Хорошо, хорошо, я сброшу, но на это тоже мне понадобится время, — отвечал Заклик, — так снять ливрею нельзя, а надо продать чин и получить отставку. Тогда я перееду в Столпень и буду жить здесь частным человеком. Здесь в гарнизоне есть у меня старый приятель, капитан Кашау…

— Кашау? — перебила Ко́зель. — Зачем он тебе? Кашау, как и все другие, кто здесь живет, слуга беззакония.

— А что же делать, если он может быть нам полезен?

Ко́зель встала и начала молча ходить по комнате.

— Что делать? — повторила она. — Вот что сделай: возвращайся назад, таскай на себе ливрею и за меня не бойся.

— Прошу прощения, графиня, но я не понимаю, зачем вы мне это говорите.

— Я говорю тебе это затем, что я не должна бороться с предопределением и более никогда не позову тебя выручать меня. Но ты не обижайся: ты единственный человек, который меня не покинул, и я это ценю и жалею тебя!

У Заклика закипели в груди слезы, и он с усилием просил графиню не говорить о нем, потому что он не знает ничего более отрадного, как служить ей.

— У тебя есть Бог в сердце, — отвечала она, — и он один ведает, в наказание тебе или в отраду мне дана тебе твоя преданность моей печальной доле. Я часто хотела это знать, но это от меня скрыто.

— А что от нас скрыто, того мы не должны и касаться.

— Нет, я должна это знать! — отвечала Ко́зель и взялась рукой за Библию.

Заклик стоял, покашливал и даже позвал ее два раза, но она не откликалась, и он, постояв у дверей, поклонился и тихонько вышел.

Анна продолжала читать и ничего не заметила. Заклика так поразило это состояние Ко́зель, что он шел, ничего перед собой не видя, и не заметил, как у колодца столкнулся с ожидавшим его Кашау, который не утерпел, чтобы не подтрунить над приятелем.

— Ну, что, — спросил он, — побеседовал ты с ней или только мудрости у нее поучился?

— Какая с ней беседа! — отвечал Заклик. — Я застал ее над Библией и оставил за нею. Ждал, ждал и не дождался ни ответа, ни привета.

— Да и не дождешься!

— Нет, думаю еще раз попробовать счастья, если это только возможно.

— Да возможно-то, пожалуй, возможно: говори себе с ней, сколько хочешь, — отвечал Кашау, — а только я думаю, что все это будет напрасно. А как ты ее нашел? Очень она, на твой взгляд, изменилась?

— Ну, разумеется, изменилась, — отвечал Заклик и перевел разговор на другие предметы.

Пробыв у Кашау до позднего вечера, он отправился ночевать в трактир, содержатель которого, услужливо лебезя перед заезжим офицером, хотел вступить с ним в разговор об узнице, но Заклик отклонил это, чтобы не казаться заинтересованным судьбою Анны.

На следующее утро, как только отворили замковые ворота, Заклик снова был у Кашау, ожидавшего его с завтраком, и, проходя в его квартиру, видел Ко́зель, которая была в садике и, заметив Заклика, кивнула головой. На этот раз она была в обыкновенном платье, и выражение лица было спокойно и не так сурово, как вчера.

— Вот посмотрите, — сказала она, — эти цветы — теперь мои дети; моих родных детей у меня отняли, вырвали и не дают видеть, и я часто думаю: как-то выросли теперь те, которых я не вижу?

— Ну, они, конечно, живы и здоровы. Я уверен, что они вас любят.

— Нет, я в этом не уверена, — отвечала графиня. — Я считала бы за благо для себя, если бы была уверена, что они меня забыли; но и этого не может быть; они знают, что у них есть мать; но воображаю себе, что им насказано об их матери и какою они себе ее представляют злодейкой… О, это ужасно, ужасно! Я думаю, если бы я им могла послать хоть вот по одному этому цветку, то они отбросили бы их с отвращением, узнав, что эти цветы вырастила их мать.

У Заклика на глаза навернулись слезы.

Надо признаться, что Ко́зель очень редко говорила о своих детях, она как будто страшилась воспоминания о них, но когда она говорила, можно было чувствовать, что тяжкое горе дошло до самых тайников души.

Она не могла более говорить и, кивнув Заклику, сказала ему только:

— Приходи сюда и жди!

Заклик провел около часа с Кашау, а затем отправился назад в местечко.

Лениво тащился он по замковому двору, стараясь высмотреть Ко́зель, но ее в садике не было. Зато, подняв голову вверх, он увидел ее… и в каком положении! Она стояла у верхнего окна, одетая во вчерашний костюм сивиллы, с книгой, в руках. Она не бросила на Заклика ни одного взгляда.

Вскоре Заклик продал чин, вышел в отставку и, купив в Столпене небольшую усадьбу, начал хозяйничать, благодушествуя по временам с Кашау.

XIII

В 1727 году, спустя три года после неудачной попытки графини к побегу, в Столпянском замке и местечке уже забыли об этом происшествии, а в большом свете, при королевском дворе, произошло много перемен. Графиня Ко́зель была отомщена ее недоброхотам: даже в ее тихое заточение к ней доходили вести, как враги ее один за другим исчезали со сцены, а на их места являлись новые актеры. Один Август Сильный сохранял свою мощь и здоровье и по-прежнему сорил золотом, алкал удовольствий и не находил их.

Заменившая Ко́зель Мария Денгоф, быть может, устрашенная участью своей предшественницы, даже и не искала чести привязать к себе короля прочным образом, а, напротив, сама искала случая от него отделаться и выйти замуж за простого смертного. Август нисколько этому не воспротивился и, выдав ее замуж, стал забавляться кем и как попало на липской ярмарке. Вообще он теперь предпочитал кратковременность связям сколько-нибудь прочным и не изменял этому правилу даже для женщин, более или менее достойных внимания. Так, у него в кратком фаворе была замечательной красоты девушка, дочь тайного советника Дицкау, которую он выдал замуж за своего маршалка фон Лосса, а сам заинтересовался Генриеттой Остергаузен; но эта ему так надоела, что он даже не стал хлопотать об ее устройстве, и не смущался тем, что ее невестка сбыла ее в монастырь, откуда гораздо позднее ее увез Станиславский и, женившись на ней, привез в Польшу.

Но после всех этих мимолетных шалостей опять было наступило нечто, напоминавшее прежние страстные увлечения: виновницей этого порыва была Анна Оржельская, дочь Генриетты Дюваль. С привязанностью к ней король не таился, как и с привязанностью к Анне Ко́зель. Он возложил на нее орден Белого орла, с которым она в гусарском, шитом золотом ментике поверх платья выезжала с королем на полковые смотры и на псовые охоты. Король при ней снова подбодрился, и при его дворе опять было начались веселье и временщичество. Так, граф Рутовский, пользуясь фавором сестры, получил силу и значение, оттерев прочь прежних временщиков.

Фюрстенберг, который некогда своим пьяным пари с Гоймом вывел на свет графиню Ко́зель, а позднее сделался самым отъявленным ее врагом, давно уже не жил. Его товарищи министры подставили ему ногу, и этот человек, мечтавший управлять через госпожу Рейс целым двором и самим своим государем, потерял почву под ногами и снизошел до полного ничтожества.

Даже самую графиню Рейс у него, перед его смертью, отнял кузен его Лютцельбург. Так, все ему изменило, и он, всеми на земле позабытый, тихо переселился в мир лучший. Значение того кружка, в котором царили Юльхен, Рейс, Рейхенбах, Шелендорф, Цаленберг и другие, давно утратилось.

Фицтум также окончил свое земное поприще; удаленный от короля, он несколько лет пробыл послом в Швеции, а дома, за него и за себя, неустанно интриговала его жена, та самая сестра Гойма, которую мы видели в начале повести. Поссорясь с Флеммингом и затеяв интригу против госпожи Пшебендовской, которую саксонцы для удобства произношения называли Бребентау, госпожа Фицтум во время посольства мужа выстроила ему даже новый дворец на углу Крейцгассе, но ему не суждено было жить в этом здании: великолепный палац этот достался брату новой фаворитки Рутовскому.

Фицтум окончил свою жизнь очень трагически.

За год перед катастрофой, будучи в Варшаве с королем, при котором Фицтум в то время состоял камергером и адъютантом, он поссорился за картами с неким маркизом, который, кажется, был незаконным сыном сардинского короля Виктора. Фицтуму тогда было уже лет за пятьдесят, а маркизу двадцать с небольшим, но несмотря на это, старик не уступил юноше в запальчивости, а потом не уступил и в смелости.

Когда они крупно поссорились и дело дошло до короля, Август принял сторону Фицтума, посадил молодого итальянца под арест, но тот, отбыв трехмесячное заключение, бежал в Польшу и, пробравшись в Надажин, послал Фицтуму вызов. Старик, несмотря на свои годы и положение, принял вызов и, приказав всем своим приближенным хранить об этом самое строгое молчание, чтобы не узнал об этом король, дал слово приехать 13 апреля 1726 года в условленное место.

Накануне вечером Фицтум ужинал у своей дочери, был очень весел и до полуночи играл в пикет, а через два часа тайно выехал в Надажин в сопровождении одного своего секунданта — графа Монморанси.

Портал в замке Цвингер

Рано утром, между пятым и шестым часом, Фицтум был уже на месте. Он послал к противнику офицера Френейза с уведомлением о своем прибытии. Так как в то время на дуэлях принято было стрелять с лошадей, то Фицтум сел на коня и встал против своего противника. Оба они съезжались с большим мужеством, и когда сблизились на выстрел, маркиз спустил курок и убил Фицтума на месте. Падая с лошади, Фицтум тоже выстрелил, но его пуля только задела парик.

Маркиз после этой дуэли бежал в Варшаву и укрылся в монастыре Театинов, но разгневанный Август отдал приказ достать его оттуда, несмотря на право убежища. Монастырь окружили полтораста солдат, но маркиз, переодетый простолюдином, бежал через Берлин в Италию.

Тело убитого, сопровождаемое везде по дороге перезвоном колоколов, было перевезено в фамильный склеп и там погребено с должным почетом. Таков был конец первого Августова фаворита.

Флемминг держался долее других: он по-прежнему умел оставаться необходимым для Августа и строил себе дворцы, торговал имениями и богател так, что считал золото бочками. Избавившись от Шуленбурга и отсоветовав королю поручать начальство над войсками гениальному сыну Морица Саксонского, Флемминг мечтал добыть для себя княжество Курляндское и женить пятидесятивосьмилетнего вдовца Августа на семнадцатилетней прусской княжне. Последней мерой он рассчитывал упрочить союз между Саксонией и Пруссией, и если бы Август II его послушал, то это, кажется, было бы недурно для государственных видов Саксонии.

Неблагодарный Левендаль, обязанный всем своим положением графине Ко́зель, тоже маялся, но, однако, без всякого значения, и вел напрасную борьбу с Флеммингом, который был несравненно его сильнее. Он легкомысленно расточал легко нажитое состояние и быстро стремился к очевидному разорению.

Наконец Ватцдорф, «мужик из Майнсфельда», который употреблялся для того, чтобы выжить Ко́зель из ее дрезденской квартиры, и он, при всей своей грубости и неразборчивости в средствах, тоже не сдобровал, и был едва терпим, и то потому, что король нуждался в нем для некоторых особых поручений, к выполнению которых этот человек годился.

Что же касается образа жизни при дворе короля Августа, то тут и теперь, как прежде, не любили скучать, и появление Оржельской было отпраздновано на славу.

Известно, что король Август, несмотря на поражение от шведов, считал себя за великого полководца и жаждал славы воинской, может быть, не менее, чем любовных удовольствий. Проводя весну того года, до которого доведен наш рассказ, в прекрасной Пильнице, вблизи которой стояли лагерем войска, Август очень занимался муштрой. Особенно его внимание было обращено на стрельбу из пушек и опыты со входившими тогда в употребление полукартаунами[3].

При короле неотступно находился граф Ваккербарт. Полукартауны отлично выдерживали испытание и дробили каменное основание крепости, но Ваккербарт заметил, что он знает скалы, которые не поддались бы этим ядрам.

— Где такие скалы? — спросил король.

— В Столпене, ваше величество… Тамошний базальт не чета этим колким глыбам, и нигде не было бы так хорошо испробовать силу орудий, как там.

— А что же? Это, право, не худо сказано! В Столпень так в Столпень! — воскликнул Август; но лицо его тотчас же омрачилось: очевидно, он вспомнил о тамошней узнице, и это воспоминание было не из приятных; но после минуты молчания он встал, прошелся и спокойно сказал:

— В самом деле, я не вижу, почему бы нам не пустить несколько ядер в столпянские базальтовые скалы! Ведь мы этим замка не разрушим, а проба будет настоящая. Я поручаю вам, любезный Ваккербарт, не откладывать этого дела и немедленно же отправить в Столпень две пушки.

— Слушаю, ваше величество.

— И прикажите тоже приготовить там батарею напротив этих столбов и ожидать меня: я сам хочу присутствовать при начале канонады.

И он, сказав это, отвернулся и пошел, как ни в чем не бывало.

Вакербарт был ревностный и точный исполнитель королевских повелений: и пушки с артиллеристами высланы были в Столпень тотчас же.

_____

Заклик спал в эту ночь спокойным сном и самому себе не поверил, когда в полночь услышал грохот тяжелых лафетов. За артиллерией еще шумнее вступал обоз, и тихое местечко вдруг сделалось шумным военным станом. Капитан никак не мог понять, что случилось, да и кто бы мог это понять? Уж не вторгся ли в Саксонию неприятель?.. Но какой же именно? По языку, которым говорили или, лучше сказать, перебранивались солдаты, Заклик слышал, что это саксонцы… Что такое!.. Заклик захлопнул окно, вышел и, увидев проезжавшего офицера, спросил его, что случилось.

— Ничего не случилось, а завтра сюда будет король!

— Король? Сюда? Его величество?

— Да, король, его величество! — крикнул офицер, суетясь около солдат. — Он будет стрелять в столбы, чтобы пробовать силу новых орудий.

— Над чем? — крикнул изумленный Заклик.

— А вот над этой замковой горой.

Разговор прервался, но Заклик все-таки не верил своим ушам. Как! Король станет стрелять в замок, в котором он держал уже столько лет свою несчастную жертву! Нет, это даже для Августа невозможно; не может же он не подумать, какое все это должно произвести впечатление на бедную Ко́зель!

Чуть забрезжило, Заклик бросился к замку, чтобы подготовить как-нибудь бедную пленницу к тому, что должно было случиться.

В замке давно все были на ногах; ожидание короля подбодрило сонных солдат; из окружных деревень согнали множество народа для насыпки батарей и еще усерднее подгоняли согнанных. Везде был шум, гам, хлопанье палок, стоны, крик.

Одну батарею спешно возводили в зверинце на так называемой Рорпфорте, а другую на Ганне-Вальде, в казенном садике.

В замке между тем все чистили и мели, выносили мусор и вообще убирали, чтобы все казалось попригляднее. Около башни была в сборе вся мужская и женская прислуга графини, и сама узница встретила Заклика на пороге. Она окинула его тревожным взглядом и прошептала:

— Ты слышал, ко мне едет король?

— Я слышал, что король сюда едет, — ответил Заклик, — но только мне говорили, что он едет пробовать на здешних столбах силу своих новых пушек.

Ко́зель покачала головой и проговорила:

— Ах, как же ты прост и наивен! Это я, я его вызвала: моя душа парила над ним и тянула его сюда ко мне. Он не мог сюда не приехать и только искал предлога… О, мой Август, о мой бедный Август! Его так много обманывали, что он вспомнил свою верную Анну; он знает, что я люблю его, и хочет меня видеть! И ты знаешь, почему именно теперь? Потому что королева умерла, он свободен и хочет сдержать свое слово и жениться на мне!

Она ударила в ладони и спешно заговорила:

— Однако, некогда ждать, он едет, он едет! Пошли ко мне поскорей всех моих слуг! Пусть Лина достанет из сундуков мои лучшие платья; я хочу выбрать из них то, которое мне больше всего к лицу.

И схватив распущенные черные волосы рукой, графиня суетливо заметалась по комнате…

_____

Батареи росли на глазах, и короля ждали с минуты на минуту.

Настало прекрасное майское утро. С долин и гор поднималась к небу легкая мгла. В воздухе был слышен тонкий запах цветущих лугов.

Но в замке некому было этим наслаждаться: там все суетилось и снаряжалось встречать своего повелителя. Хлопот была куча, и притом самых неожиданных. Комендант, к ужасу своему, узнал, что, вопреки обычаю, из Пильницы не будет прислана сюда королевская кухня и ему самому надо распорядиться, чем принять короля и его свиту; а это было нелегко в таком месте, где нет ни искусных поваров, ни отборной провизии.

Из зверинца наскоро взяли несколько штук дичи; нашли где-то бутылку хорошего вина, но стол решительно нечем было сервировать. Нашелся только один старый стакан с саксонскими гербами, годный для того, чтобы из него пить королю; а все прочее представляло самый пестрый сброд. Местное духовенство собрало кое-какие скатерти, кое-что прислал сельский трактир, а чего недоставало, о том напрасно было и хлопотать.

Между тем полукартауны были уже поставлены на предназначенных для них батареях; войска выстроились, а наверх семиэтажной башни поставили махального, который должен был зорко наблюдать за дорогой и дать знак, чуть завидев королевское приближение.

Около четырех часов утра уже все было готово: артиллеристы не только установили орудия, но даже навели прицелы так, чтобы ядра попадали в базальтовые столбы, и ждали Августа, который обещал выехать из Пильницы до рассвета. Представители местного населения тоже все были в парадных платьях, да и сама чернь была прибрана и умыта и шепотом повторяла какое-то старое предание, что будто при какой-то давней осаде замка, во время оно, скалы так отражали попадавшие в них ядра, что они, отскакивая, убивали тех, кто ими стрелял. Собранный народ думал, как бы теперь не случилось того же самого.

Но вот махальный дал знак, и в ту же минуту бургомистр во главе мещан, несших хоругви и заржавленные ключи от магазина местного войта, вышли на дорогу. На колокольнях поднялся трезвон, и все население местечка в праздничных нарядах высыпало на рынок.

Облако пыли, замеченное издали махальным, быстро приближалось, и в нем начала уже обозначаться фигура ехавшего впереди рослого, статного всадника. Это был Август. Он ехал полной рысью на коне, а за ним неслись его свита и несколько приглашенных гостей. В отдалении виднелась другая кавалькада, как бы догонявшая первую.

В шеренгах выстроенного замкового гарнизона водворилось мертвое молчание, а всадник подъезжал все ближе и ближе: можно уже было видеть его голубой кафтан с вышитой на нем звездой Белого орла.

Не прошло и получаса, как король подъехал к воротам замка.

В воротах он едва кивнул преклонившимся до земли бургомистру и мещанам и прямо въехал на замковый двор. Он молча принял рапорт коменданта. Ясно было, что король не в духе. Не сказав никому ни слова, он повернул коня к батарее при Рорпфорте в зверинце и, посмотрев на нее молча, поехал к Ганне-Вальде. Эта батарея была насыпана против самой сплошной массы черных столбов, как бы связанных в огромный пук какой-то титанической рукой. С этого пункта была на виду вся башня, в одном из ее многочисленных окон можно было заметить даже фигуру женщины в белом. Но король не мог или не хотел поднять туда своих глаз и повернул коня снова к зверинцу.

В эту минуту к нему подъехал Ваккербарт и стал позади него, не говоря ни слова. Август дал знак начинать, и артиллеристы приступили к орудиям: раздался первый выстрел, и страшный гул пронесся в окружных горах.

Первый выстрел, направленный в базальтовую стену, сделал в ней трещину, но зато и чугунное ядро тоже разлетелось на части. Комендант принес его осколки государю, и Август посмотрел на них и молча кивнул. Другой выстрел, направленный в столб у подножья бастиона, отбил от него только несколько кусков.

Король приказал стрелять выше, по результат был один и тот же: камень крошился, но лопались и ядра, а сами столбы не сокрушались. После каждого выстрела лопавшиеся ядра и обломки каменьев летели вверх и во все стороны, попадая даже в местечко, но никому вреда не причиняли, если не считать королевской лошади, которая при Рорпфорте получила ушиб в ногу, да одной сушильни, у которой пробило крышу и потолок. Король удовольствовался этой пробой и велел прекратить пальбу.

_____

Что касается печальной узницы, которую мы видели в ее самообольщенной надежде, то она была одета с чрезвычайной тщательностью и, поджидая короля, долго смотрелась в зеркало и, усмехаясь, говорила себе, что не может быть иначе, Август едет только для нее. Что за вздор, чтобы он ехал сюда пробовать орудия! Не все ли равно, где их пробовать? Нет! Он едет положить конец ее неволе и даже, может быть, возвратить ей все, что ею так давно утрачено.

В этом убеждении, нетерпеливо переходя от окна к окну, она смотрела на дорогу из Пильницы и не позже выставленного комендантом махального заметила пыльное облако, в котором являлся ее Август. Сердце бедной женщины сильно забилось. Барабанный бой и колокольный звон, возвещавшие о прибытии короля в замок, еще более увеличили ее тревогу, и она, прижав руку к сердцу, ожидала, что вот сейчас услышит его шаги на своей лестнице; вот сейчас он покажется в ее дверях и заговорит с ней голосом, полным ласки, любви и сожаления…

Но ничего этого не было: долго длилось зловещее молчание, и потом вдруг грянул выстрел. Все кончено, он приехал не для нее!.. Ко́зель вскрикнула и упала на пол, но потом вдруг вскочила и, бросившись к комоду, где у нее был заряженный пистолет, достала его, спрятала в складках широкого рукава и притаилась за оконницей. Глаза ее горели, руки дрожали, а грудь высоко вздымалась.

После каждого выстрела она все острее смотрела вдаль, ожидая, не покажется ли король, и ожидания ее не были напрасны.

Среди тишины, наступившей за выстрелами, по дороге из леса послышался топот копыт. Ехал один человек… Ко́зель выглянула в окно и почувствовала, что ноги ее подкашиваются. Да, это был он! Август! Он ехал один-одинешенек по дорожке, которая проходила как раз под стенами; Ко́зель сжала в руке пистолет и, высунувшись до половины в окно, громко крикнула:

— Государь! Яви милосердие, возврати мне детей и свободу!

Август вскинул на нее глаза, насупился и, ничего не ответив, продолжал путь.

Ко́зель побледнела.

— О, изверг! — вскрикнула она. — У тебя нет милосердия!.. Так будь же ты проклят!

И с этим она спустила курок.

Король осадил коня, снял шляпу, в крае которой появилась маленькая круглая дырка, и обернулся к окну узницы, но ее там уже не было; она лежала в это время без чувств на том самом месте, где стояла, проклиная и стреляя в того, кого так сильно и глубоко любила.

Август оглянулся по сторонам и, не увидев никого, кто бы наблюдал за ним, надел снова свою простреленную шляпу и уехал из Столпян, не приняв угощения, приготовленного ему комендантом.

XIV

Выстрел, впрочем, не был так незаметен: его слышали многие и, между прочим, Заклик, который вбежал в комнату Ко́зель первым и нашел ее без чувств. Дымившийся еще пистолет был возле нее. Заклик догадался, что произошло, и прежде всего спрятал оружие, а потом принялся вместе со сбежавшимися слугами приводить графиню в чувство.

Событие это, впрочем, не имело никаких особенных последствий, так как Август никому не упомянул об этом выстреле, и из его молчания все должны были понять, что разглашать это не следует.

Страшно потрясенная всем этим графиня опять мало-помалу оправилась и вернулась к своему прежнему образу жизни, не покинув и после этого надежды на побег.

Год спустя, получив от Заклика деньги за проданные бриллианты, она, не говоря ему ни слова, подкупила евреев, обещавших ее выручить, и с помощью веревочной лестницы уже совсем было спустилась с крепостных стен; но что-то роковое ее преследовало, и она опять была поймана и снова заточена в своей обители в башне, у которой только усилили караулы. Потом строгости опять мало-помалу ослабели: желающим было дозволено посещать арестантку, а самой ей выходить в садик.

Заклик продолжал жить тут же в местечке и, по счастью, не возбуждал никаких подозрений, так как не был замешан и в последней попытке графини к побегу. Ко́зель давала ему поручения, но не хотела ничем его компрометировать.

На характер короля покушение Ко́зель также не оказало влияния: он в следующем году великолепно принимал у себя в Дрездене Фридриха Вильгельма прусского вместе с сыном его Фридрихом, впоследствии Великим. Пребывание высоких гостей в Дрездене продолжалось четыре недели и утомило спартанца-короля до того, что он писал оттуда, жалуясь на усталость. Комедия, балет, осмотр музеев, скачки, карусели, метание дротиков — все это шло одно за другим. Забавам не помешал даже случившийся в Зекаузе пожар, при котором гости едва успели выскочить. Король на этих празднествах нередко появлялся в национальном польском платье, богато расшитом золотом, с белыми и голубыми перьями.

Ко́зель, слыша о всех этих забавах, только вспоминала свои прежние времена и понимала, что она не нужна и король о ней забыл.

Оржельская кружила голову даже Фридриху, который ею так сильно заинтересовался, что возбудил в Августе ревность, и они с тех пор тайно враждовали. Фридрих писал о нем Секендорфу:

«Король польский из всех монархов самый фальшивый и возбуждает во мне наибольшее отвращение. У него нет ни чести, ни веры; обман и ложь — это и его право и его стихия. Он, кажется, не знает ничего более приятного, как перессорить людей и обмануть их. Меня ему тоже однажды удалось обмануть, но более уже не удастся.

Я в Дрездене прыгаю, танцую и измучен более, чем если бы ежедневно затравливал по два оленя, и вообще живу не по-христиански; но Бог мне свидетель, что во всем этом не нахожу никакого удовольствия и возвращусь домой так же чист, как уехал оттуда».

Увеселениям, терзавшим Фридриха, в самом деле не было конца, и когда гости от них окончательно устали, их еще попотчевали великолепным военным лагерем под Мюлебергом на Эльбе, который с неописанным восторгом воспевали некоторые современные поэты.

Место для этого лагеря было выбрано на пологом скате и очищено от леса, который тут рос и был, собственно, для этого вырублен; оно занимало три мили в окружности и представляло бесценные удобства для военного стана.

Двадцать тысяч пехоты и десять тысяч польской и саксонской кавалерий, расположились здесь, как на ладони. Войска были заново обмундированы и обучены по самому новейшему образцу. Особенно хороши были кавалергарды и конные мушкетеры, а из пехоты — янычары и батальон гренадер Рутовского.

Август имел свою главную квартиру в деревянном, наскоро выстроенном огромном двухэтажном здании, внутренность которого была обита полотном и расписана специально выписанными из Италии декораторами. На эти военные празднества собрались множество своих и иностранцев; среди последних было пятнадцать послов, шестьдесят девять графов и тридцать восемь баронов. Именитые гости прибыли издалека, так, из Франции приехал, например, маршал де Сакс. Конечно, и здесь более слушали музыку, танцевали и жгли фейерверки, чем занимались войском. Не прерывались здесь и чудеса Августовой изобретательности, например, на одном из здешних лагерных пиров был подан знаменитый в своем роде чудовищный пирог, имевший шестнадцать локтей в длину и шесть в ширину. На то, чтобы изготовить этого гиганта, пошло семнадцать четвериков муки, и его подали к столу не на руках, а подвезли на особо устроенных дрогах, запряженных восьмериком лошадей.

Все эти затеи изобретательного Августа воспевал его придворный поэт Кёниг, а Фридрих над ними втихомолку зло посмеивался.

Слухи об этих пирах доходили и до Ко́зель и все более и более убеждали ее, что она забыта и ей нет никакой надежды на освобождение монаршей волей. Она опять решилась бежать, но на этот раз при содействии Заклика. Он только и ждал этого.

После стольких лет жизни в Столпене ему были отлично знакомы и местность, и люди, и порядки, и он после каждой неудачной попытки графини к побегу прикидывал все обстоятельства и обдумывал, как устроить все опять, чтобы это не повлекло за собой неудачу. Но он не решался сам вызывать графиню на новую опасную попытку, а предпочитал ждать ее слова. Но она все еще медлила, пока одно, по-видимому, малозначительное обстоятельство вдруг быстро не изменило ее решения.

Случилось, что торговые евреи, заехав к ней с разными товарами, привезли графине и несколько номеров гамбургской газеты, где было подробное описание последних увеселений во время пребывания прусского короля в Дрездене. Читая между прочим о каруселях, которые впервые были выдуманы Августом для Анны Ко́зель, она так вознегодовала, что скомкала газету и при первой же встрече с Закликом спросила, может ли она бежать из замка.

В воротах замка караул был нестрог, в замок впускали и выпускали всех, особенно мужчин: к графине и к коменданту ходили торговцы и знакомые, и стража к этому привыкла и почти не обращала на проходящих никакого внимания. Заклик думал, что в один из пасмурных, или еще лучше, совсем дождливых дней, когда мужчины надевают плащи, Ко́зель, покрывшись военным плащом и нахлобучив пониже фуражку, смело могла бы выйти никем не узнанной за ворота замка; а он будет за ней следовать и, выпроводив ее за зверинец, где должны были стоять верховые лошади, посадит ее в седло, и они ускачут лесом в горы, скроются за границу Саксонии.

Как Заклик ни раздумывал, он ничего лучше не мог выдумать и потому сообщил свой план графине. Той это чрезвычайно понравилось, и она решила, что в первый же дождливый день они должны уйти.

— Я надеюсь, что это будет последний раз и, готова защищаться. Лучше умереть, чем снова сюда вернуться! Надеюсь, что и ты также не дашь взять себя голыми руками. Прошу тебя вооружиться.

— Я надеюсь, что до этого дело не дойдет! — отвечал Заклик.

Итак, для этой, последней, попытки недоставало только ненастья; а дни, как назло, стояли ясные и погожие. Заклик употребил это время на то, чтобы еще более приучить стражу к частым входам и выходам. Он приходил к графине ежедневно и, выходя от нее, неохотно отвечал на оклики часовых, если которому приходило в голову его окликнуть. Он также продал в эти дни за бесценок свою усадьбишку и обратил в деньги все, что только было возможно.

Наконец однажды в четверг небо с утра начало заволакивать тучами и в воздухе запахло дождем. Казалось, что ненастная погода непременно пойдет на несколько дней. Заклик сейчас же взялся за дело: одетый в свой плащ, он нарочно то приходил в замок, то выходил оттуда, и когда к утру пятницы бродившие с вечера тучи разразились проливным дождем, он сказал Ко́зель, что настал их час и что теперь медлить не для чего.

Графиня, отпустив прислугу, покрылась принесенным ей Закликом плащом и пошла к воротам. На нее никто не обратил никакого внимания, и она прошла эти ворота благополучно. В других воротах солдат стал было приглядываться к ней внимательнее, но тоже пропустил ее, не сказав ни слова. Так она и вышла, благодаря этому плану, на свободу; но неумолимый рок не переставал ее преследовать.

Когда вслед за ней в таком же плаще показался Заклик, часовой заворчал на него:

— Да сколько вас тут ходит! Сейчас только один прошел, а тут уж и другой!

Заклик открыл лицо и сказал:

— Что же, ты меня не знаешь, что ли?

— А, черт признает вас тут всех, столько вас шляется! — отозвался солдат. — Что это такое, в самом деле? Сам считал, что вошел всего один, а теперь выходит уже второй.

— Тебе, верно, это приснилось.

— Нет, я не спал, и мне это не приснилось, а ты, постой-ка, не уходи, а вернись к коменданту!

— Да меня же все здесь знают! — настаивал, смеясь, Заклик.

— Ну, знают или не знают, а ты иди к коменданту, иначе не выпущу!

Пока они спорили и шумели, прибежал унтер-офицер, который по жалобе Заклика и велел его выпустить; но потом, на горе беглецов, спросил солдата, что возбудило в нем подозрение на счет этого, столь знакомого в замке человека.

— Да то, что, стоя на часах, надо считать, сколько людей входят в ворота и сколько выходят.

— Ну, что же далее?

— А далее то, что сегодня в таком плаще вошел один, а вышли двое.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, уверен, да еще теперь припоминаю, что тот первый имел такую подозрительную походку.

— Какую же это подозрительную?

— Ну, не военную, а шел, как баба.

— Что ты врешь?

— Право, так, я даже подумал, не Ко́зель ли это сыграла со мной такую штуку?

— Сохрани Господи! — сказал унтер-офицер и, начав разделять опасения часового, пошел к башне.

Здесь от чернорабочего на кухне он узнал, что всем женщинам графини дано было дозволение отправиться в город. Это его еще более встревожило, и он, уже не помня себя, вбежал на второй этаж и увидел, что комната Ко́зель пуста, на третьем этаже — также никого. Искать арестантку в саду во время такого сильного дождя было бы, конечно, напрасно, и унтер-офицер сломя голову побежал к коменданту. Тот сию же минуту послал солдат искать графиню сначала около башни и во всех закоулках замка, но все поиски были напрасны, и становилось ясно, что арестантка бежала. Тогда в замке ударили тревогу и комендант с солдатами, разделив их на несколько отрядов, отправились на поиски по окрестностям.

Между тем Ко́зель имела вполне достаточно времени, чтобы дойти до укрытых в лесу лошадей, но, по несчастью, она в поспешности отклонилась от своего пути и заблудилась… Ускользнувший во время сумятицы Заклик обошел графиню и ждал ее при конях в мучительной тревоге; время уходило, уже был слышен шум погони, а Ко́зель все еще не было. В отчаяньи он сам бросился искать ее то в ту, то в другую сторону, не смея, однако, окликнуть ее, чтобы не открыть солдатам своей засады; но вот он ее наконец нашел, помог ей вскочить в седло и сам хватался уже за поводья своего коня, как в эту самую минуту они были окружены солдатами. Заклик не захотел сдаться и, стараясь дать графине время ускакать, дрался свирепо и упал с простреленной головой; но графине и это не помогло: прежде чем ее лошадь успела поднять карьер, один из солдат уже схватился за ее удила. Графиня вынула пистолет и выстрелила ему в голову; но на место одного подоспели другие, и сопротивляться было невозможно.

Комендант, явившись на место схватки, нашел уже графиню под стражей, а при ней два трупа и одного раненого, который умирал в муках.

— Довольно ли с вас этого, госпожа графиня? — воскликнул комендант. — Считайте, сколько человеческих жизней стоят ваши напрасные попытки бежать!

Ко́зель ничего не ответила, а быстро подойдя к мертвому Заклику, поцеловала его в окровавленный лоб и сняла у него с груди известную нам бумагу, на которой покойный инстинктивно скрестил руки в минуту смерти.

Графиню отвели опять в замок, откуда сама судьба, кажется, не хотела ее выпускать. Ко́зель дала деньги, чтобы устроить Заклику похороны, и сказала:

— Для меня и этого никто не сделает!

В это время Ко́зель было уже сорок девять лет; но, как многие свидетельствуют, она была хороша и в эти уже столь поздние для женщины годы.

С этих пор она не стала выходить даже в свой садик, а окружила себя книгами; читала без устали; изучала кабалу и заказывала переводить для себя еврейские религиозные книги — так убивала время, не будучи в силах убить саму себя…

Это совпадало уже с последними годами царствования Августа II, когда он, подражая Людовику XIV, наскучил и удовольствиями, то заменил пышность двора страстью к постройкам.

В Дрездене, где тогда было еще много некрасивых деревянных домов, приказано было ломать их и строить вместо них каменные. Постройка шла за постройкой: на старом рынке было возведено хорошее здание ратуши; Флемминг, Фицтум, Ваккербарт и Сулковский были вынуждены выстроить себе по дворцу. У Флемминга король сам купил его японский дворец, который прежде назывался голландским. В городе разбивали сады, строили казармы, проектировали монументы. Красовался уже тогда и Цвингер, прелестная в своем роде игрушка, но он тогда был еще только надворным строением к проектируемому новому дворцу. Прекрасные померанцевые деревья, которые теперь украшают летом Цвингер, были привезены сюда в 1731 году как корабельный балласт и предназначались для токарных поделок. Их было четыреста штук, но когда деревья привезли в Дрезден, здесь вздумали их посадить в землю, и большая часть принялись.

В окрестностях Дрездена построены были замки Моритцбург, Губертсбург, летние дачи в Пильнице и т. п.

Король, видимо, состарился, хотя и бодрился, желая всемерно казаться молодым и свежим. Его силы и здоровье подорвались. Еще в 1697 году, гарцуя на коне перед княжной Любомирской, он упал, опасно повредил себе ногу, но не слушал врачей, которые советовали ему беречься. Это кончилось тем, что в 1727 году ему должны были отрезать на ноге палец, на котором образовалась гангрена. Хирург Вейс, производивший эту операцию чуть не под страхом смерти, был счастлив, что операция удалась как нельзя лучше; но, однако, с тех пор Август уже не мог ходить так хорошо, как прежде, и часто садился перед дамами.

В последний год он еще раз провел в Липске свою любимую новогоднюю ярмарку и затем торжественно открыл карнавал в Дрездене; а так как в скором времени должен был состояться сейм, то он 16 января отправился в Варшаву. Но это была его последняя поездка.

Зимняя дорога и новый ушиб ноги, полученный Августом при выходе из экипажа, снова вызвали гангрену, от которой его через три дня и не стало. Впрочем, и то удивительно, как он при своей бесшабашной жизни мог прожить до шестидесяти трех лет!

Когда весть о смерти Августа II дошла из Варшавы в Саксонию, тогдашний комендант Столпянской крепости сказал о новом государе графине Ко́зель.

Она выслушала эту весть стоя, долго стояла в безмолвии, а потом, всплеснув руками, упала, рыдая, наземь.

Заточение, жестокость и все другие испытанные ею несправедливости и унижения, как видно, не могли вытеснить из ее сердца страстной и глубокой любви, которую она питала к этому человеку, и когда его не стало более на земле, все злое ему было забыто, и с этой поры он снова был для нее только ее несравненным, ее возлюбленным Августом, которого она могла оплакивать со всей нежностью.

Через несколько дней в замок прибыл из Дрездена некто Геннике и приказал доложить графине, что он прислан к ней от нового курфюрста. Она, по обыкновению, сидела за своими книгами, но, услышав о приезде Геннике, приказала его просить.

— Ваше сиятельство, — сказал посланец, — я прибыл к вам по приказанию моего всемилостивейшего государя с тем, чтобы объявить вам, что вы свободны; вы можете хоть сию же минуту оставить этот замок и жить, где вам будет угодно.

Ко́зель посмотрела на привезшего ей эту новость, потом потерла рукой лоб и проговорила:

— Я свободна? Вы, кажется, это мне сказали. Я свободна оставить Столпянский замок хоть сию же минуту…

— Точно так, графиня.

— И могу жить, где я захочу?

— Где вам угодно.

Она покачала головой и, грустно улыбнувшись, начала как бы сама с собою:

— Свобода, свобода! Для чего ты мне теперь, когда весь мир мне чужд и я ему чужая? Куда я пойду? Где стану жить? Где мне угодно… Но мне, господин офицер, нигде не угодно жить.

Геннике молчал.

— Да, — повторила она, — эта свобода, этот дар нового государя, который вы привезли печальной арестантке, немножко запоздал и теперь ни на что мне не нужен. Свобода, то есть жизнь между людей, теперь для меня была бы не благополучием, а несносным бременем. Мне здесь лучше; я уже сроднилась с этими стенами; в них я прострадала в унижении и неволе долгие годы; в них я выплакала все мои слезы; в них успела отвыкнуть от самой свободы и не хочу с ними расстаться; не хочу жить нигде в другом месте! Возвратитесь, молодой человек, к вашему всемилостивейшему королю и передайте ему, что вы от меня слышали.

Геннике поклонился.

— Да, — продолжала Ко́зель, — доложите его величеству, что я шлю ему мой привет; желаю ему благополучно царствовать, к славе своей и на благо народу; а для себя прошу у него одной милости: дозволить мне остаться здесь, в этом замке, где я провела многие годы и хочу здесь же умереть.

Геннике отвечал, что он в точности доложит обо всем этом государю, и с тем откланялся и уехал.

Легко догадаться, что желание графини было удовлетворено, и она осталась жить в замке. Ей тогда, в 1733 году, исполнилось уже пятьдесят три года, и она не надеялась жить долго, но высшей волей было решено иначе.

Оставаясь обитательницей, но не арестанткой Столпянского замка, Ко́зель устроилась в башне очень удобно и по-прежнему неустанно занималась чтением. Вниманием ее преимущественно пользовались еврейские религиозные книги и вообще литература Востока и кабалистика. Она постоянно окружала себя евреями и через них доставала все, что ей было нужно. Пенсии в три тысячи талеров, которую она получала, ей было довольно и на жизнь и на покупку книг, а также на выкуп нескромных медалей, которые однажды после одного спора с ней приказал выбить Август II. Кроме этих нескромных медалей она скупала также редкие талеры, на которых королевский герб был соединен с ее гербом. Это было сделано по ее просьбе еще тогда, когда она думала, что имеет права второй жены Августа. Талеры эти, впрочем, были выпущены в самом незначительном количестве. После смерти Ко́зель несколько десятков штук этих монет нашли в ее кресле.

В тюрьме и на свободе Ко́зель сохраняла свою гордость и не изменила ей и теперь: всем местным чиновникам, духовным лицам, точно так же, как и простолюдинам, она говорила «ты» и лицам, посещавшим Столпень, приказывала объявлять свое благоволение. После семнадцатилетнего заточения при жизни Августа II она прожила здесь все время царствования Августа III и Брюля, обе силезские войны и всю семилетнюю войну, первый выстрел которой раздался под стенами этого замка.

Прусский генерал Вернер, подступив к этой защищенной несколькими инвалидами крепости, овладел ею.

Фридрих Великий во время войны аккуратно выплачивал графине Ко́зель назначенную ей пенсию; но только той дрянной монетой, которую тогда называли «ефраимитами». Ко́зель прибивала эти легковесные талеры гвоздиками к стенам.

XV

Во время занятия австрийцами Дрездена знаменитый принц де Линь, бывший тогда полковником драгунов, нарочно ездил в Столпень, чтобы представиться графине. Она его приняла и в первое же свидание с ним рассказала, что, изучив все главные религии, она нашла большие преимущества в гебраизме и исповедует еврейскую веру в единого Бога. Она говорила также принцу, что не скучает в Столпене и остается здесь, потому что ее никто в свете не знает, а знакомиться ей поздно, потому что остается немного жить. Ей тогда было уже восемьдесят два года; но она была еще так бодра, что после писала де Линю письмо, которое, впрочем, едва можно было разобрать, а понять и совсем невозможно: оно было полно мистических сопоставлений и магических формул.

Из других источников известно, что знаменитому в то время ориенталисту, суперинтенданту Боденсшатцу, графиня поручила перевести себе с еврейского языка книгу и послала ему за эту работу двадцать талеров при письме, которое подписала: «Barroneus Lobgesang». Окончив заказанную ему переводную работу, Боденсшатц получил еще шесть дукатов в награду. Потом она заказывала ему также переводы разных религиозных еврейских трактатов и платила по луидору за каждый параграф. Боденсшатц очень хотел знать, для кого он работает, но узнал только, что его письма и посылки, которые он адресовал в Дрезден, забирал какой-то посланец по имени Шмидефельдт, он же привозил и отправлял ему и ответы; больше же он ничего не допытался. Но наконец этот неизвестный корреспондент и заказчик сам пригласил Боденсшатца в Дрезден, предложив притом заплатить все его путевые издержки. Боденсшатц приехал, и кого же он нашел в Дрездене? Его встретила очень странная особа в полном облачении ветхозаветного первосвященника. Боденсшатц был поражен этой оригинальностью, но тотчас узнал в этой приехавшей для свидания с ним особе женщину. Это была Ко́зель. Они свиделись и долго беседовали, и после того еще неоднократно съезжались для совещаний по интересовавшему их предмету.

Графиня всегда принимала ученого дружески и жадно слушала его толкования Талмуда и других писаний еврейских ученых раввинов.

Ко́зель даже хлопотала через тогдашнего президента консистории графа Ганцендорфа, чтобы Боденсшатца назначили пробстом в Столпень, но это не состоялось, потому что Боденсшатц был отозван князем Байентцем. Впрочем, Боденсшатц и сам едва ли пожелал бы близкого сообщества графини, так как ему не нравились ее слишком резкие выпады против христианства.

Наконец 2 апреля 1765 года графиня Ко́зель скончалась, на восемьдесят пятом году от рождения; смерть ее была весьма тиха и покойна. 5 апреля ее смертные останки были самым скромным образом погребены в замковом костеле, но над могилой ее не сделали ни памятника, ни надписи.

Она оставила после себя троих детей, признанных королем. Граф Фридрих Август Ко́зель родился в 1712 году и был генералом кавалерии, шефом гвардии и владетелем замка, который носил имя Ко́зель. Фридрих Август Ко́зель был женат на девице Гальцендорф и скончался в 1770 году, оставив одного сына, который умер бездетным. Из дочерей графини Анны старшая — Августа Констанция — была выдана замуж за графа Фризена и принесла ему за собой в приданое Кенигсбрук; она умерла в 1737 году. Младшая же, Фредерика, родившаяся в 1709 году, вышла за подскарбия Фридерика Христиана Мошинского, который умер в 1737 году; а она пережила его почти на целое полустолетие и во время могущества Брюля играла очень видную роль в Саксонии. Ее богатый дом под названием «палаца Мошинских» снесен очень недавно. Он стоил целых бочек золота.

_____

Такова судьба описанной здесь женщины и ее блистательного потомства.

Не думаем, что мы должны уверять наших читателей, что история графини Ко́зель есть не вымысел, а история истинная.

Она несомненна и записана у многих современников той эпохи: Гакстгаузена, Пёльпитца, Лоена и других. Автор воспользовался только богатым материалом, оставленным современниками. Он представил здесь одну сторону царствования, которое отозвалось на Польше крайне пагубно. Саксонский двор испортил польские нравы. Под развращающим влиянием Августа явились такие семейства, как Белинские, Денгоф и Поцей, где женщины пользовались постыдными ласками короля, продавая ему себя за те или другие выгоды. Чудовищная, почти безумная роскошь Августа познакомила Польшу с такими потребностями, о каких не было и помину при доброй старопольской простоте, и что всего хуже, — раз войдя в нравы, эта расточительность уже не исчезала в стране, как исчезла оттуда саксонская династия. С тех пор крупные, характерные черты уступают место пронырливому мелкодушию интриганов; любовь к родине ослабевает, и начинают замечаться политическое торгашество и измена; роскошь вызывает повсеместную зависть; желание каждого тянуться за другими рождает такую сговорчивость совести о которой, вероятно, и не думали старопольские деды. Блеск и великолепие двора поражали слабые умы и увлекали их к разорительной переимчивости. И с тех пор пошел неслыханный прежде в польском обществе соблазн, к которому теперь все присмотрелись до того, что не обращают на него внимания, как будто это обыкновенное явление, которое так и должно быть… И все это шло так мягко, при такой веселой и блестящей обстановке… Но тем-то и хуже, что это шло при такой обстановке. Саксонцы обыкновенно любят приписывать свое разорение при Августе II расходам его на польскую корону и войнам, которые он должен был вести для того, чтобы сберечь ее; но едва ли это справедливо. Самого беглого просмотра бюджета того времени достаточно, чтобы убедиться, что никогда эта корона и поднимавшиеся из-за нее войны, подкупные сеймы и прочее не стоили Августу II столько, сколько пошло на безумные забавы его и его любовниц.

_____

Замок в Столпене еще стоит, но уже представляет ныне одни величественные руины. Впрочем, башня, где столько лет жила Ко́зель, довольно хорошо сохранилась, и в ней показывают комнаты графини и ее садик, но могила ее никому не известна.

Сан Сальватор

ДОН ЖУАН НА ТРОНЕ

(Август Сильный, король польский и курфюрст Саксонский)

Перевод с немецкого

Ночной праздник в Голландском дворце по случаю свадьбы кронпринца, 1719

I

Август II курфюрст Саксонский. Его отличительные свойства и общая характеристика. 354 человека детей и 700 жен. Иоганн Георг II курфюрст Саксонский, дед короля Августа II. Саксонское дворянство времени Георга II. Жизнь при Дворе.

Август II был первым Польским королем из Саксонского дома. Он вступил на престол 24 лет отроду и правил страной в течение 36 лет с 1697 г. по 1733 г. Согласно описаниям его современников, это был человек, одаренный ненасытной чувственностью, необыкновенной жизнерадостностью и поистине богатырской силой. Все это были его особенные, отличительные свойства, вскоре сделавшие его в своем роде европейской знаменитостью.

Кроме того, он имел большое пристрастие к блеску и роскоши. Его Двор был самым блестящим во всей Германии, а празднества, устраиваемые им в Дрездене и Варшаве, приводили в восторг всех любителей удовольствий.

С ранних лет Август любил упражняться в верховой езде, фехтовании, стрельбе, танцах, борьбе, управлении шестеркой лошадей, игре в мяч и прочих рыцарских забавах того времени и с удовольствием занимался спортом всю свою последующую жизнь. Он имел очень стройную фигуру и весьма представительную внешность.

Он обладал разносторонним, быстро схватывающим умом и рано выделился из окружающей среды. Август стремился к тонкому и широкому образованию. Он первый из саксонских принцев освободился от немецкого наследственного недостатка — неподвижности — и почувствовал потребность в более утонченных духовных наслаждениях, кроме бражничанья и охоты, хотя и ими увлекался очень сильно. Красота сделалась его божеством, к ней он устремился с бурной страстностью пылкой юношеской силы. Она, конечно, завела его далеко.

Она завела его очень, очень далеко… Ни Людовик XIV, ни Людовик XV, никто из современных ему государей не могут похвалиться таким обширным списком красавиц, подаривших им сердце, как он. Маркграфиня Байрейтская, сестра Фридриха Великого Прусского, в своих мемуарах совершенно серьезно утверждает, что у саксонского короля было 354 человека детей, а один французский профессор приписывает ему 700 жен. Таким образом, в этом отношении он почти сравнялся с мудрым царем Соломоном.

Что касается его силы, то можно сказать, что она была изумительна: он ломал подковы, сплющивал серебряные кубки и тарелки и даже сжимал и свертывал в руках, как бумагу, крепкий талер. В нюренбергском цейхгаузе показывали ядро весом в 450 фунтов, которое он поднимал одной рукой, четверо самых сильных рабочих с трудом приподнимали его на 1 дюйм. Рисуя так его львиную силу, говорили, что он пил в молодости львиное молоко. За такую силу его именовали саксонским Геркулесом и Самсоном и прозвали «Сильный».

Чрезвычайная любовь к роскоши и необыкновенная чувственность Августа II, нужно полагать, не восприняты им со стороны, а присущи ему от рождения и, вероятно, унаследованы им — первая от его деда Иоганна Георга II, а вторая от отца Иоганна Георга III, курфюрстов Саксонских.

Иоганн Георг II, дед Августа И, правил страною с 1656 по 1680 гг. В его время при саксонском Дворе царило невиданное дотоле великолепие. С ним при Дворе начинается как бы новая эра. Он выписывает из-за границы учителей: языков и танцев — из Франции, певцов и музыкантов — из Италии. С половины XVII столетия устанавливается обычай посылать в Париж, этот «светоч мира», сыновей немецкого дворянства для приобретения изящных манер и умения держать себя в светском обществе: это было необходимо для успеха при немецких Дворах. Дворянство немецкое, подобно французской знати, стало собираться при Дворе и несло придворную службу.

Французский путешественник, посетивший в 1669 г. дрезденский Двор, так описывает свои впечатления: «Двор курфюрста Саксонского один из самых блестящих и великолепных в Европе, здесь царят роскошь и любезность, и так как в Саксонии нет ни одного дворянина, не побывавшего за границей, то вполне понятно, что в Дрездене встречаешь только благовоспитанных людей, ведущих приятный образ жизни. Все саксонское дворянство очень любезно, и вы не найдете ни одного отца, который, обладая большими средствами, не приложил бы всех стараний, чтобы хорошо воспитать своих детей, дать им высшее образование и возможность побывать за границей и в особенности во Франции. Таким образом, саксонский Двор состоит преимущественно из прекрасно образованных людей. Саксонское дворянство одно из древнейших и особенно заботится о поддержании чистоты своей крови: дворянин скорее откажется от самой выгодной невесты, чем согласится на неравный брак и женится на девушке, не имеющей шестнадцати предков с отцовской и материнской стороны. Благодаря этому в Саксонии многие дворяне находятся в стеснительном положении и с большим трудом поддерживают тот образ жизни, который соответствует их достоинству».

Иоганн Георг II был женат на Байрейтской принцессе Магдалине Сибилле. По вступлении на престол он окружил себя блестящим придворным штатом, учредил придворные должности обер-гофмаршалов, обер-камергеров, обер-шталмейстеров, обер-егермейстеров, обер-мундшенков и т. д. Такой же штат состоял и при супруге курфюрста, при кронпринце Иоганне Георге III и его супруге принцессе Анне Софии и их детях Иоганне Георге IV и младшем сыне Августе.

Его единственная дочь Эрдмута София была одной из самых красивых немецких принцесс, и австрийский император Леопольд рассчитывал получить ее руку, но она была выдана замуж в Байрейт. В ранние годы принцесса была чрезвычайно несдержанна. Когда ей минуло десять лет, к ней приставили учителя — француза Этьена де Руй, которого она почему-то не терпела и всячески старалась отравлять ему жизнь: строила гримасы, толкала его ногами, плевала на него и осыпала всевозможной бранью. Бедный француз был олицетворением терпения и безропотно сносил все ее выходки, только жаловался матери в дошедшем до нас письме на свою маленькую ученицу, постоянно называвшую его «медведем», «лентяем», «дураком» и «гадким ослом».

При саксонском Дворе было много иностранцев, иногда делавших себе хорошую карьеру. Например, несколько итальянцев, состоявших первоначально певцами в капелле, были приняты на придворную службу и доходили даже до звания камер-юнкеров и камергеров. В числе их находился кастрат-певец синьор Бартоломео де Сорлизи, пользовавшийся особенным расположением курфюрста. Он был состоятельным человеком и получил дворянство.

Поднялся большой переполох, когда этот певец надумал жениться. Его избранницей была фрейлейн Лихтвер, однако, все духовенство воспротивилось такому браку, находя его, по крайней мере, странным. Начались длительные переговоры, обращались за советом к самым ученым людям, к нескольким университетам в Йену, Гисен, Страсбург, Грейфсвальд, Кенигсберг. Но ученые никак не могли прийти ни к какому соглашению и совершенно расходились во мнениях. Тогда курфюрст произнес свое властное слово. Сорлизи обещал построить лютеранскую церковь, а курфюрст признал брак своего любимца возможным и особым приказом повелел совершить обряд венчания. Таким образом кастрат сделался законным супругом…

Великолепие саксонского Двора проявлялось при каждом удобном случае. Иоганн Георг всюду выступал в ореоле блеска и роскоши. При избрании императора Леопольда во Франкфурте-на-Майне французский посланник граф де Грамон восхищался саксонским курфюрстом, выделявшимся среди остальных государей, и его свитой, состоявшей из стройных, хорошо вооруженных дворян верхом на прекрасных лошадях.

Здесь, во Франкфурте, был дан пир при совершенно исключительной обстановке. За столом просидели с полудня до девяти часов вечера при беспрерывных тостах, сопровождавшихся громом литавр и труб, всего было провозглашено не менее трех тысяч тостов; потом укрепили столы подпорками, и все курфюрсты танцевали на столах, а хромой маршал Грамон впереди всех. Все гости были пьяны. С этих пор курфюрст Саксонский и маршал сделались закадычными друзьями.

В особенности любил Иоганн Георг великолепие придворных празднеств. Так же, как впоследствии и Август Сильный, он замечательно умел изобретать всевозможные увеселения, изощряясь в этом еще при жизни своего отца.

По-прежнему с увлечением предавались любимому занятию знати — охоте; за двадцать лет было убито около ста тысяч диких зверей, в том числе две тысячи волков и двести медведей, в то время еще водившихся в Германии в большом количестве.

Кроме травли кабанов, оленей, волчьих и медвежьих облав на дворе замка и в лесах, стрельбы в цель, пешей борьбы и каруселей днем и ночью при свете факелов, кроме костюмированных балов и маскарадов все чаще начали устраиваться блестящие фейерверки, раньше происходившие только в особо торжественных случаях, катанья на лодках по Эльбе, мифологические, частью римские, частью средневековые, процессии и балет; потом вошли в обычай гостиницы, где курфюрст с супругой изображали хозяев, а их свита представляла слуг и служанок; деревенские свадьбы, где принцы и принцессы разыгрывали роли деревенского парня, его невесты, сельского судьи и т. д., и блестящие катанья на санях. «Катанья на санях при дрезденском Дворе, — рассказывает очевидец, — отличались истинно царской роскошью. Некоторые сани при несметном количестве серебряных колокольчиков, обвешивающих лошадей, стоят до тысячи талеров. Сани сделаны из самого разнообразного материала и в виде самых разнообразных фигур: триумфальных колесниц, раковин, сирен, дельфинов, львов и орлов, вырезанных необыкновенно искусно. Золото и серебро блестят со всех сторон, а так как катанья обыкновенно устраиваются вечером, при свете факелов, то зрелище производит впечатление еще большего великолепия. Каждый кавалер везет даму, случается, вовсе не желательную, потому что иногда пары составляются по жребию. По улицам и площадям Дрездена проносится поезд из пятидесяти — шестидесяти саней в сопровождении факелов, придающих картине особенную красоту».

