В. Мошков

2062. Исторические пророчества о будущем России

Механика вырождения

Механика вырождения

I. Вступление

Мы европейцы, гордимся нашей цивилизацией и, пожалуй, не без основания. Если припомнить все приобретения человеческого духа за последние две-три сотни лет, то голова закружится и дух захватит. Чего только мы не узнали за это время? чего не решили? чего не достигли?

С большой точностью изучили мы форму, величину и движение нашей планеты и других небесных тел солнечной системы. Благодаря этому оказалось возможным предсказывать вперед множество небесных явлений. Мы сделали химический анализ отдаленнейших звезд и определили скорость распространения света. Мы изучили историю земной коры, нашли точные способы измерять силы природы и проникли взглядом в недоступные для невооруженного глаза небесные пространства и микроскопический мир. На наших пароходах мы искрестили земной шар во всех направлениях. При помощи паровой машины и электричества мы в короткое время пробегаем огромные расстояния. Силы природы не только носят нас по всевозможным направлениям с когорностью самой смирной лошади, но работают за нас на фабриках, выделывая с величайшей правильностью и точностью тысячи предметов, необходимых для нашей жизни. С быстротою молнии передаем мы на тысячи верст наши мысли и звуки наших слов и т. д., и т. д. Словом, всюду, куда мы ни направляли наши усилия, природа открывала нам свои тайники и служила с покорностью самого верного раба. А потому невольно является гордая мысль, что человек — царь природы, что весь видимый мир только для него и существует, только и ждет его приказаний, чтобы их немедленно и беспрекословно исполнить.

Чего бы наш взор ни коснулся, все уже измерено и исследовано по всевозможным направлениям, со всевозможных точек зрения, обо всем написаны сотни томов.

При всем том у нашей цивилизации есть своя ахиллесова пята, есть огромная и самая важная часть знания, в которой любой безграмотный неуч не только чувствует себя авторитетом, не только считает себя в праве торжественно изрекать мнения, но и приводить их в жизнь всеми возможными способами. Это — самая важная для нас наука о человеческом обществе.

Для того чтобы быть авторитетом в этой области, не нужно никакого знания, никакой подготовки.

Это ли не странность, это ли не дикость? Чтобы сшить самый простой мужицкий сапог, нужно знание, нужна подготовка, а для управления обширнейшим государством ничего этого не нужно. Разве управлять государством легче, чем сшить сапог?

Дело в том, что окружающий нас мир, одушевленный и неодушиевленный, изучается науками «точными», а науки, изучающие человеческое общество, в отличие от первых, могут быть названы науками «неточными». Если первые научили нас, что такое мир и как нужно им управлять, то последние пока еще мало чему основательному научили. В любой из точных наук есть множество выводов общего характера, им известны строгие законы природы и способы ими пользоваться для практических целей и для предсказания будущего. Астрономия, например, с большой точностью может определить для каждого будущего момента место небесных тел в пространстве и расстояние между ними. Физика дает возможность рассчитать с большой точностью, какое количество силы произведет та или другая машина. Химия может предсказать безошибочно, какие произойдут явления, если привести между собой в соприкосновение те или другие химические тела, и т. и.

Но науки о человеческом обществе ничем подобным похвастаться не могут. Они не знают никаких законов природы, управляющих человечеством, не могут даже на один год вперед безошибочно предсказать будущую судьбу государства или общества. Оправдывать это обстоятельство относительной молодостью этих наук или большей трудностью их предмета для изучения нет никакого основания. Материалы для науки о человеческом обществе в виде различных религиозных систем, летописей и исторических повествований начали записываться и сохраняться еще в те отдаленные времена, когда о «точных» науках не могло быть и речи. Как увидим ниже, человечество еще задолго до начала «точных знаний» уже имело сведения о законах, управляющих человеческим обществом, и даже, по-видимому, делало в этой области предсказания, но сильная волна каких-то влияний, вероятно религиозного характера, смыла все это, и остатки древней науки о человеческом обществе дошли до нас только в виде обломков, сильно искаженных временем.

Что касается большей трудности этих наук для изучения, то и в этом можно сомневаться, так как человек и его общество несравненно ближе к нам, чем какие-нибудь небесные тела. Очевидно, что были особые причины, тяготевшие в виде какого-то фатума над науками самыми близкими, дорогими и необходимыми для человека. Этот фатум, по-видимому, тяготеет над ними и до настоящей минуты.

Таким образом, науки о человеческом обществе в наше время не только не в состоянии делать в своей области каких-либо предсказаний, но не могут с достаточной основательностью ответить на самые насущные вопросы, интересующие человечество, которые так и называются «проклятыми», вероятно — с точки зрения их безнадежности.

Кто, например, знает истинную причину вечного и повсеместного неравенства между людьми — умственного, нравственного, физического и имущественного? Кто знает, как можно устранить это неравенство раз и навсегда? Кому известно, почему в отношении пороков и преступлений человечество стоит ниже всех животных? Кто может сказать с достоверностью, почему между людьми родится такое множество всякого рода уродов, калек, больных и ни на что не годных личностей? Почему люди питают друг к другу такую адскую ненависть, которой не существует во всем животном царстве? Почему сильный всегда теснит слабого? Как уничтожить в человечестве господство капитала над трудом? И т. д. и т. д.

Все эти вопросы и многие другие, не менее важные, решаются так или иначе, но, во-первых, в их решении люди различного склада ума не сходятся между собой, а во-вторых — ответы на них даются неточные, неопределенные, гадательные, не имеющие ничего общего с ясными и определенными ответами наук точных. «Такой-то всемирно известный ученый авторитет, говорят вам, выражается об этом так-то, а другой, не менее его знаменитый, опровергает первого и говорит так-то, третий опровергает их обоих и высказывает третье совершенно оригинальное мнение, четвертый опровергает мнение трех первых и т. д.». Подобным же образом даются и рецепты для уничтожения того или другого из зол, удручающих человечество. Очень понятно, что, если ответы нужны вам не для того, чтобы блистать своею памятью и начитанностью, а для действительного дела, они вас ни в каком случае не удовлетворят.

Если вы попробуете применить на практике указания «неточных» наук, то окончательно разочаруетесь и в них самих, и в их жрецах. Почти нет ни одного средства, рекомендуемого для врачевания общественных ран, которое не стояло бы в прямом противоречив со множеством фактов действительности, известных всем и каждому Если бы, например, вы захотели узнать, каким средством можно поднять умственную силу народа, то вам скажут, что народ нужно воспитывать, учить и развивать. Но биографии великих людей и практика жизни тотчас же дадут вам в изобилии факты прямо противоположного свойства.

Практика жизни говорит, что есть люди способные от природы, которые жаждут знания и легко усваивают его без посторонней помощи. Не получая никакого воспитания, они нередко делаются светочами науки. Наоборот, есть люди неспособные и чувствующие органическое отвращение к знанию, перед которыми воспитание пасует. Следовательно, вся суть, по-видимому, заключается не в искусстве педагогов, а в прирожденных способностях.

Точно так же для укоренения нравственности в народе лучшим средством считается распространение в его среде христианства, но всем и каждому известно, что христианство прекрасно уживалось с жестокими нравами средних веков, с инквизицией и с процессами о колдунах.

Говорят, что порядок в стране зависит от личности монарха, но мы знаем примеры, когда при государях слабоумных в стране был порядок и наоборот при талантливых и энергичных — порядка не было.

С точки зрения точных наук такие положения совершенно невозможны. Точные науки только тем и сильны, что они не выносят ни внутренних, ни внешних противоречий, что ни одно из их положений не расходится с действительностью.

II. Различие между науками «точными» и «неточными»

Приступая к исследованиям в области наук «неточных», я с первых же шагов натолкнулся на причину их неточности. Точные науки приступают к исследованию внешнего мира без всяких предвзятых идей; они собирают сырой материал, подбирают однородные факты и делают из них выводы. У наук «неточных» сырого материала гораздо больше, чем у всех точных наук, взятых вместе, но к нему приступают не для того, чтобы чему-нибудь научиться, а только для того, чтобы оправдать положения, которые с незапамятных времен принято считать аксиомами. Однородные факты не сопоставляются, из них не делается никаких выводов, а только выбираются подходящие для доказательства предвзятых идей, об остальных же умалчивается или делаются попытки подорвать доверие к тем личностям, которыми они собраны. Словом, производится антинаучная работа, называемая в просторечии «подтасовкой».

Проверкой «аксиом» никто не занимается и не может заняться, потому что это было бы святотатством, надругательством над тем, чем жили и чему молились наши отдаленные предки. Это род реликвий, завещанных нам седою стариной, к которым религиозное почитание продолжает сохраняться, несмотря на радикализм последних времен. Пока эти «киты» не тронуты, науки о человеческом обществе не сделаются точными и всегда будут оставаться в стороне от истинной цивилизации.

Сюда, прежде всего, надо отнести безусловное выделение человека из всего остального животного Мира. Напрасно зоологи стараются найти место человека в ряду остальных животных, ставя его рядом с четверорукими. С ними охотно соглашаются на словах, но на деле между человеческим и животным миром остается все такая же глубокая пропасть, как в библейские времена.

Предположим, что ученым обществоведам необходимо решить вопросы, что такое нравственность у человека? Есть ли это результат свободной воли и дело разума, или прирожденный инстинкт? Ученые, разумеется, ответят, что нравственность — дело разума, что ее основы нужно внушать человеку с раннего возраста, что ее можно привить, что нравственность держится религиозным учением и законодательством, что в безнравственности общества виноваты правительство и его агенты, не хотевшие или не сумевшие оградить нравственность хорошими законами. Прекрасно. А теперь обратимся к животным. Самые совершенные, наилучше организованные общества мы находим у пчел, муравьев и термитов. Существует ли у этих животных нравственность? Конечно, существует, да еще какая. Муравьи одного муравейника несомненно любят друг друга, помогают один другому и в каждую данную минуту готовы за согражданина пожертвовать своею жизнью. Они никогда не обижают своих, не ссорятся, не дерутся, не грабят в своем муравейнике, не крадут и замков никаких не имеют. Все, что добудет один муравей, становится достоянием всего муравейника. Каждый муравей работает целый день, не покладая рук, не для себя, а для всех. Какой же нравственности еще нужно?

Но откуда почерпает муравей свою нравственность? Заботится ли кто-нибудь о ее развитии? Внушается ли она кем-нибудь муравью с раннего детства? Есть ли у муравьев проповедники и учителя нравственности? Каким законодательством она поддерживается? Кто издает мудрые законы и кто наблюдает за их исполнением? На все эти вопросы приходится отвечать отрицательно. У муравьев нравственность не дело разума, она не зависит ни от случая, ни от чьего-либо каприза, она автоматична и прирожденна. Муравей, если бы и захотел быть безнравственным, то не может этого сделать, потому что это выше его сил. Муравьиная нравственность настолько автоматична, что она совершенно одинакова для всех муравейников одного вида. Достаточно описать нравственность в одном муравейнике, чтобы знать ее во всех остальных. Никому еще не приходилось наблюдать внутри муравейника ни воровства, ни драк, ни лености и никаких антиобщественных пороков, от которых так страдает человечество.

Чем же достигается такая автоматическая нравственность? Ничем иным, как только существованием у каждого муравья прирожденного общественного инстинкта.

Но какое общество устроено совершеннее: муравьиное ли с автоматической нравственностью, которая всегда действует без отказа, или человеческое с нравственностью, зависящею от каприза и случая, которую люди в иные моменты своей жизни могут совершенно утратить, а сами затем погибнуть от самоистребления? Конечно, нравственность автоматическая несравненно совершеннее: человечество было бы на вершине своего благополучия, если бы когда-либо ее достигло.

Выходит, что человеческое общество менее совершенно, чем муравьиное и что человек на долгом пути своего развития в отношении нравственности сильно регрессировал. Причем же в таком случае остается закон прогресса?

«Неточные» науки спокойно мирятся с таким абсурдом, лишь бы не унизить человека, существа разумного, сравнением с животным. Но науки «точные» подобных абсурдов не выносят. Они пересмотрели бы вновь только что приведенную нами систему логических рассуждений и тотчас же убедились бы, что абсурд находится не в природе вещей, а в том, что в основу наших рассуждений мы кладем произвольное, никем недоказанное предположение, отрицающее у человека существование прирожденных общественных инстинктов, свойственных всем общественным животным. Пересмотрев этнографические и исторические данные о человеческом обществе, представители точных наук легко убедились бы, что далеко не во всех человеческих обществах отсутствует нравственность, что есть и были такие общества и государства, которые нисколько не уступают по своей нравственности муравьям. Так как в этих обществах господствуют законы, общение всему животному Миру, то представители точных наук признали бы их нормальными и приняли бы для них существование такой же совершенной, автоматической нравственности, как у пчел и муравьев. А общества, лишенные такой нравственности, были бы признаны ненормальными, больными, почему-то утратившими свои прирожденные полезные инстинкты. Придя к такому заключению, «точные» науки тотчас же приступили бы к отыскиванию причин общественной болезни в человечестве и конечно не замедлили бы их найти.

Подобным же образом представители «неточных» наук строго разделяют человека от животных в отношении души. Они, правда, не говорят, подобно нашим простолюдинам, что «у человека — душа, а у животных — пар», но придерживаются совершенно подобного же взгляда, когда решают сложные и запутанные вопросы о человеческом обществе и государстве. Так, например, для животных все принимают строгое соответствие между физическим строением и душой или совокупностью психических сил. Всем известно, что душа животных тем совершеннее, чем совершеннее их физическая организация. Душевные отправления у рыб выше, чем у моллюсков, у птиц выше, чем у рыб, и т. д. Но если приходится рассуждать о душе человеческих рас, различных по своей физической организации, то соотношение между физической организацией и душой уже не существует. Ведь это — люди, а не животные. Душа у всех людей одинакова, они различаются только образованием, воспитанием и вообще цивилизацией, а не душой.

Пресловутое учение о свободной воле уже касается исключительно человека. Самим своим существованием оно отвергает участие в жизни человеческой каких-либо законов природы. Если люди властны распорядиться собою, как хотят, то причем тут законы природы? А если, наоборот, действия людей не свободны и направляются законами природы, то где же у них свобода воли? Между этими Сциллой и Харибдой приходится лавировать бедным историкам. С одной стороны, им нельзя игнорировать Кетле, доказывающего статистическими цифрами, что в государствах все совершается по законам природы. А с другой, имеется древняя привычка для каждого поворота в истории искать виновников и приписывать общественные несчастия чьей-нибудь злой воле. И вот историки ухитряются примирить эти две противоположности. Одну или две первые главы своей истории они посвящают законам природы, их строгости, непреложности и пр., а в остальных по старому ругательски ругают королей или моют косточки каким-нибудь общественным деятелям, как воображаемым виновникам какого-нибудь упадка. И к таким фокусам прибегают не какие-нибудь составители учебников для юношества, а сами знаменитые Бокль и Кольб.

Если приходится объяснить умственный прогресс или регресс в какой-нибудь стране, а виновников не оказывается, тогда о законах природы уже и не вспоминают. В этом случае свободная воля царить безусловно. Народ прогрессирует в умственном отношении, если упражняет свой мозг, и падает, если пренебрегает такой гимнастикой.

Есть еще много таких «китов», на которых стоят «неточные» науки, но ни перечислять их, ни опровергать не позволяют размеры моей книги. Скажу только, что все эти «аксиомы» наук неточных оказываются гипотезами и притом чрезвычайно древними, берущими свое начало во временах доисторических. Но они постоянно обновляются, подносятся цивилизованному человечеству под разными новыми соусами и всегда выдаются за самое последнее слово науки. Очень понятно, что, пока они будут занимать свое теперешнее положение, человечество вечно будет ждать какого-то мессии, какой-то манны небесной, а само в то же время будет избивать и калечить друг друга и невыносимо страдать от тех зол, которые его одолевают.

Вступая в область наук ««неточных» с методами точного знания, ваш покорный слуга принужден был или отказаться от древних «аксиом», или бросить начатое дело. Я предпочел первое и не раскаиваюсь, потому что за смелость был вознагражден сторицею теми новыми перспективами, которые для меня открылись.

Само собою разумеется, что факты, собранные науками неточными, ничем не отличаются от других фактов, а потому воспользоваться ими и открыть некоторые законы, управляющие человеческим обществом, было уже вовсе не таким трудным, как это могло казаться вначале. И вот результатами своих открытий в этой области я и хочу поделиться с моими читателями.

Хотя мои выводы сделаны из фактов действительности, хотя они очень просто объясняют самые запутанные и животрепещущее вопросы, интересующие человечество, но я отнюдь не обольщаю себя надеждой, что они будут приняты с распростертыми объятьями и что я заставлю человечество смотреть на вещи моими глазами. Во-первых, все те «аксиомы», которые мне пришлось отбросить, как тормозы к истинному знанию, дороги для человечества не только в силу многовековой привычки, но и потому, что удовлетворяюсь его самолюбии. «Тьмы горьких истин нам дороже нас возвышающий обман», — сказал совершенно справедливо поэт. «Аксиомы» возвышают человека над животными, к которым он относится с презрением, дают ему хотя ложное, но приятное сознание, что он свободен в своей деятельности и обладает полной возможностью, хотя бы в отдаленном будущем, устроить свою жизнь не так, как этого хочет природа, а так, как ему самому заблагорассудится. Во-вторых, не все люди обладают одинаковым со мною складом ума и потому то, что является для меня неоспоримой истиной, для других может показаться недостаточно убедительным.

Но меня ни на минуту не покидает уверенность, что я не один на свете, что есть люди, одинаково со мною мыслящие, которых я могу порадовать благою вестью: если несчастия человеческие еще не скоро кончатся, то все-таки во мраке, нас окружающем, уже видна щель, сквозь которую бьют яркие лучи света. Те данные, которые мне удалось почерпнуть из фактов, указывают, что человека ждет в будущем и прогресс, и счастье, но только не оттуда, откуда их ожидают. Человек будет в состоянии устраивать по произволу судьбу своего общества, но только не путем бессмысленной борьбы с законами природы, похожей на разбивание стены лбом, а знанием этих законов и умением ими пользоваться в духе точных наук.

III. Ублюдочность рода человеческого

Как это часто случается, в начале моих исследований я даже и не думал о тех важных вопросах, которыми теперь занимаюсь, считая их недосягаемо трудными. Меня занимал сравнительно более мелкий этнографический вопрос о происхождении международных мифов.

Из этнографических данных о распространении мифов по земному шару я делал выводы и строил гипотезы, которые сверял с фактами, известными науке. Первые мои попытки в этом отношении, разумеется, выходили неудачными. Гипотезы оказывались в противоречии с различными новыми фактами, неизвестными мне ранее. Я с болью сердца переделывал их или вовсе бросал и строил новые. Теперь, когда я припоминаю пройденный мною длинный путь и пересматриваю разные ученые работы других лиц, мне становится понятным, почему многие из них после гениально задуманного и веденного начала работы остановились на полпути и не достигли желанной пристани. Для корабля ученого исследователя нет ничего страшнее двух подводных рифов: один — чужие ложные гипотезы, не опровергнутые в свое время и обратившиеся за давностью в «аксиомы», а другой, несравненно более страшный, — свои собственные ложные гипотезы, если не хватит духу во время от них отказаться.

Мало помалу моя чисто этнографическая работа привела к вопросу о происхождении человека, который раньше не приходил мне в голову. Вопрос этот такой важный и имеет такое мировое значение, что моя ученая скромность не дозволяла мне за него приняться. Но отступления уже не было. Или идти вперед, или поставить крест на своих трудах, на которые потрачено столько времени и крови.

После долгих колебаний в разные стороны я остановился наконец на идее о гибридизме или ублюдочном происхождении человеческого рода. Человек — не чистокровное существо, как думали до сих пор, а помесь древних типов, которых в настоящее время в чистом виде уже не существует. Эта идея до крайности проста, но в простоте-то именно и заключается ее главное достоинство. Остановился я на ней, выражаясь поэтическим языком, потому, что, уже достаточно освоившись с бурями и подводными рифами безбрежного океана неизвестности, сразу почувствовал себя в тихой пристани. Факты действительности, которые до сих пор с мрачной миной от меня отворачивались, теперь приветствовали меня толпой и наперерыв друг перед другом спешили познакомить с деталями дела, упущенными мною при первоначальной постановке вопроса. Мне оставалось только радоваться, читать открытую передо мною страницу в книге природы и записывать то, что я узнал в ней нового.

Так как факты и наблюдения за человеком разбросаны в целом ряде наук, то мне пришлось проштудировать: этнографию, антропологию, археологию, зоологию, палеонтологию, историю и статистику. Хотя факты этих наук добывались в разное время, разными лицами, не имевшими между собою ничего общего, и самыми разнообразными способами, но все они не только сошлись с моей идеей, а дополняли и разъясняли ее. Все это давало мне лучшую гарантию, что моя идея о гибридизме человеческого рода уже не гипотеза, не теория, а крупный сложный факт, найденный путем обобщения из огромного множества фактов мелких.

В результате всех этих работ получились два тома трудов, из которых первый уже вышел в печать под заглавием: «Новая теория происхождения человека и его вырождения» (Варшава, 1907). В этот том вошло собственно происхождение человека, а во второй должно было войти его вырождение, т. е. все то, что получилось от приложения моей идеи к данным истории и статистике.

Но мой первый том разошелся очень мало, его издание не окупилось, и на печатание второго тома, который оказался вдвое больше первого, средств не хватило. И потому я решил отпечатать пока только самую суть тех выводов, к которым привела меня история, чтобы показать, какую огромную важность имеют они для жизни государственной, общественной и частной. Но прежде чем к ним перейти, я повторю для незнакомых с моим первым томом, как представляется по моей теории смешение первобытных типов, вошедших в состав современного ублюдочного человечества.

Чтобы решить вопрос о том, сколько было первоначальных видов человечества и что эти виды из себя представляли, я посмотрел на современное человечество как на смешанную породу животных, в которой еще не успели сгладиться признаки отцовской и материнской породы. Спрашивается, каким образом по виду ублюдков можно судить о виде чистокровных пород, их составляющих?

Это вовсе не так трудно: необходимо только наблюдать ублюдков и замечать, как у них в отдельных экземплярах изменяется один и тот же внешний или внутренний признак. Если, например, у одних экземпляров смешанной породы высокий рост, у других низкий, а все остальные роста промежуточные, то в смесь вошли: вид высокорослый и низкорослый. Если в числе смешанных экземпляров есть одни субъекты бесшерстные, а другие покрытые шерстью, то один вид был волосатый, а другой — голый. Если у одних ублюдков цвет кожи снежно-белый, у других — черный, а у остальных кожа промежуточных цветов, то один вид был белый, а другой черный. Рассуждая подобным же образом, можно восстановить все признаки первоначальных чистокровных видов.

Если бы признаки ублюдков не удалось свести к двум крайним формам, то ясно, что в состав смеси вошло более двух видов. Но на этом последнем случае мы останавливаться не будем, так как все антропологические признаки человека легко сводятся к двум крайним формам.

Теперь остается только решить, какие именно признаки принадлежат одному виду, а какие — другому. Но тут приходят на помощь наблюдения над соотношением у человека органов, собранные в огромном количестве антропологической наукой. Например, замечено, что высокий рост у человека чаще комбинируется со светлым цветом кожи и волос, с голубыми глазами, с длинноголовием и пр. Наоборот, малый рост чаще соединяется с темным цветом кожи и волос, с темными глазами, с короткой головой и т. д.

И вот при помощи подобных приемов мне удалось мысленно восстановить два первоначальных вида, образовавших человечество.

Благодаря большому изобилию антропологических наблюдений можно было составить подробное описание обоих типов не только по внешности, но и по их уму, характеру, наклонностям и пр., так как внутренние свойства человека находятся в соответствии с внешними. Выводы такого рода передаются здесь мною вкратце.

Тип высший — человек в полном смысле этого слова, гигантского роста, с ногами более длинными, чем туловище, и прямыми. Цвет кожи белый, но все тело, не исключая лица, покрыто шелковистыми, тонкими волосами снежно-белого цвета. Волосы на голове не отличаются от остального волосяного покрова ни цветом, ни длиной. Череп длинный спереди назад и сверху вниз. Лоб высокий и прямой. Черты лица напоминают самых красивых из современных европейцев. Глаза большие с прямым разрезом, голубые, чрезвычайно живые и выразительные. Нос прямой. Рот небольшой с тонкими губами. Зубы прямые, вертикально поставленные, без так называемого прогнатизма (косины). Ушные раковины небольшие, не оттопыривающиеся, с хорошо развитыми мочками. Шея тонкая, длинная. Телосложение богатырское с сильно развитыми мускулами, но гибкое и грациозное. Руки недлинные с малыми конечностями. Живот не выдающийся, подтянутый. Ноги с малыми стопами и с сильно развитыми икрами. Все движения этого существа были мягкие, легкие и грациозные. Оно обладало огромной силой и чрезвычайной ловкостью. По устройству пищеварительного аппарата и по роду пищи это было существо плотоядное.

Высший тип человечества отличался сильным и гибким умом, прекрасной памятью, быстрой сообразительностью и находчивостью. У него была большая наблюдательность, страшное терпение и способность выносить всякие невзгоды и страдания. Воля его была железная, во взглядах на мир — твердость и постоянство. Нет надобности говорить, что он обладал членораздельной речью.

Это было существо кроткое, добродушное, миролюбивое и в высшей степени общительное. Оно не могло жить иначе как в обществе себе подобных. «Белый дилювиальный человек», как я называю это существо, не только любил себе подобных, но готов был идти за них в огонь и воду и с охотою жертвовал своею жизнью за своего ближнего. Он был храбр, как лев, и для достижения цели не останавливался ни пред какими препятствиями. Белый человек обладал любознательностью и изобретательностью. Постоянно веселый и жизнерадостный, он ко всему относился с увлечением, трудился как муравей и любил труд физический и умственный, как род наслаждения, а потому вовсе не испытывал его тяжести.

Само собой разумеется, что я привожу здесь только краткую характеристику высшего типа. Антропологических материалов накопилось так много, что этот тип можно восстановить в мельчайших подробностях.

Низший тип — не человек, а животное, питекантроп, т. е. существо среднее между человеком и обезьяной, малого роста, с короткими кривыми ногами, согнутыми в коленях, с длинным туловищем и длинными руками. Цвет кожи его был если не черный, то очень темного цвета. Кожа толстая и совершенно лишенная растительности, дававшая многочисленные складки в особенности в местах сгибов, лишенная жировой подкладки. Только на голове была густая шевелюра длинных и толстых волос черного цвета. Голова была кругла и коротка (сзади вперед и сверху вниз), лоб низкий и покатый, убегающий назад. Сильно развитые надбровные дуги нависали над глазами. Глаза маленькие с косым разрезом, с черной или темно-карей радужной оболочкой. Нос плоский приплюснутый. Вся нижняя часть лица с массивными челюстями выдвигалась вперед на подобие морды животного. Расположение зубов косое (прогнатичное). Губы толстые. Язык толстый, массивный. Подбородок широкий. Уши с большими ушными раковинами, топырящимися в стороны и совершенно без мочек. Грудь плоская, конусом расширяющаяся книзу. Живот толстый, выдающийся и отвислый. Шея короткая, толстая. Руки с массивными кистями. Ноги без икр с большими совершенно плоскими стопами.

Хотя существо это ходило на задних ногах, но двигалось медленно, переваливаясь с боку на бок и раскачиваясь корпусом. Поясница его была сильно вогнутая, мешавшая корпусу держаться прямо, постановка туловища была наклонная вперед, сгорбленная или сутуловатая. Зато это существо, имея большую силу и цепкость в руках, прекрасно лазило, что было для него необходимым, так как оно жило в лесу на деревьях, плодами которых питалось. В отличие от «белого человека», питекантроп был существом растительноядным. Он жил не обществами, а малыми семьями.

Хотя питекантроп в умственном отношении был выше всех современных обезьян, но все-таки это было животное, не обладавшее даром слова, издававшее только отдельные звуки высокого тембра.

Таким образом современное человечество представляет во всех отношениях середину между двумя только что описанными типами, причем у него густо перемешаны черты белого дилювиального человека с чертами питекантропа. Что касается отдельных рас и племен, то высшие из них отличаются большим количеством черт белого дилювиального человека, а низкие — преобладанием черт питекантропа. Внутри же отдельных народностей высшие классы более приближаются к белому дилювиальному предку, чем низкие.

Такова сущность моей теории, заменившей тот тупик, к которому пришли самые выдающиеся ученые Европы по вопросу о классификации рода человеческого. Но всякая теория приобретает значение только тогда, когда она не противоречит фактам действительности и легко их объясняет, а потому я пришел к необходимости сверить мои положения с возможно большим количеством фактов, уже добытых наукой.

Как было уже говорено, факты эти не только не противоречили моей теории, не только подтверждали ее, но подсказывали мельчайшие подробности, первоначально упущенные мною из виду. Поэтому было большим безрассудством с моей стороны оставить эту теорию без внимания. В течение многих лет я не жалел усилий, чтобы пересмотреть множество фактов о человеке, разбросанных в разных научных сочинениях. Результаты получились блестящие, потому что передо мною выяснились такие стороны человеческой жизни, о которых я до сих пор не имел ни малейшего представления. Пришлось таким образом совершенно изменить взгляд на происхождение человеческого рода, что я и изложил в первом томе моего сочинения.

IV. Вырождение в истории

Что касается истории и статистики, то результаты приложения к ним моей теории оказались еще более поразительными, так как мне удалось открыть некоторые законы истории, позволяющие делать в этой области довольно точные предсказания.

Основой этого исследования послужило наблюдение зоологов, что до сих пор никому не удавалось получить ни одного прочного и постоянного гибридного вида.

Ученые глубоко верят в возможность существования таких видов, но до сих пор замечалось только неудержимое стремление их вырождаться в те основные виды, из которых они составились. Отсюда я вывожу заключение, что постоянны и неизменны только виды чистокровные, выработанные борьбой за существование с естественным отбором. В мире человеческом постоянны только типы белого дилювиального человека и питекантропа, а современное ублюдочное человечество есть нечто неустойчивое, непостоянное и вечно стремящееся к вырождению в древние виды.

Надо сказать, что не один человек представляет собою существо гибридное или ублюдочное. Большинство других животных, особенно высших, также ублюдки более древних видов. И вот из наблюдения зоологов над домашними животными оказалось, что есть некоторые условия, уже известные человеку, при которых современные виды домашних животных могут приближаться путем вырождения к древним, то высшим, то низшим.

В зоологии процесс приближения к высшему типу называется «прогонизмом», а к низшему — «атавизмом». Так как мы не имеем никакого основания исключать человека из царства животных, то и у него должны ожидать и прогонизма, и атавизма, т. е. предполагать, что при одних условиях человек может так же, как и животное, приближаться к высшему типу, к белому дилювиальному человеку, а при других — к низшему, к питекантропу.

Если бы смешанные виды могли образовать с течением времени постоянную, неизменную породу, то человечество в долгий промежуток времени, прожитый им на земном шаре, должно было слиться в однообразный тип, средний между двумя древними. Но этого не случилось, потому что помесь никогда не может приобрести устойчивости типов чистокровных и никогда не утратит стремления в них вырождаться.

Но и выродиться окончательно в один из древних типов человечество также до сих пор не могло вследствие каких-то серьезных препятствий, а потому очевидно, что оно, если не вечно, то в течение очень долгого времени принуждено колебаться между тем и другим типом, приближаясь, то к одному из них, то к другому. Если же для вырождения в ту и другую сторону требуется приблизительно одинаковое время, то естественно, что в жизни человеческих обществ должны существовать правильные периодические колебания, следы которых можно искать в истории.

Наши взгляды не имели бы под собой никакой почвы, если бы мы наблюдали у людей однообразие и постоянство типа при переходе от одного типа поколения к другому. Но этого нет; мы видим, что дети почти никогда не рождаются точной копией родителей: каждый член нового поколения стоит в умственном, нравственном и физическом отношении либо выше, либо ниже своих родителей. Для последнего из этих двух случаев на всех европейских языках существует даже специальный термин «вырождение», соответствующий понятию «атавизма» в животном царстве. Что касается «прогонизма», то и его мы можем наблюдать весьма нередко, хотя специального термина в обыденной речи для него не имеется.

V. Наука о вырождении

Судя по существованию терминов для вырождения (атавизма) во всех европейских языках, мы можем заключить, что это явление для человека вовсе не новое. Но предметом научного исследования оно стало только в последние времена, с пятидесятых годов прошлого столетия, сначала во Франции, а потом и в других цивилизованных странах западной Европы. В настоящее время определена сущность этого явления, намечены его главные стадии, но истинная причина его еще не выяснена. Чаще всего причину эту искали во вредных климатических условиях: в одной стране будто бы люди вырождаются от излишнего жара, в другой — от холода, в одной — от северных ветров, в других — от восточных или западных и т. п. Но так как вырождение происходит при всевозможных климатических условиях, то его стали объяснять и другими местными условиями: то слишком высоким положением страны над уровнем моря, то очень низким, то избытком влажности, то излишней сухостью воздуха. С расширением знания число предполагаемых причин вырождения стало быстро возрастать. Их находили то в изобильной пище, то в ее недостатке, то в богатстве жителей, то в их бедности, то в переутомлении, то в праздности и т. д. Иные приписывают вырождение государственному режиму, законам страны, ее нравам и обычаям, всеобщей воинской повинности и даже принципу разделения труда. В общем этих причин набирается такое огромное количество, что ученые принуждены их классифицировать, делить на категории и составлять из них таблицы. Но если свежий человек заглянет в одну из таких таблиц, то убедится, что причиной вырождения является сама жизнь со всеми ее условиями, т. е., другими словами, человечество вырождается потому, что живет, и тогда только перестанет вырождаться, когда вымрет до последнего экземпляра.

Ненормальность и искусственность такого решения говорит сама за себя. Человек живет на земле, по самому скромному расчету, около ста пятидесяти тысяч лет. За все это время он постоянно и непрерывно приспособлялся к всевозможным жизненным условиям. Все слабое, неприспособленное неизбежно вымирало и не оставляло после себя потомства. Все сильное выживало и передавало свою приспособленность дальнейшим поколениям. Но этого мало: если предками человека были животные, начиная от инфузории, то приспособление началось еще гораздо ранее, несколько миллионов лет тому назад. Казалось бы, что времени для приспособления было совершенно достаточно и что в окончательном результате должно было выработаться сильное, здоровое и совершеннейшее существо в мире, для которого не страшны никакие жизненные условия. Но на самом деле, если верить ученым, человек настолько слаб, хрупок и нежен, такая масса ничтожнейших причин приводит его к вырождению и вымиранию, что жизнь возможна для него разве только в оранжерее под стеклянным колпаком. И остается только удивляться, почему он до сих пор не вымер.

Не ясно ли, что есть только два способа уничтожить эту логическую несообразность: или принять, что никакого приспособления к жизни ни у человека, ни у его животных предков до сих пор не было и только теперь начинается, или что древняя приспособленность уничтожается каким-то неизвестным нам фактором.

Первое предположение абсурдно, так как только приспособлением к жизненным условиям можно объяснить весь прогресс животного мира, и потому приходится остановиться на втором, т. е. принять существование неизвестного нам естественного фактора, противодействующего приспособления, и заняться его отысканием.

Фактор этот и есть атавизм, т. е. приближение человека к низшему типу, происходящее не от внешних, а от внутренних причин, как это видно из определения вырождения, принятого наукой. В книгах, трактующих о вырождении, оно определяется так: «когда специфические свойства, характеризующие расу, перестают передаваться потомству путем наследственности, когда в семействе дети перестают походить на своих родителей, братьев и сестер и когда в результате происходить изменение в приспособленности человека к физической и социальной среде, то говорят, что раса вырождается»[1].

Кроме всего сказанного немного нужно внимания и вдумчивости, чтобы убедиться, что всякое естественное явление, происходящее на земле, а в том числе и вырождение, не может иметь сотни причин, а всегда только одну. Если же для некоторых явлений мы можем указать несколько причин, то дело здесь не в сущности вещей, а только в способе выражения. Говорят, например, что живое существо может умереть от тысячи самых различных причин: от яда, от ран, от жара, от холода и т. д. Но разве все это настоящие причины смерти? Настоящая причина только одна: неустойчивость живого организма. Подобным же образом причин порохового взрыва можно указать много: огонь, повышение температуры, электрическая искра, сильный удар и пр. Но настоящая причина только одна — сильное химическое сродство между телами, входящими в состав взрывчатой смеси.

Все эти соображения доказывают как нельзя лучше, что истинная причина человеческого вырождения до сих пор не была известна науке. Она есть стремление неустойчивой натуры смешанного человеческого типа возвратиться в устойчивую, приспособленную к внешним влияниям форму одного из первобытных чистокровных видов. Это стремление внутреннее, если можно так выразиться — молекулярное, и потому не может вызываться внутренними условиями.

Хотя в настоящее время существует целая наука о вырождении, хотя она делает несомненные быстрые успехи, но постановка ее далеко не удовлетворительна, что и приводит ее представителей к неправильным выводам. Во-первых, наука, изучающая человеческое вырождение, не должна игнорировать вырождения, существующего в мире животных. Если бы это правило было соблюдено, то ученые никогда не могли бы придти к таким абсурдным выводам, будто вырождение человека может происходить от всеобщей воинской повинности или от принципа разделения труда. Во-вторых, изучающее вырождение человека, т. е. его атавизм, не должны были бы игнорировать обратного процесса, прогонизма. Наконец, в-третьих, вырождение изучается только на экземплярах сильно выродившихся, на разных невропатах, неврастениках, слабоумных, идиотах и пр., но при этом совершенно упускается из виду что между людьми окончательно выродившимися и здоровыми существует целый ряд переходных ступеней, которые остаются без всякого изучения. Так называемые стигматы или признаки вырождения, число которых в настоящее время быстро возрастает, встречаются не только у людей выродившихся, но и у нормальных. Сюда относятся, например, сильно выдающиеся надбровные дуги, чрезмерное развитие скуловых костей, толстые, оттопыренные губы, длинное туловище при коротких ногах, кривые ноги, плоская стопа, слабо развитая мускулатура, близорукость, обжорство, картавление, заикание, сюсюканье и пр. Если бы исследователи вырождения обратили свое внимание на то обстоятельство, что у редкого человека в обществе нет ни одного стигмата вырождения, то они поняли бы, что вырождение — это общественная болезнь, оказывающая влияние на весь ход исторических событий и производящая то, что в истории называется «упадком». Они не стали бы тогда низводить этот грандиозный мировой процесс на степень какой-то местной лихорадки, навеянной восточным или западным ветром.

Итак, чтобы узнать истинные размеры вырождения в какой-либо стране, недостаточно изучать выдающиеся экземпляры, охваченные этой болезнью, необходимо распространить такое изучение на все общество. А это возможно только при помощи статистики. Но и этого мало: вырождение недостаточно изучать на примере общества, вырождающегося в настоящую минуту, так как наука никогда не может следовать по пятам за текущей жизнью. Надо привлечь к этому изучению данные истории, которые дают картину вырождения в совершенно законченном виде.

VI. Периодичность в истории

Таким образом, современной науке о вырождении, разрабатываемой медиками в госпиталях, остается еще много шагов, прежде чем она будет достойна названия настоящей науки и станет изучать вырождение в истории, составляющее предмет настоящей книги.

Я пришел к этому, исходя из основного положения моей теории. Если гибридное человечество вследствие каких-то причин постоянно колеблется между прогонизмом и атавизмом, то при господстве первого из этих процессов народ должен во всех отношениях преуспевать, а при обратном процессе — падать. Так как оба эти процесса требуют для своего совершения приблизительно одинаковое время, то в данных истории должны отыскаться периоды народного подъема и упадка, правильно чередующиеся между собою.

И действительно, если внимательно присмотреться к истории разных стран, то нельзя не заметить, что жизнь государств никогда не идет ровным шагом, а постоянно колеблется между подъемами и упадками, которые обыкновенно приписываются местным причинам. Едва только государство достигнет зенита своего благополучия, как в нем появляются первые признаки расстройства, которые с течением времени усиливаются и переходят в настоящий упадок. Но и упадок не тянется без конца: он также достигает некоторого зенита, снова сменяется подъемом и т. д.

В исторической литературе не мало такого же рода наблюдений. Я возьму те из них, которые первыми попали мне под руки.

Польский социолог г. Гумплович помещает «закон периодичности» в число основных законов, управляющих человеческим обществом. «Во всех областях явлений, — говорит он, — правильность переходит в периодичность, которая является всюду, где какая-либо эволюция представляется в целом. Везде и всюду разложение и упадок одного явления дают свободное поле для новой жизни и для нового развития».

Шлоссер говорит: «Высшая степень могущества и величия государства, по вечному закону всех человеческих дел, всегда бывает началом упадка».

«Одно поколение, — говорит Реклю, — непрерывно сменяет другое, в каждый момент исчезают отработавшие клеточки, каждый момент появляются клеточки новые, родятся новые люди для того, чтобы замостить умерших. Движение эволюции совершается неощутимым образом, но, если изучать людей через некоторые промежутки, через некоторое количество лет, десятилетий или веков, то можно наблюдать явственные различия. Идеи сделались совершенно иными — общество не следует уже по-прежнему направлению, у него другие цели и новые точки зрения. Поколения отличаются одно от другого, «как узлы на стебле злака». На перерезанном пилою стволе дерева можно заметить годовые круги нарастания — точно так же и истекшие века обнаруживают последовательные наслоения, движения вперед и назад и временные задержки в развитии.

Совершаются ли эти изменения в общем движении человечества и в ходе развития отдельных групп людей совершенно случайно, вне какого-либо закона, или же, наоборот, наблюдается в них известная правильность? Нам кажется, что последовательность направляющих идей и последовательность фактов, из них вытекающих, имеет некоторый ритм, — она как бы регулируется движениями маятника. Высказывались различные теории, стремившиеся определить этот ритм. Так Вико в своем сочинении «Scienza Nuova» доказывает, что человеческие общества развиваются в течение ряда веков, обнаруживая «corsi» и «ricorsi», т. е. правильно чередующиеся периоды прогресса и регресса, человечество как бы описывает круги во времени и возвращается постоянно к прежнему положению вещей после завершения своего кругового хода». (Реклю. Человек и земля, в. V. С. 327).

Тэйлор говорит: «Цивилизация часто приостанавливается и иногда возвращается назад, но это обратное движение далеко не так постоянно, как поступательное». (Павленков. Дженнер. С. 8).

Реклю приводит даже целый ряд попыток со староны ученых связать исторические периоды с различными периодическими явлениями во внешней природе, например, с появлением пятен на солнце, с чередующимся периодическим рядом годов с большим и с меньшим количеством влаги, с перемещением полюсов земного шара и с вековыми колебаниями магнитных токов.

Но все эти попытки не привели пока ни к чему, и по прежнему упадки и подъемы приписываются стечению благоприятных или неблагоприятных обстоятельств. Чаще всего виновниками упадка оказываются правители государств, правительства и государственный режим. Многие историки так и сыплют направо и налево: «такой-то государь поднял страну, такой-то дал ей просвещение, такой-то ее уронил, а такой-то разорил и погубил». Личности или маленькой горсточке людей приписывается всемогущество, а значение самого народа умаляется до последней степени. Народ представляется чем-то вроде пешек, из которых правительство может сделать все, что ему угодно. О могучих, строгих и никогда не отсутствующих законах природы, разумеется, нет и помину, для большинства историков они не существуют.

Но если бы какой-нибудь историк уверовал в эти законы и попытался найти в истории народов правильную периодичность, то с первых же шагов он встретился бы с целым рядом трудно преодолимых препятствий.

Прежде всего необходимо найти в истории периоды подъема и упадка и точно установить их продолжительность. Но для этого нужно твердо знать настоящие признаки подъема и упадка. Здесь-то и встречается первое препятствие: признаки подъема и упадка в нашем обществе — вопрос спорный. Если государство ведет непрерывный ряд войн с соседями, наносит всем им ряд поражений и сильно расширяет свою территорию путем завоеваний, то одни скажут, что это подъем, потому что на стороне государства сила. Другие возразят, что это упадок: в стране господствуют солдатчина и воинственность, а эта последняя по нашим современным понятиям — синоним дикости.

Возьмем другой пример: в государстве происходит непрерывный ряд бунтов и революций. Что это, подъем или упадок? Одни скажут, что упадок, потому что государство утратило свое единство и разлагается. Другие, что это подъем, потому что революции доказывают зрелость народа: народ понял наконец свои права и с оружием в руках добывает их.

Само собой разумеется, что при таком разногласии невозможно определить, что назвать подъемом, а что упадком.

Далее встречаются периоды в истории, когда правящие классы расходятся с простонародьем в диаметрально противоположные стороны. В то время как в правящих классах наблюдается дружный подъем, простонародье проявляет несомненные признаки упадка. Или наоборот, интеллигенция падает, а простонародье поднимается. Чем считать такой период: временем подъема или упадка?

Кроме того, в истории народов встречаются сплошь и рядом неправильности или аномалии, а также запоздание в наступлении того или другого периода. Если вы не знаете нормального хода истории, то как вы можете отличить аномалии от правильного хода событий? Я уже не говорю о том ряде гипотез доисторического происхождения, о которых было говорено выше и которые служат очень сильным тормозом для всяких серьезных исследованиях в области истории.

Те же самые препятствия помешали бы и мне разобраться в лабиринтах истории, если бы у меня не было руководящей нити в виде идеи о гибридизме человечества и о постоянном колебании его между атавизмом и прогонизмом.

VII. Исторический цикл

Приступая к отыскиванию правильности в истории, я прежде всего пересмотрел в исторических сочинениях описания заведомых подъемов и упадков в разных странах, выписывая отдельно признаки подъема и упадка. Оказалось, что те и другие смешать между собою очень трудно, почти невозможно, так как они находятся друг к другу в отношении прямой противоположности. Если, например, в период упадка господствует разврат, то в период подъема преобладает обратное явление: целомудрие и супружеская верность. Если в период упадка народ страдает от лени, то в период подъема он трудолюбив, и т. и.

Для того чтобы не путаться в тех случаях, когда простонародье и интеллигенция расходятся в своих упадках и подъемах, я определял эти периоды для тех и других отдельно и убедился, что закон вырождения для всех одинаков, но одинаковые периоды у простонародья и интеллигенции не совпадают между собою, как бы у двух совершенно различных народов.

Труднее всего было отличить нормальный ход событий от аномалии, но и это препятствие я преодолел в конце концов благодаря тому, что пересмотрел большое количество исторического материала у разных народов. То, что во всех государствах повторялось много раз, я принял за нормальное, а то, что встречалось в единственном числе или повторялось весьма редко, — было аномалией.

После многих неудач передо мною наконец открылась грандиозная картина исторических периодов, в которых меня больше всего поразило ее полное однообразие у всех народов земного шара, древних и новых, цивилизованных и нецивилизованных, без всякого различия по национальностям, по религиям, по форме правления, по величине государства и по быту, занимаемому им на земном шаре. Отдельные народы и государства отличались между собою не продолжительностью периодов и не порядком их следования, а только датами, в которые у каждого приходятся однозначащие периоды. В этом отношении народы отдаленные и не имеющие между собою ничего общего зачастую сходились ближе, чем два народа, принадлежащие к одной и той же национальности и говорящие одним и тем же языком. Найти в этом какую-нибудь правильность или законность мне не удалось даже и до настоящего времени.

Размеры моей книги не дозволяют мне познакомить читателей с целым рядом ошибок, в которые я впадал вначале, и с моим далеко не прямолинейным движением к намеченной цели. Я передам здесь только окончательные результаты, к которым пришел.

Оказывается, что все государства и все общества, от самых больших до самых малых, в своей исторической жизни совершают непрерывный ряд оборотов, которые я называю историческими циклами. Продолжительность цикла для всех народов без исключения — ровно четыреста лет. Хотя в прохождении циклов и у разных народов, и у одного и того же народа встречается много разнообразия, но распределение в цикле подъемов и упадков и общий характер цикла у всех народов одинаковы. Получается такое впечатление, что через каждые четыреста лет своей истории народ возвращается к тому же, с чего начал. Цикл — это год истории.

При ближайшем знакомстве с циклом легко заметить, что он распадается на две равные половины по двести лет, из которых каждая носит свой особый характер. Первая половина — восходящая, вторая — нисходящая. В первую половину преобладает прогонизм, а во вторую — атавизм. В первую половину цикла государство растет и крепнет и ровно в конце двухсотого года достигает максимума своего благополучия, и потому этот год можно назвать вершиной подъема.

Начиная отсюда, в последние двести лет цикла, государство клонится к упадку, пока не достигнет в конце цикла вершины упадка. Затем начинается первая восходящая половина нового цикла и т. д.

Каждая из половин цикла по ходу исторической жизни явственно распадается на два века, так что весь цикл состоит из четырех веков, отличающихся каждый своим характером.

Как видно из прилагаемой схемы, где подъемы обозначены красной краской, а упадки — синей, каждый век цикла снова распадается на два полувека. Первая половина каждого века — упадок, а вторая — подъем, за исключением последнего, четвертого века, который весь обозначен синей краской, потому что представляет собою сплошной упадок. Так как во всем цикле подъемы и упадки не продолжаются более пятидесяти лет, то во второй половине четвертого века можно бы ожидать подъема. Может быть, в этом месте и бывает слабый подъем сравнительно с первой половиной века, но он так мало отличается от предшествовавшего ему упадка, что на исторических данных, передающих в большинстве случаев только грубые черты, а не оттенки, он вовсе не отражается или, по крайней мере, я его пока еще отличить не могу Возможно, что, если этот период будет наблюдаться не в истории, а в жизни, и если будут приняты в расчет статистические данные, разница между двумя половинами четвертого века станет более заметна.

Границы между циклами, веками и полувеками в большинстве случаев ясно обозначаются какими-нибудь событиями, характер которых резко отличается от предыдущего направления государственной жизни. Это то обстоятельство и дает возможность определять в истории каждого государства даты для начала и окончания его циклов.

Что касается более мелких периодов, как, например, двадцатипятилетних, то и они кое-когда дают о себе знать в ходе исторической жизни, хотя уже менее резко. Пока мне удалось только заметить, что во многих пятидесятилетних периодах подъема и упадка в первых — подъем, а во вторых — упадок усиливаются к середине полустолетия, а к концу его ослабевают.

Когда приходилось сличать между собою периоды одного наименования в различных государствах, то мне бросились в глаза некоторые роковые года полу-столетий, которых при более детальных исследованиях, быть может, найдется еще больше. Эти года замечены мною пока еще только во вторых половинах второго и третьего столетия цикла. Сюда относятся: сорок третий год второго полустолетия во втором и третьем веках и четвертый год второго полустолетия в третьем веке. Во второй половине второго века, которая является временем подъема и обыкновенно отличается рядом побед над внешними врагами, сорок третий год выделяется из ряда других крупными поражениями среди побед, им предшествующих и за ними следующих. Это маленький период упадка в среднем около пяти-шести лет среди полувекового подъема. Поражения, о которых я говорю, могут иногда случиться годом раньше или годом позже, но в среднем, выведенном из примера нескольких государств, получается сорок третий год. Во второй половине третьего столетия сорок третий год носит тот же самый характер. Среди подъема внезапно происходят события, отличающие упадок. Например, среди господствующего в государстве внутреннего спокойствия наступает бунт или революция, а если ведется война с внешним врагом, то поражение. На конец четвертого года второго полустолетия третьего века цикл отличается также среди внутреннего спокойствия взрывом психической эпидемии. В нескольких случаях это выразилось покушением на жизнь государя, или заговором против него, или изгнанием его из страны, или — как в одном случае — подавленным состоянием духа в народе в течение целого года, разразившимся сильным моровым поветрием.

Если только что описанный малый упадок среди полувекового подъема является темным пятном на светлом фоне, то естественно ожидать обратного явления, светлого пятна на темном фоне, т. е. малого подъема в веке упадка. И действительно, два таких подъема я заметил в первой половине четвертого века. Мне пришлось наблюдать их у различных народов. Середина первого подъема приходится на двадцать шестой год, а второй начинается на сороковой год периода. Если народ ведет войны с внешними неприятелями, то среди непрерывного ряда поражений у него случается несколько удачных военных действий или побед. Если же народ внешних войн не ведет, а терпит от нашествия диких или полудиких соседей, то около того времени нашествия эти на несколько лет прекращаются.

Что касается участия в подъемах и упадках разных слоев населения, то я мог заметить, что, чем выше стоит в государстве какое-нибудь сословие, тем раньше наступает его подъем или упадок. Так как число народных слоев и отношение их между собою в разных обществах и государствах различны, то я и не мог на этот счет подметить какого-либо общего правила. Но в каждом государстве можно явственно различать правящее меньшинство или интеллигенцию (городское население) и управляемое большинство, крестьянское или сельское сословие. И вот это последнее опаздывает против первого приблизительно на сто пятнадцать лет.

Свою схему исторического цикла я построил, принимая за основание историческую жизнь интеллигенции, которая помещается у меня на рисунке выше средней линии, тогда как жизнь сельского простонародья расположена ниже этой черты. Из схемы видно, что упадки и подъемы у той и другой части народа идут самостоятельно, изредка совпадая между собой. Там, где у обеих частей совпадают подъемы (во втором и в третьем веках), государство достигает наибольшего могущества во внешних делах. Обратно, совпадения упадков у простонародья и интеллигенции (в первом и четвертом веках) дают в отношении внешних дел самые слабые периоды в жизни государства. Те периоды, в которых интеллигенция идет вверх, а сельское простонародье вниз (первый век цикла) наиболее разъединяют между собою оба слоя народа в умственном, нравственном и физическом отношениях. Наоборот, третий век, в котором простонародье достигает вершины своего подъема, а интеллигенция начинает клониться к упадку, является временем наибольшего сближения между обоими слоями.

Эти же два периода являются временем перехода земли из рук одного слоя общества в руки другого. Естественно, что сословие богатеет в то время, когда поднимается, и беднеет, когда падает. А потому в первом веке цикла, когда интеллигенция поднимается, а простонародье падает, земли скупаются интеллигенцией, а в третьем веке, когда интеллигенция беднеет, а простонародье достигает вершины подъема, земли переходят от правящих классов к простонародью.

Для характеристики отдельных веков нужно заметить, что в нормальном цикле наиболее дружный и сильный подъем происходит в первом веке цикла, слабее — во втором и еще слабее — в третьем. Упадок же самый сильный происходит в четвертом веке, а в остальных веках он гораздо слабее.

VIII. Знакомство древних с историческим циклом

Весь описанный нами порядок наблюдается только в цикле нормальном или правильном. Но совершенно нормальные циклы встречаются сравнительно редко: в порядке прохождения и в распределении подъемов и упадков история дает много неправильностей и аномалий. К их описанию мы и должны были бы теперь перейти, но прежде всего заметим, что четыре века цикла в своем сочинении мы будем впредь называть не по номерам, как до сих пор, а следующим образом:

I век — Золотой.

II век — Серебряный.

III век — Медный.

IV век — Железный.

На такого рода обозначениях я остановился, во-первых, потому, что в письменном изложении ясность речи ослабевает, если какие-либо однородные предметы означают по номерам. Во-вторых, в названиях Золотой, Серебряный, Медный и Железный заключается некоторая характеристика веков, соответственная ценности тех металлов, которые взяты для их обозначения. В-третьих, сущность моих настоящих выводов, по-видимому, составляет новость только для нас, но не для человечества вообще. Надо думать, что она была уже известна нашим отдаленным доисторическим предкам, судя по народным преданиям о «четырех веках», которые дошли до нас в несколько искаженном виде. И вот древние названия четырех веков, которые позднейшие переделки обратили в неопределенные периоды, Золотой, Серебряный, Медный и Железный, я и хотел сохранить в моей номенклатуре из уважения к памяти неведомых нам гениальных людей древности.

Предания о четырех веках были найдены у индусов, древних евреев и древних греков. Если отбросить весь тот словесный и поэтический сор, который нанесло на них беспощадное время, то даже характеристика каждого века, которую мы находим у Гезюда и в индусских преданиях, в общих чертах сходна с теми данными, которые в настоящее время можно вывести из истории разных народов, распределенной по циклам.

Первый век у греков назывался «Золотым», у индусов «веком совершенства». По Гезюду, люди жили в этом веке как боги, имеющие беспечальный дух, удаленные от горя и тяжелого труда. Старость не приближалась к ним. Всегда сообща веселились они на пирах, чуждые всякого зла. Умирали они, как сном объятые. Всякое благо было их уделом. По индусскому преданию, «человек в этом веке был добродетелен, счастлив и пользовался продолжительной жизнью».

Второй век у греков назывался «Серебряным», а у индусов «веком выполнения долга». У греков в этом веке жило «поколение худшее, не сходное с первым ни по стройности, ни по уму. Мальчик сотню лет воспитывался при матери, растя беспомощный в ее доме. Когда же он достигал юности и зрелого ума, то жил лишь короткое время, страдая ради своего неразумия, ибо они не могли сдерживать между собою своего буйного нрава». По индусскому преданию, «жизнь в этом веке укоротилась, появились пороки и несчастия».

Третий век у греков имел название «Медного». «Поколение страшное и сильное, которого занятия были дела горя и насилия. Они были неприступны и имели дух твердый как сталь». По индусскому преданию, в этом веке «физическое и нравственное падение человеческого рода сделало огромные усилия».

Четвертый век у греков называется «Железным», а у индусов «веком греха». По греческому сказанию, ни днем, ни ночью не прекращаются труды и печали. Поколение испорченное, которому боги притом посылают тяжкие заботы. По индусскому преданию, «зло настолько восторжествовало над добром, что добрые люди принуждены удаляться от мира. В силу этого совершающиеся события вовсе не передаются мудрецами — они слишком унижают их достоинство». Это «плачевный период. Все выродилось: элементы, мораль, сократилась продолжительность жизни, нигде нет правды и справедливости».

В пророчествах Данииловых искажены еще больше, там уже мы видим не века, а царства: Золотое, Серебряное, Медное и Железное. Последнее представляется «смешанным из железа и глины, частью крепким, как железо, частью хрупким, как глина, и разделенным, как железо, которое не смешивается с глиною».

Что касается смены Железного века одного цикла Золотым веком другого, т. е. вопроса о том, что упадок не вечен, что он своим окончанием дает начало подъему, то и об этом имели представление древние люди, судя по преданию древних скандинавов о «гибели богов». Вот в какой поэтической форме описывается упадок:

«Наступает последний день. Равновесие, существовавшее дотоле в системе мифа между противоложными началами, нарушается. На сцене появляется верховный бог и своею мощною рукою содействует разрушению мира. Второстепенные божества начинают истреблять друг друга. Появление страшных беспорядков на земле вследствие потрясения гармонии, существующей в человеческих обществах и видимой природе, — служат признаком наступления тех ужасных дней, когда за погибелью людей следует истребление богов. Братья вступают в борьбу и убивают друг друга, презирая родством. Тяжело становится жить на свете; везде разврат; век упадка, век меча, век бурь, век злодеяний. Ни одному человеку не будет пощады от ближнего до тех пор, пока мир не разрушится в самом основании. Мир гигантов полон смут. Великаны сокрушены. Боги объяты ужасом. Люди толпами следуют по дороге к Геле (к смерти). Солнце тускнеет. Земля уходит в море. Блестящие звезды падают с неба. Огонь охватывает старое здание. Всепожирающее пламя поднимается до самого неба…»

А вот картина подъема, немедленно следующего за упадком:

«Но едва только окончилось истребление, как начался процесс нового миротворения. Различные силы, управлявшие ходом предшествовавшего творения, были поглощены могуществом бесконечным, оставили после себя зародыши, которые на смену им пробудились к жизни. Из глубины моря выходит земля, совершенно покрытая растительностью. Поля сами из себя произрастают плоды. Враждебность элементов исчезла. Является Бальдер (бог благости и милосердии). Бальдер и Откер (бог богатства) живут в согласии между собою во дворце Одина. Над Гимле (небо) возвышается дворец, весь покрытый золотом, блеск которого превосходит солнечные лучи. В нем живут добродетельные люди, предаваясь вечным наслаждениям верховных благов» (Стасюлевич М. М. История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых Сиб. 1864. С. 251).

Эти немногия строки, если исключить из них поэтические прикрасы, дают нам ясное и точное представление о взгляде древних на сущность подъема и упадка. Как читатель убедится из дальнейшего, представление это чрезвычайно близко к тому, что мы можем узнать в настоящую минуту, если зададим себе труд вникнуть в данные истории разных народов.

Живя в переходную эпоху между подъемом и упадком, мы во многом имеем неправильные взгляды на человеческую природу. Например, мы резко разграничиваем умственную, нравственную и физическую природу человека, тогда как это можно сделать только теоретически. На самом же деле эти три свойства человеческой природы неразделимы между собою, как различные стороны одного и того же предмета.

Так думали и древние. Они передали нам в народных преданиях, что упадок и подъем действуют не на одну только сторону человеческой природы, но на все одновременно. Если народы падают нравственно, то они не могут не падать умственно и физически.

Древние замечали во время упадка понижение умственного уровня, неразумие падающих людей и позднее умственное развитие, вследствие которого детство их в высшей степени беспомощно. Большую часть жизни падающий человек занят приобретением умственных богатств, а когда достигнет полного умственного развития, то живет недолго и скоро умирает.

Во время упадка древние наблюдали падение нравственности, нравственную испорченность, неразлучную с физической. Люди, говорят они, становятся порочными, совершают различные злодеяния, приобретают буйный нрав, легко вступают в столкновения с ближними, пылают к ним враждой и становятся беспощадными. Эта вражда проникает даже в семейства и нарушает родственные связи: дети враждуют с родителями, а братья с братьями. Люди совершают друг над другом насилия и убийства и истребляют один другого. В обществе господствуют беспорядки и смуты. Нарушается его равновесие и внутренняя гармония. Ложь царит в мире, нигде нельзя найти правды и справедливости, и вообще зло торжествует над добром. В половых отношениях господствует разврат. Все это отзывается на судьбе отдельных людей в виде тяжкого труда, тяжких забот, печали, горя и всяких несчастий.

Наконец в физическом отношении изменяется наружность человека, фигура его теряет свою стройность. Продолжительность жизни сокращается и увеличивается смертность.

Подъем составляет прямую противоположность упадку и представляется древним пробуждением к жизни. При нем происходит умственный подъем, раннее умственное и физическое развития. В нравственном отношении люди чужды всякого зла, они добродетельны, справедливы и честны. В отношениях между ними господствуют согласие, мир, благость и милосердие. Они всегда бодры и веселы, наслаждаются продолжительной жизнью и умирают безболезненно. Жизнь их сопровождает богатство, счастье, всякое благополучие, они удалены от горя и «тяжкого» труда.

Что особенно поразительно для нас теперь в учении древних о четырех веках цикла, это способ, каким они добывали свои познания. Если предположить, что древние шли тем же путем, как и мы в настоящую минуту, то пришлось бы искать в глубокой доисторической древности такие же условия цивилизации, высокого положения исторической науки и международного общения, как в настоящее время. Но ведь мы не знаем всех путей к решению этого вопроса. Известно, что одну и ту же задачу можно решать различными способами. Гениальный человек древности мог прийти к тем же результатам, что и мы, но иным более коротким путем. Он мог, например, путешествовать по многим современным ему странам, изучать в каждой из них различные фазисы исторического цикла, а затем свести в одно целое весь добытый материал и восстановить цикл в своем воображении.

IX. Значение подъемов и упадков в экономии природы

Возвращаясь затем к нашим собственным исследованиям исторического цикла и его частей у разных народов, мы должны прежде всего заметить, что подъемы, упадки и исторические циклы не являются для народа чем-то в роде бесконечного и бессмысленного шатания из стороны в сторону В экономии природы они имеют глубокий смысл шествия народов в сторону высшего человеческого типа, а следовательно — в сторону прогресса, но только не по прямой, а по зигзагообразной линии, причем каждый упадок, заключающиеся главным образом в борьбе между людьми и в истреблении ими друг друга, является периодом, посвященным естественному отбору. Все слабое в умственном, нравственном и физическом отношениях умирает преждевременной смертью или погибает в борьбе за существование и имеет большие шансы не оставить после себя потомства, а все сильное остается и передает свои качества потомству. Что касается подъема, то смысл его заключается в подготовке к следующему периоду упадка. В это время сильно размножается население, без чего не было бы достаточно человеческого материала, необходимого для отбора. Кроме того, трудолюбивый народ, живущий во время подъема, делает материальные запасы для своих потомков времен упадка, без которых они перемерли бы с голоду и отбора также бы не было.

После каждого упадка, благодаря естественному отбору, народ становится выше, чем его предки предыдущего подъема и таким путем любой нецивилизованный народ, переживая ряд исторических циклов с их подъемами и упадками, может стать цивилизованным, подвигаясь в сторону высшей человеческой породы, не только в умственном и нравственном отношениях, но и в физическом.

Исторический путь, который должен пройти любой народ от состояния дикости до цивилизации, в сущности не особенно длинен. При благоприятных условиях для этого достаточно пережить два-три правильных исторических цикла. Таким путем все человечество к настоящему времени могло бы стать цивилизованным и принадлежать к высшей белой расе, если бы народам и государствам на их историческом пути не встречались препятствия, которые не только могут затормозить прогрессивное движение, но даже совершенно остановить его и направить в обратную сторону Получается тогда регрессивное движение, путем которого даже цивилизованный и белый народ может потерять свою цивилизацию, одичать и обратиться в одну из низших цветных рас. Известно, что у всех или почти у всех цветных рас сохраняется предание, что их предки были «белые». Но мало того, этим же путем регресса народ может прийти к потере своей самостоятельности, к поглощению его другими народами и даже к полному вымиранию. Какова природа этих препятствий, мы в настоящей книге говорить не будем, так как все это составит содержание одного из наших последующих изданий. Скажем только, что препятствие, о котором мы говорим, одинаково для всех народов мира и действие его непременно отзывается на ходе исторических циклов в форме аномалии. Двигаться наиболее быстро и кратчайшим путем в сторону прогресса может только тот народ, у которого все циклы проходят нормально, без всяких неправильностей и аномалии. Малейшая неправильность уже задерживает это движение на целые века, а если она повторяется несколько раз, то может свести народ в могилу.

Что касается народов прогрессирующих, т. е. проходящих свои циклы правильно, то они получают еще то преимущество, что с каждым новым циклом их упадки становятся все более и более слабыми. Тогда как у дикарей Железный век может кончиться полным вымиранием народа или племени, у высоко-цивилизованных народов он бывает до того слаб, что проходит незаметно даже для ближайших соседей.

Познакомившись с историческим циклом и его правильностью, не трудно понять, каким образом, зная период, переживаемый каким-либо народом в настоящую минуту, можно с большой достоверностью предсказать, что ждет его в ближайшем будущем. При настоящем знакомстве с ходом цикла трудно сделать такое же предсказание и с такою же достоверностью для отдаленного будущего. Это потому именно, что народ может встретиться на своем пути с тем препятствием для его правильного движения вперед, о котором мы только что говорили, а тогда правильность цикла будет нарушена и начнется аномалия, ход которой предсказать уже очень трудно.

Х. В чем заключается упадок

Сущность каждого упадка состоит в постепенном ослаблении уз, связывающих между собою членов государства, и в стремлении его разложиться на составные элементы. Элементы общества скрепляются между собою в государстве нормальном, здоровом или, что тоже, переживающем подъем, не внешними искусственными связями, как мы думаем, не силой, не репрессалиями, не правительством, не режимом, а невидимыми, но несравненно более крепкими нитями любви и симпатии. Правительство связывается с народом искренней, но не рассудочной, не выдуманной, не внушенной кем-либо, а инстинктивной любовью к нему, которая в некоторых случаях имеет стремление переходить в обожание. Как чувство инстинктивное и врожденное, оно остается совершенно одинаковым, каковы бы ни были в государстве форма правления и личный состав правительства и к какой бы национальности, своей или чужой, оно ни принадлежало. Об этом чувстве никто не говорит, и узнать о его существовании можно только тогда, когда правительству угрожает опасность, по той легкости, с которой люди отдают за него свою жизнь.

Законы природы здесь действуют те же самые, что в любом пчелином улье или муравейнике. Правительство, как центр, в котором сходятся все симпатии подданных, в ульях или муравейниках заменяется маткой или царицей, о которой муравьи или пчелы не ораторствуют, не обсуждают ее достоинств или недостатков, а молча жертвуют своею жизнью. Если матка погибает, то улей или муравейник теряет всякую внутреннюю связь, расходится и гибнет.

Кроме того, в нормальном государстве члены его связаны между собою общим им всем патриотизмом, т. е. безграничной, безотчетной и также инстинктивной любовью к общей родине. Как истинное чувство, патриотизм также молчалив, как и любовь к правительству, но в минуту опасности для отечества во имя его человек жертвует всем самым для него дорогим, не исключая и своей собственной жизни. Наконец всех членов нормального государства связывает крепкая взаимная любовь или симпатия, которая также обнаруживается вполне только в момент опасности, угрожающей согражданину

С наступлением упадка в государстве все эти связи ослабевают, начиная с высших. Прежде всего, исчезает любовь к правительству, за нею — любовь к родине, потом к своим соплеменникам и наконец, в конце концов, исчезает привязанность даже к членам своей семьи. В порядке постепенности беззаветная любовь к правительству сменяется любовью или привязанностью к личности правителя. Эта последняя уступает свое место полному равнодушия. Далее следует уже ненависть сначала к личному составу правительства, а потом к правительству вообще, соединенная с непреодолимым желанием его уничтожить. Когда упадок бывает очень силен, это чувство достигает своего высшего напряжения и тогда редкий государь умирает собственною смертью, все равно: хорош ли он, или не хорош, виновен в чем-нибудь, или нет. Ненависть в этом случае так же дело инстинкта, а не разума, как любовь во время подъема.

Если бы правительство не подчинялось закону вырождения и оставалось неизменным в то время, когда весь народ падает, то оно могло бы временно удержать государство от распадения искусственными мерами. Но правительство вырождается с народом, а потому падает в умственном и нравственном отношении и теряет энергию, без которой не может правильно отправлять свои функции.

В начале упадка правительство бывает еще довольно сильно, потому что на стороне его здоровое большинство. Тогда оно не останавливается ни перед какими мерами, чтобы удержать от распадения государственную машину. Но по мере того, как упадок продвигается вперед, правительство слабеет и не находит более поддержки в вырождающемся обществе. Государственная машина расшатывается и расползается по всем швам. В начале ее заедает формалистика, а затем лицеприятие, доносы, шпионство, взяточничество и казнокрадство. Лишаясь энергии и поддержки со стороны народа, правительство бывает не в состоянии провести какую-либо твердую государственную систему. Законов в это время обыкновенно издается очень много, но соблюсти их некому. Правительство или бессильно это сделать, или его органы являются продажными и торгуют законами. Кроме того, правительство во время упадка теряет свое единство и дробится. Власть, прежде принадлежавшая одному лицу, разделяется между несколькими, и эти отдельные представители враждуют, борются и воюют между собою.

Таким образом, правительство и народ в своем вырождении идут на встречу друг другу и между ними дело непременно должно дойти до столкновения и борьбы. А потому в каждый упадок у правительства или, лучше сказать, у партии, его защищающей, происходит борьба с парией антиправительственной. В этом сходятся все народы и государства всего мира. Но какой характер примет борьба в том или другом государстве в тот или другой из его упадков, это зависит от характера народа и от степени его подъема.

В одних случаях дело не доходит до ненависти к форме правления и к правительству вообще и ограничивается борьбой против личности правителя. Это так называемая династическая борьба, когда одна партия принимает сторону одной династии или одной личности, а другая — другой. В других случаях борьба направляется не против формы правления, а против власти правительства вообще. Тогда в результате получается ограничение власти, а в иных случаях полное сведение ее к нулю. Правителю тогда ничего не остается, кроме титула и казенного содержания. Наконец, борьба и ненависть антиправительственных партий может направиться против формы правления, и тогда монархия сменяется республикой или республика — монархией.

Средствами борьбы в начале упадка обыкновенно являются съезды и сеймы, дебаты и драки, а в заключение бунты, революции и бесконечные междоусобные войны, сопровождающиеся разорением страны и изменением ее жителей.

Но борьба не может кончиться даже и в том случае, если правительство сокрушено: она сменяется новой борьбой из-за власти.

Вырождающийся человек не только не выносит никакой власти над собой и ни малейшего стеснения своей свободы, но сам стремится к власти. Властолюбие и всеобщее желание во что бы то ни стало стать выше своего положения составляют самые главные и неизбежные пороки вырождения. Никто не хочет быть подчиненным, а все хотят быть начальством. Эти времена изобилуют всякого рода узурпаторами и самозванцами.

Сельское простонародье в этом отношении также не отстает от интеллигенции. Если во время подъема оно питает безотчетную инстинктивную любовь и преданность к высшим классам, то во время упадка вся ненависть его обращается не против правительства, а всегда против высших правящих классов. Это обстоятельство нередко дает повод правительственной партии вступать в союз с простонародьем против вырождающейся интеллигенции.

Те же самые перемены, которые происходят в отношениях правительства к народу, имеют место и в деле патриотизма. Чувство это у народа во время его упадка также постепенно исчезает. Сначала широкий патриотизм, соединенный с обширной государственной территорией, сменяется более узким, провинциальным или племенным. Государство стремится поделиться на части, которые с течением упадка становятся все мельче и мельче. В это время измена царит во всех ее видах. Отечество продается и оптом, и в розницу, лишь бы нашлись для него покупатели. Изменники приводят неприятеля для завоевания или разорения своей Родины. Враги призываются на помощь против своих и т. п.

Далее проходит и узкий патриотизм и мало помалу сменяется ненавистью и презрением ко всему своему и стремлением заменить его чужим, иностранным. В это время является неодержимая страсть к заимствованиям всякого рода, которая по временам принимает форму простого обезьянничанья. Даже национальный язык подвергается тогда презрению, переполняется словами и выражениями из чужих языков и может замениться иностранным, если к тому представляется хоть малейшая возможность.

Той же судьбе подвергаются и другие невидимые общественные связи. Прежняя любовь или симпатия между соплеменниками заменяется ненавистью и всеобщей нетерпимостью. Кто может, разбегается тогда во все стороны, а остающиеся занимаются взаимоистреблением, которое принимает форму междоусобиц и драк всякого рода, сопровождающихся уничтожением имущества противников, грабежом, насилием женщин, избиением детей и поджогами. Борьба ведется между городами, между селами, между разными национальностями, между разными слоями общества, наконец, внутри одного и того же слоя общества между партиями политическими, династическими или религиозными. Этому состоянию общества соответствует обыкновенно период анархии. Государство разбивается на мелкие кружки, группирующиеся вокруг богатых людей. Каждый помещик или богатый человек является центром маленького независимого государства, которое ведет борьбу на жизнь и смерть с другими такими же государствами.