Но наибольшей достопримечательностью придворных увеселений были комедии и оперы, окончательно вошедшие в обычай именно при Иоганне Георге II. Представления происходили в знаменитом исполинском зале дрезденского замка. Зал этот имел сто аршин в длину, двадцать три аршина в ширину и семнадцать аршин в высоту. В торжественных случаях здесь происходили пиры и балы. На потолке красовались позолоченные звезды, пол и колонны, поддерживавшие потолок, были из мрамора. Семь больших серебряных люстр, каждая по 3–4 пуда весом, освещали громадный зал.

В одном из таких представлений принимал участие молодой принц Фридрих Август, впоследствии Август Сильный. На карнавале 1677 г. при Дворе была разыграна комедия под названием «Сиятельный садовник с машинами». В ней принимали участие оба маленьких принца. Старший внук курфюрста, впоследствии Иоганн Георг IV, играл садовника, а его брат — в то время семилетний мальчик — слугу садовника, это была роль «арлекина».

При Иоганне Георге II был выстроен в Дрездене первый оперный театр, вмещавший две тысячи зрителей. Капелла курфюрста считалась одной из лучших не только в Германии, но и во всей Европе. Она состояла по большей части из итальянцев, основавших на Эльбе самостоятельную маленькую колонию вместе с французскими скрипачами, местными горными певцами, волынщиками и свирельщиками.

Неудивительно, что при такой роскоши возникли новые моды в одежде, в домашнем быту, в предметах обихода — во всем общественном укладе. Появились великолепные бархатные, с золотым и серебряным шитьем придворные платья и ливреи, Двор выезжал в экипажах, обитых внутри бархатом, отделанных золотом и серебром.

Придворные, министры и советники курфюрста подражали ему в роскоши одежд своих и своих слуг. И в народ, постепенно оправлявшийся от тяжелых бедствий тридцатилетней войны, проникла роскошь Двора, вернее, воскресла — и с удвоенной силой, появившись еще во время войны. Когда лейпцигцы укрылись после Брейтенфельдской битвы в 1631 г. в крепости Дрездена, супруга курфюрста писала мужу своему Иоганну Георгу I:

«Я не вижу улучшения в бежавших сюда лейпцигских женщинах, они только распространяют в Дрездене еще большее тщеславие и роскошь в одежде… В питейных домах идет такое пение, музыка и танцы, что невозможно описать — хуже, чем в Содоме. Оружейный мастер пять дней справлял свадьбу, с субботы до среды. Его дочери так важны, что не приходили, а приезжали на свадьбу. До полночи так гудели трубы, что нельзя передать».

И земские чины жаловались на роскошь, проникшую во все сословия. «Очевидно и бесспорно, — говорили они, — всякая богобоязненность, добронравие и скромность находятся в пренебрежении; взамен того распространяется легкомысленная роскошь, особенно в одежде как мужчин, так и женщин, благодаря новым заграничным модам, украшению множеством разноцветных лент платья, рубашек, панталон, плащей, носимых через руку, обнажению шей женщинами, дорогим материям не по средствам; какое тщеславие, кичливость и расточительность проявляются на свадьбах, крестинах, похоронах и пирушках!»

Почтенные земские чины сетуют дальше, что «люди, которым это вовсе не подобает, обзавелись дорогими ливреями и княжескими экипажами, ни один сапожник или портной не желает больше приходить на свадьбу, он должен непременно приехать в экипаже».

В приказе о катаньи на санях, изданном в это время, находились подробные указания, кто имеет право ездить с колокольчиками и кто нет, кто может кататься парой, кто одиночкой и кто вовсе не смеет кататься.

Совершенно новой модой, возникшей во Франции и распространившейся по всей Германии, в том числе и в Саксонии, были парики. Долгое время духовенство успешно боролось с «противохристианской модой». Ее так же усердно громили с кафедр, как раньше громили шаровары и бритье бороды.

До нас дошла любопытная речь проповедника в Вернигороде о дьявольских париках. В виде укоризны он избрал изречение Христа: «Все волосы на главе вашей сочтены».

Проповедь была отпечатана на восьми листах и распадалась на следующие четыре раздела:

I. О происхождении волос, природе, свойствах и естественных случайностях.

II. О правильном пользовании человеческими волосами.

III. О напоминаниях, увещаниях, предостережениях и утешениях по поводу волос.

IV. Как следует за ними по-христиански ухаживать и с ними обращаться.

Дальнейшее объяснение этих великолепных четырех разделов кажется излишним. Одно лишь достоверно известно, что красноречие ретивого проповедника пропало даром.

Пошлина на парики, введенная в Саксонии, также совершенно не достигла цели. Все знатные лица непременно стремились к тому, чтобы показаться в красиво напудренном парике. Но среднему классу пока было строго воспрещено носить новый французский головной убор.

Духовенство, громившее раньше «дьявольское изобретение», вскоре само последовало новой моде. Как только католическая церковь раз навсегда запретила своим служителям ношение париков, лютеранское духовенство в Саксонии сейчас же поспешило их надеть, и только потому, что запрет исходил от католиков.

Во всех остальных отношениях курфюрст Иоганн Георг II был добродушным государем, охотно подчинявшимся, подобно своему отцу, влиянию придворных проповедников. К счастью, оба его духовника были действительно набожными, достойными людьми. Какие отношения существовали между Георгом и его духовниками, рисует следующий случай.

Курфюрст как-то заметил после обедни одному из проповедников, что ему слишком сильно намылили голову. Последний смело ответил: «Очень жаль, ваше высочество, что я намылил только голову».

Иоганн Георг скончался в 1680 г., в годовщину последней чумы, пережитой Саксонией. Подобно всем своим предкам, он погребен в соборе Фрейберг.

И как будто после смерти он все еще желал показать всю роскошь своего Двора. Торжественная похоронная процессия длилась три часа.

II

Родители и родственники Августа II. «Саксонский Марс». Слабость старой курфюрстины. Два сына. Первая фаворитка. Неудачный брак. Отец наследного принца. Смерть метрессы. Кончина курфюрста.

Отец Августа II, курфюрст Иоганн Георг III Саксонский, был не только жизнерадостным, любившим пышность государем, особенно ценившим, кроме бранных утех, застольное веселье: он был также усердным поклонником прекрасного пола, и его многочисленные любовные приключения уже тогда занимали газеты. Он часто отсутствовал, совершая походы, путешествия или отправляясь на охоту, но когда возвращался в Дрезден, сейчас же распространялась молва о всевозможных похождениях «Саксонского Марса».

Он очень часто обедал и ужинал у своего любимца обер-гофмаршала фон Хаугвица, после чего лейб-пажу Пфлугу поручалось доставлять нежные послания.

Когда курфюрст находился вне границы Дрездена, эта приятная обязанность выпадала на долю обер-егермейстера Вольфа Дитриха фон Эрдмансдорфа: он играл роль вестника любви и получил прозвание «Ле Бель» — по имени известного камердинера Людовика XV, исполнявшего такую же должность при короле.

Супруга курфюрста Анна София, датская принцесса, не мешала его веселому времяпровождению; она жила самостоятельной жизнью за городом, окруженная своим Двором.

Курфюрст скончался в 1691 г. сорока пяти лет отроду, оставив после себя двух сыновей: принца Иоганна Георга IV и Фридриха Августа, впоследствии именуемого Августом II и названного «Сильным», занимавших престол последовательно один за другим. Анна София, пережившая супруга на двадцать шесть лет, поселилась после его смерти в Лихтенбурге близ Торгау и умерла только в 1717 г., когда страной правил ее второй сын Август Сильный.

Она пользовалась всеобщим уважением, хотя, говорят, обладала некоторой слабостью, отдавая дань Бахусу. По крайней мере, вскоре после ее смерти герцогиня Орлеанская, супруга регента Франции, писала: «Я часто слышала про старую саксонскую курфюрстину, что она напивалась до бесчувствия!..»

Иоганн Георг IV мало чем отличался от отца. Он родился в 1668 г. и вступил на престол 23 лет отроду. Его брак с вдовствующей маркграфиней Бранденбург-Анспахской, урожденной принцессой Эйзенахской, был неособенно удачен. Принцесса была очень хороша собой, но на шесть лет старше своего мужа. Кроме того, между супругами стояла женщина, нарушавшая их согласие — Сибилла фон Нейтшюц, снискавшая себе печальную известность.

Сибилла родилась в 1675 г. и была дочерью некоего Рудольфа Нейтшюца, дослужившегося, благодаря «способностям» жены, до чина полковника. Суеверная, но ловкая мать с раннего детства развила в дочери кокетство, стремясь подражать излюбленному примеру французских нравов. По-видимому, Сибилла с юных лет была мало знакома с женской добродетелью.

Иоганн Георг IV познакомился с ней еще будучи принцем, когда ей было 14 лет, и сейчас же пламенно в нее влюбился. Мать была очень польщена ухаживанием такого кавалера и охотно приняла на себя роль сводницы: сама внушала дочери ответы на письма, получаемые ею от принца, наконец сама дала ему окончательный ответ и привела дочь к нему в замок. Иоганн Георг как-то раз высказал своей возлюбленной: «Билльхен, наша любовь не зашла бы так далеко, не будь твоей матери: она способна убедить в чем угодно!..»

Вступив на престол после смерти отца, Иоганн Георг сейчас же объявил фрейлейн фон Нейтшюц своей возлюбленной. Но отдаваясь безмятежно наслаждению и не заботясь о будущем, он не принял в расчет честолюбивой матери Сибиллы, ослепленной примером госпожи де Ментенон и мечтавшей о том же для своей дочери.

Камеристка Сибиллы рассказывает: «Когда графиня почувствовала себя беременной, курфюрст, почесав себе голову, сказал, что придется ребенка воспитывать тайно, но генеральша (мать Сибиллы) возразила, что не отдаст ребенка в чужие руки, курфюрст должен поступить, как французский король. Генеральша сказала графине: «Курфюрст должен на тебе жениться, скажи ему это, он должен исполнять все твои желания».

Достойная мать проводила вечером дочь в замок и оставила ее там, даже, по ее собственным словам, села у постели, где лежали ее дочь с курфюрстом, и «благословила чету».

Фрейлейн фон Нейтшюц была первой официальной фавориткой в Дрездене, и поэтому за ней вскоре установилась весьма недвусмысленная известность. Вся история получила большую огласку и вызвала общее неудовольствие. Возмущение общества высказывалось в сатирах и памфлетах и не могло не обратить на себя внимание Двора.

Действительно, курфюрст как будто опомнился и решил расстаться со своей «Билльхен», назначив ей ежегодную пенсию в четыре тысячи талеров. Все поверили в искренность его намерений, когда он уехал в Берлин и там обручился с маркграфиней Бранденбург-Анспахской.

Однако, перемена длилась очень недолго. Едва успев вернуться и увидеться с Сибиллой, курфюрст снова оказался под властью ее чар.

Свадьба должна была состояться в Торгау. Жених выехал навстречу своей невесте в Лейпциг, но захватил с собой и Сибиллу. Если верить дошедшему до нас рассказу, встреча жениха с невестой была очень обидная для будущей саксонской курфюрстины.

В Лейпциге Иоганн Георг ожидал принцессу, стоя у окна рядом с фрейлейн фон Нейтшюц. Увидев невесту, он сказал:

— Вы с ума сошли, нарядившись в такую жару в бархатное платье!

Потом повернулся к ней спиной и продолжил разговор с фрейлейн фон Нейтшюц.

Бракосочетание совершилось очень тихо, не было никаких празднеств, обычных в таких случаях, даже не было медалей в память торжества…

Молодая курфюрстина, обладавшая, как говорят, большим умом и прекрасным сердцем, приложила все усилия, чтобы покорить сердце своего супруга. Она была приветлива, терпелива, предупредительна, но все ее старания пропали даром, ей не удалось избавить курфюрста от властного влияния его возлюбленной.

Горе невестки тронуло рыцарское сердце принца Фридриха Августа. Он старался ее утешить и обещал переговорить со старшим братом. Но потерпел полную неудачу. В самом начале разговора он встретил резкий отпор: пусть он заботится о собственных делах и не вмешивается в чужие.

— Если бы ваша милость были женаты, — сказал Иоганн Георг IV младшему брату, — я предоставил бы вам ладить с женой, как вам заблагорассудится, поэтому прошу оставить в покое мои семейные дела!

— Я не позволяю себе лишнего, — возразил Фридрих Август, — мною руководит только забота о вашей чести, когда я указываю вам, как дурно отражаются на вашей репутации оскорбления, наносимые вами вашей прелестной супруге ради ее недостойной соперницы. Я не намерен предписывать вам закон, и мне было бы больно, если бы когда-нибудь пришлось нарушить должное уважение к вам; но все-таки я считаю себя вправе сказать, что по своему рождению, красоте и добродетелям ваша супруга вполне достойна вашей любви.

Курфюрст страшно разгорячился во время спора. По-видимому, Сибилла уже раньше возбудила в нем подозрение, что брат находится в тайном соглашении с его женой. Гневно взглянув на принца, он воскликнул угрожающим голосом:

— Я угадываю ваше расположение к моей недостойной жене, но я сумею справиться с вами обоими.

С этими словами, не помня себя от раздражения, он бросился в комнату супруги, чтобы излить на нее свою ярость. Он ворвался к жене с обнаженной шпагой, и трудно сказать, чем бы кончилось дело, если бы Фридрих Август не последовал за ним. Он знал своего старшего брата и не ждал ничего хорошего. Действительно, он поспел вовремя, чтобы не дать совершиться преступлению. Обезоружил курфюрста, вырвав из рук шпагу.

— Нет, — воскликнул он, — никто не посмеет сказать, что курфюрст Саксонский убил собственную жену!

Но видя, что брат не успокаивается и хочет броситься на свою супругу, чтобы задушить ее руками, он прибегнул к последнему и единственному средству, остававшемуся в его распоряжении: обладая богатырской силой, он схватил курфюрста в охапку и отнес в его комнату.

Курфюрст, не ожидая такого исхода, был вне себя и на словах постарался излить свою бессильную злобу. Но принц сохранил полную невозмутимость и удалился, только убедившись, что вспышка миновала и брат его до известной степени успокоился.

Уверившись, что невестке не грозит больше опасность, он покинул курфюрста и сейчас же отправился к фрейлейн фон Нейтшюц. Он застал ее вместе с матерью.

— Я очень рад, что застал вас вместе, — объявил он им с презрительным видом, — мне надо сообщить вам вещь, касающуюся вас обеих. Курфюрст только что доказал, до какой низости вы его доводите. Уважение, питаемое к нему, лишает меня возможности отплатить за это ему самому, и, кроме того, я уверен, что он со временем заметит расставленную вами для него ловушку и сам накажет вас за то, что злоупотребляете его доверием. Но я воспрепятствую ему быть несправедливым, отниму у вас предлог клеветать на добродетель супруги курфюрста. Поэтому я решил уехать отсюда. Но помните: хотя я удаляюсь, но буду зорко наблюдать за вашими поступками и в свое время усмирю вас. Предупреждаю, чтобы вы не касались больше курфюрстины. Требую, чтобы она спокойно пользовалась принадлежащими ей правами. Если брат настолько забудется и позволит себе оскорбить ее в мое отсутствие, за это ответите вы, и месть за насилие падет на ваши головы. Вы меня знаете, — угрожающе добавил он, — и можете быть уверены, что я сдержу свое слово.

Не ожидая ответа, принц отправился домой, где приказал все приготовить к отъезду.

Узнав о намерениях брата, курфюрст старался всеми силами отговорить его от принятого решения. Он успел одуматься и понять, что принц был вполне прав, вступив в защиту своей невестки. Но Фридрих Август оставался непреклонным и высказал желание отправиться путешествовать. Иоганну Георгу пришлось согласиться, и он обставил отъезд брата с роскошью, подобающей ему как кронпринцу и возможному наследнику одного из самых крупных немецких княжеств.

Между тем в Дрездене все оставалось по-старому. Правда, курфюрст держался более сдержанно и относился к жене с должным уважением, но сердцем его по-прежнему владела возлюбленная Сибилла.

Через год после своего брака с вдовствующей маркграфиней Бранденбург-Анспахской курфюрст выхлопотал у императора германского для фрейлейн Нейтшюц пожалование в императорские графини. Он дал ей герб, на щите которого красовался саксонский герб с зубчатой короной. Но что всего замечательнее, он выдал ей письменное брачное свидетельство, где объявлял ее своей второй женой.

Новая графиня поселилась во дворце, обзавелась собственной свитой, и придворным чинам был отдан приказ доставлять графине все, что она пожелает. От курфюрста она получила в подарок замок Пильниц.

Но ей недолго пришлось радоваться своему счастью: двадцати лет она умерла от оспы.

Курфюрст был безутешен. Он не мог оторваться от бездыханного тела своей возлюбленной, снова и снова возвращался к нему и наконец впал в глубокое отчаяние. Оделся в черные одежды, приказал всему Двору облачиться в траур. В доме графини все стены были обтянуты черным сукном. На четвертые сутки на графиню надели роскошное красное бархатное платье с золотыми бантами и дорогими кружевами, а также дорогой кружевной чепец и богатые золотые украшения. На правой руке ее красовался браслет из волос курфюрста, рядом был положен портрет курфюрста, осыпанный бриллиантами, однако, под белый рукав, откуда он не был виден. Четыре следующие дня тело усопшей было выставлено на парадном катафалке, вокруг горели четыре свечи в высоких подсвечниках, при теле день и ночь дежурили два камер-юнкера и двенадцать трабантов с алебардами. Только на восьмой день состоялись похороны, обставленные истинной княжеской роскошью. Накануне погребения и в самый день похорон в церквах звонили во все колокола с одиннадцати до двенадцати часов. Все дрезденские горожане участвовали — под страхом наказания — в похоронном параде. В черных одеждах, с оружием, со знаменами в руках они стояли перед дворцом графини, на мосту, до церкви Софии, где тело должно было быть предано земле. Погребальная процессия тронулась в восемь часов вечера из дома графини через большую Фрауенгассе и Брюдергассе по направлению к церкви Софии при колокольном звоне, длившемся два часа. Путь освещали тысячи факелов, позади следовал Двор в шестидесяти каретах. Сам курфюрст и брат его, недавно вернувшийся из путешествия, ехали в золоченых парадных каретах шестерней. В церкви гроб с телом умершей был поставлен на катафалк, пропеты четыре молитвы и перед алтарем совершено отпевание. Затем тело было предано земле позади алтаря церкви Софии, 12 апреля в десять часов вечера.

Курфюрст Иоганн Георг IV погиб жертвой чрезмерной нежности к трупу своей возлюбленной. Он заразился от нее оспой, заболел и скончался через две недели после погребения графини, двадцати шести лет отроду. Он похоронен в Фрейберге и был последним здесь погребенным курфюрстом.

Новый курфюрст сдержал слово, данное им покойной Нейтшюц и ее матери перед отъездом за границу. Теперь месть его обрушилась на оставшуюся в живых старую Нейтшюц. После смерти брата он окружил ее дом стражей, подверг ее заключению и предал суду.

Она была присуждена к пыткам, которые выдержала с большой стойкостью. Впоследствии она старалась скрыть следы их на своих руках и поэтому всегда, говорят, носила перчатки. Когда гнев народный несколько остыл, процесс был прекращен: очевидно, Двор был слишком замешан в этой истории. Почтенная женщина умерла шестидесяти трех лет отроду в имении сына в Бауцене.

III

Король-волокита. Путешествие по Европе. Прекрасная маркиза. Опасное приключение. Месть обманутого мужа. Нападение убийц. Раненый принц. В Венеции. Новая любовь. Ночная поездка. Исчезновение на три дня. Неверная вдова. Побитый монах. Услужливый аббат. Рыцарский поступок. Возвращение в Германию.

После смерти Иоганна Георга IV на престол вступил Фридрих Август и для Саксонии началась новая эра — эпоха блеска и роскоши, до сих пор невиданных в Германии. Перед дрезденским Двором бледнели все остальные Дворы. Никто из государей так не любил радости жизни, как Фридрих Август: для него вся жизнь была сплошным праздником, и никто не был таким ревностным поклонником прекрасного пола, как он.

В окрестностях Майсена

Анна Софи-Христиана Эберхардине

Это был король-волокита.

Еще до вступления на престол Август объездил полмира, видел версальский Двор, его блеск, роскошь и разврат, познакомился со всеми развлечениями и увеселениями коронованных лиц. И не только присутствовал при них изумленным зрителем, но принимал самое деятельное участие.

В мае 1687 г. семнадцатилетним юношей он предпринял большое двухлетнее путешествие по всей Европе через Германию, Францию, Испанию, Португалию и Италию. Он путешествовал под именем графа фон Мейсена в сопровождении гофмейстера Христиана Августа фон Хакстхаузена, своего любимого пажа, графа Фицтума и духовника.

Через Франкфурт-на-Майне Август проехал в Париж, где прожил до сентября; в конце года после опасной болезни он прибыл в Мадрид, где провел месяц. Из Лиссабона он снова вернулся в Париж, где опять прожил полгода, затем посетил Лион, Турин, Геную, Милан, Венецию и Флоренцию.

Каких приключений не пережил во время путешествия молодой, пылкий красавец принц! Везде его встречали с распростертыми объятиями; он покорил все сердца своей природной любезностью и рыцарственностью. В особенности женские сердца! Его любовным похождениям нет числа, и не все заканчивались благополучно. Не раз его жизни грозила опасность, а в стране вина и песни он едва избежал кинжала наемных убийц.

Дело было в Мадриде, и рискованное приключение рисует всю отважность пылкого и влюбленного принца.

Представляясь испанскому королю Карлу и его супруге, он обратил внимание на необыкновенную красоту одной из придворных дам в свите королевы — то была маркиза Манцера. С этой минуты Август был поглощен одной заботой: как бы с ней познакомиться. Но это была трудная задача: молодую маркизу охраняли суровый ревнивый муж и бдительная мать.

Однако, принц не падал духом. Чем труднее ему было достичь своего идеала, тем сильнее разгоралось в нем желание. Прошло несколько дней, пока ему удалось снова увидеть маркизу. Король занемог и не выходил из своих покоев. Королева находилась безотлучно при нем, и молодая маркиза, состоя на дежурстве, не отлучалась из приемной.

Принц не терял между тем времени даром. Он узнал, что у маркизы была камеристка по имени Лора, пользовавшаяся ее большим доверием и хорошо знавшая цену деньгам.

На этом он основал свои расчеты. Ему удалось подкупить нищенствующего монаха, родом итальянца, а тому нетрудно было завязать знакомство с донной Лорой. Таким образом все желаемое доходило до сведения маркизы, заинтересовавшейся красивым чужеземцем.

Король поправился, на официальном приеме саксонский принц снова увидел в свите королевы властительницу своего сердца и с тайной радостью почувствовал на себе ее взгляд.

На следующий день на придворном балу, открытом королевой с саксонским принцем, влюбленному удалось приблизиться к молодой маркизе и с ней протанцевать. Но неосторожное слово, им сказанное, так рассердило ревнивого маркиза Манцера, что, пылая гневом, он запретил супруге танцевать с принцем. Маркизе пришлось покориться, и она провела весь вечер, сидя за креслом королевы.

Она боялась за себя и всеми силами старалась уклониться от чужестранца. Сначала под предлогом легкой болезни она перестала выходить и наконец запретила камеристке что-либо о нем рассказывать. Но донна Лора, будучи подкуплена щедрыми подарками принца, не сдавалась, впрочем, она хорошо знала сердце своей молодой госпожи.

Вскоре Август решился на второй шаг. Он написал письмо маркизе и поручил монаху передать его Лоре. Ловкая камеристка ни за что не соглашалась взять на себя роль посредницы, пока ее сердце не смягчил сверкающий бриллиант, показанный ей итальянцем.

Маркиза долго отказывалась прочесть письмо своего поклонника, но камеристка сумела возбудить в ней сострадание к «несчастному принцу», и она уступила. Лед был сломан. Дорогие подарки и золото осыпали донну Лору, помогавшую красавцу принцу достичь своей цели. Маркиза согласилась на свидание, и, пользуясь этим, Лора сейчас же известила принца, что он может явиться к ней в следующую полночь.

Получив такую весть, Август был вне себя от радости и немедленно приступил к приготовлениям: он выбрал особенное платье, а когда наступил условный час, закутался в плащ и в сопровождении Фицтума, всегда принимавшего участие в его ночных похождениях, отправился к указанной калитке в сад дворца Манцера.

Предстоявшее приключение требовало большой отважности. Прежде всего следовало опасаться подозрительной матери и ревнивого мужа. Если присутствие принца будет открыто, можно было ожидать чего угодно! А это так легко могло случиться. Маркиз и его теща жили в одном доме, и окна их спален выходили в сад. Разве можно предвидеть все возможные случайности, могущие испортить все дело?

Но принц не признавал опасностей. Не раздумывая, он пустился в опасное приключение.

Сначала все шло хорошо. Калитка была отворена, донна Лора его поджидала. Принц расстался со своим наперсником и последовал за камеристкой, проводившей его по узкой лестнице в комнату своей госпожи.

«Не стану описывать радости, пишет лукавый повествователь, — охватившей обоих влюбленных при свидании, не стану передавать их беседу. Первую легко себе представить, вторая же осталась тайной, никому не поведанной. По-видимому, время пролетело для них быстро, так как они провели вместе три часа. И хотя маркиза решила сказать принцу, что свидание больше не повторится, у нее не хватило сил исполнить свое намерение. Они условились о новой встрече и несколько раз беседовали таким образом».

Маркиз Манцера был некоторое время болен. Он не выходил из своей комнаты и не желал, чтобы его супруга спала там. Но именно это обстоятельство, столь для них благоприятное, привело к печальной развязке. Маркиза Манцера мучила бессонница, почти каждую ночь он вставал и гулял по галерее, выходившей в сад. В одну из таких бессонных ночей он, томясь от духоты, отворил окно, чтобы подышать свежим воздухом, и увидел при лунном свете, как мужчина в сопровождении женщины показался со стороны комнаты его супруги, прошел через сад и вышел в калитку. Маркиз дождался возвращения женщины и узнал в ней донну Лору. Но она была уже слишком пожилой женщиной, чтобы можно было заподозрить ее в любовном увлечении, поэтому маркиз сейчас же решил, что кравшийся мужчина был любовником его жены, и, вспомнив о неосторожных словах принца на балу, тут же подумал на него.

Маркиз воспылал гневом и замыслил жестокую месть. Но сначала ничем не выдал себя. Сделав вид, что его болезнь усилилась, он никого не допускал к себе. Только глубоко преданному камердинеру он открыл свою тайну, и оба решили, что принца Саксонского следует убить.

Слуга принял на себя все заботы и обещал подговорить трех надежных людей, которые без колебания уничтожат того, кто ночью попытается пробраться в сад через калитку.

Через два дня убийцы были наняты, и, когда наступила ночь, они притаились вместе с камердинером в саду. Им не пришлось долго ждать. Вскоре на улице показалась мужская фигура, плотно закутанная в плащ. Когда незнакомец отворил калитку, чтобы войти в сад, убийцы бросились на него и, прежде чем он успел приготовиться к обороне, нанесли ему несколько ударов.

Но принц — это был он — ни на минуту не потерял присутствия духа. Он сейчас же выхватил пистолет и выстрелил в голову одного из нападавших. Остальные отступили на минуту в замешательстве, а тем временем подоспел Фицтум, привлеченный звуком выстрела.

Началась ожесточенная борьба, из которой принц и его спутник вышли победителями. Еще один из убийц был застрелен, другой смертельно ранен, а последний поспешно обратился в бегство.

Принц, конечно, поспешил скрыться, увидев, что к калитке, услыхав шум борьбы, приближается ночной караул. Таким образом, вся история была раскрыта. Раненый пожелал исповедаться и в присутствии представителя правосудия сознался, что вместе с прочими был нанят маркизом Манцера убить Августа Саксонского.

Раны принца были неопасны. Его лейб-медик уверял, что он скоро совершенно поправится и будет вполне свободно двигаться, если согласится пролежать несколько дней в постели. Но Августа очень беспокоила судьба маркизы. Он совершенно справедливо подозревал, что Манцера хотел с ним расправиться, и был уверен, что его возлюбленной грозит беда.

Его опасения вскоре оправдались.

Манцера узнал в ту же ночь, что принц спасся от его мести и ему все известно. Но сознавая, что спасения нет и ему, маркиз решил доставить себе удовольствие. С кинжалом в одной руке и кубком с ядом в другой он вошел в комнату жены, где находилась также донна Лора. Обе женщины слышали выстрелы и шум борьбы на улице и, видя, что принца нет, сидели в смертельном ужасе.

По грозному виду маркиза они поняли, что погибли и пощады не будет. Манцера не стал ожидать их оправданий. Неверную камер-фрау он заколол на месте, а жене предоставил выбор между ядом и кинжалом. Несчастная маркиза предпочла яд и на его глазах выпила кубок.

Вскоре она умерла на руках матери.

Обманутый муж недолго пережил ее. В тот же день он заболел горячкой, унесшей его через несколько дней в могилу.

Любовное приключение, имевшее такой трагический конец, испортило саксонскому принцу пребывание в Мадриде. Август простился с Двором и через южную Францию отправился в Италию.

Он остановился в Венеции и среди шумной жизни города лагун, в обществе прекрасных венецианок скоро забыл свою несчастную любовь в столице Испании. Сенат республики назначил трех нобилей состоять при принце и показывать ему достопримечательности Венеции. Даже женщинам было разрешено надеть бриллианты и нарядиться в цветные платья во время пребывания августейшего гостя в стенах города. Вся знать стремилась оказать ему радушный прием, и балы, пиры, увеселительные поездки шли беспрерывной чередой.

И здесь у саксонского принца было много любовных приключений. Но не всегда ему удавалось достигать цели. Знатная венецианка, добродетельная синьора Монсениго сумела очень тонко дать ему отпор, к большому огорчению, Августу пришлось испытать, что не для всех он неотразим.

Но остальные дамы не были так суровы и старались его вознаградить за неудачу.

На первых же порах, в один прекрасный вечер, он загадочно исчез, и несколько дней о нем не было никакого слуха, так что саксонская свита начала сильно беспокоиться о своем принце.

Это было своеобразное и прелестное приключение, дошедшее до нас во всех подробностях.

Однажды при выходе из гондолы один из гондольеров подал ему записочку. Принц сейчас же понял, в чем дело, взял записку и прочел ее внизу на лестнице. В письме ему назначали свидание в полночь, только ставили условие, чтобы с ним не было спутников. Вместе с тем его извещали, что гондольер сообщит ему все подробности и подтвердит, что принца ждут вполне достойные его объятия. Принц любил такие приключения, кроме того, он старался теперь рассеять досаду на неудачу, постигшую его у синьоры Монсениго, поэтому он сейчас же принял приглашение и вполне доверился своему гондольеру, тем более что за его верность ему ручался один из самых знатных венецианских купцов. Полночь была недалеко, времени нельзя было терять, принц накинул плащ, захватил пару пистолетов и сел в гондолу, не зная, куда его повезут. Предоставив управление гондолой своему товарищу, гондольер подсел к принцу и сказал ему:

— Ваша светлость — прекрасный принц и, конечно, вы достойны такой же прекрасной возлюбленной. Я представлю вам даму самого знатного происхождения, не имеющую себе равных по красоте.

Принц рассмеялся на его слова и стал усердно допытываться, как зовут эту даму, как попала записка ему в руки и откуда он, гондольер, ее знает. Но последний совершенно не мог удовлетворить любопытство принца.

— Что касается имени дамы, — отвечал он, — мне запрещено его открывать, и ничто на свете не заставит меня выдать доверенную мне тайну. Записку мне передали сегодня утром в церкви, где я был у обедни. Ко мне подошла старуха, закутанная в большой платок, и, сделав мне знак, чтобы я следовал за ней, провела меня в глухую улицу, здесь она передала мне записку, переданную мною вам, и сказала, что вы понравились ее госпоже и она желала бы с вами увидеться. Я уговорился со старухой, что подвезу вас в полночь к окнам дома, где живет эта дама; она будет у окна и укрепит веревочную лестницу, которую я ей брошу. Вы взберетесь по лестнице, и старуха проведет вас в комнату своей госпожи. Когда вы подниметесь наверх, я уеду, в три часа утра я опять вернусь, вы спуститесь в гондолу по той же лестнице, и я отвезу вас домой.

Принцу очень понравился такой уговор, совершенный без его ведома, но выполнение его казалось несколько опасным. Ему вспомнился случай в Мадриде, и эта мысль настолько его смутила, что он несколько минут колебался, не вернуться ли домой. Гондольер заметил нерешительность принца, стал его уговаривать и уверять, что ему нечего бояться. Принц, не ведавший страха, чуть не рассердился на своего гондольера, заподозрившего его в трусости. Он отвечал, что не из-за боязни колеблется, а потому, что сомневается, стоит ли игра свеч. Гондольер поклялся, что ожидающая его дама самая красивая во всей Венеции. Приводимые им доводы наконец убедили принца, и не обладая от природы склонностью к упорству, он приказал везти себя в указанное место.

После многих поворотов гондола остановилась в узком канале. Все условия были соблюдены в точности, лестница была сейчас же брошена. Принц поднялся по ней и, влезая в окно, почувствовал, что его взяли за руки, и в то же время чей-то голос произнес:

— Не беспокойтесь, прекрасный синьор. Вы здесь в полной безопасности, следуйте за мной, вас ожидает счастье.

Он понял, что с ним говорит женщина. Она провела его через несколько темных комнат и наконец открыла дверь в обширный, великолепный, ярко освещенный зал. Отсюда он прошел в роскошно обставленный покой и наконец еще в комнату, не уступавшую по богатству убранства гостиной. Здесь его спутница попросила позволения оставить его ненадолго одного, чтобы пойти известить свою госпожу. Она исчезла, и сейчас же в комнату вошла дама, поразившая его своей красотой, благородством осанки и роскошью наряда. Он поклонился очень почтительно. Дама взяла его за руку, повела к дивану и пригласила сесть.

— Мой поступок, — сказала она, опустив глаза, — достаточно объясняет вам мои мысли. Но избавьте меня от обязанности сознаться в чувстве, которое я больше месяца старалась подавить. Пожалейте несчастную, готовую умереть со стыда от сделанного ею первого шага, но она, безусловно, погибла бы, если ей бы пришлось отказаться от удовольствия видеть вас.

Принц взял ее за руку, растроганно поцеловал, поблагодарив за доброту, уверял, что эта ночь будет одной из приятнейших в его жизни и что он считает себя самым счастливым человеком.

Действительно, в эту минуту он говорил вполне искренно, совершенно забыв о синьоре Монсениго ради неизвестной красавицы, очаровавшей его своей прелестью. Он не мог себе представить, каким образом не заметил ее во время своего пребывания в Венеции и как ему выпало такое счастье. Когда она могла в него влюбиться? Незнакомка объяснила ему эту загадку и рассказала свою жизнь. Родители выдали ее очень молодой и против воли за старого, дряхлого нобиля, продержавшего ее шесть лет в крайнем стеснении и полурабстве. Два месяца тому назад он умер и оставил ей большое состояние. Обычай требует, чтобы вдова в течение трех месяцев никуда не выходила. Вот почему она все время сидит дома и он нигде ее не видел.

— Я нигде не бываю, — продолжала она, — только в церкви. Там я впервые увидела вас месяц тому назад. С тех пор ваш образ неотступно следовал за мной. Я не могла удержаться от удовольствия видеть вас и потому решила написать вам, чтобы просить доставить мне эту радость. Простите за уловку, к которой я прибегла, чтобы пригласить вас к себе. Я не хотела вам открывать своего имени и указывать, где живу, пока не уверюсь, что не произвела на вас неблагоприятного впечатления. Теперь я убедилась в своем счастье и льщу себя надеждой, что вы согласитесь иногда навещать меня. Таким образом, всякая таинственность в дальнейшем оказывается излишней, и вам остается приказывать, когда вы снова пожелаете вернуться сюда.

Принц поблагодарил прекрасную вдову за ее любезность, уверил ее в своей признательности и поклялся, что будет любить ее вечно. Вдова поверила его клятвам — всегда легко верить тому, чего страстно желаешь — и принц поспешил воспользоваться ее легковерием. Ему не хотелось уходить, когда пришла старуха и сказала, что его ожидает гондольер; Август стал просить вдову, чтобы она позволила ему заступить место ее покойного супруга. Сначала она воспротивилась, но вскоре любовь преодолела благоразумие и добродетель, и она согласилась. Старуха снова отослала гондольера и не велела ему больше приезжать. И хорошо сделала, так как влюбленные настолько очаровались обществом друг друга, что провели неразлучно целых трое суток.

Скоро он открыто посетил вдову, и всей Венеции сделалось известно его увлечение. Но нежная любовь была прервана неожиданной и непредвиденной развязкой. Прекрасному принцу пришлось лично убедиться, как ужасно его обманывала его возлюбленная.

Вот как это случилось. В один прекрасный день он пришел к красавице в неурочный час. Слуги считали его за хозяина дома, поэтому о нем никто не доложил, он направился прямо в комнату вдовы. Навстречу ему попалась старая служанка, в ужасе отступившая назад при виде его, а затем начавшая убедительно просить его не ходить к ее госпоже, которая больна и требует покоя. Но старуха имела такой испуганный вид, что в душу принца закралось подозрение, и он решил застать свою возлюбленную врасплох.

И действительно! Войдя в комнату, он увидел ее в объятиях доминиканского монаха. Он тихо подкрался, и парочка заметила его, только когда он подошел к самому ложу любви. Вдова, первая увидевшая его, подняла громкий крик, и ее старания освободиться от монаха кончились тем, что она столкнула его с постели на пол. Вскочив, красавица запуталась в своей юбке и упала на монаха, что ее окончательно смутило. Доминиканец схватил шляпу и плащ и обратился в бегство. Но принц погнался за ним, щедро награждая его ударами. Бедняга кричал во все горло, что он монах и принц за побои пойдет на каторгу. Но принц не унимался, и чем громче кричал монах, тем он сильнее его бил. Застигнутый врасплох доминиканец, не найдя гондолы, прыгнул прямо в канал и, вероятно, утонул бы, если бы его не спасли слуги вдовы…

Итак, любовная история принца-волокиты закончилась, как грубая шутка на сцене. Но прекрасная вдова чувствовала себя настолько пристыженной, что поступила в монастырь и не покидала его до конца дней своих.

Свою досаду на такую измену принц Август старался забыть у знаменитой куртизанки по имени Тромперция. Каждый вечер он ужинал у нее в обществе золотой молодежи Венеции. От такой беспорядочной жизни все его сотрапезники заболели, один принц был здоров. Как будто молодой саксонский Геркулес обладал почти неисчерпаемыми силами…

Одно любовное увлечение следовало за другим, и одна красавица сменяла другую. Чужеземец был не только молодым, изящным, мужественным — он был, кроме того, богат, щедр и разбрасывал золото полными горстями. Но все-таки он оставался рыцарственным принцем: никогда не злоупотреблял своей властью и своими средствами. Случай в городе Сиене ясно доказывает, сколько доброты таилось в глубине его сердца.

Один аббат предложил ему свою родственницу, одну из красивейших девушек Италии, и мать за хорошую цену была готова продать свою дочь. Но когда молодая девушка упала принцу в ноги и созналась, что любит другого, Август поднял ее и успокоил. Он устроил ей свадьбу с возлюбленным и назначил ей пожизненную пенсию в тысячу талеров ежегодно.

Трудно сказать, когда вернулся бы саксонский принц в свое отечество, если бы его не призвал туда долг. Людовик XIV снова двинул свои войска на восток, и принц отправился на север, чтобы принять участие в трех последних походах против французов на Рейне.

Но войны не были особенно утомительны и изнурительны. Вожди умели так устроиться, что и в лагере у них не было недостатка в привычных удовольствиях и развлечениях, веселых играх и в красивых женщинах.

IV

Возвращение с войны. Прекрасная принцесса. Счастливая чета. Омрачение супружеского счастья. Неподатливая фрейлейн. Удавшийся план. Тайны радости. Предательский наряд. Ревнивая супруга курфюрста. Супружеская сцена. Покинутая возлюбленная. Поиски мужа. Веселая свадьба.

Принц Саксонский участвовал до самого конца в походе против французов, но ему не пришлось ни отличиться, ни покрыть себя неувядаемыми лаврами. При всем желании нельзя сказать, что он обладал талантами полководца. У него не было ни малейшего сходства с его знаменитым современником, молодым шведским королем Карлом XII.

Возвращаясь домой с войны, он посетил маленький Байрейт, где его встретили очень приветливо и маркграф Христиан Эрнст устроил ему блестящий прием. Для такой предупредительности имелись веские основания — у маркграфа была дочь невеста, а Август Саксонский считался завидным женихом.

Действительно, молодые люди составили прекрасную пару. Принцесса Христина Эбергардина родилась 19 декабря 1671 г., следовательно, была на год моложе принца, и все современники единогласно восхищались ее необыкновенной красотой. У нее были тонкие правильные черты лица, великолепные белокурые волосы и обворожительный цвет лица. Природной прелестью, скромностью и кротостью она очаровывала всех.

Принц Саксонский страстно влюбился в прелестную принцессу и по своей привычке никогда долго не раздумывать просил у маркграфа руки его дочери, конечно, не встретив отказа. 7 января 1693 г. была отпразднована свадьба со всей торжественностью, подобающей такому случаю, затем молодая чета отправилась в Дрезден.

Здесь принцессу Эбергардину встретили с большим почетом, и при Дворе начался ряд веселых празднеств. Старая курфюрстина приняла невестку с распростертыми объятиями, ведь она знала своего сына и ожидала от молодой красавицы, что она исцелит непостоянного принца от его легкомыслия и сумеет прочно привязать к себе.

Сначала действительно все шло прекрасно.

Фридрих Август, только что вступивший на престол после смерти своего брата, жил в полном мире и сердечном согласии со своей женой. Между супругами царила горячая любовь. Но так продолжалось недолго: вскоре другая красавица пленила сердце легкомысленного курфюрста. И по иронии судьбы именно мать, желавшая оградить сына от новых увлечений, вызвала несчастье.

В свите старой курфюрстины находилась молодая фрейлейн фон Кессель, известная курфюрсту, но никогда не привлекавшая его особенного внимания. Только благодаря канцлерше фон Фризен он ближе познакомился с судьбой и достоинствами молодой красавицы. У доброй канцлерши не было, конечно, никакой задней мысли, она постаралась заинтересовать курфюрста только для того, чтобы выхлопотать для своей любимицы небольшое пособие, так как родители фон Кессель не были состоятельными людьми и ей не хватало получаемого содержания.

Курфюрст пожелал поближе познакомиться с фон Кессель. Случай к этому вскоре представился. Во время одного из посещений матери он встретился с ней в приемной, долго беседовал и так пленился ею, что сейчас же воспылал к ней страстью.

На следующий же день он явился снова, и такие ежедневные посещения продолжались целый месяц. Придворные, не подозревавшие истины, терялись в догадках и предполагали, что курфюрст совещается с матерью о важных государственных делах.

Однако, на этот раз надеждам возлюбленного не суждено было осуществиться так скоро.

Конечно, фрейлейн фон Кессель заметила увлечение курфюрста, но она была скромна и добродетельна, и ее нелегко было совратить с истинного пути; она испугалась высокой милости, выпавшей на ее долю, и боязливо избегала свиданий с Августом наедине.

Но курфюрст не любил даром терять время и, увидев, что не может сразу, как привык, добиться расположения молодой красавицы, написал ей следующее письмо:

«При всей моей готовности исполнять просьбы фон Фризен прошу вас никоим образом не приписывать ей пособие в две тысячи талеров, ассигновку на которые прилагаю при письме. Таким доказательством моего уважения вы обязаны только себе. Будьте уверены, что этим не ограничится мое желание быть вам полезным, поэтому не избегайте меня так упорно и не лишайте приятного удовольствия беседы с вами, может быть, когда вы узнаете меня ближе, вы не откажете мне в своем расположении, от чего зависит все мое счастье».

Однако, фрейлейн фон Кессель не изменила своей сдержанности и не ответила на письмо. Она просила Фицтума — любовного посланца, передавшего ей записку, — засвидетельствовать курфюрсту ее глубокую признательность и добавила, что не преминет сама всепокорнейше поблагодарить его за такую милость.

Тщетно Фицтум убеждал ее написать в ответ хотя несколько слов; она возразила, что находит гораздо более почтительным лично выразить курфюрсту свою благодарность.

Случай к этому представился в тот же вечер.

Когда курфюрст по обыкновению явился к матери, фрейлейн фон Кессель подошла к нему и сказала:

— Ваше высочество дали мне такое доказательство своего великодушия, что я не нахожу слов для выражения своей признательности. Поэтому разрешите мне преклониться в почтительном молчании и ограничиться пожеланием, чтобы вы еще долгое время служили предметом обожания всех, кто знает вас…

— То, что я сделал для вас, — возразил курфюрст, — такие пустяки, что об этом не стоит говорить. Прошу вас принять их от человека, готового воздать вам все, что вы заслуживаете, и ценящего верховную власть только потому, что она дает ему возможность быть для вас полезным.

В эту минуту в комнату вошла старая курфюрстина, разговор прекратился, и только через два дня снова представился для курфюрста случай увидеться наедине со своей возлюбленной.

Сгорая нетерпением, Август посвятил в свою тайну второго поверенного фон Бейхлинга и поручил ему придумать способ устроить свидание с неприступной красавицей.

Путь был вскоре найден. Придворный, обрадованный доверием своего государя, употребил все усилия, чтобы исполнить его желание. Он собрал все нужные сведения и узнал, что фрейлейн фон Кессель предполагает провести несколько дней в имении Фризен в окрестностях Дрездена.

Курфюрст очень обрадовался такому известию. Он сейчас же собрался на охоту и отправился с Бейхлингом в лес, примыкавший к имению фон Фризен. Они сделали вид, будто заблудились на охоте, и, никем не замеченные, подошли к дому, где действительно находилась фон Фризен со своей любимицей. И как будто по счастливой случайности Август встретился со своей красавицей, гулявшей в саду. Увидев ее, он спрыгнул с седла и, привязав лошадь к дереву, поспешил к ней с приветствием.

Фон Фризен была очень удивлена, увидев из окна медленно подходившего к дому Августа рядом с фрейлейн фон Кессель. Она вышла ему навстречу и просила курфюрста почтить ее дом своим посещением.

Курфюрст не заставил себя долго просить. Он вошел в дом, и пока супруги фон Фризен хлопотали над приготовлениями к приему своего августейшего гостя, а его спутник незаметно удалился, он мог без помех насладиться обществом своей возлюбленной. Но фрейлейн фон Кессель держалась так робко и смущенно, что курфюрсту было нелегко придать беседе более дружеский оттенок.

— Ах, — сказал он, — ваша почтительность была бы мне очень приятна, если бы я был так же равнодушен, как вы. Я ищу вашего сердца, и пока вы не подарите мне своей нежной любви, я буду чувствовать себя несчастным. Неужели вас оскорбляют мои слова, что ваши достоинства заставляют меня жить только ради вас, и если вы пожелаете, вы найдете во мне преданного возлюбленного и покорного, почтительного повелителя.

— Я не могу себе представить, ваше высочество, чтобы вы говорили серьезно…

— Клянусь вам, — прервал ее курфюрст и упал к ее ногам, — мои слова выражают только истинное чувство моего сердца…

— Ради Бога, ваше высочество, встаньте! Что подумала бы фон Фризен, увидев вас у моих ног? — поспешно возразила красавица.

— Она подумала бы, что я вас обожаю! И может быть, пожалела бы меня больше, чем вы…

— О, государь, — возразила молодая девушка и покраснела до корней волос, — если бы вы могли читать в моей душе, вы увидели бы, что сердце мое полно глубокой признательности…

Эта беседа все-таки еще не привела к цели, так как в эту минуту вошла хозяйка дома, и оба влюбленных должны были, сделав над собой усилие, поддерживать разговор о безразличных вещах. Все же курфюрст остался очень доволен своим посещением фон Фризен: хитрость удалась, и опытный знаток женского сердца хорошо заметил, что добродетель молодой красавицы колеблется и он находится на верном пути к достижению цели.

Через несколько дней произошла развязка.

По возвращении фрейлейн фон Кессель в Дрезден курфюрст снова виделся с ней и открыто признался ей в любви. Красавица наконец сдалась на пылкие мольбы влюбленного повелителя. Чувствовавшему себя на верху блаженства курфюрсту казалось, что он не в силах достойным образом отблагодарить за такое признание, и сейчас же после свидания он послал фрейлейн фон Кессель драгоценностей и бриллиантов на шестьдесят тысяч талеров, всевозможные украшения и великолепную посуду.

Таким образом, фрейлейн фон Кессель сделалась первой возлюбленной Августа Саксонского после его женитьбы, но она просила его сохранить их отношения втайне, оберегая чувства обеих курфюрстин. Сначала он хотел взять ее от своей матери и устроить ей собственный дом, но она справедливо опасалась, что таким образом сейчас же обнаружится существующая между ними близость, и сумела уговорить его все оставить по-старому.

Но шила в мешке не утаишь… Не зная ничего достоверного, молодая супруга курфюрста сейчас же заметила перемену и холодность в своем раньше столь нежном супруге, и в ней зародилось подозрение. Однако, она не подала никакого вида и затаила тревогу про себя, пока в один прекрасный день не уверилась окончательно.

В день рождения курфюрста она увидела фрейлейн фон Кессель в царственном уборе, залитую бриллиантами. Она удивилась, откуда у бедной девушки такая роскошь, и сейчас же пришла к заключению, что источником такого великолепия был ее супруг.

Возмущенная, пылая ревностью, молодая курфюрстина подошла к фрейлейн фон Кессель и потребовала признания, кто подарил ей такой убор. Та в первую минуту смутилась, растерлось, не зная, что ответить.

— Я знаю, — обрушилась на нее курфюрстина, — откуда у вас эти бриллианты, но с вашей стороны бессовестно показываться мне на глаза в таком уборе.

С этими словами она поспешила к свекрови, чтобы рассказать ей о происшествии. Обе курфюрстины решили взяться за Кессель. Призвали ее к себе и распекали до тех пор, пока она созналась, что ее любит курфюрст, задали ей «сильную головомойку», а старая курфюрстина даже пригрозила посадить ее в смирительный дом.

Бедная фрейлейн ушла с заплаканными глазами и с отчаянием в сердце. В таком состоянии ее встретил курфюрст и настоятельно стал расспрашивать о причине ее слез. Она рассказала, как сурово с ней обошлись курфюрстины.

Рассерженный курфюрст сейчас же отправился к ним и гневно заявил:

— Все стараются меня оскорбить, но я позабочусь о том, чтобы никто не смел обижать ту, кого я люблю…

Обе курфюрстины были очень расстроены и принялись плакать, молодая в особенности пришла в совершенное отчаяние: взглянув на супруга, она спросила, заливаясь слезами:

— Как? Вы прямо говорите мне, что любите другую?

Курфюрст спохватился и возразил:

— Это сплетни, не знаю, кто передает вам их. — При этом он взглянул на мать.

— Было бы умнее заняться чем-нибудь другим.

С этими словами он повернулся и хотел уйти, но молодая курфюрстина схватила его, бросилась к его ногам и умоляла:

— Верните мне свою дружбу или убейте меня! Я люблю вас и буду любить вечно…

И мать присоединила свои просьбы.

— Сжальтесь над женой, — молила она, — вы столько раз проклинали любовь своего покойного брата к Нейтшюц, неужели вы решили подражать ему и любить Кессель?

Курфюрста тронули слезные мольбы обеих женщин, близких его сердцу, он поднял свою молодую жену и обнял ее:

— Я вас люблю по-прежнему, — воскликнул он, — и сожалею, что огорчил. Скажите, что мне сделать, чтобы вас успокоить?

— Надо Кессель выдать замуж, — сейчас же возразила курфюрстина, — и навсегда удалить от Двора!

— Хорошо, — отвечал курфюрст, — будь по-вашему. Отыщите для нее жениха, я не знаю подходящего…

Эту заботу взяла на себя старая курфюрстина и заявила, что найдет ей мужа.

Действительно, Август сдержал свое слово. Он сейчас же приказал приготовиться к отъезду и уехал в замок Морицбург в сопровождении только своих двух любимцев Фицтума и Бейхлинга. Перед отъездом он написал своей возлюбленной, извещая ее о своем решении и советуя принять супруга, которого выберут для нее курфюрстины.

Но покинутая фрейлейн, оскорбленная до глубины души, чувствуя себя опозоренной и обманутой, сначала не хотела ничего слышать. С трудом удалось доброй Фризен, не оставлявшей ее в дни, когда на нее обрушилась опала, постепенно ее успокоить и утешить. Но Кессель упорно стояла на своем и отказывалась от женихов, которых ей хотели навязать ее недоброжелательницы, она обещала дать свое согласие только тому, кого изберет для нее курфюрст.

Никакие уговоры не действовали.

Обе курфюрстины были расстроены и не знали, что делать. Им не оставалось ничего другого, как лично вступить в переговоры с фрейлейн фон Кессель. Старая курфюрстина посетила Фризен, приютившую у себя свою любимицу, и долго беседовала самым дружеским образом со своей прежней фрейлейн.

— Вы помните, — говорила она ей, — что я всегда отличала вас среди остальных дам свиты и сколько раз говорила, что от души желала бы хорошо выдать вас замуж. Вы подали мне повод к неудовольствию. Я готова обо всем забыть, но вы должны выбрать себе мужа, безразлично кого. Я предлагала вам несколько хороших партий, вы от них отказались; если вы имеете в виду кого-нибудь другого, скажите, но я не уйду отсюда, пока не получу от вас окончательного ответа. Не воображайте, что за вас заступится мой сын. Нет, он навсегда отказался от вас. Поверьте, я и курфюрстина, мы обе вернем вам свою благосклонность, мы не только забудем о происшедшем, но позаботимся о счастье вашего будущего мужа.

Август Сильный

Фрейлейн фон Кессель наконец обещала исполнить желание обеих курфюрстин и только просила отсрочить свое решение на месяц, чтобы обдумать выбор.

Может быть, она еще питала скрытую надежду, что в один прекрасный день ее возлюбленный неожиданно вернется? Что, движимый страстью, он покинет замок Морицбург и избавит ее от притеснений, а может быть, даже возьмет с собой?

Но бедняжка ошибалась. Сказочный принц не показывался. Досадуя и сердясь, курфюрст все-таки сидел в своем замке, предоставив, как обещал, матери и жене полную свободу действий.

И покинутой фрейлейн пришлось подчиниться воле курфюрстин, по совету своей покровительницы фон Фризен она наконец согласилась познакомиться с фельдмаршалом Хаугвицем и приняла его предложение.

Курфюрстина-мать была устроительницей ее свадьбы и осыпала новобрачную драгоценными подарками. По-видимому, Хаугвиц не пришлось раскаиваться в своем выборе. По окончании свадебных торжеств она последовала за мужем в Виттенберг и обрела с ним счастье и покой.

Так кончилось короткое любовное увлечение курфюрста, и его супруга могла надеяться, что теперь опасность миновала и его сердце не так легко поддастся новому искушению.

Но ей пришлось горько разочароваться. Вскоре в Дрездене появилась новая красавица, пленившая непостоянного курфюрста и приковавшая его к себе на целые годы, это была знаменитая графиня Аврора Кенигсмарк.

V

Графиня Кенигсмарк. Красота и образование. Легкомысленный брат. Рискованный план. Неудавшееся бегство. Печальное известие. Исчезнувший полковник. Путешествие в Дрезден.

Мария Аврора, дочь графа Кондрада Христофора фон Кенигсмарк и его супруги Марии Христины, урожденной графини Врангель из Стокгольма, родилась в 1668 году. Граф состоял на шведской, а затем на голландской службе и был убит бомбой в 1673 г. при осаде Бонна.

Вдова осталась с двумя сыновьями и двумя дочерьми.

Старший сын Карл Иоанн вел тревожную жизнь, полную приключений. Объездив Голландию и Англию, Францию и Италию, он отправился на Мальту и сражался с турками на галерах мальтийского ордена. Принимал участие в осаде Танжера и вместе с англичанами был в Алжире; находясь во главе французского полка, участвовал в войне с Каталонией; поступил на венецианскую службу и совершил поход в Морею. Но такая беспорядочная, изнурительная жизнь рано свела его в могилу: он умер двадцати семи лет отроду.