В заключение нарушается и последняя связь между членами государства, это семейная. Семьи распадаются. Дети ненавидят, грабят и убивают своих родителей, родители — детей, брат — брата.

Таким образом, в конце концов государство перестает существовать, разлагаясь на свои основные элементы, и само собой разумеется, что все описанные метаморфозы происходят не с одними и теми же людьми и не вследствие умственного движения, как мы думаем, а как результат антигосударственных и антиобщественных инстинктов, появляющихся от вырождения у представителей новых поколений, вступающих в жизнь на смену старым.

Если у отдельных личностей в вырождающихся поколениях не всегда приходят сразу в полное расстройство все стороны их существа, то во всем народе, взятом в совокупности, стороны умственная, нравственная и физическая приходят в постепенный упадок непременно одновременно.

Гениальные и талантливые люди перестают появляться в вырождающемся обществе и во главе его становятся тогда посредственности, которые задают новый, более пониженный тон. Открытия и изобретения прекращаются. Наука сначала перестает двигаться вперед, а потом падает все ниже и ниже. Учебные заведения закрываются одно за другим от недостатка учащих и учащихся. Библиотеки и музеи подвергаются разграблению или погибают от пожаров. Изучение наук сводится к бессмысленному зазубриванию мудрости прежних времен и к погоне за дипломами, «дающими преимущество» в борьбе за существование. Любознательность исчезает, литература и искусства падают. Простота и естественность в литературных произведениях заменяются вычурностью, напыщенностью и пустословием, а мысль — трескучей фразой. В литературную область врываются в качестве чего-то нового декаденщина и порнография, старые как мир, охота к чтению исчезает. Книжные лавки закрываются за ненадобностью. Ум человека настолько ослабевает, что чтение, даже самое легкое, уже не доставляет ему ни удовольствия, ни развлечения, но утомляет, как тяжелая непосильная работа, и вызывает страдание в ослабевшем мозговом аппарате. В некоторых государствах правительство и лучшие люди страны, замечая наступающий умственный упадок и не зная его настоящей причины, думают остановить его распространением грамотности и увеличением числа школ. Но, увы, все старания его остаются напрасными: для вырождающегося мозга просвещение так же бесполезно, как хорошая пища для желудка, страдающего несварением. Все вбитое в мозг ученика разными способами тотчас же извергается из него, не оставляя после себя ничего, кроме заученных фраз. Школы в это время обращаются в заведения для бесцельного систематического мучительства, а учителя — в инквизиторов, к которым ученики ничего не чувствуют кроме глубочайшего отвращения, как к виновникам своего мозгового страдания.

Вследствие понижения в народе, во время упадка, умственных способностей становится понятен тот чудовищный умственный регресс, о котором говорят многочисленные исторические свидетельства, и тот поразительный контраст, который бросается в глаза путешественникам при сравнении грандиозных остатков древней высокой культуры, встречаемой в разных концах земного шара, с жалкой обстановкой дикарей, проживающих в тех же местностях в настоящую минуту. Если поколение, сильно двинувшему вперед науку, литературу, изящные искусства и технику, наследует поколение, стоящее несравненно ниже его в умственном отношении, то нет ничего удивительного, что все или большая часть благих начинаний отцов не только не подвинутся вперед, но будут заброшены и забыты детьми. И действительно, из истории мы узнаем, что в разных странах во время сильного упадка забывались самые необходимые вещи: грамотность, искусство писания, постройка зданий, способы добывания из земли полезных металлов и т. д. Человек при своем одичании способен не только забросить приобретения науки, но от железных орудий может перейти к каменным, забыть употребление вилки и ножа и даже искусство лепить из глины горшки, обжигать их и готовить в них пищу, как это показали раскопки в Новой Каледонии.

Неудивительно поэтому, что при сильных упадках забывалась масса всевозможных открытий и изобретений и человеку приходилось открывать одно и то же по нескольку раз.

Понятен также и фатум, тяготеющий с незапамятных времен над наукой о человеке. Предания о «четырех веках», по-видимому, составляют только жалкие осколки когда-то хорошо разработанной и хорошо забытой науки о человеческом обществе.

Во время сильного упадка редкая из национальных религий остается неизменной. Она разделяется на новые секты, которые бывают причиной многочисленных междоусобиц, или же вытесняется новыми религиозными учениями. Все религии появлялись исключительно во время упадка. В большинстве случаев учителя их намеревались исправить народную нравственность, исходя из ошибочного убеждения, будто человек становится безнравственным потому, что не знает истинной морали. Впрочем, в последователи новых религиозных учений уходит только лучшая часть общества, а народная масса пребывает в безверии и индиферентизме, что не мешает ей впадать в самые грубые суеверия. У народов нецивилизованных, в период упадка, предметом религиозного начинания становится каждый порок, проявляющийся от вырождения. Существует, например, культ самоубийства, культ разврата, религиозная проституция, есть божества-людоеды, божества убийства и грабежа, божества выкидышей и противоестественных пороков.

Вместе с умственными способностями в вырождающемся обществе исчезают энергия, предприимчивость, воля и собственная инициатива. Несколько дольше остается способность следовать инициативе других, но и она потом исчезает. Техника, промышленность и торговля падают вследствие недостатка в народе людей, способных не только расширять и улучшать дело, но даже поддерживать его в прежнем порядке, отчасти от уменьшения способности к умственной работе, отчасти оттого, что падающим человеком овладевает неподвижность и лень и всякий правильный систематический труд становится ему не под силу. Если найдутся в это время здоровые иностранцы, то в промышленности и торговле они заменяют вырождающихся туземцев, но тогда эти последние попадают к ним в экономическое рабство. Если же и благодетельных иностранцев не найдется, то промышленность и торговля падают, предприятия прогорают и страна переходит в первобытное состояние с отсутствием промышленности, с меновой торговлей и пр. Народ беднеет, впадает в долги, попадает в сети ростовщиков, а затем тысячами умирает с голоду или идет нищенствовать, воровать и грабить.

От вырождения человек теряет всякое постоянство. Все, начиная с обычного труда и кончая местностью, обстановкой и людьми, среди которых он живет, очень быстро ему надоедает. Тоска и скука не покидают его ни на минуту. У него является непреоборимая жажда к развлечениям, к зрелищам и к частой смене впечатлений. У одних это чувство удовлетворяется непрерывной погоней за модами, а другими овладевает болезненная страсть к бродяжничеству Гонимые этой страстью, люди бесцельно бродят с места на место, не будучи в состоянии, как Вечный Жид, нигде остановиться и уйти куда-либо от своей внутренней пустоты.

Вместе с тем у человека является потребность к наслаждениям всякого рода. У многих погоня за наслаждениями становится единственной целью жизни. Люди предаются роскоши и излишествам.

Они делаются падки на всякого рода игры, в особенности азартные, предаются пьянству, обжорству, употреблению всевозможных наркотиков, кутежу и разврату. Брак становится для человека тягостным, как по-своему однообразно, так и потому, что налагает на него массу тяжелых обязанностей. Семейство и дети являются тяжелой обузой. Сначала учащаются и облегчаются разводы, а потом законный брак мало помалу заменяется конкубинатом. У нецивилизованных народов во время сильного упадка исчезает всякое подобие брака. От детей человек стремится избавиться всевозможными средствами, начиная с вытравления плода и искусственных выкидышей и кончая детоубийством. Такое положение уже одно в состоянии уменьшить население государства.

Кроме страсти к половым излишествам человеком упадка овладевают различные противоестественные пороки: онанизм, педерастия, лесбийская любовь, некрофилия и пр. А у других в тоже время появляется наклонность к аскетизму и женоненавистничество.

Во время периода вырождения человек теряет не только все альтруистические чувства, но даже простую общительность. Он становится мрачен, угрюм, несообщителен и неразговорчив. Между людьми исчезает всякая привязанность и дружба. Человек делается эгоистом и себялюбом. Все общественные учреждения и все крупные партии получают тенденции к бесконечному дроблению. Всякие хорошие отношения между людьми легко нарушаются. Так как одни люди становятся неосторожными, грубыми и бестактными, а другие — в высшей степени обидчивыми и раздражительными, то ежеминутно возникают поводы к размолвкам, оскорблениям, ссорам, руготне, драке и даже к убийствам. Чувство мести является одним из самых сильных у падающего человека. Местью наслаждаются, ставят ее целью всей жизни и мстят не только оскорбителю, но людям совершенно невинным только потому, что они приходятся родственниками оскорбителю или поставлены с ним в близкие отношения. Убийство, соединенное с жаждой крови и с наслаждением муками своего ближнего, становится в это печальное время для многих людей болезненной потребностью и потому совершается очень легко, по самым ничтожным поводам. Является дьявольская жестокость и желание не только убивать людей, но калечить их, мучить и наслаждаться этими мучениями.

Честность у людей исчезает; ложь и обман становятся добродетелями. Имущество ближних возбуждает кроме зависти желание отнять его во что бы то ни стало, каким бы то ни было способом. Пускаются в ход: вымогательство, шантаж, мошенничество, воровство и наконец просто грабеж. Так как число людей бедных, ленивых и неспособных к правильному труду в падающем обществе быстро возрастает, то разбой принимает большие размеры. Одиночные шайки разбойников обращаются в отряды и армии, которые рыщут, по стране в поисках добычи и никому не дают пощады, ни перед каким преступлением не останавливаются. От них нет другого спасения, как только замки и крепости, которыми тогда и покрывается вся страна.

При наступлении подъема или в начале упадка с разбойниками легко справляется полиция и армии, но в разгар упадка полиция становится до нельзя плоха, бездеятельна, несообразительна, труслива и продажна.

Армия, которая в период подъема служит опорою всякого порядка, во время упадка приходит мало по малу в полную негодность, так как солдаты теряют свою честность, преданность власти, стойкость, храбрость, выносливость и дисциплину. В мирное время такая армия постоянно бунтуется, а в военное при первой встрече с неприятелем охватывается паникой и обращается в бегство. Офицеры теряют чувство чести, энергию и уважение солдат. К тому же при расстройстве финансовой системы, неразлучном с упадком, армия очень часто не получает ни жалованья, ни содержания и нередко сама обращается в разбойников.

В довершение всего внешние враги государства, никем не охраняемого, врываются в него, распоряжаются в нем как у себя дома, грабят мирных жителей, жгут их дома, истребляют их самих и уводят в плен. От падающей страны отбирают провинции, облагают ее данью, разделяют на части и завоевывают.

К счастью для падающего народа, он теряет всякую чувствительность, становится равнодушным ко всему на свете и даже к собственной личности. Он прежде всего теряет жизнерадостность, т. е. способность наслаждаться самим процессом жизни, далее становится равнодушным к смерти и наконец теряет инстинкт самосохранения, привязывающий его к жизни, взамен чего приобретается уродливый болезненный инстинкт самоуничтожения, приводящий к самоубийству. Живя в одном из периодов упадка и постоянно видя, как легко и по каким ничтожным поводам люди устраивают окончательный расчет с жизнью, мы привыкаем думать, что это совершенно нормальное явление и что каждый человек, поставленный жизнью в тяжелое положение, непременно покончит с собою. Но мы забываем, что есть на свете люди, переживающие всевозможные несчастия, но неспособные поднять на себя руку. Дело здесь, разумеется, не в храбрости или решительности, как мы думаем, а в сильном жизненном инстинкте, привязывающем человека к жизни помимо его воли. Не будь этого инстинкта, природа не имела бы средств сохранить жизнь на земле, а в особенности ставить человека в тяжкие условия борьбы за существование. Вот почему совершенно правы Ауенбург и Эскироль, видевшие в самоубийстве род помешательства, и Фальрет, утверждающий, что в самоубийстве всегда нужно видеть какое-нибудь умственное расстройство.

Во время упадков, как показывают исторические и статистические данные, цифра людей, кончающих с собою самоубийством, непрерывно и очень правильно возрастает параллельно с другими признаками упадка и также правильно падает вместе с подъемом. Таким образом самоубийство является одним из могучих средств, которыми располагает природа для удаления всего слабого, ненужного и негодного к жизни. Бывают самоубийства, совершающиеся по очень важным поводам, но бывают и такие, поводы которых ничтожны до смешного или даже совершенно отсутствуют: с жизнью кончают просто потому, что «она надоела». Иногда, во время сильных упадков, самоубийство принимает даже эпидемический характер, и тогда целые тысячи народа кончают с собою разом одним и тем же способом. Кроме того, в разгар упадка наблюдается у самоубийц болезненное желание не только покончить с собою, но всеми мерами увеличить свои страдания. Когда этот болезненный инстинкт еще слаб, в начале упадка, люди стараются выбрать род смерти наиболее легкий и скорый, но когда он усиливается, то способы самоубийств выбираются самые мучительные, как например: самосожжение, вспарывание живота, голодная смерть, смерть от ударов головою об стену и т. п.

В физическом отношении народ уменьшается в росте и в весе, становится слабым, болезненным и безобразным по наружности, приближаясь по типу к низшим расам. В это время родится множество всякого рода уродцев и калек физических, нравственных и умственных: горбатых, хромых, слепых, глухих и глухонемых, неврастеников, эпилептиков, психопатов, слабоумных, душевных больных, страдающих различными маниями и фобиями, идиотов и кретинов. Появляются многочисленные уродства и в половой системе: кенеды (мужчины с мозгом женщины), трибадистки (женщины с мозгом мужчины) и гермафродиты всяких родов. Рождаемость у народа уменьшается, а смертность увеличивается, в особенности в детском возрасте. Множество пар остается совершенно бесплодными, а другие производят только девочек. Увеличивается число всяких болезней и заболеваний и появляются новые, еще не виданные. Народом овладевают эпидемии физические, умственные и нравственные. Моровые поветрия по временам свирепствуют со страшной силой и уносят в короткое время огромное количество жертв. Вперемежку с поветриями свирепствует голод, также уносящий тысячи народа и нередко принуждающий людей пожирать друг друга. Большие города вымирают и обращаются в груды развалин, пустеют богатые, многолюдные и густо населенные местности. Поля зарастают сорными травами, кустарником и лесом. Образовавшиеся на месте бывшего государства пустыни населяются переселенцами из других стран. Таким путем в древние времена исчезло без следа множество обширных, многолюдных, богатых и цивилизованных государств и народов.

Из всего здесь описанного видно, что при наших современных знаниях период вырождения, следующий за периодом подъема, так же неизбежен, как после дня — ночь, а после лета — зима. Остановить его или направить в другую сторону для нас теперь так же невозможно, как обратить ночь в день, а зиму в лето. Так как в экономии природы упадок имеет смысл усовершенствования человека путем борьбы за существование и естественного отбора, то противиться его наступлению без знания его законов — значит сопротивляться основному закону природы, закону прогресса. Такая борьба для нас, как создание природы, и невозможна, и бессмысленна. А потому мы и видим, что все наши излюбленные средства для борьбы с упадком, как борьба партии, бунты, революции, реформы и пр. нисколько не уменьшают упадка, а являются только его неизбежными симптомами, а мы сами становимся слепыми орудиями в руках природы для достижения ее цели, истребления людей.

Природа не имеет других средств совершенствовать человека, как только борьбу за существование и естественный отбор. Но, как мы видим из нашего краткого описания явлений упадка, период этот дает для того и другого очень широкое поле. Весь он состоит из сплошной и беспощадной борьбы. Человек только по виду остается существом разумным, на самом же деле это зверь более свирепый и коварный, а потому и более опасный, чем звери четвероногие. В борьбе, которую он ведет, нет ни чести, ни совести, ни великодушия, ни милосердия, ни сострадания. Все это только мешало бы жестокому делу естественного отбора. При такой борьбе всегда погибнет то, что более слабо в физическом, а главное в умственном отношении. Если борются между собою глупый и умный, то при прочих равных условиях имеет больше шансов победить умный, храбрый победит труса, ловкий неуклюжего и т. д. Но отсюда конечно вовсе не следует, что каждый убийца будет непременно стоять в умственном отношении выше убитого. Преимущества организации можно учесть, только сравнивая потери крупных народных групп. Процент погибших в борьбе за существование будет в таком случай больше в той группе, в которой было менее умных, сильных физически, ловких, храбрых и дружных между собою личностей.

Самая правильность в ходе исторических событий, ее подчинение законам природы говорить за то, что человечеством, создающим историю, руководит не свободный разум и свободная воля, как мы думали до сих пор, а прирожденные страсти, имеющие одинаковую природу с животными инстинктами. Они наследуются нами от предков и властно господствуют над нашей волей. Что касается свободного разума, то решения его у разных людей при разных условиях времени и месте слишком разнообразны, чтобы могли давать какую-нибудь правильность в истории. В жизни нашей разум играет только второстепенную, служебную роль. Он вместе с органами чувств освещает путь для страстей во внешнем мире и примиряет их с логикой действительной жизни. Но несомненно, что, чем выше человек поднимается по ступеням прогонизма, тем разум начинает играть в его жизни все более и более существенную роль.

Так как подбор был бы несовершенен, если бы кто-нибудь из людей мог от него уклониться, то сильный упадок уничтожает все лазейки, в которых можно спрятаться. Такие лазейки дают в изобилии большие, сильные и хорошо организованные общества. Здесь останавливаются такие искусственные условия, при которых оберегается жизнь существ, совершенно негодных и ненужных для общественной жизни.

Сюда относятся всякого рода выродки умственные, нравственные и физические, которые благоденствуют благодаря своему высокому положению в обществе, родству с людьми сильными, богатству, унаследованному от здоровых предков, или просто благодаря гуманным законам и учреждениям, существующим в благоустроенном государстве. Во время хорошего упадка все эти искусственные условия теряют свою силу. Высокое положение в обществе уже не спасает человека, потому что в разгар упадка нет такого сильного и высокого положения в государстве, которое бы не пошатнулось. Богатство, не охраняемое властью, также теряет свою силу, потому что легко может быть отнято от человека всевозможными средствами. Законы в выродившейся стране хотя и продолжают существовать, но их никто знать не хочет и нет никакой власти в государстве, которая в состоянии была бы наблюдать за их исполнением, а потому человек лишается всякой поддержки со стороны общества и принужден собственными силами, как может, отстаивать свое существование.

Понятно, что уцелеть в суровой борьбе за существование, предоставленный своим собственным силам, может только человек, обладающий какими-нибудь талантами, достоинствами или полезными общественными инстинктами. Люди, не обладающее всем этим, во время анархии погибают первыми, так как они остаются совершенно одинокими. Единственное спасение для человека в это время — примкнуть к какому-нибудь кружку, партии или обществу, а для этого нужно обладать хоть какими-нибудь достоинствами, без которых человек становится обузой и излишним балластом. Его не станут терпеть ни минуты там, где стоит вопрос о спасении собственной шкуры. Тот кружок, который пренебрег бы этим правилом и стал бы защищать людей ни на что негодных во имя милосердия, сам погиб бы в суровой борьбе с другими кружками. Как мы видим из примера средневековой истории, кружки для взаимной защиты образовывались обыкновенно вокруг людей богатых. Эти последние за деньги могли сформировать вокруг себя отряд из голодных людей, ничего не имеющих кроме физической силы. Но такие богачи не могут быть идиотами или слабоумными. Кроме богатства они должны обладать или умом, или силой характера, а иначе нет возможности собрать отряд вполне надежных людей в такое время, когда хорошие, честные люди представляют большую редкость, а общество кишмя кишит умственными и нравственными больными всякого рода, которых очень трудно отличить от людей здоровых. Если же набрать в отряд кого попало, то можно погибнуть от руки своих же наемников или быть ими выданным своим врагам.

Последние годы упадка, особенно в Железном веке, бывают самыми тяжкими. В это время народ, лишенный патриотизма и утомленный вечной опасностью, грозящей со всех сторон, уже не думает о своей политической самостоятельности и потому не только не противится чужеземному владычеству, но жаждет его и встречает завоевание своей страны с искренней радостью.

XI. В чем состоит подъем

Когда упадок достигает своего максимума и подходит срок его окончания, появляются первые признаки подъема. Как из земли вырастают отдельные личности, резко отличающиеся от остальной толпы своим стремлением к правде, справедливости и порядку, но настоящий подъем может наступить только тогда, когда таких представителей нового лучшего поколения наберется достаточно много, чтобы они могли выступить в обществе в качестве господствующей партии. Само собой разумеется, что стремление к новой жизни является результатом их природного склада, а не вследствие развития и созревания в обществе новых идей, как это принято у нас думать.

Первой заботой поднимающегося народа является формирование нового правительства, если старое исчезло в конце упадка. Форма правления обыкновенно остается та же самая, какую застало начало подъема. Во-первых, люди подъема всегда питают глубокое уважение к своим ближайшим предкам независимо от их нравственной и умственной высоты и потому всякое завещанное ими учреждение оберегается как святыня. А во-вторых, для хороших людей всякая форма правления хороша. Но если в стране существует монархия, то она всегда во время подъема стремится к абсолютизму и все ограничения власти постепенно уничтожаются.

Умственные способности народа и склонность его к умственным занятиям быстро повышаются. В то же время во всех отраслях деятельности появляются талантливые и гениальные люди, которыми всегда изобилует время подъема. Развиваются литература и искусства. В науке народ спешит догнать своих цивилизованных соседей, от которых сильно отстает во время упадка. Делаются открытия и изобретения. Появляется охота к чтению и спрос на литературу. Вместе с тем улучшаются все стороны жизни. Начинает процветать земледелие, скотоводство, промышленность и торговля. Благосостояние страны быстро возрастает, так как при трудолюбии, умственных способностях и собственной инициативе люди подъема легко находят новые источники существования. Труд перестает быть тягостным благодаря способности к увлечению, которая скрашивает его и превращает в приятное удовольствие. А так как при этом и потребности человека уменьшаются, то в руках его скопляются достаток и богатство. Состояние финансов улучшается, являются свободные капиталы и начинается общественное строительство. Проводятся дороги, роются каналы, сооружаются порты, осушаются болота, воздвигаются храмы и полезные общественные здания, открываются библиотеки и музеи, ученые и учебные заведения.

Люди подъема вежливы в обращении, деликатны, любезны, доброжелательны и сострадательны. Драк и ссор между ними не бывает, даже бранные слова выходят из употребления и забываются. Проявляются сильные альтруистические чувства, водворяется честность, верность данному слову и справедливость. Чужое имущество начинает пользоваться таким же уважением, как и его хозяин. В это время можно уничтожить все замки, не опасаясь воровства.

Вражда между людьми исчезает и заменяется согласием, любовью, дружбой и уважением. Партии уже не имеют никакого смысла и потому прекращают свое существование. Междоусобицы, бунты, восстания и революции отходят в область преданий, так как человек подъема миролюбив и не стремится к власти, а напротив умеет подчиняться правительству и всем жертвует в пользу отечества, не исключая и собственной жизни. Государство становится крепким и сильным. Злоупотребления власти прекращаются не вследствие постороннего внушения или строгого контроля, а просто потому, что для ее представителей общественные дела дороже своих собственных. Чиновников делает честными не страх наказания, а их собственная совесть. Если изредка и случаются злоупотребления, то пострадавшие сносят их терпеливо и прощают из любви к миру и спокойствию.

Энергия и сила воли у поднимающегося народа увеличивается и он бывает способен на подвиги и трудные предприятия. Для него, как говорится, препятствий не существует.

Очень естественно, что у такого народа, в высшей степени постоянного, сдержанного и трезвого, разврат исчезает и устанавливаются сами собой очень крепкие семейные узы. Детей своих человек подъема страстно любит и никогда не тяготится их числом. Потерявши ребенка, он не может утешиться, как бы много детей у него ни было. Отец пользуется в семействе большим авторитетом и неограниченной властью, но такая власть никому не вредит, так как любовь родителей к детям безгранична, и всякое злоупотребление родительской властью становится немыслимо. Дети в это время также любят и высоко ценят своих родителей и смотрят на каждое их слово, как на закон.

В отношении религии поднимающийся человек постоянен и твердо держится веры своих отцов, видя в ней знамя своей национальности. Он никогда не изменит ей и на вероотступничество смотрит как на один из видов измены. Даже и в том случае он остается верен своей религии, если в ней, как в произведении времен упадка, есть обряды, противоречащее его нравственному чувству и самой жизни. Всякий несоответствующий его натуре или вредный обряд он изменяет в самый безвредный. Например, обрядовое людоедство обращается в поедание человеческих фигур из хлеба, человеческие жертвы — в сожжение бумажных человеческих фигурок, обрядовая проституция обращается для женщины в известных обрядах в обязательство протанцевать с теми мужчинами, с которыми она должна проституировать, и т. и. Такими смягченными формами обрядов переполнена этнографическая литература.

Так как нравственность сильно улучшается в народе во времена подъема, то уменьшается всякого рода преступность, а потому заботы правительства о поднятии и поддержании народной нравственности становятся излишними. Правительству ничего более не остается, как направить свою деятельность на дела внешние. Монарх в это время — только вождь своего народа. Армия реформируется и приобретает неоценимые качества, потому что изменяется ее личный состав. Без всяких строгостей устанавливается сама собой строгая естественная дисциплина, основанная не на страхе наказания, а на инстинктивном, бессознательном благоговении солдат перед государственными интересами и перед начальствующими лицами, как существами высшими. Несправедливости со стороны начальства становятся редкими и переносятся безропотно. Солдаты в те времена храбры, мужественны, разумны, находчивы, а в то же время кротки и выносливы. Они беспрекословно исполняют малейшие приказания начальства. Армия действует как один человек, поражений не несет и, как говорится, «творит чудеса». Народы, с которыми ее сталкивает судьба, после первой же стычки проникаются к ней страхом и уважением. Пользуясь такой армией, государство прежде всего очищает страну от многочисленных разбойничьих шаек, хозяйничавших в ней во время упадка. Затем, если государство во время упадка раздробилось, присоединяются отпавшие части, что достигается сравнительно легко, так как поднимающийся народ сам стремится к соединению со своими соплеменниками.

Если во время упадка от государства были отняты провинции, то они вновь отвоевываются и вообще государство стремится войти в свои прежние границы. А если по соседству оказываются страны, переживающие период упадка, и нет возможности восстановить в них порядок мирным путем, то они завоевываются. Территория поднимающегося государства очень часто становится обширнее, чем была до упадка.

В физическом отношении поднимающийся народ становится выше ростом, получает более правильное и крепкое телосложение. Если он белой расы, то в среде его появляется больше голубоглазых, длинноголовых блондинов. Черты лица становятся правильнее, выразительнее, интеллигентнее и красивее. Если народ цветной расы, то кожа его светлеет и во всех других отношениях он приближается к белой расе. Продолжительность жизни в среднем увеличивается. Здоровье улучшается. Эпидемии прекращаются. Количество уродов, калек, сумасшедших и самоубийц падает до минимума. Число рождающихся на одного умершего увеличивается, и население быстро растет.

Если время подъема сравнить с периодом упадка по тем следам, которые они оставляют в истории, то оказывается, что летописцы и историки больше занимаются упадками, чем подъемами, и несравненно больше пишут о первых, чем о последних. Это очень понятно, потому что упадки всегда несравненно богаче событиями, чем подъемы. Нечего и записывать в летописи, когда в государстве все обстоит благополучно и каждый гражданин занят тем или другим родом труда.

Подъем в жизни государства играет такую же роль, как здоровье в жизни индивидуума. Оно чувствуется только тогда, когда миновало. Если государство во время подъема ведет многочисленные войны и занято завоеваниями, то в летописи заносятся победы и приобретения, а если этого нет, то период подъема обнаруживается в истории в виде пробела между двумя упадками. О характере народа в этом периоде и о его благополучии мы чаще узнаем из записок иностранцев, чем из летописей.

Это обстоятельство отчасти способствовало установлению того общераспространенного, но ошибочного взгляда, что будто бы люди стали жить по человечески только в новейшие времена распространения христианства и цивилизации, а в отдаленные от нас времена будто бы ничего не было, кроме всеобщего зверства. Отсюда же, вероятно, происходит наше глубокое уважение к новейшим временам и такое же презрение ко временам отдаленным.

XII. Аномалии исторического цикла

Теперь, чтобы закончить наше теоретическое вступление, необходимо сказать слова два о ненормальностях, встречающихся в исторических циклах. Если бы их не было, то вряд ли бы историки могли не заметить правильности и периодичности в ходе исторических событий. Неправильности и аномалии исторического цикла, крупные и мелкие, маскируют их правильность.

Общее свойство всех аномалий исторического цикла заключается в том, что, как бы они ни были резки, они никогда не нарушают ни продолжительности цикла, ни его внутреннего распорядка. Несомненно, что общий ход цикла и внутренний распорядок в нем зависят от одной общей всем народам и постоянной причины, а ненормальности — от другой, частной причины, действующей на государство или народ только по временам. В общих чертах здесь происходит то же самое, что в метеорологическом году умеренного климата. Известно, что в наших широтах во все времена года постоянно наблюдаются неправильности. То лето стоит слишком холодное, то зима холоднее нормальной, то весна ранняя, то поздняя и т. д. Но однако эти неправильности ни на один день не могут удлинить или укоротить года или нарушить последовательность и общий характер его времен. Происходит это оттого, что продолжительность года и перемены его — результат общей постоянной причины, вращения Земли вокруг Солнца, а ненормальности вызываются частной временной причиной, неодинаковым нагреванием лучами солнца северного и южного полушария.

Ненормальности исторического цикла обнаруживаются: 1) в усилении упадков. Например, в нормальном цикле в трех первых его веках упадки должны быть слабее, чем в Железном веке, а в ненормальном они могут быть одинаковыми с Железным веком или даже сильнее этого последнего.

2) Подъемы в каждом из столетий могут заменяться упадками, но это чаще случается только в одной половине цикла. Так, например, если в Золотом и Серебряном веках подъемы обратятся в упадки, то вторая половина цикла, т. е. века Медный и Железный пройдут правильно.

3) Подъемы Золотого и Серебряного веков редко обращаются в упадки целиком. Чаще всего небольшая часть подъема в них остается и почти всегда на определенном месте периода. В Золотом веке такое место — третья четверть столетия. В Серебряном же веке во второй его половине вся середина полустолетия может обратиться в упадок, а для подъема остаются его начало и конец.

4) В Медном веке ненормальности бывают реже всего. Но если они случаются, то здесь происходит раздробление столетия на мелкие периоды, в которых упадки чередуются с подъемами. Подобный случай можно видеть ниже на примере из русской истории. Но в таких случаях число лет упадка в общей сложности равняется числу лет подъема.

5) В Серебряном веке иногда случается запаздывание его первой половины лет на десять на пятнадцать, но тогда число лет упадка непременно сравняется с числом лет подъема в течение двух первых столетий цикла.

6) В Железном веке во второй его половине, как редкостное явление, случается вместо упадка подъем почти такой же сильный, как в Золотом, но он редко бывает продолжительным и держится чаще всего каких-нибудь десять-пятнадцать лет, а кроме того, является для государства плохим предзнаменованием. После такого несвоевременного подъема государство или погибнет, или надолго утратит свою самостоятельность, или не будет иметь ни одного хорошего подъема во весь последующий цикл.

Вот и все главнейшие ненормальности, которые многим до сих пор приходилось наблюдать. Причина их мне в настоящее время уже хорошо известна, но я пока отложу сообщение о ней до следующего нового издания. Скажу только, что если смысл подъемов и упадков в нормальном цикле — естественный отбор, постепенно совершенствующий человека, то ненормальности выражаются у него, как нежелательные и чрезвычайно вредные болезни, уничтожающие хорошие результаты предыдущего отбора и откладывающие его на более или менее продолжительный срок.

Само собою разумеется, что мне, как автору совершенно нового течения в исторической науке, очень бы хотелось каждое сказанное мною слово подтвердить историческими примерами. Мои последующие издания будут именно иметь в виду восполнение этого недостатка. Но в настоящей книге размеры ее не позволяют этого сделать.

После долгих колебаний я остановился на трех следующих примерах:

1) Совершенно правильный нормальный прямой исторический цикл из средневековой истории Германии, состоящий из четырех веков: Золотого, Серебряного, Медного и Железного. В середине его приходится вершина подъема.

2) Тоже правильный цикл из истории древнего Рима, обращенный, т. е. состоящий из второй половины одного из цикла и первой следующего. Века размещены в нем в ином порядке — Медный, Железный, Золотой и Серебряный. В середине приходится вершина упадка. Этот пример приведен для того, чтобы показать, как совершается переход от одного цикла к другому.

3) Пример целого ряда следующих друг за другом циклов в русской истории, которая оказалась правильнее, чем в других государствах. Только один век ее имеет неправильность, на что и будет указано ниже в своем месте.

Правильный прямой исторически цикл из средневековой истории Германии от 873 до 1273 г

Германия

Золотой век, первая половина

УПАДОК. 873–923 гг

Первые четырнадцать лет этого периода Германия вместе с Францией и Италией входила в состав империи Карла Великого, которая в последний раз и на короткое время соединилась под властью Карла Толстого. Германцы восстали против него под предводительством Арнульфа (887). Этот последний свергнул Карла Толстого с престола, чтобы самому незаконным образом и путем насилия сделаться самозваным германским королем. Это узурпаторство повлекло за собою целый ряд новых восстаний и междоусобных войн. Так, например, в Швабии возникло две партии, борьба между которыми продолжалась до десятого века. Во Франконии произошла так называемая Бамбергская война, веденная с кровавой лютостью.

Пользуясь общей неурядицей, подчиненные Германии и зависевшие от нее славянские земли отделялись от нее под главенством Святополка Моравского. Не будучи в состоянии справиться с ними, Арнульф прибег к помощи дикого народа, только что пришедшего из Азии, венгров, которым он позволил поселиться на германской земле в Паннонии и этим навлек на Германию страшное бедствие, проявившееся в полной силе уже только после его смерти.

При сыне Арнульфа, Людовик Дитяти (899–911), венгры стали производить в Германии неслыханные опустошения. «Никогда не было для Германии большего несчастного времени». Почти ежегодно венгры появлялись в какой-нибудь из ее областей, опустошали ее огнем и мечем и многими тысячами уводили жителей в рабство. В борьбе с этим народом Людовик проиграл большое сражение и обязался платить ему дань.

Враги грозили Германии почти со всех сторон. Извне приходилось отбиваться от нашествия варваров, норманн, венгров, славян и вендов, а внутри образовалось многовластие, грозившее расторжением внутреннего единства. Германия, как выражаются историки, «погрязла в анархии». «Все живут во вражде между собою, — плачутся современнику, — и епископы, и графы, и вассалы, и братья с братьями, и родственники с родственниками, и граждане с жителями одного с ними города. Вельможи, которые должны были поддерживать внутреннее спокойствие, сами подают пример борьбы. Законы попраны, а простой народ доходит до ожесточения».

С одной стороны, в это время начинает развиваться страсть к свободе и независимости, нередко принимавшая характер необузданности. А с другой — свободные люди отказываются от своей земельной собственности и даже от своей свободы, чтобы снискать покровительство сильных людей. Мелкие ленные владетели ищут покровительства крупных и становятся их вассалами. Центральная власть существует только по имени, а на самом деле Германия поделилась на несколько крупных герцогств, пользовавшихся полной независимостью.

Герцоги и графы произошли путем узурпаторства из королевских наместников, губернаторов и простых чиновников, служивших у короля на жаловании. По мере ослабления центральной власти, они мало-помалу приобретали все более и более значения и подчиняли себе отдельных вассалов. Они самовольно обращали в свою собственность землю, которой пользовались временно в виде жалованья, власть свою также самовольно оставляли за своим родом и передавали потомству. Из простых наемников они мало по малу сделались независимыми монархами и князьями немецкого народа. В то время все это было очень легко, потому что власти не было и всякий, кто считал себя оскорбленным, не считал нужным искать удовлетворения законным путем, не обращался к судьям, а немедленно прибегал к кулаку или оружию. Поэтому и время такого самоуправства в истории принято называть «временем кулачного права».

Все это сопровождалось страшной грубостью нравов и полным упадком просвещения. Школы, заведенные Карлом Великим, почти совершенно погибли. Никогда в истории Германии не господствовали в такой силе суеверия, невежество и всякий мрак. Один итальянец того времени жалуется на природную грубость германцев как на непреодолимое препятствие обучению их музыке.

Карл Великий заботился об усовершенствовании немецкого языка, но с его времени в этом направлении не сделано было ни шагу вперед. У немцев появилось полное равнодушие и даже презрение к своему родному языку, который они называли «мужицким». Все, кто могли, изучали и употребляли в разговоре языки латинский и греческий.

Как видно из нашей схемы, в Золотом веке государства приходится самый сильный упадок (Железный век) простонародья. В истории Германии о нем сохранились краткие сведения, а именно говорят о сильном уменьшении количества небогатых свободных людей. Они лишаются в это время свободы, так как устанавливается крепостное право. Им было «тяжело жить», а потому они искали покровительства богатых и сильных людей и поступали со всем своим семейством и имуществом на службу и в полное распоряжение церкви или отдельных богатых людей, причем теряли свою личную свободу. В таком случае они назывались «людьми господина», платили ему подати, несли барщину, не имели права ни покинуть, ни продать свою землю. Словом, они становились рабами и собственностью своего господина, укреплялись за ним вместе со своими детьми и всем будущим потомством. В качестве рабов они, между прочим, лишались права свободного человека носить при себе оружие и потому становились вполне беззащитными.

Уменьшение числа свободных людей историки стараются также объяснить страшными опустошениями венгров, аваров, славян и пр., истреблявших народ и уводивших его в плен, и кроме того, голодовками и заразительными болезнями, «являвшимися нередко со всеми своими ужасами».

Достаточно сказать, что в то время Германия переживала Средние века и феодальный период. У правящих классов проявлялась склонность к праздности и приключениям, военную жизнь они считали единственно почетным образом жизни и все к ней стремились. Рыцарь был весь с головы до ног защищен броней и представлял из себя ходячую крепость. Кроме того, и из жилища своего он делал крепость. Богатые строили замки, состоявшие из целого ряда

укреплений, которые строились на скалистом мысе, на горах или скалах, среди озер или болот, или на искусственном возвышении, господствовавшем над окрестностью. Стенами же окружали себя города, аббатства и монастыри. Менее богатые довольствовались крепким домом с толстыми стенами, с массивной дверью, иногда защищенной бойницею с высоко прорезанными окнами. Башни, замки и укрепленные дома имели высокие и толстые стены, витые лестницы, освещенные бойницами, сырые и полутемные комнаты, куда дневной свет проникал только через узкие отверстия. Это мрачные крепости, а не уютные жилища. Войны были чрезвычайно однообразны. Конные воины делали набег на поместья врага, угоняли у него стада, срубали деревья, жгли хлеб в поле, поджигали деревни, делали насилия над крестьянами и иногда избивали их. Цель войны — овладеть замками и захватить своих противников, и этого старались достигнуть или хитростью, или правильными сражениями и осадой. Пленников лишали оружия и уводили. Победители держали их в своем замке, часто скованными или даже запертыми в подземную тюрьму, пока они не выкупали себя за условленную цену. Выкупы представляли настолько выгодное дело, что рыцари и сеньоры нападали на купцов, горожан и даже духовных лиц, захватывали их на дорогах, сажали в тюрьму и мучили, чтобы получить выкуп. Естественно, что бедные люди, желавшие жить, искали защиты у богатых и сильных ценою своей личной свободы.

К концу этого периода древний германский дух свободы и гордого мужества был сокрушен, и Германия «склонялась к совершенному упадку». Отсутствие единства историки считают причиной того, что Германия не знала покоя от внутренних раздоров и не в состоянии была защищаться от внешних врагов.

Описываемый нами пятидесятилетний период закончился царствованием короля Конрада (911–919), который так же, как и все тогдашние государи, не пользовался никаким авторитетом, и духовенство тщетно осыпало угрозами тех вельмож, которые не хотели ему повиноваться. Между прочим, против него восстал Арнульф Баварский, человек до того равнодушный к благу отечества, что призывал к себе на помощь венгров.

Последние четыре года периода до 923 г. уже прошли в царствование Генриха I Птицелова, начавшего собою новый период и бывшего родоначальником новой Саксонской династии. Не с первого года царствования этого государя установился в Германии порядок, так как мы читаем в истории: «Внутренние беспорядки, ознаменовавшие начало этого царствования, скоро прекратились». Шведский герцог Бурхард и баварский Арнульф сначала отказывали ему в повиновении, вскоре однако оружием и мирными убеждениями Генрих обратил их к долгу.

Золотой век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 923–973 гг

С 921 г. вся Германия признала Генриха I своим государем, и внутреннее спокойствие государства ничем более не нарушалось.

Герцог Аллемании даже и не осмелился оказывать ему сопротивление. Баварский герцог попытался обороняться, но принужден был покориться. Тогда Генрих стал заботиться об охране своих владений от внешних врагов. В 921 г. он после некоторых усилий приобрел Лотарингию, пользуясь внутренними беспорядками, происходившими во Франции.

Славяне и венгры продолжали тревожить Германию своими набегами и в 924 г. проникли даже в самое сердце Саксонии. На первый раз Генрих принужден был уступить их стремительному натиску, но потом ему удалось произвести счастливую вылазку из укрепленного замка и захватить в плен одного из их вождей. Венгры получили его назад вместе с обязательством платить им дань, но зато они обязались со своей стороны в течение девяти лет соблюдать перемирие и не беспокоить Германию.

Прежде всего, Генрих употребил строгие меры к прекращению внутренних беспорядков и разбоев. При последних Каролингах даже многие из дворян позволяли себе насилия и грабежи.

До сих пор немецкие воины дрались преимущественно в низшем строю. Генрих нарочно приучал их к верховой езде, чтобы они могли успешнее действовать против летучих венгерских отрядов.

Кроме того, он учредил строгий военный порядок, восстановил крепости в Саксонии и Тюрингии и заложил несколько новых. Все народонаселение без различия сословий и состояния денно и нощно занималось постройкою крепостей.

Свою вновь сформированную армию Генрих водил то против славян за Эльбу, то против Богемии, где герцог Венцеслаг принужден был признать себя его вассалом и платить ему дань. В 929 г. несколько славянских племен, соединившись вместе, набрали большое войско и сразились с немцами в Саксонии, но были совершенно уничтожены. Для облегчения этих успехов Генрих усилил основанные на границах со славянами военные учреждения, из которых потом образовались маркграфства северной Саксонии и маркграфство Мейсен.

В 933 г. истек срок перемирия с венграми. Они прислали за обычной данью, но Генрих отказался от уплаты и объявил войну. Венгры устремились на Саксонию, но потерпели два решительных поражения. Они лишились в бою своих вождей и были преследуемы через всю Тюрингию, причем много их погибло от меча, голода и стужи.

После того Германия надолго избавилась от венгерских нашествий.

Воины Генриха стали называть его «Отцом Отечества» и слава о его добродетелях и храбрости распространилась далеко.

В следующем 934 г. Генриху представился случай совершить еще один славный поход против датчан, которые тревожили своими набегами германские берега. Земли между Шлеем и Эйдером с этих пор почти целое столетие оставались за Германией.

Генрих I правил Германией 18 лет и за это время успел возвеличить государство, бывшее до него в глубоком упадке. Врагов своих он не щадил, но к друзьям и подданным был справедлив и милостив, и вообще его можно назвать образцом германского государя.

В последние годы своей жизни, достигнув с такой славой своей высокой цели умиротворить государство внутри, обезопасить и возвеличить извне, Генрих намеревался идти походом в Италию и восстановить ее древнюю связь с Германией, но смерть помешала ему это сделать.

Генриха считают основателем рыцарства, строителем городов, учредителем маркграфств и епископств. Он улучшил быт дворянства и положил начало гражданскому сословию.

В то время в Германии явились ремесленники и художники, мастера и подмастерья, увеличилось и улучшилось производство и возросло население городов.

Генриху I наследовал его сын, Оттон I, правивший как раз до конца периода до 973 г. Он вел долгие и кровавые войны со славянами, и все славянское население до Одера принуждено было платить ему дань. Датчан Оттон наказал за опустошения маркграфства Шлезвигского и оттеснил до самых оконечностей Ютландии.

Германия постепенно объединилась и готовилась к тому величавому положению, которое суждено ей было занять в мире. Сопротивление франков, лотаринщев и баварцев было сокрушено, франконское герцогство упразднено, Саксониею и Тюрингиею правил сам Оттон, а герцогствами баварским, лотарингским и швабским — его ближайшие родственники. Восточные и северные соседи были частью покорены, а частью поставлены в ленную зависимость. Западные соседи также почувствовали силу Германии, настала пора распространить это влияние и на юг.

В 951 г. совершился первый поход германцев в Италии. Оттон перешел Альпы, взял Павию и в качестве лонгобардского короля принял присягу от местных вельмож.

В 953–954 гг. Оттон подавил восстание, вспыхнувшее против него в Германии. В 955 г. венгры снова появились в Германии, вторглись в Баварию и осадили Аугсбург. Оттон поспешил на выручку, дал венграм решительное сражение, рассеял их и часть забрал в плен. Из шестидесяти тысяч человек, вторгнувшихся в Германию, домой вернулось только семь человек с обрубленными ушами. Прекрасные придунайские земли были отняты у венгров, мало-помалу заселились немцами и достигли благоденствия, и почти столь же важную победу одержал Оттон и над славянами.

В 962 г. Оттон послал в Италию своего сына для усмирения Беренгара. Войско было малочисленно, однако разбило Беренгара. А затем сам Оттон вторично вступил в Италию. Все итальянские города отворяли свои ворота перед могущественным германским государем и изумлялись огромному росту и крепкому сложению германцев. Оттон возложил на себя корону римских императоров и тем «засвидетельствовал перед всем миром, что сила и могущество составляют принадлежность германцев, а что государь их есть первый из всех христианских властителей».

Оттон восстановил римскую империю именно в том самом смысле, в каком она была восстановлена Карлом Великим. Римский народ вместе с духовенством поклялся не избирать впредь ни одного папы без согласия императора.

В 964 г. римляне позабыли о своей клятве. Оттон пришел с войском, опустошил окрестности Рима, осадил город и принудил его открыть ворота и выдать неправильно выбранного папу Бенедикта.

В 966 г. возмущения, произведенные Адальбертом, и несогласия римлян с папой снова призвали Оттона в Рим, где он снова восстановил порядок.

Сам король подавал пример научной любознательности: в 946 г. он выучился читать по-латыни, но никогда не научился говорить на этом языке. Многие из его родственников занимались литературой. Подобно Карлу Великому, Оттон старался привлекать к своему двору иностранных ученых. Так, например, он пригласил к себе грамматика Гунцо и Этьена Павийского. К числу его верных приверженцев принадлежал и Лиутпранд, итальянский епископ, живший некоторое время в Германии и написавший историю Оттона.

Главными литературными центрами того времени были большие монастыри. Все они вели свои летописи. Для истории X века к числу исторических источников принадлежат написанные в то время летописи кведлинбургские, гильдесгеймские, сентгальские и пр. В корвейском монастыре монах Вадукинд написал историю царствования Генриха I и Оттона I. В гардерсгеймском монастыре монахиня Гросвита написала поэму об Оттоне. Она же писала комедии.

В монастырях занимались также изучением немецкого языка. В X столетии была написана поэма, в которой латинские стихи перемешиваются с немецкими. Иногда латинские поэты пользовались даже для своих поэм германскими легендами. Есть также не мало доказательств, что большая часть германских событий того времени служила сюжетом для народных песен.

Современники Генриха I и Оттона I все признаки несомненного подъема среди германцев того времени приписывали, конечно, только уму, энергии и умению управлять государством Генриха и Оттона. А потому до нас дошли описания наружности и характера этих двух государей.

Генрих I славился благочестием и другими добродетелями честного человека. Он имел прекрасный рыцарский вид, на охоте отличался предприимчивостью и удачей, в военных и телесных упражнениях был необыкновенно ловок, на турнирах или боевых играх наводил страх, на своих противников. Любя веселиться и пировать, он умел сохранить королевское достоинство и не позволял никому забываться в своем присутствии.

У Оттона I был высокий рост, широкая могучая грудь, большие глаза, блещущие огнем, светлые волосы, величественная и красивая наружность. Все в нем обличало, что он родился повелевать… За его суровый, нередко наводивший страх, внешний вид его прозвали «львом». Гордостью своей император нажил себе много врагов; в гневе, который часто обуревал его могучую грудь, он жестоко поступал со своими противниками. Но по благородству характера он щадил слабых и очень часто прощал умоляющему врагу. В основе его характера было много общительного и дружелюбного. Гнев и строгость никогда не увлекали его за пределы справедливости.

Оба «великих государя», говорят историки, возродили к новой жизни Германии, которая еще недавно готова была распасться. Все народы, до сих пор отзывавшиеся о Германии с презрением, теперь преклонились перед нею.

Серебряный век, первая половина

УПАДОК. 973-1023 гг

По поводу смерти Оттона Великого историки пишут, что основанная им Священная Римская империя не имела большой прочности. Позади внешней обстановки императорского величия в Германии развивался феодализм, который уже открыл и повсюду пустил такие глубокие корни, что не было возможности его осилить и принудить подчиниться центральной власти. Нравы, интересы и обычаи в различных германских провинциях были так несхожи между собою, что было очень трудно управлять двумя королевствами, германским и итальянским, между которыми не было ничего общего. И тут, и там империя встречала такую оппозицию и в настроении умов, и в учреждениях, которую не могла подавить.

Со времен Оттона II (973–983) императорская власть приходит в очевидный и глубокий упадок. Император немедленно стал встречать упорное сопротивление со стороны всех честолюбцев, которых держал в страхе Оттон Великий. В Баварии его двоюродный брат, Генрих Сварливый, возмутился и вступил в союз с герцогами богемским и польским. В Лотарингии стали готовиться к восстанию потомки старых герцогов. На севере датчане, на востоке славяне возобновили свои нашествия. Французский король Лотарь попытался воспользоваться затруднительным положением молодого короля. На юге, в Италии, греки и арабы выжидали случая для усиления своей власти. В самой Германии несколько партий готовы были выступить друг против друга с оружием.

В 978 г. значительное немецкое войско выступило против французского короля, не встретило нигде сопротивления и подошло к Парижу. Но Оттон не мог взять хорошо укрепленного и защищаемого города. Кроме того, начавшиеся в немецком лагере болезни принудили императора вернуться ни с чем назад.

В 980 г. Оттон отправился в Италию, чтобы подчинить себе ее греческие области.

Хотя греки соединились с арабами, но счастье сначала благоприятствовало Оттону II. Он, одержал несколько побед и присоединил к себе несколько земель. Но под Сквилаче победители слишком рано предались радости, сложили оружие и разбрелись… Этим воспользовались арабы, находившиеся в засаде. Необозримые толпы их со всех сторон окружили немцев, секли их мечем, бросали в реку и забирали в плен. Сам император спасся каким-то чудом. Он вместе с конем бросился в воду и доплыл до греческого судна. Множество итальянских и немецких дворян пало в этой битве. Завоеванные в южной Италии области почти все возвратились в руки врагов. Вскоре Оттон II внезапно умер в Риме.

Пользуясь переполохом, славяне устремились на те земли, из которых были выгнаны Оттоном I, и стали уничтожать все, что было там сделано этим императором. Два епископства были уничтожены, Гамбург был ограблен и сожжен.

Пользуясь малолетством Оттона III, Генрих Сварливый снова восстал и даже провозгласил себя королем. Он вступил в союз с французским королем, который пытался завладеть Лотарингией, а также с герцогами богемским и польским. Правительство удержало за Оттоном королевскую власть, но как была она слаба. Внутри страны правительственная деятельность предоставляла почти полную свободу честолюбивым стремлениям герцогов и вельмож.

С 993 г. на северных границах не прекращалась борьба со славянами и норманнами: почти каждый год надобно было то отражать их нападения, то предпринимать походы в их собственные земли.

В 996 г. дела в Италии были еще хуже, чем в Германии. Папа Бонифаций VII, изгнанный при Оттоне II, вернулся из своего изгнания, арестовал папу, посаженного немцами, мучил его голодом и наконец приказал убить. Кресченций устроил в Риме восстание и стал управлять им под титулом «патриция».

В 1001 г. римляне возмутились против Оттона III, заперли его в Авентинском дворце и в течение трех дней не пропускали туда съестных припасов. Император спасся из рук мятежников. Потом против него снова возмутились, но он уже был очень слаб и умер.

На восточной границе Германии возникли во время Оттона III два независимые славянские государства, чешское и польское, враждебных германскому народу, возникновению которых Оттон сам содействовал. В Германии феодальные владетели, уже не встречавшие энергического сопротивления со стороны центрального правительства, покрывали Германию своими замками и независимыми сеньориями, беспрестанно нарушая внутреннее спокойствие своими насилиями и междоусобицами. Даже епископы и аббаты превращались в могущественных феодальных владетелей.

После Оттона III не осталось детей, и это сделалось причиной волнений и междоусобиц. В Италии был коронован королем Ардуин, а в Германии явилось целых три претендента на престол, из которых каждый готовился защищать свои права с орудием в руках. Саксония выбрала королем Генриха Баварского с тем, что ей будет предоставлена почти полная автономия.

Генрих II, прозванный за его строгий образ жизни «Святым», царствовал до конца периода и умер в 1024 г., т. е. в новом периоде оставался только 1 год.

Между ним и польским королем Болеславом Храбрым возникла борьба. В 1015 г. Генрих II предпринял большую экспедицию, дошел до Одера, но на возвратном пути подвергся в летах неожиданному нападению и потерпел страшное поражение. В 1017 г. он попытался отмстить за эту неудачу, но был снова разбит и принужден был подписать договор, «не совсем для него лестный». В Бургундии Генрих не мог осилить сопротивления феодальных владетелей. В 1006 и 1007 гг. он принужден был вести борьбу с возмутившимся фландрским герцогом Бальдуином. С 1008 до 1017 г. он вел борьбу с лигой, в которой принимали участие люксембургский граф, баварский герцог и майнцкий архиепископ. Почти повсюду обнаружились стремление к независимости и склонность к мятежу. Генрих II, конечно, должен был делать уступки феодализму. Его усилия были направлены к прекращению насилия со стороны вельмож и их междоусобиц, нарушавших внутреннее спокойствие в стране и разорявших ее. Он ездил из одной провинции в другую, объявляя водворение местного мира.

В Италии по смерти Оттона III произошли новые беспорядки. Итальянцы произвели восстание, бросились ко дворцу и угрожали императору смертью. Он, как рассказывают, выпрыгнул из окна и разбил себе ногу. Услышав шум в городе, немецкие воины, находившиеся за городом, спасли короля. Между тем пожар и убийства продолжались на улицах, жители стреляли из домов и бросали в немцев камнями.

В 1021 г., т. е. за два года до конца периода, Генрих отправился в Италию и без большого труда оттеснил греков к самым южным пределам полуострова, завоевав Беневент, Салерно и Неаполь.

С Генрихом II прекратилась саксонская династия, которая, подобно карловингам, от величия перешла к слабости. Снова опасность стала угрожать внутренней целости и внешнему настроению Германии. Во времена малолетства Оттона III и при Генрихе II государственные вассалы уже позволяли себе нарушать императорские права. Владельцы королевских лен стали мало помалу обращать свои поместья в полную наследственную собственность, а в спорных делах перестали обращаться за решением к императору. Снова начались кровавые распри, от которых более всего страдала южная Германия.

Оттон II был горд и вспыльчив, принимался за дела слишком горячо и скоро к ним охладевал. Добродушие его сменялось суровостью, щедрость часто переходила в расточительность.

Оттон III был слаб здоровьем и сверх того, переходя от молодых лет к летам мужества, стал часто впадать в меланхолию, которая нередко доводила его до религиозного самоистязания. В Апули он некоторое время прожил в монастыре, где исполнял строгие обеты покаяния, а в Равенне целые дни никому не показывался, исполняя строгую эпитимию. Рассказывают, что он уходил в пещеры к отшельникам, по нескольку месяцев молился и постился и полный духовного восторга имел даже видения. Будучи еще очень молодым, он по временам предавался меланхолии и как будто совсем отрешался от мира. Рядом с христианским смирением и отречением от мира в Оттоновой душе происходили, по-видимому, самые противоположный движения. Высокомерие и еще более мысль о величии императорского сана не давали ему покоя. Он возымел о себе самое высокое понятие. Он даже вводил в Германии греческие нравы и обычаи, установил греческие почетные должности и титулы и обедал один за особым столом, поставленным на возвышении. Перед смертью он был очень слаб, так как истощил себя ночным бдением, молитвами и тем, что вкушал пищу только раз в течение недели. Он умер бездетным 22 лет от роду.

Генрих II был назван «Святым» за строгий и благочестивый образ жизни и щедрые приношения в пользу церкви… Но, впрочем, он был человек очень деятельный и с практическим умом. Ему дали, кроме того, название «отца монахов». Детей у Генриха не было, и легенда передает, что, отчаявшись улучшить нравы своего времени, он пожелал поступить в монахи.

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1023–1073 гг

Так как Саксонская династия германских королей, последним представителем которой был Генрих II, закончила свое существование вместе с окончанием предыдущего периода, то с новым периодом начинается новая династия Франконская или Салийская. Первым ее представителем был Конрад II (1024–1039).

В начале своего царствования Конрад объехал все провинции Германии, повсюду решал дела, восстановлял порядок и обнаружил при этом необыкновенное соединение строгости с милосердием. Про него говорили, что из преемников Карла Великого он больше всех на него походил. Его строгие меры прекратили разбои, достояние каждого было обеспечено, и вследствие того процвела торговля.

В 1026 г. Конрад II предпринял экспедицию в Италии и короновался в Риме императорской короной.

Около 1030 г., т. е на седьмом году периода, был малый несвоевременный упадок. Открыть заговор Эрнеста Швабского, который намеревался устроить восстание. В том же 1030 г. Конрад не имел успеха в войне со Стефаном Венгерским.

После того остальное царствование Конрада II было уже вполне благополучно. В 1032 г. по смерти своего родственника Конрад вступил во владение Бургундией, занял ее своими войсками и принудил покориться Эвда, также предъявлявшего права на бургундский престол.

Конрад II так же, как его предшественник, воевал с поляками и снова подчинил их немецкому господству; в 1031 г. польский король Мешко II принужден был согласиться на ленную зависимость от Германии.

Другие славянские и вендские народы, живущие по Одеру и к северу от Эльбы, также подчинились Конраду. Разоренный ими Гамбург мало-помалу подымался из развалин.

К правлению Конрада II относятся первые начала так называемого Божьего мира, учреждения, посредством которого церковь старалась положить предел грубому самоуправству. С захождением солнца в среду до утра следующего понедельника никто не смел извлекать меч из ножен и заводить распри. Совершенное спокойствие должно было господствовать в это время. Нарушители «Божьего мира» подвергались тяжкому проклятию и отлучению от церкви.

Если предшественники Конрада волей-неволей должны были идти на всякие уступки, то Конрад уже имел твердое намерение господствовать в Германии с неограниченной властью. Он старался ослабить силу князей, возвышая и привлекая на свою сторону менее значительных вассалов.

Конраду наследовал Генрих III или Черный (1039–1056). Подобно своему отцу Конраду, Генрих III был во всех отношениях выдающимся императором. Ни один государь после Карла Великого не возвеличил так, как он, императорского сана в Германии, в Италии и в соседних странах и не пользовался таким значением во всех областях своего обширного государства. Он правил Германией мудро и неослабно и так же, как его отец, с герцогами поступал совершенно по своему произволу, а мелким вассалам покровительствовал.

Особенно прославился Генрих III своими победами над дикими венграми, которые за сто лет перед тем наводили на Германию ужас, теперь же смирились до такой степени, что венгерское дворянство, проиграв сражение с немцами при Раабе (1044), присягнуло на верность немецкому государю. Венгерский король Петр вновь получил корону, но уже от Генриха III в виде лена. Правда, что такое подчинение было недолговременно, но Генриху оно доставило великую славу, тем более что при этом случае немцами были приобретены некоторые венгерские земли.

В 1046 г. в Италии одновременно трое пап оспаривали свое право на папский престол. Генрих созвал церковный собор, на котором все трое пап были отставлены, и поставил на папский престол немца под именем Климента II, а по смерти его поставил в папы еще троих немецких епископов. При этом было возобновлено забытое положение, чтобы папа не вступал на престол без согласия императора. Все эти папы были благодетельные и добрейшие люди. Шестеро пап немецкого происхождения один вслед за другим управляли западною церковью, все одинаково заботились о церковном благе и избавили церковь от многих зол. Особенно отличался своей высокой нравственностью, благородством и смирением папа Лев IX.

Генрих III отличался любовью к знаниям, покровительствовал ученым людям и вообще проявлял сильное желание распространить в своем народе просвещение. Он ревностно заботился об учреждениях училищ. Особенно процветали при нем школы в Люттихе, Лоббесе, Гемблюре, Фульде, Падерборне, Сен-Галлене и Рейхенау. В двух последних получил образование один из величайших ученых того времени, Герман Контракт. Хроника его принадлежит к лучшим, произведениям первой половины XI века. Из его учеников всех замечательнее Беннон. Науки и искусства при Генрихе III уже достигли некоторой степени совершенства.

Генрих III умер в 1056 г., а еще за два-три года до его смерти начинается нормальный упадок, который всегда бывает в это время приблизительно от тридцатого до сорок третьего года периода. Это приходится около 1053–1054 г. И действительно, об этом времени мы читаем в германской истории:

«Могущество Франконской династии было в большой опасности. Два первых императора из этой династии заставили смириться своих противников, но это была лишь видимая покорность. Саксония сожалеет о том времени, когда миром правила Саксонская династия. На западе снова восстал герцог Готфрид Бородатый и требовал себе всю Лотарингию. Война господствовала во всех углах Германии, унизанной замками, где даже аббатства были похожи на крепости. На востоке в Венгрии вспыхнула новая революция: король Петр, вассал Генриха III, был свергнут. В другой части страны венды, в самый год смерти императора, уничтожили имперскую армию. В Италии на севере, при переходе через Альпы, маркиз Сузский и Туринский держали в своих руках сообщение с югом. В центре образовалась грозная сила».

Лицом к лицу с такими опасностями оказался шестилетний ребенок Генрих IV, находившиеся под опекою императрицы матери и кельнского архиепископа Ганнона. Смерть Генриха III была сигналом к анархии. «Князья возмущаются тем, что принуждены подчиняться власти женщины или ребенка. Они требуют назад свою древнюю свободу и спорят между собою о первенстве, наконец, они заключают договор, чтобы свергнуть короля. Повсюду идет кровопролитная война, и правительнице удается спасти франконский дом, только урезав императорскую власть многочисленными уступками.

В малолетство этого императора главою недовольных правительством стал архиепископ Ганнон. Задумав овладеть особою короля, а с тем вместе и кормилом правления, он увез его от матери. На развалинах императорской власти архиепископ и его соумышленники думали основать земское княжеское управление. С 1062 г., когда случилось это похищение, Генрих IV подпадает под власть епископов, которые борются друг с другом за власть, но не умеют обращаться с ней и лишают ее популярности. Самым могущественным соперником Ганнона является бременский архиепископ Адальберт, которому удалось несколько лет держать под своей опекой императора.

О последних годах этого периода нет никаких исторических сведений вплоть до 1073 г., откуда можно заключить, что в политическом отношении они прошли сравнительно благополучно.

Что касается характеристики личностей императоров этого периода, то Генрих IV резко отличается по своему характеру от Конрада II и Генриха III, как человек совершенно другой эпохи. Но так как к концу периода к 1073 г. ему исполнилось только 25 лет и вся его сознательная и самостоятельная жизнь прошла в первую половину Медного века, то мы и будем рассматривать его характер в следующем период.

О Конраде II пишут, что, исчисляя его качества, подвергаешься опасности прослыть льстецом. Он был великодушен, неустрашим, к врагам и преступникам строг, к гражданам милосерд, неутомим и деятелен в делах, касавшихся блага всего государства.

Генрих III был одарен решительной волею и возвышенностью духа, он был точен и постоянен в делах, обладал любовью к знаниям, был по своему времени образован и владел даром красноречия. Однажды Генрих показал пример личного мужества, вызвав на бой французского короля.

Медный век, первая половина

УПАДОК. 1073–1123 гг

С первым годом этого периода совпадают два исторических факта, которые играют важную роль в ходе самого периода, а именно в 1073 г. саксонцы устроили первое восстание против Генриха IV, и в том же 1073 г. был избран на папский престол под именем Григория VII Гильдебрант, будущий противник Генриха IV, правление которого как в религиозной, так и в политической истории является началом новой эпохи.

Между императором и саксонцами началась открытая борьба, ознаменовавшаяся с обеих сторон проявлениями самой неистовой вражды и обрушившая тяжкие бедствия на голову Генриха IV. Во главе саксонцев стояли все знатнейшие лица Саксонии и Тюрингии, как светские, так и духовные, и между многими другими епископ Бурхарт, ненавидевший императорскую неограниченную власть. Верными королю остались только три епископа.

В 1073 г. к Генриху IV неожиданно прибыли уполномоченные саксонского народа с требованиями, чтобы он срыл свои крепости в Саксонской земле, возвратил владельцам незаконно отнятые у них земли, чтобы он только ездил в Саксонию, а не жил в ней постоянно, чтобы перестал нарушать древние постановления, чтобы при решении государственных дел устранил от себя неблагомыслящих советников, чтобы обращался за советами к сословиям и пр.

Так как Генрих не захотел даже и выслушать уполномоченных, то саксонцы решились действовать силою и в числе шестидесяти тысяч человек явились перед Госларом, где жил император. Генрих уехал оттуда в сильно укрепленный Гарцбург, но саксонцы быстро нагнали его, и он принужден был с большими опасностями укрываться от них в горах Гарца. Три дня сряду, почти без пищи и питья, с немногими спутниками он странствовал по этим диким местам, постоянно ожидая погони.

С помощью одного охотника он наконец прибыл в безопасное место и разослал по всей Германии гонцов с повелением вооружаться против саксонцев. А между тем саксонцы успели овладеть многими замками и в том числе сильно укрепленным Люнебургом. Кроме того, против Генриха восстали князья южной Германии и майнцский архиепископ. Против него вооружилось общественное мнение, и стали говорить об избрании нового государя.

В 1074 г. Генрих IV заключил с саксонцами мир, уступил им все крепости и между прочим свой любимый Гарцбург. Гордый замок был отдан на разграбление саксонской черни, которая опустошила и сожгла его, не пощадив даже церквей и алтарей. Разрушен был семейный императорский склеп и разбросаны кости похороненных там Генрихова брата и сына.

Саксонцы постоянно ссорились между собою и потому были разбиты королевским войском, а земля их была опустошена огнем и мечем.

Папа Григорий VII, который замышлял подчинить императора папской власти, обвинил Генриха IV в разных преступлениях и предложил ему в ближайший пост явиться в Рим для оправдания, в случае же непослушания грозил немедленно предать проклятие и отлучить от церкви.

Саксонцы ликовали, но все остальное население Германии разделилось на две партии: одна за папу, другая за императора. Наступило тяжелое время споров и взаимной ненависти. Многие из князей стали говорить о новом короле и даже собрались для его избрания.

В 1077 г. Генрих решил отправиться в Рим. В покаянной власянице и с босыми ногами вошел император в ворота замка и трое суток сряду стоял без пищи босой на снегу. На четвертый день папа разрешил его от проклятия.

Тем временем немецкие князья, пользуясь отсутствием Генриха IV, собрались и выбрали королем Рудольфа Швабского. Междоусобная война со всеми ужасами, которых «никакое перо описать не может», три года сряду опустошала прекраснейшие земли Германии. В одной из битв 1080 г. Генрих IV потерпел тяжелое поражение, но соперник его в этой битве получил рану, от которой и умер. В смерти Рудольфа увидели перст Божий, и число приверженцев Генриха IV значительно увеличилось.

Новый соперник Генриха IV, избранный князьями, Герман Люксембургский, сам отказался от императорского достоинства, а третий претендент Экберт Тюрингенский погиб от руки убийцы.

На закате дней своих (1093) Генрих имел несчастие увидеть собственного сына Конрада в числе своих противников. Когда умер Конрад, против него восстал его второй сын Генрих V. После примирения с ним вероломный сын неожиданно напал на него, захватил в плен и заставил подписать отречение от престола. Князья объявили его преемником отца. Старый император бежал из под ареста.

Генрих V (1106–1125) прибыл в Рим, чтобы короноваться императорской короной. Папа объявил, что не приступит к коронованию, пока он не откажется торжественною клятвою от инвеституры. Генрих велел арестовать папу и всех кардиналов, а на другой день римляне сделали нападение на немцев. Резня продолжалась целый день.

Немцы побросали множество римлян в Тибр и страшно опустошили окрестности Рима.

После того спор между императором и папой длился десять лет. Генрих V не был отлучаем от церкви, но папские легаты и многие епископы проклинали его в своих округах и тем производили многие беспорядки и смуты в Германии. Большая часть князей отказывала императору в повиновении. Самоуправства, грабежи и убийства усилились. В южной Германии император еще имел надежных приверженцев, но в северной были постоянные против него восстания. Тамошние князья один за другим отказывали ему в повиновении. Средоточием недовольных была по прежнему Саксония. В 1115 г. Генрих ходил туда с войском, но в битве при Вельфесгольце ему было нанесено тяжкое поражение. В 1122 г. церковь и император, утомленные долговременной борьбой, решились сделать взаимные уступки и заключили между собою торжественный договор, известный под именем Вормского конкордата.

Остальные немногие годы своего царствования Генрих жил в мире с церковью, но разного рода беспорядки продолжались в Германии. Огонь и меч по-прежнему опустошали ее. «Божий мир» утратил свое священное значение, и кровь проливалась даже в праздничные дни.

Когда Генрих V в союзе с Генрихом 1 Английским предпринял поход против Франции, то лишь немногие сеньоры откликнулись на его призыв. Дойдя до Меца, он отказался от своего предприятия. В это время сначала в Саксонии, а затем почти во всей Германии внешние войны прекратились и начала свирепствовать буря внутренних междоусобиц. Повсюду развелись под именем рыцарей грабители, опустошавшие церковные поместья и поля и грабившие крестьян. Германия была полна раздоров и междоусобиц. Феодальная партия чрезвычайно усилилась. Сеньоры все более смотрели на себя, как на независимых государей. Графства, вместо того чтобы быть частями государства, все более обращались в маленькие державы, и фамилии, которым они принадлежали, получали характер настоящих династий. Князья привыкали жертвовать интересами королевской власти собственным выгодам. Если германский король слаб, то император еще слабее. В Италии — на юге — все расширяется и усиливается норманнское государство, на севере — города, в которых развиваются муниципальные учреждения, уже доказали, какою опасностью грозят союзы между ними. В Бургундии авторитет императора был лишь номинален, на севере и на востоке славянские государства, Венгрия, Дания и Скандинавия, почти совершенно освободились от германского влияния.

В 1096–1099 гг. был предпринят первый крестовый поход, в котором участвовали и немцы. Надо заметить, кстати, что почти все крестовые походы предпринимались во время упадков. Толпа, еще более грубая, чем та, которая участвовала в крестовом походе, начала свои подвиги избиения евреев в прирейнских городах, что также является хорошим признаком упадка. В одном Майнце евреев погибло до девятисот человек.

С XI века народный язык в Германии надолго исчезает из литературы, а поэзия совершенно умолкает с X до половины XII столетия.

Немецкий романтическо-рыцарский эпос перенял у французского не только прием, тон и формы, но и самое содержание. Рядом с этим по французским же источникам обрабатывались античные сюжеты и церковные легенды.

Французское рыцарство, особенно после первого крестового похода, стало образцом для немецкой знати. У него заимствовали законы и учреждения рыцарства, придворный этикет и куртуазию, а также романтическое почитание женщины. Наряду с этим у немецкого рыцарства явилось желание усвоить себе и веселое искусство пения и поэзии по образцу французов.

Характеристика германских государей этого периода передается таким образом.

Генрих IV был раздражителен, мстителен, горд, властолюбив и склонен к чувственным удовольствиям, к беспечности и лени. Он никогда не мог приобрести твердого спокойствия и того чувства меры, которое составляет настоящее величие государей. Он был умен, но вспыльчив, склонен к насилию и вел беспорядочный образ жизни.

Генриха V прежде всего характеризует его жестокосердие и вероломство по отношению к отцу. Он вообще был жесток, честолюбив и властолюбив, но невозможно отрицать у него деятельности, отваги и твердости в несчастиях.

Медный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1123–1173 гг

Первые пятнадцать лет рассматриваемого периода, как видно из схемы, наполнены упадком простонародья.

Пресечение Франконской династии представляло немецким князьям случай приобрести полную независимость и самостоятельность, но они дорожили целостью Германии и потому положили между собою избрать единовластного государя.

Был выбран почти против его воли Лотарь Саксонский. Но оба Гогенштауфена, герцог Фридрих Швабский и Конрад Франконский, не хотели ему подчиниться. Последний даже самовольно принял титул короля. Началась снова междоусобная война и почти во все правление Лотаря не переставала опустошать прекраснейшие земли Швабии, Франконии и Эльзаса. В это время было положено начало гибельной распре между Вальфами или Гвельфами и Гогенштауфенами или Вейблингами, которых в Италии называли Гибелинами.

В 1132 г., т. е. еще до окончания упадка простонародья, который продолжается до 1938 г., Лотарь с небольшой армией спустился в Италию. Встретив враждебный прием в Ломбардии, он должен быть прибегнуть к силе, чтобы вступить в Верону, и не мог справиться с маленьким городком Кремоной. На юге Реджио и Болонья заперли перед ним свои ворота. Лотарь вступил в Рим и короновался там, но не в храме Св. Петра, как обыкновенно, а в Латеране, потому что в Риме было два папы, которые делили между собою город пополам.

Когда во второй раз Лотарь пришел в Италию в 1036 г., т. е. только за два года до конца упадка простонародья, то он всюду одерживал победы и в короткое время овладел городами, которые пробовали оказать сопротивление, как, например, Бари и Салерно.

«Вполне справедливо, — говорит один современный писатель, — мы называем Лотаря отцом отечества, ибо он мужественно защищал его и всегда был готов подвергнуть свою жизнь опасности во имя справедливости. Под его управлением народу нечего было бояться. Каждый мирно и спокойно пользовался своим имуществом».

Его имя менее известно, чем имена многих других императоров, но в средневековой истории Германии было мало таких счастливых царствований, как царствование Лотаря. Он сумел принудить к покорности могущественную фамилию, которая оспаривала у него власть, подчинить себе князей, восстановить спокойствие и внушить соседям уважение к Германии.