Младший сын Филипп Христофор стяжал себе печальную известность, его таинственная судьба волновала в то время весь образованный мир. Он воспитывался в Штаде и Гамбурге, где поочередно проживала вдовствующая графиня, и для завершения образования был отправлен в путешествие к различным Дворам, как в то время было принято. При целльском Дворе он познакомился с принцессой Софией Доротеей.

Старшую дочь звали Амалией Вильгельминой, она вышла замуж в 1689 г. за графа Карла Густава Левенгаунта, потомка знатного шведского рода.

Младшая Мария Аврора развилась с годами в замечательную красавицу. Еще двенадцатилетней девочкой она обратила на себя общее внимание на маскированном балу в Гамбурге.

Она была среднего роста, стройная, хорошо сложена, прелестное лицо ее озарялось большими черными глазами, сверкавшими огнем, умом и весельем. Роскошные темные волосы оттеняли ослепительную белизну ее лица, и алые губы, раскрываясь, показывали маленькие блестящие зубки. Руки были безукоризненной формы, плечи круглые и упругие — одним словом, все, что было видно, позволяло догадываться о совершенстве скрытых прелестей.

Аврора Кенигсмарк была не только хороша собой, но также умна и остроумна. Несмотря на успех, окружавший ее с ранней молодости, несмотря на всю лесть, тайно и явно нашептываемую ей в розовые ушки, она оставалась скромной, приветливой, и ее доброта вошла в пословицу.

Она получила, кроме того, незаурядное воспитание, говорила по-немецки, по-французски, по-итальянски и по-шведски, даже настолько знала латынь, что была в состоянии читать древних поэтов и писателей. Притом она обладала необыкновенным уменьем держаться в обществе. С молодых лет она вращалась в высшем свете, при Дворах и усвоила самые изысканные манеры. Все восторгались ее беседой, приветливостью, неизменно веселым расположением духа.

После смерти матери обе сестры жили сначала в Гамбурге. Вокруг Авроры собиралось все лучшее общество, ей минуло 24 года, и ее окружал рой поклонников. Многие мечтали получить ее руку или, по крайней мере, снискать ее расположение, но никто не мог удовлетворить высоким требованиям красавицы.

К числу ее поклонников принадлежали и шестидесятилетний герцог Антон Ульрих Брауншвейг-Вольфенбюттел, писавший ей пламенные любовные письма, и семнадцатилетний герцог Фридрих Вильгельм Мекленбург-Шверинский, объяснявшийся ей в любви устно и письменно.

Вняла ли она чьим мольбам, теперь трудно сказать. Она жила, окруженная преклонением то здесь, то там, пока судьба не привела ее в Дрезден, ко Двору курфюрста.

И здесь начинается ее карьера.

Поводом явился брат Авроры, служивший при ганноверском Дворе. Молодой граф Филипп Христофор был настоящим Кенигсмарком: искателем приключений, рыцарственным, смелым, расточительным, любезным, остроумным и пламенным. Баловень женщин, он пленил сердце злой графини Платен, возлюбленной курфюрста, но она не встретила взаимности.

Кенигсмарк искренно любил принцессу Софию Доротею, которой тяжело жилось при ганноверском Дворе из-за дурного обращения с ней супруга. Она чувствовала себя одинокой и покинутой; друг ее детства Кенигсмарк был единственным человеком, к кому оно питала доверие.

Графиня Платен, терзаясь ревностью, старалась всячески досаждать принцессе и молодому графу, в конце концов приведя их к отчаянному решению: София Доротея хотела бежать с помощью полковника во Францию, а Кенигсмарк, покинув ганноверский Двор, поступить на саксонскую службу. Он уже раньше знал Августа Саксонского, встречался с ним во время путешествия, вместе участвовал в походах и еще в ранней молодости был произведен в чин саксонского полковника.

Но когда все было готово к бегству, молодой граф отправился в Дрезден и под сильным влиянием Бахуса открыл свою тайну. Об этом узнала графиня Платен и поспешила предупредить курфюрста. Судьба влюбленных была решена.

Вернувшись в Ганновер, Кенигсмарк отправился ночью к принцессе, чтобы сговориться с ней о последних подробностях бегства; на него напали убийцы в масках. Он исчез, и завеса, окружающая эту тайну, осталась непроницаемой до сих пор.

Печальная участь, постигшая принцессу, известна: она была подвергнута вечному заточению в замке Альден.

Аврора узнала о загадочном случае из письма, отправленного в Гамбург секретарем исчезнувшего графа. Письмо это было следующего содержания:

«Ваше сиятельство!

Находясь сейчас в исключительно несчастном положении, я должен прежде всего сообщить вам печальное известие, а именно: я не знаю, какая судьба постигла графа, вашего возлюбленного брата.

По словам его камердинера, он вышел в воскресенье вечером из дому совершенно один и до сих пор не возвращался, повергнув меня в величайшее беспокойство и глубочайшую тревогу, какую может испытывать смертный. Мое сердце терзает мысль о неизвестности его судьбы: я не знаю, поразила ли его жестокая и предательская рука коварного убийцы или его постигла иная ужасная участь. Я готов делать все, везде искать его, но не знаю, куда обратиться, какие нужно принять меры, и остаюсь в нерешительности.

Я привык к тому, что он иногда исчезал на целые сутки, но, прождав его три дня, начал беспокоиться. Вчера утром я обратился к генерал-фельдмаршалу Подевильсу, всегда относившемуся с расположением ко всем, носящим имя Кенигсмарков. Я осторожно посвятил его в причину моей тревоги и просил совета. По его мнению, мне не следовало пока поднимать шума из-за происшествия; он взял с меня слово, что я подожду до следующего утра, не принимая никаких мер.

Теперь, когда этот день настал, далее медлить нельзя и я должен сообщить вам эту печальную весть.

Причина, почему я не обратился к графине Левенгаунт, вашей сестре, заключается в том, что я не уверен, в силах ли она перенести прискорбную весть, еще не увеличив несчастья. Я надеюсь, что ваше благоразумие поможет вам выпить эту чашу с большей стойкостью.

Посылаю Даниила, чтобы он лично вручил вам письмо, которое я не могу доверить почте. От вас и графини, вашей сестры, я ожидаю приказаний, как мне поступить в таком затруднительном положении. Нельзя допустить никакой опрометчивости. Ваше присутствие необходимо, оно принесет мне помощь и утешение…

Я переждал понедельник и только тогда известил графа Левенгаунта обо всем происшедшем в убеждении, что он находится слишком далеко, чтобы принять быстрые меры в постигшем нас неслыханном несчастьи. Но вы и ваша сестра графиня, пользующиеся здесь почтительным уважением, без колебаний докажете миру, что в вас течет сиятельная кровь Кенигсмарков, обязывающая вас во имя родственной любви и памяти усопшего (если по воле злого рока его уже нет в живых) разыскать брата, слава которого наполняла весь мир ожиданием, что своими подвигами он затмит своих предков.

Саксонский генерал лишается жизни в самой столице, в мирное время! Какое гнусное, жестокое злодейство! Последний Кенигсмарк пал от руки презренного наемного убийцы, и с ним угас весь блеск сиятельного рода. Необходимо проследить по этому омерзительному следу! Неужели вы, его сестры, не решитесь возвысить свой голос, неужели движение сердца не торопит вас сюда, чтобы рассеять мрак, под покровом которого произошло беспримерное злодеяние? Требуйте сейчас же суда над совершившимся, не допустите, чтобы оно осталось безнаказанным! Требуйте, чтобы вам вернули так неожиданно исчезнувшего брата, и оцените потерю по ее неизмеримому значению, если не желаете, чтобы вас предупредили друзья, приняв на себя обязанность, принадлежащую только вам.

Отправьте — умоляю вас! — отправьте подателя этого письма как можно скорее обратно, точно и определенно укажите мне, как я должен поступить. Желаю всего хорошего вашему сиятельству.

Ваш преданный и покорный слуга

Г. Гильдебрандт.

Ганновер, 6 июля 1694 г.»

Получив эту печальную весть в Гамбурге, обе сестры сначала не знали, что предпринять. Отправиться в Ганновер? Может быть, им было известно о соглашении исчезнувшего брата с принцессой? И не грозит ли им та же беда, если они попадут в руки озлобленного курфюрста?

Наконец они решили письменно обратиться к курфюрсту, слезно умоляя о расследовании и поддержке. Но просьба не произвела никакого действия: из Ганновера долго ничего не отвечали и граф оставался неразысканным.

Но граф Кенигсмарк был не только ганноверским полковником, он числился также на саксонской службе, Фридрих Август не мог равнодушно допустить, чтобы один из его офицеров внезапно исчез при другом Дворе.

Поэтому из Дрездена был отправлен посол для расследования случая с графом. Ответ гласил, что Кенигсмарка нет более в живых, он убит из-за женщины.

Курфюрст Саксонский должен был этим удовлетвориться. Что ему оставалось делать? Продолжать доискиваться истины? Ссора была вовсе нежелательна. Ввиду этого Август отказался от дальнейшего расследования.

Однако, сестры не могли так легко примириться. Для них было чрезвычайно важно убедиться в судьбе своего брата. Во-первых, настойчиво держался слух, что молодой граф жив, но содержится в заточении вдали от мира. Кроме того, сестрам нельзя было вступить во владение наследством Кенигсмарк, пока его смерть не будет окончательно установлена.

Аврора в особенности горячо любила брата и потому ревностно продолжала розыски. Она обращалась ко всем и всюду, но везде безуспешно, и ей не оставалось ничего другого, как просить о помощи и поддержке молодого курфюрста Саксонского. На него она возлагала все надежды, ведь Кенигсмарк был не только саксонским офицером, но и другом юности курфюрста.

Поэтому молодая графиня решила сама взяться за дело и совершить путешествие в Дрезден.

Жребий был брошен.

VI

Прибытие сестер. Сердечный прием. Любовь с первого взгляда. Письмо-признание. Пособница-сестра. Увеселительная поездка в Морицбург. Великолепный праздник. Веселые дни. Обе курфюрстины в Дрездене. Примирение.

Когда Аврора с сестрой графиней Левенгаунт прибыла в Дрезден, курфюрст находился в Лейпциге. По возвращении к себе он отправился на охоту, так что сиятельным просительницам более месяца не удавалось обратиться к нему со своим делом.

Старая курфюрстина сама горячо ходатайствовала за них перед сыном. Сестры привезли от короля и королевы датских самые лучшие рекомендательные письма, поэтому Анна София, сама датская принцесса, приняла их очень приветливо. Таким образом, здесь произошло такое же странное стечение обстоятельств, как с фрейлейн фон Кессель: мать, старавшаяся оберегать сына от всякого любовного увлечения, опять сделалась невольной причиной новой связи.

Это была, как говорится, любовь с первого взгляда. Увидев прекрасную Аврору, курфюрст сразу пленился ею и, узнав ее более близко и очаровавшись ее веселой приветливостью, добротой, остроумной беседой, воспылал к ней безудержной страстью.

Август настойчиво добивался любви молодой графини. Но по женской предусмотрительности или действительной скромности Аврора оставалась непреклонной. Когда однажды он слишком увлекся, она его остановила и подозвала к себе сестру, чтобы переменить разговор.

Курфюрст, сильно раздосадованный на свою неудачу, ушел и опять обратился за советом к своему доверенному Бейхлингу, как преодолеть упорство неприступной красавицы. Наконец они решили, что курфюрст напишет графине письмо, а ловкий, опытный царедворец передаст это письмо по назначению.

На следующий день план был приведен в исполнение.

В час обычного приема Бейхлинг отправился к графиням, а так как собравшееся общество, видя в нем всемогущего любимца, опасалось его, то ему было нетрудно отвести Аврору в сторону и без помехи начать с ней беседу.

Довольно долго он разговаривал с ней о посторонних, безразличных вещах, пока незаметно не перевел речь на поэзию. Он знал, что Аврора интересовалась изящными искусствами и сама писала недурные стихи, на этом он и построил свои расчеты. Он сознался, что сам занимается стихотворством, продекламировал небольшую оду и, заметив внимание слушательницы, сказал, что сочинил стихи о любви курфюрста и фон Кессель, но прочесть их может только с глазу на глаз.

Ничего не подозревая, графиня встала и вышла с ним на балкон, где за ними никто не мог наблюдать. Сначала Бейхлинг действительно прочел написанные им стихи, а потом, воспользовавшись случаем, перевел разговор на страстную любовь курфюрста.

Убедившись, что его словам внимают не без удовольствия, Бейхлинг вынул из кармана известное письмо и передал графине. Аврора взяла письмо и спрятала его, обещав дать ответ. Пробыв еще некоторое время с гостями, чтобы не возбудить подозрения, она удалилась в свою комнату и прочла письмо курфюрста. Он писал ей:

«Если бы вы знали мое мучение, ваше доброе сердце заставило бы вас сжалиться надо мной, хотя вы меня ненавидите. Поистине нельзя страдать сильнее меня, поэтому я беру на себя смелость признаться вам, что боготворю вас. Позвольте сложить свою вину к вашим ногам и, если вы хотите моей смерти, не откажите мне все-таки в утешении услышать свой приговор из ваших уст. Состояние, в каком я нахожусь, не позволяет мне сказать вам ничего более. Поверьте в этом отношении Бейхлингу, он мое второе я, он скажет вам, что моя жизнь и смерть находятся в ваших руках».

Прочитав письмо, графиня долго недоумевала, отнестись к нему серьезно или шутливо. Наконец она ответила умно и непринужденно:

«Ваше высочество!

Обыкновенным людям так мало подобает судить о правящих государях, что я положительно не знаю, как отнестись к вашему высочеству. Нелегко приговорить того, кого высоко уважаешь, а тем более нельзя желать ему смерти. Поэтому судите сами, ваше высочество, могу ли я хотеть вашей смерти, я, соединяющая с уважением к вам признательность и почтительность…»

Написав ответ, она вернулась к обществу и передала Бейхлингу письмо со словами:

— Вот стихи, о которых вы просили. Только, пожалуйста, никому их не показывайте.

Курфюрст остался недоволен коротенькой запиской. Она показалась ему слишком «почтительной», слишком «рассудительной»: в ней не было ни одного нежного, даже дружеского слова. Но Бейхлинг его успокаивал и утешал надеждой на дальнейшее. Красавица написала ответ, а это уже было доказательством ее уступчивости.

С другой стороны, Аврора уже раскаивалась в этом проявлении благосклонности, данном легкомысленному курфюрсту. Ведь она знала себя и чувствовала, что не в силах долго сопротивляться страстным ухаживаниям красивого, могущественного курфюрста.

Поэтому она решила совершенно серьезно сократить свое пребывание в Дрездене и вернуться домой.

Она попросила к себе сестру и сообщила ей о своем намерении. В виде предлога она сослалась на то, что плохо чувствует себя в Саксонии, и, кроме того, ее присутствие здесь является лишним, так как розыски их убитого брата не подвигаются вперед.

Но Аврора встретила неожиданное препятствие в лице графини Левенгаунт, связанной с саксонским Двором совершенно другими узами. Молодая женщина находилась в близких отношениях со штатгальтером — князем фон Фюрстенбергом, видным красавцем, председателем Тайного Совета, занимавшим очень высокое положение.

Сначала Фюрстенберг увлекся младшей сестрой, но когда ею заинтересовался курфюрст, голос рассудка в нем победил голос сердца. Он был слишком умным царедворцем, чтобы быть соперником своего государя. Он подавил свое увлечение и занялся старшей сестрой, которая сумела быстро привязать его к себе.

Поэтому графиня Левенгаунт старалась всеми способами воспрепятствовать намерению сестры и сделалась поверенной влюбленного курфюрста, недвусмысленно намекнув ему, что Аврора собирается бежать, потому что не уверена в себе, и ее сердце уже почти побеждено, хотя она не хочет в этом сознаться.

Вместе с тем она обещала всеми силами содействовать ему и, уничтожив все сомнения и опасения сестры, доставила Августу возможность видеться и говорить с ней наедине и без помех.

На одном из таких свиданий курфюрсту наконец удалось поколебать равнодушие Авроры, и она выслушала его признание в любви.

Для первого любовного свидания Август избрал уединенный замок. Он решил отправиться с Авророй и ее сестрой в Морицбург, чтобы здесь торжественно провести брачную ночь. Графиня Левенгаунт с радостью приняла предложение, младшая же сестра сначала пробовала возражать, но потом должна была уступить соединенным просьбам и дала свое согласие на увеселительную поездку…

Но еще до поездки щедрый курфюрст прислал графине Кенигсмарк роскошное платье и бриллиантовый убор редкой красоты. Не была забыта и графиня Левенгаунт.

Затем начались празднества в Морицбурге, о которых сохранилось подробное описание.

«Графиня Кенигсмарк и графиня Левенгаунт выехали в сопровождении красивейших придворных дам в амазонках, через несколько часов после курфюрста, устроившего в их честь великолепнейшие увеселения. Прибыв в лес около Морицбурга, они увидели пышный дворец. Экипаж остановился, чтобы они могли полюбоваться красотой здания, как вдруг раскрылись двери и перед ними предстала Диана, окруженная нимфами. Она обратилась к графине Кенигсмарк и, намекая на ее имя Аврора, пригласила ее, как богиню, войти в свой дворец и принять почести лесных божеств.

Когда дамы вышли из экипажа, Диана провела их в зал, украшенный картинами, представлявшими главные деяния этих богинь. Здесь же с неподражаемым искусством была изображена смерть нежного Эндимиона и наказание дерзкого Актеона. Диана приказала нимфам угощать Аврору с ее свитой, и сейчас же из земли поднялся стол, уставленный самыми изысканными кушаньями. Когда дамы разместились за столом, послышались звуки флейт, гобоев и свирелей. Одновременно появился бог Пан в сопровождении фавнов и других лесных богов; это был сам курфюрст и самые красивые из его придворных. Диана, которую изображала Бейхлинг, пригласила бога Пана сесть рядом с Авророй. Как ухаживал за ней Пан, как старался ей услужить, как заботился о том, чтобы ей понравиться и убедить ее в своей любви! Сотни раз они повторяли друг другу: «Как я тебя люблю… я буду любить тебя вечно».

Когда трапеза кончилась, раздались громкий лай собак и звуки охотничьих рогов. Дамы недоумевали, в чем дело, и, в изумлении подбежав к окну, увидели пронесшегося мимо оленя, преследуемого охотниками. Сейчас перед дворцом появились оседланные лошади, а для тех, кто не желал ехать верхом, — открытые охотничьи экипажи. Оленю нельзя было выбраться из натянутых сетей, он должен был броситься в пруд, находившийся перед замком. Собаки устремились вслед за ним в воду, и, когда общество поспешило к берегу, ожидавшие гондолы перевезли гостей на остров, расположенный среди пруда. Зрители высадились как раз в то время, когда олень был убит и собаки набросились на заслуженное ими угощение.

В конце острова была разбита великолепная турецкая палатка. Вся обстановка, все украшения были также турецкие. Пока гости любовались красотой убранства, к ним вышли двадцать четыре молодых турка в роскошных одеждах, предлагая всевозможные прохладительные напитки, находившиеся в серебряных корзинах. Несколько минут спустя из другой палатки показались все высокие сановники сераля и среди них сам великий султан, сверкавший драгоценностями. То был курфюрст, присоединившийся к дамам; бросив графине Кенигсмарк драгоценный вышитый платок, он сел рядом с ней на диван. Присутствующим дамам подали четырехугольные подушки, и, когда все сели, появились танцовщицы, развлекавшие зрителей прыжками, пластичными позами и турецкими танцами. По окончании балета курфюрст подал руку графине Кенигсмарк и подвел ее к гондоле. Курфюрст, графиня Левенгаунт и князь Фюрстенберг сели вместе с ней. Остальные дамы разместились с кавалерами в своих гондолах. Под звуки дивной музыки общество каталось некоторое время по озеру. Потом курфюрст с графиней Кенигсмарк сели в открытую коляску, окруженную верхами янычарами и высокими сановниками сераля. Дамы следовали за ними в разнообразных экипажах, и поезд направился к замку Морицбург.

Курфюрст провел графиню Кенигсмарк в ее комнату, отличавшуюся необыкновенной роскошью убранства. Особенно великолепна была постель. Камчатный полог был заткан серебром, и на нем была изображена в различных картинах любовь Авроры и Титана. Амуры поддерживали занавеси в виде цветочных венков, как-будто усыпая маками, розами и анемонами прелестное ложе.

— Здесь, — сказал курфюрст, — вы действительно верховная властительница, а я из великого султана превращаюсь в вашего раба.

— Ах, — возразила графиня, — вы можете явиться ко мне в какой вам угодно обстановке: в моих глазах вы всегда одинаково достойны любви.

Потом курфюрст поцеловал у нее руку и удалился, чтобы дать время переодеться ей и самому сделать то же. Графиня надела платье, подаренное ей курфюрстом, и никогда еще не казалась столь прекрасной. Курфюрст, со своей стороны, оделся со всей заботливостью человека, желающего понравиться женщине, и его наряд был усеян бриллиантами и жемчугами. Узнав, что графиня готова, он прошел к ней и выразил бесконечное удовольствие, что она так роскошно одета. Затем он повел ее на спектакль, где давалось представление о Психее.

После спектакля был ужин. Садясь за стол, графиня Кенигсмарк нашла на своем приборе букет из бриллиантов, рубинов и смарагдов, означавший, что она выбрана царицей бала, предстоящего после ужина. Действительно она открыла его с курфюрстом, и оба привлекали к себе восхищенные взгляды: все присутствующие неустанно любовались ими; все дамы мечтали о таком любовнике, как курфюрст, все мужчины о такой возлюбленной, как графиня Кенигсмарк. Наконец великий день кончился к удовольствию обоих влюбленных. Они удалились из зала, где происходил бал, однако, никто не подал вида, что их отсутствие замечено, так как все понимали, что им хотелось остаться наедине, и курфюрст упился сладостными восторгами с графиней Кенигсмарк, давшей ему все доказательства своей любви…

За этим празднеством в течение двух недель следовали всевозможные увеселения и развлечения, и графиня Кенигсмарк все время блистала своей красотой, затмевая всех остальных…

Таким образом, курфюрст жил в неразлучной близости с молодой красавицей, и вскоре его новое любовное увлечение сделалось общеизвестной тайной.

Конечно, узнали о том и обе курфюрстины, и надо полагать, что разыгралась такая же сцена, как с Кессель.

Но Аврора Кенигсмарк была тактичнее, скромнее и умнее своей предшественницы. Она не только избежала гнева и немилости обеих принцесс, но даже сумела склонить их на свою сторону и приобрести их уважение.

Однажды курфюрсту случилось по неотложным делам прибыть в Дрезден; не посетив курфюрстин, он поспешил вернуться в свое гнездышко любви. Мать и супруга, узнав о его приезде, были огорчены и возмущены равнодушием и пренебрежением курфюрста.

Молодая курфюрстина разразилась слезами, а мать объявила, что не желает впредь подвергаться такому унижению: она решила удалиться в свою вдовью резиденцию и действительно приказала готовиться к отъезду.

Здесь Аврора обнаружила свою тонкую политичность. Она не стала еще сильнее отдалять курфюрста от жены и матери, не старалась окончательно привлечь его к себе. Напротив, она была очень недовольна его поступком и открыто выразила ему свое мнение. Сказала, что он лучше всего докажет свою любовь, если окружит курфюрстину уважением, подобающим ее добродетели; даже пригрозила ему, что уедет, если он будет поступать иначе. Кроме того, она потребовала, чтобы курфюрст вернулся в Дрезден, посетил свою супругу и передал ей, что она, Аврора, не хочет и не помышляет удалять его от законной жены.

Услышав об этом, молодая курфюрстина должна была оценить добрые намерения Авроры Кенигсмарк.

— Мое единственное утешение, — воскликнула она, — что моя соперница такая достойная женщина…

И впоследствии фаворитка сумела сохранить уважение курфюрстины, никогда не удерживая своего возлюбленного от приветливого отношения к жене; Аврора доказывала курфюрсту, что он должен обращаться с женой с величайшей предупредительностью, чтобы вознаградить ее за понесенную потерю.

Молодая курфюрстина, за недолгие годы своего брака перенесшая много испытаний, пришла постепенно к заключению, что ее супруг неисправим и приходится примириться с его официальной изменой.

Ведь она была не единственной на престоле — возбуждавшей зависть в стольких сердцах — обреченной на такую судьбу. Где было иначе? Для всех немецких Дворов, крупных и мелких, примером служил Версаль, все принцы стремились подражать королю-солнцу. Только сосед на севере представлял исключение. Король Фридрих Вильгельм I Прусский принадлежал к числу немногих, свято чтивших семейный очаг.

Ревность молодой курфюрстины, так сильно возбужденная фрейлейн Кессель, постепенно успокаивалась, и при установившемся порядке вещей ей оставалось только порадоваться, что у нее была соперница, державшаяся в скромных пределах и относившаяся к ней с должной почтительностью.

Даже курфюрстина-мать, ненавидевшая всякие любовные увлечения и утехи, примирилась с фавориткой. Зная Аврору, она поняла, что ее сын был очарован прелестной красавицей.

Между курфюрстинами и официальной фавориткой установились даже самые дружественные отношения. Обе принцессы посещали Аврору и принимали ее в своем обществе. Она пользовалась общей любовью, и даже замужние дамы не могли ей отказать в своем уважении.

Аврора принадлежала к числу немногих, кого счастье не делает надменным. Она оставалась по-прежнему скромной, приветливой, доброй и обязательной и охотно помогала всем чем могла. Поэтому нет ничего удивительного, что все относились к ней доброжелательно.

Графиня никому не давала почувствовать, какой она обладала силой и властью, но в действительности она управляла курфюрстом, в действительности она, но не курфюрстина, была властительницей Саксонии.

VII

Аврора на верху своего могущества. Собственный придворный штат. Война в Венгрии. Плохой полководец. Соломенная вдова в Дрездене. Любовное письмо. Кведлинбургская настоятельница. Возмущение канониц. Тайные роды. Мориц Саксонский. Неудачный брак. Развод. В Париже. Андриета Лекуврёр. Неверный любовник. Кончина маршала саксонского. Поклонник Авроры. Предложение.

Вернувшись в Дрезден, курфюрст назначил графине Кенигсмарк ее собственный придворный штат и подарил ей роскошную обстановку. Каждый вечер он ужинал у нее и устраивал в ее честь блестящие празднества, на которых присутствовал весь Двор. Дрезден превратился в средоточие шумной светской жизни; сюда стекались любители увеселений, иностранцы, путешественники, искатели приключений, привлеченные славой саксонской столицы, и многие, Бог весть где потерпевшие неудачу, старались здесь вернуть себе счастье.

Любовное упоение курфюрста было, однако, вскоре нарушено. Август не довольствовался славой самого любезного государя своего времени, он горел честолюбием и мечтал стяжать себе лавры полководца.

Скоро ему представился случай отличиться. Как союзник Австрии курфюрст Саксонский выставил для войны с Турцией восьмитысячный отряд; в Вене его встретили с большими почестями и назначили фельдмаршалом.

Но всю войну его преследовало несчастье. Он выделялся храбростью, отвагой и неустрашимостью, и турки с трепетом прозвали его «железной рукой». Но кроме силы и смелости, у него совершенно не было природных дарований, необходимых для полководца.

После бесплодной осады крепости Темосвара он был наголову разбит турками и его войско с большим трудом избегло полного истребления. Ему не оставалось другого выхода, как покинуть место своего поражения, вручив императору фельдмаршалский жезл.

Во время отсутствия своего возлюбленного покинутая фаворитка старалась неособенно скучать в Дрездене. По-видимому, это ей вполне удавалось. Окруженная лестью и толпой почитателей красавица охотно принимала ухаживания, и многие из поклонников, очевидно, увлекались не на шутку, о чем свидетельствует дошедшее до нас из тех времен письмо. 6 июня 1695 г. некий г. Ностиц пишет:

«Высокородная и высокочтимая графиня!

Для ответа на ваши милостивые строки сообразно их важности и моим терзаниям необходим ум более свободный и спокойный, чем тот, каким, к сожалению, обладаю в настоящую минуту я. Могу сказать только одно, что препоручаю все остальное всемогущему Богу и желаю лишь, чтобы вы оказались свободной от всех принятых на себя тяжелых и великих клятв, но боюсь, что за такое непостоянство рано или поздно должна последовать кара. Бог, судья праведный, знает, что я невинен и никогда до сих пор не нарушал верной дружбы, что остается мне единственным утешением. Если бы я не боготворил вас так сильно — о Боже! — почти сравняв вас с ним, на меня, может быть, не обрушилось бы такое жестокое наказание. Терпение!.. Несчастье поразило меня, и то, чего вы меня лишили, — потеря вовеки невознаградимая. Как неверно и коварно вы поступили со мной; мои раны выставлены на посмеяние другим! Но довольно, не стану больше жаловаться, хотя мог бы по праву осыпать вас тысячью упреков, разрывающих мне сердце. Впрочем, я поручил подателю на словах передать все, что невыразимые муки помешали мне здесь высказать. Прошу об одном: поверьте, что во всем моем теле нет ни капли крови, которую я бы с безумной радостью не отдал за вас. Таким я и останусь до конца своей жизни.

Вашего сиятельства и т. д.»

Но, развлекаясь, графиня Кенигсмарк не забывала о будущем и думала о том, как устроить свою судьбу. Она чувствовала себя беременной и должна была ожидать, что ее обаяние разрушится и у нее, рано или поздно, появится преемница. Ведь она слишком хорошо знала курфюрста, понимала, что им руководит только чувственность, а не истинная любовь, которой он даже не понимал. Сможет ли она удержать и привязать к себе такого человека, сделавшись матерью?..

Она сама в этом сомневалась и потому намеревалась употребить все влияние, каким еще пользовалась, для того, чтобы создать себе прочное и приятное положение.

Задуманный ею план казался странным и невероятным: она решила сделаться настоятельницей Кведлинбургского монастыря. Настоятельницы этого монастыря, основанного еще в X столетии, носили звание имперской графини, а каноницы были по большей части из принцесс или же принадлежали к самым древним знатным фамилиям.

В описываемое время настоятельницей монастыря была Анна-Доротея принцесса Саксен-Веймарская, и, конечно, до ее смерти графине Кенигсмарк нельзя было надеяться на осуществление своего желания. Но она удовольствовалась бы назначением ее преемницей, а такая цель казалась ей вполне достижимой. Необходимо было только согласие и утверждение императора, а курфюрст, на чью поддержку она могла рассчитывать, пользовался в Вене большим влиянием. Следовательно, с этой стороны ей нечего было опасаться.

Но каноницы?!

Они возмутились. Разве это допустимо, чтобы графиня Аврора Кенигсмарк, известная официальная фаворитка правящего государя, сделалась настоятельницей монастыря девственниц, издревле почитаемого, уважаемого, высокознатного девичьего монастыря!

Разве это мыслимо? Разве это возможно?

Нет, этому надо помешать, и монахини употребили все усилия, чтобы воспрепятствовать такому невероятному кощунству.

Аврора сама поехала в Кведлинбург, чтобы прежде всего расположить к себе принцессу Саксен-Веймарскую, но ей приходилось быть чрезвычайно осторожной и тщательно скрывать свое положение: если бы обнаружилось, что она готовится стать матерью, пришлось бы навсегда отказаться от своих мечтаний.

Все обошлось прекрасно. Своей приветливостью и любезностью она сумела совершенно покорить настоятельницу.

По-видимому, ей удалось также обмануть бдительность монахинь относительно своего положения, по крайней мере, ни у кого даже из самых заклятых ее врагов не зародилось подозрение, что Аврора ожидает ребенка.

Разрешение от бремени совершилось втайне, настолько втайне, что до сих пор неизвестно, где оно произошло. Вероятно, в Госларе, в Гарце, у Авроры родился 28 октября 1696 г. сын, окрещенный через несколько дней и получивший имя Мориц.

Это был знаменитый маршал саксонский. Имя ему было дано по желанию отца, в вечное воспоминание о незабвенных днях в Морицбурге.

Этот наиболее знаменитый сын Августа Сильного, во многих отношениях имевший большое сходство с отцом, неразрывно связан с судьбой матери, и оба играли большую роль в истории Саксонии. Графиня Кенигсмарк была самой выдающейся из всех возлюбленных курфюрста, и ее сын — самым выдающимся из детей Августа.

В личной храбрости, расточительности и страстности Мориц не уступал своему отцу. О нем рассказывают, что он требовал барабанов и литавр, едва выйдя из колыбели.

Уже на тринадцатом году он совершил поход на Рейн с генералом Шуленбургом и очень рано обнаружил пристрастие и дарование к военному делу. По возвращении Морица в Саксонию Август официально признал его своим сыном и подарил ему графство с ежегодным доходом в десять тысяч талеров. Дар, конечно, очень щедрый, но где находилось графство — неизвестно, вероятно, оно существовало только на бумаге.

В 1711 и 1712 гг. Мориц сражался со шведами в Померании и, получая всего три талера в неделю карманных денег, жил как вельможа, содержа целый штат слуг. Он играл, делал долги, содержал любовниц, так что начал внушать беспокойство родителям. Поэтому решили поскорее направить его на путь истинный и найти ему подходящую жену.

Но выбор был сделан неособенно удачно. Правда, Виктория фон Лебен была очень состоятельной особой, обладавшей обширными поместьями в Саксонии и Лаузице, и Мориц без колебаний согласился на этот брак, так как ему нужны были деньги, чтобы вести жизнь соответственно своим наклонностям.

Брак был заключен.

Но молодой муж, не признавая никаких стеснений, продолжал жизнь даже более разгульную, чем раньше, и по его примеру молодая жена не стала слишком строго соблюдать супружескую верность.

При этом обоим им было по 17 лет!

Сейчас же после свадьбы до Морица стали доходить слухи, что его супруга втихомолку ведет очень свободную жизнь, и пока он находился в походах или посещал различные Дворы, она даже сошлась с лакеем и жила с ним.

Средства жены позволяли Морицу устраивать жизнь вполне по своему желанию; поэтому вначале он предоставил жене полную свободу действий. Но потом графиня, несмотря на собственное легкомысленное поведение, начала мучить его ревностью и устраивать ему громкие сцены. Тогда он решил без дальних разговоров развестись. Чтобы иметь к тому законный повод, он был застигнут на месте преступления с камеристкой своей жены шестью подготовленными свидетелями.

Но супружеская измена считалась в то время уголовным и государственным преступлением, наказуемым смертной казнью.

Конечно, Морицу это было хорошо известно, но нисколько его не тревожило. Он знал Двор своего отца и мог быть совершенно спокойным. Если бы лишали жизни всех нарушителей супружеской верности, пожалуй, из всего общества в живых не осталось бы ни одного человека — никого, кроме курфюрста, и то потому, что он как правящий государь стоял вне закона.

Действительно, преступный граф был приговорен судебным постановлением к смерти. Но в тот же день приговор был отменен: за столом Мориц нашел на своей тарелке помилование, дарованное отцом.

Мориц вернул себе свободу и сохранял ее всю жизнь, так как больше не женился. Жена его вскоре вступила во второй брак с саксонским офицером фон Рункелем, который не обращал внимания на ее прошлое и считал ее большое состояние достаточным вознаграждением за все остальное.

Цвингер

Странное дело, граф, стремившийся во что бы то ни стало развестись с женой, после развода вполне с ней примирился. По-видимому, он даже относился к ней очень хорошо, когда она перестала быть его женой. Возвращаясь впоследствии в Дрезден, он всегда посещал ее, выказывая постоянно большое внимание и предупредительность.

Своенравному и жаждавшему подвигов Морицу трудно было ужиться при дрезденском Дворе. Он не умел ладить с отцом и его любимцами, поэтому он отправился в Париж и поступил на французскую службу. Здесь, при Дворе регента Филиппа Орлеанского, красивый и мужественный саксонец сделался любимцем женщин и его ожидало бесчисленное множество любовных приключений.

Его признанной приятельницей была прекрасная и остроумная актриса Андриета Лекуврёр, с которой он находился в близких отношениях. В письме к матери он сам ее описывает: «Посылаю вам портрет остроумной француженки с уверением, что он не приукрашен. У нее прелестная талия, маленькие ножки, полные бедра и хорошенькое личико; ей около двадцати шести лет, она не замужем, свободна, из хорошей семьи, вполне самостоятельно располагает своими поступками, пользуется общей любовью».

Но обстоятельства разлучили Морица с прекрасной актрисой, питавшей к нему более верную любовь, чем он к ней. Курляндцы избрали его своим герцогом, и ему пришлось расстаться с Парижем. Однако, он потерял не только герцогство, из-за неосторожного любовного приключения лишился даже возможности попасть на русский престол. Вдовствующая герцогиня Анна Курляндская, дочь царя Иоанна, впоследствии русская императрица, готова была отдать ему свою руку, но он не мог сдержаться и остаться ей верным, стал ухаживать за одной из ее придворных дам и таким образом лишился ее расположения.

Напрасно две женщины не жалели средств, чтобы поддержать своего любимца: мать, графиня Кенигсмарк, отдала ему свое последнее состояние, а в Париже преданная Андриета продала все свои драгоценности, все бриллианты, чтобы послать неверному любовнику выкуп в сорок тысяч франков. Но Мориц возлагал свои надежды на французский Двор и, вернувшись в Париж, вступил в близкие отношения с герцогиней Бульонской.

Тайна этой связи вскоре разгласилась, и слухи о ней дошли до обманутой актрисы. Она решила отомстить.

Однажды граф появился с герцогиней в театре; Андриета, игравшая Федру Расина, обернулась к ложе своей счастливой соперницы и, возвысив голос, продекламировала место «о бесстыдных женщинах, потерявших способность краснеть и радующихся своему преступлению». Все взоры устремились на герцогиню, упавшую в обморок от сдерживаемого бешенства и вынужденную удалиться из театра.

Все широкие замыслы графа потерпели неудачу; после этого он поселился в Париже и прожил здесь 20 лет. Он был возведен в звание маршала Франции, и три победы — при Фонтенэ, Раку и Лаффельде в Нидерландах — прославили его имя. Он умер 54 лет отроду в замке Шамбор, подаренном ему Людовиком XIV.

Аврора Кенигсмарк была права, опасаясь непостоянства своего царственного любовника. Когда она сделалась матерью, его раньше столь пылкая страсть остыла и ей пришлось уступить свое место другой.

И в этом случае опять обнаружился ее незаурядный ум, ее тонкое чувство такта. Если бы она преследовала своего неверного возлюбленного ревностью и упреками, вероятно, ее ожидали бы неприятности и она потеряла бы всякое влияние при Дворе.

Но ей не пришло в голову ничего подобного, она нисколько не изменила своего обращения; не выступала против своих соперниц, не старалась им явно или тайно вредить, не выказывала зависти или неприязни, относилась к ним приветливо, вежливо, предупредительно, не жаловалась курфюрсту на обиду, не изображала из себя ни несчастной, ни покинутой.

Она осталась в Дрездене, как будто ничто не переменилось, и продолжала ту же жизнь, как вела раньше. Таким образом она сумела сохранить уважение и дружбу Августа Сильного и удержать за собой влияние, которым так долго пользовалась.

Когда чувства саксонского султана к прекрасной графине начали постепенно охладевать, его оправдывали тем, что такое охлаждение явилось следствием не зависящих от него обстоятельств. Говорили, будто после родов у Авроры появился очень дурной запах, не поддававшийся никаким средствам и делавший невозможным общение с ней царственного любовника.

Но, наверное, такое измышление было праздной выдумкой. Ведь существуй действительно подобная причина, бедная графиня оттолкнула бы от себя всех остальных мужчин. Однако, имеются неоспоримые доказательства, что ее по-прежнему окружала толпа ухаживающих и поклонников.

Сохранилось письмо, относящееся как раз к этому времени и дающее нам мечтательное, восторженное описание ее красоты.

«Никто в мире, — говорится дословно в этом письме, — не обладает таким умом, как вы, — умом, всегда распространяющим веселье. Вы не принадлежите к числу красавиц, поражающих только с первого взгляда; нет, чем более вами любуешься, тем больше восхищаешься, потому что прелесть с вами неразлучна. Я созерцал вас в такую минуту, когда вы затмили красоту всего мира. Ваша слава не может быть больше и прекраснее, — она так благородна, так возвышенна, что вас любишь, еще не видя вас. Так и я уже давно посвятил себя вам, но не думайте, что с того дня, как я имел счастье вас узнать! Будьте справедливы, вспомните, что я пленился славой и блеском вашего ума раньше, чем красотой, подверженной превратностям. Тем сильнее и крепче моя любовь и страсть. Но не стану отрицать своего восторга, что вы обладаете богатством телесной красоты, что ваш стан изобличает прелестную величавость, что он не кажется ни слишком полным, ни слишком тонким. Если бы вы были более полны, то соразмерность, вполне соответствующая вашему росту, была бы нарушена. Таким образом, все части прекрасного тела представляют удивительно гармоничное сочетание. Ваш цвет лица, свежий и великолепный, всегда цветет румянцем юности, заставляя думать, что вам, тридцатилетней женщине, не более двадцати лет. Ваши волосы отличаются необыкновенной пышностью и чернотой, круглый овал лица прекрасен, лоб высокий, открытый, и под ним извиваются две большие черные дуги, чарующие без искусства своей природной красотой. Это любовные луки над глазами, сверкающими ослепительным блеском. Как красивы нос, маленький рот, губы, окрашенные природой, всегда ярко-алые, великолепные зубы, белые, ровные, частые! Одним словом, все наполняет блаженным восторгом самого равнодушного…»

Это письмо и другие ему подобные не допускают мысли, что Аврора Кенигсмарк страдала каким-нибудь физическим недостатком или недугом. Вообще нигде не встречается никакого намека, дававшего бы повод к такому предположению.

Наоборот, нам известно, что многочисленные поклонники просили руки красавицы графини. В числе их находился герцог Христиан Ульрих Вюртембергский, овдовевший в третий раз и знавший Аврору еще в Гамбурге. Вероятно, Аврора с удовольствием приняла бы герцогскую корону, но ей пришлось отказаться от этого брака, так как Август Сильный не хотел дать своего согласия.

Однако, он совершенно не обнаружил щедрости относительно бывшей царицы своего сердца, каждое желание которой прежде было для него законом. Графине Кенигсмарк было довольно трудно вести привычный образ жизни, и она постоянно нуждалась в деньгах. Ей захотелось приобрести имение в окрестностях Бреславля, но для осуществления своего намерения пришлось занять десять тысяч талеров. И все-таки ей не удалось удержать купленное поместье — через несколько лет его пришлось продать и, кроме того, вести из-за него целый ряд процессов.

Августа Сильного вообще нельзя причислить к скупым государям. Он, без сомнения, помог бы своей бывшей возлюбленной, но к нему тянулись так много рук, что при всем желании он не мог удовлетворить всем требованиям. Вокруг него образовалось целое сонмище любимцев и фавориток, не отличавшихся скромностью в своих притязаниях.

И в этом случае Аврора составляла исключение. Наконец она получила, вместе с другими дорогими подарками, обещание, что в день нового 1697 г. ей будет выплачено 50 тысяч талеров. По-видимому, ей действительно пришлось получить эту кругленькую сумму.

Но Аврора не привыкла к скромной жизни; даже после падения она не умела устроиться и наслаждалась всеми земными радостями, не признавая стеснений. Она проживала то в Дрездене, то в Кведлинбурге, путешествовала, посещала великосветские курорты. Всюду ее встречали радушно.

Летом она часто жила в Теплице, где очень весело проводила время, о чем свидетельствует ее собственное письмо. Из него же мы узнаем, какими рискованными увеселениями развлекалось высшее общество. Письмо написано по-французски, кому оно адресовано — неизвестно.

«Друзья мои!

Вы меня очень раздосадовали своим остроумным ответом; я прекрасно вижу, что с вами трудно сравняться в магии. Мне понадобился бы Пегас г. Зейвердица, чтобы преодолеть разнообразные приключения. Поэтому я не решаюсь дать вам подробного отчета о происшествиях в Бреславле. Но, если вас удовлетворят незначительные подробности нашей курортной жизни, должна вам сказать, что общество незаметно увеличивается. Вы видите здесь графов из Праги, о прибытии которых возвещает труба с башни, как о появлении диковинных зверей. Нетрудно себе представить, какие в них мечут стрелы, и, конечно, они совершают прогулки не для того, чтобы собирать фиалки при свете луны.

Устраивалось несколько увеселительных поездок, всегда кончавшихся речами, и обедов, где присутствующие засыпали. Однако, такими средствами не восстановишь сил. На днях, чтобы вознаградить себя, дамы устроили купанье, куда явились украшенные цветами, как нимфы Дианы. Было решено бросить жребий, кому быть Дианой. Жребий пал на вдовствующую Рейзевиц, она приняла свою роль с уверенностью в себе и с горячим оживлением и повела свою прекрасную свиту в купальню в беседке, усыпанной цветами и убранной золотыми тканями. Едва толпа прелестных созданий, закутанных лишь в прозрачные покрывала, вошла в воду, как на другом конце купальни появилась незнакомая нимфа, вызвавшая общий испуг своим мужественным бородатым видом. Диана, вспомнив о предыдущем приключении, высказала свое подозрение, и вскоре вся ее свита зашумела. Только нимфа Сусанна сохраняла спокойствие и убеждала своих подруг, что бородатая нимфа не представляет ничего особенного.

Старая нимфа молчала, только испускала вздохи и поджимала ноги, как будто у нее были мозоли.

Вдруг при громком воинственном клике появилась другая фигура. В жизни я не видела ничего более смешного. Это был богемский граф, прозванный нами графом Истерле. Он слышал, что купаются нимфы, и явился изобразить Актеона.

Он был в халате, в меховых сапогах и в шапке из львиной шкуры. В таком виде он намеревался принять участие в купании нимф. Диана, не имея при себе оружия, плеснула ему в лицо водой, и сейчас же показались большие рога. В ту же минуту наша старая нимфа вскочила со своего места, начала клясться и божиться, забыла про свою роль нимфы и оказалась графом Траутмансдорфом, шестидесятилетним подагриком. Он ударил по голове Актеона, но тот подставил ему рога. «Прекрасное головное украшение, — воскликнул граф Траутмансдорф. — Я вижу, рога на все годятся! Убирайся, старый рогатый повеса, ко всем чертям в Польшу».

Во время этой суматохи Диана со своими нимфами поспешила удалиться, однако, по пути ее задержала толпа слуг, возвращавшихся из другой купальни; за ними следовал, в купальном костюме, их молодой господин граф Цвирби, не признававший большего удовольствия, как сечь своих слуг.

Он не преминул предложить Диане свои услуги, но она поспешно убежала, накинув на голову белый платок, и за ней последовала вся ее свита, чтобы принять участие в общей трапезе в находившемся поблизости доме. Во время обеда их услаждали серенадой. Трудно сказать, который из трех графов ее исполнял. Я, со своей стороны, думаю, да простит мне Господь, что это был наш граф Истерле, певший забавные стихи:

Любезный Флориан, терпения немножко!

На императора глядит ведь кошка —

Терпения немножко!

Заканчиваю свой рассказ просьбой не считать его за сказку и непреложно верить

Вашим преданным нимфам.»

Графиня Кенигсмарк, как мы видим, не портила общего настроения и безбоязненно проделывала все, что ей предлагали, но она не для того бросалась в вихрь удовольствий, чтобы заглушить свое горе и забыть неверного султана. Это была ее природная веселость и жизнерадостность, бравшая в конце концов верх над всеми разочарованиями.

Таким образом она жила долгие годы и как умная, опытная светская дама даже имела впоследствии большое влияние на Августа Сильного в государственных делах. Нам предстоит с ней еще часто встречаться.

VIII

Курфюрст в Вене. Преемница графини Кенигсмарк. Придворный бал у римского короля. Беседа с графиней Эстерле. Свидание. Золотое ложе. Ужасный случай. Неустрашимый курфюрст. Разоблачение. Отчаяние графини.

С новой красавицей, свергнувшей Аврору Кенигсмарк с ее трона, однако, не выдерживавшей сравнения с ней по красоте, скромности и образованию, курфюрст Саксонский познакомился в Вене. То была графиня Эстерле.

Она была замужней женщиной уже не первой молодости, но брак не представлял препятствия для Августа Сильного, когда речь шла об удовлетворении его желаний. По большей части дамы, пользовавшиеся его благосклонностью и возбуждавшие его страсть, не отличались особенной строгостью и неприступностью, и хотя оказывали некоторое сопротивление — из действительной стыдливости, для виду или из тонкого расчета, — их сердца вскоре сдавались перед изливавшимся на них золотым дождем и драгоценными подарками расточительного курфюрста.

Но редкий любовный роман завязывался и протекал при таких странных и забавных обстоятельствах. История саксонского курфюрста и графини Эстерле в том виде, как она дошла до нас, в высшей степени занимательна.

На придворном балу, данном римским королем, будущим императором Иосифом I, в Вене, Август Сильный в первый раз увидел свою будущую возлюбленную. Он сейчас же пришел от нее в восторг, так что едва мог дождаться случая с ней познакомиться; но, подойдя к ней, в замешательстве он не находил слов для выражения своего восхищения. Однако, графиня понимала язык взглядов и во взоре курфюрста прочла, что происходило в его сердце. По-видимому, она не дорожила славой неприступной добродетели и не старалась скрывать своих чувств; она вышла на балкон, и курфюрст, конечно, поспешил последовать за ней. Графиня сейчас же воспользовалась случаем и начала с ним разговор о блестящем празднестве, но он не был в состоянии отвечать на ее вопросы. Думая, что он нехорошо себя чувствует, она предложила ему прохладительное, венгерской воды, и воскликнула:

— Ваше высочество, послушайте меня…

Но курфюрст прервал ее:

— Ах, — возразил он, — я вас прекрасно вижу и слышу. Чувствую, какой обязан вам благодарностью за вашу готовность прийти мне на помощь. Но венгерская вода не может мне помочь. В вашем распоряжений находятся другие лекарства. Будьте добры их применить, и я буду вам обязан своим выздоровлением, потому что вы причина моих мучений.

— Я, право, не знаю, — улыбаясь, отвечала графиня, — какой болезнью я могла вас заразить, я не подозревала, что во мне таится злая зараза. Кроме того, мне известно так мало целебных средств. Но если я послужила причиной вашего недомоганья, я с удовольствием применю свои скудные познанья, чтобы вернуть вам здоровье, драгоценное для всей Европы.

— Ах, сударыня, — воскликнул курфюрст, — пусть вся Европа забудет обо мне; если вы только примете во мне участие, я буду самым счастливым человеком.

И с движением, ясно выражавшим его чувство, он продолжал:

— Да, прекрасная графиня, моя внезапная болезнь — не что иное, как горячая и нежная любовь к вам. Ничто меня не спасет, если вы не даруете исцеления моим страданиям. Прошу поэтому у вас разрешения посвятить вам свою жизнь и преклоняться перед вами, заслуживающей больше всех на свете такого восхищения.

— Ваше высочество, — отвечала графиня Эстерле, — я уже сказала вам, что употреблю все мне известные средства, чтобы содействовать вашему выздоровлению. Я слишком дорожу данным словом и слишком верноподданная императора, чтобы не приложить все усилия к тому, чтобы возвратить вам здоровье, без сомнения, драгоценное для него. Поэтому успокойтесь и дайте мне время обдумать необходимые меры.

Графиня была так углублена в разговор, что не заметила римского короля, который уже был от них в нескольких шагах. Но она нисколько не растерялась, сейчас же переменила разговор и продолжала с непринужденным видом, как будто отвечая на вопрос курфюрста:

— Да, я большая любительница музыки и в особенности пения.

Король действительно подумал, что они беседовали об изящных искусствах, и присоединился к разговору. Затем он предложил курфюрсту перейти в соседний зал, где должен был происходить ужин.

Таким образом, курфюрсту пришлось расстаться с графиней и во время остального бала, окончившегося только на восходе солнца, ему не представлялось случая подойти к предмету своей новой страсти. Может быть, графиня оказалась дальновидной и уклонялась, чтобы не так скоро сдаться своему пылкому любовнику.

Только через два дня курфюрсту удалось снова увидеться с графиней. Наконец он встретился с ней у римской королевы, но ему не пришлось с ней говорить, так как она намеренно от него удалялась.

Но вечером счастье ему все-таки улыбнулось. Присоединившись к обществу, король предложил супруге и курфюрсту составить игру. Графиня Эстерле присутствовала тут же, и ей досталось место рядом с курфюрстом.

Опытный знаток женщин сумел воспользоваться этим случаем. Не пропуская ни одной удобной минуты, он тихо нашептывал графине слова любви. Делая вид, что достает нюхательный табак, он часто вынимал платок и закрывал им рот, говоря с ней.

При всех этих уловках ему приходилось быть очень осторожным и только украдкой бросать взоры на свою очаровательницу, потому что дежурным камергером, стоявшим за креслом короля, был супруг, граф Эстерле, в котором его старания легко могли возбудить подозрение.

Но все-таки саксонскому гостю удалось объясниться графине в любви и попросить у нее разрешения посвятить ей свои бескорыстные услуги. Графиня делала вид, что не слышит, и ничего не отвечала, но курфюрст хорошо видел, что его ухаживания ей приятны. В тот же вечер он понял, что завоевать крепость будет нетрудно.

Не имея привычки терять времени даром, на следующий же день курфюрст написал своей красавице нежное письмо. Он желал знать, на что ему можно надеяться, и просил разрешения переговорить с ней наедине. Для придания большей убедительности своим нежным искательствам он приложил к письму драгоценный подарок: серьги стоимостью в сорок тысяч гульденов.

Великолепный подарок решил судьбу. Все опасения и сомнения графини рассеялись — разве можно было сопротивляться такому великодушному и щедрому государю? Она сочла это величайшей допустимой ошибкой и не стала долго раздумывать. Она отвечала ему в словах, не требующих дальнейшего объяснения, и извещала, что ожидает в тот же вечер к восьми часам.

Конечно, влюбленный курфюрст не пропустил назначенного часа. Он отправился к графине — и в какой обстановке он застал ее?

Она лежала в легком одеянии на золотом ложе, находившемся в богато убранном покое. Графиня действительно была прелестна и имела очень соблазнительный вид. Прекрасные белокурые волосы ниспадали на плечи локонами, перевитыми зелеными лентами. На ней было розовое платье, затканное цветами и серебром, и дорогие кружева оттеняли красоту груди.

Она была в восторге от посещения курфюрста и встретила его с выражением живейшей радости. Что произошло дальше между двумя влюбленными, повествователь не описывает…

На следующее утро курфюрста, спавшего глубоким сном, неожиданно разбудили. Ему передали, что римский король убедительно просит его сейчас же прийти к себе.

Курфюрст оделся и отправился к своему другу. Каково было его удивление при виде Иосифа, накануне вполне здорового, лежавшего в постели, бледного, удрученного, в сильнейшем волнении.

— Боже мой! — воскликнул курфюрст. — Что я вижу? Что случилось с вашим величеством?

— Ужасное происшествие, — отвечал римский король, — присядьте ко мне на минутку и посмотрим, не испугаетесь ли вы так же, как я.

Курфюрст сел, и король рассказал ему следующее:

— Сегодня ночью меня посетило ужаснейшее виденье, когда-либо являвшееся человеку. Через два часа после того, как я лег спать, я услышал в комнате шаги. Я подумал сначала, что это камердинер, и, не открывая полога, выбранил его, зачем он не дает мне спать. Но представьте себе, как я испугался! Вдруг раздался ужасный лязг цепей и передо мной предстал белый призрак, воскликнувший ужасным голосом: «Иосиф, римский король! Я душа, терпящая муки чистилища. Я являюсь к тебе по повелению, чтобы сказать, что твоя дружба с курфюрстом Саксонским повергнет тебя в бездну. Откажись от его дружбы, или тебя постигнет вечное проклятье!» Бряцание цепей еще усилилось, и я не мог от ужаса произнести ни слова. Привидение продолжало: «Ты не отвечаешь, Иосиф? Неужели ты дерзаешь противиться Богу? Неужели дружба человека для тебя дороже милости всемогущего Бога? Решай, я даю тебе время на размышление! Через три дня я приду за ответом, и если ты будешь настаивать на продолжении посещений курфюрста, твоя и его погибель неизбежны». С этими словами призрак исчез, и я, признаюсь, остался в ужасной тревоге. Я не мог собраться с силами, чтобы позвать людей, и старший камердинер, войдя, нашел меня совершенно без чувств. Теперь я немного успокоился, так как решил исправиться. Надеюсь на прощение моих грехов. Только о вас я беспокоюсь, мой дорогой брат. Поэтому прошу вас, примите нашу святую веру, этим вы приобретете себе вечную жизнь.

Курфюрст внимательно выслушал короля, не прерывая его ни одним словом. Наконец он ответил и высказал свои сомнения.

— Вы уверены, ваше величество, что это вам не пригрезилось? Не был ли это плод вашего воображения, произведший на вас такое сильное впечатление?

Но король уверял его, что не спал и все рассказанное им не было сном.

— В таком случае, я ничего не понимаю, — возразил курфюрст, — не может быть, чтобы дух был обременен цепями. Но я не могу также себе представить: неужели нашлись такие дерзкие люди, решившиеся сыграть с вашим величеством подобную шутку.