Лотарь не оставил после себя детей, и германский престол перешел к Конраду 111 (1138–1152), начавшему новую династию Гогенштауфенов. С этого времени начинается несвоевременный четырнадцатилетний упадок. Повсюду вспыхивали войны между крупными сеньоральными фамилиями. Рожер Сицилийский и венгерский король вербовали себе союзников между немецкими князьями, чтобы поддерживать раздоры в Германии. В Провансе и в Бургундии власть короля была ничтожна.

Конрад принял участие во втором крестовом походе со множеством искателей приключений, бедняков и богатых и даже женщин, вооруженных с ног до головы. Поход этот ознаменован был одними только бедствиями. Во время крестового похода князья возмутились против его сына и старались возбудить большое восстание. Возвращение короля не восстановило порядка. Умирая, Конрад оставил Германию глубоко расстроенной, а королевскую власть совершенно бессильной.

Но положение скоро изменилось с восшествием на престол Фридриха Барбароссы (1152–1190). Фридрих принадлежит к числу могущественнейших государей средних веков. Он немедленно обнаружил решительность и твердость, отнял замки у рыцарей, занимавшихся разбоем, повелел предавать их казни и повсюду являлся защитником правды и справедливости. «Казалось, что люди, небо и земля получили при этом государе новый, более мирный вид», — говорит о нем современный летописец. Императорское достоинство было восстановлено в древнем величии.

Фридриху суждено было в течение тридцати восьми лет «волновать мир и господствовать над ним». Правда, не во всех предприятиях он имел успех, но его царствование покрыто необыкновенным блеском, усилению которого как будто способствовали все обстоятельства. Германия ХП века пробуждается к новой жизни, города процветают, народная поэзия нарождается и быстро развивается. Фридрих вел двоякого рода деятельность: как германский король и как император. В первой он преуспевал, а во второй потерпел неудачу. Как король Германии, он хотел установить в ней большее единство управления, ослабить крупных феодалов и в то же время положить конец насилиям мелких сеньоров. В Италии, несмотря на свою настойчивость и жестокие меры, к которым он прибегал, он не сумел справиться ни с папством, ни с ломбардскими городами. Стремясь поработить Италию, он возбудил в ней стремление к независимости и вместе с тем сделал папство более популярным.

Большие итальянские города в слабое и смутное правление Генриха IV приобрели большую силу, сделались почти совершенно независимыми и не хотели признавать над собой никакой власти. Особенным высокомерием отличались жители Милана. Когда Фридрих прислал к ним свою грамоту, они сорвали с нее печать и затоптали ногами.

В 1154 г. император отправился в Италии и по прибытии в Рим венчался императорскою короною, но римляне вступили с немцами в битву. Гонимый малярией, Фридрих принужден был вернуться на север, не взяв Рима.

В 1158 г. Фридрих изготовился к большому походу, чтобы наказать миланцев. Город Милан сдался, но смирение его было только наружное: посланные императора должны были спасаться от народной ярости. Началась война со всеми ее ужасами и длилась несколько лет. Фридрих взял Кремону и Милан, но оказалось, что его победы не привели ни к какому прочному результату. Мятежные города разрушены, но они ожесточены и жаждут мщения. Папа бежал, но остался папой. Он вернулся в Рим и объявил императора низложенным, а его подданных свободными от присяги на верность.

В 1166 г. Фридрих отправился в Италию в четвертый раз. Он двинулся в Рим, без труда разбил римские отряды, но в следующем 1167 г., который приходится 44 годом периода, между немцами распространилась сильная моровая язва, от которой погибла большая часть войска и много знати. Люди умирали внезапно и, встав поутру в совершенном здоровые, человек в тот же день падал мертвым на улице. Некоторые умирали, присутствуя при похоронах, родственников и друзей. Собрав остатки изнуренного и полумертвого войска, император отправился в Павию, а на следующую весну, тайно и переодетый, с немногими людьми уехал из Италии.

Фридрих имел несчастье на тринадцать лет пережить конец Медного века и умереть в начале Железного, но обаяние от его личности сохранилось надолго. По поводу его смерти пишут, что вся Европа оплакивала смерть императора Фридриха. «Это страшное сокрушительное известие, — пишет один современный французский писатель, — до такой степени на меня подействовало, что я пришел в совершенное отчаяние и почувствовал отвращение к жизни. Пал непоколебимый столб государства, рушилась твердыня Германии, закатилась утренняя звезда, затмевавшая блеском своим все остальные звезды. Уже нет теперь того могучего льва, который величием своего облика и силою мышц устрашал диких зверей, держал их в повиновении, усмирял мятежников, обуздывал хищников».

Фридрих возвысил в общем мнении императорское достоинство, и его канцлер имел полное право выразиться: «В одной Германии есть император, остальною Европою правят просто местные государи».

Никогда королевская власть не обладала большим могуществом, не пользовалась большей популярностью, чем в это время. Под ее защитою немецкая культура достигает нового расцвета. В городах рост богатства обнаруживается даже в самой их внешности, в возникающих архитектурных памятниках. Положение сельских классов в общем значительно улучшается, земледелие прогрессирует, ценность земли возрастает, первобытные леса расчищаются, вспахиваются обширные пространства, развивается виноделие.

Образ жизни получает новый, менее грубый характер и возникает даже известный вкус к духовным наслаждениям. Зарождается национальная литература Германии. Подвиги Фридриха Барбароссы воспевались в латинских поэмах и излагались по латыни же летописцами. Лучшие из этих летописцев — епископ Оттоя Фрейзингенский. Но наряду с духовными писателями появляются и рыцари миннезингеры, воспевающие на народном языке не только любовь, но даже битвы и подвиги рыцарей; таковы Кюренберг, Генрих фон Вельдеке и др. Они являются на имперские сеймы, князья привлекают их к своим дворам. Рядом с лирической поэзией процветает и эпическая. Именно в XII веке сложилась в той форме, в какой она дошла до нас, великая германская эпопея о Нибелунгах, герои которой странным смешением рыцарских чувств и грубости напоминают иногда современников Фридриха Барбароссы. Ниже этих духовных и светских поэтов стоят жонглеры, распевающие по городам и деревням для «услаждения» простонародья. Таким образом, с какой бы точки зрения ни рассматривать Германию времен Фридриха Барбароссы, она представляется страной оригинальной, полной сил и явлений.

Здесь, кстати, нужно указать на одно интересное явление, происходящее в конце Медного и в начале Железного века. В то время, когда при первых шагах атавизма на свет появляются психопаты, неврастеники, сумасшедшие и т. и. продукты вырождения, природа делает последние усилия в сторону прогонизма. Одни роды уже явно склоняются в сторону упадка, а другие еще продолжают продвигаться в сторону высшего типа. В результате такого процесса вершины народа и его подонки далеко расходятся между собою. Впрочем, не только в отдельных родах, но в одном и том же семействе, от одних и тех же родителей один брат может в это время родиться гениальным, а другой — слабоумным или идиотом. Отсюда становится понятным целый ряд явлений, наблюдаемых в конце исторического цикла.

Во-первых, природа в своих последних усилиях в сторону прогонизма производит на свет, хотя и в небольшом количестве, но зато самых выдающихся людей, какие только могут произойти от народа в данное время. Само собою разумеется, что высота этих людей находится в зависимости от той ступени прогонизма, до которой дошел народ в текущем цикле. На низких ступенях народ производит знаменитых пророков и учителей веры, а на более высоких — великих поэтов или ученых. В текущем цикле — это как бы осенние запоздалые цветы.

Далее, вследствие сильного расхождения членов одного и того же поколения в отношении ума, нравственности и характера, является повод к распадению общества на партии в силу необходимости. Люди высокой нравственности, рассеянные в обществе и не знающие друг друга, принуждены поневоле жить между выродками, на стороне которых большинство. Естественно, что они тяготятся своим одиночеством и при первом же религиозном или политическом движении, сходятся между собою, образуя какую-нибудь новую религию, секту или политическую партию, отличающуюся от всего остального общества своей высокой нравственностью и другими свойствами человека высокого подъема. Такой сектой были, например, первые христиане, выделившиеся из вырождавшегося иудейства и поразившие мир своими высоконравственными принципами и небывало высокой в нравственном отношении жизнью. В Индии такую же самую роль сыграли в свое время буддисты.

Наконец то же самое явление становится причиной расслоения общества на классы. В то время, когда верхи общества и его низы расходятся между собою в умственном, нравственном, а следовательно и в материальном отношении, упадок наступающего Железного века губительнее всего действует на средний (городской) класс, который, по словам современников, совершенно исчезает. Позже мы увидим, что его вымирание неизбежно при условиях городской жизни. И вот в результате к новому циклу из общества остаются только верхи и низы, разделенные между собою пропастью настолько глубокой, что кажутся принадлежащими к двум совершенно различным расам. Пропасть эта расширяется еще больше в следующем затем Золотом веке, когда наступает подъем правящих классов и наибольший упадок простонародья.

Это-то и заставляет многих ученых доказывать, что правящие классы повсюду происходят не из местного населения, а от чужеземцев-завоевателей. Таким образом, широко распространенный взгляд на правящий класс, как на явление ненормальное, искусственное и вызванное какими-то злоупотреблениями, совершенно неоснователен. Что бы мы ни делали для смешения общественных слоев, но, пока существуют в человечестве процессы вырождения и возрождения, все наши условия останутся такими же бесполезными и бессмысленными, как вычерпывание воды из океанов.

В Германии в том цикле, о котором идет речь, «осенними цветами» явились, судя по отзывам о них в истории литературы: Гартман, Вольфрам и Готфрид.

Вольфрам фон Эшенбах писал приблизительно между 1152 и 1215 гг. В истории литературы его называют «Великим поэтом». У него впервые высказывается величие и глубина немецкого гения. Его романтическая эпопея «Парциваль» есть совершенно оригинальное произведение, психологический эпос.

Великий современник Вольфрама, Готфрид, написал большую, но недоконченную поэму «Тристан и Изольда». Готфрид — «удивительное явление, один из величайших поэтов и художников, один из самых светлых умов Германии, эллин между средневековыми христианами, провозвестник классицизма Гёте, среди самых рьяных романтиков. Его поэма есть безупречное художественное произведение и вместе смелый протест против убеждений того времени, его герои и героини — воплощенные люди, а не простые понятия. Язык его — блестящее золото, материал, как и у Шекспира, — сердце человеческое. В его лице немецкий поэт с греческою любовью ко всему человечеству соединяет сознательность новейшего времени».

Характеристика государей этого периода дается следующая: о Лотаре сохранилась память как о человеке мирного нрава, исполненном великодушия и неподкупной любви к правде. Он был благочестивым и искренним покровителем церкви.

Наружность Конрада III соответствовала его мужественному характеру. Он имел прекрасный воинственный вид, отличался крепостью мышц и в битвах бывал всегда впереди. Он был храбрый, великодушный и благородный человек и пользовался всеобщим уважением.

Наконец о Фридрихе Барбароссе пишут, что он отличался величием духа, храбростью и железною, непреклонною волею. Наружность соответствовала его внутренним качествам. Он имел мужественный вид и крепкое сложение; члены его тела состояли между собою в прекрасной соразмерности, русые локоны оттеняли высокое чело, из под бровей блистали острые и проницательные голубые глаза. Свежий румянец на щеках и природное доброжелательство сообщали всему лицу веселое привлекательное выражение, но в то же время по твердой и гордой поступи и по всем приемам и обращению тотчас можно было узнать в нем человека, рожденного повелевать другими.

Железный век, первая половина

УПАДОК. 1173–1223 гг

В 1174 г. Генрих Барбаросса в пятый раз двинулся в Италию. Он осадил Александрию, загораживавшую ему дорогу, и семь месяцев стоял под ней. Солдаты много страдали болезнями и терпели разного рода нужды. В 1175 г. император сделал последнюю попытку взять город, но храбрый гарнизон продолжал отбиваться. Тогда Фридрих должен был снять осаду. Он поспешно отступил от города и второпях принужден был даже сжечь свой собственный стан. Он пишет к немецким князьям одно послание за другим, умоляя их о подкреплении, но самый могущественный из немецких князей, Генрих Лев, облагодетельствованный Фридрихом, отказал в своей помощи.

В 1176 г. ломбардцы собрали войско и разбили императора при Леньяно. Сам Фридрих был сбит на землю и его потеряли из виду. Страх и смятение овладели немецким войском. Сам император бежал с поля битвы с немногими людьми под покровом ночи.

Еще в 1172 г. в Германии начались усобицы: император вел борьбу с Генрихом Львом.

В 1190 г. Фридрих отправился в крестовый поход в Палестину. Большая часть германского войска погибла от болезней, Иерусалим остался в руках мусульман.

После смерти Фридриха Барбароссы вступил на престол его сын, Генрих VI (1190–1197).

В 1194 г. отданная императору Вильгельмом Добрым Сицилия не хотела признать над собою его власти. Она была покорена, беспощадно разграблена, заговоры подавлены с неслыханной жестокостью, а с заговорщиков с живых сдирали кожу.

В 1196 г. Генрих VI пытался заставить князей подписать постановление о том, чтобы императорская власть сделалась в Германии наследственной, но князья запротестовали.

В том же году в Италии вспыхнул мятеж. Духовенство, знать и чернь решили умертвить Генриха и иностранцев. Генрих подавил это восстание с беспощадной жестокостью: мятежников перепиливали пополам, сжигали на медленном огне, зарывали живыми в землю, на претендента была надета раскаленная до красна железная корона.

Когда умер Генрих VI, вопрос о наследии явился поводом к войне и анархии. Вражда между Гогенштау-фенами и Гвельфами снова вспыхнула. Первые избрали государем Филиппа Швабского, а Гвельфы — Оттона IV. Германская империя имела снова двух властителей. Вследствие этого грабежи и убийства не прекращались более десяти лет.

В 1206 г. Оттон потерпел поражение и потерял город Кельн. Анархия достигла крайней степени.

Император Филипп был умерщвлен, а Оттон совершенно расстроил свои дела, вступив в союз с королем английским Иоанном Безземельным против французов. В битве при Бувине (1214) он потерпел поражение, в котором пало его лучшее войско. Он умер в уединении, всеми оставленный.

На престол избрали сына Генриха VI, Фридриха II (1215–1250). Фридрих II не мог произвести ничего особенно великого. Лучшие силы его были истрачены на борьбу с папской властью, и никогда борьба эта не имела таких печальных последствий. Будучи по рождению скорее итальянцем, чем немцем, он только и думал о своем наследственном королевстве обеих Сицилии В тридцать пять лет царствования он прожил в Германии всего каких-нибудь семь лет, и то не подряд, а в три раза. В Германии все более укоренялось многовластие вассалов.

Характеристика императоров, управлявших Германией в этом периоде, представляются в следующем виде.

Генрих ГУ был храбр, честолюбив, упорен и не уступал отцу в предприимчивости; он был жаден до золота, не обладал благородной душой, не останавливался перед обманом и ради мести совершал неслыханные жестокости, притом не вследствие внезапной вспышки гнева, а хладнокровно и систематически.

Об Оттоне IV мы знаем очень немного. Знаем, что он своим высокомерием нажил себе много врагов, что он нарушал свои обещания и клятвы и что правление его вообще было слабым.

Фридриха II то называют первым государем новой истории, то предшественником итальянских тиранов. Это натура странная и сложная. Ум Фридриха находился в состоянии беспрерывного волнения. В его характере соединяются черты, которые кажутся совершенно противоречивыми. Недоверчивый и лукавый, он обладал тонким и гибким умом, но был лишен настойчивой энергии и упорства. Если в критические минуты в нем сказывалась надменная твердость и неумолимая жестокость Тогенштауфенов, то по иным чертам характера его можно отнести к другой расе и другой эпохе. Он был приветлив и обольстителен. Его политика и принципы были до того изменчивы, что надо отказаться от попытки внести в его портрет единство, которого нет в его деятельности. Это личность, часто меняющая свою физиономии.

Железный век, вторая половина

УПАДОК. 1223–1273 гг

В 1227 г. Фридрих II, исполняя свой обет, принял участие в крестовом походе. Он снарядил свой флот и поехал в Палестину, но болезнь принудила его вернуться назад через несколько дней, и поход не состоялся. За это разгневанный папа предал его церковному проклятию.

Из угождения папе Фридрих II отдал Германию в руки инквизиторов, потому что он хотел «всеми мерами очистить ее от скверных ересей». Изобличенные инквизиторами подвергались смертной казни, а те из них, которые возвращались на лоно истинной церкви, — пожизненному заключению. Дети еретиков и всех их соучастников до второго поколения лишались всех светских преимуществ и права занимать общественные должности. Исключение делалось только для тех, кто донесет на своих родителей. В течение девятнадцати лет Конрад Марбургский жег еретиков по всей Германии, не встречая нигде сопротивления.

«Мы будем, — говорили инквизиторы королю, — во множестве сжигать богатых, а вы получите их имущества. Какая беда, если мы сожжем сотню невинных, лишь бы между ними был хоть один виновный». А потому не соблюдалась ни одна из законных форм судопроизводства и само духовенство осуждало эти произвольные казни, жертвами которых нередко являлись наиболее благочестивые католики. В 1233 г. наконец Конрад Марбургский был убит, и король должен был обуздать инквизиторов.

Германский феодализм, в таком виде, как он господствовал в ближайший период, окончательно складывается при Фридрихе II, который сам способствует его развитию. В течение нескольких лет Германией управлял архиепископ Эйгельберт, но, когда он в 1225 г. был убит, опять воцаряется анархия. «Снова настала смута, — говорит современник, — как некогда в Израиле, когда не было царя; каждый делал, что хотел». В своем указе 1231 г. Фридрих сам говорит, что «каждый епископ и князь империи должен и может как в интересе империи, так и в своем собственному укреплять свою резиденций рвами, стенами и всякими другими средствами.

Как ни было слабо правление Фридриха в Германии, но он все-таки приобрел там врагов. Во главе их стоял его собственный сын. В 1234 г. он был пойман и посажен в тюрьму, где и умер после семилетнего заключения.

В 1242 г. ломбардские города отказали Фридриху в повиновении. Папа снова предал его проклятию и вступил в союз с непокорными городами. Вновь вступивший папа объявил Фридриха лишенным всех прав и владений. Папские буллы распространились по Германии и взволновали умы. Пользуясь этим, некоторые духовные князья в 1245 г. выбрали в антиимператоры Генриха Распе, а когда этот последний умер, — Вильгельма Голландского.

Смуты господствовали как в Германии, так и в Италии. «С тех пор как изречено проклятие на императора Фридриха, — говорит один хроникер, — возликовали разбойники, зная, что им есть чем поживиться. Плуги превратились в мечи и косы — в копья. У всякого было в запасе огниво с кремнем и пожары случались беспрестанно».

В Италии в 1247 г. жители осажденной императором Пармы сделали вылазку и разбили его войско, а через два года сын его был захвачен в плен болонцами, которые осудили его на вечное заточение и действительно он томился там двадцать два года.

В последние годы жизни императора постигло новое несчастие. Его давнейший друг и канцлер, которому он доверял важнейшие дела, был обличен в измене и в намерении отравить Фридриха ядом. Его отвезли в тюрьму и ослепили, после чего он покончил самоубийством, ударившись с разбегу о стену головой.

С кончиной Фридриха беспорядки усилились как в Германии, так и в Италии. В Германии снова явились два государя: Вильгельм Голландский и сын Фридриха II, Конрад IV.

В 1241 г. монголы вторглись в Моравии и Саксонии. В большой битве при Лигнице они одержали верх над силезцами. Император приглашал всех королей и князей дать единодушный отпор врагу, но в общих смутах того времени голос его не встретил сочувствия.

Проклятие папы лежало на Конраде, как и на отце его. Перед смертью он говорил: «Горе мне несчастному. Зачем было мне родиться на свет и подвергаться такой участи. Церковь обходилась с отцом моим и со мной, как мачеха, держава моя, доселе процветавшая, теперь ослабла и близка к падению». Король Вильгельм Голландский лишь несколькими годами пережил Конрада. Его так мало уважали, что один простой горожанин в Утрехте осмелился бросить в него камень, а жена его была ограблена на большой дороге одним дворянином. По смерти его внутренние дела Германии еще более запутались.

Великое междуцарствие

1256–1273 гг

Империя умерла. Мечта о всемирном господстве еще продолжала жить в больном воображении немногих людей, но уже никому не приходило на ум жертвовать ей собою. Никто из немецких князей не желал императорской короны. Восстановить тишину и порядок в стране, почти одичавшей, с самоотвержением посвятить свои силы общему благу — было для них слишком трудною задачей. Духовным курфирстам пришла в голову мысль избрать в императоры чужеземца, но и тут между князьями не было единодушия. Одна партия выбрала графа Ричарда Корнуельского, брата английского короля, другая — кастильского короля Альфонса Мудрого. Оба предложили избирателям деньги. Последний никогда не приезжал в Германию, а Ричард показался лишь на минуту

Германия из государства мало-помалу превращается в федерацию независимых княжеств. Дух независимости проникает повсюду. Беспорядки и насилия умножались с каждым днем. Большие и малые князья, графы, рыцари и города беспрестанно враждовали друг с другом, а люди честные и миролюбивые с сердечным сокрушением мечтали об императоре, который бы мог оградить и защитить их. Великие сеньоры пользуются полной независимостью, а большие города превращаются в настоящие республики. Германия была лишена всякого единства. Государственная область значительно уменьшилась. Древние королевства Арль, Бургундия и Лотарингия отпадают от империи. Дания, Венгрия и Польша вышли из ленной зависимости. Ломбардская корона была утрачена на время Великого междуцарствия.

Города, до сих пор не укрепленные, стали укрепляться и обводиться стенами. Они вступали между собою в союзы для охранения мира, для общей безопасности, для защиты своей свободы и торговли. Так в 1250 г. семьдесят городов южной Германии учредили «Рейнский союз». Потом образовался Швабский городовой союз, также весьма обширный, и многие другие. Но величайшим и знаменитейшим союзом был Ганзейский. Города этого союза начали между собою снаряжать суда и выставлять войско для защиты от разбойников пути между Траве и Эльбой, по которой они высылали свои товары в море.

Эту эпоху обыкновенно называют эпохою кулачного права. Каждый князь имел свой замок, каждый рыцарь свою крепость, по большей части на неприступных скалах, каждый город окружался стеной. Под защитою таких укреплений человек не хотел знать о требованиях своего ближнего, хотя бы и справедливых, он уступал только силе либо сам погибал. Решения судей мало уважались, если даже и императорское слово оставалось без исполнения. Сопротивление судебным приговорам и самоуправство установилось как нечто законное. Сумятица решительно взяла перевес надо всем. Рыцарство теряло благородный дух чести и правды; грубая сила становилась тяжелее и разрушительнее. От того-то, при глубоком внешнем мире внутри государства, повсюду свирепствовала страшная усобица и тысячи народа в Германии ежегодно погибали от меча, как будто это было дело самое обыкновенное. «Такое положение дел ужасает нас; мы не понимаем, как можно было сохранять в такое время сколько-нибудь светлое и спокойное состояние духа. Власть, по-видимому, принадлежала одним только грубым, необузданным людям. Всякий друг мира и спокойствия должен был находиться в постоянной тревоге, ежеминутно дрожать за свою жизнь».

Дворянин проводил жизнь в доспехах и ежеминутно готов был отразить силу силою. Он защищал права свои в войне явной и беззаветной и потому никогда не снимал своих рыцарских доспехов. Свободные люди даже рыцарского рода не поручали свои имения управляющим, а сами переселялись под защиту стен, где можно было вести более спокойную и безопасную жизнь. Как у городских патрициев, так и у простых горожан, оружие всегда было расположено в добром порядке чтобы при первой тревоге можно было тотчас же достать и явиться в указанном месте. Все городское устройство напоминало о войне. Как скоро опасность грозила родному, и каждый цех собирался на свое место, под свое знамя, шел на битву и дрался как один человек.

Всех более, разумеется, терпел земледелец. Участь в эту пору была самая ужасная. Войны велись на его земле, поля опустошались, сам он был беззащитен и даже не имел права носить оружие.

В случае нападений крестьяне бросали свои дома и спасались в ближайший замок или закрепленный город, около которых устраивали свое жилище.

В описываемое нами время Великого междуцарствия падали только правящие классы и городское население, а простой народ как видно из нашей схемы, поднимался.

По словам немецких историков, положение крестьян в Германии XIII века было хорошее. У многих повинности были переведены на точно определенные взносы. Они пользовались обширными угодьями, лесом, пастбищем, ловлями. Сеньоры большей частью хозяйством не занимались, а предоставляли им земли в наследственную аренду, и крестьяне, ведя свое хозяйство, лишь долю своего дохода отдавали господам военного класса, платили им судебные пошлины и делали приношения.

О дворянах Германии XIII века пишут, что в экономическом отношении замечается упадок значения дворянских родов. Все они были земледельцами и все обеднели. Даже высшее дворянство, а тем более члены простого рыцарского сословия, мельчают. У них появляются мало аристократические свойства скупости и жадности — экономическое оскудение их составляло дополнение к еще более ужасному падению в духовной сфере. Во времена междуцарствия почти не было места занятиям умственным и первым сословиям немецкого народа грозила опасность погрязнуть в глубине невежества.

Число монастырей увеличивалось до невероятной степени. Один Св. Бернард, живший во времена второго крестового похода, основал сто шестьдесят монастырей; в иных городах их было целые сотни. Все старались поступить в монастырь; одни желали удалиться от мира, а другие — от бедности. Не было недостатка в образовании новых сект и ересей. Так, например, знаменитая альбигойская секта, отрицавшая всякую власть, как церковную, так и светскую, осуждавшая брак, собственность, почитание креста и икон, сооружение церквей и таинства, перешла из Франции в Германию, в Трирский округ в 1126 г. В Кельн (1146) из Италии перешла секта вальдензов, которая проповедовала покаяние, бедность, скитания, проповеди и ношение сандалий. Секта швестрионов появляется в городах Швабии и Швейцарии. По ее верованию, человек не может быть осквернен никакими плотскими излишествами и не нуждается в приобщении к таинствам. Безнравственное поведение этих сектантов вызывало против них суровые меры. Наконец, собственно в Германии, появилась секта поклонников Люцифера, которая утверждала, что Люцифер был несправедливо изгнан с неба, предавала анафеме архангела Михаила и т. и.

В противовес безнаказанным преступлениям в Германии образовались «фемы» или тайные судилища. Они начались в Вестфалии, потом распространились по всей Германии и были единственным оплотом против грубой силы и жестоких преступлений, потому что остальные суды впали в совершенное бессилие. Торжественная клятва связывала всех членов союза и даже на исповеди они не имели право открыть тайн своей фемы.

Если обвиняемый не являлся в обыкновенный суд, то его требовали к тайному, на котором могли присутствовать только одни посвященные. Непосвященный, проскользнувши сюда, подвергался смерти. Если обвиняемый после троекратного вызова не являлся перед судом, то он признавался или сознавшимся в преступлении, или человеком, который презирает мир и право, а следовательно должен быть исключен из под покровительства законов. Против него произносилась фема, т. е. заочное осуждение. Пораженный фемою находился в состоянии осужденного, которого каждую минуту ждало совершение казни. Если кто-либо осмеливался принять его к себе или даже предостеречь, то тотчас же сам подвергался суду. Где бы ни попался осужденный в руки служителя тайного суда: дома ли, на улице или в лесу, его тотчас же вешали на ближайшем дереве или на воротах. В знак того, что он был осужден священною фемою, оставляли все, что было при человеке, и возле трупа его втыкали нож.

Что могущество вольных судов действительно было огромно, доказывали сотни письменных свидетельств. Князья, графы, рыцари и значительные граждане были схватываемы вольными заседателями. Но такая чрезвычайная сила, не подверженная ответственности, не могла долгое время оставаться без злоупотреблений. При большом расширении союза в него легко попадали люди недостойные, которые пользовались властью для удовлетворения своих страстей и мщения.

Ужасы, которые Германия переживала в своем Железном, являются причиной массового бегства и выселения народа из страны. В описываемое время в Германии было движение главным образом на север и на восток. Многие немецкие земледельцы переселялись на опустошенные монголами и обезлюдевания земли Силезии и Венгрии. Нижняя Силезия с той поры сделалась даже более немецкою, чем славянскою землею. Тогда же были заняты и населены еще и другие соседние земли, а именно: побережья Балтийского моря, Прусия, Лифляндия, Эстляндия и Курляндия. В этом то и заключается пресловутый немецкий Drang nach Osten. Если туземцы и не подвергались систематическому истреблению, то они влачили жалкое существование в своих бедных селах и постепенно вымирали. Мало-помалу их племя и язык исчезало. Внешний вид страны менялся: появлялись новые села и города, их основывали предприниматели, которые становились наследственными управителями этих поселков. Вообще можно сказать, что в XII и XIII столетиях происходило передвижение немецких народов более всего на север и восток, но, кроме того, Германия высылала на восток в крестовые походы сотни тысяч людей и, наконец, огромные толпы немцев уходили с Гогеншта-уфенами в Италию.

Великое междуцарствие закончилось чрезвычайно точно, так как мы читаем в Германской истории о начале нового цикла следующее историческое свидетельство.

В 1273 г. наконец князья собрались во Франкфурте выбирать нового императора. Выбран был Рудольф Габсбургский.

Если продолжить деление германской истории на циклы и века до настоящей минуты, то не трудно рассчитать, что от 1823 до 1873 г. Германия переживала вторую, т. е. лучшую половину Серебряного века. И действительно, к этому периоду относятся такие важные для Германии военные успехи, как присоединение Шлезвига-Гольштейна от Дании, победоносная война с Австрией в 1866 г. и франко-прусская война 1871 г., кончившаяся полным разгромом Франции, пленом Наполеона III, взятием Парижа, присоединением Эльзаса и Лотарингии и провозглашением Германской империи вместо бывшего Германского союза.

С 1873 г. для Германии настала первая, т. е. худшая половина Медного века, которая окончится в 1923 г. С этого времени начнется подъем второй половины Медного века, но сильное военное могущество Германии наступит только около 1937 г., когда кончится упадок простонародья. С 1973 г. для Германии последует начало Железного века.

Источники: Кольрауьи. История Германии // Пер. с нем. П. Бартенева. М.: Изд. Русск. Беседы, 1860. Лампрехт. История германского народа. Виллер. Учебник новой истории. М., 1906. Лависс, Рамбо. Всеобщая история. М.: Изд. Солдатенкова, 1899.

Обращенный довольно правильно исторический цикл из истории древнего Рима от 322 г. до Р. X. до 128 по Р. X

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 322–272 гг. до Р. X

Для того чтобы был понятен и вполне рельефно выделился постепенный упадок римлян в Медном и Железном веках, взятых нами для рассмотрения, нам необходимо было предпослать им повествование о второй половине Серебряного века, тем более что эти пятьдесят лет составляют лучшую страницу римской истории.

320 г. — победа над самнитянами; 319 — поражение их же под стенами Луцерии и взятие этой крепости; самнитские воины прошли под ярмом. В том же году взятие Сатрикума и Сатикулы. 314 —взятие Соры, победа над самнитянами при Клавдиуме, начало осады Бовианума, покорение города Нолы и крепости Фрегеллы. 310 — поражение этрусков при Вадимонском озере. 309 — две победы над ними же при Перузии и Лонгуле. 308 — поражение умбров в верховьях Тибра, а марсов и пелигнов при Аллифах. 307 — занятие Нуцерии и поражение самнитской и умбрийской армии. 806 — взятие римлянами в пятьдесят дней сорока одного города эквов. 305 — поражение самнитян при Бовиануме и Тиферне и уничтожение их войска. 300 — взятие Нарны. 297 — победа над самнитянами при Малуэнте. Взятие Бовианума и Ауфидены. 295 — поражение при Сентинуме соединенной галло-самнитской армии. 294 — победа над самнитянами при Аквилонии. 292 — победа над самнитянами и уничтожение их войска. 290 — поражение самнитян. 283 — страшное поражение союзной армии этрусков, сенонов и бойев при Вадимонском озере. 282 — поражение луканов и бруттиев. 280 — победа над вольсинийцами. 276 — над Пирром при Беневенте. 272 — победа над самнитянамя и взятие Тарента.

Это был какой-то военный ураган, все сметавший на своем пути. Разъединенные итальянские племена римляне соединили в один военный союз под своим управлением. Вся Италия от Рубикона до Мессинского пролива была окинута сетью подвластных Риму военных поселений, и все нити этой сети сходились в Риме.

Военный успех римлян в этом периоде был так велик и слава о нем гремела так далеко, что в 273 г. египетский царь, Птоломей Филадельф, прислал в Рим посольство, предлагая сенату и народу дружбу и союз.

Наравне с военными доблестями римляне отличались в этом периоде чистотою нравов и простотою образа жизни. Великие полководцы умирали такими бедняками, что сенат давал приданное их дочерям или собирал пожертвования на их похороны. Слава и величие отечества были единственною целью всеобщих усердных стремлений. Суровая военная доблесть, строгая справедливость, неумолимая дисциплина, добровольное отречение от всего излишнего и безусловная преданность государственному интересу были качествами, приобретавшими человеку уважение.

Домашняя жизнь римлянина того времени была проста, и не допускалось ни малейшего излишества, праздности и бездействия.

Землевладелец сам обрабатывал свою землю вместе с работниками, а жена его в кругу прислужниц пряла пряжу. Помещики жили безвыездно в своем имении, посещая город только в торговые дни или для совещания. Ни один день не терялся в деревне. Отец семейства ничего не должен был проматывать, но из всего добывать деньги. В своей семье он был временно и жрецом, и судьей и пользовался неограниченной властью. Ни достоинство, ни возраст не освобождали детей от отцовской власти.

Разводов римляне в то время не знали. Сын, делаясь гражданином, переносил послушание с отца на республику. Человек принадлежал более республике, чем своему семейству. Он прежде всего был гражданином, а потом уже мужем и отцом. Служить республике было высшей задачей и религией римлянина. Ни один народ не доводил до такой степени уважение к присяге: римляне были всегда верны данному слову.

Подобно нравам римлян были просты и их и дома, утварь и посуда. Деревянные крыши лишь в более поздние времена заменены черепичными.

Ели, сидя на деревянных лавках, из деревянной или глиняной посуды, и еще в 275 г. цензоры вычеркнули Публия Корнелия Руфина из списка сенаторов за то, что он имел много серебряной столовой посуды, а эта посуда стоила между тем менее двухсот пятидесяти рублей.

Созидательная деятельность, которая всегда проявляется у народов в периоды подъема, на этот раз в Риме ушла на сооружение дорог и водопроводов. Аппиева дорога, «царица дорог», вымощенная камнем, имевшая по сторонам сложенные из тесаного камня тротуары для пешеходов, вела в Капую и Брундизий. Фламиниева дорога соединяла Рим со скверными владениями. Соседние с Римом области были изрезаны целой сетью дорог. Аппий Клавдий, строитель дороги в Капую, построил также и первый водопровод, который шел то под землею, то над нею и снабжал Рим здоровою родниковой водою с южных гор. Курий Ден-тат соорудил другой водопровод. Он же провел широкий и глубокий канал, дававший сток воде Белинского озера и доставлявший удобство для поселения граждан в прекрасной и плодородной равнине города Ре-ате. Водосток, проведенный Дентатом, образует теперь реку Белину, которая падает с известковой скалы прекрасным Тернийским каскадом, имеющим сто сорок футов вышины. «Природа создала водопады гораздо более широкие и глубокие, но прекраснейшие из всех водопадов на земле — создание римлянина. Через этот канал Дентат построил мост об одной арке. Он был сооружен из громадных тесаных камней. До сих пор камни этой арки лежат так плотно, что нигде нельзя всунуть между ними ножа».

В военном деле в описываемую эпоху введено усовершенствование, которое было применено римлянами в битве при Аскулуме. Это были особого рода боевые колесницы для борьбы с боевыми слонами, снабженные жаровнями на длинных шестах и бревнами с острыми железными наконечниками.

Аппий Клавдий проявлял во всех отраслях государственной жизни сильную реформаторскую энергию. Ему Рим был обязан между прочим составлением юридического сборника и календаря со списком судебных дней.

Мы уже указали выше, что в Серебряном веке, в конце его второй половины, происходит обязательный временный малый упадок, а потому посмотрим, в чем он проявился в настоящей эпохе Рима.

В описываемом нами периоде римляне наносят своим неприятелям целый ряд тяжких поражений, причем римское войско военными доблестями значительно превосходит войска его соперников. Римские войска не бегут перед неприятелем, не попадаются в плен, а либо умирают на поле сражения, либо побеждают. И вот среди таких военных успехов внезапно наступает какая-то резкая перемена. В 285–283 гг. «война римлян в южной Италии была ведена вяло. Слабая римская армия едва могла держаться в Туриях против луканов и бретийцев. В 283 г. тарентинцы напали на римский флот и овладели им. Пять кораблей были взяты, бывшие на них люди были убиты или проданы в рабство, сам римский адмирал пал в схватке. А в 280 г. в битве при Гераклет «вся римская армия бросилась бежать». Если бы К. Минуций не ранил одного из слонов Пирра, что привело в расстройство неприятеля, от римского войска не осталось бы ни одного человека. Две тысячи римлян попали в плен. В следующем 279 г. в битве при Аскулуме «римские войска бежали в лагерь и поле битвы осталось за Пирром. С римской стороны пало шесть тысяч человек, а с неприятельской — только три с половиной».