— Вы правы, — ответил король, — ведь это совершенно невероятно. Кто осмелился бы обмануть меня подобным образом?

— Все-таки, — продолжал курфюрст, — ничего нельзя утверждать наверное! У вашего величества есть священники, способные рискнуть на такую шутку; они пользуются большим влиянием при Дворе и, может быть, воображают, что я беседую с вашим величеством о вопросах веры и открываю вам глаза на их плутни. Смею спросить ваше величество, не пытался ли раньше ваш духовник возбудить в вас угрызения совести в том, что вы удостаиваете меня своей любовью?

Король сознался, что духовник грозил лишить его причастия, если он не откажется от дружбы с курфюрстом.

— В таком случае, — воскликнул Август, — мы скоро разоблачим привидение. Позвольте мне заняться этим делом. Я ручаюсь, что все обойдется прекрасно, если ваше величество захотите положиться на меня. Продолжайте обращаться со мной по-прежнему, только не говорите никому, что рассказали мне о происшедшем.

Король охотно дал требуемое обещание и держал уговор втайне. Когда настало время отхода ко сну, курфюрст удалился в свою комнату, разделся и через потайную дверь прошел в спальню короля.

На третью ночь, которую оба проводили в напряженном ожидании, до них явственно донесся звук цепей. Привидение, согласно своему обещанию, вернулось снова. Раздался грозный голос: «Иосиф, римский король…»

Но привидению не пришлось продолжать свою речь. Для курфюрста было достаточно этих немногих слов. С обычной неустрашимостью он бросился на привидение и схватил его, между тем как король положительно оцепенел от страха.

С громким возгласом «Иисус Мария» призрак упал на колени и умолял пощадить ему жизнь. И тут обнаружилось, что это был священник.

Но курфюрст не знал пощады и не обратил никакого внимания на его крики. Как мяч, он поднес его к окну и выбросил со словами: «Убирайся назад в чистилище, откуда пришел!». Хотя мнимый дух упал с довольно большой высоты, он не поплатился за это жизнью и отделался только переломом ноги. Охотно он избежал бы огласки такого жестокого урока, но боли были слишком сильны, и он принялся жалобно звать на помощь.

Тут открылся весь обман. Явился караул, и оказалось, что это был патер, всегда сопровождавший духовника короля.

Римский король страшно разгневался, что его хотели провести подобным образом, и поклялся, что со временем выгонит всех иезуитов из своего государства. Но потом, узнав, по чьему указанию действовал патер, он его простил и даже запретил вспоминать об этом случае.

Пока курфюрст переживал такое приключение, графиня Эстерле испытывала сильнейшее беспокойство. Август Сильный за все время ни разу не посетил ее, не подавал никаких признаков жизни.

Она решила, что он отверг ее, неверен ей. Сгорая нетерпением, она не могла дождаться, когда представится случай с ним увидеться и переговорить, поэтому написала ему и умоляла снова посетить ее.

Курфюрст, не менее ее томившийся желанием, сейчас же поспешил к ней и снова застал ее в очень легком, но драгоценном одеянии.

Когда он вошел, она играла на клавесине и пела грустный романс. При виде курфюрста у нее навернулись на глазах слезы, и она замерла на табурете. Курфюрст испугался, увидев ее в таком волнении, и спросил о причине ее горести.

— Как? — отвечала она со вздохом. — Вы еще спрашиваете, что вызвало мои слезы? Неужели сердце вам не подсказывает, что вы тому виной? Как мне не плакать при мысли, что, может быть, другая похитила у меня вашу любовь? Что вы мне дарите только немногие остающиеся у вас свободные минуты, потому что не можете меня сразу забыть?

Курфюрста глубоко растрогали ее слова, он целовал ее руки и клялся, что любит ее одну на всем свете.

— Правда? — переспросила графиня и нежно взглянула на него. — Вы любите меня, и мне приходится ждать три дня, чтобы получить подтверждение вашего обещания и увидеть вас?

Только услышав от курфюрста рассказ о происшествии с римским королем, она поверила его словам и снова развеселилась. Обладая от природы страстной натурой, она бросилась ему на шею, обнимала его, целовала и тысячу раз называла его своим милым, любимым курфюрстом.

Август не остался в долгу у своей возлюбленной и дал ей нагляднейшие доказательства своей любви. Он обещал римскому королю ужинать с ним у его метрессы фон Нальфи, но графиня не хотела отпускать его от себя и просила остаться с ней. Наконец он согласился с условием, что и эту ночь они проведут вместе, на что графиня охотно согласилась.

Таким образом, Август Сильный занял место графа Эстерле, по предписанию врачей не спавшего с женой.

IX

Роковая ночь. Влюбленные, застигнутые врасплох супругом. Бегство графини. Страшный договор. Обещание римского короля. Возвращение в Дрезден. Холодный прием. Молодая курфюрстина. Разгневанная мать. Удаление от Двора.

Но эта ночь оказалась роковой для влюбленных. Их нежные излияния были бесконечны, и они успокоились только на рассвете. Поэтому они долго заспались, и было уже десять часов, когда для них последовало довольно неприятное пробуждение от крепкого и сладкого сна.

Графиня поступила очень неосторожно и забыла запереть дверь комнаты.

Граф Эстерле пожелал сообщить своей дорогой супруге какую-то новость и, найдя дверь незапертой, вошел, ничего не подозревая, и тихо приблизился к кровати, чтобы удивить жену. Действительно он достиг своей цели, но сам он был изумлен еще более открывшейся перед ним картиной.

В объятиях своей жены он увидел спящего курфюрста.

Обманутый муж, придя в неописуемую ярость, громко воскликнул: «Ах ты, клятвопреступница!..» — так что оба испуганно проснулись. Курфюрст сейчас же вскочил и схватился за шпагу, чтобы обороняться. Но граф не помышлял меряться силами с Августом Сильным — без сомнения, преимущество оказалось бы на его стороне. Он поступил самым благоразумным образом, возможным в такую минуту, т. е. поспешил удалиться, оставив жену с любовником.

Графиня была в отчаяньи и не знала, что делать. Она боялась мести мужа. Курфюрст сознавал, что она права, и стал придумывать средства, как ее защитить и обеспечить ей безопасность.

Как тут быть? Наконец ему пришла в голову мысль — укрыть графиню в доме своего посланника, представлявшем по международному праву надежное убежище.

Графиня Эстерле долго не решалась на такой шаг. Но выбора у нее не было. Курфюрст напомнил ей, что их близкие отношения сделались известными именно тому, кому менее всех надлежало об этом знать, и, следовательно, ей незачем более остерегаться.

Наконец она согласилась и собралась в путь, не забыв, однако, предусмотрительно захватить с собой свою шкатулку с драгоценностями.

В сопровождении курфюрста она покинула свой дом и села с Августом в наемную карету. Август действительно отвез ее к своему посланнику и поручил его защите.

Между тем граф Эстерле не терял даром времени. Вместо того чтобы постараться скрыть наставленные ему рога, он поспешил их показать всему свету. Очевидно, в нем кипела настойчивая потребность высказаться. В императорской приемной он громко рассказал своим друзьям о нанесенном ему оскорблении, о своем возмущении и отчаяньи.

Но у придворных был совершенно другой взгляд на вещи, и они старались утешить потерпевшего, уверяя, что у него нет повода так огорчаться, и подтверждая свои слова подходящими примерами из известных преданий древней и новой истории.

Амфитрион, говорили они, был так же рассержен, узнав об измене Алкмены, но успокоился, узнав, что его соперником оказался бог Юпитер собственной особой. А сколько мужей древнего мира уступали своих жен их правящим государям! Во Франции Монтеспан уступил свою супругу Людовику XIV, и в Англии, где власть короля ограничена, сколько мужей терпеливо мирились с тем, что Карл II посещал их жен.

Сначала граф Эстерле не придавал должного значения таковым доводам.

— Все ваши слова, — наивно возразил он, — верны и правильны. Но Амфитрион уступил свое право богу, а остальные — правящим государям.

— Отлично, — возразил граф Мартиниц, впоследствии императорский посол в Риме, — чтобы иметь возможность подражать названным супругам, поступите на службу курфюрста Саксонского! Тогда он может жить с вашей женой и никто не посмеет ничего сказать!

Это был выход из затруднительного положения, и все нашли совет превосходным. Можно ли было допустить, что обманутый граф отнесется к нему серьезно?

Однако, он действительно привел его в исполнение. Он сейчас же отправился к Бейхлингу, любимцу Августа, и высказал ему свое желание: просил взять на себя посредничество и устроить его на службу при курфюрсте.

Август Сильный никогда особенно не соблюдал закон о неприкосновенности священного семейного очага и ни перед чем не останавливался, когда речь шла о красивой женщине. В этом не было ничего удивительного, потому что мужья в возмещение выпрашивали у него должности, чины и знаки отличия.

В своей разнообразной, богатой приключениями жизни саксонский султан испытал многое, над чем стоило призадуматься. Однако, когда к нему явился Бейхлинг и передал просьбу графа Эстерле, он подумал, что его любимец сошел с ума и бредит. Граф застал его со своей женой в обстановке, не допускающей сомнения относительно близости их отношений; он был возмущен, должен был требовать удовлетворения за свою поруганную часть, и вдруг этот самый человек обращается к нему с ходатайством, желает поступить к нему на службу!

Что за свет, что за странный свет!

Курфюрст рассмеялся и сейчас же написал графине, сообщая ей радостную весть. Но графиня была совершенно иного мнения, чем ее любовник и супруг, пожалуй, ее совет был наиболее благоразумным.

Она просила, чтобы Август не принимал предложения ее мужа, не давал ему никакого места, а только выплачивал бы ему ежегодное жалованье под известными условиями.

Август был и на это согласен. Он предоставил ей полную свободу уладить дело, как она найдет нужным. Что касается лично его, он выразил готовность выплачивать графу по двадцати тысяч гульденов в год.

После этого графиня Эстерле заключила со своим достойным супругом договор, все пункты которого были точно оговорены. Какие условия она поставила! Незнакомому с происшедшим могло показаться, что виновной стороной была не она, жена, но ее муж.

Графиня предъявляла следующие требования:

1. Она снова займет свою комнату.

2. Он никогда не будет заводить речи о случившемся.

3. Он должен навсегда отказаться от своих супружеских прав и не требовать сожительства с ней.

4. Она имеет право путешествовать без него, куда пожелает.

5. Он должен прислать за ней карету к саксонскому посланнику фон Герсдорфу и отвезти ее к себе домой.

Сначала требования графини Эстерле были еще больше. Она не постеснялась предъявить требование, чтобы ее муж извинился перед ней при посланнике и его жене в том, что осмелился обличить ее в присутствии курфюрста.

Но это показалось лишним даже такому человеку, как Бейхлинг, и по его желанию графиня отказалась от этого условия. Зато было включено новое требование, а именно, что граф Эстерле обязуется признать своими детей, которые могут родиться у его супруги. Они, сыновья или дочери, получат право на фамилию и герб графов Эстерле.

Дрезден со стороны правого берега Эльбы

Христиана Эберхардине, 1725 г.

Такой невероятный договор, пожалуй, не имевший себе подобных даже в те времена, был признан и подписан обеими сторонами. Курфюрст не утерпел, чтобы не рассказать всю историю римскому королю, немало над ней позабавившемуся. Конечно, это происшествие сделалось известным всему обществу, и графиню с этих пор стали считать официальной фавориткой курфюрста.

При таких обстоятельствах Август и Иосиф близко подружились. Вообще между ними было большое сходство. И по обстоятельствам своей жизни они прекрасно подходили друг другу. Если у курфюрста была графиня Эстерле, у короля была Нальфи. Обе четы часто проводили время вместе и ужинали за маленьким столом.

В один прекрасный день при подобной обстановке оба государя дали друг другу клятву, имевшую для австрийского и саксонского Дома крайне важное значение. Иосиф дал своему другу письменное обещание, если у него родится дочь, выдать ее замуж за саксонского наследного принца, родившегося в 1696 г.

Это обязательство было исполнено, и старшая дочь короля, эрцгерцогиня Мария Жозефа, вступила в брак не с курфюрстом Баварским, одновременно просившим ее руки, но с курфюрстом Фридрихом Августом. К этому браку нам предстоит еще вернуться.

Возвращаясь в Дрезден, курфюрст Саксонский много достиг для блеска и величия своего Дома, заручился дружбой будущего императора на престоле Габсбургов, что имело очень важное значение для его широких замыслов, но спутница, сопровождавшая его, вызвала общее неприятное удивление. То была графиня Эстерле. Он не расстался с ней в Вене и привез ее в свою столицу.

Новая фаворитка не сумела, подобно своей предшественнице, графине Кенигсмарк, приобрести расположение всех слоев общества. Она совершенно не обладала даром покорять сердца людей. Красавица Аврора всегда оставалась скромной, уступчивой и доброй, умея сохранять друзей верностью и привязанностью; графиня Эстерле обнаружила надменность и мстительность и с людьми, казавшимися ей бесполезными, держалась презрительно и высокомерно. Ее себялюбие не знало пределов, и собственная польза была единственным двигателем ее поступков.

Также нельзя сказать, чтобы она строго соблюдала верность курфюрсту. У нее было много любовников, но она их меняла, когда это ей казалось выгодным. Ее расточительность была беспримерна, и ни одна возлюбленная не стоила Августу таких денег.

Конечно, прием, ожидавший ее при Дворе, не отличался большой теплотой и сердечностью. Правда, курфюрстина не волновалась больше, как прежде. Она примирилась со своей судьбой и не протестовала, предоставив обстоятельствам идти своим порядком и придя к заключению, что не в ее силах их изменить.

Безропотной страдалицей она покорилась своей участи. Даже более того: выразила готовность принять новую фаворитку своего супруга. Когда ей намекнули, что курфюрсту было желательно, чтобы она принимала у себя графиню Эстерле, она отвечала:

— Как будет угодно курфюрсту, он может привести ко мне кого угодно.

Но не так поступила курфюрстина-мать. Урожденной датской принцессе очень трудно было унизить свое достоинство и допустить прием ко Двору Авроры Кенигсмарк. Только своей скромности и приветливости первая официальная фаворитка была обязана благосклонностью к себе матери курфюрста.

Но когда ее сын потребовал, чтобы мать таким же образом отнеслась к его новой возлюбленной, она упорно и настойчиво воспротивилась его желанию: она решительно отказалась допустить к себе графиню Эстерле, чем ее смертельно обидела.

Затем она привела в исполнение давно уже созревшее в ней намерение: покинув дрезденский Двор, она удалилась в свою вдовью резиденцию — Лихтенберг.

X

Избрание польского короля. Домогательства курфюрста Саксонского. Переход в католичество. Соперники. Корона с молотка. Въезд. Коронование в соборе. В Варшаве. Застигнутая врасплох фаворитка. Позорное удаление. Шкатулка с драгоценностями. Новая любовь. Турчанка Фатима. Граф Рутовский.

В середине 1696 г. произошло событие, имевшее громадное значение для Августа Саксонского и для всей страны: семнадцатого июня освободился престол Польши, замещаемый по избранию, — скончался Ян Собесский, доблестный король, некогда освободивший столицу Австрии вместе с отцом Августа, Иоганном Георгом III. Курфюрст Саксонский был другого склада, чем великий курфюрст Бранденбургский, отказавшийся в свое время от польской короны. Он не имел ни политических, ни религиозных предрассудков.

Он стремился во что бы то ни стало достигнуть своей заманчивой цели и находил, подобно Генриху IV Французскому, что престол стоит обедни. Протестантскому государю немыслимо было возложить на себя польскую корону, и Август, не задумываясь, совершил великий, имеющий мировое значение шаг: он переменил религию. Для более верного осуществления своих честолюбивых замыслов он тайно принял католичество 2 июня 1697 г. в Бадене, близ Вены. Духовным наставником был его двоюродный брат, герцог Христиан фон Цейтц, уже год тому назад открыто перешедший в католичество и впоследствии сделавшийся кардиналом саксонским.

В Саксонии отнеслись с неодобрением и ужасом к перемене курфюрстом религии, так как все население было лютеранского вероисповедания. Курфюрстина Эбергардина всю жизнь не изменяла своего отношения; сначала она заперлась в своих покоях и затем даже отказалась принять титул королевы и последовать за супругом в Польшу.

Курфюрст Саксонский уже давно подготавливал почву. При своих частых посещениях Вены ему удалось привлечь на свою сторону императора и влиятельного первого богемского канцлера, графа Кинского. В Лаузице, на силезской границе, он расположил 8-тысячный отряд, предназначавшийся для Польши, под начальством графа Траутмансторфа.

Кроме того, он послал в Польшу своего любимца, драгунского полковника графа Флемминга, будущего генерал-фельдмаршала, чтобы склонить в свою пользу магнатов. Граф вполне подходил для этой цели, у него было много связей в Польше, и его двоюродная сестра была замужем за великим коронным казначеем Пшебендовским. Уже раньше, при посещении Дрездена, этот магнат подал курфюрсту надежду на получение польской короны, поставив откровенно одно условие: «не жалеть для этого денег».

В этом отношении с Августом Сильным было трудно сравняться.

Но он не один предъявлял свои притязания. У него был целый ряд соперников, в том числе сын покойного короля Яна Собесского и его зять, курфюрст Баварский. Самым главным и опасным претендентом был выставленный Францией принц Людовик Конти, двоюродный брат Людовика XIV.

Началась торговля за освободившуюся корону. Яков Собесский предложил польским избирателям пять миллионов талеров, принц Конти обещал через своего посланника двойную сумму, и, чтобы сравняться с ним, Август Саксонский должен был пожертвовать, по крайней мере, ту же сумму.

Таким образом, польский престол пошел с молотка и достался предложившему больше.

Венские иезуиты протянули руку помощи курфюрсту Саксонскому, приняв в залог его драгоценности и открыв ему кредит у своих орденских собратьев в Польше. Однако вначале счастье казалось все-таки на стороне принца Конти, за которого стоял королевский примас, лживый и алчный архиепископ гнездненский Радзейявский.

Но граф Флемминг сумел склонить на свою сторону вице-примаса, и наконец в пользу Саксонии открыто высказался императорский посол. В конце июня 1697 г. избирательный сейм собрался на Воле под Варшавой. Но единогласия на нем не было достигнуто. Примас избрал принца Конти, а вице-примас — Августа Саксонского, после того как граф Флемминг роздал еще в избирательном сейме миллион восемьсот тысяч лир.

Получив соответствующее извещение, Август двинулся в Польшу со своими стоявшими наготове войсками. На границе его встретила депутация от республики, и он без колебаний направился в польскую столицу Краков. 12 сентября состоялся блестящий въезд, обставленный новым, далеко еще не всеми признанным королем положительно сказочной роскошью.

Во главе бесконечной торжественной процессии находились краковские купцы и горожане, затем следовала польская гвардия, 2 драгунских полка, 24 пажа, 24 королевских коня в красных бархатных, вышитых серебром попонах, 22 королевские кареты, 40 мулов в желтых попонах саксонского курфюрства, 8 любимых лошадей короля со сбруей и седлами, украшенными драгоценными камнями, 21 барабанщик и 2 литаврщика; затем саксонские министры и кавалерия, кирасирский полк, гусары, потом польское дворянство, сенаторы, вице-примас, коронный маршал князь Любомирский и наконец на сером коне король в польском одеянии из золотой парчи, обшитой горностаем, и голубой жилетке с петлицами, шляпой, саблей, перевязью, седлом и сбруей, украшенными бриллиантами и рубинами, под балдахином из красного бархата, несомом шестью представителями краковского магистрата. Рядом с ним шествовали 50 пеших драбантов в желтом швейцарском одеянии. Затем следовали имперский посол и остальные сановники. Шествие замыкали две роты королевской конной лейб-гвардии и полк королевских лейб-кирасир. В процессии участвовали также 40 верблюдов, нагруженных золотом и серебром.

Три дня спустя Август короновался в соборе древней короной Ягеллонов. И этот торжественный обряд был совершен с чрезвычайной пышностью. Вице-примас, особенно содействовавший его избранию, ожидал его у входа в храм и провел к трону, воздвигнутому рядом с алтарем. Ему предшествовал коронный маршал Любомирский, и перед ним несли корону, скипетр, меч и державу.

Сам Август явился в наряде собственного изобретения, очень напоминавшем маскарадный костюм и представлявшем смесь германо-рыцарского, римского и польского одеяний. На нем была кираса, римские шаровары в виде туники, римское нижнее облачение полководца с сандалиями, голубая бархатная, затканная золотыми цветами мантия, подбитая горностаем; на голове у него развевалась шляпа с султаном из белых перьев. Бриллианты, украшавшие этот тяжелый наряд, оценивались свыше миллиона талеров.

Как мы уже говорили, наряд производил театральное впечатление, но во время коронационного обряда произошел неприятный случай. По окончании музыки, когда началась литургия, королю сделалось настолько жарко, что он лишился чувств. И по странному совпадению обморок случился как раз в ту минуту, когда епископ стал читать символ веры.

Епископ умолк; королю Августу пришлось расстегнуть кирасу, в которой он пробыл около четырех часов. Потом Август повторил символ веры, подписал его, принял причастие, епископ его помазал и короновал, на него снова возложили королевскую мантию и вручили скипетр. Затем три раза прокричали «Vivat!» и пропели молебен под звуки ружейных залпов дворцовых гайдуков на церковном дворе и пальбы из пушек в замке, в городе и в лагерях.

Потом литургия продолжалась. При возношении даров король вошел в алтарь, и опять раздались «Vivat!» и вторичные залпы. Наконец королю вручили державу, снова загремело «Vivat!», и грянул третий залп перед церковью, в замке и в лагерях.

В одежде первосвященника, в белом стихаре, надетом на него после помазания, Август проследовал в три часа из церкви обратно в замок. На нем была мантия, отделанная серебром и золотом, с отворотами красного бархата, он ехал с короной на голове, с державой и скипетром в руках; перед ним несли знамена обеих царств: Польского и Литовского. Затем происходили поздравления, и в заключении — пышный коронационный обед.

Противник нового короля, принц Конти, высадился в Данциге, чтобы изгнать Августа, но не имел успеха. При Оливе его чуть не захватили в плен, и через несколько недель после своего прибытия он снова покинул Данциг. Таким образом, в январе следующего года Август мог совершить свой въезд в Варшаву.

Курфюрст Фридрих Август Саксонский сделался королем Польским.

В это время его расположением еще пользовалась венка, графиня Эстерле, и Август не преминул захватить ее с собой. Она желала быть свидетельницей его триумфа. В Кракове она любовалась на торжественную процессию из особого, для нее устроенного помещения, и утверждают, будто король, проезжая мимо, видимо, для всех взглянул в сторону своей фаворитки, как бы оказывая ей всенародное почитание и преклонение.

Графиня сопутствовала королю также в Варшаву, где знать употребляла все усилия, чтобы угодить фаворитке. Она чувствовала это, и ей чрезвычайно льстило такое внимание; ее природное высокомерие разрослось до крайних пределов, а вместе с тем она все сильнее и сильнее возбуждала к себе общую неприязнь.

Но графиня считала свое положение вполне определенным и прочным. Она не предвидела, что ее может постигнуть судьба ее предшественниц, фрейлейн фон Кессель и Авроры фон Кенигсмарк. Она считала себя обеспеченной благосклонностью короля на вечные времена и не могла себе представить никакой перемены в своей жизни.

У нее было много любовников; в этом отношении она так мало остерегалась, что король наконец узнал об ее измене. Но он настолько любил графиню, что не мог сразу расстаться с ней и некоторое время мирился с ее неверностью, пока в один прекрасный день не застал ее с польским князем на месте преступления.

Тогда его долготерпению пришел конец. Не помня себя от гнева, он выгнал ее вон и порвал с ней отношения, не приняв от нее никаких объяснений и даже не пожелав ее больше видеть.

Это было позорное удаление. Через своего любимца графа Фицтума король приказал ей в течение двух часов покинуть дворец и в двадцать четыре часа выехать из Варшавы.

Что было делать графине? Ей оставалось только исполнить приказ короля.

Но драма закончилась забавным эпилогом. Многочисленные враги, приобретенные графиней во время ее могущества, решили воспользоваться подходящей минутой, чтобы ей отомстить и досадить. После ее отъезда королю намекнули, что у нее следовало бы отобрать часть ее драгоценных бриллиантов, так как подобное наказание было бы для нее гораздо более чувствительным, чем всякая опала.

Король, все еще под влиянием гнева, послал вслед графине погоню, захватившую ее на расстоянии двух дней пути от Варшавы. Гонцы сообщили ей о полученном приказе и потребовали выдать шкатулки с драгоценностями.

Но графиня оказалась хитрее своих преследователей. Она нисколько не сопротивлялась и исполнила предъявленное к ней требование. Немедленно вручила ящичек, но сказала офицеру, что будет лучше, если она запечатает его содержимое. Если пропадут какие-нибудь бриллианты, подаренные ей королем, его как получателя легко могут заподозрить в присвоении.

Офицер вполне с ней согласился. Он был уверен, что ему отдали настоящую шкатулку, вполне соответствовавшую сделанному описанию. Не получив приказания открыть ларчик, он охотно исполнил желание графини. Она запечатала ящичек и ключ вложила в письмо, адресованное королю.

Приняв то и другое, офицер весело пустился в обратный путь, радуясь удачному исполнению возложенного на него поручения.

Графиня же, не медля ни минуты, поспешно продолжала свое путешествие. И к тому времени, как офицер прибыл к своему монарху в Варшаву, она находилась уже в Бреславле.

Но каково было удивление короля, когда он раскрыл шкатулку. Вместо бриллиантов и драгоценностей, какими он осыпал свою возлюбленную, там оказались вещи, совершенно не имевшие никакой цены.

Хитрая графиня, в последнее время, вероятно, почувствовавшая непрочность своего положения, передала свои драгоценности одному итальянскому музыканту, уехавшему в Данциг, в то время как она направилась в Силезию.

Но король, ценивший находчивость, не рассердился на нее за такую удачную хитрость. Он рассмеялся и спокойно примирился с обманом.

По другому сообщению, история произошла несколько иначе, хотя, в общем, заключение было одинаково. Судя по письмам графини Левенгаунт, сестры Авроры Кенигсмарк, час графини Эстерле пробил вслед за польским коронованием.

Графиню, находившуюся в интересном положении, хотели отослать к ее мужу и предложили ему 50 тысяч за согласие принять свою «верную» супругу. Но муж, вдруг спохватившийся о своей семейной чести, отказался от такого великодушного предложения.

После этого графиня еще оставалась недолгое время при короле, пока наконец ее не отослали. По дальнейшим известиям, в Бреславле состоялось свидание супругов, результаты которого нам неизвестны, и впоследствии графиня даже лишилась своей пенсии.

После такого неудачного опыта с последней возлюбленной Август Сильный, по-видимому, временно потерял охоту к розовым узам любви. Он избегал прочных связей и предпочитал походить на мотылька, собирающего мед со всех цветков, нигде подолгу не задерживаясь. Такая жизнь мимолетными увлечениями настолько ему понравилась, что он серьезно решил продолжать ее и в будущем. Но первое же красивое личико разрушило все его планы, и в скором времени он опять лежал у ног новой красавицы.

На этот раз она была чужеземкой — турчанкой, и прелесть новизны и необычайности, конечно, сыграла немалую роль в увлечении саксонского султана. Прекрасная иностранка по имени Фатима была захвачена в плен пяти- или шестилетней девочкой.

Она была красавицей с живыми синими глазами, черными волосами, узким носиком и алыми губами. Умная и ловкая от природы, она умела выражаться метко и кратко и обладала способностью быстро схватывать. Привыкнув с молодости к жизни при Дворе и в высшем свете, она усвоила себе прекрасные манеры. Вежливая и сдержанная, она была не лишена честолюбия, но искусно его скрывала.

Ее считали кокеткой, но, в сущности, в ней не было кокетства; напротив, она была добрым и искренним другом, но только с немногими, держась предупредительно со всеми. Она обладала удивительным умением поддерживать беседу и придавать особенную прелесть всем своим словам. Когда хотела, она могла быть очень весела и даже шаловлива.

Фатима знала все взаимоотношения Дворов, все интриги и происки, имела здравое суждение и заранее предвидела последствия известного образа действий; кроме того, отличалась большим вкусом и владела многими языками. Она никогда не вмешивалась в чужие дела, заботясь только о себе и своих друзьях. Обращаясь с министрами, как с равными себе, или избегая их, она так же держалась и с знатными дамами. Ей всегда стоило усилия над собой просить кого-либо из сановников об одолжении. Даже когда она говорила с королем, в ее почтительной манере чувствовались величавость и благородство.

Судьба привела ее в Польшу к супруге великого коронного казначея Пшебендовской, и здесь Август Сильный впервые встретился с ней на балу. Но в это время он еще находился под влиянием чар графини Эстерле и уделил красавице мало внимания.

Только вернув, так сказать, себе свободу и снова получив возможность любоваться другими красавицами, он заметил Фатиму. Курфюрст разговорился и был восхищен ее природной грацией. После этого он начал каждый день посещать супругу магната, у которой всегда собиралось большое общество, и пользовался всяким случаем приблизиться к красавице.

Фатима долго противилась обольщениям короля, всегда окруженного толпой великосветских дам, но он постоянно уверял ее в своей любви и искушал такими соблазнительными обещаниями, что юная, невинная и неопытная красавица наконец сдалась.

Целые месяцы их связь оставалась никому не известной и обнаружилась только из-за положения молодой турчанки. Узнав о том, что ее любимица беременна, Пшебендовская так рассердилась, что хотела сейчас же выгнать ее из дому.

Но предупрежденный об этом король убедил разгневанную супругу коронного маршала оставить пока у себя Фатиму и смотреть на нее, как на свою дочь, которую он поручал ее нежным заботам. Таким образом, турчанка осталась в доме, и вскоре у нее родился ребенок, которого Август признал своим сыном.

Это был знаменитый граф Фридрих Август Рутовский, с которым нам предстоит еще часто встречаться. Граф Рутовский, получив воспитание во Франции, поступил на службу короля Виктора Амадея Савойского и затем на короткое время перешел к королю Фридриху Вильгельму I Прусскому, оказавшему ему большое расположение. Перейдя на саксонскую службу, он ввел здесь прусскую муштровку, так что впоследствии Фридрих Великий говорил: «Каналья! Все у нас украл».

Рутовский был губернатором Дрездена, облеченный одновременно званиями генерал-фельдмаршала, шефа артиллерии и т. д. Он был женат на польке, княгине Любомирской, и умер 62 лет отроду.

Вторым ребенком Фатимы была дочь по имени Екатерина. Она также вышла замуж за поляка, графа Белинского, но потом развелась и поселилась в Париже. Вторым браком она была за французским графом Клодио Бельгардом, поступившим на саксонскую службу генерал-лейтенантом.

Прекрасная турчанка не сумела долго удержаться в милости привыкшего к разнообразию короля. По рассказам, она казалась ему слишком скромной и добродетельной. Август находил больше удовольствия с более зрелыми дамами, не проявлявшими такой целомудренности и более опытными в искусстве любви.

Однако, по-своему он старался устроить ее судьбу и выдал ее замуж за некоего Шпигеля, получившего чин полковника и дворянство. Фатима провела еще несколько лет в Польше, и, при ее любви к широкой жизни и щедрости, сто тысяч талеров, подаренные ей королем, вскоре значительно сократились.

Впоследствии ее покровительница Пшебендовская увезла ее с собой в Саксонию, предложила ей свое гостеприимство и относилась к ней как к своему близкому другу.

XI

Княгиня Любомирская. Раненый король. Нежное признание. Два письма. Тайное посещение. Богомолье в монастыре. Возмущенный супруг. Развод. Путешествие в Саксонию. Царский подарок. Королева и фаворитка. Шутка королевы прусской. Ревнивая фаворитка.

Сделавшись королем Польши, Фридрих Август Саксонский считал непременным долгом рыцарственного монарха оказать своему новому народу честь и дать ему очевидное доказательство, насколько он ценит красоту его женщин. Новой фавориткой, сменившей венку, графиню Эстерле, и сумевшей привязать короля на многие годы, была полька, именно княгиня Урсула Екатерина Любомирская, впоследствии имперская княгиня Тешенская.

Все современники единогласно отзываются о ней как об одной из самых красивых женщин ее времени, о чем свидетельствуют также ее сохранившиеся портреты. Она была стройной и пышной блондинкой. Родилась она в 1680 г. В ее жилах текла французская кровь; Екатерина была дочерью француза по фамилии Бокум, поселившегося в Литве. Когда король с ней встретился, она была уже замужем за князем Георгом Домиником Любомирским, облеченным в звание коронного обер-камергера.

Могущественный и влиятельный кардинал-примас Польши, боровшийся, как известно, против избрания Августа Сильного всеми дозволенными и недозволенными способами, приходился ей дядей, и сначала думали, что влюбленный король обратился к княгине, чтобы при помощи племянницы расположить в свою пользу дядюшку. Может быть, в начале увлечения государственная мудрость действительно сыграла какую-нибудь роль, но дальнейший ход истории доказал, что король питал к молодой красавице искреннюю и страстную любовь.

И на этот раз его желания не сразу увенчались успехом, что вполне понятно ввиду положения Любомирской, принадлежавшей к числу наиболее высокопоставленных дам царства польского. Конечно, княгиня заметила намерения короля, отличавшего ее при каждом удобном случае, но относилась к нему всегда с почтительностью и держалась с большой сдержанностью. Победа над ней давалась нелегко, и это еще более воспламеняло Августа.

Княгиня любила веселье, развлечения, празднества, игры и танцы, поэтому король не щадил средств, чтобы доставить удовольствие белокурой красавице.

Из Дрездена были выписаны в Варшаву капелла и французская труппа, ежедневно давались спектакли, балы, устраивались скачки, охоты, прогулки по Висле и т. д. Редко приходилось старому престольному городу быть свидетелем такой шумной жизни, как в это время.

На одном из таких блестящих празднеств отношения между польским королем и прекрасной княгиней достигли большей близости.

В один прекрасный день происходила карусель, где Август Сильный особенно отличался среди всех не только силой, но и ловкостью. Получив, таким образом, первый приз, он велел привести несколько великолепных лошадей, недавно приобретенных им в Турции. Хотя они были еще невыезженны, король все-таки пожелал их испробовать, и самые знатные царедворцы должны были волей-неволей последовать его примеру.

Он выбрал себе самую дикую — в робости или боязливости его нельзя было упрекнуть, — и с ним случилось несчастье: при повороте он слишком круто и сильно натянул поводья и с такой силой ударился о столб манежа, что зашатался в седле.

Все присутствующие бросились к нему, думая, что он сильно расшибся. В числе прочих и княгиня Любомирская. Подбежав к королю и увидев, что он залит кровью, княгиня обнаружила свои скрытые чувства к раненому и выдала себя. Потеряв сознание, она упала в обморок.

Когда король, тоже лишившийся на некоторое время чувств, пришел в себя, его первый взгляд упал на княгиню, и, увидев, что ей дурно, он сейчас же поднялся и поспешил ей на помощь.

Он подошел к ней в ту минуту, когда она открыла глаза и слабым голосом спросила свою спутницу:

— Король разбился?

Вдруг увидев его, заботливо ухаживающим за ней, она забыла всякую осторожность, хотя рядом стоял ее муж, и громко воскликнула:

— Ах, государь, вы живы? Да, да, я вижу вас, Бог внял моим слезам.

— Да, княгиня, — отвечал король, — но, прошу вас, поверьте мне: выражение вашего сочувствия для меня дороже жизни.

Ввиду многочисленных свидетелей он не мог больше ничего прибавить.

Но в тот же вечер ему представился случай продолжить разговор.

Это происходило на балу, данном принцессой Собесской в честь короля. Вид Августа заставлял совершенно забыть об утреннем происшествии. Он был роскошно одет и находился в прекраснейшем расположении духа. Все удивлялись, что после несчастного случая утром он нисколько не остерегался, и гости обступили его, поздравляя со счастливым спасением.

Только прекрасная княгиня держалась в стороне.

Но король угадал причину. И его тихая радость еще усилилась. Обменявшись приветствиями с дамами и несколькими словами с принцессой Собесской, он подошел к Любомирской и тихо прошептал:

— Сегодня прекраснейший день в моей жизни.

Княгиня хорошо поняла смысл его слов, но не хотела этого показывать. Намереваясь уклониться и удержать короля от дальнейших объяснений, она ответила ему по возможности непринужденно.

— Охотно верю, что ваше величество причисляете сегодняшний день к наиболее счастливым дням своей жизни, ведь вы избавились от большой опасности.

Но король не смутился.

— Ах, — возразил он, — опасность ничтожна в сравнении с радостью, какую она мне принесла. Что мне до опасности, которой я подвергся. Я думаю только о том состоянии, в каком я вас видел. Или уже забыто все, что доставило мне такое блаженство? Вы раскаиваетесь, что дали мне доказательство своей доброты?

— Ради Бога, государь, — отвечала княгиня, — довольствуйтесь тем, что видели сами! Не требуйте, чтобы я признавалась в том, что вы знаете и чего я не в силах от вас скрыть. Вспомните, — продолжала она, — что здесь находится мой муж, и я не могу в его присутствии открыть вам свое сердце!

Король очень обрадовался этим словам и с трудом мог сдержать свое ликованье. Но, чтобы не делать неприятного княгине, он исполнил ее желание и отошел.

Он открыл бал с гостеприимной хозяйкой, но по окончании танца ему сделалось дурно и его пришлось унести. Врачи приписали нездоровье его падению.

Но болезнь была непродолжительна. Во дворце Августу пустили кровь — одно из немногих всеисцеляющих средств того времени — ему сейчас же сделалось лучше, и несчастный случай не имел других последствий.

Очевидно, к его выздоровлению относится письмецо следующего содержания:

«Ах, сколько заботы причинили вы мне, ваше величество, в один день! Да, государь, я провела самую тревожную ночь в своей жизни, и опасность, какой вы подвергались в моем представлении, чуть не свела меня в могилу. Сейчас я услышала, что вам лучше. Надеюсь, вы скоро убедитесь лично, насколько меня обрадовало это известие. Но я еще дрожу. Ах, если бы мне суждено было лишиться своего короля, — на что был бы мне весь остальной мир».

Сотни раз перечитывал король милое письмо, полное сдержанной нежности, обещавшее так много, и снова заставлял графа Фицтума читать дорогие строки. Он не скрывал от любимца своей беспредельной радости.

— Подумай, — восклицал король, — она желает, чтобы я лично убедился, как ее обрадовало мое выздоровление. Конечно, я должен поспешить к ней, должен ее видеть, пусть она узнает, как восхитила меня ее доброта. Ради такой женщины стоит рискнуть своим здоровьем.

— Княгиня Любомирская достойна всяких жертв, — отвечал льстивый царедворец, сейчас же воспользовавшись удобным случаем услужить своему государю, — но я убежден, что ваше величество огорчили бы ее, подвергнув свое здоровье опасности ради посещения ее. Я надеюсь убедить княгиню пожаловать сюда. Это было бы лучше для вашего величества и для нее самой.

Предложение чрезвычайно понравилось королю.

— Дорогой Фицтум, — воскликнул он, — если ты устроишь мне такое счастье, я готов сделать для тебя все на свете, ты можешь вполне рассчитывать на мою благодарность.

Фицтум поблагодарил короля за его великую доброту и попросил написать письмо княгине Любомирской, обещая лично передать его. Август сел и написал следующее письмо:

«Дорогая княгиня!

Простите за причиненное вам беспокойство. Но мне было бы досадно, если бы я его не причинил: тогда ваша доброта ко мне осталась бы неизвестной. Я должен бы доставить вам удовольствие и сложить к вашим ногам всю благодарность за все написанные вами любезности, но мои врачи и Фицтум меня не пускают. Я чувствую наверное, что им угодно, — я ускользну и явлюсь к вам. И если мне придется поплатиться за это жизнью, по крайней мере, я лишусь ее по прекраснейшей причине, какая может быть на свете».

Придя к княгине, посол короля застал у нее большое общество, но ему все-таки удалось дать ей понять, что им надо переговорить наедине. Она незаметно вышла в другую комнату, и Фицтум последовал за ней.

Здесь он передал ей письмо и в ярких красках описал томление своего государя. Он непременно умрет, если княгиня не согласится посетить его.

Княгиня была в нерешительности и не могла придумать выхода.

— Да, — сказала она, — но что мне делать? Ведь я не могу пойти к королю. Я выдала бы себя перед мужем, перед всем Двором…

— Я мог бы дать совет, княгиня, — возразил Фицтум, — если вы согласитесь последовать моему предложению, никто, кроме короля, вас и меня не узнает о вашем посещении…

— Хорошо, — отвечала княгиня, — говорите, что делать.

— Очень просто. Под видом богомолья вы удалитесь в монастырь. Это никого не удивит — теперь пост и многие уединяются в монастыри. Вечером, в десять часов, вы выйдете из монастыря и сядете в приготовленную для вас карету. Вы остановитесь перед моей комнатой, и я проведу вас по потайной лестнице, известной только мне, в комнату короля.

Княгиня долго не раздумывала. Она приняла совет и обещала выполнить его на следующий же день. Затем она снова присоединилась к обществу.

Но ее отсутствие было замечено, и муж спросил у нее, почему она так задержалась. Не растерявшись ни на минуту, княгиня отвечала, что обсуждала с Фицтумом некоторые обстоятельства, касающиеся кардинала-примаса. Князь поверил ее словам, а она сейчас же воспользовалась случаем и перевела разговор на соблюдение поста.

— Что касается меня, — сказала она, — я не буду поститься. Мне не позволяет здоровье, но мое воздержание выразится тем, что я не стану бывать так часто в обществе. Я решила четыре дня каждой недели проводить в монастыре.

По польскому обычаю, разрешалось постом проводить каждую неделю по несколько дней в монастыре для богомолья, поэтому желание графини никому не могло казаться странным. Князь первый одобрил благочестивое усердие своей молодой супруги.

Действительно полька исполнила свое намерение на следующий же день, как обещала. Она отправилась в монастырь и вечером в условленный час села в ожидавший ее экипаж. Без всяких препятствий Фицтум провел ее к сгоравшему нетерпением королю, затем удалился, и влюбленные остались наедине.

Княгиня Любомирская села на кровать больного. Король благодарил ее за посещение, взял ее руки и, продолжительно целуя их, уверял, что он счастливейший человек в мире, потому что она любит его.

— И я не менее счастлива, — отвечала красавица, — обладая сердцем такого великого короля.

И она поклялась любить всю жизнь только его одного.

Достоверно известно, что на этот раз влюбленные ограничились словами, не потому что король не желал ничего большего, но княгиня Любомирская, дорожа здоровьем короля, боялась причинить ему вред.

Она пробыла у короля до раннего утра и при прощании обещала снова быть на другой день.

Действительно княгиня сдержала свое слово и на следующий вечер посетила Августа во дворце. Так продолжалось до тех пор, пока здоровье Августа Сильного не поправилось совершенно, затем роли их переменились.

Пост прошел очень весело; после Пасхи продолжалось то же самое.

Конечно, их связь не могла долго оставаться тайной, и хотя старая истина гласит, что обманутый муж всегда узнает правду последним, все же в конце концов и у князя открылись глаза.

Он потребовал от жены объяснения, и та, не отрицая, не уклоняясь, по-видимому, ответила очень высокомерно. Возможно, что княгиня, рассчитывая на могущество своего царственного любовника, сама постаралась вызвать разрыв.

Князь оказался в затруднительном положении: его соперником был король, против которого он был совершенно бессилен. Чувствуя, что у него связаны руки, что нельзя ничего предпринять, он позволил себе несколько оскорбительных для Августа выражений, вскоре получивших огласку и дошедших до сведения короля.

Магнату был запрещен приезд ко Двору. Он решил удалиться в свои поместья и потребовал, чтобы жена сопутствовала ему.

Но она отказалась наотрез. Князь рассердился и заявил, что разведется с ней. Княгиня ничего не имела против развода; король, как нетрудно себе представить, был очень рад этому обстоятельству, поэтому папа отнесся снисходительно и расторгнул брак.

Таким образом было устранено последнее препятствие между Августом и его новой возлюбленной, и им не было надобности скрывать свои отношения. Княгиня Любомирская сделалась официальной фавориткой.

Когда король покинул Польшу, чтобы посетить свое родовое курфюрство, княгиня сопровождала его в Саксонию. Он показывал ей все лучшие города своего государства, и повсюду в честь их устраивались торжества и увеселения.

На одном из таких празднеств король подарил своей фаворитке ларчик со всевозможными драгоценностями, а на дне его находилась императорская грамота на пожалование княгине Любомирской звания имперской княгини Тешенской. Фаворитка чрезвычайно была тронута таким доказательством благосклонности.

Во время путешествия Август Сильный посетил с княгиней Тешенской Лейпциг, где к Новому году собрались, как всегда, несколько высочайших особ и много гостей со всех концов света. На этот раз прибыла и его законная жена, чтобы приветствовать супругу Фридриха I Прусского, королеву Софию Шарлотту, также посетившую Лейпциг.

Королева, или курфюрстина Эбергардина, и новая возлюбленная Августа встретились здесь впервые. И свиданье было мало утешительным.

Курфюрстина очень холодно приняла представленную ей княгиню Тешенскую и спросила:

— С каких пор вы находитесь в Саксонии?

— Я прибыла с королем, — непринужденно отвечала полька, — и скоро опять с ним уеду.

Этот ответ привел несчастную принцессу в такое волнение, что у нее выступили слезы на глазах. Она сослалась на нездоровье и удалилась из общества.

Совершенно иначе держалась благоразумная и рассудительная королева прусская, относившаяся к княгине с изысканной вежливостью. Насмешливая и остроумная, она поспешила воспользоваться представившимся удобным случаем для шутки. Она пригласила Августа вечером к себе ужинать, но предупредила, чтобы он явился без большой свиты, так как она не любит торжественности.

— Если вы ничего не имеете против, — добавила она, — я назову вам всех, кто будет за ужином, но вашу фаворитку я не приглашу. Мне хочется видеть вас без нее и иметь вас в полном своем распоряжении. Я знаю, что ваши мысли всегда около нее, но это ничего не значит. Я выберу собеседников, которые сумеют вас развлечь, и все-таки предпочитаю, чтобы вы думали о своей возлюбленной, чем все время ею занимались.

Король согласился и предоставил Софии Шарлотте выбрать гостей по своему усмотрению.

Именно этого и желала королева. Она придумала забавную шутку, удавшуюся сверх ожидания.

Ею были приглашены три бывшие фаворитки короля: Аврора Кенигсмарк, Хаугвиц, урожденная фон Кессель, и графиня Эстерле, все три съехавшиеся в это время в Лейпциг. Август, конечно, ничего не подозревал и спокойно явился на праздник.

Королева приняла все меры для придания большей забавности веселой комедии. В ее свите находились принцесса Гогенцоллерн и принцесса Генриетта Ангальт-Дессауская. Молодая принцесса Гогенцоллерн была очень хороша собой, но слишком молода и невинна, чтобы понравиться Августу Сильному.

Напротив, принцесса Дессауская, не отличавшаяся такой красотой, сразу обратила на себя внимание короля. К тому же она обладала очень стройной фигурой, была остроумна и находчива. Итак, Август, очевидно, предпочел ее принцессе Гогенцоллерн, на что мать Генриетты очень рассердилась — она весь вечер журила свою дочь, не умевшую удержать короля, и, не давая бедняжке ни минуты покоя, довела ее до того, что у нее все время стояли в глазах слезы.

А три бывшие фаворитки?.. Каждая показала себя в своем роде.

Графиня Эстерле, поощренная безнаказанностью своей измены и обмана, по-видимому, еще не потеряла надежды снова попасть в милость — по крайней мере, она прилагала все старания вернуть себе бывшего любовника.

Хаугвиц, напротив, казалась расстроенной и печальной. Только Аврора Кенигсмарк стояла выше всех, не обнаруживая никакого волнения. Королева прусская вступила с ней в разговор и шутила над впечатлением, произведенным Августом.

Между тем король беседовал с принцессой Дессауской, помимо своего желания очаровывавшей его все сильнее и сильнее.

Вероятно, ей удалось бы вытеснить княгиню Тешенскую, если бы она этого захотела. Но она вовсе о том не думала. Холодно и равнодушно принимала она все намеки Августа и наконец дала ему резкий отпор.

— Ваше величество, — заявила она коротко и ясно, — вы не можете сделать меня королевой, и если бы даже у вас была такая возможность, вы не сочли бы меня достойной этого высокого звания. Я прошу принять во внимание, что я слишком горжусь своим происхождением, чтобы сделаться вашей фавориткой.

Ответ достаточно определенный.

Однако, Августа нелегко было смутить. Он решил дождаться более благоприятного случая, чтобы продолжить свои ухаживания. Сели за ужин, и беседа прекратилась.

За столом Аврора Кенигсмарк снова выказала свою шутливость и остроумие. Улыбаясь, она заметила, что для полного блеска праздника недостает только княгини Тешенской.

В ответ на это королева выразила свое сожаление, что не пригласила княгиню. Но Аврора сказала, что время еще не ушло и дело можно поправить: стоит после ужина открыть танцы и дать доступ маскированным — тогда фаворитка непременно явится.

Королева нашла, что это прекрасная мысль, и сейчас же предложила королю устроить танцы. Были приглашены музыканты, и гоф-фурьер объявил, что могут являться маски. По окончании ужина король польский открыл бал с королевой Прусской. Потом он снова сел рядом с принцессой Ангальтской, все еще надеясь преодолеть ее упорство.

Совершенно углубившись в разговор, он не заметил, как к ним все ближе подходили три маски, изображавшие летучих мышей. Наконец они приблизились настолько, что им было слышно каждое его слово.

Вдруг одна из них обратилась к принцессе, с которой так горячо беседовал Август:

— Ах, принцесса, все, что король сейчас говорит вам, он повторял мне сегодня утром. Не верьте ему, прошу вас…

Король узнал голос и испуганно вскочил.

— Боже мой, — воскликнул он, — ведь это княгиня!

Но принцесса Дессауская сейчас же нашлась.

— Не бойтесь, маска, — отвечала она, — король может спокойно говорить все, что ему угодно, не все княгини похожи на вас.

С этими словами она встала, и король хотел пойти за ней. Но фаворитка схватила его за руку и осыпала горькими упреками.

— Теперь вы бежите от меня, — воскликнула она, — а сегодня утром вы клялись, что не будете любить никого, кроме меня!

Король заметил, что София Шарлотта Прусская за ним наблюдает, и пришел в отчаяние. Всеми способами он старался успокоить княгиню и отправить ее домой. Обещал сейчас же последовать за ней и дать ей все доказательства своей неизменной любви. Княгиня Тешенская наконец уступила просьбе короля и удалилась с бала.

На следующий день он заявил княгине Тешенской, что его призывают важные государственные дела и ему непременно надо видеться с королем прусским. Он просил ее ожидать себя в Дрездене и обещал вернуться через несколько дней.

Сначала княгиня была сильно огорчена разлукой. Может быть, она не вполне доверяла королю и питала некоторое подозрение. Однако, Август сумел ее успокоить и был так к ней внимателен, что она наконец согласилась отпустить его.

Итак, король отправился в Ораниенбаум, чтобы снова испытать свое так часто улыбавшееся ему счастье у женщин. Но на этот раз его ожидало горькое разочарование. Принцесса Генриетта была очень недовольна его приездом и встретила его с явной холодностью.

Она откровенно высказалась матери и просила разрешения под предлогом нездоровья не выходить из комнаты.

Но мать была другого мнения. Она возразила, что вскоре стало бы известным, что болезнь вымышленная, и кроме того, ей, Генриетте, незачем прятаться и скрываться, чтобы избежать унизительных ухаживаний.

Таким образом, принцесса Генриетта должна была подчиниться, но она сумела так устроиться, что король никогда не заставал ее одну, всеми способами избегала его и уклонялась от разговора.

Прошло четыре дня, и избалованный поклонник прекрасного пола не достиг никакого результата. Он прибыл победителем и возвращался в Дрезден побежденным.

После неудачи, постигшей короля в Ораниенбауме, он искал и нашел утешение у своей возлюбленной, ожидавшей его со страстным нетерпением. Княгиня предчувствовала, что рано или поздно наступит конец ее власти, и старалась удержать при себе Августа как можно дольше. Она пользовалась еще несколько лет его благосклонностью, может быть, потому, что не нашлось ни одной красавицы, сумевшей особенно нравиться ему.

Но постепенно его любовь охладевала и без всякого видимого предлога связь Августа с прекрасной полькой ослабевала. Насколько нам известно, не было никакой причины для резкого прекращения отношений, а потому не было и открытого разрыва. Августу просто со временем надоела его возлюбленная, и он искал новых прелестей. В этом заключалось единственное основание.

От связи с королем у княгини родился сын в 1700 г. по имени Георг.

Это был так называемый Шевалье де Сакс, признанный Августом законным и проживший дольше всех из его побочных сыновей. Он был способный и образованный человек, но непостоянный и ленивый и умер в звании генерал-фельдмаршала и дрезденского губернатора в 1774 г., в царствование Фридриха Августа III.

Перестав быть официальной фавориткой, княгиня Тешенская жила на 20 тысяч дохода, предоставленного ей бывшим возлюбленным. Кроме того, в 1704 г. ей было подарено поместье Хойерсверд и другие имения, находившиеся в Лаузице. Она жила в Дрездене открытым гостеприимным домом и даже в позднейшие годы вокруг нее собирался большой кружок мужчин и женщин. 42 лет богатая княгиня вторично вышла замуж за храброго принца Людовика, брата владетельного герцога Карла Александра Вюртембергского, бывшего на десять лет моложе ее и давно проживавшего при дрезденском Дворе.

Из этих времен сохранилось описание четы новобрачных. «Княгиня Тешенская, — говорится в нем, — была среднего роста, обладала прекрасной фигурой, большими глазами, прелестными чертами лица и очаровательной ножкой».

Ее беседа была очень приятна, и при желании она бывала необыкновенно любезна. У нее были доброе сердце и благородный образ мыслей, она легко поддавалась своей страстности, но теперь отказалась от этого и душой и телом отдалась принцу. Ей удалось сохранить хорошие отношения с королем, в чем посчастливилось только ей и Кенигсмарк. Август поддерживал с ней дружбу, питал большое доверие и часто откровенно беседовал, приглашал ее на празднества, нередко ужинал у нее в избранном обществе и редко отказывал в просьбе, но она была осторожна и нечасто о чем-нибудь ходатайствовала.

Хорошо зная короля, она всегда умела подойти к нему с его слабой стороны. Заметив малейшее препятствие, она тотчас же отказывалась от своего намерения, чтобы возобновить попытку при более благоприятных обстоятельствах. Она была опасным врагом, если встречала противодействие, но ее можно было постепенно склонить на свою сторону, оказывая внимание.

Принц вюртембергский был одним из четырех сыновей принца Фридриха Карла, ничего не имевшего и завещавшего, так сказать, своих сыновей четырем великим государям: старшего — императору, второго — королю польскому, третьего — королю прусскому и четвертого — королю шведскому. Все государи исполнили завет, взяли по сыну и заботились о них. Таким образом принц Людовик достался королю польскому, назначившему на его воспитание по четыре тысячи талеров в год. Но с молодым принцем, не имевшим средств и жившим от щедрот короля, мало церемонились. В приемной короля на него никто не обращал внимания, только королева относилась к нему приветливо. Но никто не следовал ее примеру. Принц участвовал в нескольких походах во Фландрии и Померании, и король дал ему полк. Благодаря этому дела принца немного поправились, но все-таки не удовлетворяли ни его потребностям, ни честолюбию. Напрасно он обращался за помощью к своему двоюродному брату, владетельному герцогу вюртембергскому, тоже не обладавшему избытком. Впоследствии король приблизил его к себе, и к молодому принцу начали относиться более почтительно.

В это время произошло его сближение с княгиней Тешенской. Принц ей понравился, и она употребила все способы, чтобы его поощрить. Принц был в дурных отношениях с Флеммингом и не любил его. Он часто заходил под вечер к Юльхен, очень влиятельной придворной даме, имевшей большой вес у короля. Княгиня Тешенская, не ладившая с Флеммингом, тоже часто бывала у Юльхен, и между ними возникла тесная дружба. Когда принц и княгиня Тешенская пришли к соглашению, она купила дом по соседству с Юльхен, и вюртембергский принц переселился к ней. Она поместилась во втором этаже, а он — на третьем, так как в те времена в Дрездене нижний этаж предназначался для прислуги. Вскоре принц начал блистать своими слугами и вести широкую жизнь, оплачиваемую княгиней. Затем он купил имперский полк и часто посещал Вену, где два его брата уже сделали карьеру. Он тоже хорошо пошел вперед и приобрел уважение и дружбу знаменитого принца Евгения.

Принц был приземист и силен, имел некрасивое, но приятное лицо, маленькие живые и хитрые глаза и большую голову. Он был одарен умом и наблюдательностью и при желании умел снискать себе любовь. Он обладал также способностью необыкновенно метко выражаться, был опасным врагом и не допускал с собой излишней близости. Однако, нельзя сказать, что его поведение казалось вызывающим. Когда княгиня Тешенская передала ему заведывание всеми делами, у него во всем царил полный порядок и хозяйство было образцовое: скромный, но прекрасный стол — отличные вина, немногочисленные, но превосходные блюда, подававшиеся между десятью и двумя часами. Никогда не бывало особенной роскоши, но всегда собирались несколько близких друзей и господствовала полная непринужденность. Исключение делалось только, когда ужинал король.

Во время пребывания короля в Дрездене за обедом часто присутствовали польские магнаты, но не более двух или трех сразу; до и после обеда велась вполне откровенная и дружеская беседа.

Принц вюртембергский отличался храбростью, здравым суждением и не уступал в даровитости остальным членам своего рода, с некоторых пор отличавшихся на военном поприще; был хорошим генералом и умело пользовался обстоятельствами. Он редко с кем сходился близко и был далеко не общителен, но со всеми вежлив и любезен, при желании был приятным собеседником и относился к друзьям доверчиво и непринужденно; в нем чувствовалось его высокое происхождение, и он умел вселить к себе уважение. Его часто мучила подагра. Княгиня Тешенская приходила к нему в комнату: устраивалась игра или обед втроем или вчетвером. Когда он был болен, — перед его постелью; тогда он никого не принимал.

Княгиня отдала в его неограниченное распоряжение свое довольно значительное состояние.

Как было сказано выше, принц вюртембергский перешел впоследствии на имперскую службу и поселился в Вене. В битве при Гвастаале в 1734 г. он нашел славную смерть. Супруга пережила его на девять лет. Она умерла 63 лет отроду.

Между тем королю польскому его новое государство доставляло мало радости. Он старался сдерживать в повиновении рыцарский, но беспокойный народ и употреблял все усилия, чтобы превратить избирательный престол в наследственный.

Но поляки никоим образом на это не соглашались и принудили его уже в 1699 г. вывести из Польши все саксонские войска, кроме отряда гвардии в 1200 человек. Август возбудил против себя общественное мнение страны и таким образом проиграл игру.

Единственное спасение он видел в войне за пределами государства, и этот случай представился ему даже раньше, чем он ожидал.

Вид площади Нового рынка в Дрездене

Графиня Денгоф, урожденная Билинская, любовница Августа

При своем избрании Август обещал вернуть царству польскому принадлежавшие ему раньше области. В числе их находилась важная прибалтийская провинция Лифляндия, завоеванная Густавом Адольфом.

В этом же году, когда курфюрст Саксонский сделался королем Польским, на шведский престол вступил Карл XII, молодость которого соблазняла всех соседей объявить войну могущественному северному государству. Август также поддался общему настроению и вступил в союз с Данией, исконным врагом Швеции, и с русским царем Петром.

В 1698 г., 11 июня, возвращаясь из Амстердама, Петр Великий посетил Дрезден. По поводу этого посещения вот что говорят современники:

«Русский царь прибыл в Дрезден инкогнито и потому без всякой торжественности, чего он настойчиво желал и что даже поставил непременным условием. Он сидел в четвертой карете, въехал на большой двор при конюшнях и оттуда прошел в приготовленные для него комнаты замка. На нем был короткий черный испанский кафтан с откидными рукавами, узкие панталоны и простые голландские башмаки; на гладко выбритой голове был черный берет, какой носят в некоторых местностях священники. Выходя из экипажа, он закрыл этим беретом лицо, чтобы не быть узнанным. Его свита и генерал Дю-Фор шли впереди. Проходя по ярко освещенным комнатам, они гасили большинство свечей, но саксонские кавалеры спешили их сейчас же зажечь, что не понравилось царю, и он начал сам задувать свечи и тушить их беретом.

Придя в свою комнату, он тотчас же потребовал себе туда обед, но, отведав лишь немногих блюд, пожелал видеть кунсткамеру. Его сопровождали граф фон Экк и хранитель кунсткамеры. Осмотрев две залы, Петр отложил дальнейший обзор до следующего утра. В этот день он обедал со своей свитой у себя в комнате и никому не показывался. Приготовления Двора развлекать его всевозможными увеселениями оказались напрасными. После обеда царь осматривал цейхгауз, затем приказал барону Рехенбергу доложить о себе курфюрстинам, ожидавшим его в роскошных нарядах до семи часов вечера. Наконец явился с приветствием и сел на приготовленном стуле между обеими высочествами. Визит продолжался около часа, в течение которого он несколько раз целовал наследного принца (которому в то время еще не было двух лет), но не позволял ему целовать себе руку. Одет он был в то же платье, как прибыл накануне. Из покоев курфюрстины он прошел в приемную, где собрались все сановные дамы, придворные и городские. После он отправился к штатгальтеру Фюрстенбергу, где его ожидал великолепный ужин. Празднество продолжалось очень весело большую часть ночи при несмолкаемом грохоте пушек.

13 июня в честь русского царя снова был устроен обед, на этот раз в так называемой «Девичьей» зале крепости. Накануне, будучи в веселом расположении духа, благодаря приятному обществу и выпитому вину, Петр разрешил всем знатным людям явиться к нему, что раньше было запрещено под страхом наказания. На этот раз царь оделся в весьма щегольской черный наряд. Каждую ночь собираясь уезжать, Петр благодаря увеселениям, ему очень понравившимся, задержался здесь до 14 июня. В этот вечер был устроен блестящий ужин у Пирнейских ворот, в знаменитом итальянском дворце, расположенном среди большого сада. Ужин затянулся до трех часов утра, после чего царь отбыл для осмотра в известную крепость Кенигштейн. Он прибыл сюда в 6 часов утра, но до семи часов не выходил из кареты и спал. Осмотрев крепость, Петр остальную часть дня весело провел за столом при несмолкаемом грохоте пушек, наслаждаясь прекрасным концертом. Затем он пешком спустился с горы и уехал в Вену через Богемию».

По прибытии в Вену Петр Великий получил известие о бунте стрельцов и тотчас же направился обратно в Россию. Во время этого путешествия произошло свидание царя с королем польским Августом в Раве, местечке поблизости Лемберга.

11 августа 1698 г. царь прибыл инкогнито в Раву в сопровождении немногочисленной свиты и был принят королем со всем почетом, возможным по условиям места. На следующий день после совместного обеда короля с царем они оба отправились в лагерь, где король показал царю находившиеся тут немецкие войска и сам произвел смотр, после чего обоим коронованным посетителям было предложено графом Флеммингом роскошное угощение. К вечеру оба вернулись в Раву, и там днем начался блестящий пир, продолжавшийся до двух часов ночи, где царь был очень весел и доволен, несколько раз обнимал короля и, не желая быть узнанным, все время предоставлял королю первенство. 13 августа королевский придворный штат и саксонские войска были отосланы в Лемберг. После предложенного завтрака царь тоже двинулся в путь в Москву. Король сопровождал его до Замостья, где сделал смотр расположенному там восьмитысячному отряду саксонских войск. На прощание оба величества обменялись драгоценными подарками: царь подарил королю на память необыкновенной величины сапфир, а король царю — палку, усыпанную бриллиантами. Из Замостья король вернулся обратно, а царь продолжал путешествие в Москву, и до границы его сопровождал отряд королевской конной гвардии из 170 человек.

В следующем году был заключен союз между Саксонией — Польшей, Россией и Данией. Началась великая Северная война, закончившаяся после 20 лет страшной борьбы и многих превратностей судьбы в пользу России и утвердившая ее владычество на севере.

Если союзники надеялись приобрести победу легкой ценой, то им вскоре пришлось сильно разочароваться. Им предстояло иметь дело с противником, стоявшим неизмеримо выше их. Прежде всего Карл победил датского короля и заставил его просить мира, потом в 1700 г. в знаменитой битве под Нарвой он разбил с 8 тысячами царя, выставившего против него 40 тысяч человек. Наконец черед дошел до польского короля, и ему пришлось поплатиться больше всех, хотя они состояли в родстве. (Карл XII и Август Саксонский были двоюродными братьями, так как их матери — датские принцессы — были сестрами).

Август со своими саксонскими войсками перешел пограничную реку Двину и осадил Ригу, но шведский король заставил его отступить и разбил его армию.

Узнав о поражении, Август пришел в бешенство. Характерно, что когда прибыло это известие, король, будучи верхом, пришпорил коня и мчался до тех пор, пока животное не выбилось из сил. Тогда он соскочил на землю и саблей отрубил лошади голову.

Не желая продолжать войну, Август попытался вступить с Карлом в переговоры. С этой целью он выбрал странного посла, именно — свою прежнюю фаворитку Аврору Кенигсмарк.

Причины, побудившие его к такому выбору, были ясны и понятны. Красавица графиня была соотечественницей шведского короля, и оба были знакомы с детства. Итак, в 1702 г. графиня отправилась в Курляндию, где Карл XII стоял на зимних квартирах. Но молодой король не только не пожелал ее принять, но даже совсем не захотел ее видеть.

Тогда Аврора прибегла к хитрости. Она дождалась противника своего бывшего возлюбленного в ущелье, где ему невозможно было уклониться.

Они встретились и на минуту очутились лицом к лицу. Но король только снял шляпу и, не говоря ни слова, повернул лошадь.

Таким образом, план потерпел неудачу.

Но Август не отказался от мысли еще раз попытать счастье и послал к несговорчивому шведскому королю графа Фицтума, своего поверенного и любимца. Однако, со вторым посредником дело приняло еще худший оборот, чем с графиней Кенигсмарк. Карл XII объявил его бумаги недействительными и задержал его в качестве пленника. Злополучный Фицтум был отправлен в Ригу и только через три месяца выпущен на свободу.

Итак, все попытки потерпели неудачу, и Август должен был волей-неволей продолжать войну со Швецией.

Но его преследовало несчастье. Карл проник вглубь Польши дошел почти до Кракова и разбил своего противника при Клиссове. Август был обращен в бегство, и шведы несколько дней преследовали его, как дикого зверя, по лесам и болотам.

С большим трудом ему удалось бежать в Краков. Август отступил в Саксонию, чтобы произвести новый набор, и впервые после семилетнего отсутствия вернулся в Дрезден в день нового 1701 г. Ему почти ничего не удалось сделать, так как не хватало самого главного, именно — денег. Он уже через месяц вернулся в Польшу и во время этого путешествия совершил величайшее неблагоразумие, захватив в плен двух сыновей Яна Собесского. Король опасался, что один из них может выступить его соперником, и решил заблаговременно их устранить.

Но он забыл, что оба принца по женам находились в родстве с курфюрстом Баварским и императором. Правда, он извинился, и ему удалось сохранить дружбу венского Двора, но судьба обоих Собесских, заключенных в Плейсенбурге и пробывших больше года в заточении, вызвала на их родине сильное возмущение и восстановила всю страну против короля, и без того не пользовавшегося любовью.

Польша была, по-видимому, потеряна для курфюрста Саксонского. Собравшиеся в Варшаве недовольные поляки объявили престол свободным, и 19 июня 1704 г. вместо Августа королем был избран поляк, палатин познанский Станислав Лещинский.

Это избрание совершилось с ведома и при содействии Карла XII, присутствовавшего, конечно, инкогнито при короновании своего ставленника в следующем году в Варшаве.

Таким образом, в Польше оказалось два короля.

Каждый считал себя законным и не хотел уступать другому.

XII

Шведы в Саксонии. Бегство королевской семьи. Карл XII и рыцарство. Альтранштадтский мир. Новый польский король. Непрошенный гость. Полтавская битва. Радостная весть. Карл XII в Турции. Вновь приобретенный престол.

Саксонский курфюрст не испил еще чашу бедствий до конца. В битве при Фрауштадте саксонское войско было почти поголовно истреблено, и страна осталась беззащитной.

Действительно, 1 сентября 1706 г. шведы вступили в Саксонию. Август приказал населению покидать жилища при появлении врага, спасаться в леса или бежать в Богемию и Силезию.

Но до этого дело не дошло. Шведский король обнародовал приказ, повелевавший соблюдать строжайшую дисциплину и объявлявший о полной безопасности жителей и их имущества, и всем было хорошо известно, что Карл XII привык к исполнению своих приказаний.

Шведы распространились по всей стране и заняли все значительнейшие города, нигде не встретив сопротивления. Карл XII расположил свою штаб-квартиру сначала в Таухе, затем в Альтранштадте под Лейпцигом, где остался даже после того, как местечко почти все выгорело. Таким образом, он находился близ того места, где пал его великий предок Густав Адольф Шведский. Польский король, Станислав Лещинский, двинувшийся вместе с ним в Саксонию, остановился в Лейсниге на Мульде.

При приближении неприятеля вся королевская семья обратилась в бегство. Королева искала убежища у своих родственников в Байрейте, королева-мать с наследным принцем — в Магдебурге, а оттуда они переселились к родным в Данию.

Большая часть населения покинула Лейпциг, так что город совершенно опустел. Было вывезено столько богатств, что за подводу платили «бочку золота». Потом, когда Карл XII обеспечил безопасность людей и товаров, жители Лейпцига вернулись обратно, и торговля вскоре пошла своим обычным ходом.

Шведы потребовали ежемесячную контрибуцию в 625 тысяч рейхсталеров; из них 125 тысяч уплачивалось натурой. В первый раз в Саксонии к уплате было привлечено дворянство, пользовавшееся большими преимуществами и освобожденное от податей.

Конечно, дворяне не преминули всеподданнейше возразить шведскому королю, что по старинному праву они не платят никаких повинностей и обязаны только поставлять рыцарских коней, на что Карл XII дал им достопамятный ответ:

«Где же ваши рыцарские кони? Если бы рыцарство исполнило свой долг, я не был бы здесь. Когда при Дворе можно пображничать, туда спешат все рыцари, когда же дело идет о спасении родины, все прячутся по домам. От вас, господа дворяне, я требую уплаты контрибуции; если сумеете уплатить ее, ничего не тратя, мне будет очень приятно, что все остались освобожденными от налогов».

Волей-неволей рыцарям пришлось представить назначенную сумму, так как шведский король упорно настаивал на своем требовании.

Августу ничего не оставалось, как просить мира во что бы то ни стало. Победитель продиктовал свои условия, и он должен был им подчиниться. 20 октября 1706 г. был заключен Альтранштадтский мир, нанесший сильный удар достоинству бывшего польского короля. Герцогиня Орлеанская, в высшей степени возмущенная, писала из Версаля с обычной откровенной и правдивой прямотой своей сестре, графине Луизе:

«За всю свою жизнь я не видела ничего ужаснее мира, заключенного королем Августом. Он положительно сошел с ума, соглашаясь на такие условия. Никогда я не считала его способным настолько забыть свою честь, и мне стыдно перед своим народом, что немецкий король оказался таким бесчестным».

Прямодушная герцогиня была отчасти права. Условия, принятые Августом, отличались больше чем суровостью. Он должен был навсегда отказаться от польской короны в пользу Станислава I и только сохранял звание и почести короля; должен был расторгнуть все заключенные им союзы, именно — с Россией; не допускать никаких перемен в вопросах религии в Саксонии и Лаузице и вступить в союз со Швецией для поддержания Вестфальского мира; освободить обоих польских принцев, до сих пор содержавшихся в заключении и наконец выдать всех шведских изменников и перебежчиков.

В это время молодой шведский герой находился на верху своего могущества. Властителем, возбуждавшим страх и удивление, он проник в глубь Германии, и во Франции даже распространился слух, что он намеревался провозгласить себя Римским императором.

Могущественнейшие государи Европы прислали своих уполномоченных в Альтранштадтский лагерь, и сам император, так долго защищавший саксонского курфюрста, признал Станислава, ставленника Карла XII, королем Польши. Его примеру последовали король прусский и курфюрст Ганноверский.

Волей-неволей Августу приходилось покориться судьбе и отказаться от Польши. Он покинул Варшаву и прямым путем направился в свое наследственное государство, где находился его враг.

Может быть, он надеялся, что по прибытии его в Саксонию шведский король смягчится. Таким образом, состоялось знаменитое свидание двух противников: встретились «железная рука» и «железная голова».

Все население Саксонии требовало возвращения Августа из Польши. Наконец 15 декабря 1706 г. он прибыл в Дрезден, а 16 совершенно неожиданно — в Лейпциг в сопровождении только одного кавалера и камердинера.

На следующий день Август отправился к королю Шведскому, выехавшему ему навстречу. Однако, по дороге они разъехались, так что король Август первым прибыл в квартиру графа Пипера (влиятельного министра Карла XII) в Гюнтерсдорф, расположенный на расстоянии получаса от Альтранштадта.

Узнав об этом, король Карл поспешил туда. При встрече короли обнялись и поцеловались, подали друг другу руки и дружественно провели почти час в беседе наедине. Затем они вместе поехали в Ранштадт, в главную квартиру, причем король Август все время ехал по правой руке. Он обедал с королем Карлом, провел ночь в его квартире и на следующий день уехал в Лейпциг, намереваясь пробыть здесь некоторое время. Через несколько дней туда прибыл и король Карл, чтобы сделать королю Августу ответный визит, но пробыл здесь недолго.

Король Август еще раз обедал со своим противником в Альтранштадтском лагере, вторично подписал мир, велел объявить его во всех городских и деревенских церквах, но своим присутствием ничего не достиг. Посещения были для него только унижением.

Какая разница была даже во внешности между обоими королями, так сильно занимавшими внимание своих современников! Саксонский курфюрст во французском, расшитом золотом наряде, в большом парике с буклями — и молодой шведский король с обстриженной головой, в простом синем сюртуке и больших ботфортах.

Счастливый швед относился с почти жестокой сдержанностью к своему несчастному врагу. Получая приглашение от Августа на обед, он никогда не бывал сам, посылая своих министров или генералов, но Августу, конечно, приходилось являться на каждый его зов. Обыкновенно трапеза продолжалась не более часа, но этот час казался вечностью, потому что все время царило молчание.

Августу пришлось даже явиться в присутствии своего соперника, короля Станислава. Это была очень тяжелая встреча, оба избегали друг друга и приветствовали один другого только поклонами.

Поэтому нет ничего удивительного, что Август по возможности избегал шведского короля. Случалось даже, что они не виделись в течение двух месяцев, хотя находились так близко друг от друга. Курфюрст должен был принимать все возможные предосторожности, чтобы еще больше не восстановить против себя своего опасного противника.

По настоянию сверженного польского короля в Саксонию вернулись его супруга Эбергардина из Байрейта и его мать с наследным принцем из Дании. Карл отнесся чрезвычайно предупредительно к своей тетке, старой курфюрстине Анне Софии, воздавая ей все подобающие почести. Услышав, что она прибыла из Рендсбурга в Голштинии в свою вдовью резиденцию Лихтенберг близ Торгау, он сейчас же поспешил к ней с приветствием.

Он посетил также в Лейпциге королеву Эбергардину и маленького наследного принца, и когда сын его врага, в то время девятилетний мальчик, явился с ответным визитом в Альтранштадтский лагерь, его встретил самый любезный прием.

Курфюрсту Саксонскому предстояло еще выполнить тяжелую задачу. Согласно обычаю, новый король польский, Станислав Лещинский, сообщил о своем избрании, и Карл XII потребовал от Августа, чтобы тот ответил собственноручным письмом и поздравил своего соперника с восшествием на престол.

Такое требование, конечно, было невеликодушно, но Августу, находившемуся в отчаянном положении, пришлось волей-неволей ему подчиниться. Он написал по-французски Станиславу следующее письмо:

«Государь и брат мой!

Причина, почему мы до сих пор не ответили на письмо, какое мы имели честь получить от вашего высочества, заключается в том, что нам казалось излишним вступать в особый обмен письмами. Но, исполняя желание шведского короля и стремясь доказать, что мы всегда готовы следовать его воле, мы приносим вашему высочеству свое поздравление с восшествием на престол и желаем, чтобы вы нашли в своем отечестве более верных и покорных подданных, чем оставили мы. Весь мир должен признать по справедливости, что за все свои благодеяния и заботы мы были награждены неблагодарностью, и большинство наших подданных помышляли только об образовании партий для содействия нашему свержению. Желаем, чтобы вас не постигло подобное же несчастье, и поручаем вас защите Всевышнего…

Ваш брат и сосед Август, король.

Дрезден, 15 апреля 1707 г.».

Этот год был, пожалуй, самым тяжелым для Августа и его родины. У Карла XII не было больше врагов в Саксонии. Польша находилась в руках русских, и все же шведы, по-видимому, не собирались удаляться. Карл пользовался каждым предлогом, чтобы продлить свое пребывание в Саксонии.

Поэтому все население было очень озлоблено, и один предприимчивый генерал предлагал даже совершить покушение на Карла XII. Местопребывание врага было известно, и казалось нетрудным овладеть им, так как его охранял караул только из двадцати — тридцати человек. Но этот план показался Августу слишком отважным и безумно дерзким, и он не согласился на него.

Не воспользовался также курфюрст и другим, еще более благоприятным случаем, чтобы захватить Карла. 1 сентября 1707 г. шведский король наконец покинул свою штаб-квартиру в Альтранштадте, намереваясь через Силезию вторгнуться в Польшу и снова обрушиться на Петра Великого в России.

Под Лейпцигом оставалось лишь незначительное число шведских войск, и 6 сентября Карл расположился со своей штаб-квартирой близ Мейссена. На прогулке, совершенной им в обществе немногих спутников, ему указали вдали башни Дрездена.

— Ну, — воскликнул он, — раз мы так близко, поедем туда.

И сейчас же привел в исполнение свое намерение. В три или четыре часа пополудни он уже подъезжал к воротам Дрездена. Он назвался драбантом шведского короля, и его вместе с его спутником отвели на гауптвахту. Здесь его узнал генерал-фельдмаршал Флемминг и провел к Августу.

Курфюрст находился с графиней фон Ко́зель, к которой мы еще вернемся, в цейхгаузе, где обыкновенно занимался атлетическими упражнениями. Раздался стук в дверь, Август громко крикнул:

— Войдите!

Вошел шведский король, подошел к кюрфюрсту и обнял его со словами:

— Здравствуйте, брат мой!

Графиня Ко́зель, сейчас же оценившая положение, приблизилась к курфюрсту и шепнула ему, чтобы он велел арестовать отважного посетителя.

Но у Августа не хватило смелости. Карл XII заметил движение графини и сделал знак своему растерявшемуся врагу. Август понял, чего он требовал, и приказал графине удалиться.

Она исполнила приказ, бросив яростный взгляд на шведского короля. Ей было страшно обидно, что курфюрст не воспользовался таким прекрасным случаем отомстить за свое несчастье и унижение.

Шведский король удалился нескоро. Он пробыл еще долгое время, объехав с Августом валы и главные улицы города.

Всюду собирались громадные толпы народа, чтобы увидеть двадцатипятилетнего героя, слывшего усердным защитником лютеранства. Медленно доехали оба короля до ворот, и здесь раздался трехкратный пушечный залп с валов крепости. Август проводил своего непрошенного гостя еще с полмили до Нейдорфа, где они простились.

Это было прощанье навсегда. Больше им не суждено было увидеться.

В лагере Карла XII встретили с великой радостью. Услышав о его поездке, генералы пришли в отчаянье, а при европейских Дворах качали головой, когда стало известно об отважном посещении шведским королем своего озлобленного противника.

Ровно год простояли шведы в Саксонии.

По расчетам самого Августа, это пребывание стоило стране 23 миллиона деньгами и различными поставками натурой и в 12 тысяч, а по другим сведениям, даже в 24 тысячи, человек. Это были молодые люди, силой забранные Карлом XII в солдаты. Из Саксонии молодой шведский король направился в Россию — навстречу своей судьбе. Его ожидала «судьба Фаэтона», как писал в день Полтавской битвы Петр Великий одному из своих фельдмаршалов.

И для Саксонии эта битва имела ужасные последствия. После поражения шведского короля тысячи саксонских уроженцев, завербованных Карлом XII, были сосланы в качестве военнопленных в Сибирь, и их потомки живут там до настоящего времени…

После ухода неприятеля при Дворе вскоре началась прежняя веселая жизнь. Курфюрст не согнулся под тяжестью ударов, обрушившихся на него, его дом и его семью. Его жизненные силы были так же велики, как его жизнерадостность. Он еще стоял несокрушимым в своем блеске и великолепии.

Снова начались любимые развлечения. Уже в сентябре, как видно из описания, была устроена большая садка в присутствии короля, представителей власти и знати.

Август снова посетил, по примеру прежних лет, лейпцигскую ярмарку, особенно им любимую, потому что в шумной незнакомой толпе он чувствовал себя совершенно свободно и непринужденно и мог когда угодно курить табак. Здесь собирались знакомые и высокопоставленные лица, представители и представительницы высшего общества, и щедрый курфюрст «бесподобно» принимал всех. Блестящие празднества происходили ежедневно.

После всевозможных унижений и оскорблений счастье снова улыбнулось свергнутому польскому королю, сохранившему один лишь титул. По возвращении его в Дрезден после посещения прусского Двора пришла весть об ужасном поражении, постигшем его заклятого врага при Полтаве.

Друг Августа, Петр Великий, вышел победителем из отчаянной борьбы, и шведское войско было рассеяно. Карл XII был вынужден отказаться от всех своих замыслов и из грозного властителя Европы превратился в жалкого беглеца, искавшего спасения у турок в Бендерах и Адрианополе.

Это была радостная весть для Дрездена.

Известие вскоре распространилось по всей Германии, и Август Саксонский первый велел напечатать сообщение о победе русских.

После крушения шведского могущества он не считал себя больше обязанным соблюдать позорные условия «вынужденного Альтранштадтского мира». Старое честолюбие снова проснулось и не давало ему покоя. Он решил сразу вернуть себе все, что потерял в этом году.

Поэтому он обнародовал воинственное воззвание и заключил с датским королем новый союз против Швеции. Он поспешно собрал небольшое войско и во главе одиннадцатитысячной армии вторгся в Польшу. При содействии царя, с которым у него состоялось свидание в Торне, ему удалось утвердиться и снова занять польский престол. Его противник, король Станислав Лещинский, должен был уступить: сохранив только титул, он удалился во Францию.

В продолжение почти четверти века управлял после этого Август народом, таким же беспокойным и непостоянным, как его король. Никто так не любил новизну и перемену, как он. Собственно говоря, он все время путешествовал то в Саксонию, то в Польшу.

Карнавал и часть лета он обыкновенно проводил в Дрездене, в августе возвращался в Польшу и снова жил здесь до карнавала. Летней увеселительной резиденцией в Саксонии служил сначала Морицбург, потом Пильниц; в Польше король проводил осень в Виляново, под Варшавой.

XIII

Наследный принц. Его воспитание. Обер-гофмейстер. Лютеранин или католик. Путешествие за границу. Тайная перемена религии. Возвращение в Германию. В Париже. Венеция и Вена. Свадьба. Любимый наследник престола. Возвращение в Дрезден.

Между тем маленький наследный принц, получивший при крещении имя своего отца, Фридриха Августа, подрастал, и надо было думать о его будущем. Пока король предоставил заботу о воспитании сына своей супруге Эбергардине и матери, Анне Софии Датской — ревностным лютеранкам.

Конечно, это не нравилось святому отцу в Риме, упрекавшему Августа, угрожая божественным гневом за то, что маленький принц находится в протестантских руках. Но даже многократные увещевания из Вены не действовали. Король обещал, но все оставалось по-старому. Причина заключалась в том, что ему приходилось считаться с матерью, пользовавшейся в стране большим уважением.

Когда наследнику саксонского и польского престола исполнилось шесть лет, отец назначил ему собственный придворный штат, состоявший из обер-гофмейстера, двух камер-юнкеров, двух пажей, двух камердинеров и четырех лакеев.

Выбор обер-гофмейстера был неособенно удачен. Александр Мильтиц, получивший это ответственное назначение, был обер-гофмейстер и любимец королевы-матери, Анны Софии, особы очень достойной, но не вполне самостоятельной в своих суждениях. Она уделяла слишком много внимания сплетникам и наушникам и страдала слабостью иногда «напиваться до бесчувствия», как мы уже слышали от герцогини Орлеанской.

Обер-гофмейстер не обладал высоким умом, позволявшим бы ему справиться с такой задачей. «Мильтиц был ограниченный, странный педант, трусливый и нерадивый. Он слыл почтенным человеком с незапятнанной честью, его молчаливость почиталась за ум, хотя, в сущности, она была следствием мрачного и трусливого характера, недоверчивого и бывшего всегда настороже из опасения не угодить. Кроме того, хотя не знавшие его близко считали его благоразумно-бережливым, он был от природы скуп, жаден, что называется, скряга. По своему образованию Мильтиц не был ни солдатом, ни царедворцем, ни государственным мужем. Раньше он служил при дармштадтском Дворе и сопровождал в путешествиях брата владетельного ланд-графа. Его разговор был сухой и неоживленный».

Таким образом, Мильтиц был совершенно неподходящим человеком для воспитания мальчика от природы ленивого и несамостоятельного. Только чтобы не возбудить неудовольствия августейшей бабушки, он был согласен на что угодно. Беспрекословно подчинялся он во всем курфюрстине Анне Софии, принявшей на себя высший надзор за воспитанием внука. Это была ошибка. Беспристрастный наблюдатель писал уже тогда:

«Королева-мать предоставляет слишком большое влияние духовенству, и возникает опасение, не предстоит ли нам пережить большой скандал с наследным принцем благодаря плохо понятой набожности».

Этому печальному предсказанию, к сожалению, впоследствии было суждено осуществиться.

Сам Август находился между двух огней: с одной стороны, он испытывал давление матери и супруги, с другой — католической партии с самим папой во главе. Что ему было делать?

Пока верх одерживали женщины.

Когда из Рима был прислан в Саксонию чрезвычайный нунций в сопровождении хитрого иезуита, обе курфюрстины без колебаний совершили решительный шаг: принц, которому только что минуло тринадцать лет, официально присоединился к лютеранской церкви. В Лихтенбурге, резиденции королевы Эбергардины, состоялась конфирмация ее сына и причащение его Св. Тайн по евангелическому обряду.

Узнав об этом, Август Сильный страшно взволновался. Из Данцига он сообщил папе об этом событии и клялся в своей непричастности и невиновности. «Он решительно запретил принцу принимать лютеранскую веру; если бы не известные обстоятельства, его справедливый гнев разразился бы немедленно, но впоследствии при более благоприятных условиях это будет сделано. Принца мать увезет на зиму с собой в Польшу».

Из Рима получили ответ весьма неодобрительный, даже угрожающий: «Для исправления случившегося не помогут ни извинения, ни слова, но только действия и действия быстрые. С Богом шутить нельзя, и меры будут приняты в зависимости от поступков короля».

Август оказался в очень неприятном положении. В Польше против него была сильная партия врагов, и он понимал, что ему необходимо смягчить гнев папы. С этой целью он сделал первый шаг к примирению и назначил обер-гофмейстером наследного принца палатина лифляндского, католика графа Кос. Папа Климент одобрил выбор и прислал королю свое благословение. Одновременно он дал ему наглядное доказательство своего удовольствия, обратившись к полякам с увещеванием повиноваться своему королю.

После того Август счел наилучшим отправить сына в путешествие. Прежде всего молодому принцу предстояло полюбоваться на карнавал в Венеции — вероятно, отец вспомнил о прекрасном времени, проведенном им в молодости в городе лагун и хотел дать сыну возможность насладиться теми же радостями.

В январе 1712 г. последовал отъезд из Франкфурта, и в продолжение семи лет наследник престола не видел своей родины. Кроме этого, были приняты различные меры предосторожности: все письма наследного принца проходили через руки гофмейстера, по возможности оберегавшего своего воспитанника также от бесед с представителями дипломатического мира.

Принц путешествовал по Италии под именем графа Мейссенского или графа де Люзака; его возили по разным городам и наконец привезли в Болонью, где католическое духовенство папы встретило его очень торжественно. Здесь молодой Фридрих Август был обращен в католическую веру. Переход в католичество совершился в глубочайшей тайне, и перемена религии сохранялась втайне в продолжение еще пяти лет.

Осенью следующего года принц предпринял обратное путешествие в Германию. Из Инсбрука через Аугсбург, Францию, Майнц и Кельн он отправился в Дюссельдорф, где провел зиму у курфюрста Пфальнского. Курфюрст был ревностным католиком, и сам папа сообщил ему об обращении Фридриха Августа.

Из рейнских провинций принц направился в Париж, где Людовик XIV принял путешественника очень любезно. Но кроме короля, никому при французском Дворе не было известно о тайном обращении саксонского наследного принца.

Из Парижа путешественники направились окружным путем через Брест, Бордо, Тулон, Марсель и Лион снова в Италию, где остановились в Венеции. Здесь саксонского наследного принца приняли с большими почестями. Знать столицы дожей наперерыв старалась развлекать его всевозможными увеселениями, балами, маскарадами, спектаклями, скачками и т. д.

Но папа заботился не только о сохранении в католической вере своего августейшего питомца. Он хорошо сознавал, что в Саксонии дело католичества окажется обеспеченным в будущем лишь в том случае, если наследный принц породнится с каким-нибудь могущественным Домом. Только таким образом открывалась возможность объявить наконец официально о переходе наследного принца в католичество, что до сих пор скрывали из опасения королевы-матери, Анны Софии.

Папа обратился к австрийскому императору и просил для принца руки одной из принцесс. Но ввиду молодости жениха и невесты вопрос был отсрочен. Для Августа Сильного папа делал все, что было в его власти. Он отправил в Польшу доверенного посла с официальным поручением увещевать знать и духовенство к повиновению своему королю.

Август не остался у папы в долгу. Посла, посланного к нему папой, он снабдил верительной грамотой и всеми необходимыми указаниями, поручив его формальное сватовство при венском Дворе. Умный итальянец повел переговоры так удачно, что император наконец дал свое согласие.

Но Август Сильный все еще медлил сделать последний шаг, очевидно, опасаясь смертельно оскорбить свою престарелую мать, пользовавшуюся в Саксонии большим уважением. Но когда 1 июля 1717 г. она отошла в вечность, он тотчас же сбросил маску и дал свое окончательное согласие на заключение брачного договора.

После этого наследный принц покинул Венецию и в начале октября прибыл в Вену. Он остановился во дворце кардинала саксонского и сейчас же по приезде сказался больным, чтобы избежать нежелательных посетителей. Он хотел уклониться от разговоров, которые могли оказаться для него только неудобными и тягостными.

Вскоре по прибытии наследного принца в Вену последовало официальное объявление о принятии им католичества.

Прошло еще почти полтора года, пока австрийский император дал окончательное согласие. Но наследный принц тем временем не скучал. Он жил в Вене и давал блестящие празднества, вызывавшие в столице много разговоров.

Наконец 20 августа 1719 г. было отпраздновано бракосочетание наследного принца Фридриха Августа Саксонского с эрцгерцогиней Марией Иозефой, и таким образом установилась тесная связь с австрийским императорским Домом, сказавшаяся впоследствии, во времена Фридриха Великого Прусского, столь роковой для Саксонии.

Страна по-прежнему возлагала большие надежды на преемника Августа Сильного. Уже раньше подданные выражали желание, чтобы король призвал сына из чужих краев на родину, и какой любовью пользовался принц, доказывает забавная история так называемого «принца Лисхен».

Этот принц вовсе не был принцем и даже не был мужчиной, а просто молодой девушкой, дочерью горного кузнеца, просившего милостыню в мужском платье. Таким образом она зашла в Аугустусбург к рыболовному начальнику фон Гюнтеру, нашедшему в ней поразительное сходство с саксонским наследным принцем.

Наследного принца в это время не было в Саксонии, он находился в путешествии, но его отсутствие не только не заставило Гюнтера усомниться в своем открытии, напротив, оно еще сильнее укрепило его. Ходили слухи, Бог знает откуда взявшиеся, будто наследный принц без ведома отца путешествует по своему государству, чтобы все видеть своими глазами и лично познакомиться со всеми делами.

Очевидно, Гюнтер был человек недалекий. Долго не раздумывая, он предался самым радужным надеждам. Он решил, что составит себе счастье, если примет предполагаемого принца как можно торжественнее.

Гюнтер был богат и мог раскошелиться. Не жалея денег, он обставил «принца» самым роскошным образом: заказал для него дорогое платье, предоставил в его распоряжение четырех слуг и карету шестерней, чтобы ему удобно было разъезжать и осматривать окрестности, и кроме того, предложил в его пользование кошелек с тремястами дукатами.

«Принц Лисхен» ничего не имел против всего этого.

Конечно, история разгласилась по всему Аугустусбургу и его окрестностям, и все спешили прислужиться и угодить высокому путешественнику. Собралось все окрестное дворянство и пировало с мнимым сыном короля.

Жизнь потекла весело и радостно, и виновник торжества вел себя умнее всех из всего общества. Он не выдал себя ни одним словом: никогда он не объявлял себя принцем и не сознавался, кто он таков, только милостиво принимал все почести.

Через несколько недель недоразумение, конечно, выяснилось. Тайна открылась, и «принцу Лисхен» пришлось отправиться в смирительный дом в Вальдгейме. На Гюнтера со всех сторон посыпались насмешки. Ему приказали оставить «принцу Лисхен» все сделанные или, вернее, навязанные подарки, и кроме того, выплачивать пожизненно по рейхсталеру в день.

Рассудительная и остроумная дочь кузнеца и далее не могла пожаловаться на свою судьбу, хотя для жительства ей было отведено неособенно приятное место. В смирительном доме у нее была отдельная комната, и ей не полагалось никакой определенной работы; она обедала вместе со смотрителем и обыкновенно ходила в наряде амазонки. Она всегда сохраняла веселое и ровное настроение духа и до последних дней своих была довольна своей участью.

Итак, Гюнтер сильно ошибся. Саксонский наследный принц находился действительно за границей и только через семь лет вернулся на родину, уже женившись.

Его супруга, австрийская эрцгерцогиня, была ревностной католичкой, но не отличалась особенной красотой и не была одарена внешними совершенствами и обаянием.

Наследному принцу приходилось довольствоваться ее благочестием.

XIV

Новая возлюбленная. Семья графини фон Ко́зель. Ревнивый муж. Роковое пари. Король в роли третейского судьи. Первые проявления благосклонности. Супруг в отчаяньи. Золотая табакерка. Развод.

Между тем Август нашел новую возлюбленную, самую знаменитую из всех, имевшую больше всех власти и дольше всех подчинявшую себе его сердце: то была графиня фон Ко́зель.

Анна Констанца фон Брокдорф, как она сама пишет, родилась 17 октября 1680 г., следовательно, в один день с княгиней Тешенской, в Депенау в Голштинии. Она по происхождению принадлежала к одному из самых старинных дворянских родов. Уже в XVII столетии одна ветвь его была возведена в графское достоинство. Ее отец, Иоахим фон Брокдорф, был датским кавалерийским полковником и умер в 1719 г., мать ее была богатой нидерландкой.

У Анны Констанцы было два брата, поступивших впоследствии на саксонско-польскую службу, и сестра, умершая в молодых годах. Старший брат был убит на дуэли, а младший умер холостым в 1744 г.

Анна Констанца покинула родительский дом и родину на пятнадцатом году, последовав за дочерью герцога голштин-готорнского, Софией Амалией, вышедшей замуж за наследного принца брауншвейг-вольфенбюттельского. Здесь, при Дворе, она познакомилась с бароном, впоследствии графом Адольфом Магнусом фон Гойм, женившимся на ней в 1699 г. Ей было 19 лет, ее мужу 31 год.

Король Август II Польский и король Фридрих Вильгельм I Прусский

Гойм страстно любил свою жену и был очень ревнив. Настолько ревнив, что в первый год своего брака скрывал ее от всех и держал взаперти у себя в имении. Может быть, он боялся соблазнов и опасностей придворной жизни и надеялся лучше уберечь красавицу, удалив ее из Дрездена.

Последствия доказали, что его предчувствие было вполне основательно, и в бешеном водовороте столичной жизни он скоро потерял ее. Впрочем, он был сам тому причиной, заставив ее покинуть свое тихое уединение.

Дело произошло на одной пирушке в Дрездене. Было изрядно выпито. Разговор, конечно, перешел на женщин. Каждый любил свою содержанку и восхвалял ее как истинное, несравненное чудо. Наконец вышел из своей сдержанности и Гойм, присутствовавший на пиру:

— У меня нет содержанки, — сказал он, — но я люблю свою жену, как содержанку, и она в тысячу раз достойнее любви, чем все женщины, которыми вы так восхищаетесь.

Никто не знал его жену, и потому ему не хотели верить. Сам король показал пример. Ему было известно, насколько Гойм ревнив и почему он прячет от всех свою супругу. Поэтому король стал выражать сомнение в истине его слов, говоря, что Гойм влюблен в свою жену, будто женат всего три месяца; но, если бы она действительно была такой красавицей, о ней бы говорили и это стало бы известно.

Князь Фюрстенберг присоединился к мнению короля и утверждал то же самое, даже пошел дальше и предложил пари на тысячу дукатов, что никто не найдет графиню таким совершенством, когда она появится при Дворе.

Министра заставили тут же сесть и написать жене, чтобы она немедленно прибыла в Дрезден. Сейчас же был снаряжен курьер, чтобы доставить письмо. Не давая Гойму времени опомниться и изменить свое решение, его напоили до такой степени, что он перестал сознавать, где находится. Наконец его отвезли домой и уложили в постель, чтобы он проспался и пришел в себя.

Каково же было его удивление утром на следующий день, когда, раскрыв глаза, он увидел перед собой жену, — его послушную жену, поспешившую исполнить его желание. Тут он все вспомнил и раскаялся в том, что наделал. Может быть, он предчувствовал, чем кончится дело? С каким удовольствием он немедленно отправил бы ее обратно в свое тихое имение! Но он понимал, что это невозможно: он выставил бы себя в слишком смешном виде, и насмешкам над его ревностью не было бы конца.

Скрепя сердце, графу пришлось оставить жену в Дрездене и предоставить все судьбе. Ему предложили пари, он его принял. Приходилось выполнить условие.

Итак, Гойм осталась в столице и как жена министра была представлена королеве, находившейся в это время в Дрездене. По воле случая на приеме присутствовал король, вообще нечасто посещавший свою супругу.

Здесь он встретился в первый раз с Гойм.

При первом взгляде на молодую женщину король был ею очарован. Он должен был сознаться, что Гойм не преувеличивал, и как третейский судья решил, что министр выиграл пари, а князь Фюрстенберг проиграл тысячу дукатов.

— Я вижу, — ответил князь шутливо, — что мне приходится платить за музыку, когда ваше величество собираетесь танцевать.

Но король слишком ценил своего друга, чтобы обидеться на ответ; напротив, он еще наградил его, благодушно объявив Фюрстенбергу, чтобы тот спокойно заплатил тысячу дукатов, а вместо них получил от казначея десять тысяч. Князь поцеловал Августу руку, благодаря за милость, рассчитался за пари и получил подарок короля.

Влюбленный муж действительно не преувеличивал, как удостоверяют все дошедшие до нас сведения; вместе с тем голштинку описывают как энергичную, умную и честолюбивую женщину. Гойм была прекрасно сложена и очень хороша собой, с нежной, белой кожей, с большими темными живыми глазами, черными волосами и красивым ртом с маленькими зубами. Она была высокого роста, стройная, с роскошными округлыми формами. И несмотря на величавость своей фигуры, обладала, что так редко случается, всей прелестью женственности.

При этом она была остроумна, всегда в прекрасном расположении духа, так что в ее обществе нельзя было соскучиться. Ее обхождение было пленительно.

Она была прямодушна, не выносила скрытности и всем говорила правду, из-за чего нажила себе много врагов. Она обладала характером страстным, сильным и смелым, хорошо стреляла и прекрасно фехтовала.

Нет ничего удивительного, что король сразу влюбился в прекрасную амазонку и пожелал ею обладать. Однако, не порвав еще в это время с княгиней Тешенской, он не думал вступить в прочную связь, но предполагал только весело провести время, завязать мимолетную любовную интригу и забыть о красавице, как только ее не будет перед глазами.

Но Август сильно ошибся в этой женщине. Прекрасная, умная и честолюбивая голштинка знала себе цену. Она сдалась далеко не сразу; победа над ней досталась королю нелегко.

Приблизившись к ней и высказав свои пожелания, он не встретил распростертых объятий, как ожидал. Она отказалась исполнить его просьбу, и избалованный покоритель женских сердец встретил сопротивление, еще более его раздражившее и подстрекнувшее.

Кажется положительно забавным, что первые доказательства благосклонности, данные им Гойм, были хозяйственного свойства. Речь идет о винах, о поставке дров, о домах. Август подарил, например, красавице два бочонка токайского, всего шестьдесят пять литров, доставленных ей обершенком. Король этим, по-видимому, угодил вкусу Гойм, умевшей по достоинству ценить дары Бахуса.

Затем был отдан приказ доставлять ей ежегодно с дровяного двора «тридцать кладок дров». Король купил дом и подарил его Гойм; наконец ей был предоставлен в пожизненное пользование так называемый «турецкий сад» вместе с домом и всеми принадлежностями.

Влюбленный король не знал, чем отличить красавицу; он осыпал ее подарками и всевозможными знаками милости так, что она наконец поверила серьезности его намерений. Придя к убеждению, что он находится в ее власти, принадлежит ей всецело и нераздельно, она уступила и выразила готовность внять его мольбам.

Но она поставила свои условия — условия, делавшие ее почти неограниченной властительницей.

Во-первых, Август должен был обещать навсегда расстаться с княгиней Тешенской.

Во-вторых, брак с Гоймом должен быть расторгнут.

В-третьих, король должен был выдать письменное обязательство: в случае смерти королевы предоставить ее место Гойм и признать ее детей законными саксонскими принцами.

В-четвертых, он должен был ей выплачивать по сто тысяч талеров в год.

Когда король выразил готовность принять эти условия, Гойм согласилась сделаться официальной фавориткой.

Ей оставалось только объясниться с супругом. С обычной смелостью она отправилась к нему и с глазу на глаз объявила о своем решении.

Она поблагодарила его за доброе отношение и уверила, что всегда будет вспоминать о нем; но «так как, — сказала она, — в их браке недостает самого необходимого условия для счастливой совместной жизни, именно — взаимной любви, то она решила развестись».

Графиня без стеснения созналась, что король удостоил ее своим вниманием и она согласилась принять честь, которую он ей хочет оказать. Однако, она не желает подать мужу повода к жалобам и потому предлагает развод, который предоставил бы им обоим свободу и обеспечил бы его честь. Если он добровольно согласится на ее предложение, она сохранит ему дружбу и постарается устроить его счастье и будущность. Но если он будет делать ей неприятности и откажется исполнить ее просьбу, она все-таки не изменит своего решения. Только не будет уже чувства признательности, какое она к нему питает, и никогда ему не простит, что он помешал ее счастью.

Муж растерялся, услышав такие речи. Он пытался образумить жену, потребовал объяснения, но она перебивала его и просила окончательного ответа, чтобы сообразно тому устроить свои дела.

Гойм был в отчаяньи и положительно не знал, как отнестись к предложению. Он знал, что хотя говорит с женой, но за ее спиной стоит ее могущественный покровитель.

Его отчаянье не произвело никакого впечатления на красавицу. Она сохраняла полное спокойствие и невозмутимость и, не получив еще определенного ответа, заговорила снова. Упрекнула его в нерешительности и великодушно согласилась дать ему время на размышление, чтобы он мог обдумать, как ему поступить.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты.

Неприятно пораженный супруг остался в величайшем волнении и тревоге. Он искренно любил свою жену, и ему было тяжело расставаться с ней. Она была прекрасна и умна, он был счастлив с ней, и вдруг она намеревалась его покинуть, чтобы отдаться другому.

В таком состоянии застал его Фицтум. Он пришел по приказанию Августа с поручением уладить дело к обоюдному удовольствию. «Королю было бы приятно, — объявил поверенный, — если бы Гойм отказался от своей жены и дал согласие на развод. Но если он, паче чаяния, вздумал бы сопротивляться этому, то ему придется испытать всю тяжесть последствий своего отказа».

Что было делать бедному мужу?

Он находился в безвыходном положении. Он мог отказаться исполнить желание короля, мог не согласиться на развод… Да, это было его право, это было в его власти.

Но последствия?

Его соперник не был простым смертным, равным ему; граф восставал против своего владыки и короля, от кого зависела его судьба. Следуя голосу сердца, он с открытыми глазами устремился бы в бездну. Его ждала гибель, конец карьеры, положения, почестей. Придется отказаться от всего, достигнутого до сих пор, от всего, что стало ему мило и дорого, отречься от блеска, роскоши и придворной жизни, удалиться, погрести себя в неизвестности.

Стоила ли этого жена? Жена, покинувшая его без колебаний, без угрызений совести? Сказавшая ему прямо в лицо, что его не любит, что согласна «принять честь, какую ей хочет оказать король»?

Нет, она этого не заслуживает.

Он наконец решился и уступил свою жену королю.

Он выразил только одно желание: просил разрешения на некоторое время удалиться от Двора. Он хотел избежать различных толков и не желал служить мишенью для насмешек.

Конечно, его просьба была исполнена. Август Сильный уведомил его о своем милостивом позволении и дал просимый отпуск.

Известие, принесенное Фицтумом, было встречено с большой радостью. Гойм приняла поверенного короля очень любезно и обещала, что никогда не забудет его услуги. Подарила ему золотую, осыпанную бриллиантами табакерку, «прося принять маленький подарок в знак ее признательности».

Король велел показать табакерку, но, увидев, что с внутренней стороны она была украшена портретом Гойм, не пожелал отдать ее обратно. Поцеловав портрет, он сказал графу:

— Нет, нет, милый Фицтум, вещь слишком хороша для тебя. Оставь ее мне и получи за нее двадцать тысяч талеров.

Фицтум, конечно, согласился на обмен и отдал королю просимый подарок.

Затем был совершен развод. Дрезденская консистория собралась на заседание, а за обоих супругов перед судом предстали их поверенные. Брак был расторгнут с предоставлением обеим сторонам права вступить в новый брак. Король утвердил постановление, затем оглашенное и прибитое к дверям церквей.

Таким образом, развод состоялся, и обе стороны получили полную свободу. Барон Гойм удалился от Двора и на некоторое время скрылся из вида.

Первое, что потребовала честолюбивая и гордая баронесса, было получение высшего титула. Август обратился в Вену, и любезный император Иосиф I охотно исполнил его желание. В 1706 г. баронессе Гойм было пожаловано звание имперской графини фон Ко́зель — имя было заимствовано из названия родового поместья Брокдорфов в Голштинии, — и весь род был возведен в достоинство имперских графов.

Таким образом, Август сдержал все свои обещания, и графиня Ко́зель сделалась официальной фавориткой Августа Саксонского.

XV

Двор фаворитки. Безумная роскошь. Почетный караул. Смелый проповедник. Август праведный. Лорд-поклонник. Шествие богов. Дети Ко́зель. Указ короля. Восприемники. Последний Ко́зель. Графиня Фризен. Графиня Мощинская.

Графиня Ко́зель была не только признанной фавориткой, каждое желание которой исполнялось и каждый каприз которой являлся законом для ее царственного друга, — она была правительницей, окруженной величайшим блеском, пользовавшейся громадным влиянием. Она поступала иначе, чем все бывшие возлюбленные Августа Сильного. Аврора Кенигсмарк и княгиня Тешенская не забывали о себе и охотно принимали все милости и проявления благосклонности, но все-таки они до известной степени сохраняли скромность и не злоупотребляли до безграничных пределов добротой, слабостью и страстью короля.

Графиня Ко́зель действовала иначе.

Такой роскоши еще не видел саксонский Двор; таких притязаний еще никто не предъявлял. За уступку жены барон Гойм получил пятьдесят тысяч талеров, и она сама выговорила себе содержание по сто тысяч талеров в год, не говоря о бесчисленных подарках и драгоценностях, поднесенных ей царственным любовником.

Она получила замок Пильниц, принадлежавший раньше графине Рохлиц и потом опять перешедший королю, а рядом с замком Август построил ей поистине царский дворец. Он соединялся с замком галереей, и отдельные покои были обставлены с безумной роскошью и великолепием. Одно только внутреннее убранство стоило двести тысяч талеров. Перед дворцом фаворитки стоял почетный караул.

Ей были предоставлены большие доходы, ее осыпали драгоценными украшениями. Так, например, из так называемого «зеленого подвала» — курфюрстских кладовых — ей было выдано множество серебряных вещей, в том числе серебряные столы, зеркала в серебряных рамах, чаши, всевозможные драгоценные предметы домашней обстановки, как, например, великолепные гобелены, турецкие ковры, старинные роскошные кружева и т. п.

Окончательно утвердившись в милости короля, красавица графиня, обнаруживавшая необыкновенное пристрастие к роскоши, давала блестящие празднества, любимые Августом Сильным, и окружила себя большим придворным штатом, в котором находились также знатные пажи.

Для летних увеселений и собраний гостей ей служил дворец в Большом саду, где она обыкновенно появлялась в пять часов вечера. Здесь шла большая игра, как было в то время принято при Дворах. То был обычай, заимствованный из Франции.

Хотя такой образ жизни требовал больших расходов, Ко́зель все-таки откладывала большие суммы и потом пускала их в оборот. Она занималась ростовщичеством, помогала людям, находившимся в затруднительном положении, давая деньги под проценты. Проценты, конечно, бывали очень высоки.

Однако, при таких неособенно опрятных посторонних делах, из-за своей известной жадности, графиня нередко попадала впросак, не всегда поступая достаточно осмотрительно. Не устояв против соблазна, она выдавала значительные суммы под векселя и долговые расписки, которые часто пропадали.

В течение нескольких лет графиня была неразлучной спутницей короля, всюду сопровождая его. Она никуда не отпускала его от себя. Будучи искусной и смелой наездницей, она принимала участие во всех прогулках и поездках Августа Сильного.

Трудно высчитать хотя приблизительно, каких денег стоило содержание требовательной графини. Во всяком случае, она была очень дорогим удовольствием для своего царственного друга. «Ее содержание, — пишет достоверный современник, — обходилось во столько же, как содержание армии. Невероятные суммы денег тратились на доказательства уважения, питаемого королем к этой женщине».

Она пользовалась большим влиянием, и Август почти всегда исполнял ее волю. Редко, очень редко, он прекословил ей. Только в виде исключения он не подчинялся ее желаниям. Как, например, в следующем случае.

Весь свет преклонялся перед могущественной фавориткой, и каждый благоразумно оставлял при себе свое мнение; только один лютеранский пастор осмелился обрушиться на нее с высоты кафедры. Проповедник сравнивал ее с Иезавелью, и его намеки были так понятны, что не оставалось сомнения, кого он имел в виду. Графиня Ко́зель, узнав об этом, разразилась горькими жалобами и потребовала примерного наказания дерзновенного.

Но король был иного мнения и не решился выступить против проповедника. Может быть, в душе он сознавал, что служитель алтаря не так уж не прав, и если быть искренним, то приходится с ним согласиться.

Поэтому он отвечал своей возлюбленной, что проповедники каждую неделю имеют в своем распоряжении час и место, где могут говорить, что им угодно, и их надо спокойно выслушивать; но если какому-нибудь проповеднику вздумается помимо этого часа и места затронуть ее в неподобающих выражениях, он сейчас же будет арестован и наказан по заслугам.

И шутя добавил: «Лютеранская кафедра слишком высока даже для папы и недосягаема для меня, простого смертного».

Во всех остальных отношениях Август беспрекословно подчинялся высокомерным требованиям графини, и примеру короля, конечно, следовал весь Двор. Соотечественники и чужестранцы преклонялись перед могущественной фавориткой. К числу ее больших почитателей принадлежал один английский лорд, проживавший некоторое время в Дрездене. С восторгом говорит он о прекрасной амазонке, «забравшей его под башмак». Многие, подобно мудрому лорду, лежали у ног гордой красавицы.

Но этого мало.

Даже высокопоставленные особы, посещавшие дрезденский Двор, оказывали фаворитке величайшие почести. Когда в Дрезден прибыл король Фридрих IV Датский, чьей подданной была прежде графиня Ко́зель, между прочими празднествами было устроено большое шествие богов по городу, где августейший гость изображал Юпитера, сам Август — Аполлона, а фаворитка — Диану, окруженную нимфами и музыкантами на великолепной колеснице, запряженной двумя белыми оленями.

А королева? Законная супруга царствующего государя?

Она играла второстепенную роль, и ей было отведено незначительное место. Она изображала скромную жрицу в храме Весты.

На торжествах Ко́зель появилась в таком драгоценном наряде, вся залитая бриллиантами, что совершенно затмевала королеву.

В эту пору своего блеска она посетила со своим царственным другом замок Столпень, не предчувствуя, какую роковую роль он впоследствии сыграет в ее судьбе.