Такие неудачи римлян не могут быть объяснены каким-либо случайным стечением обстоятельств. Если бы состав римского войска был все тот же, что и раньше, то солдаты не бежали бы перед неприятелем и не сдавались бы в плен, а умирали бы на поле сражения: бегут только трусы. Сверх того оказывается, что и в других отношениях около того же времени у римлян наблюдались признаки упадка. Так, например, между римскими легионами явился один мятежный, который захватил в свои руки Регум и вместе с мамертинцами производил разбои на море. Кроме того, победить Пирра было вовсе не особенно трудно, так как в его распоряжении находились преимущественно наемники, то есть самые плохие воины. Наконец, что не одна случайность была причиной поражения римлян под Гераклеей, видно из того, что на легионы, потерпевшие поражение, сенат наложил наказание. Их заставили зимовать в снегах гор под шатрами и добывать пищу нападениями на врагов.

Таким образом весь этот малый упадок римлян продолжался в общем приблизительно около щести лет (285–279) между 37 и 43 гг. от начала периода.

Рассматриваемый нами период римской истории выделяется еще тем, что в Риме того времени было необыкновенное изобилие талантливых победоносных вождей. Вот главнейшие между ними:

Люций Папирий Курсор, Квинт Фабий Максим Рулиан, Манлий Курий Дентат и Кай Фабриций Лусцин. Но, кроме того, в истории еще упоминаются: Публий Филон, победитель самнитян, Квинт Марций, Деций Мус, Спурий Карвиний, Валерий Корвин, имени которого так боялись этруски, что позволили без всякой битвы разграбить свое имущество, Корнелий Долабелла — победитель сенонов, Эмилий Пап — покоритель бойев и др.

В заключение приведем характеристику главных деятелей этого периода, которым историки приписывают все его величие.

Фабий Максим был человек воинственный и неустрашимый, но в то же время был олицетворенною кротостью и пользовался любовью народа до глубокой старости. Когда он умер, весь народ без исключения пожертвовал деньги на его похороны. Прозвище «Максим», данное ему народом, как известно, означает «Великий». Между прочим, историки особенно выставляют на вид отцовскую любовь этого человека. Когда его сын был назначен проконсулом и получил главное начальство над войском, старый знаменитый полководец всюду держал себя как подчиненный сына и предоставлял ему всю славу побед.

Курий Дентат отличался удивительным бескорыстием. Когда из завоеванной им от самнитян земли сенат хотел ему удалить 500 югеров, он отказался и удовольствовался теми же семью югерами, которые получил и каждый другой римский гражданин. Здесь он поселился и, обрабатывая свое поле, жил в простой крестьянской хате, где принял и самнитских посланников, приехавших к нему для получения мира. Они застали его сидящим на деревянной скамье перед очагом и завтракавшим с деревянной тарелки репою, которую он сам для себя испек. Когда послы предложили ему в подарок большую сумму денег, он с улыбкою сказал: «Кто довольствуется такими завтраками, тому ваши деньги не нужны. Я считаю более почетным для себя побеждать тех, которые обладают золотом, чем самому иметь его». В доказательство скромности и бедности Курия приводят еще тот факт, что он, будучи главнокомандующим, брал с собою в поход только двух слуг и что приданое его дочери государство сделало на свой счет. После победы над Пирром при Беневенте Курий завладел царским лагерем и взял громадную добычу обогатившую и государство, и войско, но сам не оставил на свою долю ничего, кроме деревянного сосуда для питья, служившего ему при жертвоприношениях. Римский народ сохранил благодарное воспоминание об этом человеке и еще долго ставил его в образец самых высоких добродетелей.

Кай Фабриций Лусцин благодаря своим дарованиям, честности характера и пламенным заботам о благе и величии государства, сделался одним из наиболее выдающихся граждан и достиг высших государственных должностей. Но это не помешало ему остаться бедным и сохранить простоту и строгость нравов. Его простая, неподкрашенная чистота души высоко ценилась его тонкообразованным противником, царем Пирром. Этот последний оказывал Фабрицию совершенно исключительный почет и старался всевозможными отличиями приобрести в свою пользу его сильное влияние. Он предложил Фабрицию в подарок большую сумму золота, отнюдь не в вознаграждение, как он выразился, какой-нибудь темной услуги, но только как доказательство приязни и уважения. Так как эта попытка подкупа не удалась, то Пирр задумал победить упорство стойкого римлянина страхом, с помощью слона. Во время одной из конференций с Фабрицием, он спрятал за занавесом самого огромного из своих слонов. По данному царем знаку, занавес отдернули и чудовищное животное со страшным ревом протянуло свой хобот над головою римского полководца. Но тот остался совершенно спокойным и с улыбкой сказал Пирру: «Как вчера не соблазнили меня твои деньги, так сегодня ничего не поделает со мною твой слон». Пирр просил славного римлянина переехать к нему в Эпир в качестве первого друга и полководца, но Фабриций отвечал, что ни царю, ни его окружающим не придется по сердцу его откровенность, что свою бедность он ценит выше богатств и тревожных забот единодержавного повелителя. В то время когда римляне стояли лагерем недалеко от войска Пирра, один из приближенных этого царя прислал Фабрицию письмо с предложением за приличное вознаграждение отравить своего государя. Римские консулы с омерзением отнеслись к этому предложению и писали Пирру: «Мы извещаем тебя об этом не для того, чтобы снискать твою благодарность, но чтобы в случае твоей смерти избежать обвинения в нашей неспособности решить войну на открытом поле». Прочтя это письмо, Пирр воскликнул: «Клянусь, скорее солнце сойдет со своей дороги, чем Фабриций — с пути добродетели».

В последние годы жизни Фабриция к нему явились посланники от самнитян с большими денежными подарками. Они просили его принять привезенные подарки, так как у него не было достаточно средств, чтобы жить сообразно его величаю и достоинству. Старик провел руками по ушам, глазам, носу, рту, груди и животу и ласково отвечал посланникам: «Пока все это находится в моей власти, я ни в чем не буду ощущать недостатка». Когда он умер, государство должно было принять на свой счет снабжение его дочери приданым и во внимание к его заслугам позволило, вопреки закону, похоронить его самого и на будущее время хоронить его потомков внутри города. «Этим постановлением, — говорит Нибур, — было признано, что он вел богоподобную жизнь и что поэтому его кости не могли, как всякая другая жертва смерти, осквернить чистоту земли, на которой построены храмы небесных богов, точно так же, как тень его не могла сделаться зловещим привидением, которое являлось бы на землю, чтобы смущать и тревожить живых».

Для характеристики римлян того времени не мешает также напомнить о Деции, принесшем себя в жертву в трудный момент битвы, что совершалось с особыми обрядами и было обычным явлением в римской жизни того времени. Характерно также для сильно развитого чувства чести тогдашних римлян то историческое событие, что, когда Пирр отпустил римских пленных и предложил им остаться в Риме, если сенат заключит с ним мир, римляне отправили этих пленных к нему обратно, пригрозив смертною казнью всякому, кто вздумал бы остаться в Риме, так как мир не состоялся.

Медный век, первая половина

УПАДОК. 272–222 гг

Этот период застал римлян в самый разгар их завоевательной деятельности. Они заканчивали покорение Италии, а потому вполне использовали бывшие в их распоряжении 15 лет подъема простонародья, приходившееся от 272 до 257 г. Но безусловными победами они пользовались только 12 лет, а далее победы стали перемежаться с поражениями.

В 267–265 гг. взятием Регима и завоеванием Брундузиума римляне закончили покорение Италии и тотчас же принялись за Сицилию. Здесь они столкнулись с карфагенянами и вступили в первую Пуническую войну, которая тянулась двадцать три года. Уже самая продолжительность войны, в результате которой было завоевание только острова Сицилия, свидетельствует об упадке римлян. С самого начала войны у них обнаружился уже некоторый упадок нравственности и появились несогласия. Честные граждане находили постыдным, чтобы Рим принял под свою защиту разбойников-мамертинцев и спас их от справедливого наказания, но противоположная более сильная партия решила принять их под свое покровительство. «Политическая нравственность, которой до тех пор отличался Рим, была принесена в жертву выгоде».

В 264 г. римляне завладели Мессаной, а в 262 г. — Агригентом. Но взятие этого последнего было уже не особенно блестяще. Осада тянулась пять месяцев, много римлян умерло от эпидемической лихорадки и наконец интендантство осаждающих оказалось так плохо, что они сами страдали от голода.

В 261 г карфагеняне заманили в засаду и взяли в плен Корнелия Сципиона с его флотом. Но другой римский полководец отплатил поражением карфагенского флота при Милах.

В 260 г. римляне проиграли, морское сражение при Дрепануме, и консул Пульхер, виновник этого поражения, первый уплыл на своем корабле с места битвы. Когда сенат отозвал его и приказал назначить вместо себя диктатора, Пульхер отдал этот пост в насмешку низкому человеку, вольноотпущеннику.

Карфагеняне удачно защищали Панорм. Римляне не имели никаких успехов. Попытки их прогнать неприятеля с Корсики и Сардинии не удались. Война велась ожесточенно, но все усилия не приводили римлян ни к чему положительному. Большое морское сражение у Тиндарского мыса было нерешительно.

В 256 г., по окончании пятнадцатилетнего срока, римляне нанесли карфагенянам поражение при Экноме, но римское войско начало роптать, когда узнало, что его отправляют в Африку. Пришлось угрожать самыми строгими наказаниями.

На африканском берегу консул Регул потерпел при Тунесе ужасное и полное поражение: сам консул попался в плен. Хотя после того римляне одержали морскую победу при Гермейском мысе, но они отказались от мысли о войне в Африке.

Дела римлян с каждым годом становились хуже и хуже. В 254 г. их флот из трехсот тридцати кораблей потерпел крушение по безрассудности римских начальников. В том же году римляне снова попытались перенести войну в Африку, но потеряли от бури новых сто пятьдесят кораблей опять по безрассудству начальников.

После того они пришли в уныние и решили ограничиться обороною берегов. В сухопутной войне они стали уклоняться от больших сражений, боясь слонов, и действовали малыми отрядами.

Особенно позорна была для римлян осада Лилибея. Они не сумели блокировать город и карфагеняне доставляли туда съестные припасы. Римские осадные машины были сожжены неприятелем. Решившись взять город голодом, римляне сами страдали от голода не менее осажденных. Корабли, везшие съестные припасы для осаждавшего войска, по неблагоразумию консула были разбиты бурей. Осада была снята, и у римлян было захвачено неприятелем в плен девяносто три корабля. Виновные консулы оба покончили самоубийством.

В 248 г. римляне были дальше от цели войны, чем в ее начале. Все средства их были истощены. Остановка морской торговли разорила союзников. В Риме был большой упадок духа. Война вяло тянулась пять или шесть лет, без всяких результатов. Гамилькар Барка отнял у римлян гору Эрике с крепостью и оттуда делал набеги. Отряды его не только ходили по Сицилии, но и высаживались на берега южной Италии. Римляне не в силах были помешать его экспедициям.

В 247 г. общественная касса была пуста. Высадки и опустошения карфагенян разорили римские области в конец. Торговля и промышленность были доведены до полного застоя. Финансы были так истощены, что пришлось приступить к продаже некоторых государственных имуществ для уплаты жалованья легионерам. Чтобы положить конец вялому ходу войны, в 241 г. несколько великодушных римлян предложили государству собственные деньги для сооружения нового флота.

Гамилькар согласился уступить Сицилию, но не потому, что был побежден, а потому, что был истощен войной и не имел средств ее продолжать. Римлянам эта война стоила громадных усилий, но результаты ее не соответствовали огромности жертв.

В 240 г. римляне задумали присоединить к себе Корсику и Сардинию. «Гордая республика, — говорят историки, — не посовестилась воспользоваться затруднительными обстоятельствами Карфагена, находясь с ним в мире». «Великий, победоносный римский народ не погнушался войти в дружбу с мятежными разбойниками и поживиться от них добычею, не нашел в себе силы отказаться от прибыли для сохранения справедливости и чести». Таким образом римляне приобрели Корсику и Сардинию. Полудикие жители центральных областей на этих островах упорно оборонялись, римлянам долго не удавалось их покорить.

Наконец последнее военное действие римлян в этом периоде с иллирийцами не может быть названо войной. Это было просто усмирение иллирийских морских разбойников, грабивших на Адриатическом море.

В 226 г. римляне прекратили всякие войны: храм Януса был закрыть.

Пользуясь слабостью римлян, с Альп спустился хищный галльский народ, гозаты. Горцы разбили этрусское и сабинское ополчение при Фезулах. Шесть тысяч итальянских воинов легло на поле битвы. Варвары не встречали нигде сопротивления, ходили по стране, грабили и опустошали ее. Римлянами овладел страх. Все итальянские племена одинаково трепетали перед варварами. В битве при Теламоне было убито много римлян, а в том числе и сам консул.

Для характеристики этого упадка необходимо упомянуть, что число торговцев и промышленников в Риме в этом период увеличилось, но это были не римляне, а иностранцы, вольноотпущенники и рабы. Знатные же римляне составили себе неблаговидный заработок: они отпускали рабов на волю, пользуясь долей прибыли, которую те выручали торговлей.

Характерна была для этого периода начавшаяся сильно распространяться страсть римлян к заимствованию чуждого, а именно греческого. Сначала заимствование касались только внешности. Например, некоторые выдающиеся фамилии присваивали себе греческие прозвища или же сооружали по греческому образцу статуи, писали надгробные надписи, обедали по-гречески и пр. Но потом заимствования пошли глубже. «В Рим, — говорят историки, — закралось обезьянничанье с иностранцев».

Вначале в Рим являлись греческие литераторы низшего сорта, как Ливий Андроник. Эти господа первыми начали переводить на латинский язык греческие произведения. Позже между римлянами стал распространяться греческий язык. Киней говорил в сенате по-гречески, и сенаторы понимали его. Потом римский посланник говорил по-гречески в собрании тарентинского народа. Для детей знатных фамилий считалось необходимым знание греческого языка.

Греческая религия стала все решительнее и решительнее сливаться с римскою. Еще сильнее проявилось заимствование от греков в области искусства, в архитектуре и ваянии. «Ваяние и живопись у римлян, говорит Момсен, — не были туземные; развившиеся под греческим влиянием, они имели чисто греческое происхождение».

В этом же периоде, в 264 г., как один из признаков упадка, появляются в Риме неизвестно откуда заимствованные гладиаторские игры, битвы и травли зверей, которыми римляне времен подъема вовсе не интересовались.

Медный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 222–172 гг

Ни в одной истории не проявляются так хорошо, так отчетливо, как в римской, пятнадцать первых лет каждого периода, когда простонародье или продолжает подниматься, или падает. Это потому, вероятно, что римский народ выделялся из числа прочих своей необыкновенной воинственностью.

Так и в настоящем полустолетии первые пятнадцать лет настолько резко отличаются от всего остального периода, что их приходится рассматривать отдельно.

В это время знаменитый Аннибал предпринял против римлян сухопутный поход через Испанию и Альпы. Трудно было выбрать более благоприятное время для этого похода. Упадок простонародья в первые пятнадцать лет периода от 222 до 207 г. обнаружился в целом ряде тяжких поражений, которые были нанесены римскому войску.

В 219 г. Аннибал взял Сагунт, в 218 разбил Сцио-пина при Тицине и Семпрония при Требии. В 217 г. при Тразименском озере был разбит консул Фламиний, погибший с большей частью своего войска: пятнадцать тысяч было убито или потонуло в озере, а пятнадцать тысяч взято в плен. Победа эта открыла Аннибалу свободный путь в Рим. Ужас охватил римлян. Но в 216 г. произошло еще более ужасное поражение римлян при Каннах. Карфагеняне потеряли только шесть тысяч человек, а римляне до семидесяти тысяч, в числе которых были почти все военачальники. Спаслось бегством лишь несколько сот человек. После этого поражения римское государство поколебалось в самых своих основах. Римляне были доведены до такого состояния, что им пришлось вторично завоевывать то, что было приобретено победами нескольких веков, а отнято в два года. «После поражения при Каннах, — говорит Полибий, — римляне почти совершенно утратили веру в сохранение владычества над Италией, они боялись даже за самый Рим и ожидали появление Аннибала у его ворот». Вся южная Италия была, по-видимому, потеряна для Рима.

Но этим поражением и кончаются главнейшие беды римлян, так как с 215 г. уже начинается постепенный подъем простонародья и поражения следующим образом чередуются с победами:

Победы:

215 г. — победа римлян над Аннибалом при Ноле.

212 г. — Клавдий Марцелл овладел Сиракузами.

211 г. — взятие Капуи римскими войсками.

210 г. — Сицилия обращена в римскую провинцию.

209 г. — взятие Сципионом Нового Карфагена. Большая часть испанских народов перешла на сторону Рима.

Поражения:

211 г. — Аннибал внезапно появился под Римом.

210 г. — Аннибал разбил римские войска при Гердонее.

209 г. — поражение Аннибалом Марцелла.

Здесь оканчивается упадок римского простонародья. Как раз в теоретически год его окончания, в 207, последовало знаменитое поражение Аздрубала при Метавре. Все войско Аздрубала погибло: пятьдесят шесть тысяч человек было убито, пять тысяч четыреста попало в плен, и, сверх того, больше четырех тысяч римских граждан, бывших в плену у неприятеля, получило свободу

Что поражения римлян Аннибалом произошли не случайно, а вследствие упадка римского простонародья, о том свидетельствуют, кроме того, и другие факты.

Во время Аннибаловых войн «многие цветущие селения обратились в вертепы нищих и в приюты разбойников, многие богатые поместья стали пустынями. Нивы мало возделывались по недостатку работников даже в тех местах, которых не опустошала война: пахать и убирать хлеб приходилось детям, старикам, женщинам, невольникам, потому что свободные мужчины крепких лет все были в войсках».

Упадок простонародья отразился, конечно, на плохом финансовом положении государства. В 215 г. общественная касса была пуста и пополнялась доброхотными даяниями. Был издан закон Оппия, запрещавший женщинам носить в своем костюме больше пол-унции золота. А в 210 г., когда нужно было снарядить флот, сенаторы отдали все золото, серебро и медь, какие только у них были.

Далее римские воины при каждой битве попадали в плен. На это обстоятельство было даже обращено особое внимание. Когда Аннибал предложил римлянам выкупить своих пленников, они отказались, хотя сильно нуждались в солдатах. Предпочли лучше истратить деньги на покупку восьми тысяч невольников, которые были вооружены и поставлены в ряды римского войска. «Храбрые солдаты, — говорили совершенно справедливо римляне, — в плен не попадаются, а только трусы, негодные для военного дела». В другой раз сенат сделал выговор Фабию за то, что он «в ущерб чести и выгодам государства» выкупил из плена и принял к себе на службу людей, «трусость» которых допустила их попасться в плен.

Упадок простонародья обнаружился, кроме того, во враждебном отношении его к интеллигенции, которая в то время уже поднималась. Действительно, при выборе в консулы Фламиния, того самого, который по своей неосторожности втянул римское войско в несчастную битву при Тразименском озере, интеллигенция разошлась с народом. Она не хотела выбирать Фламиния, но должна была подчиниться большинству простонародья, исполняя его волю. Когда вред, нанесенный Фламинием отечеству, интеллигенция хотела поправить назначением на его место Фабия, народ встретил этого последнего с крайним недоброжелательством и в высшей степени критически относился ко всем его действиям, несмотря на то, что иной тактики, кроме выжидательной, которой придерживался Фабий, Рим в то время и не мог вести. В угождение народу сенат назначил командиром конницы при Фабии Минуция. Но этот последний оказался таким же неосторожным, как и Фламиний, так же попал в ловушку карфагенян и непременно погиб бы вместе с войском, если бы его не выручил Фабий. Когда же Фабию не повезло и Аннибат ушел из подстроенной им ловушки, народ начал тотчас же кричать об измене, а осторожностью Фабия был недоволен и в насмешку прозвал его «кунктатором» (медлителем).

Самое поражение при Каннах было результатом простонародного упадка и происшедшего отсюда несогласия простонародья с интеллигенцией. Вместо одного полководца было выбрано два. Интеллигенция выбрала Эмилия Павла, а простонародье — Теренция Варрона. Оба они имели совершенно противоположные взгляды на ведение войны. В то время как Эмилий Павел не хотел начинать битвы при Каннах, где удобно было действовать карфагенской пехоте, его сотоварищ, наоборот, желал немедленно вступить в сражение на том основании, что воинам наскучило маневрировать, то есть ходить с места на место без всякой видимой пользы. Оба полководца сменялись между собой ежедневно, и Теренций Варрон в свое дежурство так близко подвел войска к Аннибалу, что отступить уже было невозможно.

После битвы при Каннах, когда кончился упадок простонародья, патриоты деятельно старались прекратить вражду между аристократией и массою граждан. Сенат, например, воздержался от выражения заслуженного порицания безрассудному виновнику поражения при Каннах и при возвращении его в Рим объявил ему благодарность за то, что он «не отчаялся в спасении отечества». Эта благодарность сената была торжественным актом примирения между враждующими партиями.

«Поражение при Каннах было возрождением римлян». Они с необыкновенной деятельностью занялись формированием нового войска: все граждане, находившиеся под стражей за неуплату долгов, и преступники были призваны к оружию до очень молодых юношей включительно. Выкупали и зачисляли в войско даже рабов. Никогда энергия римлян не выказывалась величественнее, никогда патриотизм их не проявлялся блистательнее, как в эти дни тяжкого испытания. Все сословия были единодушны в мысли, что надобно бороться с врагом, не щадя никаких усилий. Все мелочные ссоры парий исчезли в убеждении о необходимости энергических мер. Рим как будто пробудился от тяжкого сна. Граждане и союзники не щадили никаких усилий. Сенат устранил слишком частую смену главнокомандующих, по окончании годичного срока консульского звания даровитых полководцев стали назначать проконсулами. Римские военачальники принимали битвы только подле своих укрепленных станов под стенами крепостей, так что в случае неудачи не терпели большого урона.

Многие из бедствий, нанесенных войною, изгладились в скором времени: нивы снова были возделаны и покрылись обильными жатвами. Вместо упавших греческих городов развились римские колонии. Оскудевшая государственная казна быстро пополнилась контрибуциями и конфискациями. Эмилий Павел после поражения Персея внес в государственное казначейство сто двадцать миллионов сестерций (около семнадцати миллионов рублей) — самая громадная из сумм, которая когда-либо вносились в римскую казну. Общественная касса так обогатилась, что с тех пор до 43 г. до Р. X. римские граждане вовсе не платили никаких податей.

Что касается подъема интеллигенции в рассматриваемом периоде, то о нем свидетельствует, во-первых, внутреннее согласие среди нее, ничем не нарушавшееся по крайней мере в первую половину периода, а во-вторых — ряд победоносных войн, богатые своими результатами и совершенно немыслимых в таком обществе, в котором согласия не существует. Список таких удачных экспедиций и побед после 209 г. очень значителен.

209 — победа Сципиона при Бекуле (в Испании), 207 — победа его же над карфагенянами в Испании, 206 — вторая победа Сципиона при Бекуле, которая решила судьбу Испании, 205 — победа над Магоном в стране Инсубров, 204 — высадка Сципиона в Африке и поражение карфагенян, 203 — Аннибал принужден оставить Италию, 202 — опустошительный поход Сципиона по карфагенской земле, 201 — знаменитая победа при Заме; победа над македонянами при Аусе, 197 — победа над македонянами при Кинокефалах, 195 — победа Катона в Испании, 192 — победа Эмилия Павла над лузитанцами, 191 — победа над Антиохом при Термопилах, 190 — победа над ним же при Магнезии, 189 —победа над галатами (в Малой Азии), 183 — победа Эмилия Павла над лигурийцами.

Результатом всех этих побед было сокрушение могущества Карфагена, приведение в зависимость от Рима Испании, Македонии и Греции и начало будущим завоеваниям в передней Азии. Успехи огромные в сравнении с результатами всего предыдущего периода.

Но кроме побед были в том же периоде и другие признаки настоящего подъема, хотя во многом уступавшего подъему Серебряного века. Прежде всего нужно обратить внимание на постройку полезных общественных учреждений. Римские цензоры вели общественные сооружения в грандиозных размерах. Достойны удивления большие дороги, соединявшие Рим с равниною реки По, с Этруриею и Умбриею. Таково же было продолжение Алпиевой дороги от Капуи до южного конца Италии; таковы же были дороги по приморью Брундизия до Аквилеи и многие другие. Было построено много величественных зданий, как, например, Порциева базилика на форуме, огромная колоннада, возведенная Катоном, часть которой занимали великолепные магазины, а другую часть правительство оставило для общественных нужд. Были сооружены колоссальные водопроводы, большие каналы, насыпи для проложения дорог, мосты и клоаки. Громадными работами осушались болота. Чеканка монеты, даже медной, стала превосходна.

Кроме того, о подъеме этого периода свидетельствует развитие в Риме литературы, наук и искусств. Тогда как в предыдущем периоде литератором был только один грек Андроник, отличавшийся к тому же тяжеловатым, неуклюжим и напыщенным языком, в текущем периоде мы находим указания на целый ряд литераторов: многостороннейший и знаменитый поэт Гней Невий, Энний, Пакувий, Цецилий и Плавт.

Войны, имевшие место в конце настоящего периода, историки считают настолько ничтожными, что последние десять лет периода от 182 до 172 г. называют «периодом спокойствия». И вот в это-то время среди римской интеллигенции появляются первые признаки упадка, делающие постепенный переход от Медного века к Железному.

Во-первых в средней римской знати обнаружились несогласия. Появились две партии: древнеримская и новая, между которыми возникла борьба. Далее раздавались жалобы на распространявшуюся между интеллигенцией роскошь. Катон Старший постоянно нападал на этот порок и провел большой налог на женские наряды. Но остановить стремление к роскоши невозможно было никакими запретами, она распространялась все более и более. Греческие повара и пирожники стали потребностью богатых людей. К завтраку стали уже подавать горячие блюда, а прежний обед из двух блюд считался совсем недостаточным. На званых обедах чванились драгоценною, серебряною разукрашенною посудою, дорогими столовыми диванами и азиатскою одеждою.

Аристократические фамилии жили в то время с царской роскошью, соперничали между собою великолепием обстановки и расточительностью. Вместо прежних домов строили себе великолепные дворцы, окруженные садами и парками, украшенные изящной посудой и мебелью, коврами с золотыми узорами, пурпурными покрывалами, бронзовыми сосудами художественной работы, редкостями разных стран, всяческими богатствами цивилизованной жизни, приобретали себе обширные поместья с великолепными сельскими домами, держали толпы всяческих рабов. Аристократы делали себе дорогое платье, имели множество серебряной посуды, драгоценные ложа, наслаждались роскошными пирами, на которых было множество изысканных кушаний, дорогих вин, предавались всяческим удовольствиям, с которыми познакомились у побежденных народов. В прежние времена домохозяйка сама пекла хлеб и готовила кушанья, теперь этим занимались по правилам искусства повара и хлебопеки. На пирах были, «по греческому обычаю», разные развлечения: игра в кости, хоры арфисток, певцов и певиц и оркестры. Рабы, прислуживавшие на пирах, были одеты великолепно. Напрасны были все попытки ограничить роскошь и расточительность законами, устанавливавшими, что не должно быть приглашаемо более определенного числа гостей, не должно быть издерживаемо на пир более определенной суммы денег: дух века был сильнее всяких законов, любовь к роскоши и наслаждениям находила средства избегать стеснения.

В особенности женщины предавались величайшей роскоши, щеголяли в чрезвычайно богатых нарядах. Катон хотел обуздать расточительность введением налогов на предметы роскоши, но римские матроны подняли формальный мятеж и заставили отменить даже и прежний закон против роскоши, воспрещавший золотые уборы, пеструю одежду, шелковый материи и дорогие экипажи. С торжеством победительниц матроны надели уже изготовленные заранее наряды, явились в них на форум.

Чтобы приобрести богатства, нужные для роскошной жизни, сановникам нужно было отбрасывать совестливость в выборе средств обогащения, тем более что высокие должности в Риме считались почетными, и занимавшие их никакого вознаграждения от казны не получали.

Сановники покровительствовали спекуляциям на хлеб, ростовщичеству, обманам ростовщиков, были продажны, притесняли народ и занимались поборами… Но не только сановники были заражены алчностью, члены всаднического сословия и капиталисты также извлекали выгоду из бесконтрольного произвола римских сановников. Они, беря на себя поставки для войск, обсчитывали государство, брали на откуп взимание податей и пошлин, рудники и государственные земли.

«Всех охватила ненасытная жадность». В 204 г. разжалованы были семь членов сената; столько же членов разжаловал Катон, а в 174 г. было разжаловано девять человек. Не только молодежь, но и люди почтенного возраста погрязли в бесстыдстве и бесчестии. В 181 г. Лепид, цензор, первосвященник, князь сената, украл казенные деньги и употребил их на постройку плотины, охранявшей его именье от разливов. Другой цензор, Фульвий, содрал мраморную крышу с приюта Юноны Лациненской и покрыл ею храм, который строил в Риме. Комиссар сената в Иллирий взял подарок от тамошнего короля за написание фальшивого рапорта. Вожди после каждой победы домогались от провинции золотых венков. Консулы, предводительствовавшие войсками в Греции и в Азии от 200 до 188 г., приказали себе поднести таких венков шестьсот тридцать три, а каждый из них весил по крайней мере двенадцать фунтов. Если губернаторы хотели построить храм или застроить игрища в честь богов, то покрывали расходы капиталами провинции. Фульвий и Сципион таким способом устраивали игры, продолжавшиеся дней десять. Эдилы даже привыкли взыскивать с провинций капиталы на оплату зрелищ, которые они были обязаны устраивать для народа. Напрасно сенат пытался положить предел подобным насилием.

У кого не было в распоряжении казенных или общественных сумм, и прямо прибегали к воровству. В монологе комедии Плавта «Паразит», сыгранной впервые в 194 г., перечисляется около дюжины местностей, из которых каждая отличалась своими специальными дневными ворами.

Люди, утопавшие в роскоши, часто нуждались в деньгах, а потому у капиталистов развивалось занятие отдачею денег в займы, и ростовщики богатели, разоряя других людей. Сам моралист Катон, как говорят, занимался ростовщичеством, хотя считал и разбойника, и ростовщика одинаково преступными.

Люди становились ленивыми, теряли способности трудиться, а взамен того приобретали страсть ко всякого рода зрелищам. В первые столетия республиканского правления римские игры праздновались лишь в сентябре. К концу третьего столетия присоединились игры в честь Флоры, Цереры, Аполлона и Цибеллы, а также игры плебеев. Их со дня на день делали все более продолжительными, а часто, якобы ради религиозных побуждений, праздновали по два или по три раза в год. К тому же вошло в моду, чтобы богачи устраивали игры по случаю похорон и триумфов.

С развитием роскоши рушилась прежняя строгая нравственность семейной жизни. Старинные римские законы о браке были постепенно смягчены прямою отменою или введением новых форм брака, отнимавших силу у старых законов. А с тем вместе ослабел прежний строгий нравственный характер семейной жизни. Брачный союз утратил прочность, и было положено начало развившемуся в последствии владычеству женщин испорченной нравственности.

Еще в эпоху второй пунической войны Невий мог отважиться публично укорять Сципиона Младшего за то, что отец застал его однажды во время какой-то любовной истории. Спустя поколение подобное происшествие показалось бы самым обыкновенным. Полиция нравов в лице цензоров оказалась бессильной и могла вмешиваться лишь там, где скандал был чересчур публичный. Люций Фламиний, брат победителя Филиппа Македонского, отрезавший голову одному галлу в угоду рабу, которым пользовался для целей разврата, был правда извергнут Катоном из сената, но многие другие развратники оставались безнаказанными. Консул Кальпурний (180) был убит собственной женой по наущению пасынка, стремившегося занять место отчима.

Перенесение в Рим из Греции культа Бахуса внесло мистические обряды сладострастного характера. Культ этот у треков давно уже стал средством предаваться тайному разврату. Обряды праздников Бахуса совершались по ночам. Женщины, собиравшиеся на такие праздники, доводили себя до страстного чувственного возбуждения и в религиозном экстазе забывали всякий стыд.

Правительство ужаснулось, когда узнало о разврате, которому предавались посвященные в таинства служители и служительницы Бахуса. Мужчины и женщины, в том числе сыновья и дочери знатнейших людей, в диком экстазе ходили ночью по берегу Тибра процессиями с факелами, и в их фанатическом религиозном обществе, быстро распространившемся по всей Италии, получали религиозное освящение всякие гнусности и злодейства: под покровом таинственных обрядов люди развратничали, подделывали завещания, готовили отраву для родных и смерть, которая ни была нужна. Была назначена следственная комиссия. Она вела розыск очень строго, и в результате более семи тысяч человек мужчин и женщин было казнено или подвергнуто тяжелому тюремному заключению.

Римляне заимствовали у греков не одно только суеверие со сладострастным культом. Туда проникли философами учения, отрицавшие народную религию и устанавливавшие религиозный скептицизм и атеизм. В текущем периоде Эннием была переведена с греческого языка на латинский «Священная история» Эвгемера, в которой происхождение божеств истолковывалось очень прозаично. А в 181 г. была сделана попытка поколебать старинные богослужебные обряды, они истолковывались в пифагорейском духе. Некто Петилий стал показывать книги, о которых говорил, что нашел их в двух каменных гробах. Они заключали в себе философское объяснение государственной религии.

Римское общество было уже не то, что во времена Курии Дентата и Фабия Максима. Изменилась жизнь всего народа, но раньше и сильнее в высшем кругу, из которого избирались полководцы и сановники.

Во время пунических войн с прежней резкостью, но только в измененной форме обнаружилось прежнее распадение наций на сословия, одно богатое, другое бедное. Доступ к политическим должностям и в сенат по закону оставался для всех граждан, но на самом деле их достигали только люди аристократических родов. Римские нобили составляли как будто одно семейство, и их семейный совет управлял государством. При расширившемся круге занятии высших сановников уже нельзя было, как во времена Цинцинната, брать в консулы всякого земледельца прямо из-за плуга. Сановникам нужны были знания, которые приобретаются только долгими годами, и только дети знатных и богатых людей могли посвящать себя такой подготовке.

Проконсулы и пропреторы, правившие провинциями, вначале имели настолько честности, что не употребляли свою власть на притеснение подданных. Но теперь они стали обогащаться взяточничеством и другими нечестными способами. С удивлением, как о редкости, начинают говорить историки о тех людях, которые правили провинцией со старинною римскою честностью и заботливостью о сбережении государственных денег. В 149 г. был учрежден постоянный трибунал для разбора дел по жалобам провинций на взятки и поборы правителей, но виновных по большей части оправдывали и только в случаях чрезвычайного грабежа и притеснения осуждали на изгнание.

С течением времени граждане, жившие на отдаленных участках или в колониях, все реже и реже стали являться в народное собрание, занятые своими делами и службою, а потому выборы зависели почти исключительно от римского городского сословия. Отсюда явилось интриганство аристократов для приобретения популярности и для получения голосов на выборах. Правительственные сановники угождали массе городского населения подарками и играми, которые они устраивали на свой счет, чтобы за них подавали голоса на форуме. С той же целью военачальники потворствовали своим воинам, которые по окончании похода тоже должны были подавать голоса на форуме. Они дозволяли нарушение дисциплины, грабеж, раздавали награды, делили между воинами добычу. Военачальники думали уже не столько о возвеличении родины, сколько о том, чтобы приобрести почесть триумфа или прозвище от имени завоеванной страны.

Все перечисленные признаки упадка имели только начало свое в Медном веке. Они развились до грандиозных размеров в следующем, Железном. Но тогда уже привыкли и пригляделись к ним. Они стали уже обыденным явлением, а потому ими уже меньше интересовались и меньше о них писали.

Железный век, первая половина

УПАДОК. 172–122 гг

Первые пятнадцать лет этого периода, в которые продолжается подъем простонародья, приходятся между 172 и 157 годами. В это время римский народ еще не утратил способности одерживать победы: известны две удачные военные экспедиции римлян. В 172 г. Марций прорвался через ущелье в Камбунских горах (в Македонии) и подвинулся до Диума. В 168 г. римляне победили македонян при Пидне. Двадцать тысяч Персеева войска легло на поле битвы и шестнадцать тысяч взято в плен.

После того в течение двадцати лет римляне не вели ни одной удачной внешней войны. Они или были заняты усмирением восстания прежде покоренных народов, или несли поражения от внешних врагов.

В 153 г. было восстание в Лузитании, в 152 г. — восстание авантюриста Андриска в Македонии, в 151 г. Лукулл был не в состоянии собрать армию для испанской войны, в 149 г. Вириат начал войну с римлянами и разбил римского консула Ветилия, в 148 г. — Андриск победил и убил императора Ювенция Тальму.

Малый подъем, о котором мы говорили выше и середина которого приходится около 26–27 г. периода, ознаменовался в Риме следующими победами.

В 148 г. Сципюн взял Кареаген и обратил его в римскую провинцию. 147 — вторая победа под Пидном, взятие в плен Андриска, обращение Македонии в римскую провинцию и победа Метелла в Фокиде над Криптолаем. 146 — греческий союз разбить Метеллом под Скарфе; Греция обращена в римскую провинцию, победа Муммия над Криптолаем при Левкопетре и разрушение Карфагена. В 144, 143 и 142 гг. — Метелл боролся с кельтеиберами и взял почти все их города.