В истории города и крепости Столпена говорится:

«В 1708 году июля 16 сюда прибыл его величество курфюрст Саксонский Фридрих Август ровно в девять часов утра. Вскоре прибыли также графиня Ко́зель и несколько господ кавалеров. Его королевское величество изволили осматривать здешние укрепления и затем забавлялись вместе с фон Ко́зель стрельбой по дичи в парке. На следующее утро они отбыли обратно в Пильниц».

При вторичном путешествии в Столпень Ко́зель уже не была всесильной фавориткой. Обстоятельства сильно переменились…

Она одарила своего царственного возлюбленного тремя детьми: двумя дочерьми и сыном. В позднейшем письме она сама пишет о четырех детях, рожденных ею королю, но повсюду упоминается только о троих. Вероятно, четвертый ребенок жил недолго.

В 1708 г. родилась ее первая дочь. В черновике духовного завещания графиня, на тот случай, если умрет без наследников, назначала наследником своего состояния короля, «из благодарности за особую и необычную милость, которой он почтил ее, недостойную слугу».

При этом ее родители и сестры с братьями совершенно обойдены. На тот случай, если короля уже не будет в живых, когда она умрет, его место должен заступить наследник престола, принц Фридрих Август.

Впоследствии графиня прибавила распоряжение, чтобы дочь ее, получившая имя Августы Констанцы, жила и воспитывалась у бабушки. «После смерти последней, — говорится в этом добавлении, — опекуны должны обратить особенное внимание на религию и не помещать дочери туда, где бы молодая графиня могла забыть ее; а если бы ее рвение ослабело или исчезло, ее следует отдать в лютеранское воспитательное учреждение».

Из этого распоряжения видно, что в то время графиня Ко́зель была вполне предана лютеранской религии. Она усердно посещала также церковь, где имела собственную молельную комнату.

Несмотря на несходство во многом графини Ко́зель с графиней Кенигсмарк, в этом отношении они обе придерживались одинаковых правил. Красавица Аврора также настаивала на том, чтобы сын ее Мориц воспитывался в протестантской религии.

Таким образом, обе женщины представляли пример, нередко встречающийся: сами весьма легкомысленно относясь к чести, они воспитывали своих детей в строгости.

В конце 1709 г. у графини Ко́зель родилась вторая дочь, нареченная при крещении Фредерикой Александрой. Роды были так тяжелы, что чуть не стоили жизни матери: она несколько дней находилась в большой опасности. Поэтому были сделаны все распоряжения на случай смерти ее. Штатгальтер, граф фон Фюрстенберг, приказал, чтобы «в силу особых причин» все ее имущество как в Дрездене, так и в Пильнице было опечатано.

Уже в день рождения дочери графиня приглашала на крещение «всех дворян, рыцарей и прелатов всего саксонского курфюршества». Вместо того явился только наследственный маршал Ганс Лезер, потребовавший возмещения издержек на поездку.

Подобная честь оказывалась представителям господствующих сословий, без сомнения, в ожидании от них «подарка крестнице», и это дали ясно понять маршалу. Но предложение сделать подобный подарок из собственных средств не встретило сочувствия со стороны этих господ; они согласились покрыть подарок в четыре тысячи талеров из податных денег, предоставив самой графине Ко́зель решить, желает ли она получить его в виде серебряной посуды или червонцами. Она, говорят, предпочла червонцы.

Обеих дочерей король признал особыми грамотами своими. Кроме того, был составлен особый документ, где они объявлялись «узаконенными королевскими и курфюрстскими детьми и высоко-рожденными графинями».

Но при этом возник вопрос, какую фамилию дать дочерям. Припоминали различные подобные случаи и предложили вместо фамилии матери избрать название какой-либо саксонской местности, например, Веттин, Рохлиц или Ландсберг.

Но вопрос не был разрешен в это время. На отношение тайных советников король отвечал, что он решит вопрос о фамилии впоследствии, а пока его незаконная дочь, Августа Констанца, о которой шла речь, должна сохранить фамилию графини фон Ко́зель.

Сын графини Ко́зель, родившийся в 1712 г., был наречен по отцу Фридрихом Августом. Впоследствии он был кавалерийским генералом, шефом лейб-гвардии и владел замком Сабор в Нижней Силезии. Он был женат на дочери графа Хольцендорфа и умер в 1770 г. С его сыном, прусским лейтенантом, род прекратился.

Старшая дочь графини Ко́зель, Августа Констанца, вышла замуж за обер-камергера графа фон Фризен и принесла мужу в приданое родовое поместье Кенигсбрюк. Она умерла очень молодой.

Младшая дочь, Фредерика, вышла замуж за польского коронного казначея графа Антона Мощинского, бывшего воспитателем кронпринца. На этой свадьбе присутствовал — впрочем, инкогнито — редкий гость, король прусский Фридрих Вильгельм I.

Граф умер рано, графиня же дожила до преклонных лет. При известном графе Брюле, которого она вполне поработила, она была всемогущей повелительницей Саксонии.

Мы еще встретимся с ними обоими.

XVI

Под очарованием Ко́зель. Поездка в Варшаву. Опять княгиня Тешенская. Трактирщик-француз. Ночное посещение. Подозрительный любовник. Переодетый король. Прекрасная Генриетта. Сюрприз в замке. Бдительная фаворитка.

Август Сильный был, без сомнения, самый непостоянный любовник, какого только можно себе представить; он менял свои привязанности, как платья. Еще ни одной женщине, как бы очаровательна и умна она ни была, не удавалось привязать его к себе прочно. Даже таким красавицам, как Аврора Кенигсмарк и полька Любомирская, пришлось узнать, как изменчив и капризен саксонский султан.

Из всех женщин, на долю которых выпало сомнительное счастье пользоваться благосклонностью короля Дон Жуана, графиня Ко́зель умела лучше всех обращаться с ним и привязать его к себе.

Она была не только официальной фавориткой, которую должны были терпеть оскорбленные курфюрстина и королева, но также удержалась дольше всех своих предшественниц и последовательниц. Почти десять лет была она признанной фавориткой. Десять лет! Этим не могла похвастаться ни одна из пассий короля.

В первое время влюбленный король охотно переносил милое ему иго и покорно склонялся под башмаком умной красавицы голштинки. Вполне верен он ей не был — верность была понятием, чуждым ему, — он иной раз делал скачки в сторону, и приключений в этот период его жизни у него было без конца; но Ко́зель все же оставалась его главной страстью рядом со слабыми огоньками, воспламенявшими его мимоходом. Король целые дни, а также большей частью и ночи проводил у графини, и она умела так занять его, что он забывал все другое. Уже полагали, что он переменился и время приключений миновало.

Но оказалось, что мнение это ошибочно. Постепенно и графиня Ко́зель начала прискучивать королю. Любовь его и чувства остыли. Но фаворитка знала его слишком хорошо и слишком крепко держала в руках. Август даже побаивался энергичной и сильной характером женщины и считался с ней.

Так как он не умел обуздывать свои страсти, очень любил запретные дорожки и имел весьма много побочных развлечений, то ему надо было действовать с крайней осторожностью. Приходилось изобретать тысячу уловок и ухищрений, чтобы приключения его не обнаружились.

Графиня Ко́зель держала короля крепко и постоянно была настороже, так что Августу свобода давалась нелегко.

Польские дела представляли удобный случай на время сбросить тягостные оковы и воспользоваться всей полнотой свободы.

Когда война снова отозвала Августа из Саксонии, он предполагал отправиться в путь один, оставив фаворитку в Дрездене.

Однако, этот план не встретил сочувствия. Графиню не удалось уговорить. Может быть, она смутно предчувствовала, что ее непостоянный повелитель хочет таким образом от нее отделаться?

Может быть, она боялась его потерять? Ведь княгиня Тешенская жила в Варшаве, и кто знает, не удастся ли ей вернуть его и снова привязать к себе?

Итак, графиня Ко́зель отказалась отпустить короля одного, говоря, что только одна смерть может разлучить его с ней, и так упрашивала, что ему ничего не оставалось, как волей-неволей взять ее с собой.

Между тем княгиня Тешенская узнала, что король прибудет в Варшаву, и, вероятно, мечтала о возобновлении прежних отношений. По крайней мере, это явствует из того, что она к его приезду прибыла в столицу, но, узнав, что короля сопровождает ее соперница, она тотчас, видимо, рассерженная, уехала обратно.

Она даже имела намерение отомстить неверному возлюбленному. Она отправилась к дяде, примасу-кардиналу, с твердым намерением восстановить его против короля. А так как кардинал был давнишний враг саксонского курфюрста, то это могло ей удасться.

Но Август, вероятно, вовремя узнал обо всем, потому что постарался предупредить все шаги княгини и помириться с ней. Он написал ей очень любезное письмо. Говорят, будто она плакала при чтении письма и забыла все измены короля. В своем ответе, переданном посланному короля, она не отрицала поводов, заставивших ее посетить дядю. Она откровенно призналась в своих планах, но прибавила, что теперь она переменила намерение.

Говорят, что княгиня действительно употребила все усилия, чтобы удержать кардинала на стороне короля, но ей не удалось отклонить его от его намерений. Примас вступил в переговоры со шведским королем, и его племянница напрасно пыталась заставить его переменить свое отношение к Августу. Он объявил себя сторонником Карла XII, и решающая роль должна была принадлежать оружию.

Но даже в эти тяжелые дни, принесшие столько несчастья польскому королю, он умел находить утешение в объятиях красивых женщин. Именно к этому времени относят такое любовное приключение, которое по своей оригинальности и увлекательности не имело себе подобных в его жизни. И это несмотря на присутствие Ко́зель и ее неослабное наблюдение за ним.

В Варшаве жил один владелец виноторговли по фамилии Дюваль, родом из Лиона, имевший красавицу дочь Генриетту. Вся золотая молодежь ухаживала за ней наперебой. Но она не давала предпочтения ни одному поклоннику и все ухаживания принимала одинаково благосклонно. Все говорили о красивой девушке, и молва дошла до короля.

Так как дело шло о красавице, то любопытство короля было возбуждено и он стал расспрашивать о ней у приближенных. Его адъютант фон Рантцау мог ему сообщить, что героиня всех этих разговоров — дочь одного содержателя трактира и виноторговца-француза, считающаяся одной из прелестнейших жительниц королевства.

Чтобы не возбудить внимания, король в эту минуту не сказал ни слова; но, оставшись один, приказал призвать к себе фон Рантцау и подробно расспросил о красавице Генриетте. Он пожелал, чтобы адъютант свел его к ней и назначил для того следующий вечер.

Однако, он принял все возможные меры предосторожности. Не желая быть узнанным дочерью трактирщика и вообще кем бы то ни было, а может быть, побаиваясь в душе своей ревнивой фаворитки, Август искусно замаскировался и надел седой парик. А своему адъютанту строго-настрого запретил хотя бы единым словом обмолвиться перед графиней Ко́зель.

Новый Меркурий, конечно, пообещал молчать как могила и в точности исполнить приказания короля. Он должен был быть наготове и с наступлением ночи явиться в королевскую приемную.

Тут началась самая трудная часть всего задуманного: надо было так обмануть подозрительную фаворитку, чтобы у нее не явилось никакого сомнения. Предлогом должна была служить политика.

Август отправился к графине Ко́зель и сказал ей, что ему надо повидаться по важному делу с одним влиятельным родственником кардинала-примаса; но так как этот господин слишком известен, то он не решился попросить его к себе во дворец, а назначил место свидания в доме одного простого обывателя, куда они оба должны явиться переодетыми.

— Я возьму с собой Рантцау, — сказал король, — так как думаю, что на него могу положиться. И это тем более, что он родственник вам и вы сами мне его рекомендовали.

В этих словах звучало столько откровенности, что у Ко́зель вряд ли зародилось подозрение, но все же ее было не так-то легко успокоить.

— Хотя мой кузен и будет иметь честь сопровождать вас, я все же стану бояться. Кто знает, что может случиться: Варшава кишит предателями, поклявшимися лишить вас жизни, и если хотя один из них вас узнает, то ваша жизнь будет в опасности.

Король засмеялся, говоря, что подобные опасения простительны кому угодно, только не ей, так как он ее знает как женщину мужественную и храбрую.

— Ах, государь, — возразила графиня с нежным взглядом, — можно быть мужественной и все же бояться за того, кого любишь.

Король не знал, что ответить, и поспешил навести ее на другие мысли. Но она стояла на своем и наконец выразила намерение сопровождать его.

— Позвольте мне, государь, последовать за вами и быть вашей телохранительницей, — говорила она. — Если бы кто-нибудь напал на вас, то мы с Рантцау сумели бы защитить вас, и для того, чтобы добраться до вас, пришлось бы прежде всего перешагнуть через мой труп.

Король немало изумился, когда его возлюбленная сделала подобное предложение. Предложение, без сомнения, свидетельствовало о большом мужестве и нежной привязанности — это Август должен был признать, но, с другой стороны, такая заботливость была не ко времени и совершенно не входила в его планы.

Отговорить графиню было нелегко. Только когда король дал понять, что скорее сам откажется от своего намерения, чем подвергнет ее неизвестным опасностям, она согласилась и отпустила его.

Итак, в условленное время король переоделся и отправился с фон Рантцау в гостиницу француза. Они приказали провести себя в отдельную комнату, а так как Рантцау был одним из самых выгодных посетителей, то никому не показалось странным, что он через некоторое время попросил к себе Генриетту. Он представил ее королю, которого назвал своим другом.

Красавица не знала хорошенько короля, она видела его только, когда он проезжал по городу, и потому не могла подозревать, какой знатный господин у нее в гостях. Однако, сходство незнакомца с польским королем все же, вероятно, бросилось ей в глаза, потому что после того, как переодетый государь поговорил с ней несколько времени и сказал ей несколько любезностей, она взглянула на него пристально и сказала:

— Чем больше я на вас смотрю, тем больше нахожу в вас сходства с королем.

— Это правда, — серьезно возразил король, не выходя из своей роли, — мне многие говорили, что я имею честь быть на него похожим по фигуре. Хорошо, если бы я походил на него и могуществом, чтобы быть в состоянии осчастливить вас…

Но девица казалась неособенно честолюбивой и ответила откровенно:

— Я не склонна к предрассудкам. Если бы король полюбил меня, то и я, в свою очередь, полюбила бы его, и только потому, что мне рассказывали о нем много хорошего, а не потому, что он мог бы составить мое счастье.

Вид площади Нового рынка в Дрездене

Графиня Любомирская, любовница Августа и мать его сына Иоганна Георга

— Если так, — воскликнул король, — то любите меня за то, что я похож на короля.

— Совершенно верно, — возразила хорошенькая дочь трактирщика, — у вас есть сходство с королем, но еще надо знать, обладаете ли вы таким нежным сердцем, какое так превозносят в нем, что одно может мне нравиться.

Тогда Август отбросил всякую сдержанность. Он вскочил и воскликнул:

— Да, сударыня, у меня такое же влюбленное сердце; я обладаю всеми качествами короля. Одним словом, я… я сам король.

При этом он сбросил верхнюю одежду и седой парик, скрывавший его волосы, и показал девушке звезду ордена Слона, которую носил на груди.

Генриетта остолбенела, когда король открылся ей. Она испугалась, что не отнеслась к нему достаточно почтительно. Но Август находился в прекраснейшем расположении духа и успокоил ее опасения.

— Напротив, я должен просить прощения, что так испугал вас, — заговорил он. — Но я столько слышал о вашей привлекательности, что хотел собственными глазами убедиться, соответствует ли истина молве. Я нашел даже больше, чем искал, и уже предчувствую, что не уйду отсюда таким же свободным, как пришел.

Генриетта потупила глаза и, еще не овладев собою, не знала, что сказать.

Король успокоил ее и предложил ей свою любовь, и она не нашла в себе в эту минуту мужества отвергнуть его предложение.

Влюбленный король был так доволен, что совершенно забыл про ожидавшую его дома фаворитку и провел всю ночь с красавицей трактирщицей. Она пела, танцевала и умела великолепно занимать своего высокого гостя.

Говорят, что Август не был вполне удовлетворен этим и выражал другие желания, но молодая девушка «не была к тому расположена». Вероятно, она не желала уступать первому натиску и доставить королю Дон Жуану слишком легкую победу.

Таким образом, в потайной комнате француза трактирщика все обошлось благополучно. Король простился с хорошенькой веселой девушкой и обещал вернуться на следующую ночь. И всякий знавший его мог предвидеть, что он сдержит свое слово.

Уже почти рассвело, когда он вернулся в замок. К его изумлению, он увидел, что Ко́зель еще не спит. Она сидела у камина, ожидая его. Так как Август был еще под впечатлением пережитого за последние часы, то это поразило его неприятно, и он спросил холодно, почему графиня еще не легла спать.

— Я ждала вас, беспокоилась за вас, — ответила та.

Но король оказался в дурном расположении духа и сказал довольно резко:

— А между тем вы должны привыкать к тому, что я не всегда буду с вами: когда я отправлюсь в армию, вам будет неудобно следовать за мной.

Но Ко́зель не смутилась.

— Почему же, — ответила она, не задумываясь, — я последую за вами повсюду; когда я с вами, я ничего не боюсь. Но что с вами случилось? Вы как будто чем-то недовольны?..

Король оборвал ее.

— Нет, мне только досадно, что вы не спите.

Все движения короля показались графине подозрительными; но она была достаточно умна, чтобы не раздражать его при таком настроении. Она сдержалась и не высказала своих мыслей, но решила про себя наблюдать с удвоенной бдительностью. Она хотела разведать, в чем тайна, и все обнаружить.

XVII

Злая родственница. Второе свидание. Нападение. Великодушие короля. Подозрительное посещение. Выданная тайна. Сцена. Письмо из Варшавы. Мать и дочь. Путешествие в Нидерланды. В Брюсселе. Прекрасная балерина. За ужином. Первый подарок

Однако, все старания графини Ко́зель узнать что-нибудь более подробное о ночном местопребывании августейшего возлюбленного оставались без результата. Король молчал, а его поверенный тоже ничего не открывал.

Графиня, конечно, воспользовалась первым удобным случаем, чтобы допросить последнего. Когда однажды король занимался государственными делами, она пригласила к себе двоюродного брата и спросила его, где они с королем были в прошедшую ночь. Рантцау уверял, что у них было тайное свидание по политическим делам.

Но подозрения графини не успокоились, и она вышла из себя.

— Я не верю вам, — кричала она, — но берегитесь обманывать меня! Смотрите, придется раскаяться!

Рантцау, обязанному, в сущности, своим положением родственнице, все это дело было неприятно. Он старался заблаговременно выгородить себя и сообщил королю о своем разговоре с графиней.

Ревность метрессы не была особенно приятна королю, и он излил свое сердце перед поверенным своих тайн.

— Признаюсь вам, что ваша двоюродная сестра меня очень озабочивает, — сказал король. — Я люблю ее, но она особа отчаянная; она способна на все. Я не могу равнодушно отнестись к красавице Генриетте. Что мне делать?

— Держаться той, которая вам больше нравится, и забыть о другой, — посоветовал наперсник.

Это было легко сказать, но трудно исполнить, потому что королю хотелось овладеть другой, не оставляя первой. Поэтому он промолчал и отправился к своей фаворитке, которую снова застал в печальном настроении.

— Что с вами, — спросил он, — отчего вы печальны?

— Ах, государь, — заговорила она, заливаясь слезами, — может быть, я и ошибаюсь, но сердце мне говорит, что вы мне изменили!

Август пытался ее успокоить и отклонить от себя всякое подозрение, говорил о своих делах и притом упоминал, что сегодня ему опять надо тайно повидаться с графом Тобянским, родственником кардинала-примаса. Но Ко́зель не желала слушать никакие доводы, она не верила в существование этого польского магната.

— Не противлюсь, — сказала она, — но боюсь, что вы встречаетесь вовсе не с графом Тобянским.

Король рассердился за так откровенно высказанное мнение и дал понять, что не любит недоверия и упреков.

При наступлении ночи он снова в сопровождении Рантцау отправился в дом трактирщика. Генриетта между тем доверилась матери и призналась ей в том, что произошло между ней и Августом. Почтенная женщина, по-видимому, не отговорила дочь от связи с королем, и когда высокий гость прибыл, прелестная дочь трактирщика оказалась уже менее щепетильной и несговорчивой.

«Король восторжествовал над ее целомудрием, хотя не обошлось и без слез со стороны Генриетты».

Была уже поздняя ночь, когда счастливый победитель расстался с молодой красавицей. Перед отъездом он усиленно просил ее сохранить пока их отношения втайне. Он обещал часто посещать ее, а также пригласил ее приехать к нему во дворец.

А чтобы не быть узнанной, она должна была переодеться в мужское платье. Рантцау было поручено ввести ее.

Но по несчастной случайности это тайное приключение Августа чуть было не обнаружилось. Случилось, что в дочь виноторговца без памяти влюбился один кавалергард и намеревался на ней жениться. Уже два дня он тщетно старался переговорить с ней и наконец узнал от служанки, что Генриетта проводила последние ночи с господином фон Рантцау и другим офицером.

Кавалергард, вне себя от ревности, поклялся отомстить своему сопернику: он решил во что бы то ни стало убить того, кто похитил у него любимую девушку. Для выполнения своего плана он захватил с собой брата, служившего в том же полку, и недалеко от трактира они устроили засаду и стали поджидать Рантцау и его спутника.

Лишь только из двери трактира показались Рантцау и король, братья выскочили из засады и крикнули им, чтобы они обнажили шпаги. Минута была опасная, так как можно было ожидать, что король при этом случае будет открыт. Рантцау думал, что тут ошибка, так как он не помнил, чтобы поссорился с кем-нибудь или имел неизвестного врага, покушавшегося на его жизнь.

Он решил назвать себя и объявил, что готов каждую минуту к услугам вызывавших его. Он только просил дать ему полчаса времени, чтобы сделать королю доклад по важному делу. Но братья не хотели слушать этих объяснений.

— Зверь, вы не уйдете от меня! — крикнул один из них. — Становитесь в позицию! Вы отняли у меня возлюбленную, за это или вы или я поплатимся жизнью!

Рантцау не оставалось ничего больше, как тоже обнажить шпагу. Пока товарищ нападавшего не брался за оружие, король тоже держался в стороне; но, увидев, что второй кавалергард обнажил шпагу, Август обнажил также оружие и с такой силой ударил по руке противника, что тот выронил шпагу. Случилось, что в этот момент мимо этого места проезжала карета, над которой держали горящие факелы. Свет факелов рассеял на минуту темноту, и один кавалергард узнал Августа. Испуганный, он крикнул брату, чтобы тот остановился, и сам бросился к ногам короля.

— Государь, — молил он, — я достоин смерти и не прошу помилования, так как мое преступление слишком велико.

— Ты знаешь: я могу простить всякую вину, если знаю, что не было злого умысла, — ответил король. — Прощаю твою заносчивость, полагая, что вы не замышляли против меня ничего дурного. Но вы должны попросить извинения у Рантцау, потому что напали на него, а впоследствии обязаны относиться к нему с подобающим почтением.

Кроме того, посоветовал им вперед быть осторожнее и под страхом немилости не разглашать чего бы то ни было об этом приключении.

Но кавалергарды не вполне доверяли королевскому великодушию. На следующий день они сделали, что им было приказано: отправились к фон Рантцау и извинились. Но все же думая, что им придется плохо, они просили исходатайствовать им отставку, ошибочно полагая, что все равно их карьера кончена.

Рантцау не мог ничего обещать им, но рассказал об этом королю. Август вызвал офицеров к себе и подтвердил свои слова.

— Я уже сказал вам, что прощаю, а вызвал вас для того, чтобы рассеять ваше недоверие к моему слову. Зачем вам бросать службу? Будьте честными людьми, и я не забуду о вашей дальнейшей судьбе.

С этими словами он отпустил их, но потом послал каждому по сто червонцев в подарок…

Графиня Ко́зель между тем тоже не оставалась в бездействии. По всей манере короля, по его заметной холодности ей было ясно: что-то произошло. Король не был любезен по-прежнему, не выказывал такой нежности, как в былые дни. Из этого графиня заключала, что в перемене должна быть виновата новая любовница. После долгих усердных справок Ко́зель наконец напала на след. Она узнала от одного камердинера, что король часто целые часы просиживает с каким-то молодым человеком, и таинственность, с которой последнего провожали в комнату короля, заставила слугу подозревать в молодом человеке переодетую женщину.

Ко́зель насторожилась. Тайна была открыта.

При ее вспыльчивости и страстности ей было очень трудно сдерживать себя и сохранять хотя некоторое спокойствие. Но она не хотела ничего предпринимать, пока не сможет уличить своего возлюбленного, пока не соберет всех доказательств.

Однако, когда король пришел к ней, графиня не смогла умолчать о том, что слышала. Она сказала ему все и с нетерпением ждала, как он станет оправдываться. Он же притворился очень удивленным и нашел для всей истории весьма простое объяснение.

Он не отрицал, что к нему в комнату приводили молодого человека, но уверял, что это вовсе не переодетая девушка, а действительно молодой человек — родственник кастеляна кульмского, державший его в курсе замыслов польских революционеров.

«Он продержал молодого человека у себя так долго потому, что хотел дать через него ответ кастеляну. После того он уже не слышал о нем. Будь это действительно переодетая красотка, которую он полюбил, то он, конечно, постарался бы увидеть ее снова. Очевидно, хотят подстроить так, чтобы она сама себя сгубила, так как для него нет ничего ненавистнее подобных сцен и объяснений».

После таких уловок, которые графиня сочла за явную ложь, она уже не могла сохранить самообладание и разразилась самыми горькими упреками.

— Хорошо, — запальчиво воскликнула она, — я верю вам, но знайте, что я не намерена разделить судьбу ваших прежних любовниц. Ради вас я разошлась с мужем, потеряла честь, и все это только потому, что вы поклялись мне в вечной верности. Но и вашей жизни грозит опасность, если вы меня обманете. Вот пистолет; одну пулю из него я пущу вам в голову, а другую — себе в сердце, чтобы наказать себя за глупость, что полюбила вас…

Сильны были выражения, в которых взволнованная женщина обратилась к королю, но после всего, что мы знаем о ней, этого можно было ожидать.

Дальнейших последствий эта ссора не имела: Август снова примирился с графиней, и она по-прежнему осталась его официальной фавориткой.

Однако, в Варшаве ей уже не пришлось остаться: Августу предстояло отступить перед шведским королем, перешедшим через польскую границу. Когда Август поехал в армию, Ко́зель должна была отправиться в Саксонию, но сделала это очень неохотно. Она предложила королю не покидать его.

— Я переоденусь в мужское платье, — говорила графиня, — и стану сражаться рядом с вами. Я не дорожу своей кровью и жизнью, и ту и другую отдам за вас.

— Нет, — сказал король, — ваша жизнь для меня слишком драгоценна. Берегите ее. Не требуйте от меня, чтобы я подвергал случайностям битвы то, что у меня есть самого дорогого: вас и мою корону. Поезжайте в Дрезден, чтобы я знал, что вы в безопасности. Тогда я буду сражаться мужественнее…

После горького опыта графиня Ко́зель не решалась дальше настаивать на выполнении своего намерения. Но она воспользовалась нежным прощанием перед отъездом, чтобы выведать у возлюбленного тайну «молодого человека», посещавшего короля в Варшаве.

И в минуту упоения Август Сильный во всем признался чистосердечно. Ко́зель сделала вид, что мирится с совершившимся, но в душе была очень раздосадована, а так как не могла ничего предпринять против короля, то решила дать почувствовать свою месть родственнику, фон Рантцау.

В Дрездене еще раз произошла из-за польской любовницы горячая сцена между королем и фавориткой. Однажды в числе полученных известий из Польши министр подал королю также письмо из Варшавы. Король распечатал его, улыбнулся и не мог скрыть некоторого замешательства.

Ко́зель, оправлявшаяся от родов и лежавшая в постели, спросила о содержании письма и пожелала взглянуть на него. Но король отказал наотрез. Это еще больше возбудило ее любопытство, и так как король держал бумагу в руке, то графиня вскочила и вырвала ее.

Она прочла письмо и узнала, что оно от дочери трактирщика в Варшаве. И содержание было не такого рода, чтобы возбудить особенно радостные чувства в ревнивой фаворитке.

Генриетта Дюваль сообщала королю о рождении дочери и в то же время спрашивала, что ей делать с ребенком.

Ко́зель вышла из себя от бешенства.

— Бросить его в воду, — кричала она, — жаль только, что я и мать не могу отправить туда же.

Король принимал во внимание состояние ее здоровья и не хотел расстраивать ее еще больше. Поэтому он обещал не писать Генриетте и не заботиться дальше о ребенке.

Однако, впоследствии Август поступил иначе, чем обещал. Он все же признал потом отверженную дочь, и она сделалась самой любимой из всех его детей. Мы еще услышим о ней.

Красавица Генриетта была только мимолетным увлечением и недолго удержала расположение августейшего Дон Жуана. Но и у графини Ко́зель Генриетта не осталась единственной соперницей. У хорошенькой трактирщицы скоро оказалась преемница, которую король привез себе из Брюсселя.

Летом 1708 г., после позорного для Августа Альтранштадтского мира, униженный и лишенный престола король счел полезным удалиться на некоторое время в свое курфюршество, а затем отправился в Нидерланды, чтобы под начальством принца Евгения и Мальбору принять участие в походе против Франции.

Однако, он недолго выдержал жизнь в траншеях и окопах и предпочел отправиться в Брюссель, где более легким способом можно было «завоевывать сердца оперных певиц и танцовщиц».

Он приехал сюда под именем графа фон Торгау и уже в первый вечер отправился в оперу. Здесь он увидел танцовщицу по фамилии Дюпарк, очень красивую и симпатичную, считавшуюся одной из лучших французских балерин. Она понравилась королю, и он пригласил ее ужинать в одну из лучших гостиниц. Красавица не отказалась и явилась с тремя подругами. Август взял с собой графа Фицтума и еще двух придворных.

За полными бокалами все скоро развеселились. Живая и остроумная танцовщица очень понравилась королю и, по-видимому, была также довольна своим кавалером. Но она не могла себе представить, чтобы назвавшийся графом Торгау был немцем. По ее мнению, только француз мог быть остроумен.

— Вы француз, — воскликнула она, — у вас ум, манеры и любезность француза.

— Право же, нет, — смеясь, возражал король, — я истый саксонец, который говорит как думает и каждую вещь называет ее именем.

— Ах, вы саксонец! Так опишите же мне, пожалуйста, вашего короля, — просила Дюпарк. — Мне говорили, что он несравненный господин.

После того она рассказала, что уже два года приставала к своей тетке, принадлежавшей к французской труппе, с просьбой похлопотать, чтобы ее приняли на королевскую службу, но тетка постоянно отвечала ей, что нет свободного места.

Король сейчас же ухватился за предлог и ответил:

— Вероятно, ваша тетушка не так принялась за дело, как следовало. Или, может быть, она не желала иметь вас возле себя; иначе ей нетрудно было бы вас устроить на место первой балерины. Но если у вас еще не прошла охота отправиться в Дрезден, то я берусь доставить вам место с приличным жалованием.

Дюпарк согласилась и приняла предложение. Король пытался уговорить ее уехать с ним и даже предложил довезти ее в своем экипаже. Но она отклонила эту честь под предлогом, что должна прежде устроить свои дела в Брюсселе, и обещала выехать через четыре недели.

Предприимчивая танцовщица сдержала обещание. В один прекрасный день она прибыла в саксонскую столицу, и тут для ревнивой фаворитки началась новая борьба.

XVIII

Милостивый прием Дюпарк. Таинственный ящик. Сердитая фаворитка. Вечер у директора оперы. Счастливые танцовщицы. Борьба с фавориткой Ко́зель. Графиня фон Денгоф. Услужливая мать. Комедия. Щекотливое поручение. Графиня Ко́зель с пистолетом. На возвратном пути. Новая фаворитка.

Дюпарк не могла себе представить, кто бы мог быть тот богатый незнакомец, с которым она познакомилась в Брюсселе. Когда она приехала в Дрезден, короля там не было.

Она повсюду справлялась о графе Торгау, но никто о нем ничего не мог сообщить. Ее тетушка представила ее господину фон Мурдах, директору оперы и главному распорядителю придворных увеселений. Он ее принял очень хорошо, заявив ей, что им получен приказ о ее назначении придворной балериной, и он должен отвести ей квартиру с полной обстановкой.

Дюпарк, удивленная милостивым приемом, не знала, как выразить свою благодарность директору. Она спросила, каким образом узнал о ней король. Ей ответили, что она обязана графу фон Торгау милостивым вниманием короля.

Как она не старалась, она больше ничего не узнала. Перед ней и ее тетушкой явилась неразрешимая загадка, над которой они ломали себе головы.

Так проходили дни за днями, и не представлялось возможности получить более подробные сведения.

Но однажды утром произошло нечто неожиданное: прекрасной балерине прислали ящик, обитый красным бархатом с золотыми шнурами, от имени графа Торгау.

Когда тетушка и племянница открыли таинственный ящик, они в нем нашли два великолепных платья со всеми принадлежностями и украшениями. Ничто не было забыто, не исключая башмаков.

Отделения ящика были наполнены разными драгоценностями, среди которых находилась небольшая грифельная дощечка, оправленная в золото. Открыв крышку дощечки, Дюпарк нашла на первой странице несколько строчек, написанных рукой графа, который извинялся, что не мог к ней явиться лично, и просил ее принять эти безделушки от него в виде подарка, извещая ее между прочим, что он надеется в этот вечер встретиться с ней за ужином.

Балерина, довольная тем, что ей наконец удастся увидеть своего покровителя, занялась своим вечерним туалетом особенно тщательно. Она явилась в великолепном наряде, к удивлению ее товарок, не понимавших, откуда у нее взялся такой роскошный туалет.

Король приехал в театр немного позднее назначенного часа в сопровождении своей фаворитки Ко́зель.

Дюпарк его тотчас же узнала, сразу поняв, кто был тот, кого называли графом Торгау. От чрезмерной радости она почувствовала себя дурно, и говорят, будто бы король через одного из актеров велел ей передать флакон с душистой водой.

Его внимание к балерине неприятно подействовало на Ко́зель.

— Мне думается, — заметила она насмешливо, — что вы оказываете милости созданию, не заслуживающему вашего внимания.

Король отвечал ей язвительно:

— Совершенно верно, меня уже давно можно упрекнуть в излишней снисходительности к людям, которые ею злоупотребляют.

Ко́зель поняла едкость этого замечания и стала горячиться, привлекая к себе всеобщее внимание. Король, знавший ее характер, удалился, желая избежать неприятной выходки с ее стороны. Он встал и направился в ложу своей супруги, где она находилась вместе со своим братом, маркграфом бранденбургским и байрейтским.

На этот раз он решил не уступать метрессе.

Ко́зель не сумела скрыть своего гнева на поведение короля. Под предлогом болезни она тотчас уехала из театра. Король не обратил на это никакого внимания и не послал узнать об ее здоровье, что привело ее в бешенство. Между тем он призвал фон Мурдаха и заявил ему, что будет ужинать у него с Дюпарк и тремя другими балеринами.

На этом ужине Дюпарк явилась в роскошном туалете, присланном ей утром от мнимого графа Торгау. Король вышел к ней навстречу; она упала ему в ноги и благодарила за милость. Галантный король поднял ее ласково и наговорил ей много любезностей.

В начале ужина замечалась некоторая принужденность: присутствие короля сдерживало веселость молодых дам; хотя они и привыкли разыгрывать роли королев и принцесс на сцене, однако, чувствовали неловкость в присутствии настоящего короля.

После этого вечера прекрасная балерина из Брюсселя была всеми признана тайной любовницей короля; все были уверены, что фавору Ко́зель настал конец.

Хотя Ко́зель имела причины ревновать, зная, что король был и остался Дон Жуаном, однако, она настолько владела собой, чтобы не оттолкнуть его окончательно. Напротив, она старалась все больше привлечь его к себе и держала себя как признанная любовница короля.

Но она уже в это время не была уверена в дальнейшей своей судьбе. Это доказывала ее поездка на родину, в Голштинию, имевшая определенную цель: она увезла с собой 30 больших ящиков, наполненных разными драгоценностями, серебром, дорогими тканями и т. п. Она хотела сохранить свои сокровища, приобретенные постепенно, от всяких случайностей. Все ящики она передала на хранение гамбургскому банку.

С внешней стороны, отношения короля с прежней фавориткой не изменились. Но приближенные заметили, что не все оставалось по-старому, и при Дворе об этом шептались.

Отличаясь властным характером и злым языком, никого не щадившим, Ко́зель приобрела множество врагов среди приближенных короля, между прочим, штатгальтера графа Фюрстенберга и графа Флемминга, пользовавшихся особым расположением Августа.

Таким образом, все вооружились против графини Ко́зель. Особенно деятельно велись против нее интриги из Варшавы. При этом за дело взялись хитро, пользуясь средствами, обещавшими верный успех.

Решили представить королю новую красавицу, способную вытеснить из его сердца Ко́зель, и направили его внимание на графиню Марию Магдалину Денгоф, дочь фельдмаршала графа Белинского. При этом королю внушали мысль, что ему необходимо иметь рядом с саксонской фавориткой еще и польскую, чтобы успокоить поляков.

Графиня Денгоф, по-видимому, не отказывалась принять на себя эту роль, и ее мать согласилась служить посредницей. При этом, однако, явилось небольшое затруднение. Август Сильный наконец согласился, чтобы ему представили знаменитую красавицу, способную заменить прежнюю фаворитку, но встретил ее довольно холодно.

Графиня не отличалась пылкостью, живостью и страстностью — свойствами, которые особенно привлекали короля в представительницах прекрасного пола. Она была, наоборот, довольно скромна, тиха и добродетельна, имея, таким образом, все свойства, которых он вовсе не ценил в женщинах.

Однако, жена гофмаршала не теряла надежды. Думая, что известной настойчивостью можно добиться своей цели, она не пожалела трудов.

Устроив маленькое празднество, она пригласила короля к обеду, заручившись небольшим, но избранным обществом.

Праздник удался как нельзя лучше, веселились, играли и пели, причем графиня Денгоф не отказалась показать свой голос.

Во время пения она не сводила глаз с короля, как бы обращая нежные выражения песни к нему одному. Август был тронут: молодая женщина, казалось, начала постепенно ему нравиться. Он остался доволен приемом в доме гофмаршала, повторял свои посещения, и дело уладилось…

В это время Ко́зель проживала в Дрездене.

Она, как и прежде, играла первую роль в обществе, не воображая, чтобы ее власть могла поколебаться.

Получив грозное известие из Варшавы, она встревожилась и с привычной поспешностью собралась ехать в Варшаву. Заранее уверенная в победе, она рассчитывала разрушить в 24 часа все козни врагов, замышлявшиеся против нее более года. Когда ей намекали на то, что ее встреча с королем гадательна, она отвечала шутя, что знает его лучше всех, так как ей приходилось проводить с ним «дни и ночи». На этот раз она ошиблась.

В Варшаве знали в точности о каждом ее шаге. Когда стало известно, что опасная фаворитка уже выехала, приближенные графини Денгоф пришли в неописуемый ужас. Они решили единодушно во что бы то ни стало помешать прибытию Ко́зель. Графине Денгоф советовали добиться королевского приказа о возвращении опасной соперницы в Саксонию.

Современные документы сообщают, что была разыграна целая комедия. Зная, в котором часу король имеет обыкновение посещать графиню Денгоф, ей посоветовали заранее лечь в постель и, печально подперев голову рукой, вооружившись платком, смотреть неподвижно в одну точку.

Она в точности исполнила эту роль.

Король, застав ее в таком положении, был очень тронут и осведомился о причине ее горя. Бедная графиня, закрыв глаза платком, казалось, сдерживала рыдания. Король схватил ее руки и поцеловал их.

— Что с вами, — воскликнул он, — чем вы так огорчены, дорогая графиня?

Но она долго не находила слов, чтоб ему ответить.

— Ах, ваше величество, — проговорила она наконец, — моей жизни угрожает опасность; да это неважно, если бы я только могла надеяться сохранить вашу любовь. Но меня хотят лишить и этого. Ко́зель собирается приехать в Варшаву, быть может, она уже здесь, и вы пришли меня известить о необходимости уступить мое место счастливой сопернице…

Король прервал ее речь.

— Милостивая государыня, — сказал он, — вы вообразили, что я способен это сделать? Как могли вы думать, что я соглашусь с вами расстаться? Нет, я связан с вами неразрывно. Будьте уверены, что Ко́зель не может нарушить очарование, которое вы мне внушили…

— Ах, ваше величество, если бы ваши мысли соответствовали вашим словам! Если бы вы меня любили так же страстно, как я вас! Повторяю, смерть меня не страшит, но от моей любви к вам я отказаться не в силах.

— Дорогая моя, — отвечал король, — с моей стороны было бы низко, после всего, что я от вас слышу, посвятить свою жизнь кому-либо другому, кроме вас.

— Ваше величество, как меня радуют ваши слова; но я должна признаться, что меня успокоить нелегко, так как моя соперница собралась прибыть сюда. Увидев ее, вы снова возвратите ей ту власть, которой она пользуется в вашем сердце.

— Как можете вы так огорчаться? — возразил король. — Бога ради скажите, что же мне делать? Как вас успокоить? Пусть Ко́зель явится сюда. Пусть она будет свидетельницей вашей победы и своего поражения.

В эту решительную минуту в комнату вошла ее мать. Она все время прислушивалась к их разговору, но притворилась, что не знала о присутствии короля. Она хотела тотчас удалиться, но король ее удержал.

— Войдите, — воскликнул он, — и помогите мне рассеять сомнение вашей дочери.

Жена маршала, умевшая владеть собой, приняла удивленный вид.

— В чем дело, ваше величество? Если у моей дочери возникли сомнения, это должно служить доказательством ее любви к вашему величеству.

Когда король ей передал о происшедшем, она заметила:

— Ах, ваше величество, я дочь свою не буду осуждать. После всех угроз, направленных Ко́зель против вас, вы сами должны ее остерегаться.

Наконец Август уступил соединенным просьбам дочери и матери.

— Хорошо, — сказал он, — я готов исполнить желание графини Денгоф и ваше. Я отдам приказ, чтобы Ко́зель вернулась в Дрезден.

Цель была достигнута, и обе дамы не могли скрыть своей радости.

— О, дитя мое, — воскликнула жена маршала, — какое счастье, что ты заслужила любовь такого великого короля! Но, — сказала она, обращаясь к нему, — если ваше величество желает оказать нам милость и успокоить мою дочь, я бы предложила выслать навстречу Ко́зель верного человека, так как ввиду ее упрямого, властного характера я боюсь, что она едва ли пожелает исполнить ваше приказание.

Король согласился на это предложение, уполномочив жену маршала послать навстречу Ко́зель кого ей будет угодно. Август Сильный согласился на предложение двух женщин, тем более что оно совпадало с его желанием: Ко́зель давно ему надоела, и он вовсе не стремился ее видеть.

Доверенное лицо, которому дали щекотливое поручение увезти графиню обратно в Дрезден, был камер-юнкер Николай де Монтаргон, родом француз. Ввиду возможности сопротивления со стороны Ко́зель король дозволил ему взять с собой подполковника Ла-Гайе и шесть гвардейцев, чтобы водворить во что бы то ни стало упрямую графиню в Дрезден.

Ко́зель, как видно, ничего не подозревала. Она сделала неосторожность слишком долго пробыть в дороге, прожив в Бреславле несколько дней. Наконец она встретила высланных ей навстречу людей в маленьком польском городе. Если бы она не медлила в дороге, она бы вовремя явилась в Варшаву, и неизвестно, в чью пользу кончилось бы дело.

Посланные короля старались исполнить свое поручение как можно деликатнее. Они сделали вид, что встретились с Ко́зель случайно.

Ничего не подозревая, Ко́зель их приняла с большой любезностью и пригласила к обеду. После обеда граф де Монтаргон рассказал ей, в чем дело, но он говорил с ней не от имени короля, а как будто давая ей от себя хороший совет.

Графиня не проявила ни малейшего желания следовать его советам. Не поняв деликатного намека, она, наоборот, вышла из себя, угрожая Монтаргону, что он дорого поплатится за свою дерзость.

После этого ему не оставалось ничего, как объяснить ей цель своего путешествия и предъявить требование от имени короля. Но несмотря на это заявление, графиня отказалась повиноваться под предлогом, что король действует по наущению ее врагов, и уверяла, что он сам будет рад, если она на этот раз не исполнит его приказания.

Монтаргон, очень вежливый и сдержанный от природы, всеми силами старался уговорить Ко́зель повиноваться королю, не вынуждая его принять строгие меры.

При этих словах Ко́зель вскочила со своего места:

— Как, — воскликнула она, — вы имели дерзость мне это говорить?

Однако, француз ни на минуту не потерял самообладания.

— Я получил от короля приказание, — отвечал он, — вас арестовать и доставить обратно в Дрезден, и это приказание я обязан исполнить в точности.

При этих словах графиня схватилась за пистолет, без которого она никогда не путешествовала, угрожая застрелить Монтаргона. Последний, зная ее вспыльчивость, удалился, предоставив Ла-Гайе справиться с ней.

Подполковнику удалось ее успокоить и объяснить, в чем дело. Выражая сожаление о происшедшем, он советовал ей пока возвратиться в Саксонию. Королю, по всей вероятности, придется скоро вернуться в Дрезден, графиня Денгоф его, очевидно, сопровождать не будет, и Ко́зель, конечно, удастся склонить короля в свою пользу.

Графиня Ко́зель наконец послушалась этих советов и, не видя другого выхода, согласилась вернуться обратно. С этим добрым известием был тотчас отправлен курьер в Варшаву. Посланные сопровождали Ко́зель до Саксонии.

Тогда только графиня Денгоф почувствовала свое положение прочным. Ей оставалось лишь потребовать развода с мужем. Папа снова оказался предупредительным и дал свое согласие.

Таким образом, графиня Денгоф стала явной фавориткой короля.

XIX

Графиня Ко́зель в Пильнице. Ее замыслы о мести. Влюбленный полковник. Дуэль. Письмо на родину. Бегство из Пильница. Случайная встреча. Поездка в Галле. Неблагоприятный оборот дела.

Все это происходило летом 1716 г., и этим кончается роль графини Ко́зель. Ее слава померкла. Под ударами судьбы она сразу упала с той высоты, на которой стояла раньше.

Король находился под влиянием новой фаворитки. Намереваясь посетить Дрезден в декабре, он не хотел встречаться с Ко́зель. Ей было приказано оставить столицу и удалиться в Пильниц.

Услышав об этом, Ко́зель пришла в страшное негодование, переходя от выражений страстной любви к королю к жестоким угрозам. Она клялась всех извести и страшно отомстить. Она отказывалась выехать из Дрездена, пока граф Флемминг не явился к ней, предъявив приказ короля и угрожая в случае отказа действовать силой.

Но до ее отъезда в Пильниц из Варшавы был получен приказ, значение которого могло заставить ее призадуматься. Было сделано распоряжение разрушить крытый ход, соединявший ее дворец с замком, и распустить караул.

В то же время с Ко́зель завели переговоры о выдаче важного документа, именно — письменного обещания короля вступить в брак с графиней, и об ее отречении от владения дворцом в Дрездене. При этом ей обещали назначить пенсию.

Но при ее сильном возбуждении нелегко было прийти к какому-либо соглашению. Она требовала 200.000 талеров отступных взамен своих домов и владений и, кроме того, позволения проживать, где вздумается.

Она уверяла, что не позволит водить себя за нос и не выпустит оружия из рук, вполне сознавая, какой опасности подвергается, отказывая в выдаче документов. Но она была готова пожертвовать скорее своей жизнью, чем согласиться, и угрожала выдать важные тайны, если ее выведут из терпения.

Она неоднократно писала королю, выражая желание покинуть Саксонию, но не получала ответа на свои письма.

Тут явился на сцену новый посредник, имевший большой успех у графини, но совершенно не в том роде, в каком от него ожидали.

Король послал к Ко́зель своего адъютанта, полковника Тинена, чтобы покончить дело. Как человек молодой, пылкого нрава он оказался неспособным вести дипломатические переговоры и сразу влюбился в прекрасную графиню.

Она приняла его весьма благосклонно, явно выражая свое расположение и не скрывая своих чувств от окружающих.

Дело дошло до того, что ее родной брат делал ей замечания по поводу ее отношения к полковнику, с которым ее не раз заставали пажи и горничные. Братское предостережение только рассердило Ко́зель, и она потребовала, чтобы молодой возлюбленный доставил ей удовлетворение. Полковник, однако, уклонился от вызова. Он объявил ей, что весь свет осудил бы ее и что совершенно бесполезно разглашать это дело.

Он, однако, не отказывался требовать удовлетворения от другого человека, навлекшего на себя гнев графини во время ее пребывания в Варшаве — от ее двоюродного брата фон Рантцау. Последний теперь распространял о графине оскорбительные слухи, говоря между прочим: «Тинен спит днем, а ночи проводит у графини Ко́зель».

Однажды Тинен, встретив фон Рантцау на улице, вызвал его на объяснения в очень грубой форме. Граф Флемминг, узнав об этой выходке полковника Тинена, велел его арестовать.

Король позволил им драться на дуэли, но приказал им обоим подать в отставку.

Дуэль состоялась, и Рантцау был убит.

После несчастного исхода этого поединка Тинен счел нужным удалиться из Саксонии. Оставив свои вещи и лошадей у графини Ко́зель, он бежал, заняв у возлюбленной 3600 талеров на дорогу. Во время своего отсутствия он, однако, не прерывал своих сношений с ней, продолжая ей писать и уверяя ее в своей любви.

Отверженная фаворитка короля, как видно, в это время имела серьезные виды на молодого поклонника. Она, может быть, думала упрочить свою связь с полковником, когда тот через некоторое время опять возвратился в Дрезден.

Пробыв целый год под арестом, он действительно пытался снова поступить на службу.

По ходатайству фельдмаршала фон Флемминга его приняли обратно и отправили на войну против турок. Позднее он вернулся в Дрезден с известием о победе, но его брак с Ко́зель не состоялся.

Графине пришлось снова пережить тяжелое разочарование.

Неверный полковник женился на богатой женщине незнатного происхождения и поселился в Берлине.

Между тем графиню Ко́зель держали в Пильнице под строгим надзором. Комендант получил приказание не допускать ее переезда в город. Назначив на ее содержание 15000 талеров из придворной кассы, остальных ее требований не удовлетворили.

После всего этого она наконец согласилась на уступки, выразив готовность отказаться от своего права пользоваться дворцом, и передала ключи коменданту. Кроме того, она дала письменное обещание не появляться ни в Польше, ни в Саксонии, ни в тех местах, где пребывал король.

Свадьба кронпринца. Торжественный выезд сына Августа

Фридрих Август II, сын и наследник Августа Сильного

Ей дозволили свободно жить везде, избегая только местопребывания короля, и обещали выдавать пенсию до вступления ее в брак и пока она останется в стране. Кроме того, ей обещали выплатить 200.000 талеров в течение десяти лет под условием отказа от владений в Пильнице, Дрездене и от виноградников в Лезнице. В случае смерти она должна была завещать 200.000 талеров своему сыну.

Графиня Ко́зель дала свое согласие на все это и обещала выдать требуемый документ; но в последнюю минуту она опять раздумала. Явились ли у нее какие-либо сомнения относительно условий, думала ли она добиться бо́льшего, прибегнув к насильственным мерам, — неизвестно. Но она внезапно решила бежать.

В то же время она передала своему придворному комиссионеру Ионасу Мейеру множество ящиков и сундуков, наполненных уже год тому назад всякого рода драгоценными вещами, и приказала отправить все в Теплиц к знакомому еврею.

В длинном списке, приложенном к вещам, были, между прочим, перечислены золотые подсвечники, золотой сервиз, драгоценные одежды и украшения, кружева, меха горностаевые, собольи, белой лисицы и т. д. Вместе с этим графиня отдала управляющему такое распоряжение:

«Он обязан наблюдать за хозяйством, посещая ежедневно погреба и сараи; еженедельно должен присылать доклад на имя Ионаса Мейера о всем происшедшем; ночью выставлять сторожей, а днем проходить по комнатам и за всем надзирать. Как только стемнеет, держать ворота на запоре и удостоверяться в прочности замков. Если бы кто приехал из Дрездена и стал из любопытства расспрашивать, где я, отвечать только, что я скоро возвращусь. Если требование будет предъявлено от имени короля о том, где находятся вещи, отвечать, что они отправлены в Теплиц. Это распоряжение управляющий обязан хранить у себя и никому не показывать».

В тот же день она тайно уехала из Пильница, оставив там своего трехлетнего сына; двух же дочерей поручила своей матери в Депенау.

Обер-гофмаршал в Дрездене, узнав о ее бегстве, тотчас же донес об этом графу Фюрстенбергу. О неожиданном происшествии немедленно сообщили в Варшаву. Лейпцигский губернатор получил приказ в случае приезда Ко́зель задержать ее в Лейпциге.

Но распоряжение запоздало.

Графине удалось скрыться и благополучно добраться до Берлина. Ее драгоценности прибыли на место своего назначения менее благополучно. Ящики были задержаны на богемской границе под предлогом уплаты пошлины.

Узнав об этом, Ко́зель, дорожившая своим имуществом, приняла энергичные меры для свободного пропуска вещей. Когда же это ей не удалось, она лично отправилась в Теплиц, чтобы вести переговоры на таможне.

Она имела успех. Ей возвратили большую часть ящиков под условием уплаты 3000 талеров и направили вещи в Берлин через Шлезвиг.

По возвращении Ко́зель в Берлин с ней начали из Дрездена оживленные переговоры о ее возвращении в Саксонию, даже послали к ней от имени короля доверенное лицо с поручением стараться ее уговорить. Но попытка была безуспешна; убедить графиню не удалось, и она осталась в Берлине.

При саксонском Дворе волновались, опасаясь интриг со стороны Ко́зель. Боялись, как бы графиня не привела в исполнение своих угроз, разгласив разные тайны, способные восстановить прусского короля против саксонского. Всем была известна подозрительность Фридриха Вильгельма, весьма склонного верить всяким слухам. Без сомнения, графиня могла сообщить многое, что в состоянии было повредить королю польскому.

Ввиду этого решили принять энергичные меры. Саксонскому посланнику было поручено хлопотать при берлинском Дворе об аресте и выдаче Ко́зель, и требовали, чтобы он повел это дело как можно быстрее, не жалея нескольких тысяч талеров «для одного из фаворитов короля прусского».

Требование о выдаче Ко́зель было основано на том, что она отказывалась возвратить некоторые бумаги, не имевшие сами по себе важного значения, но свидетельствовавшие о человеческой слабости короля польского. Кроме того, графиню подозревали в намерении нарушить доброе согласие между Дворами. В заключение было сказано, что хотя король Август и имеет право ее строго наказать, он только ограничится ее арестом.

В это время Ко́зель удалось довольно странным образом познакомиться с королем прусским. В сентябре 1716 г., в один прекрасный день, переезжая через мост в Берлине, она встретилась с экипажем короля, запряженного шестерней. Графиня Ко́зель велела кучеру посторониться, но тот не успел, и произошло столкновение. Экипаж графини опрокинулся, и она упала, не получив, однако, никакого повреждения. Пострадало только ее платье. Король отнесся к ней с большим участием: он велел ей передать свое сожаление о случившемся, заявив, что очень досадует на неловкость своего кучера.

В это время наступила ярмарка в Лейпциге. Ко́зель имела там также своего поверенного, с которым она желала переговорить о делах. Она решила ехать в Галле, чтобы находиться поблизости.

В Галле она желала сохранить инкогнито, но это ей не удалось. Один путешественник, видевший ее там, так рассказывает о ней:

«Мне не так давно пришлось видеть графиню Ко́зель в Галле. Она жила очень уединенно, в отдаленной улице, у одного бюргера.

Мне удалось ее видеть несколько раз стоявшей у окна, в глубокой задумчивости. Заметив, что за ней наблюдают, она быстро удалилась. Кроме прислуги, приносившей ей обед, к ней никто не приходил, за исключением одного приличного господина, которого все считали за ее любовника. Нельзя себе представить более красивую женщину. Горе, ее угнетавшее, выражалось в бледности ее лица и в глубине ее взора. Она принадлежала к числу красавиц с большими черными, живыми глазами. У нее белый цвет лица, прекрасный рот и нос красивого очертания. Вся ее наружность чрезвычайно привлекательна; в ней есть какое-то величие и благородство. Королю было, наверно, нелегко освободиться из ее сетей».

Между тем посланнику курфюрста удалось добиться своей цели. Он сумел повлиять на короля прусского и добиться ареста графини.

Этим началась первая часть трагедии.

XX

Арест. Новый поклонник. Напрасная попытка к бегству. Перевод в Носсен. В крепости. Гарнизон. Королевский приказ. Новое несчастье. Напрасные надежды. Покорность судьбе. Бедное помещение. Последние дни.

Графиня Ко́зель была еще в Галле, когда до нее дошли тревожные вести. Полковник фон Винтерфельд известил ее об аресте и в гостинице «Прусская корона», где она жила, поставил караул.