После того до конца периода римляне уже ничего, кроме позорных поражений, не видали.

В 141 г. Вириат заиер Фабия Сервильяна в ущелье, а Помпей заключил такой позорный договор с жителями Нуманции, что не смел донести о нем сенату. В 138 г. преемник Помпея понес под Нуманцией чувствительное поражение. В 137 г. консул Манций был заперт в ущелье. Преемники Манция ничего не могли сделать, чтобы смыть этот позор. Сципион взял Нуманцию, но не штурмом, а голодом.

Что в это время был упадок простонародья, видно из того, что пишут о тогдашнем военном бессилии римлян. Обнаружилось полное банкротство римской военной организации. Жалобы на это никогда не были так громки. В Африке солдаты грабили как Нумидда, так и римскую провинцию, а в конце концов, когда дело дошло до серьезного сражения, войско формально позволило себя разбить. Энергичным полководцам вроде Метелла и Мария удавалось временно поднять престиж римского войска и восстановить честь римского оружия. Но уже в другом месте обнаружилось, как мало было способно сделать некогда непобедимое римское войско. Во время штурма крепости Неферис (в Африке) солдаты вторглись в город в таком беспорядке и так неосторожно, что были отбиты с большим уроном и потерпели бы полное поражение, если бы их не спас Сципион Африканский. Как под Карфагеном, так и в Испании Сципиону пришлось восстановлять упавшую дисциплину, потому что при его предшественниках разврат, леность и распущенность войска достигли ужасающих размеров. Сципион выгнал из лагеря до двух тысяч публичных женщин, множество бродячих гадателей и жрецов, целую толпу торговцев и разносчиков, слуг, поваров и других прислужников. Офицеров он порицал за их нежность и слабость. В сражениях он очень хорошо увидел, как мало можно доверять римским солдатам: личным своим появлением он едва мог остановить будущие отряды. Во время нумидийской войны полководцы были неспособны и продажны, а войско изнеженно и распущенно.

Нумантинская война продолжалась десять лет. Римляне посылали против сильного города одного полководца за другим, и все они, благодаря своим неудачам или вероломству, покрывались стыдом. Когда вступил в командование Сципион, то войско было до того распущенно, что он должен был отказаться от всякой борьбы и ограничился только обложением города. В 109–104 г. Метелл искоренял в римском войске трусость, непослушание и склонность к разбоям. В то время начались те позорные поражения и отступничества, как поступки Лациния, Манлия, Манцина, бегство из под знамен Кая Матиена, которого высекли и продали в рабство. Если война не приносила никакой корысти и доходов, то все толпою домогались отпусков. Солдаты Эмилия во время войны с Антиохом ограбили союзный город Хио, несмотря на ясное запрещение генерала. В 140 г. кавалерия Цепиона взбунтовалась и хотела сжечь своего полководца живьем в его палатке. Были и такие случаи изнеженности армии, что невольники носили за солдатами их оружие. Например, в армии Цепиона на восемьдесят тысяч солдат было сорок тысяч денщиков для услуги.

Несмотря на то что Персей дурно распоряжался своими военными средствами и вел войну вяло, без надлежащего мужества, римляне все-таки не могли извлечь выгоды из своего положения. Римские полководцы неспособностью и нравственными недостатками еще превосходили Персея. Для того чтобы приобрести популярность между солдатами и обеспечить себе голоса на выборах, они привели дисциплину в такой упадок, что войска сделались совершенно негодными для какого-либо предприятия. Даже численность их уменьшилась, потому что за деньги всякий солдат мог получить отпуск и отставку.

Упадок простонародья везде и всюду обнаруживается сильной болезненностью и смертностью. Прямых свидетельств о болезнях обыкновенных и эпидемических в рассматриваемом периоде мы в истории Рима не нашли. Но они вполне заменяются косвенными, говорящими о понижении у римлян способности к несению военной службы и об уменьшении римского населения, которое, разумеется, при отсутствии у римлян эмиграции и колонизации могло происходить только от увеличения болезненности и смертности и от уменьшения рождаемости.

Еще в 180 г., как свидетельствует Тит Ливий, трудно было собрать девять легионов, тогда как во времена Аннибала набирали до двадцати трех.

В 151 г. Лукулл был не в состоянии собрать армии для испанской войны. Позже Кай Гракх в числе своих требований к правительству настаивал, чтобы в войско не брали юношей ранее семнадцати лет. В его время недостаток в рекрутах был так велик, что брали в войско чуть ли не детей. Хотя перепись населения в 159 г. дает население Рима в 338314, но это были люди, неспособные носить оружие. К 131 г. население Рима даже уменьшилось, оно дошло до 317 832. Цензор Метелл был так поражен этим фактом, что внес проект закона о насильственном браке.

Позже население Рима снова увеличилось от переселения в него народа из деревень и дошло до четырехсот пятидесяти тысяч, но именно тогда Ливий и восклицает с грустью: «Рим, который ставил против Аннибала двадцать три легиона, теперь не в состоянии поставить девяти».

О крестьянах того времени пишут, что они утратили любовь к родине. Трудовая жизнь земледельца стала казаться тяжелой новому поколению. Поселяне покидали земледелие, предпочитали бедному быту пастухов и землепашцев бродячую жизнь воина, торговца, откупщика. Земледелие падало, вытеснялось скотоводством, но пастухами были не граждане, а рабы. Италия перестала производить хлеб в достаточном количестве и должна была питаться хлебом привозным. Сельское хозяйство на мелких участках исчезло. Тихая, скромная домашняя жизнь скоро стала воспоминанием старины. Так обстояло дело крестьян еще в начале периода, но во второй его половине, в 133 г., Тиверий Гракх, возвращаясь из Нуманции, увидел, что «богатые равнины Этрурии заросли сорной травой, а по улицам Рима сновали толпы изголодавшихся лентяев».

«Лишенные охоты к трудолюбивой жизни и довольствия малым, отравленные (?) влиянием лени и распущенности, к каким привыкли (?) в лагерях, мелкие хозяева, холостые люди тянулись в Рим, увеличивая с каждым днем голодную толпу, которую сенат держал некоторое время в покое жертвуемым хлебом за дешевую цену. Богачи скупали или противозаконно захватывали одно мелкое крестьянское имение за другим и обрабатывали свои обширные поместья с помощью огромной массы рабов. Обедневшая толпа стремилась в Рим и питалась здесь подачками и милостью богачей. Эти несчастные люди, пришедшие в город, ничего тут не могли заработать. От самых грубых до самых деликатных работ все вверялось рабам. Что же оставалось делать свободному нищему? Каким способом мог он заработать себе кусок хлеба, не имея капитала и неспособный к труду Он должен был нищенствовать у порогов господ и драться с собаками из-за крошек, продавать себя, жену, детей, совесть, гражданский голос, руку, вооруженную убийственным кинжалом».

Из того же выродившегося простонародья во времена Гракхов формировались многочисленные шайки разбойников, которые ходили как отряды неприятельского войска по горам Самнии и Лигурийского приморья.

Что и религия отцов сильно поколебалась у римского простонародья, как это всегда бывает во время упадка, видно из того, что «толпа сторонилась от древних святынь и бежала покланяться новым богам, прибывшим из-за моря».

Саллюстий, порицая различные пороки тогдашней римской аристократии, упрекал и простонародье в том, что «оно злоупотребляло свободой». А когда Гракхи требовали от государства отобрания земли у аристократов и раздачи ее беднякам, то «многие из бедняков даже не хотели раздачи земли, не взяли бы участков ее. Правда их жизнь в Риме была нищенская, но они привыкли (?) к праздности и имели много удовольствий. Они не захотели бы променять свою хотя и бедную, но приятную жизнь в Риме на труды и лишения поселянина».

Что касается римской аристократии, то о ее падении мы имеем еще более исторические сведения. Ее пороки были все те же, что в конце Медного века, но только приняли более грандиозные размеры. По словам историков, «большинство знатных людей бесчестно и бессовестно помышляло только о силе и могуществе, о деньгах и наслаждениях». В 141 г. Метелла отозвали из Испании за грабеж, а он в бешенстве разогнал свою армаду, уничтожил провиантские запасы, поубивал боевых слонов. Другие отказывались от управления провинциями, если не надеялись получить с них большие доходы. Мициний составил себе капиталы в Греции всевозможными способами: крал, грабил, продавал солдатам отпуска, торговал безопасностью отечества и честью римских знамен. Фульвий Нобиллор распустил таким же образом целый легион. Брат Сципиона Старшего, победоносный в войне с Антиохом, вынужден был удалиться в изгнание, так как слишком сильно наложил лапу на сирийскую добычу Даже популярность брата не могла спасти его от осуждения. «Вообще, — говорят историки, — честность заметно уменьшилась там, где речь шла об общественных интересах. Старик Катон мог поэтому сказать: „кто обкрадывает частное лицо, оканчивает жизнь в Цепях и узах, но кто обкрадывает государство, тот умирает в золоте и пурпуре“».

Во времена Гракхов «глава аристократов, насмехавшийся над добродетелью и честностью, Марк Эмилий Скавр, был жаден и подкупен, как и все другие». Сторонник Гракхов, Папирий Карбон, внезапно покаялся в своих демократических прегрешениях. Характерно для того времени поведение Квинта Сервия Цепиона, который сначала ограбил храм Апполона в Толозе якобы в пользу государственной казны, а потом подослал подкупленных разбойников и забрал через их посредство добычу в свои руки.

Во вражде с римскими чиновниками находилось сословие всадников, но всадники и те граждане, которые брали на откуп все пошлины и подати в Италии и во всем римском государстве, были в то время настолько корыстолюбивы, что часто становились для провинций настоящею чумою. В 167 г. о всадниках открыто было сказано: «где хозяйничает откупщик, там кончается право и свобода».

Современники жалуются также на «накопления во всех слоях римского общества огромной массы неоплатных долгов». Некто Веций, представитель римского дворянства, задолжал по уши, а потом вооружил невольников и перебил всех своих кредиторов.

Катон без устали бранит также римских тщеславных женщин, заботившихся только о своих нарядах и желавших господствовать над «властелинами мира». Число разводов в это время значительно возросло. Женщины «добивались имущественной самостоятельности, чтобы легче отделаться от власти мужа и иметь возможность расторгнуть брак. Впрочем, всюду жаловались на частое безбрачие. Уважение к женщине уменьшилось, матрона в то время сильно уступала матроне прежних времен.

У Катона и его единомышленников, говорит Момсен, мы находим убеждение, что граждане обязаны поддерживать целостность крупных состояний и потому «не должны иметь много детей». «Как далеки, — продолжает тот же автор, — те времена, когда прозвище «Детородителя» было почетным в глазах римлянина.

Кроме всего переданного, есть еще две черты в этом периоде, чрезвычайно характерных для периода упадка. Это, во-первых, сильное распространение между римлянами суеверия, а во-вторых — большая склонность их к заимствованиям всего иностранного.

В жизни римского общества приметы и гадания играли в это время очень важную роль. Когда для облегчения участи простонародья было предложено основать колонию, то говорили, что приступ к этому учреждению сопровождался разными недобрыми предзнаменованиями. Первое знамя, которое нужно было водрузить на месте будущей колонии, было сломано ветром. Порывом же ветра разнесло лежавшие на алтаре жертвы и перебросило за очерченную межу. Даже межевые знаки были вырваны и унесены волнами.

Гадатели и звездочеты стали обделывать свои делишки между римским простонародьем, пользуясь его суеверием. Сципион Эмильян в римском лагере под Нуманцией выгнал целую толпу таких паразитов. Но от суеверия не была свободна даже и римская интеллигенция. Так, например, знаменитый Сципион Африканский был убежден, что ему особенно покровительствовали боги и что он находился с ними в тесной связи. Все, что делалось им перед лицом народа, делалось большей частью вследствие какого-нибудь ночного видения или божественного наития.

Мы видели выше, что уже в первой половине Медного века страсть римлян к заимствованиям от греков проявилась настолько сильно, что на нее обратили внимание историки. Во второй половине того же века такого рода заимствования продолжались, но они приняли наиболее разумную форму — заимствовали в области литературы. Так Кней Невий писал трагедии и комедии в греческом вкусе. Квинт Эний ввел в употребление греческий гекзаметр. Его драматические произведения были просто вольными переложениями греческих пьес. Марк Пакувий не мог стать выше простого подражания греческим образцам. Марк Аттий Плавт до такой степени подражал греческим образцам, что даже сам себя называл простым переводчиком. Публий Теренций подражал греческим комикам более рабски, чем Плавт и т. д.

В Железном веке событием, составившим эпоху в деле сближения римлян с греками, было прибытие в Рим в 167 г. тысячи заложников от Ахейского союза. Среди этих заложников находился Полибий, учитель и ближайший друг Сципиона Младшего, оказавший весьма значительное влияние на умственное движение образованных римлян.

Так как греки вместе со своей наукой и литературой вносили в Рим вольномыслие и безбожие, то не раз были попытки изгнать их из Рима, но это оказывалось бесполезным. В 161 г. сенат постановил, чтобы претор Марк Помпоний позаботился об удалении греческих философов и риторов. Действительно, греки удалились, как ученые, но вернулись вновь послами разных городов. Как раз в это время в Риме находился знаменитый стоик Кратес в качестве посла царя Пергамского. В 155 г. явились в Риме греческий академик Карнеад, стоик Диоген и перипатетик Криптолай послами от Афин и во время довольно продолжительного пребывания в Риме своими блестящими лекциями и философией привлекли римскую знатную молодежь. Катон, который не любил греческого образования и считал его причиной политического и нравственного падения римского народа, настаивал в сенате, чтобы дело их решено было как можно скорее и чтобы они были удалены из города. Он заботливо предостерегал своего сына не доверяться этому распущенному и испорченному племени. «Если народ заимствует просвещение, — говорил он, — то все погибло». О других интеллигентных людях того времени уже и говорить нечего. Они сами учились греческому языку, а своим детям старались дать основательное греческое образование, окружая их греческими скульпторами, живописцами, гимнастиками и охотниками. Все выдающиеся люди того времени имели то или другое близкое отношение к греческому просвещению: Сципионы Старший и Младший, Гракхи, Ктавдий Марцелл, Эмилий Павел, Тит Квинкций Фламинин и др.

«Греческое воспитание, — говорит Дюрюи, — расширяло в сердцах будущих поколений презрение к древним обычаям, уставам, к религии и духовенству». Настроение тогдашней римской литературы составляет безбожие. Луцилий изображает двенадцать великих богов, когда они, заседая в совете, смеются над людьми, называющими их отцами, или Нептуна, который, запутавшись в каком-то деле, заявляет, что сам Карне — ац не распутался бы в нем. Плавт идет еще далее. Его боги уже не заслуживают уважения, а Юпитер ведет себя как негодяй. Наконец поэт Лукреций с наглым талантом развивает безбожные и материалистические взгляды Эпикура.

Упадок того времени был несомненно заметен для тогдашнего римского народа. Катону был поставлен памятник в храме богини общественного благосостояния с надписью на пьедестале, что он, как цензор, прекрасными средствами и мудрым руководством восстановил римское государство, уклонившееся к дурному и пришедшее в упадок. Но историки говорят, «что борьба Катона против духа времени осталась бесплодной. Он указал больные места общества, но не излечил его. Он был только факелом, освятившим бездну».

Сципион Младший также лучше кого-либо другого видел глубокие язвы, от которых страдало римское государство, но считал спасение его невозможным без революции, а насильственное революционное исцеление государства казалось ему хуже того зла, от которого государство страдало.

Хотя описываемый период с самого его начала носит на себе следы несомненного упадка, но самая худшая его часть приходится в конце периода, когда упадок простонародья приближался к концу.

В 136–133 гг. вспыхнуло в Сицилии страшное восстание. Толпа сельских рабов убила своего господина и стала призывать всех невольников к свободе. По всей Сицилии рабы массой восстали против своих господ. Сириец Эвн стал во главе бунта и провозгласил себя царем. Другой невольник Клеон, бывший знаменитым разбойником, присоединился к нему со своим отрядом и соединенными силами они разбили римское войско. Скоро вся Сицилия была во власти мятежников, и в их распоряжении было семидесятитысячное войско. Римляне с большим трудом одолели это восстание и распяли на крестах двадцать тысяч мятежников.

Затем в 133 г. произошла революция Тиберия Гракха, в которой велась борьба между аристократической и демократической париями. На форуме между теми и другими произошла драка, кончившаяся смертью Тиверия Гракха и трехсот его приверженцев.

В том же году произошла попытка восстания в Делосе, в Аттике, в Кампани и в Лациуме.

В 126 г. граждане Фрегелл, одного из самых богатых городов Италии, взялись за оружие, чтобы силою приобрести себе римское гражданство. Город был взят, укрепления разрушены, а жители подвергнуты свирепому наказанию.

Железный век, вторая половина

УПАДОК. 122-72 гг

Этот период занят главным образом упадком римских правящих классов, так как простонародье падало только пятнадцать первых лет периода, а в остальное время поднималось. Пороки интеллигенции не только не уменьшились сравнительно с предыдущим периодом, но еще значительно увеличились.

«Влиятельнейшие члены аристократического правительства, пишет Вебер, позорили себя алчностью, беззакониями, низкой продажностью, пренебрегали чувством честности и предавались всем излишествам низких чувственных наслаждений. Вся аристократия быстро склонялась к нравственному, политическому и военному упадку. Печальный период владычества — аристократ не имел почти ни одного замечательного полководца или государственного человека».

Роскошь высшего сословия увеличилась, тем более что с подъемом простонародья и его трудоспособности финансовое положение государства должно было улучшиться.

Сулла писал законы против роскоши на пирах и похоронах, но они, разумеется, остались мертвой буквой. К описанному времени относится также жизнь Лукулла, пиры которого вошли в поговорку.

Кроме роскошного помещения в Риме, приспособленного для больших пиршеств, человек этот владел множеством вилл, строил дачи у самого моря, сооружал вокруг них плотины и каналы, прорывал горы и прорубал скалы. В этих виллах было собрано все, что самому прихотливому сластолюбцу могло доставить чувственное и умственное наслаждение. В садах созревали самые редкие плоды; зверинцы снабжали стол самой дорогой дичью, пруды — самой изысканной рыбой; погреба были наполнены превосходнейшими винами. В столовых красовались картины, статуи и бюсты знаменитых художников, драгоценные пурпурные скатерти, золотые с самоцветными камнями кубки и иная дорогая утварь. Во время пиров гостей увеселяли музыкой, пением и танцами. Для лиц, участвовавших в этих представлениях, было припасено несметное множество дорогих нарядов. Даже когда у Лукулла не было гостей, что случалось очень редко, стол его был уставлен различными яствами и изысканнейшими лакомствами.

Саллюстий в рассказе о Югуртинской войне живыми красками с поразительной наглядностью рисует картину страшной испорченности Рима. Вся гниль римского общества выплыла наружу во время этой войны. Никогда еще правление владычествовавшего над миром сената не подвергалось такому поруганию, не унижалось до такой степени. Вопреки требованиям сената, Югурта спокойно продолжал (112 г.) осаду города Цирта до конца, по взятии же его перебил всех жителей, а в том числе и многих римских граждан, замучил до смерти союзника Рима, своего родного брата, и затем путем подкупа римских полководцев добился заключения мира, предоставившего в его владение Нумидию. Югурта отважился даже явиться лично в Рим, где, подкупив кого следует, парализовал решение сената и в самой столице велел убить своего младшего кузена, в котором римляне могли видеть его опасного соперника. Выезжая из Рима, он воскликнул свою знаменитую фразу: «О продажный город, тебе недостает только покупателя».

Точно так же, как и прежде, процветали в Риме долги и ростовщичество. Лукулл боролся во время восстания Митридата с римскими ростовщиками, захватившими в свои руки массу народа в провинции Азии. Были в это время и со стороны других власть имущих попытки уменьшить долги. Так Сулла в начале своей общественной деятельности, желая приобрести популярность в народе, уменьшил долги на десятую часть. А позже, уже в следующем периоде, он уничтожил четвертую часть долгов.

В те годы, когда республике угрожали военные опасности, и с севера, и с юга, глубокий упадок нравственности высшего сословия был раскрыт процессом о нарушении объекта целомудрия несколькими весталками, принадлежавшими к первым фамилиям государства.

Сулла постановил несколько законов, поддерживающих святость брака, для удержания от разводов, но эти законы остались мертвой буквой. Проституция была в то время сильно распространена в Риме.

«Римский народ, как справедливо выразился Каталина, был телом без головы и головой без тела. Внизу толпа бедняков и нищих, наверху высоко и далеко несколько десятков богачей, более гордых, чем короли. Столетняя война, разбои, испорченность пожрали среднее третье сословие, гордость, мощь, жизненную силу Рима. Многочисленные факты убеждают в постепенном исчезновении этого слоя общества».

В этом периоде есть немало свидетельств о разбое то в одном конце римского государства, то в другом. Так, например, в 116 г. Марий усмирял разбойников в Испании, гладиаторы, восставшие под предводительством Спартака, начали свое восстание с разбоев и т. д. Но самым грандиозным явлением этого рода были корсары в Средиземном море, совершенно остановившие всякую торговлю.

У Рима, впоследствии упадка, исчез военный флот. Этим обстоятельством воспользовались корсары, завладели морем и стали жить на счет торговли и прибрежных городов.

Такое пиратство вошло в обычай с давних времен, но в последние десятилетия перед Р. X. дошло до ужасающих размеров. Корсары сделались силой и образовали нечто в роде государства в государстве с особым духом общественности и с прочной организацией. Они называли себя киликийцами, потому что многое из них принадлежали к этому племени, но все племена, жившие в соседстве со Средиземным морем, имели среди этого общества своих представителей. Бежавшие приверженцы различных побежденных политических партии, отпущенные наемники, всякого рода искатели приключений — все бросались на море, где их не могла достать рука римской республики, и здесь производили насилия, мстили гражданским общинам, изгнавшим их из своей среды, словом, вели войну со всем миром. Их предприятия находились в связи одно с другим, так как разбойники выбирали себе начальников и вождей большей частью из людей уважаемых и опытных, составляли целые эскадры, сносившиеся между собою и всегда поддерживавшие друг друга. На море они повсюду имели сигнальные пункты и станции, а на суше замки на скалах и сборные места, где скрывались вместе с добычей в случае опасности. Здесь во время своих походов они оставляли жен, детей и сокровища. Многие прибрежные города принимали их дружественно, давали убежище и помощь в своих портах и открывали свои рынки для продажи награбленного добра. Многие города примыкали к этому союзу из страха, потому что ни один приморский город, ни один остров не был обеспечен от нападения пиратов. Более четырехсот городов были ими покорены и сожжены, храмы, находившееся близ берега, разграблены и разорены. Многие цветущие прибрежные города были оставлены жителями, боявшимися попасть в рабство к пиратам. Когда Помпей покончил с корсарством, то ему пришлось сжечь тысяча триста разбойничьих кораблей и взять сто двадцать крепостей.

Это явление дает понятие о том, как силен был упадок Железного века, если правительство не могло десятки лет справиться с человеческим сбродом, с которым порядочное войско Помпея справилось в течение трех месяцев.

Что в Риме был уже не тот народ, как в Серебряном, ясно само собой. Даже рост его изменился. Тогда как в период подъема в римской истории нет никаких разговоров о росте, во время упадков они постоянно возобновляются. Так и в настоящем периоде пишут, что «кимвры и тевтоны, народы высокого роста, внушали римлянам ужас и казались исполинами».

В результате упадка высших правящих классов в Риме в описываемый период был непрерывный ряд несогласия в обществе, восстания в разных частях государства и грандиозное самоистребление. Но мы ко всему этому вернемся далее, а теперь скажем еще несколько слов о внешних войнах Рима, успех которых с замечательной правильностью соответствовал подъему и упадку среди простонародья.

Действительно, простонародье падало в первые пятнадцать лет от 122 до 107 г., и мы видим в это время полную неудачу в военном деле. Затем с 107 г. до конца периода следовал подъем простонародья, и соответственно с ним оружие римлян постепенно становится все более победоносным. Вот что мы читаем об этих войнах: «При расстроенном состоянии римского войска с ним нельзя было ничего предпринять. Дисциплина в нем совершенно упала. Оно предавалось разврату, буйству, грабило и всячески оскорбляло жителей римских провинций».

В 114 г. Порций Катон погиб с целой армией во время экспедиции против скордисков, и варвары бродили по всей Иллирии. 113 —кимвры и тевтоны разбили консула Папирия Карбо и потом в течение трех лет опустошали Норикум, Паннонию и Иллирию.

112 —была осада Цитра Югуртой, о которой было говорено выше. ПО — Югурта нанес римскому войску полное поражение, так что римлянам оставалось только бежать или сдаться. Югурта заключил с ними договор, по которому войско должно было пройти под ярмом. Рим был в опасности потерять все свои завоевания в Африке.

В 107 г. начинается теоретический срок подъема простонародья, но уже за два года перед тем (в 109 г.) счастье начало возвращаться к римлянам, так как поражения их стали чередоваться с победами в таком порядке:

Победы:

109 — Метелл побил Югурту под Мутулом.

106 — Марий побил гетулов и взял Капсу.

102 — победа Мария над кимврами при Аква-Сек-стия.

101 — победа Мармя над кимврами при Верцелах.

Поражения:

109 — римское войско формально позволило себя разбить. Юний Силан атаковал кимвров, но был совершенно разбит.

107 — консул Кассий потерпел от тигуринов позорное поражение.

105 — отряд римлян в десять тысяч не только был побежден, но и уничтожен главным образом вследствие раздора между полководцами.

102 — кимвры навели на римлян такой страх, что они против воли полководца бежали, оставив лагерь на произвол судьбы.

После этого года вплоть до окончания Железного века римляне уже никаких поражений не несли, а напротив, у них были победы:

В 87 г. — победа Суллы над Митридатом при Хероне и в 86 г. — его же победа над Митридатом при Орхомене.

Бунты, восстания, кровопролитные схватки и междоусобные войны следовали в этом периоде непрерывной чередой.

В 121 г. — вторая социальная революция и гибель Кая Гракха с тремя тысячами его сообщников. Этих последних убивали, вешали в тюрьмах, предавали тела их поруганию, провозглашали бесчестными и подвергали наказание их семейства. Приданое их жен было конфисковано.

103 г. — второе восстание рабов в Сицилии. Глава инсургентов Сальвии принял титул царя и имя Трифона. С ним соединился киликийский разбойник Атенион. Вдвоем они владели несколько лет Сицилией и сражались с римскими войсками до тех пор, пока умер Трифон и был убит Атенион.

100 г. — волнение Нония, занятие Капитолия Сатурнином и смерть этого последнего вместе с сообщниками.

91 г. — волнения, вызванные Друзом.

90—88 гг. — восстание союзников и междоусобная «Союзническая» война, во время которой самые богатые города Италии «были как бы проданы с торгов, в такое пришли они разрушение». Восстание началось в г. Аскулум, где были убиты римские сановники. Граждане врывались в дома римлян, убивали их и грабили. Отсюда восстание разлилось как степной пожар и охватило всю Италию. Племена, подвластные Риму, стали независимы от него и избрали себе другую столицу. Неудачный исход войны поверг Рим в уныние. Римляне послали на войну все свои силы, употребили на военные расходы сокровища храмов, продавали места на площадях под постройку домов, прекратили раздачу хлеба, все граждане, способные к походам, были в войсках, а между тем удача все-таки склонялась на сторону инсургентов. Враги еще не были побеждены, а в Риме уже бушевали страсти, продолжались интриги, политические и социальные волнения. Говорят, что в этом ужасном междоусобии погибло более ста тысяч римских граждан и триста тысяч итальянцев.

87 г. — кровавое столкновение на форуме, при котором погибло до десяти тысяч человек.

В том же году начались свирепости, которых до той поры еще не видывал Рим. Толпы буйных воинов, людей самых грубых и жестоких, пошли по улицам, грабили и резали. Вожди аристократической партии, люди знатнейших фамилий, сенаторы, бывшие консулы, знаменитые заслугами родины, были убиваемы. Грабители бросали их тела на съедение собакам и хищным птицам, опустошали и разрушали их дома. Вожди убийц конфисковали их имущества. «Пять дней и пять ночей длились в Риме все те ужасы, каким подвергается город, взятый приступом. Консул Гней Октавий был убит в консульском облачении. Спасались от мучительной смерти только те, которые кончали с собой самоубийством. Марий искал все новых жертв для своей мстительности. Он был окружен отрядом рабов, ближайших от господ. Эта стража была ужасом для всех римлян. Телохранители приучились так хорошо понимать желания своего повелителя, что он не имел нужды и говорить: довольно было знака, довольно было того, что он не отвечал на приветствие встретившегося с ним, — они бросались и убивали. Не довольствуясь убийством, Марии мстил своим врагам даже и по смерти: он предавал поруганию их трупы и выставлял головы у ораторской трибуны. Из Рима проскрипции распространились по всей Италии, убивали в городах, в деревнях, по общественным дорогам. Повсюду валялись кучи трупов, которые поддались собаками и хищными птицами. Цинна и Серторий в одну ночь вырезали четыре тысячи человек.

88—84 гг. — восстание восточных провинций, которое стоило жизни ста пятидесяти тысячам итальянцам, замученным в один день.

82 г. — междоусобная война под стенами Рима, в которую в одной битве у Коллинских ворот погибло пятьсот тысяч человек.

82—81 гг. — проскрипции Суллы. Во время речи Суллы к сенату было вырезано восемь тысяч человек. В течение шести месяцев господствовала анархия, во время которой можно было убивать сколько угодно, вполне безнаказанно. Каждый, не только свободный человек, но и раб, имел право убить всякого человека, внесенного в список проскрипции. Имущество обреченных на смерть конфисковалось, дети их были лишены права занимать государственные должности, потомство их должно было исчезнуть в массе пролетариев. Проскрипция, объявленная Суллой, разорвала все узы родства, дружбы, знакомства, всех добрых чувств. Сыновья призывались убивать отцов, рабы — господ. Были случаи, что брат убивал брата. Убивший обреченного или донесший о том, где он скрывается, получал награду. Дававший ему приют подвергался тому же наказанию, что и он. Подлость была объявлена заслугой, честность — преступлением. На форуме была выставлена доска со списком людей, обреченных на смерть, но это никого не успокоило: в списке появлялись каждый день новые имена. Часто имя было вносимо в список только потому, что человек уже был убит. Часто кинжал убийцы поражал обреченного на смерть в то время, когда он читать список, чтобы узнать, внесен ли он в него. Не было местности, не было дома, не было храма и жертвенника, где обреченный на смерть нашел бы убежище от убийц. Опасно было плакать об убитых, выказывать к ним хотя бы малейшее сожаление. Было убито сто сенаторов, в том числе многие, бывшие консулами, и более двух тысяч всадников, не считая простолюдинов. Одних только тех, чьи имена попали в список проскрипции, было, как говорят, четыре тысячи человек. Страсти свирепствовали необузданно во всей Италии несколько месяцев.

82—71 гг. — восстание западных провинций под предводительством Сертория.

73—71 гг. — восстание гладиаторов под предводительством Спартака. У инсургентов набралось пятьдесят тысяч войска. Они взяли всю Кампаниию, Луканию и Апулию, грабили, резали и все опустошали на своем пути. Спартак одержал в Апенинах и в Мутине блестящие победы над римскими войсками. Он заставил триста римских пленных воинов биться между собою, а те которые в этом бою убили своих товарищей, были казнены. Когда мяч еж был усмирен, то по дороге от Капуи к Риму стояли шесть тысяч крестов с распятыми на них мятежниками.

Золотой век, первая половина

УПАДОК. 72–22 гг

Первые пятнадцать лет этого периода от 72 до 57 г., когда простонародье кончало свой подъем, были хороши в смысле военного могущества государства. Рим одержал над внешними врагами ряд блестящих побед и сделал очень важные территориальные приобретения.

В 72 г. Лукулл разбил Митридата при Кабире. Римляне овладели всем Понтийским царством.

В 60 г. — победа Лукулла над армянским царем Тиграном. С пятнадцатью тысячами было разбито 260-тысячное войско. Со времени Александра Македонского еще ни один полководец не предпринимал войны с огромным государством, имея так мало войска, как Лукулл.

В 68 г. — новая победа Лукулла над Тиграном.

В 66 г. — поражение Помпеем Митридата. Митридат ускакал с поля битвы. Все, кто не последовали за ним, погибли или попались в плен.

В 66–65 гг. Помпей покорил на Кавказе иберов и альбанов, а также народы на север от Кавказа между Каспийским и Черным морями. Кавказский хребет стал границею римских владений.

В 64 г. помощники Помпея покорили Карры, Дамаск, Анттхю и другие месопотамские и сирийские крепости. В том же году Помпей взял штурмом Иерусалим.

В 58 г. Цезарь разбил гельветов в сражении при Бибракте и присоединил к Риму северное побережье Женевского озера. В том же году он победил Арювиста.

В 57 г. Цезарь завоевал бельгийскую Галлию.

В результате всех этих побед римской власти подчинились Сирия и Финикия, вся Малая Азия от Понта Эвксинского до Красного моря подверглась преобразованию, и, кроме того, к Риму была присоединена вся Галлия.

Что действительно успех сопровождал римские военные предприятия только в первые пятнадцать лет периода, мы имеем не мало доказательств. По окончании их, в 53 г. Красе в войне с парфянами был разбит на голову при Каррах и во время бегства убит. В 49 г. Курион был побит в стычке с Варом и Юбой и погиб на поле сражения, а Долабелла побежден в Иллирии и взят в плен.

Даже сам Юлий Цезарь, этот военный гений, воевал в Галлии совершенно удачно только до рокового 57 г., а после него испытывал постоянные неудачи.

Уже в самый 57 г. победы Цезаря стали перемежаться с поражениями. Галльское племя нервиецев внезапно напало на римские войска из засады и опрокинуло римскую конницу в реку. Два римские легиона были окружены и стеснены так, что едва только уцелели. Неприятелями был захвачен римский стан; большая часть римских начальников была убита или ранена.

В 56 г. «опасность для римских войск стала еще больше». Приморские племена галлов заключили между собою оборонительный союз, и римляне «имели мало успеха». Два племени заняли такую благоприятную позицию, что Цезарь, пытавшийся проложить себе к ним дорогу, должен был бросить эту непосильную работу

В 55 г. малочисленная германская конница обратила многочисленную римскую в бегство. Юлий Цезарь мог справиться с германцами только «постыдным нарушением международного права», за которое сенат порицал его, а Катон предлагал даже выдать германцам. Он арестовал германских вождей и старшин, пришедших в римский стан для переговоров, и внезапным нападением разбил войско, оставшееся без вождей.

В том же году экспедиции Цезаря против германцев и британцев были настолько неудачны, что дали надежду покоренным галлам освободиться от завоевателей.

Цезарь построил мост через Рейн, перевел по нему свои войска на германскую сторону, а когда германцы приняли меры предосторожности, вернулся назад без всякой битвы и сломал за собой мост. В Британии римляне только напугали часть местного населения своей внезапной высадкой, а сами ушли так скоро, что их отступление «было похоже на бегство».

Чтобы удержать свои завоевания в Галлии, Цезарь прибегал к таким уловкам, которые вовсе не свидетельствовали о его военном могуществе. На те племена, которые оказывали ему наибольшее сопротивление, он обрушивался всеми своими силами, причем опустошал их край, убивал мирных жителей и, пользуясь жадностью соседних племен, приглашал их вместе с собою грабить.

53—52 гг. — галлы, видя военную слабость Рима, восстали под предводительством Верцингеторикса и разбили римское войско под Герговией. Положение Цезаря было отчаянное, он мог лишиться всех своих завоеваний, если бы не прибег к помощи германских наемников. Чувствуя, что всякое уважение к римлянам среди галлов потеряно, он уже не останавливался ни перед чем. Сдавшимся ему защитникам города Укселлодуна он велел отрубить руки — «жестокость, представлявшая резкий контраст с его постоянной системой милосердия».

Что римское войско того времени действительно находилось в упадке, есть много исторических данных. После 57 г. римляне уже не могли воевать с внешними врагами без помощи наемников. Ряды войск были наполнены всяким сбродом из простонародья всех областей. Солдаты и их начальники буйствовали и грабили мирных жителей. При упадке дисциплины войско иногда пугалось и робело. При походе на Арювиста в стане Цезаря воинами овладел такой страх, что они совершенно упали духом и плакали. В 49 г. Цезарь усмирил бунт в девятом легионе, в 47 г. десятый легион дошел до открытых беспорядков, в 46 г. легионеры позволяли себе насилия. Цезарь усмирил их, казнив виновных смертно. В 43 г. солдаты бежали за триумфальными колесницами Лепида и Планка и, пользуясь двояким смыслом слова «германус», кричали: «Не над галлами торжествуют наши консулы, а над германами (братьями)». И такое нарушение дисциплины прошло им безнаказанно. В это время совершались трехдневные убийства, так называемые «проскрипции», и тогда римские солдаты вполне себя показали. «Один домогался дома, принадлежащего проскрипционисту, другой хотел земли или деревни, третий — денег или невольников. Некоторые силой принуждали богатых, чтобы их признали сыновьями путем усыновления. Были и такие, которые попросту убивали приговоренных и даже не приговоренных, чтобы захватить их имущество. Рим трепетал перед разбушевавшимся солдатством».