Но прекрасной женщине снова удалось повлиять на окружающих своим очарованием. Она нашла нового поклонника в лице лейтенанта д’Ошармуа, которым вполне завладела. Он сделался послушным орудием в ее руках. Через него ей удалось скрыть важные бумаги, свои письма и заемные обязательства, спрятанные в ее кровати под матрацем. Все это вместе с некоторыми драгоценностями ей удалось однажды ночью через окно передать офицеру.

Однако, она относилась с недоверием даже к своему поклоннику. Лейтенант должен был выдать ей расписку, которую она положила в Библию, и там она сохранилась потомкам.

Хотя король прусский и допустил арест Ко́зель, делая любезность саксонскому Двору, однако, отказался выдать графиню.

Она не раз обращалась с письменной просьбой к Фридриху Вильгельму и к другим влиятельным лицам, прося о своем освобождении. Быть может, ей бы удалось добиться своей цели, преодолев свою скупость, но она пожалела пожертвовать частью своего богатства. Ей стоило бы только выстроить дом в Фридрихштадте или подарить великому тюремщику на прусском престоле несколько рослых солдат, чтобы на все стали смотреть сквозь пальцы. Но этой женщине трудно было расстаться с деньгами или другими ценностями.

Фридрих Вильгельм только тогда согласился на выдачу графини Ко́зель, когда сам король Август обратился к нему с письменной просьбой. Но свое согласие он дал под условием взаимной услуги, требуя, чтобы Саксония выдала ему всех прусских перебежчиков.

Все имущество Ко́зель подверглось строгому обыску, осмотрели даже ее постель и одежду.

Вечером 22 ноября 1716 г. последовала выдача некогда всемогущей фаворитки короля польского специально прибывшему за ней саксонскому военному министру.

Ночь провели в Мерзебурге и на другой день направились в сопровождении караула в Лейпциг, где графиня Ко́зель остановилась в гостинице. Там графиня отозвала в сторону хозяйку, предложила ей 500 талеров, если та доставит ей простую одежду и поможет скрыться.

Но хозяйка осталась непреклонной, уверяя, что это невозможно в присутствии такого множества людей, и донесла обо всем полковнику Димару, начальнику конвоя. Полковник, войдя в комнату графини, застал ее в глубоком обмороке на кровати. Придя в себя, она отказалась от лекарств, но просила дать ей яд. Когда полковник удалился, Ко́зель снова позвала хозяйку и возобновила свою просьбу.

Но все ее мольбы были напрасны. Ей даже не удалось передать записку своему поклоннику лейтенанту д’Ошармуа. Письмо было перехвачено. Бегство оказалось невозможным: графиню строго охраняли, и даже ночью в ее комнате дежурили два офицера.

Она недолго пробыла в Лейпциге.

Через несколько дней ее перевезли в замок Носсен. Полковнику Димару даны были точные и строгие инструкции, которыми офицерам запрещалось говорить с графиней, а также передавать ее письма. Доступ в замок был запрещен из опасения бегства графини.

Кроме того, были приняты разные предосторожности. Тщательно осматривали двери, стены, камины; было приказано закрыть окна решеткой. При таких условиях о бегстве нечего было думать, и графине Ко́зель пришлось примириться со своим положением.

Неудивительно, если силы бодрой, энергичной женщины наконец надломились под неожиданными ударами судьбы. Она заболела.

Одна жительница Меггенбурга, сообщившая графу Флеммингу о положении больной, описывала ее состояние в самых мрачных красках: «Бедная графиня достойна сожаления. Ее привезли из Галле при смерти; она лежит в параличе, и вся правая сторона отнялась. Она ничего не ест и не пьет; на нее жалко смотреть.

Ее страшно напугал вид семидесяти солдат, и она удивляется, почему столько народа сторожит слабую женщину».

Графиня лежала часами в забытьи, оставаясь весь день в постели. Не раз посылали за врачом. Но понемногу она пришла в себя: она оказалась сильнее судьбы, ополчившейся на нее. Когда она немного поправилась, ее перевезли из Носсена в крепость Столпень, куда она ехала в сопровождении целого отряда охраны и нескольких офицеров.

Древний епархиальный город Столпень имел укрепление с высокими башнями и постройками в виде замка. За последнее время в нем никто не жил и о его содержании никто не заботился. Этот замок не был настоящей крепостью, способной выдержать осаду, но в нем стоял небольшой гарнизон.

Помещение, назначенное графине Ко́зель, находилось в доме, примыкавшем с одной стороны к церкви с отдельным ходом. Оно было известно под названием «княжеского дома», так как здесь обыкновенно жил курфюрст, посещая́ Столпень.

Бывшую фаворитку поместили там. Она прибыла в сопровождении своей прислуги, состоявшей из пяти человек: двух горничных, повара, камердинера и истопника, и заняла оба этажа дома.

Незадолго до ее приезда местный гарнизон был усилен отрядом в 40 человек под командой капитана Лаутербаха. Второй офицер, Гейнекен, был командирован для ближайшего наблюдения за пленницей. Командиром крепости состоял майор Велен; в конце 1716 г. он получил особое предписание, как обращаться с графиней. Предписание было очень точно и составлено самим королем. Оно было такого содержания:

«Комендант должен наблюдать день и ночь за охраной порученной ему пленницы, назначая и проверяя приставленный к ней караул. Никто не должен проникать в крепость без ведома коменданта, капитана Гейнекена. Ни майор, ни капитан Гейнекен не должны оставаться с графиней наедине, но всегда вдвоем. Им запрещено с ней обедать. По ее желанию она может посещать церковь, но при этом ни с кем не разговаривать. Прогулки в саду она может совершать в сопровождении майора и капитана, но при этом у входа в сад следует поставить караул. Графине можно доставлять все для нее потребное, но при том следует тщательно осматривать ее книги, одежду и белье. Чернила, бумагу и перо ей иметь дозволяется, наблюдая за тем, чтоб она никаких писем без ведома майора не отсылала. Лица, имеющие с ней деловые переговоры, могут допускаться в присутствии коменданта. Деньги графине в руки не давать; они должны храниться у капитана Гейнекена. Оружие держать при себе графине запрещено. Ночью лейтенант должен оставаться при карауле и ему предписывается совершать обход каждые два часа. С графиней следует обращаться вежливо и предупредительно».

В первое время своего заточения графиня никаким другим ограничениям не подвергалась. Ей на время предоставили право распоряжаться ее имуществом.

Ее управляющий в Пильнице наблюдал за имением, а делами ее заведывал доверенный, с которым ей удалось завязать сношения, несмотря на строгость надзора. Ее посредником служил аптекарь в Столпене, которого она сумела привлечь на свою сторону.

Король вскоре пожелал взять у нее обратно имение Пильниц, но графиня отказывалась расстаться со своим поместьем. Ей предложили взять в обмен имение Цабельтиц, но она и на это не соглашалась.

Наконец решили действовать силой: постановлено было отобрать у графини Пильниц, назначив ей ежегодную ренту, пока она не согласится принять за поместье назначенную цену, а именно — 64 тысячи талеров.

Август, желая сохранить имущество, дарованное Ко́зель для ее детей, не дозволял расточать или раздавать его разным «странствующим рыцарям», под каким именем подразумевались господа вроде полковника Тинена или д’Ошармуа, которых графиня дарила своей милостью.

Ее уговаривали указать то место, куда она укрыла большую часть своих драгоценностей, предлагая ей взамен некоторую самостоятельность.

Она могла бы добиться освобождения, если бы сама этого пожелала. Но самые благожелательные советы в этом отношении ни к чему не привели: графиня упорно отказывалась дать сведения о своих вещах.

К ее несчастью, вскоре умер комендант Велен, и его место занял полковник Боблик, человек ограниченный, исполнявший предписания с большой строгостью. Примером служит следующий случай.

Во время болезни графини врач предписал ей промывательное. Так как прислуга не умела взяться за дело, то послали в Столпень за фельдшером, но комендант, строго придерживаясь буквы приказа, не впустил фельдшера в комнату больной, приказав остановиться на пороге двери. Фельдшеру ничего не оставалось, как удалиться со своими инструментами. Этим дело еще не кончилось. Боблик составил доклад об этом событии, представив его на рассмотрение «тайного совета». В этом докладе он сообщил о своих соображениях на счет опасности допускать фельдшера к графине ввиду возможности тайных переговоров между ним и ею.

По этому поводу действительно состоялось совещание в «тайном совете», и был составлен подробный протокол. Всему этому трудно поверить, однако, документы сохранились. Пока происходили донесения, совещания, заключения и предписания, прошло немало времени и средство оказалось уже ненужным.

После смерти короля польского у Ко́зель ожили надежды. Вообразив, что наступил конец ее заточению, она писала письмо за письмом сыну и наследнику своего прежнего возлюбленного, а также обращалась к жене курфюрста.

Однако, просьбы графини остались без ответа; согласились только доставить ей некоторые облегчения. Ей дозволили читать газеты, принимать знакомых и иметь свидания с детьми.

Она совсем состарилась и примирилась наконец со своей судьбой. Ее высокомерие исчезло, и гордость сломилась. Чего могла она ожидать от жизни на свободе? Она стала чужда всему свету; все ее прежние знакомые давно ее оставили, разъехались или умерли. Жизнь при Дворе совершенно изменилась, никаких отношений к ней графиня уже не имела.

Она стала одинока в своем одиночестве.

Когда дом, в котором она жила, был поврежден молнией, графиню переселили в башню св. Яна, где она и прожила до самой смерти.

В этой башне графиня Ко́зель провела последние дни своей жизни. Помещение было неуютное. «В комнате, — говорит одно описание, — было только два стула, два небольших деревянных стола, большая деревянная кровать без полога и собственное кресло графини; в нем она сидела, обратившись спиной к печке. В комнате все почернело от дыма и копоти».

В этом убогом помещении, в этом деревянном кресле проводила свои последние дни женщина, привыкшая к роскоши, затмевавшая своей красотой королевских и княжеских жен.

Она сидела там в глубоком раздумьи, почти в полузабытьи, со взором, устремленным вдаль, к Дрездену, где она играла такую блестящую роль 50 лет тому назад. Для нее не существовало будущего; настоящее для нее было мертво; настрадавшаяся, притерпевшаяся старуха жила только воспоминаниями прошлого…

В марте 1765 г. силы ее ослабели, она более не вставала с постели и 2 апреля тихо скончалась. Ее похороны состоялись в местной церкви в присутствии ее сына; но на ее могиле не осталось памятника, указывающего то место, где покоится прах бывшей имперской графини фон Ко́зель…

XXI

Графиня Денгоф в Дрездене. Заботливая мать. Мимолетные увлечения. Госпожа фон Дискау. Саксонский Двор. Покорная дочь. Новая звезда. Госпожа фон Остергаузен. Брак кронпринца. Четырехнедельные празднества. Въезд. Увеселения. В монастыре. Светская сестра. Брак как спасение.

Ни одной из фавориток короля Августа, как например, Кенигсмарк, Эстерле, черкешенке Фатиме или графине фон Тешен не удалось сохранять свое положение при Дворе так долго, как графине Ко́зель.

Графиня Денгоф, убедившись наконец, что ей не угрожает встреча с опасной и решительной соперницей в Дрездене, решила следовать туда за королем в сопровождении своей матери и нескольких польских дам. Благополучно прибыв в саксонскую столицу, она остановилась в доме графа Фюрстенберга. Королевские слуги находились в ее распоряжении, и ей тотчас назначили особого гофмейстера.

Говорят, что она не сумела приобрести расположения окружающих. Она редко появлялась в обществе и немногих принимала у себя; говорили даже, что к ней нельзя было явиться без письменного разрешения. Вследствие этого король вел более замкнутую жизнь; этого саксонцы не ожидали от своего повелителя и его фаворитки.

Хотя графиня Денгоф и не имела физических и духовных преимуществ, равных графине Ко́зель, она все-таки отличалась большой живостью, веселостью и неизменно хорошим расположением духа. Она была чрезвычайно предана своему неверному поклоннику и не упрекала его, если он увлекался другими красавицами. Королю не приходилось страдать от ее ревности. Доходило до того, что она даже, как рассказывают, представила ему свою сестру, желая доставить ему удовольствия. Эта сестра была женой литовского главнокомандующего по имени Поцки, на вид маленькое и хрупкое создание, но не уступавшее мужчинам в смелости и удальстве; она была отличной наездницей, возбуждавшей всеобщее удивление. Говорят, она однажды приехала верхом из Варшавы в Данциг, а оттуда в Дрезден вместе со своим возлюбленным, графом Фризеном. Графиня Денгоф не была ревнива и не имела властолюбия Ко́зель. Представляя полную противоположность своей предшественнице, она не стремилась играть роль из честолюбия или вмешиваться в государственные дела.

Несмотря на это, она обходилась дорого королю. Хотя он ею увлекался меньше, чем другими, он издерживал на ее содержание больше, чем на остальных, и она под конец оказалась богаче всех. Нет никакого сомнения, что у нее лично не хватало корыстолюбия для собирания сокровищ. Этим делом занималась ее мать, жена великого маршала, хорошо знавшая изменчивый нрав короля польского. Она предвидела, что его клятвы не вечны, и потому старалась заблаговременно причалить свой кораблик к тихой пристани.

При этом она нисколько не стеснялась.

Когда дары ей казались недостаточными, она требовала; но поступала при этом с большой осторожностью и потому никогда не получала отказа. Август Сильный был добродушным королем, щедро раздававшим милости.

Заботливая мать была права. Увлечение не могло продолжаться долго. Король начал скоро тяготиться своей фавориткой, и Денгоф ему надоела быстрее других, Он искал иных удовольствий. При следующей поездке в Польшу он взял с собой графиню со всей ее свитой и оставил ее в ее отечестве. Пробыв в Варшаве недолго, он вернулся один в Дрезден.

Таким образом, кончилась блестящая карьера графини. Она, впрочем, недолго горевала о неверности легкомысленного поклонника: в 1719 г. она вступила во второй брак с графом Георгом Любомирским. Таким образом две фаворитки Августа Сильного породнились между собой: супруг графини был племянником знаменитой графини фон Тешенской.

После графини несколько дам пользовались расположением короля, но это были увлечения мимолетные.

Непосредственной преемницей графини была фон Дискау, с которой Август познакомился во время ярморочных увеселений в Лейпциге.

Она была знатного рода, дочь тайного советника Гейслера фон Дискау в Чеплине. Но это ничего не значило; самые знатные семьи, ожидая всевозможных выгод от королевской щедрости, гордились, когда одна из их дочерей удостаивалась милостивого внимания государя.

Один из современников пишет по этому поводу язвительно: «Саксонские дамы не оказывают чести королю, соглашаясь быть его фаворитками. Их уровень духовного развития слишком мелок; они не пробуждают чувства чести, но увлекают к излишествам. При Дворе существует особый класс людей, не способных существовать на собственные средства и жертвующих своими женами для приобретения королевских милостей».

Дамы того времени вообще легко поддавались увлечениям. Быть может, властитель служил примером, которому старалась следовать вся страна.

Саксонский Двор, по словам одного путешественника, был самым великолепным во всем свете. Саксонские женщины имеют нечто особенно чарующее и привлекательное, и это, главным образом, можно сказать про женщин родом из Мейссена. Среди них есть владеющие даром слова, и их мягкий голос придает особую прелесть довольно грубой немецкой речи. Саксонские женщины превосходят англичанок своим ростом и красотой. Они напоминают француженок своей непринужденностью, итальянок — своей страстностью и превосходят всех своей нежностью и изяществом. По виду они отличаются необычайной скромностью и невинностью; но они опускают глаза лишь для того, чтобы затем своим проницательным взором натворить тем больше бед.

Эрдмута София фон Дискау принадлежала к числу таких обаятельных женщин. «С походкой и наружностью королевы, она отличалась прекрасным сложением и необыкновенной белизной лица; у нее были большие голубые глаза с томным взглядом, выражение которых говорило о любви. Волосы светло-русые, плечи — ослепительной белизны и очертания рук — верх совершенства».

Король был очарован ее наружностью. Но эта очаровательница имела и отрицательные стороны. Она не блистала духовными преимуществами, и ее способности оставляли многого желать. Вступив с ней в разговор на каком-то маскараде, король был озадачен, заметив мало остроумия и находчивости под ее прекрасной внешностью.

Однако, он ею пленился, и это очарование возрастало с каждой встречей. При первом удобном случае он ей намекнул о своем намерении, но девица молчала, скромно опустив взор. Король не знал, как приняться за дело, и решил выждать. Но не добившись своей цели, он наконец воспользовался средством, нередко удававшимся: он обратился к матери красавицы и просил быть его посредницей.

Это имело успех.

Мать, поблагодарив короля за великую честь, взяла дело в свои руки. Она обещала повлиять на дочь и приняла все меры, чтобы упрочить ее счастье. Но давая обещания королю, она не забывала о самом важном. Соглашаясь вручить королю свою дочь, она потребовала соответствующего приданого, которое ей тотчас было выдано во время лейпцигской ярмарки.

Молодая девица была покорным орудием в руках матери, являясь жертвенным агнцем. Она давала свое согласие на все, дозволяя распоряжаться собою, как угодно.

Так наступил великий день.

Покорную красавицу разукрасили для этого торжественного случая как настоящую невесту. На ней было платье из серебряной парчи, украшенное цветами. Король, увидев ее в этом наряде, пришел в восторг и отпраздновал радостное событие…

Но его страсть скоро охладела, увлечение рассеялось. Женщина вроде Дискау не могла понравиться Августу Сильному. Ей недоставало живости и темперамента; она не отличалась той пылкостью, нежностью и влюбчивостью, которые король ценил в своих фаворитках. Он ее сравнил с комом снега, который «в руках тает и не согревает».

Но она примирилась со своей судьбой.

Двадцати трех лет она вышла замуж за гофмаршала фон Лоса, произведенного затем в шталмейстеры. Позднее он был назначен посланником в Париж и получил звание графа.

За Софией Дискау следовала девица фон Остергаузен, не уступавшая красотой своей предшественнице. Она была скромна, услужлива, великодушна, занималась благотворительностью, любила повеселиться и ценила светские удовольствия.

Не имея родных, она жила самостоятельно, устроив свою жизнь по собственному желанию; имея большое состояние, она им распоряжалась, как хотела.

Король увидел ее в первый раз в обществе своей жены и сразу ею увлекся. Узнав от своей подруги, что понравилась королю, она была вне себя от радости и не могла ничего сказать от волнения.

Первое время король тайно посещал свою новую фаворитку, желая щадить ее репутацию, но Остергаузен не могла скрыть своего восторга, и вскоре весь Двор узнал, кто занял место Дискау.

Новая фаворитка не злоупотребляла расположением короля и его щедростью.

Не отказываясь от подарков, она сама не предъявляла никаких требований. Довольная оказанной честью, она гордилась любовью короля.

Ее счастье было нарушено важным событием, которое на время поглотило внимание Августа: в 1719 г. было назначено бракосочетание наследного принца Фридриха Августа с дочерью австрийского императора, принцессой Марией Иозефой. Свадьбу праздновали с небывалой пышностью. Августу Сильному удалось при этом показать себя и весь свой Двор во всем блеске.

Встреча невесты, ехавшей из Вены, происходила на Эльбе. Целая флотилия, состоявшая из 15 голландских яхт с матросами, одетыми в синее и красное, выехала навстречу невесте до Пирна в сопровождении сотни богато разукрашенных гондол. Здесь невеста пересела на «Буцентавра». Одна позолота этого корабля, представлявшего подражание знаменитому венецианскому судну, обошлась в 6000 талеров.

В торжественном въезде принцессы участвовали около 2000 человек придворных, местных и чужестранных дворян. Из-за границы явились 7 князей, 200 графов, 200 баронов и более 500 дворян.

Август Сильный распоряжался лично во время празднества.

Король встретил новобрачных перед въездом в город, где был устроен шатер из желтого бархата, украшенного серебром.

Одежда короля из красного бархата была разукрашена драгоценностями стоимостью свыше двух миллионов талеров.

Шествие открывал генеральный почтдиректор барон Мордакс, держа в руке массивный золотой почтовый рог, украшенный драгоценными камнями. За ним следовали верхом почтовые чиновники, депутаты, всадники, камергеры и министры; затем выступали в дорогих украшениях 300 коней и мулов с серебряными бубенчиками, сопровождаемые сотней экипажей, запряженных шестерней, и целой толпой гайдуков, швейцарцев, турок, мавров.

Наследный принц в ярко-красной одежде, украшенной бриллиантами, ехал на испанской лошади; перед ним четыре турка несли на парчовом ковре бунчук. Кронпринцесса в испанском костюме ехала в великолепной карете, запряженной восемью лошадьми и обитой красным бархатом с золотыми украшениями. Впереди экипажа ехали верхом 24 мавра в белых атласных одеждах и ярко-красных плащах, в чалмах, украшенных перьями цапли.

Празднества продолжались четыре недели.

Некоторые увеселения были устроены в грандиозных размерах. Так, например, после большого обеда при Дворе и бала, продолжавшегося до утра, была устроена охота на диких зверей во дворе замка.

На празднике в честь Юпитера король в одежде из красного бархата, украшенной алмазами, ехал во главе 16 всадников, изображая собою огонь. Кронпринц служил олицетворением воды с 16 всадниками в светло-голубой одежде, украшенной рыбами, дельфинами, раковинами и кораллами. Один герцог с 16 всадниками изображал землю, его кони шли в попонах коричневого цвета, украшенных золотыми изображениями львов и тигров. Наконец другой герцог олицетворял воздух с 16 всадниками в голубых одеждах, украшенных серебром и крыльями райских птиц.

В конце сентября происходило знаменитое празднество в честь Сатурна. Оно началось охотой на медведей и оленей. Вечером устроили факельное шествие, в котором участвовало 1500 рудокопов с рудниковыми лампами и факелами. Возле храма Сатурна были воздвигнуты два холма, извергавшие пламя в виде огнедышащих гор. В честь новобрачных было дано представление, на котором сам Август должен был совершить сатурналии. По этому случаю он вызвал из пещер и ущелий Гарца рудокопов, принесших в дар молодым все сокровища подземного царства. Роль чеканщика играл Купидон. Серебряные и золотые монеты, вычеканенные в честь этого праздника, сохранились до нашего времени.

Празднества закончились французской комедией и большой оперой в честь новобрачных.

Во время торжеств, длившихся несколько недель подряд, король был так занят, что совершенно забыл свою новую возлюбленную.

Она, впрочем, не произвела на него глубокого впечатления, и, уезжая из Дрездена в Варшаву, он даже не простился со своей дамой. Она долгое время не могла утешиться, но наконец должна была примириться со своей утратой.

При Дворе она пыталась играть прежнюю роль, но ее приняли холодно, и это ее сильно оскорбило. Однако, она не решалась удалиться из общества, так как надеялась вернуть к себе расположение короля.

Она пыталась сблизиться с молодой принцессой и попасть к ней в милость; для этой цели она даже приняла католическую веру. Эрцгерцогиня Иозефа, поздравляя ее по этому поводу, дала ей понять, что недостаточно обратиться в католичество, не доказав этого добрыми делами. Если Остергаузен действительно хочет показать, что ее обращение искренно, то ей следует удалиться на несколько лет в монастырь и там в тишине и уединении жить по правилам своей новой религии.

Остергаузен, не ожидавшая такого совета, была очень смущена. Но ей другого выбора не оставалось, как сделать вид, что она добровольно подчиняется принуждению. Заявив принцессе, что давно об этом думает, она просила указать ей место, куда бы могла удалиться. Ей советовали отправиться в Прагу, и она согласилась.

Получив рекомендательные письма, она уехала туда и встретила самый радушный прием в дворянских семьях. На нее смотрели, как на новую Марию Магдалину, и все поздравляли ее с обращением в католичество.

Но прошло несколько месяцев, прежде чем она решилась поступить в монастырь; ей трудно было сделать этот шаг. Наконец она поселилась в монастыре урсулинок.

Но жизнь в полном одиночестве ее не привлекала, и в монахини она мало годилась. В свою келью она возвращалась только на ночь, днем же принимала участие в различных увеселениях и развлечениях.

Поэтому она очень обрадовалась, познакомившись через несколько месяцев с одним польским дворянином, который ей сделал предложение. Это был камергер Станиславский, надеявшийся этим браком поправить свои дела, не имея достаточно средств для независимого существования. Он узнал, что Осгергаузен располагает большим состоянием.

Она недолго колебалась, не расспрашивала о прошлом жениха и охотно приняла предложение поляка, надеясь таким образом снова возвратиться ко Двору, разлука с которым была ей тяжела.

Новобрачные поехали в Дрезден, но Станиславская ошиблась, думая снова попасть в милость изменившего ей возлюбленного. Король хотя и велел передать ей богатые подарки, но не требовал от нее никаких услуг.

XXII

Всеобщая безнравственность. Графиня Оржельская. Прусский гость в Дрездене. Кронпринц Фридрих и прекрасная графиня. Парад в Темпельгофе. Увеселительный лагерь в Мюльберге. Свадьба Оржельской. Щедрый отец. Последняя любовь.

Преемница Остергаузен была последней в ряду красавиц, умевших продержаться хотя некоторое время при Дворе Августа Сильного, пользуясь его расположением. Графиня Анна Оржельская была последней, но вместе с тем наиболее оригинальной и наиболее замечательной из фавориток.

Отношения короля польского к этой женщине можно объяснить, принимая во внимание не только характер коронованного Дон Жуана, но и общую распущенность нравов, преобладавшую в это время при Дворе. Эти отношения были не только позорны в полном значении этого слова, они были неестественны и противоречили здравому чувству.

Упоминая об этом эпизоде, можно себе представить, до чего доходили правители XVIII века в своем презрении к гражданским и человеческим законам, какова была безнравственность князей и сановников, не признававших никаких прав и законов, Эта эпоха представляет резкий контраст с предшествующей, отличавшейся монашеской суровостью и воздержанием от всяких мирских соблазнов. Отсутствие всякого нравственного чувства и полная распущенность царили при Дворе и в придворных кругах.

Графиня Оржельская, которую Август Сильный избрал фавориткой на склоне своей жизни, находилась с ним в близком родстве: она была его родная дочь.

Нам это может показаться невероятным, между тем это факт, вполне несомненный, основанный на самых достоверных источниках.

Графиня Оржельская родилась в 1707 г. Ее мать была прекрасная Генриетта Дюваль, дочь трактирщика, у которой польский король нередко проводил целые ночи. Дочь Генриетты жила в Варшаве некоторое время в неизвестности, пока один из ее братьев, граф Рутовский, сын прекрасной Фатимы, не представил королю сестру-красавицу.

До этого времени Август еще не признавал ее своей дочерью. В первый раз король ее увидел в мундире гренадерского потсдамского полка, и очарованный отец с этого дня не отпускал ее от себя.

По словам современников, графиня Анна имела большое сходство с отцом. Это сходство проявлялось не только в очертаниях лица, но и в характере и в темпераменте. Она принадлежала к так называемым «львицам XVIII столетия» и отличалась большой ловкостью во всех мужских упражнениях. Она ездила верхом, как татарин, курила, как солдат, и любила веселые пиры.

По словам маркграфини Байрейтской, Фридрих Великий тоже познакомился с прекрасной дочерью польского короля.

Маркграфиня рассказывает об этом в своих известных мемуарах. Во время карнавала 1728 г. Фридрих Вильгельм посетил со своим сыном Дрезден и встретил блестящий прием при Дворе. Дня через два после своего приезда он писал своему другу Зеккендорфу, австрийскому посланнику в Берлине, следующее:

«Великолепие местного Двора не уступает ни в чем Двору Людовика XIV; что касается увеселений, могу сказать, не преувеличивая, что я ничего подобного еще не видел».

Польский король, любивший роскошь, старался показать себя во всем своем блеске, устраивая в честь пребывания прусского короля бесконечные празднества и увеселения.

Король прусский приехал в сопровождении генерала Грумкова, Лебена, полковника Крёхера и трех других придворных.

По желанию Августа Сильного в Берлин отправили курьера с особым приглашением для молодого кронпринца.

Встреча обоих королей отличалась большой сердечностью. В первый вечер был устроен обед на двадцати столах, за которым следовал бал, продолжавшийся до пяти часов утра. И так проводили один день за другим. На третий день явился кронпринц прусский. Он со своей свитой остановился в доме графа Флемминга.

Молодому Гогенцоллерну, жившему до того под строгим надзором отца, открылся новый мир при роскошном Дворе короля польского. Мы знаем, что он не оставался равнодушным ко всем соблазнам и приманкам, его окружавшим.

На одном маскараде, где король Август был хозяином, и участвовала графиня Оржельская, она с принцем Вейсенфельским явилась во главе итальянских комедиантов. Прусский кронпринц был в костюме норвежского крестьянина, а его суровый отец нарядился арлекином.

Король прусский, возвращаясь в Берлин, страшно утомился от этих беспрерывных празднеств. Он еще раньше писал своему другу Зеккендорфу:

«Я живу в Дрездене, где веселюсь и танцую, утомляясь гораздо больше, чем если бы мне пришлось ежедневно гоняться за двумя оленями. Трудно себе представить, до чего доходит любезность короля».

Что касается развратной жизни «саксонского Вавилона», то король прусский пишет своему другу:

«Я возвращаюсь домой в следующую среду, измученный веселым времяпрепровождением. Такого рода жизнь, без сомнения, нельзя назвать христианской, но беру Бога в свидетели, что я никакого удовольствия в ней не нашел и возвращаюсь домой таким же чистым, как уехал».

Его сын испытал совершенно иное. Кронпринц не мог сказать о себе, что возвращается в Берлин таким же чистым, каким уехал. В круговороте веселого карнавала, увлекшего молодого кронпринца, он, как говорят, пленился прекрасной формерой и еще более прекрасной графиней Оржельской, о которой упоминает его сестра в своих мемуарах.

Несмотря не чрезвычайную ревность польского короля, прусский кронпринц, говорят, близко сошелся с молодой графиней.

Маркграфиня Байрейтская познакомилась со знаменитой графиней в том же году, когда саксонский Двор отдал визит берлинскому Двору. Во время большого смотра в Темпельгофе графиня Оржельская явилась верхом в военном мундире. На ней была одежда из красного шелка с золотым позументом и орден Белого орла.

Прекрасная графиня играла также выдающуюся роль на блестящем празднестве, устроенном королем польским в лагере при Мюльберге и прославившемся на всю Европу.

Это празднество продолжалось более четырех недель, т. е. весь июнь 1730 года. Король являлся на нем главным распорядителем.

Постройки лагеря занимали пространство на протяжении трех миль в окружности. В лагере помещались двадцать тысяч пехоты и двадцать тысяч кавалерии, состоявшей частью из польских, частью из саксонских отрядов. Все были в новой обмундировке. Особенной роскошью отличались мундиры кавалеристов и лейб-гренадер.

Дворец в Варшаве

Графиня Оржельская, дочь француженки Генриетты Ренар

На этом блестящем празднестве собралось много знатных гостей. Кроме короля прусского с кронпринцем, на него явились: старый герцог Дессауский, 47 князей и герцогов из Саксонии, Брауншвейга, Мекленбурга, Голштейна, Ангальта, Шварцбурга, Вюртемберга и прочие; кроме того, 15 посланников от германского императора и русского царя, королей Франции и Англии, Голландии, Швеции и Пруссии, 96 графов и 83 барона. На этот праздник приехал также знаменитый сын Августа Сильного и графини Кенигсмарк, могущественный Мориц Саксонский.

Таким образом, увеселительный лагерь с бесчисленным множеством гостей и многочисленными лавками напоминал собой громадную ярмарку.

Увеселения были самые разнообразные. В течение четырех недель устраивались смотры, маневры, стрельбы, балы, концерты с итальянскими певицами, итальянские и французские комедии, охоты, иллюминации и фейерверки. Один из таких фейерверков длился от девяти часов вечера до двух часов ночи — целых пять часов.

В честь этого празднества Август Сильный заказал венецианскому художнику Цукки эстампы, вырезанные из меди. Эти рисунки занимали 200 листов большого формата, и расходы на них обошлись в 200 тысяч талеров. Точно такие же эстампы были сделаны во время другого праздника, происходившего в 1695 году при вступлении на престол Августа Сильного.

По некоторым сведениям, расходы на празднество при Мюльберге составили миллион талеров, по другим вычислениям, они доходили до пяти миллионов. При этом было удостоверено, что увеселительный лагерь при Мюльберге превосходил своим великолепием празднества, устроенные Людовиком XIV во Франции, в Компиене.

Вскоре после этого праздника побочная дочь Августа Сильного, графиня Оржельская, вышла замуж за принца Карла Людовика Голштин-Бекского.

Принц вступил в брак с графиней из своекорыстных целей. Зная, что она больше, чем любимая дочь короля, он надеялся извлечь возможные выгоды из этого брака.

Свадьбу отпраздновали с соответствующим великолепием. И надежды герцога голштинского оправдались: щедрый отец не жалел денег и осыпал любимую дочь ценными дарами.

На другой день после свадьбы он ей подарил дворец, купленный у графа Флемминга, приказав его отделать заново ко дню ее рождения, 23 ноября. Новоселье отпраздновали великолепным балом, длившимся всю ночь, и роскошной иллюминацией.

Кроме дворца и богатого приданого, графиня Оржельская получила от своего отца 80 тысяч талеров на свадьбу. Сверх того, ей подарили владения в Богемии ценою в 300 тысяч талеров. Король ее также не забыл в своем завещании. После его смерти она получала ежегодную ренту в восемь тысяч талеров.

Но этот искусственный брак продолжался недолго. Графиня потребовала развода через три года, и супруги стали жить отдельно. Герцог остался в Кенигсберге, а графиня Оржельская — в Венеции.

Сын, рожденный в этом браке, по имени Карл Фридрих, поступил на службу при саксонском Дворе и умер в звании генерал-майора. Графиня окончила свою жизнь, богатую приключениями, на 62 году.

Она была последней фавориткой коронованного Дон Жуана.

XXIII

Три фаворита короля. Граф Фицтум. Вестник любви. Дуэль на лошадях. Граф Бейхлинг. Незаменимый делец. Падение с высоты. Арест и тюрьма. Граф Флемминг. Берлин и Дрезден. Военный дипломат. Две злые польки. Княжеское хозяйство. Дело с королем. Неожиданная кончина.

Август Сильный имел, кроме фавориток, также и фаворитов. Среди последних трое пользовались особым доверием короля, сделавшись его советниками: один — придворный, другой — государственный человек, третий — военный. Мы уже упоминали о них. То были: обер-гофмейстер, граф Фридрих Фицтум фон Экштадт; великий канцлер, граф Вольфганг фон Бейхлинг и генерал-фельдмаршал, граф Гейнрих фон Флемминг.

Граф Фицтум происходил из древнего тюрингенского рода и родился в 1675 г. Он был на пять лет моложе своего государя-покровителя. Двенадцати лет он был назначен пажем при Дворе курфюрста Иоганна Георга III и тотчас сделался любимцем принца Фридриха Августа. Он состоял при нем в качестве пажа и камер-юнкера, сопровождая принца повсюду в его путешествиях по Европе, и не раз, как мы видели, служил ему посредником в его интимных делах.

Когда принц вступил на престол, Фицтум сразу занял видное место. Произведенный в камергеры и шталмейстеры, он был затем назначен сокольничьим, обер-камергером и наконец кабинет-министром.

«Фицтум, — говорил один из современников, — был человек красивой наружности, услужливый придворный, но характера мелочного. Он не вмешивался в чужие дела, не делал никому вреда и не принося никому пользы. Он отличался в военных упражнениях: был превосходный наездник, прекрасный стрелок; любил играть в мяч, но больше всего пристрастился к картежной игре; он играл при случае день и ночь, выигрывая значительные суммы, и оставил после себя большое состояние, но погиб на дуэли из-за картежной игры».

Фицтум прослыл за самого богатого человека в Саксонии. Его властелин никогда ничего для него не жалел. Но этого жизнерадостного человека постигла преждевременная смерть. Он погиб на дуэли от руки одного молодого итальянца по имени маркиз де С. Жиль, побочного сына сардинского короля Виктора Амедея.

С этим молодым человеком, состоявшим камергером и генерал-адъютантом короля, граф Фицтум поссорился за картами при Дворе в Варшаве.

Играли на крупную ставку; пылкий итальянец проиграл, вышел из себя, и пререкания перешли даже в рукопашную.

Король вступился: велел посадить маркиза на три месяца в крепость, затем приказал ему удалиться и никогда не появляться при Дворе. Выйдя на свободу, итальянец все-таки вернулся в Польшу, прислал вызов графу Фицтуму из маленького городка под Варшавой. Граф, приняв вызов, дал обещание сохранить это дело втайне.

Он сдержал свое слово. Накануне дуэли он ужинал у дочери в веселом расположении духа и играл в пикет до полуночи. Таким образом никто не подозревал близкой борьбы не на жизнь, а на смерть. В два часа ночи он отправился вместе со своим секундантом, графом де Монморанси, в польский городок, где была назначена дуэль. Прибыв туда около шести часов утра, он застал маркиза на месте и сел на лошадь.

Противники хладнокровно выехали навстречу друг другу. Итальянец дал первый выстрел, и граф Фицтум был убит наповал. Граф еще успел выстрелить, но пуля только задела парик маркиза.

Вместо того чтобы удалиться из Польши, маркиз имел дерзость вернуться в Варшаву, скрываясь в монастыре. Но король отдал приказ, невзирая на право убежища, данное монастырям, поступить с маркизом по закону.

Монастырь был окружен отрядом в 150 солдат. Но хитрому итальянцу удалось скрыться, переодевшись лакеем; он бежал в Италию через Берлин и Лейпциг. Своему погибшему любимцу король велел оказать должные почести. Его похоронили в семейном склепе, и во время траурного шествия звонили в колокола.

Второй фаворит, граф Бейхлинг, происходил от побочной линии старинного тюрингенского графского рода, прекратившегося около половины XVI века.

При вступлении на престол Августа граф был придворным советником и находился в Вене, где хлопотал о звании имперской княгини для своей супруги. На это он израсходовал большие суммы казенных денег, в которых должен был отдать отчет. Но он предпочел скрыться и уехал в Голландию.

Новому властелину, однако, было трудно обходиться без графа Бейхлинга, оказывавшего ему не раз большие услуги, добывая для него значительные суммы денег, когда он был еще принцем. Король приказал беглецу возвратиться, прощая ему прежние промахи. Бейхлинг снова попал в милость и продолжал помогать щедрому властелину выпутываться из затруднений. В скором времени изобретательный финансист приобрел полное доверие короля.

Бейхлингу удавалось изыскивать новые источники доходов, не забывая при этом и самого себя. Его умение в этом отношении видно уже из того, что он в течение шести лет мог одолжить королю взаимообразно полтора миллиона талеров. За эти услуги ему было отдано в полное владение прекрасное имение Хоерсверда в Оберлаузице.

В 1700 г. последовало его повышение; он получил графское достоинство от императора Леопольда. В течение шести лет он пользовался безграничным влиянием; но за быстрым повышением последовало столь же быстрое падение.

Главной причиной падения Бейхлинга послужило его богатство. В течение немногих лет своего господства он нажил громадное состояние, которое король пожелал получить обратно, так как фаворит не мог приобрести его честным путем.

Бейхлинга предупредили заранее. Император и город Ганновер предлагали ему убежище. Но напрасно. Он слишком доверял своему властелину.

Удар обрушился на него сразу. Его арестовали в Торне; схватив ночью на постели, его в халате отвезли под сильным конвоем в крепость Кенигштейн. Здесь он пробыл семь лет в заточении, и вместе с ним пали все его приближенные: его два брата и его друзья. Даже старика отца посадили в крепость.

Своим освобождением Бейхлинг был обязан заступничеству высокопоставленных женщин. Одна из них была графиня Фицтум, другая Рехенберг, дочь знаменитого фельдмаршала Шенинга, бывшая фаворитка Августа Сильного, которая нашла себе поддержку и заступничество в лице всемогущей графини Ко́зель.

Однако, Бейхлингу не удалось подняться на прежнюю высоту. Он убедился наконец, что никакими средствами нельзя возвратить утраченное могущество.

С этого времени он поселился в своем имении Чорна близ Вурцена. Со своей женой он развелся без всяких формальностей. Она не сопротивлялась, так как муж уличил ее в том, что она во время его заточения родила ребенка. После развода он не выказал особого великодушия, назначив графине ежегодную пенсию всего в 300 талеров.

Жизнь третьего фаворита короля, графа Флемминга, была особенно богата приключениями еще до его приезда в Дрезден.

Как мы видели раньше, говоря об избрании польского короля, Август был обязан графу Флеммингу короной Ягеллонов. Главную роль, как водится, играли деньги, которые сыпались полными горстями.

Позднее, получив звания генерал-лейтенанта, тайного советника и обер-шталмейстера литовского, граф Флемминг взялся вести деловые переговоры с Дворами в Копенгагене и Берлине.

В 1700 г. Флеммингу был дарован графский титул. Наконец, получив звание главнокомандующего, он распоряжался военными силами в Саксонии, занимая одновременно должность первого кабинет-министра и оставаясь во главе государственных дел в течение 16 лет. Он умел устранять людей, ставших ему поперек дороги, сосредотачивая власть в своих руках.

Вообще о фельдмаршале сохранилось мнение как о человеке, одаренном замечательными способностями, живым, предприимчивым умом, отличавшемся личной храбростью и безграничным честолюбием.

Он однажды выразился так: «Я признаю, что обстоятельства создают человека; каждый человек способен на все, если ему представится удобный случай обнаружить свои способности. Я сам могу служить тому примером. Сначала я вполне отдался военной службе, не имея иного честолюбия, как стоять во главе полка; однако, я сделался первым министром и фельдмаршалом, никогда не побывав в коллегии. Я управляю, так сказать, одновременно и Польшей и Саксонией, не будучи знаком с законами этих стран; несмотря на это, я с честью справляюсь с делами».

С большой предусмотрительностью и непоколебимой самоуверенностью, со смелостью и страхом Божиим, как говорится, взял он в свои руки управление делами войны и мира. «Он проводил свои замыслы с большой смелостью; счастливые последствия, сопровождавшие все его предприятия, давали ему повод думать, что он вполне умеет вести государственные дела, и это внушило ему безграничное самомнение. Однако, со временем пришлось убедиться — это, впрочем, давно было замечено проницательными людьми, — что ему недоставало опытности в военном деле».

Говоря вообще, Флемминг был человек подвижный, жизнерадостный, которого трудно было сокрушить. Военная выправка сказывалась в нем очень сильно; его приказания были коротки, ясны, быстры, и, если их исполнение замедлялось, он приходил в ярость. Но его гнев быстро остывал; удачной шуткой его было легче успокоить, чем длинными и мудрыми объяснениями. Он сам был очень находчив и любил острить. Всегда занятый множеством планов, он привык быстро соображать и быстро приводил в исполнение свои замыслы. Он вечно спешил и писал так плохо, что сам не мог разобрать им написанного.

При этом он не отличался изысканностью обращения. Оно было сурово и даже грубо. Судя по его манерам, его скорее можно было принять за драгунского офицера, чем за министра. Но люди, его знавшие близко, умели с ним обходиться. Он ладил отлично с королем и считался его лучшим другом и верным советником.

До чего доходило вольное обращение в присутствии короля, доказывает случай, происшедший на одном празднестве. Это было в то время, когда графиня Денгоф играла известную роль при Дворе.

Флемминг устроил празднество, приказав выставить шесть полков на большом лугу близ Дрездена. При этом должна была присутствовать вся конная королевская гвардия. На холмах были расставлены пушки, и были отданы распоряжения доставить всему Двору зрелище больших маневров. Полки наступали друг на друга равными силами. Их колебания, натиск и отступление — все их движения представляли веселое зрелище, не причиняя никому ни малейшего вреда.

По окончании маневров король, окруженный сановниками и знатными дамами, обедал в большой палатке. Еще два стола были приготовлены для остальной свиты. Во время обеда палили из пушек и играла военная музыка. Фельдмаршал усердно угощал гостей и сам опьянел. Король, хотя не воздерживался от угощений, не позволил себе, однако, неуместных выходок. «Во время обеда, — пишет очевидец, — мне случилось наблюдать мучение одного камергера, обязанного прислуживать королю. Ему пришлось простоять более получаса со стаканом в руках позади короля, едва удерживаясь на ногах. Он, казалось, готов был упасть от малейшего толчка».

Фельдмаршал был вне себя от радости. Когда король собрался уехать, он бросился к нему на шею.

— Братец, если ты уедешь, я не буду считать тебя своим другом.

Графиня Денгоф, не покидавшая короля, старалась его удержать от безумной выходки. Но Флемминг был в ударе и забыл о благоприличии. Он собирался обнять графиню, делая ей довольно двусмысленные комплименты.

Графиня, привычная к его выходкам, когда он бывал «навеселе», отвечала улыбкой и только старалась, чтобы не произошло столкновения между ним и королем…

По словам очевидца, «король и графиня Денгоф, возвращаясь в Дрезден, едва не свалились с лошади. Короля поддержал один из скороходов, оказавшийся поблизости. Вокруг него собралась толпа. Его упрашивали сесть в экипаж, но, оттолкнув гневно шталмейстера, особенно усердно к нему пристававшего, он любезно обратился к графине со словами: «Не беспокойтесь, оставьте меня, я хорошо знаю своего коня». С этими словами он пришпорил лошадь и поскакал в Дрезден в сопровождении кавалергардов и всей свиты. Графиню подхватил, когда она падала с лошади, один из всадников, и после того она села в экипаж.

Я спрашивал человека, близкого ко Двору, обходились ли такие выходки фельдмаршала безнаказанно. «Что ж, — отвечал он, смеясь, — к этому мы давно привыкли. Флемминг дозволял себе много другого, но когда у него хмель пройдет и он явится ко Двору, то обращается к королю со словами: «Говорят, Флемминг вчера опять дурачился? Но ваше величество не поставит ему этого в вину?» Король посмеется над ним, и все бывает забыто».

Большей частью эти выходки ему сходили с рук, но однажды он все-таки попал в немилость. Приказ о его отставке был уже подписан, и готовились его отправить. Но граф, узнав об этом, на почтовых поспешил явиться к королю.

Хотя король не был расположен его выслушивать, Флемминг так сумел подойти к нему со слабой стороны, что после двухчасовой беседы он снова приобрел милость. Затем он отправился в канцелярию и разорвал зловещий приказ.

Поддержка, которой он пользовался при Дворе благодаря своей кузине, еще усилилась после его брака с графиней Радзивилл. Однако, большого счастья в этом браке фельдмаршал не обрел. Его жена оказалась дамой с тяжелым характером; ему пришлось много от нее терпеть, но он все переносил с ангельской кротостью. Наконец она потребовала развода.

Фельдмаршал не удовольствовался одним браком. Незадолго — года за два — до смерти он женился во второй раз и опять на польке. Она была тоже из рода Радзивиллов, дочь великого литовского канцлера. Но эта жена оказалась еще хуже первой: в браке Флеммингу не везло!

Фельдмаршал жил на очень широкую ногу, устроив в своем доме княжескую обстановку. Кроме целой толпы челяди он держал конюшню в сотню лошадей. В его приемную являлись сановники, министры, тайные советники, наместники, как при Дворе владетельного князя. С раннего утра садился он за работу со своими секретарями, если даже и возвращался домой поздно после попоек.

Хотя ему нередко случалось, по словам одного современника, в течение дня выслушивать сотни докладов и давать советы, это его нисколько не затрудняло и он справлялся со своей работой так же легко, как другой, присутствуя на театральном представлении.

В его канцелярии работали день и ночь. Она служила хорошей школой для молодых людей, готовившихся занять высшие должности. Фельдмаршал был хорошим учителем и воспитывал хороших учеников.

Но при быстроте соображения и неизбежной легкости усвоения он относился ко всему замечательно флегматично. Для достижения же цели он не гнушался никакими средствами.

«Флемминг расходовал невероятные суммы, но также умел добывать невероятные доходы, действуя так, что никто не мог его ни в чем упрекнуть. Будучи министром, он всегда имел в своем распоряжении сотни тысяч талеров. Он жил среди блестящей обстановки, как настоящий князь».

Деятельность фельдмаршала не была ни для кого тайной. Королю она была известна, также как и те средства, которыми пользовался его любимец. Это доказывается следующим случаем.

Дело шло о тяжбе по вопросу о наследстве между потомками одного знатного немецкого рода и саксонским Двором. Все переговоры оставались безуспешными, пока Флеммингу не вручили 50 тысяч талеров. Тогда тяжба сразу получила желаемую развязку. Но король хотел вывести дело начистоту. Перед тем как подписать договор, он пригласил к себе немецкого посланника. Выразив ему свое удовольствие по поводу благоприятного окончания дела, он заявил, что не подпишет договор, пока ему не объявят точную цифру той суммы, которую получил Флемминг за это дело. Посланнику пришлось дать откровенное показание.

Король тотчас дал свою подпись, заметив при этом: «Это честно, такой суммы я не ожидал».

Призвав немедленно фаворита, он ему сказал: «Флемминг, для тебя эта сумма слишком велика».

Бедному фавориту, который на этот раз попался, ничего не оставалось, как поделиться с королем. Посланник над ним посмеялся, когда Флемминг вздумал взыскать с него вторично половину полученной суммы.

Последние годы своей жизни Флемминг провел в Берлине, где, по словам маркграфини Байрейтской, он пытался сосватать семнадцатилетнюю принцессу за 85-летнего короля Августа. Но, к счастью для принцессы, дело не сладилось.

Флемминг переехал из Берлина в Вену, чтобы принять участие в разделе Польши, но тут он внезапно скончался от удара. Его труп набальзамировали и отправили в Столпень, где он и был похоронен.

Фельдмаршал оставил после себя состояние в 16 миллионов талеров, кроме больших владений. Но его вдова не могла воспользоваться всеми этими богатствами. Говорят, что ей пришлось возвратить в казну 8 миллионов как неблагоприобретенных.

Кроме этих трех фаворитов, играли некоторую роль при Дворе Августа Сильного и другие, но первых никто не мог превзойти в их могуществе.

При этом следует упомянуть об одном замечательном человеке, испытавшем необыкновенные превратности судьбы. То был изобретатель знаменитого мейссенского фарфора.

XXIV

Изобретатель фарфора. Таинственный незнакомец. Алхимические эксперименты. Бегство. Милостивый прием. Делатель золота приобретает известность. Опыт в Варшаве. Арест в Кенигштейне. В королевском замке. В плену. Счастливая случайность. Белый и коричневый фарфор. Княжеская жизнь. Ранняя кончина.

Иоганн Фридрих Беттигер, которому мы обязаны изобретением фарфора, был родом саксонец. Он родился в городе Шлейц в Фогтланде, где его отец служил при монетном дворе.

С ранних лет Беттигер обнаружил склонность к химии и 12 лет, в 1691 г., поступил аптекарским учеником в Берлине, где тотчас занялся таинственным искусством добывания золота. Он оказался очень понятливым и ловким учеником: все хвалили его редкие способности.

Через некоторое время в прусскую столицу приехал знатный на вид иностранец, знакомившийся, путешествуя по Европе, со всеми достопримечательностями. Его имя было Ласкарис; он выдавал себя за архимандрита греческого монастыря на острове Митилене. Он имел при себе свидетельство за подписью константинопольского патриарха. Так как он свободно говорил по-гречески и держался на высоте своей роли, то ему оказывали доверие. Он собирал подаяния для выкупа христиан, находящихся в плену у турок. Но некоторые замечали, что он раздавал больше денег, чем получал.

Тотчас по своем приезде в Берлин Ласкарис осведомился у хозяина гостиницы, нет ли в городе людей, занимающихся алхимией. Ему отвечали, что в таковых нет недостатка, между прочим, указали на аптекаря Цорна, у которого Беттигер находился в качестве ученика.

Иностранец отправился в указанную аптеку и потребовал химический медикамент. Провизор велел позвать «лаборанта», который был не кто иной, как Беттигер.

На вопрос Ласкариса, почему его называют «лаборантом», саксонец отвечал с простодушной улыбкой, что эту кличку ему дали в шутку, так как в свободное время он занимается алхимическими опытами. Молодой человек понравился иностранцу, и последний заказал ученику какой-то препарат, поручив принести ему в гостиницу. Беттигер, исполнив поручение, разговорился с неизвестным господином. Посетив его еще несколько раз, он приобрел расположение знатного иностранца.

Перед своим отъездом Ласкарис призвал «лаборанта» и сообщил ему, что он обладает важной тайной, имеющей значительную ценность. При этом он вручил ему две унции своей «тинктуры ценою в 80 тысяч талеров» с просьбой пока не разглашать ничего о его изобретении. Он дал ему разрешение позднее испытать действие этой тинктуры и показать ее всем для того, чтобы в Берлине алхимиков не считали за дураков.

Беттигер поступил, как было ему приказано, и, как говорят, ему действительно удалось сделать несколько удачных опытов. Это привлекло всеобщее внимание и возбудило много толков по всему городу. Слух дошел и до Двора. Король Фридрих I велел тотчас арестовать молодого «лаборанта», занимающегося тайными изобретениями. Но Беттигера предупредили вовремя, и ему удалось благополучно скрыться из Берлина в Виттенберг.

Здесь жил его родственник, профессор красноречия Кирхмайер, занимавшийся алхимией из любви к искусству. Беттигер думал остановиться у него. Но так как его отец прежде служил в Магдебурге монетным мастером, то прусский Двор, считая сына своим подданным, требовал его выдачи.

В Саксонии издавна интересовались алхимией, и потому молодой человек привлек к себе всеобщее внимание. Вопреки требованиям прусского Двора, Беттигера как саксонца по происхождению не выдали, напротив, по приказанию Августа Сильного перевели из Виттенберга в Дрезден.

Здесь он был принят в доме штатгальтера графа Фюрстенберга, которому объяснил действие тинктуры, делая опыты в его присутствии. После этого князь отправился в Польшу к королю, который принял Беттигера под свое покровительство и послал ему собственноручное письмо, прибавив в конце: «Желаю, чтобы он не делал опытов до моего приезда, имея в виду с ним лично переговорить. С помощью Божией надеюсь скоро с ним увидеться».

С этой минуты при дрезденском Дворе все стремились познакомиться с молодым человеком. Сановники пришли в волнение, и каждый старался переманить к себе знаменитого алхимика. Штатгальтер и Бейхлинг старались каждый им воспользоваться для собственных целей. Граф считал себя потерянным в случае, если король вообразит, что человека, умеющего доставать золото, можно заменить другим, умеющим его приготовлять.

Граф Фюрстенберг оказался победителем. Король пришел к убеждению, что великая тайна раскрыта благодаря Беттигеру, который может добыть благородного металла сколько ему вздумается. Несомненно, что предполагаемое добывание золота немало способствовало падению графа.

Между тем опыты добывания шли своим чередом.

Беттигер передал штатгальтеру, кроме пробы своего изобретения, небольшой пузырек, содержащий ртуть. При этом он взял с него обещание не делать никаких опытов при короле, пока тот, со своей стороны, не пообещает не допускать свидетелей при опыте и никому не сообщать об этой тайне.

Кроме того, он внушил графу, что к этим опытам необходимо приступать со страхом Божиим и с чувством глубокого благочестия, так как от этого будет зависеть успех всего дела.

Фюрстенберг едва успел явиться к королю с этим поручением, как по неожиданной случайности собака, вбежавшая в комнату, опрокинула шкатулку и разбила пузырек с ртутью. По уверению Беттигера, эта ртуть отличалась особым свойством и добыть такую в Варшаве было невозможно.

Тем не менее король и граф Фюрстенберг решили приступить к опытам на второй день Рождества, занявшись этим делом ночью, при закрытых дверях. При этом два тигля, присланные Беттигером для этого опыта, были натерты мелом; в один из них вылили тинктуру со ртутью, добытую в Варшаве, в другой положили буры, и всю эту смесь поставили кипятить на огне в продолжении двух часов. В результате, однако, получилось не золото, а какая-то масса, до того твердая, что пришлось разбить тигеля. Фюрстенберг сообщил об этом Беттигеру в письме от 28 декабря 1701 г., прибавляя, что «при этом опыте присутствовал сам король, приступивший к делу с должным благочестием, приобщившись Св. Тайн за два дня до этого. Что касается самого графа, он все время помышлял о Боге, однако, опыт не имел никакого успеха».

Возвратившись в Дрезден через месяц, граф застал Беттигера в самом мрачном настроении. Молодой 17-летний человек жил в доме штатгальтера под строгим надзором, как пленный. Он наконец возмутился и грозил покончить с собою, если ему не возвратят свободу. Поэтому граф из предосторожности велел его перевести в замок Кенигштейн. Это перемещение довело Беттигера до бешенства. По словам коменданта, он бесился, как лошадь, ревел, как бык, скрежетал зубами, бился головой о стену, размахивал руками и ногами, ползал вдоль стен, дрожал всем телом, так что два солдата не могли с ним справиться. При этом он много пил, иногда по 12 кувшинов пива, не чувствуя опьянения.

По мнению коменданта, трудно было объяснить себе, сколько во всем этом было притворства.

После этого был получен приказ от штатгальтера возвратить молодого человека в Дрезден. Он снова принял его в свой дом, и здесь Беттигер познакомился со знаменитым Чирнгаузеном, одним из близких друзей штатгальтера.

Эренфрид Вальтер фон Чирнгаузен, член парижской академии, был одним из знаменитейших естествоиспытателей своего времени. Он объездил всю Европу, и благодаря ему были заведены, между прочим, стеклянные заводы в Шлезвиге. Он жил большей частью в своем имении в Кислингсвальде.

Во время пребывания в Дрездене он обыкновенно останавливался у своего друга, графа Фюрстенберга, где для него была устроена большая лаборатория. Здесь оба приятеля занимались химическими экспериментами.

Чирнгаузен сердечно полюбил молодого Беттигера и относился к нему с полным доверием. Это расположение было очень полезно для молодого человека и возвысило его в глазах окружающих его людей. Ему стали доверять, относиться с большим снисхождением к его опытам, не оставляя надежды, что он добьется успеха.

Дрезден, бульвар Августа

Август Сильный. Автор Луис де Сильвестер

Нет никакого сомнения, что он сам питал такое же упование и не был сознательным обманщиком или фантазером. Его непоколебимая уверенность в самом себе служила тому доказательством.

Полагаясь на советы и указания Ласкариса, Беттигер был убежден, что ему удастся приготовить самому таинственную тинктуру.

Король был на его стороне и заботился о нем. «Беттигера поместили в дрезденском замке, как знатного вельможу. Ему отвели две комнаты с видом на замковый сад, кроме того, большой зал для опытов — так называемый оперный зал — и часовню для молитвы. Все помещения отделали заново. Он мог прогуливаться в одной части замкового сада и по предъявлении особого билета проникать в подземелье, проходившее под укреплениями. Королевский экипаж был в его распоряжении для выездов, но он не мог выезжать без провожатых. Для надзора за ним был назначен секретарь Немин. Без его разрешения никто не мог посещать Беттигера, исключая Чирнгаузена. Кроме него в замке находился еще барон фон Шенк, которому было поручено развлекать Беттигера в свободное от занятий время и, если он пожелает, обедать за его столом. Чирнгаузен, чувствовавший большое расположение к Беттигеру, часто его посещал, иногда в сопровождении штатгальтера. Беттигеру выдавали столько денег, сколько он требовал, даже на содержание его любовниц.

Беттигер, когда он был в хорошем настроении, отличался веселым характером; своими разговорами он умел очаровать собеседника. Штатгальтер относился к нему как к ближнему человеку, приглашал его к обеду, на охоту и писал ему нежные письма».

Король, возлагавший на Беттигера большие надежды, оказывал ему полное доверие и поддерживал с ним деятельную переписку.

Эта переписка продолжалась полтора года. Неудача опытов объяснялась тем, что собака разбила пузырек с ртутью, а отчасти неумением короля и штатгальтера взяться за дело.

В это время Беттигеру жилось привольно и весело. Его содержание обошлось королю за последние годы в 40 тысяч талеров. Беттигер умел веселиться и сделался всеобщим любимцем в высшем обществе. Он давал обеды, куда все ездили с большим удовольствием, тем более что он имел обыкновение дарить каждому гостю золотые медали собственной работы, кладя их под тарелку. Это особенно привлекало дам.

У него охотно играли в карты, так как он не тяготился проигрышем. Вообще он часто устраивал празднества, имевшие большой успех.

Но он не мог рассчитывать на продолжительность такой жизни, если ему не удастся наконец представить доказательства своего таинственного искусства.

В этом отношении дела его не были успешны. Мало-помалу стало убавляться драгоценное сокровище, врученное ему незнакомцем в Берлине. Он, однако, не терял надежды и бодро принимался за работу, чтобы найти настоящий путь. Но все было напрасно. Опыты не удавались.

Предчувствуя неприятности, он пытался бежать из Дрездена.

Летом 1703 г. ему удалось бежать, и он очутился в Австрии. Но штатгальтер потребовал его возвращения и подверг его строгому надзору. Беттигер неоднократно просил о своем освобождении, убеждая короля в том, что ему придется отвечать за него перед папским престолом.

Но Август Сильный не поддавался; он не выпускал из рук своего пленника, и в 1705 г. его отправили в крепость Альбрехтсбург в Мейссене.

Видя, что все его старания безуспешны, Беттигер наконец примирился со своей судьбой. Пробыв еще год в Кенигштейне, он наконец вернулся в Дрезден и снова принялся за свои опыты и эксперименты. И тут он совершенно неожиданно добился успеха, но совсем иного рода, нежели тот, какого ожидал.

Употребляя для своих опытов самый разнородный материал, он применял общеизвестный в то время способ кипячения всех этих веществ вместе. Таким образом в его лаборатории получилась в первый раз масса, известная под названием коричневой фарфоровой яшмы. Изобретение произошло совершенно случайно. Года через два, в 1709 г., Беттигеру удалось получить белый фарфор.

Но неутомимый работник не удовлетворился этими открытиями. Он не переставал трудиться, стараясь усовершенствовать свое изобретение. При этом он работал с такой ревностью, что не ложился несколько ночей подряд.

Король Август не добился фабрикации золота, но сделался обладателем секрета столь же ценного, как чистое золото. Этим он удовлетворился. Пришлось довольствоваться фарфором, который при страшной дороговизне китайских изделий был так же дорог королю, как фабрикация золота. Август потратил миллионы на покупку китайского и японского фарфора, к которому он пристрастился.

Однажды он заказал в Китае вазы и кубки с саксонско-польскими гербами на 50 тысяч талеров.

Новое производство тотчас поставили на широкую ногу. На работу пригласили голландских мастеров. Начиная с 1710 г., белый фарфор производился в Мейссене в больших размерах. Это производство вскоре вытеснило китайские и японские изделия, и местный фарфор стал предметом роскоши большого света. Множество вещиц, которые позднее стали выделывать из мрамора и дерева, делались тогда из фарфора. Пытались даже делать фарфоровые гробы. Для вдовы одного обер-шталмейстера сделали фарфоровый гроб, но он разбился при погребении, причем труп покойницы чуть не выпал. С тех пор прекратилось изготовление фарфоровых гробов; но зато принялись выделывать доски для столов, изразцы для печей и пр.

В Мейссене занимались, главным образом, производством мелких и крупных фигур из раскрашенного фарфора.

Со временем фабрика стала приносить более 200 тысяч талеров дохода, тогда как расходы не превышали и половины этой суммы. Было устроено более 80 лавок и складов, где продавались выделываемые товары. Этот золотой дождь оказался полезен также и изобретателю. Беттигер снова попал в милость королевского покровителя. Ему, однако, пришлось пробыть еще некоторое время в заточении: боялись, чтобы он не разгласил секрета фабрикации. Август оказывал ему разные милости, заботясь о том, чтобы у него не было ни в чем недостатка. Он посещал своего пленника и занимался с ним иногда стрельбой в цель. Еще чаще он приглашал его к себе и принимал его во всякое время. В знак своего расположения он подарил ему кольцо со своим портретом, пару обезьян, медведя и устроил ему кредит у еврея Мейера.

Наконец пробил час освобождения для Беттигера. «В награду за верность и преданность» ему было поручено безотчетное управление фарфоровой фабрикой в Мейссене, с одним только условием — сохранить тайну состава.

При этом он пользовался и другими преимуществами. Во время пребывания в Мейссене он мог приглашать столько гостей, сколько ему вздумается, угощая их за счет короля.

В Дрездене он вел роскошную жизнь, удовлетворяя все свои прихоти. Кроме многочисленной прислуги, он держал множество собак и развел великолепные сады.

В его теплицах в Мейссене было более 400 апельсиновых деревьев и множество редких растений. Его оранжереи пользовались большой известностью, иностранцы со всего света приезжали их осматривать и ими любоваться. Графиня Ко́зель во время своего могущества получала ежедневно от Беттигера свежие плоды с апельсиновых деревьев.

Беттигер любил жить широко и пользовался жизнью чрезмерно. Он умер 54 лет от злоупотребления вином и разными излишествами.

В этом он имел сходство со своим властелином. Но Август был сильнее по природе и мог устоять против злоупотреблений при поклонении Бахусу и Венере дольше, чем знаменитый изобретатель фарфора.

XXV

Блестящий Двор. Церемониймейстер. Любитель книг. Король — устроитель увеселений. Охоты. Рыцарские турниры. Маскарады. Театр. Хорошее вознаграждение.

Во всей Германии не существовало более богатого и блестящего Двора, чем Двор курфюрста Саксонского и короля польского. В настоящее время трудно себе представить разнообразные и непрестанные увеселения, устраиваемые веселым королем. Остается лишь удивляться его изобретательности, доставлявшей современникам новые и оригинальные зрелища, и можно только пожалеть, что он не имел более высоких и полезных целей.

Церемониймейстером этого роскошного Двора был известный придворный поэт Иоганн фон Бессер, сын пастора, родом из Курляндии.

Он родился в 1654 г. и приехал в Лейпциг в качестве учителя одного молодого курляндского барона, который впоследствии погиб на дуэли.

Благодаря своей красивой наружности, утонченным манерам и, главным образом, своему поэтическому таланту, Бессеру удалось жениться на молодой красавице Екатерине Кюлевейн, дочери бургомистра города Лейпцига. Он получил место при посольстве в Берлине, был произведен в церемониймейстеры и возведен в дворянство.

В 1701 г., во время коронования прусского короля, Бессеру было пожаловано звание тайного советника. По смерти Фридриха I его наследник, Фридрих Вильгельм, отпустил его вместе с другими из своего штата.

Через несколько лет Бессер получил звание церемонийместера при саксонском Дворе. Собственно, при Дворе он появлялся редко, и к нему обращались за советом только в затруднительных случаях.

Главным поводом для его назначения послужил брак наследника саксонского престола с эрцгерцогиней австрийской. Бессер должен был представить план въезда и встречи высочайших особ, но его план был изменен самим Августом, любителем устраивать подобные церемонии.

По смерти жены Бессер прожил еще 12 лет в Дрездене среди своих дорогих книг. Он имел библиотеку в 18 тысяч томов, где было много редких изданий, которые он собирал в течение 50 лет со всех концов Европы. Он получал известия о всех новых книгах из всех стран света.

Несмотря на значительное состояние своей жены, Бессер под конец испытывал денежные затруднения.

Август выручил его, купив у него за 10 тысяч талеров его библиотеку, право пользования которой он, впрочем, предоставил ему до самой смерти. Бессер умер в 1729 г., 74 лет отроду.

Но главным церемониймейстером при саксонском Дворе был сам Август Сильный: он лично руководил всеми приготовлениями к увеселениям, и это доставляло ему удовольствие. Благодаря своей общительности и любезности, он был очаровательным хозяином как на интимных праздниках, на которые приглашались избранные дамы и придворные кавалеры, так и на больших празднествах. Король с необыкновенной предупредительностью заботился об угощении и увеселении своих гостей.

Эти роскошные празднества приобрели известность во всей Европе благодаря великолепным гравюрам, вырезанным из меди по заказу Августа.

В первые дни своего царствования он устроил шествие богов и богинь и велел изобразить его на 20 гравюрах.

При дрезденском Дворе жизнь била ключом, представляя непрерывный ряд увеселений, сменявших друг друга.

Первое место занимала охота. В лесах устраивалась охота на оленей и на разную дичь; в Нейштате — охота на кабанов, на зайцев, фазанов. На дворе замка происходили травли зверей, а в окрестностях замка — на лисиц. Более всего Август любил стрельбу в цель и охоту на кабанов — как один на один с охотничьим ножом в руках, так и с помощью капканов. При этом никто не мог сравниться с ним в ловкости.

Затем следовали турниры, карусели, ночная стрельба в цель и по птицам.

Особенной роскошью отличались маскарады и придворные балы, происходившие в самом дворце или на Старом рынке.

На такие балы король являлся в бриллиантовых украшениях, которые еще теперь сохранились в дворцовом музее. Даже благочестивая королева Эбергардина бывала на этих балах; но она не надевала маски и скоро удалялась.

Во время карнавала балы давались ежедневно в продолжение нескольких недель.

На эти балы могли являться все прилично одетые маски. Но для танцев простого народа было отведено особое помещение; для придворных же и лиц высокого звания — другое.

В залу, предназначенную для Двора, никто не мог входить, не снимая маски. Если гость не был известен, то он должен был объявить свое имя и звание полковнику королевской гвардии, который вел список гостей. При Дворе танцевали большей частью польские танцы.

Даже крестьяне приезжали из деревень и принимали участие в маскарадах на улицах. Но несмотря на большое скопление народа, порядок бывал образцовый. За нарушение порядка провинившихся наказывали ездой на осле. Точно так же наказывались и мелкие воры и карманники, пытавшиеся поживиться чужим добром.

Король имел особое пристрастие к театру, французской комедии, балету и итальянской опере.

«Здесь играют, — пишет один современник, — две труппы комедиантов, считающиеся лучшими в своем роде: одна труппа итальянцев, другая французов. Знаменитая Дюпарк не имеет нигде себе равной по красоте и изяществу движений».

В 1717 г. опера состояла из венецианских артистов; их содержание обходилось в 40 тысяч гульденов. Венецианец Антоний Лотти, величайший итальянский композитор в духовной музыке после Палестрины, жил в Дрездене в течение трех лет (с 1717 г. до 1720 г.). Жена его, Санта Стелла, была примадонной в опере; они вдвоем получали десять с половиной тысяч талеров в год. Тенор Фернандо Сенезино, кастрат, получал семь тысяч талеров, Маргарита Дурастанти, первое сопрано, — четыре тысячи талеров; знаменитый скрипач Франческо Вераццини, приглашенный в оперу пожизненно, — тысячу двести талеров в год.

Высокое вознаграждение, назначаемое королем артистам, привлекало в Дрезден самые лучшие силы из Италии.

Общие расходы на театр тоже были выше, чем где-либо. Они доходили до 85626 талеров в год, не считая отдельных расходов на постановку каждой оперы, достигавших 50 тысяч талеров.

Опера в Дрездене окончила свое существование в 1720 г. с отъездом Лотти. После того в продолжение десяти лет играли только французские комедии и давали балет. За два года до смерти короля пригласили для оперы в Дрезден знаменитого капельмейстера Адольфа Гассе с его женой, известной не менее его певицей Фаустиной, о которой речь будет впереди.

При дрезденском Дворе по временам появлялся также один из великих людей в области искусства, тихо проживавший в Лейпциге. То был знаменитый Иоганн Себастьян Бах.

Представления в театре, оперы, комедии, балеты в то время были публичные, к ним имели свободный доступ все прилично одетые люди. Вход был бесплатный.

Таким образом, при Дворе Августа Сильного увеселения не прекращались, следуя одно за другим. В них участвовали не только придворные, но все слои населения: лодочники, рудокопы, крестьяне, бедняки — все привлекались на эти празднества.

Для народа увеселения устраивались в так называемом французском селе близ Пильница, где король велел отделать 30 домов для иностранных артистов.

Эти крестьянские празднества происходили большей частью летом, причем, танцевали под открытым небом. Устраивали также охоты на уток и зайцев, где придворные карлики изображали егермейстеров, маленькие мальчики в зеленых одеждах с маленькими собачками — охотников. В сельской школе придворный карлик изображал учителя. Затем устраивались шинки и карусели для крестьян, куда они толпами сходились из соседних деревень. Во время стрельбы в цель неудачников обливали холодной водой. Девушки же, подбегая к чучелу куклы, с которой должны были сорвать венок, попадали на выдолбленную доску, положенную над чаном с водой и снабженную мелкими отверстиями. Как только они наступали на эту крышку, вода из отверстий брызгала им под юбки, к великой забаве Двора и дворянства.

В широких размерах устраивал Август также праздники в честь Венеры и Дианы в своих садах, в честь Нептуна — на Эльбе и в честь Сатурна — на горах.

Один турист пишет:

«Дрезден представляется волшебной страной, превзошедшей фантазию древних поэтов. Здесь никто не скучает, можно удивляться, что среди вечной сутолоки толпы людей, как будто только о том и думающей, как бы повеселиться, в делах не замечается застоя. Хотя бы всю ночь напролет веселились, утром все оказываются на своих местах: купцы в лавках, солдаты на параде, писаря в канцеляриях, советники в своих коллегиях, а судьи в суде. Здесь праздники никогда не прекращаются: балы чередуются с маскарадами, обедами, охотами, военными маневрами и т. п.».

XXVI

Государственные издержки. Займы. Продажа земельных владений. Новые налоги. Беззаботный король. Правитель и камердинеры. Итальянец Константина. Предок графа Гофмансэг. Отец и сын. Придворные евреи. Придворные шуты. Барон фон Киан. Придворный фокусник. Придворные великаны и карлики. Фин и мавр.

Трудно определить, во что обошлось царствование Августа Сильного. Известно, однако, что королю пришлось израсходовать 88 миллионов на удержание польской короны, кроме пожертвованных 40 тысяч людей и 800 пушек. Люди и пушки исчезли бесследно.

Расходы на приобретение польского трона составляли значительную сумму — 11 миллионов. Уже в то время появилась медаль, вычеканенная в насмешку, с изображением крестьянина, везущего крестьянку на тачке, с надписью: «Перевожу Саксонию в Польшу». Когда Август потерял польскую корону, сложилась в насмешку известная песенка:

«О du lieber Augustin, Polen ist hin!».

К этим издержкам надо прибавить громадные суммы, поглощавшиеся покупкой замков, домов, ювелирных изделий и разных драгоценностей для раздачи фавориткам и в виде наград друзьям и любимцам. Кроме того, издержки на увеселения различного рода, на празднества, театры и зрелища, устраиваемые расточительным королем.

Средства для покрытия этих расходов собирались самым различным образом. Отчасти заключались займы в Голландии, отчасти продавались целые земельные области или изобретались новые налоги.

И несмотря на все это, доходов оказывалось недостаточно для покрытия расходов. Не было человека, способного ввести порядок в расходы государства, работая бескорыстно для общего блага.

Каждый думал только о себе и о своем кармане. Король не проверял счетов, и его обманывали со всех сторон. Впрочем, он не задумывался и жил беззаботно благодаря приближенным, поддерживавшим в нем уверенность, что источники доходов неисчерпаемы.

Денежные дела при саксонском Дворе представляли довольно назидательную картину. В настоящее время, по словам современника, никто не довольствуется доходами со своих имений или своим содержанием. Наоборот, каждый старается только о приобретении различных преимуществ при Дворе. Оказывается, недостаточно иметь снабженную королевской надписью ассигновку. Люди, заведующие казной, выдают деньги по собственному усмотрению тому, кто пользуется их расположением. Даже в случае принесения жалобы не следует иного ответа, как: «Денег нет». Все это делается со злым умыслом и из неуважения к королю. Он же желает, чтобы каждый получал должное.

Деньги получить можно было, только имея поддержку при Дворе. Помочь мог человек, вовсе не занимавший высокое положение или пользовавшийся милостью короля. Достаточно было состоять секретарем, камергером или даже камердинером, умеющим взяться за дело. При Дворе Августа Сильного вообще камердинеры играли большую роль; их услугами пользовались для различных целей. Большей частью им поручали разные тайные дела, исполнение которых ставило впоследствии самих господ в зависимость от прислуги.

Герцогиня Орлеанская писала в то время про версальский Двор:

«Современные господа совершенно опошлились своей близостью с лакеями, которыми они пользуются для всяких подлостей, не смея им впоследствии сказать слова. Лакеи играют роль господ…»

Все это могло относиться и к саксонскому Двору.

Среди любимых камердинеров короля польского встречались и такие, которые добивались видного положения, как, например, итальянец Анджело Константини и Франц Гофман.

Константини был родом из Вероны. Он не только служил при своем господине, но и путешествовал для доставления королю французских и итальянских актрис. Август умел награждать за услуги. Ловкий слуга скоро приобрел доверие короля: он получил звание тайного советника, казначея «сумм на личные удовольствия», и наконец был возведен в дворянство.

Этот Константини, как говорят, дозволял себе разные вольности при Дворе. Так, например, он осмелился искать сближения с одной из королевских фавориток, делая ей разные двусмысленные предложения.

Но дама оказалась неглупой и донесла обо всем, кому следует. Это вывело из терпения даже Августа Сильного, вообще очень снисходительного. Дерзкого камердинера арестовали и посадили в Кенигштейн. Но за него вступилась другая метресса, и его освободили. Он поспешил убраться в Париж и наконец умер в Вероне.

Другой камердинер, Гофман, поднялся еще выше. Он сделался предком графов Гофмансэг. Его роль при дрезденском Дворе была двусмысленная: он исполнял ту же должность, как камердинер Ле Бель при французском Дворе, т. е. представлял ко Двору «разных красавиц» для удовольствия своего монарха.

Гофман нес двойную службу: он не только прислуживал отцу, но и сыну. Август Сильный ничего не скрывал от своего сына и наследника, посвящая его во все свои тайные дела и приключения. Наконец Гофман добился награды, получив звание дворянина вместе со своими четырьмя племянниками, из которых одному впоследствии был пожалован графский титул. Начав с камердинера, дойти до графа — шаг довольно значительный!

Очень важную роль в Саксонии играли придворные евреи, доставлявшие деньги на текущие расходы. Так было в Берлине, в Вене, а также и в Дрездене. Здесь этими делами занимались Мейер и Леман. Леман устроил продажу Кведлинбурга Бранденбургу, чтобы доставить необходимые деньги для коронования Августа королем польским.

Двадцать лет спустя он доставлял деньги для побочного сына короля и графини Кенигсмарк, Морица Саксонского, когда тот предъявил притязания на герцогство Курляндское.

Второй еврей, владелец банкирского дома, Ионас Мейер прибыл в Дрезден из Гамбурга и был назначен «придворным агентом короля». Он имел более приятную и многостороннюю деятельность: ему поручали заботиться о снабжении и выдаче драгоценностей, которыми Август Сильный награждал своих фавориток.

И Ионас Мейер возвышался сообразно расширению своих операций. Он был человек предприимчивый, уже тогда руководивший широкими мировыми предприятиями. Так, например, во время дороговизны припасов в 1719—20 гг. он доставил большие запасы хлеба из России, Англии и Мекленбурга и т. д. в Саксонию, продавая зерновые продукты за более дешевую цену, чем можно было достать до тех пор. В то время это была немалая заслуга, достойная полной признательности.

При этом Ионас Мейер не презирал земных радостей. Он жил на широкую ногу, давал великолепные празднества, на которые собиралось высшее общество Дрездена.

Среди людей, окружавших Августа Сильного в период его блеска, следует упомянуть о придворных забавниках и шутах, пользовавшихся королевской милостью. В первом ряду среди них стоял известный остряк Киан.

Фридрих барон фон Киан происходил из древнего рода. В знаменитой битве при Фербеллине он дрался в рядах солдат и получил первый офицерский чин. Вследствие дуэли ему пришлось покинуть Бранденбург и поступить на саксонскую службу. Здесь он дослужился до генерал-адъютанта короля.

О веселом бароне сохранилось много разных забавных анекдотов, доказывающих его наблюдательность и остроумие. Вот несколько примеров.

Август Сильный, предложив однажды барону исполнить за столом роль мундшенка, велел ему принести несколько бутылок вина. Киан, поместив бокал короля в средине стола, расставил бокалы министров и тайных советников по их рангу, в виде круга. Приказав принести маленьких стаканчиков, он их разместил вторым, внешним, кругом. Затем он принялся разливать вино: сначала в меньшие стаканы, затем в большие, так что для короля осталось всего несколько капель вина. На вопрос короля, почему он так поступил, Киан отвечал: «Это распределение поземельных доходов вашего высочества».

Неизвестно, что ответил король, но мы знаем, что, поняв намек, он от души смеялся.

Другая удачная шутка доставила Киану звание коменданта крепости Кенигштейн.

Однажды за столом он попросил короля поменяться с ним местами на две минуты. Король согласился, и Киан принялся за дело. Поставив кресло на стол и надев шляпу короля, он произнес похвальную речь самому себе, называя себя генералом Кианом и комендантом крепости Кенигштейн. Король понял намек и назначил его комендантом с производством в генерал-лейтенанты.

Здесь, в Кенигштейне, Киан умер 80 лет, за несколько дней до смерти своего монарха.

Из других лиц, служивших для забавы короля, известны барон Шмидель и фокусник Иозеф Фрелих, вечно ссорившиеся друг с другом. Камер-курьер Шмидель, в звании придворного шута, был меланхолик, Фрелих — весельчак.

Иозеф Фрелих был родом из Баварии, имел звание придворного фокусника и пользовался в свое время большой популярностью и известностью. Все потешались, глядя на него, когда он из своего дома отправлялся ко Двору верхом, в шутовском костюме с остроконечной шапкой на голове.

Король его наряжал по-своему, заказав ему 99 шутовских костюмов. При этом ему подарили серебряный камергерский ключ громадного размера, который ему было приказано всегда иметь при себе. Этот ключ мог при случае служить вместо бокала. Фокусник был действительно мастером своего дела и зарабатывал много денег своим искусством. Он владел домом в Дрездене и держал собственный экипаж. В честь его была выбита медаль с надписью: «Иозеф Фрелих, актер короля польского и курфюрста Саксонского. Всегда весел, печален — никогда». Он был действительно веселого нрава и, как говорят, умер в Варшаве от смеха.

Кроме этих шутов, были еще придворные великаны и карлики.

В 1730 г. при дрезденском Дворе были два великана. Один, Даниил Коянус, сын священника в Финляндии, был подарен Августу шведским королем. Он носил турецкое платье с чалмой на голове. По физической силе он не уступал своему повелителю и отличался необыкновенным аппетитом.

Второй великан был родом мавр. Его подарил Августу Фридрих Вильгельм I в обмен за рослого албанца. Он был одного роста с Коянусом, но отличался бо́льшей ловкостью в движениях.

При саксонском Дворе очень дорожили карликами. У короля и королевы были собственные карлики для забавы.

При Августе Сильном состоял карлик-голландец по имени Ганте, имевший свободный доступ к королю. Ганте был в 1 аршин ростом и отличался не только изящной наружностью, но живым и изобретательным умом, а также большой скрытностью. Он умел угодить всем, понимая слабую сторону каждого, и сделался всеобщим любимцем. При этом он умел постоять за себя. Он был хорошим наездником и стрелком, а также умел владеть мечом. Но он умер рано, 30 лет отроду.

Придворный карлик, Ганс Трамм, состоявший при королеве Эбергардине в Торгау, был родом из Байрейта. Королева его знала с детства и воспитала при Дворе. Его отец был тоже карлик, мать — высокого роста. Но он умер 21 года. На его могиле сделали надпись: «Дитя по природе, юноша по летам, взрослый по разуму, по способностям мастер и образец благочестия».

До глубокой старости дожил придворный карлик Матвей Фризен, умерший в Дрездене 82 лет.

Жил при Дворе также карлик мосье Пэн, занимавший должность смотрителя редкостей. Он был ростом не более 1 1/4 аршина и женился на женщине ростом вдвое выше себя. Из трех сыновей и одной дочери, родившихся от этого брака, все, по странной игре природы, были карликами, как их отец. Они все находились при Дворе.

Таким образом, король был окружен целым отрядом карликов и на одном карнавале он устроил оригинальное зрелище: 12 пар карликов обедали за отдельным столом. Это было одно из небывалых увеселений. Надо признаться, жизнерадостный король был изобретателен.

Совместный портрет семьи Курфюрста

XXVII

Смерть герцога Орлеанского. Придворный карнавал. Последняя поездка. Кончина короля Дон Жуана. Новое польское изобретение. Денег, денег, денег! Соперник короля. Борьба за наследство. Бегство Станислава. Граф Брюль. Расточительность министра-регента. Стол великого сановника. Слова Фридриха Великого.

Когда в Дрезден пришло известие о смерти герцога Орлеанского, французского регента, который умер в объятиях де Валори, Август Сильный, как рассказывали, воскликнул:

— Ах, как я бы желал умереть таким образом!

Хотя он и не мог предвидеть своей кончины, но она не постигла его так неожиданно, как он того желал…

Август был в это время здоров. Это видно из того, что он весело отпраздновал карнавал, причем, присутствовал на ужине. Приглашенные должны были явиться в фантастических костюмах или в роскошных домино, прибывая в замок в экипажах или на носилках. После ужина танцевали до шести часов утра.

С 31 июля до 18 августа 1732 г. король Август присутствовал на маневрах близ Варшавы. Затем 29 октября он выехал в Саксонию в сопровождении обер-камергера тайного советника фон Брюля.

Это было его последним путешествием.

Король долгое время страдал от повреждения левой ноги, происшедшего в 1697 г. при падении во время турнира. Этим падением он приобрел, как известно, расположение прекрасной графини Тешен, но оно было причиной его смерти. При осторожном лечении оно могло остаться без последствий, но король себя не берег, и повреждение ноги ухудшалось с каждым годом.

Уже в 1727 г. пришлось сделать ампутацию большого пальца левой ноги. Лейб-медики не решались приступить к операции и обратились к знаменитому хирургу Пети в Париже, приглашая его приехать в Дрезден. Но француз советовал письменно тотчас совершить ампутацию — из опасения не застать короля в живых, если придется предпринять путешествие. Лейб-хирург сделал операцию и, стоя на коленях, клялся королю, что ампутация была неизбежна.

С годами король сильно страдал от этого повреждения. В 1728 г., по словам графини Байрейтской, видевшей его в то время в Берлине, он не мог ни стоять, ни ходить. Ему приходилось беседовать с дамами сидя.

Несмотря на болезнь, Август не оставался в покое. 6 января, открыв карнавал в Дрездене, он отправился в Варшаву на открытие сейма, который постоянно откладывался. 16 января прибыл он в столицу. Но дорога во время зимних холодов ухудшила состояние его здоровья. К тому же он ударился больной ногой, выходя из экипажа, так сильно, что хлынула кровь. Открылся антонов огонь, и в три дня короля не стало.

Это было 1 февраля 1733 г.

Август был похоронен в Варшаве; только его сердце в серебряном сосуде было перевезено в Дрезден.

Его жена Эбергардина умерла шестью годами раньше его. Удалившись от шума Двора, королева жила в тишине в своем замке близ Виттенберга. Она не пользовалась популярностью в народе.

В осиротевшем королевстве началась вновь старая история. Польша была государством избирательным, и ей предстояло избрать нового короля. Корона не досталась сразу наследнику Августа Сильного, и за нее пришлось бороться.

Сын Августа снова встретил соперника в лице Станислава Лещинского, выступавшего уже раньше против его отца. Но и на этот раз дело не могло обойтись без распрей, борьбы и осложнений.

Изгнанный король удалился во Францию, где его дочь Мария вступила в брак с Людовиком XV в 1725 г. Таким образом, при французском Дворе он приобрел сильную поддержку для получения польской короны; на стороне же саксонского курфюрста были Австрия и Россия.

Если Август одержал верх позднее, то это произошло, главным образом, благодаря колоссальным суммам, потраченным для этой цели. Как и во времена его отца, голоса магнатов покупались ценой крупных подарков. Таким образом, вновь открылось торжище: королевство могло достаться тому, кто предложит большую сумму.

Тесть французского короля пытался защищать на месте свои интересы. Переодетый купцом, он явился в Варшаву и собрал вокруг себя своих приверженцев. Благодаря примасу, гр. Потоцкому, и его партии, он имел успех и был провозглашен королем. Но так как в это время к польской столице подступало русское войско в 20 тысяч человек, то он бежал в Данциг.

После этого саксонская партия, хотя и малочисленная, провозгласила курфюрста Августа III королем польским.

Подписав избирательный акт, он вместе со своей женой поспешно выехал из Дрездена и короновался в Кракове.

Этим началась война за польское престолонаследие, и общее настроение было не в пользу курфюрста Саксонского. В этом он был сам виноват: его поведение приводило в это время всех в недоумение.

Как поступал храбрый монарх? В то время, как русские приближались к Данцигу, курфюрст Саксонский, предоставив другим бороться за себя, поспешил в Дрезден, чтобы заняться местными делами, будто бы требовавшими его присутствия.

В то время была ярмарка в Лейпциге; но так как присутствие его высочества курфюрста было необходимо там, то он и поспешил на ярмарку, чтобы принять участие в увеселениях. Пока русские осаждали и бомбардировали Данциг, курфюрст веселился и покупал разные безделушки в подарок польским дамам. Таким образом, этот достойный зачинщик войны, безрассудно затеявший дело, теперь выпутывался из него как трус.

Станислав был осажден в Данциге и после взятия города бежал, переодетый крестьянином, в Кенигсберг, под покровительство короля прусского. Тем и кончилась его королевская роль. После Венского мира ему отдали Лотарингию, дозволив сохранить титул короля.

Август III был признан польским королем. Он в продолжение 25 лет управлял этой страной, где трудно было водворить порядок.

Вследствие этого миролюбивый монарх предпочел поселиться в своем спокойном курфюршестве, пользуясь в безопасности житейскими радостями. Он отдался вполне своей страсти к охоте, к театру и к картинам, исполняя при этом набожно церковные обряды и принимая участие во всех дворцовых увеселениях. К делам он имел такое непреодолимое отвращение, что не посвящал им даже четверти часа в день.

Когда ему докладывали о начале оперы, он немедленно бросал всякие разговоры, доклады и переговоры.

Для государственных дел он нашел подходящего человека — то был всемогущий граф Генрих Брюль.

Брюль родился в 1700 г. и начал свою карьеру в звании пажа. Август Сильный обратил на него внимание во время пребывания в Варшаве. Король получил однажды важное известие, требовавшее немедленного ответа. Его секретарь, известный пьяница, был в эту минуту не в состоянии исполнять свои обязанности, и никого не было, кто бы мог его заменить. Молодой Брюль предложил свои услуги и так удачно исполнил поручение, что с этого дня Август не выпускал его из виду. Брюль быстро повысился: его произвели в камер-юнкеры и камергеры.

Благодаря своим ловким манерам, веселому нраву и способностям, он сделался любимцем старого монарха. Гордясь тем, будто он нашел и создал такого ученика, старый король рекомендовал его своему наследнику.

Успеху Брюля способствовали разные обстоятельства.

Когда старый король умер в Польше, наследник его находился в Саксонии. Брюль сумел этим воспользоваться. Король, умирая, поручил ему польскую корону, государственные сокровища, ордена, драгоценности и секретные бумаги для доставления в Дрезден и передачи новому монарху.

Получив звание первого министра, Брюль по ходатайству курфюрста был возведен императором в достоинство имперского графа. Четверть века он был неограниченным правителем страны с титулом министра-регента, как он любил себя именовать. Он сделался человеком, незаменимым при короле, устраивая его «личные дела», между прочим, с певицей Фаустиной, и стараясь постепенно ослабить влияние королевы.

Пока он не был уверен в своем положении, он окружил дочь австрийского императора своими шпионами и доносчиками, которые ему сообщали малейшие подробности о всех ее действиях, чтоб он имел возможность принять надлежащие меры.

Доходы, которыми пользовался всемогущий министр, были баснословны. Со временем ему удалось присвоить себе до десяти различных должностей военных и гражданских, с которых он получал не менее 50 тысяч талеров дохода. К этому надо прибавить ценность недвижимого имущества: у него было восемь поместий в Польше, восемь имений и владений в Лаузице, в Саксонии и Тюрингии, несколько великолепных домов и садов в Дрездене и виноградников близ Кетченброда.

Он умел обогащаться, пользуясь своим положением министра-регента и любимца короля. Чтобы склонить Брюля на свою сторону, Мария Терезия подарила его жене несколько богатых имений в Богемии. От иностранных Дворов получал он великолепные подарки и во время Силезской войны большие суммы от Франции, постоянно выплачивавшей субсидии Саксонии. Из этих миллионов не одна тысяча перешла в карман Брюля.

К этому надо прибавить драгоценные подарки от иностранных государей. В его последнем завещании упоминается об одном большом алмазном перстне — подарок короля французского, — который он завещал своему наследнику в вечное владение. Такое же кольцо он получил от Марии Терезии.

Свои капиталы он держал не в отечестве, но в разных банках Гамбурга, Амстердама и Венеции.

Совершенно новые и своеобразные порядки завел Брюль на фарфоровом заводе. В торжественных случаях он пользовался великолепным столовым сервизом ценою в 30 тысяч талеров. Так называемый «майоратный фарфоровый сервиз» ценился впоследствии в миллион талеров. В доме Брюля все блестело золотом, даже дверные замки были позолочены.

Любимец короля содержал даже собственный театр и оркестр. В его конюшнях, по словам одного иностранного посла, насчитывалось до трехсот лошадей, и в своем дворце он имел штат из трехсот человек. В том числе было 12 камердинеров, 12 пажей и целая толпа гофмейстеров, шталмейстеров, наездников, поваров, лакеев — более ста человек прислуги в ливреях.

Если эти люди старались служить с преданностью и покорностью, им не жалели наград. Они получали лучшие места и достигали высших должностей в государстве. Саксонское дворянство охотнее отдавало своих сыновей на службу к Брюлю, чем ко Двору, как это было ранее при австрийском Дворе во времена Валленштейна.

Надо упомянуть об обедах временщика. На его кухне работали 30–40 человек: 12 поваров и двадцать помощников. Когда министр-регент обедал один, ему подавали до 30 блюд, маленькие обеды состояли из 50 блюд, большие обеды из 80 блюд. По окончании одного большого обеда высокомерный и тщеславный министр велел выбросить в Эльбу из окна все золотые и серебряные тарелки. Они, конечно, вылавливались, попадая в сеть, растянутую под водой.

Лакомства для графского стола выписывались со всего света. Паштеты и холодные закуски доставлялись из Парижа и Страсбурга, шоколад из Вены и Рима. Погреба Брюля славились по всему свету. После его смерти в них осталось вин на 50 тысяч талеров. Количество его одежды было невероятно: оно доказывает, до какой степени доходило фатовство этого человека, игравшее главную роль в его жизни. Вся его одежда выписывалась из Парижа. Его платья наполняли две громадные залы дворца; для каждого костюма у него были особые часы, особая табакерка, особая шпага и особая трость. Его костюмы были изображены в миниатюре в особом альбоме, который лакей представлял ему по утрам для выбора. Когда пруссаки вступили в Дрезден во время Семилетней войны, они нашли во дворце Брюля, кроме склада одежды, около двухсот пар обуви, до восьмисот дорогих халатов и целый склад париков (у него их было до полутора тысяч). Фридрих Великий заметил по этому поводу: «Как много париков для человека без головы».

Среди всех этих запасов, оцененных по смерти Брюля в 100 тысяч талеров, находилось 198 вышитых одежд и 120 украшенных золотом, множество шелковых, бархатных и обыкновенных платьев. При этом 30 шляп, 139 перьев, 74 шубы и 17 муфт. Белья и кружев — на 20 тысяч талеров, 102 различных часов, 843 табакерки, 75 шпаг, 55 футляров, 87 колец, 600 ружей, 67 флаконов для духов, 29 карет и двое носилок.

Судя по этому, можно отчасти определить расходы этого расточительного фаворита, на которые он тратил саксонские деньги. В этом отношении он превзошел всех предшествующих министров. Эти безумные траты не могли не привлечь внимания короля. Но покорные креатуры Брюля были находчивы: они сумели уверить короля, что все эти затраты оплачиваются благодаря бережливости его супруги графини — лучшей хозяйки в мире, обладающей необыкновенной способностью жить на широкую ногу при малых средствах. Они утверждали, что ежегодные расходы министра не превышают 20 тысяч талеров.

Брюль старался внушить королю, что он сам вовсе не дорожит роскошью, но пользуется ею для того, чтобы возвысить значение саксонско-польского Двора в глазах посланников и чужестранцев. Эти доводы льстили самолюбию слабого короля.

Несмотря, однако, на старания Брюля скрывать от короля расточительность собственную и своей семьи, слухи об этом достигли Августа. Жалкое состояние финансов перед объявлением Семилетней войны дошло до того, что офицеры саксонской армии в течение 28 месяцев не получали ни геллера содержания. Один полковник решился наконец обратиться к королю, изложив ему письменно положение его офицеров и присовокупив просьбу выплатить хотя несколько тысяч запоздавшего жалованья. Ему удалось, несмотря на шпионов Брюля, передать это прошение в руки королю. Король, уверенный в том, что содержание армии выплачивалось в срок, велел позвать Брюля. Его высокопревосходительство, ни на минуту не теряя самообладания, возразил, что намерение его врагов поколебать доверие к нему его величества не имеет основания, так как он может доказать на деле, что содержание армии выплачено сполна до текущего месяца. Он обещал представить на другой день его величеству убедительное доказательство, подтверждающее его заявление.

Затем Брюль приказал во всех полках уплатить за текущий месяц жалование и взять расписки с офицеров. На следующий день он представил его величеству клятвенное удостоверение от генерального военного кассира и расписки офицеров. Что касается полковника, подавшего жалобу, то его Брюль считал «невменяемым».

Таковы были проделки его высокопревосходительства.

XXVIII

Безукоризненный придворный. Король и премьер. Кумовство. Любовник графини. Жестокое наказание. Образ жизни фаворита. Две любовницы.

Брюль пользовался безграничной властью над королем. Этого он добился своим безотлучным пребыванием при нем, старанием льстить и угождать ему во всех прихотях.

Брюль отличался приятной наружностью: он был среднего роста, но красивого сложения, обладал изысканной утонченностью в манерах и необыкновенной привлекательностью в обращении. Получив поверхностное образование, он, однако, покровительствовал искусствам, любил поэзию и музыку, вообще имел вкус, но довольствовался ролью мецената. Придворный этикет он знал до тонкости. Его любимой поговоркой было: «Мы все актеры, дело только в том, кто лучше исполнит свою роль».

При этом Брюль умел придать своему лицу выражение необыкновенной честности и откровенности. На словах он всегда был учтив и предупредителен. Он постоянно повторял своим собеседникам: «Я к вашим услугам; я ваш преданнейший и покорнейший слуга». Его покорность и предупредительность в обращении с королем были неподражаемы.

Август III был «добрый бюргер», по словам одного нунция, очень добродушный, благоразумный, но беззаботный монарх. Он имел некоторые познания, но был беспечен, равнодушен, изнежен и ленив по характеру. Люди, удостоившиеся его доверия, могли распоряжаться его волей по желанию, но его трудно было поколебать в раз принятом решении.

На Брюля ему указал его отец, Август Сильный, и потому Август III поручил Брюлю управление страной, сам нисколько ни о чем не заботясь. Премьер проводил все время после обеда в покоях короля и оставался при нем, не говоря ни слова. Флегматичный король курил табак, расхаживая по комнате, а когда он обращался к любимцу с вопросом:

— Брюль, есть ли у меня деньги?

— Есть, ваше величество! — был неизменный ответ.

Брюль никогда не покидал короля. Он был также его постоянным спутником во время охоты. Кроме него никто не имел прямого доступа к королю. Этой привилегией пользовались только креатуры Брюля, занимавшие должности камергеров, камер-юнкеров или камердинеров.

Ни один лакей не поступал на службу короля без одобрения Брюля, считавшего маленьких людей самыми опасными из-за их постоянной близости к господам. С ними монарх мог беседовать, не стесняясь. Брюлю хорошо было известно, какой властью такие люди иногда пользовались над сильными и могущественными властителями. Пример Фридриха Великого и его камердинера Эверсмана служил тому подтверждением. Знаменитый министр, ни перед кем не склонявшийся, преклонялся перед этими ничтожными и незначительными людьми.

Самые тщательные меры были приняты, чтобы отстранить короля от общения с окружающим миром. При выездах Августа III с дороги сгонялись все экипажи, чтобы никто ему не встречался. Даже когда король отправлялся в церковь, соединенную с замком крытым ходом, зрителей и посторонних людей просили удалиться.

Таким образом король отчуждался от своего народа; он жил невидимо в заточении. Ни один из саксонских министров во время управления Брюля не имел возможности говорить с королем наедине.

Граф распределял все должности при Дворе и в государстве между своими родственниками и креатурами. Из своих трех старших братьев он первого сделал тайным советником, второго обер-шталмейстером, третьего генералом и тайным советником, и всех трех возвел в графское достоинство.

Родственникам со стороны своей сестры, Иоганны Элеоноры Фолькмар фон Берлепш, по мужу, он тоже покровительствовал: зять был назначен посланником в Мадриде; муж одной из его племянниц, граф Остен Сакен, был посланником в Петербурге; его племянник — послом в Лондоне.

Брюль пользовался двумя средствами: возвышением и устрашением. Даже в его время были люди проницательные, которые понимали его и не скрывали своего мнения о нем. Но таким смельчакам приходилось платиться; повод к аресту найти было нетрудно, и они переходили из одной крепости в другую: из Кенигштейна — в Зонненштейн.

По смерти всемогущего министра тюрьмы были переполнены людьми, восставшими против его злоупотреблений.

Многие честные люди, попадая на службу к премьеру, становились мошенниками. Всего хуже были места секретарей. Если, благодаря воспитанию, образованию и личному характеру, им не удавалось оказать сопротивление, то они поневоле превращались в низких и подкупных чиновников, некоторым приходилось даже делаться любовниками графини Брюль.

После этого неудивительно, что в Саксонии все дрожали перед именем Брюля.

Королю он умел представить все в ином свете. Он ему внушал, что в управляемой им стране всем живется легко и весело, как при его блестящем Дворе.

Брюль распределял свои ежедневные занятия сообразно своим целям; это было, так сказать, безделье, приведенное в систематический порядок. Текущими делами он занимался недолго: на это у него были секретари. Он только руководил делами и необходимыми при том интригами.

Утром премьер занимался своим туалетом и этому важному занятию посвящал не менее часа. Узнав от секретарей, какие бумаги будут посланы королю для подписи, он отправлялся к девяти часам в замок, оставаясь там до одиннадцати часов, когда король шел к обедне.

После того Брюль отдавал визит своей приятельнице, всемогущей и хитроумной графине Мощинской, дочери графини Ко́зель, и от нее отправлялся в двенадцать часов ко Двору на обед или к себе домой, причем, обыкновенно его несли на носилках.

В пять часов он снова являлся к монарху, сопровождал его в оперу или принимал с ним участие в других увеселениях.

В опере знаменитый министр встречал своих любовниц: итальянскую певицу Альбуцци и немку Вильгельмину Деннер.

В качестве президента масонской ложи он иногда устраивал заседания в своем дворце.

Все эти занятия чередовались с различными увеселениями при Дворе, путешествиями в Варшаву, в Губертусбург и на ярмарку в Лейпциг.

Но и в жизни этого человека являлись противоречия, трудно объяснимые.

При всем своем деспотизме, расточительности и позорном бездельи Брюль был благочестивым и богобоязненным человеком. Он составил даже назидательную книгу под заглавием «Настоящее благочестие христиан и рассуждение о молитве».

Рассказывают, что по вечерам иногда можно было застать министра в его домашней часовне за молитвой на коленях в глубоком смирении.

Таков был человек, в руках которого более четверти века находилась судьба королевского Дома и Саксонии.

XXIX

Король и королева. Театр-Гассе и Фаустина. Ненужный супруг. Расходы на оперу. Три свадьбы. Любитель охоты.

Мы узнаем из записок одного чужеземного посланника, что происходило при дрезденском Дворе в это время. Ему как представителю чужеземного государства были известны разные тайны благодаря его близости к правящим кругам.

«Несомненное и нескрываемое отвращение короля к государственным делам, его склонность к безделью и различным удовольствиям, к опере, маскарадам, турнирам, балам, охоте и стрельбе в цель препятствуют его стране занять то место в Европе, которое это прекрасное курфюршество могло бы занимать и занимало ранее», — пишет посланник.

«Я имел возможность чаще других послов говорить с королем и должен признаться, что он очень вежлив и хорошо воспитан; его природные способности выше средних. При этом Дворе я никого не встречал, кто бы лучше говорил о делах и судил о них, но он не любит заниматься политикой. Нетрудно заметить, что подобные разговоры ему неприятны, и тогда приходится переводить беседу на последнюю охоту, где ему удалось затравить оленя, или на последнюю оперу, или на последнюю картину, им купленную. При этом его лицо просветляется, и он продолжает беседу с удовольствием. От этих вопросов можно перейти к другим, но надо постоянно следить за выражением его лица, которое необычайно подвижно».

«Во время пребывания короля в Дрездене его редко можно видеть иначе, как за обедом, к которому он всегда является в сопровождении придворных шутов. После обеда король удаляется в свои покои, надевает халат и остается в нем до вечера. В это время никто не имеет доступа к нему, исключая графа Брюля, патера Гуарини и придворного шута. Брак его дочери, княгини Баварской, был для него большой потерей. Она часто его посещала, и случалось, что их заставали в весьма неприличных позах. Королева это знала и приходила в негодование. Она жаловалась своему духовнику, но добрый иезуит уверял, что с этим следует примириться; расположение короля к членам своей семьи следует предпочесть близости к какой-нибудь лютеранке, которая может повредить святой религии. Таким образом, хитрому казуисту удалось успокоить гнев королевы. Весь Двор ожидает с нетерпением, кто будет преемницей княгини, так как темперамент короля ему не дозволяет ограничиваться королевой».

Будучи, с одной стороны, ревностным сыном церкви, Август III, с другой стороны, был любителем оперы, театра, и они достигли при нем блестящего состояния.

Саксонская музыкальная капелла пользовалась всемирной известностью. Король все пересоздал. Труппа, игравшая при его отце, была немедленно распущена, старшим актерам была назначена известная годовая пенсия, все прочие получили по двести талеров и были отправлены на гастроли.

Заведывавший придворными увеселениями тайный советник Гаультир получил отставку, и его место занял некто Брейтенбах. Тотчас по снятии траура была составлена новая труппа, и опера была обставлена великолепно. Ее главным украшением являлись Гассе и его жена Фаустина.

Пользовавшийся широкой известностью композитор Иоганн Адольф Гассе был уроженец Гамбурга и с 1731 г. состоял обер-капельмейстером при дрезденском Дворе. Он оставался в Дрездене до смерти Августа III, последовавшей в 1764 г., затем переселился в Вену и умер в 1783 г. в Венеции. Гассе творил с неутомимым рвением как в области духовной музыки, так и оперной.

Для театра Гассе написал 45 больших опер, кроме того, целый ряд пьес для камерной музыки. Благодаря ему Саксония стала знаменитой во всем музыкальном мире.

Не меньшей известностью пользовалась жена Гассе, Фаустина Бордони. Она была одной из величайших итальянских артисток XVIII века. Про нее говорили, будто она могла выдерживать такие долгие трели, что слушателям становилось страшно за ее жизнь.

В 1726–1728 гг. красавица Фаустина пела в Англии и пользовалась там большим успехом. При Георге II она пела перед восхищенными придворными в театре Хеймаркета, где капельмейстером был Гендель, и одержала победу над соперницей, знаменитой в то время Куццони. Кроме подарков от многочисленных поклонников и поклонниц, она получала за вечер по пятнадцать фунтов стерлингов.

Еще при Августе Сильном она, 31 года, приехала из Венеции в Дрезден. Она только что вышла замуж за Гассе и вместе с мужем получала 12 тысяч талеров жалованья. Но супруга прекрасной артистки при Дворе считали совершенно лишним, так как король желал иметь Фаустину в своем исключительном распоряжении. «Поэтому Гассе снова отправили в Италию ради искусства и продержали там семь лет».

Эта женщина имела такое влияние на короля, что однажды во время представления оперы «Зенобия», когда Август разговаривал несколько громко с окружающими, она подошла к королевской ложе и пропела слова текста: «Taci, ic tel commando!» (Молчи, я тебе это приказываю), прямо обращаясь к королю.

Второй певицей была возлюбленная Брюля, Терезия Альбуцци.

Ничто не могло сравниться по роскоши обстановки с оперой, которую Август III вообще предпочитал. Приходится удивляться затратам на нее.

«Постановка оперы Гассе «Солиман», сыгранной в 1751 г., в которой впервые на сцене появились 18 живых лошадей, стоила сто тысяч талеров.

После двенадцатого представления наплыв зрителей был так велик, что придворные дамы, к досаде городских дам, нанимали солдат швейцарской гвардии, чтобы они заранее занимали места.

На сцене большого оперного театра помещалось до пятисот человек, мог проехать целый эскадрон кавалерии, и при торжественных шествиях восточных героев среди мулов, верблюдов появлялись дикие животные».

Но все виданное до сих пор было превзойдено в опере Гассе «Атилла» — одном из его лучших произведений, либретто к которому написал знаменитый Метастазио в Вене.

«Все великолепие римских императоров, проявлявшееся в триумфальных шествиях после побед над варварами, было перенесено на сцену. Более ста лошадей участвовало в шествии; тут парадировали римские сенаторы, рыцари, ликторы, преторьянская охрана, тяжелая и легкая конница и пехота; среди добычи находилась массивная золотая утварь и другие драгоценности королевской сокровищницы. Велик был восторг дрезденцев и многочисленных чужестранцев; он распространился и на оркестр: старый придворный барабанщик пробил дыру в своем инструменте».

Не менее дорого стоили балеты. Знаменитый Винкельман, живший с 1740 г. у саксонского министра графа Бюнау в его имении близ Дрездена в качестве библиотекаря, пишет в своих письмах незадолго до Семилетней войны, готовясь к итальянскому путешествию, что «один билет во время карнавала стоил 36 тысяч талеров».

В 1756 г., когда Фридрих Великий занял Дрезден, управляющий придворной оперой получал 15 тысяч талеров жалования. В государственном календаре за 1756 г. число лиц, принадлежавших к придворной опере и капелле, показано в 170 человек.

При трех празднествах: по случаю бракосочетания кронпринца с баварской принцессой Марией Антонией и двух саксонских принцесс — одной с курфюрстом Баварским, другой — с дофином, — снова была проявлена та же роскошь, как при бракосочетании Августа III с имперской принцессой Иозефой. Целых три месяца продолжались празднества и увеселения, карусели, балы, оперные представления, иллюминации, фейерверки и т. п.

Особым великолепием отличались фейерверки. Фейерверк, сожженный за три дня до отъезда дофина, стоил больше 15 тысяч талеров; и одной бумаги пошло на 1100 талеров. По свидетельству современника, эта свадьба обошлась в 200 тысяч фунтов стерлингов.

Кроме пристрастия к театру и музыке, многократное пребывание Августа III в Италии — в Венеции и Флоренции — пробудило в нем вкус к живописи. Августом III приобретены сокровища Дрезденской картинной галереи, пользующейся теперь всемирной известностью.

Еще одну страсть имел преемник Августа Сильного: он увлекался охотой. Охота велась при нем в широких размерах, и любимым его местопребыванием был лес. Он выстроил в честь покровителя благородной охоты особенный замок — Губертусбург у самой деревни Вермансдорф.

Август Сильный не был выдающимся военным героем, полководцем, несмотря на все свои старания, не стяжал себе лавров, но он умел вступиться за свои интересы и не бежал трусливо, когда начинали свистеть пули. Это он доказал не раз. Его же бесславный сын предпочитал забавляться на лейпцигской ярмарке, предоставляя другим сражаться за себя.

Но не следует забывать, что вся эпоха, в которую жил Август Сильный, отличалась невероятной распущенностью. Куда ни взглянешь, всюду одна и та же картина. При всех европейских Дворах считалось признаком хорошего тона для государя иметь, кроме законной жены, одну или несколько любовниц. И это было известно всем, так что никто не возмущался таким порядком.

Где же было иначе? Чего не творил курфюрст Макс Эммануил Баварский в знаменитом Баденбурге Нимфенбургского замка; а герцогом Эбергардом Вюртембергским двадцать лет всецело владела графиня Гревениц, доведшая страну до края гибели. Маркграф Вильгельм Баден-Дурлахский содержал у себя в Свинцовой башне Карлсруэ 150 девушек, а у первого курфюрста Ганноверского, Эрнеста Августа, была злая графиня Платен, виновница тяжелой судьбы принцессы Альденской. У его преемника Георга, первого английского короля из ганноверского Дома, опять-таки была графиня Шуленбург, которую непочтительные сыны Альбиона называли «слонихой», так же как ее приятельницу, графиню Кильмансэгте, — «жердью. И так можно бы продолжать до бесконечности…

Правда, Август Сильный превосходил их всех числом своих любовных увлечений. В этом отношении с ним, по-видимому, не может сравняться ни один из известных нам монархов.

Поистине он был Дон Жуаном на троне.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Подчаший — придворная должность при дворе польских королей.

2

Всегда весел, никогда не печален.

3

Картауна — 48-фунтовая пушка.

Content

И. Крашевский
ФАВОРИТКИ КОРОЛЯ АВГУСТА II
Сан Сальватор
ДОН ЖУАН НА ТРОНЕ

И. Крашевский ФАВОРИТКИ КОРОЛЯ АВГУСТА II Перевод с польского под редакцией Н. С. Лескова Исторический роман

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Сан Сальватор ДОН ЖУАН НА ТРОНЕ (Август Сильный, король польский и курфюрст Саксонский) Перевод с немецкого

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

Примечания