В 42–41 г. дошло до того, что можно было ежеминутно ожидать военного взрыва. Когда вождь опоздал на обещанный смотр, войско начало шуметь. Трибун, который стал в защиту Октавиана Августа, был брошен в Тибр, а генерал, узнав об этом происшествии, должен был ограничиться только ласковыми выговорами.

Упадок войска был только результатом сильного упадка римского простонародья. «Коренным недугом римского государства того времени было падение класса мелких земельных собственников, возделывавших земли собственным трудом: уменьшилось количество свободного сельского населения».

В Самнии и других горных областях средней Италии обнищание сельского населения постоянно росло. Местности эти постепенно превращались в пустыни. В Лациуме и в Этрурии прежние цветущие города обращались в полуразвалившиеся селения, а прежние многолюдные селения почти вовсе опустели. В Кампании и в некоторых плодородных местностях сельское хозяйство могло еще казаться цветущим: поля, возделываемые невольниками, еще давали хороший урожай. Но вся остальная Италия представляла грустную картину разрушенного благосостояния, погибшего счастья. Честные, трудолюбивые, воздержные поселяне прежних времен исчезли. Земля или отдана была ветеранам в награду за их службу, или перешла в руки богачей, которые обратили нивы в парки, сады, рощи и рыбные пруды для украшения своих сельских резиденций, или в пастбища для овец и рогатого скота, или в оливковые плантации и виноградники. Там, где прежде многолюдными селениями и многочисленными отдельными дворами жили свободные землепашцы-собственники, теперь стояли, подобно тюрьмам, сараи для невольников или полуразвалившаяся жилища ветеранов, не желавших заниматься непривычными для них сельскими работами. Земельная собственность сосредоточилась в руках немногих очень крупных землевладельцев. Бедствия увеличились еще тем, что повсюду бродили многочисленные шайки разбойников, от которых нигде не было безопасности, ни для собственности, ни для жизни.

Жалобы на народное обеднение, на дороговизну съестных припасов и на голод продолжаются от начала периода и особенно с 67 г. до 12 г. перед Р. X. На упадок земледелия в Италии указывают в 46 г.

«Явилось, — говорят историки, — страшное обезлюдение Италии. Огромное количество пахотной и пастбищной земли лежали заброшенными и обратились в пустыни. Народонаселение гибло от нужды и бедствий или же вело скитальческую жизнь и искало лучшей доли в завоеванных провинциях, но и там либо погибало, либо сосало и грабило туземцев». Это обезлюдение было уже замечено в первый раз в 52 г. до Р. X., когда Цезарь предложил сенату разделить все общественные земли между беднейшими гражданами, чтобы «поднять земледелие и заселить пустые места Италии». В 46 г. было также обращено внимание на «обезлюдение деревень».

В числе прочих признаков вырождения в народе мы находим также уменьшение его роста. Когда Цезарь прибыл в Галлию, то в римской армии через галлов и купцов пошли слухи об исполинском росте германцев, вследствие чего произошла паника между солдатами. Некоторые из военачальников вернулись домой, а другие «плакали и стонали в шатрах своих». При осаде римлянами города Гюи галлы смеялись, что «такие маленькие люди хотят подвезти к их стенам такую большую подвижную башню».

Выродившееся римское простонародье, разбегавшееся во все стороны, между прочим, бросилось в города и особенно в Рим. Число людей в Риме, не имевших никакого занятия и получавших продовольствие из государственных хлебных магазинов, стало возрастать.

Из всей Италии, даже из провинций, сходились в богатую столицу бедняки, не хотелось работать. Щедрость демагогов и других политических деятелей снабжала их хлебом, так что они могли жить, не трудясь. Город Рим был переполнен буйной чернью, пролетариями, не имевшими никаких занятий, нищими бродягами, тунеядцами, бедными клиентами и паразитами, теснившимися в дома богатых людей, праздношатающимися всякого рода, для которых было придумано название ardeliones. Здесь эти люди требовали, чтобы государство кормило их, бездельничали и ждали удобного случая, чтобы нажить средства одним из легких способов труда.

«Были тысячи свободных римлян, не имевших себе другого крова, кроме колоннад храмов и других общественных зданий. Были тысячи граждан, думавших только о том, как дожить до следующего дня. Праздная жизнь под ясным небом в городе, где было так много удовольствий, составляла наследственную привилегию римского гражданства. Приняться за работу было для него унизительнее, чем жить милостыней правительства, которая все-таки оставляла его голодным. Он пренебрегал и земледелием, и ремеслами, но не стыдился просить пособия и считал своим правом получать от правительства хлеб и развлечения».

Исполненная Цезарем перепись римского городского населения показала, что на четыреста пятьдесят тысяч обывателей триста двадцать тысяч жило на счет казны, а три четверти остального населения жило нищенством. «Нельзя было насчитать в Риме две тысячи хозяев». Число «дармоедов» Цезарь уменьшил на половину, до ста пятидесяти тысяч. Остальным он предложил отправиться колонистами в заморские провинции, где они должны были получить земли. Восемьдесят тысяч человек приняли это предложение. Но вскоре количество содержавшихся на казенный счет снова дошло до прежней цифры. Только Август, да и то уже во вторую половину своего царствования, осмелился уменьшить цифру «дармоедов» до двухсот тысяч.

Меры, которые предпринимало правительство для уменьшения народного бедствия, были многоразличны. Одну из них мы уже видели, это — раздача обедневшему простонародью денег и хлеба. Еще в конце предыдущего Железного века, в 74 г., Цезарь старался приобрести расположение народа раздачей ему денег и хлеба. В 62 г. сенат, желая успокоить волновавшийся народ, «назначил ежемесячную раздачу хлеба». В 49 г. Цезарь раздал народу «значительные подарки хлебом». В 47 г. он же «заплатил за народ годовую квартирную плату». Позже расход на содержание бедняков в Риме сделался постоянным расходом казны.

Чтобы удержать народ от переселения из Италии в другие местности государства, Цезарь постановил, что ни один обыватель от двадцати до сорока лет не может оставаться более трех лет за границей Италии, исключая тех, которые состоят на военной службе.

Чтобы возвратить к земле хоть часть населения, Цезарь в 46 г. обязал помещиков, чтобы третью часть своих работников они брали из вольнонаемных рабочих.

Затем в 46 г. Цезарь задумал провести в дело мысль Гракхов о раздаче безземельным крестьянам земель и об искусственном заселении опустевших деревень свободным населением. Но такого рода опыт был сделан уже раньше его Суллой, раздававшим земли своим ветеранам. Поселенцы Суллы недолго пользовались своими земельными участками. Во-первых, они сами не обрабатывали своих земель, а производили это наемным трудом. А во-вторых, они распродавали свои участки за ничтожные деньги и поступали под знамена разных возмутителей общественного спокойствия в роде Каталины. А потому Цезарь употреблял все меры, чтобы не повторить ошибки Суллы. Он наделил землей прежде всего самых беднейших граждан, у которых было не меньше троих детей. Таких оказалось двадцать тысяч. Далее Цезарь запретил колонистам продавать свои земли раньше двадцати лет и отдал им землю не даром, а за известную плату, ежегодно вносившуюся в казну. Ветеранов Цезарь поселил не отдельными колониями, как Сулла, а водворял маленькими группами между прежними жителями, так что они были разрознены и перемешались с людьми трудящимися.

Так как у римлян распространилось обыкновение предпочитать холостую жизнь женатой и потому число браков уменьшалось, то для поощрения к брачной жизни были назначены награды и привилегии женатым и многосемейным людям, а холостые были обложены налогом. «Но это не помогало, — говорит Момсен, — и население продолжало уменьшаться».

О том, что в этом периоде происходил упадок не только в среде сельского простонародья, но также и в интеллигенции или городском сословии, видно из исторических свидетельств о состоянии тогдашнего интеллигентного общества.

В Риме исчезли принципы и предания, дававшие нравственную основу и достойный уважения характер прежней борьбе партии. Привычные имена партий удерживались только затем, чтобы прикрывать замыслы личного властолюбия вождей, привлекать приверженцев под их знамена. Борьба за принципы превратилась в борьбу из-за личных выгод, из-за эгоистических замыслов.

В Риме и в Италии происходили буйные раздоры и страшные злодейства. Междоусобия и революции, терзавшие республику, ослабли обе враждующие партии. Оптиматы и демократы были одинаково бессильны; судьба государства подпала под произвол честолюбивых полководцев; общественный порядок был потрясен в самых своих основах. Алчность и злоба волновали людей, нравственность, гражданская доблесть, патриотизм были подорваны. Яркая характеристика положения Рима в то время, даваемая Саллюстием, показывает, что государство находилось на краю погибели. «Ужасна была испорченность высших сословий, которым самые громадные состояния были недостаточны для удовлетворения безграничного мотовства и необузданной страсти к наслаждениям; оптиматы старались превзойти друг друга лоском обстановки, роскошными пирами, великолепными праздниками во дворцах, сияющих золотом. Знатнейшие и могущественнейшие сенаторы не знали себе покоя от мысли о долгах, в которых запутались. Знатные образованные женщины попирали ногами стыд и приличие, пировали с любовниками в гнусных оргиях до совершенного истощения своих денежных средств, а потом место любовников занимали кредиторы. Молодые аристократы губили здоровье, честь и состояние в роскошном расслабляющем сладострастии, проводили ночи в кругу развратных женщин и таких же приятелей. Любимыми занятиями их были игра, пьянство, обжорство, цель жизни — удовлетворение чувственным страстям и достижение почестей. У людей этой великосветской столичной жизни давно исчезли всякие понятия о чести, обязанности и нравственности. Они присоединялись к той партии, к тому вождю, от которых ждали широкой возможности насыщать свои пошлые желания, руководились в выборе не убеждением, а расчетами своекорыстия. Закваска брожения, оставляемая по себе всякой революцией, продолжала тайно волновать страсти по прекращении внешних беспорядков; знатные люди, боровшиеся с нищетой и отчаянием, видели себе надежду в спасении в возобновлении ужасов тех времен злодейства.

«Все, без исключения все, шло на весе золота: невинность обвиненных, заслуги кандидатов на должности, способность вождей. Трибуналы и выборные собрания были лишены чувства правды и справедливости. Упадок нравственности семейной и общественной был полный».

67 г. «напоминает худшие времена республики», повторялись замешательства, бунты и вооруженные столкновения.

63 — восстание Каталины.

Приверженцы Каталины, по словам Саллюстия, были люди бессовестные, обольстители чужих жен, сластолюбцы, растратившие свое состояние на игру, пьянство и разврат, люди, желавшие избавиться от последствий своих пороков и преступлений, обремененные долгами. Все убийцы, похитители сокровищ из храма, все осужденные или боявшиеся попасть в число осужденных за свои злодейства, все те люди, которые жили клятвопреступлениями и убийствами, все мучимые позором, бедностью или совестью, были его друзья. По Цицерону, Каталина является чудовищем, близ которого умирает честность, как растет под ядовитым деревом. В числе заговорщиков были люди всех сословий, были сенаторы и всадники знатнейших фамилий, в сношения с ними вступали даже женщины. Окруженный сообщниками, не отступавшими ни пред каким злодейством, Каталина организовал обширный заговор, имевший целью насильственное ниспровержение существующего порядка: он хотел поднять волнение в Риме, захватить в свои руки власть и сделаться военным властелином государства при содействии массы простолюдинов, живших в столице, при помощи бродяг, скитавшихся толпами повсюду, и тех воинов, которые, получив участки земли, не хотели заниматься тяжелым земледельческим трудом или продали свои участки и желали переворота. Замыслы Каталины были составлены умно и расчетливо, но люди, на которых он опирался, были вялы, бездарны, трусливы, а некоторые из них были и предатели. Заговорщики сходились на тайные совещания, запасались оружием, готовились к решительному действию, назначили ночь, в которую нужно будет зажечь Рим в двенадцати местах. В смятении пожара они хотели убить Цицерона. Они вошли в сношение с находившимися в Риме послами аллоброгов, давали им блестящие обещания, склоняя их поднять восстание на родине.

В 63 г. Гаий Манлий начал в Фезулах открытое восстание, призывал под свое знамя разбойников, изгнанников, воинов Суллы, промотавших данную им землю, всяческих бродяг и разорившихся людей, множество которых, как говорит Саллюстий, скиталось в Этрусских горах. Агенты заговорщиков стали возбуждать к мятежам невольников и особенно гладиаторов в разных местностях Италии, думая этими затруднениями и опасностями парализовать правительство.

В 62 г. Каталина набрал так много волонтеров, что сформировал два легиона, но лишь четвертая часть его воинов имела полное вооружение, у остальных были только дротики и тому подобное легкое оружие, у некоторых — одни заостренные колья.

Около 58 г. Рим представлял из себя жалкую картину политических смут: он находился в состоянии анархии. Агитаторы получили возможность формировать из ремесленников, отпущенников, иноземцев и рабов вооруженные отряды сильных и буйных людей, готовых на все за деньги или в надежде их получить.

В 57 г. упадок народа обнаружился уже с большой очевидностью. «Авторитет закона и правительство находились на таком презрении, что только та сторона имела перевес, у которой наемная сволочь была сильнее и лучше вооружена. Дело постоянно доходило до драк, форум был забрызган кровью».

Некий Клодий составил из уличных бродяг сильно организованное войско, всегда готовое к бою, и силою этого войска владычествовал несколько лет на улицах и на форуме. Кто противился ему, находился в опасности быть убитым. Убийства и поджоги совершались каждый день; осада домов шайкой Клодия была делом самым обыкновенными. Отряды буйных людей дрались на улицах камнями и оружием, ругали и били противников Клодия. Когда Цицерон уехал из Рима, его дом был разграблен, вещи были увезены, а дом сожжен. Шайки Клодия пошли за город, ограбили две виллы Цицерона и зажгли их. Клодию никто не мешал буйствовать. Он был очень силен, оскорблял всех своих противников, попирал законы. В награду своим союзникам и для получения денег на содержание вооруженной шайки он раздавал должности, дарил или продавал права, угрожал царям и свободным городам или принимал их под свое покровительство. Сенат не имел силы остановить дерзкого демагога, на протесты народных трибунов он не обращал никакого внимания. Буйные толпы Клодия осаждали даже самого Помпея в его доме и садах. Несколько времени полководец не ходил ни на форум, ни в сенат, опасаясь подстерегавших его убийц. В уличных драках предводитель шайки разбойников был сильнее его. Когда один из народных трибунов внес в народное собрание предложение возвратить Цицерона, Клодий с гладиаторами и отпущенниками бросился на форум и разогнал собрание камнями и мечами. Целые месяцы повеления Клодия были законами, а его вооруженные наемники — их исполнителями.

Но Клодий поссорился с двумя народными трибунами — Пубпгеш Сеспемь и Титом Аншем Милоном, тоже имевшими шайки вооруженных тунеядцев. Драки между ними на улицах приняли широкие размеры. Клодий и его противники постоянно увеличивали свои шайки. Ежедневно происходили на улицах Рима схватки, жизнь и собственность граждан находилась в постоянной опасности.

Деятельность сената заменилась деятельностью клубов, которые действовали друг против друга камнями, палками, оружием, так что на выборах часто происходили битвы. Триумвиры и оптиматы вели подкуп с неслыханным бесстыдством. Нравы уже были так испорчены, что эту анархию не могли обуздать постановляемые против нее законы. Помпей преднамеренно поддерживал анархию, и она дошла до того, что целые шесть месяцев не мог быть произведен выбор консулов. Под защитой Помпея Клодий стал безбоязненно буйствовать, и анархия достигла высшей степени. Некоторые из народных трибунов тоже сформировали отряды из вооруженных людей, так что на форум обыкновенно являлись три маленькие войска. Не проходило почти ни одного дня без кровопролитной схватки на улицах и на форуме. Иногда отряды дрались между собою, иногда какой-нибудь из них нападал на дом политического противника своего вождя. Все дела останавливались. В 52 г. произошла драка между Клодием с его отрядом и Милоном. Клодий был убит. Драки на улицах стали сильнее прежнего. «Беспорядки продолжались ежедневно, кровь текла обильно».

В 51 г. Помпей при помощи войска восстановил в Риме порядок. Предводители буйствовавших вооруженных отрядов были убиты или подвергнуты наказанию. Жизнь и собственность снова стали пользоваться безопасностью. Засим последовала целый ряд междоусобных войн.

В 49 г. Цезарь переходит Рубикон, захватывает Италию и соседние острова. Начало борьбы его с Помпе — ем. В 48 г. Фарсальекая битва в междоусобной войне между Цезарем и Помпеем. 47 г — междоусобная война Цезаря в Египте. 46 — междоусобная африканская война. 44 — убийство Цезаря. 43 — Моденская междоусобная война между Антонием и Брутом. 42 — битва под Филиппами. 42–41 — Перузийская война. 36 — война Октавиана с Секстом Помпеем. 31 — битва под Акциумом с Антонием.

После смерти Юлия Цезаря Антоний с неслыханной наглостью раздавал должности, почести и денежные награды, произвольно распоряжался казною и всякими государственными имуществами. Чтобы уплатить громадные долги, добыть деньги на пиры и на расходы любовниц, он торговал привилегиями, магистратурами и провинциями. Все шло в торг, все римское государство поступило в продажу. Дом Антония походил на рынок. Он и его жена наперебой собирали деньги. Принимать их по счету было некогда, принимали по весу.

Антоний и Октавган решили составить, по примеру Суллы, списки сенаторов и всадников, обрекаемых на смерть. Они условились отдать на убийство тех, кого внесут в эти списки, а имущества убиваемых конфисковать. Подобно греческим тиранам, триумвиры убивали, чтобы грабить, и грабили, чтобы поддержать свое владычество. Они повели свои войска на Рим. Рим представлял вид города, взятого приступом. Никто не знал, сколько человек обречено на смерть. Повсюду стоял стон, все бежали, слышались пустые угрозы, взрыв отчаяния. Отважного решения не принял никто. Ночью некоторые из осужденных успели скрыться, в том числе и Цицерон. Когда утром триумвиры ввели в город свои войска, у всех ворот города была поставлена стража. Уничтожив возможность побегов, выставили в нескольких местах списки о проскрипции. Они перечисляли имена осужденных на смерть и угрожали смертью каждому, кто скроет или поможет бежать, обещали за голову каждого награду: свободному человеку — пять тысяч динариев, рабу — десять тысяч, свободу и право гражданства.

За первым списком последовал второй со ста пятьюдесятью именами, на следующие дни списки пополнялись новыми именами. Число убитых доходило до трехсот сенаторов и две тысячи всадников. Как и во время свирепостей Суллы, была дана воля всем страстям, были разорваны все узы дружбы и родства. Город был наполнен телами убитых. Многие были убиты в своих домах, многие на улицах, площадях и в храмах. Головы их выставлялись на ораторской трибуне форума, тела бросали в Тибр или оставляли на съедение собакам и птицам. На мальчиков надевали тогу, чтобы внести их, как совершеннолетних, в списки проскрипции, а убивали для того, чтобы взять их имущества. Неверные жены выдавали убийцам мужей, сыновья, жаждавшие получить наследство, выдавали отцов, рабы и отпущенники — господа, должники — кредиторов. Ужаснее всего в эти дни террора было не то, что было убито много людей, а то, что их убивали по плану, хладнокровно обдуманному. Каждый триумвир покупал у других согласие на убийство своих врагов, соглашаясь на убийство своих друзей. Всему римскому народу было поручено убивать своих сограждан: весь он мучился страхом смерти и весь был приглашаем совершать убийства. Когда было покончено с убийствами, начались насильственные поборы денег в неслыханном размере.

В 36 г. уже настал заметный поворот к лучшему. Правительство, приводя в порядок государство, упорно истребляло ремесленников. В течение несполна одного года все города стали совершенно безопасны. «Видно было, — прибавляют историки, — что в Риме есть правительство».

В последний год периода (22 г. по Р. X.) в Риме произошли беспорядки, в которых обнаружился заговор на жизнь императора Октавиана-Августа.

Так же, как и во все периоды упадка, в Риме была огромная задолженность.

Еще в начале периода Лукулл защитил население провинции Азии от бесчеловечного притеснения откупщиков и ростовщиков, которым оно задолжало уплату контрибуции, наложенной Суллою. Эта сумма первоначально составляла двадцать тысяч талантов, а с процентами возросла до ста двадцати тысяч. На уплату долгов города принуждены были продавать утварь храмов, изображения богов, частные люди продавали своих детей. Когда у них все было отнято, их заковывали в цепи, подвергали пыткам, держали под солнечным зноем или ставили босыми ногами на лед.

В 49 г. Цезарь засчитал в число долга уплаченные проценты и издал приказание принимать от должников в уплату долгов движимости и недвижимости. В 48 г. претор Целий предложил уничтожить все долги, но был сброшен с трибуны. В 47 г. Цезарь поручился должникам, что проценты будут уничтожены за последние три года. Римская аристократия была запугана тогда «в необъятные долги».

В общественной жизни Рима важную роль играли взятки. Продажность распространилась во всех сословиях, от высших до низших. Чрезмерные расходы на роскошные пиры, на удовольствия и пороки пышной и изнеженной развратной жизни, покупка голосов на выборах, разные политические козни, постройка и отделка роскошных домов, великолепием которых вельможи старались превзойти друг друга, содержание бесчисленной прислуги и всякие другие мотовства поглощали даже и колоссальные состояния. Ростовщики выводили расточителей из затруднения, но давали деньги лишь за громадные проценты, потому что уплата была не верна и вообще приходилось долго ждать ее. Таким образом, влиятельнейшие и знатнейшие люди были обременены огромными долгами, и многие из них желали политических и общественных катастроф для уничтожения своих долговых обязательств. В особенности было много промотавшихся обремененных долгами людей между приверженцами Цезаря; они надеялись, что он уничтожит их долговые обязательства. Он подавил их попытки произвести отмену долгов насильственным путем, но не мог не оказать им поддержки, потому что иначе они остались бы нищими, давал им богатые подарки, восстановил прежний закон, по которому неуплаченные проценты выбрасывались из расчета, а уплаченные зачислялись в уплату самого капитала ссуды. Он обязал кредиторов принимать в уплату долга движимое и недвижимое имущество должников по той цене, какую оно имело до междоусобных, установил высшую норму процентов, смягчил прежние законы о взыскании долгов и пр. Законами о роскоши Цезарь хотел уменьшить мотовство, определил наивысшие цифры расходов на пиры, запретил слишком дорогие наряды, постройку чрезмерно громадных и великолепных дворцов и гробниц.

В 45 г. претор Марк Целий Руф, сенатор, обремененный долгами, вступил в союз с Титом Анийем Милоном. Они набрали толпы невольников, бродяг и других отчаянных людей и начали действовать революционным путем для уничтожения долгов, но оба были убиты в Кампании. Через некоторое время поднял смуты в Рим другой приверженец Юлия Цезаря, народный трибун Публий Долабелла. Замысел его был тот же самый.

Очень естественно, что при таких условиях капиталисты, ростовщики, которым люди знатнейших фамилий были должны колоссальные суммы, владычествовали над всеми общественными делами.

Страсть к передвижениям с мюзета на место, всегда овладевающая вырождающимися людьми, в этом периоде обнаружилась у простонародья в виде обыкновенного бродяжничества, а у аристократии — в страсти к путешествиям. «Итальянские богачи разъезжали для своего развлечения по провинциям и надолго покидали родину».

Золотой век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 22 г. до Р. X. — 28 г. по Р. X

В любом учебнике именно к этой, а не к какой-либо другой эпохе относится название «Золотого века римской литературы». Но и помимо литературы признаки высокого подъема римской интеллигенции невольно бросаются в глаза. Об этом времени пишут, что «благие последствия мира обнаруживались во всех сферах человеческой деятельности».

Римляне видели причину своего подъема в изменении правительственной формы и в деятельности правительства, а потому виновником подъема считали императора Октатана-Августа. Поэты того времени писали: «По твоей милости, о император, вол спокойно пасется на пастбище, корабли без опасения плавают на успокоенных морях». Гораций говорит «о любви и преданности римского народа к властителю, который возвратил ему законный порядок, мир в благосостояние». Миллионы людей находили владычество Августа великим благодетелем богов и молились за продление его жизни. Сенат и народ единодушно дали ему титул «Отца отечества». «Это, — говорит Вебер, — не было делом одного только раболепства».

Почти повсюду в провинциях появляются признаки возрождающегося благосостояния и порядка. Развились торговля, промышленность и художественная деятельность. О развитии благосостояния говорят величественные памятники архитектуры, остатки воздвигнутых в то время храмов, театров, амфитеатров, колоннад, терм и водопроводов.

В провинции Азии, где стала развиваться промышленность, насчитывалось до пятисот городов. Испанские племена «привыкли» к земледелию и к спокойному быту. Их города, соединенные между собою хорошими дорогами, стали центром римской цивилизации, торговой и промышленной деятельности. В Галлии кроме развития земледелия, промышленности и торговли деспотические права кельтских князей заменились гражданской свободой и равноправием. Египет достиг такого богатства, какого не имел ни при Птоломеях, ни при фараонах. Он стал житницей города Рима. Установилась даже не существовавшая прежде торговля с западной Индией. «Каждый год более ста римских торговых кораблей плавало к западному берегу Индии и в Персидский залив». Словом, «монархия исцелила раны, нанесенные провинциям республикою».

Владычество римлян было упрочено проложением дорог и постройкой укреплений, а также основанием военных колоний. Октавиан имел под своею властью все легионы. Начальниками их были легаты императора, они служили ему с полной преданностью и, проникнутые сословным военным духом, полагали свою славу и честь в величии своего повелителя, бывшего олицетворением римского государства.

Жалованье провинциальным чиновникам назначено было постоянное и было достаточно для удовлетворения всех необходимых потребностей. Вместо пребывания в провинции в течение нескольких месяцев чиновники оставлялись там на долгое время, чтобы могли познакомиться со всеми потребностями края, проникнуться обычаями провинции, сжиться с ее жизнью. Страна, отданная их попечению, уже не была для них местом ссылки и поприщем всякого рода хищения.

Правда, что рудники и таможенные пошлины по-прежнему отдавались на откуп, военная повинность была местами обременительна, но все эти невыгоды далеко перевешивались тем благом, какое приносил прочный и справедливый порядок. Десятинная подать с хлеба, взимание пятой доли продукта виноградников и оливковых плантаций и другие натуральные повинности были заменены денежными по справедливой оценке среднего дохода. Государственная почта, имевшая многочисленные станции, облегчала сношения столицы с провинциями. Сумма государственных доходов была значительно увеличена. Еще больше возросли они оттого, что в управлении финансами был введен строгий порядок. Государство само стало взимать поземельный налог и общий налог с имущества в провинции, прекратив отдачу его на откуп; взимание других налогов через откупщиков было подчинено строгому контролю. Эти преобразования очень сильно увеличили государственный доход, так что он, по вычислению Гиббона, составлял при Августе не меньше, если не больше, ста миллионов рублей.

За всеми расходами в казне оставались огромные излишки, на которые можно было строить громадные здания и покрыть государство сетью дорог. Общественные здания стали размножаться с каждым годом и строились по планам все более колоссальным и великолепным. Форум Августа с храмом Марса Мстителя, храм Юпитера Громовержца, храм Аполлона, построенный из белого мрамора на Палатинском холме, храм Квирина на Квиринальском холме принадлежали к великолепнейшим зданиям Рима. Были построены роскошнейшие колоннады. Считают, что в общем Август воздвиг восемьдесят два храма. Был построен Дирибитэриум, обширнейшее из всех когда-либо существовавших зданий, где раздавались народу хлеб и дощечки для голосования в народном собрании, а также жалованье воинам. Все эти общественные здания возбуждали удивление современников; они удивляют и потомство. На Марсовом поле храмы, колоннады, общественные здания для государственных дел и для народных развлечений образовали новый город, превосходивший своим великолепием прежней семи-холмный Рим. Этот город быль единственным в своем роде, таким, какого не бывало ни прежде, ни после. Много было построено и в старом городе. Открыто было сто семьдесят бесплатных бань для народа. Одно из тогдашних зданий, а именно Партенон, уцелело и до настоящего времени. «Август по справедливости мог сказать, что, найдя Рим кирпичным, оставил его мраморным».

Кроме того, были поправлены испорченные временем и отсутствием ремонта водопроводы, очищены переполненные грязью подземные каналы, распространявшее ядовитые испарения. Были построены два новых водопровода, так что никогда не было в целом мире другого большого города, который был бы снабжен чистой родниковой водой в таком изобилии, как древний Рим.

Еще при Цезаре три греческих геометра прошли все государство, снимая планы, измеряя расстояние и собирая подготовительные материалы для задуманного преобразования в управлении провинциями. При Августе эти измерения и наблюдения послужили проведению новых дорог и трактов. Август улучшил тракты, находившиеся в Италии, и покрыл целой сетью дорог всю Галлию и Иберийский полуостров. Дороги строились прочные, шоссейные. От этого выиграла и торговля, и цивилизация. Государство закипало новой жизнью. Изгнанный некогда труд снова основался в государстве.

Вновь учрежденная полиция была так исполнительна, что разбойники, шатавшиеся по всей Италии, исчезли без следа. В самом Риме зоркая полиция и хорошо устроенная пожарная команда, распределенная по четырнадцати частям Рима, давали безопасность жизни и собственности и обуздывали буйное столичное население. Вооруженные отряды и эскадры очистили Италию от разбойнических шаек и охраняли берега от пиратов.

Август старался всеми способами избавить Рим от тунеядцев и помочь беднякам. Чтобы уменьшить массу праздных людей, он основал двадцать восемь колоний для ветеранов и бедняков, покупал земли для этого, ограничил число людей, получавших хлеб даром, приказал проверить права каждого из пользовавшихся этой выгодой. Снабжение Рима дешевым хлебом было одною из самых трудных обязанностей правительства.

Политические страсти, волновавшие римское общество в течение ста пятидесяти лет, замолкли. Те, кто пережил время погибели, желали спокойствия, знатные, чтобы насладиться благами, какие дают богатство, образованность, науки и искусства, масса народа, чтобы жить без политических волнений. Интерес к общественной (или, правильнее сказать, к политической) жизни стал быстро ослабевать. Часто приходилось устанавливать штрафы с сенаторов, не посещавших заседаний, потому что не являлось в сенат столько членов, сколько было нужно для законности решения. Часто не бывало охотников стать народными трибунами, и императору приходилось самому искать кандидатов.

«Умерла, — говорит Вебер, — заинтересованность общества государственными делами, заглохло в вельможах желание получать правительственные должности. Образованные люди того времени все больше и больше устранялись от государственной жизни, искали удовлетворения себе в области прекрасных форм. Искусство и наука стали для них главным делом жизни. Вельможи и знатные дамы писали стихи, разговор в обществе вращался обыкновенно на литературе. Лавки книгопродавцев стали сборными местами образованных и ученых людей. Богачи принимали гостей в своих библиотеках.

Книгопродавцы не могли удовлетворить требованиям. Увеличивалось число публичных чтений ораторов и поэтов, прибывало библиотек. Анний Поллион заложил библиотеку в Atrium libertatis. Август — вторую в храме Апполона, около собственной квартиры. Техника списыванья рукописей была усовершенствована, так что книгопродавец разом выпускал в продажу массу экземпляров купленного им нового произведения литературы. Экземпляры новых книг в большом количестве отправлялись римскими издателями в провинции. Книжная торговля приняла обширные размеры. Любовь к искусству, знакомство с литературой, изящный вкус и образованность делались необходимостью в светском обществе Рима. В противоположность периоду упадка, когда родной язык презирается и портится иностранными заимствованиями, римляне того времени привыкли говорить таким чистым латинским языком, что малейшая ошибка против правил грамматики или просодии в драме замечалась и строго порицалась публикой. В Риме для всех был образцом пример двора, принимавшего даровитых писателей в свой ближайший круг и поддерживавшего их щедрыми пособиями. Подражать этому стало необходимой принадлежностью хорошего тона. Гай Цильний Меценат в те времена стал таким образцовым покровителем ученых, литераторов и художников, что имя его стало нарицательным.

В Риме образовались ученые общества, состоявшие из молодых людей, для изучения греческих писателей, для перенесения александрийской литературы в Италии и для разработки разных отраслей поэзии. Скоро эти общества приобрели решительное влияние на литературный вкус. Они чуждались политики и заботились лишь о чисто литературных интересах, как-то о выработке и обогащении литературного языка, о легкости и правильности стиха и пр.

Римская литература в этом периоде достигла высшего пункта своего развития. В то время жили и писали всемирно известные: Тит Ливий, Гораций, Виргилий, Катулл, Галл Тибулл, Проперций, Овидий, а кроме того Варрон, Гитин, Флакк, разносторонние ученые, как Цельс — римский Гиппократ, правоведы: Лабеон, Капитон, Трог Помпеи, Азиний Поллион, историки, как Диодор Сицилийский, Николай Дамаскинский и Дионисий Галикарнасский, великий географ Страбок, Дионисий Пенегет и пр. Здесь же нельзя не упомянуть об Агриппе, по приказанию которого была составлена карта всего государства, объясненная приписками. В области искусства известен архитектор Витрувий. Из живописцев история упоминает пейзажиста Людия. Сами императоры Август и Тиберий писали стихи.

Что касается простонародья, то оно, как видно из нашей схемы, переживало в это время вторую половину Железного века, а следовательно в противоположность интеллигенции находилось в упадке. И действительно, мы имеем исторические данные, что такой упадок существовал.

«Свирепая борьба партий в Риме и кровопролитные междоусобные войны прекратились, но тем не менее два миллиона распущенного и неспособного к труду римского населения, огромную долю которого составляли выходцы из деревни, не могли сделаться лучше и привыкнуть к работе. Их количество уменьшалось вследствие ссылок, основания колоний и других мер, а оставшиеся были успокоены заботами об их пропитании и удовольствии и при помощи хорошо организованной полиции. Но все средства, предпринимаемые правительством для улучшения этой толпы, остались только новшествами. Причины недуга оставались не изложенными, не говоря уже о том, что раздача хлеба бедным гражданам Рима обходилась государству в несколько миллионов, и снабжение Рима дешевым хлебом было одною из самых труднейших обязанностей правительства».

Но упадок простонародья отражался, кроме того, на составе армии и, следовательно, на внешних делах Рима, которые за описываемый период были далеко не блестящи, в особенности если принять в расчет общую численность населения тогдашней римской империи и сравнить ее внешние дела с таковыми же в других периодах римской истории. Слабость Римской империи при ее высокой цивилизации, при ее образцовом порядке, при хорошем финансовом положении и при громадности ее территории не совсем понятна для современных историков, и потому они стараются объяснить ее тем, что оба государя этой эпохи, и Август, и Тиверий, «не любили войны».

Правильнее было бы объяснить миролюбие Августа и Тиверия тем, что они знали слабость своих войск и благоразумно воздерживались от больших войн, чтобы не попасть в критическое положение. История дает нам множество фактов, доказывающих, что тогдашняя римская армия была мало способна к войнам завоевательным.

Войны в Испании и в Альпах Август вел только для безопасности и для упрочения провинций. Войны в Далмации и Паннонии были оборонительные, и только на Рейне Август надеялся сделать завоевания.

Первая экспедиция Друза против германцев в 12 г. до Р. X. окончилась безуспешно. Только помощь фризов, союзников Рима, спасла римский флот от гибели, когда его корабли, во время отлива, остались сидящими на мели.

Во вторую экспедицию в 11 г. недостаток в провианте и приближение зимы заставили римлян вернуться, причем римское войско чуть не погибло, окруженное неприятелем в тесном горном проходе.

В третьем походе Друза в Германию в 10 г. Друз, по преданию, испугавшись видения, грозившего ему гибелью, поспешно отступил и дорогою умер.

В 8 г. Тиберий, заступивший вместо Друза, предпочел действовать против германцев переговорами, хитростью, коварством и этим путем достиг более значительных успехов, чем силою оружия.

Что касается походов Домиция, Агенобарба и Винниция, то подробности об их победах остались для истории неизвестными; известно только, что Август запретил римским военачальникам ходить на Эльбу. Было решено вместо силы оружия вновь употреблять более верные средства: обольщение, хитрость и коварство.

Тиверий, которому снова было поручено начальство над войсками, сделал блестящие военные подвиги в Германии между Эльбою и Везером, но когда римские легионы ушли оттуда, свобода тамошних народов, подвергшаяся лишь мимолетной опасности, снова восстановилась. Тиберию удалось только установить римскую власть между Рейном и Везером.

Война в Паннонии в 6 г. по Р. X. в сущности не была внешней войной, а усмирением мятежа в области, уже завоеванной римлянами ранее. Такие войны всегда легки для государства. Внутренних неприятелей оно побеждает легко даже в то время, когда несет сплошные поражения от внешних.

Римское войско было так плохо, что и эта сравнительно легкая для него война была для римлян тяжким бедствием. Ужас овладел Римом, опасность, грозившая ему, была так велика, что Август предпринял самые экстренные меры. Он призвал в войско ветеранов, уже отпущенных в отставку, установил подать с рабов для покрытия расходов войны и заключил мир с германцами, против которых римляне только что собирались идти войной. Несмотря на это война длилась три года, была опустошительна и Светонии называет ее самой ужасной из всех, какие были со времени второй пунической войны. Тиверий и Германик то сражались, то старались перессорить инсургентов, то действовали вероломством. Когда Германик привез в Рим известие о победоносном окончании трехлетней войны, то римляне пришли в восторг.

В 9 г. по Р. X. римляне потерпели знаменитое поражение от германцев в Тевтобургском лесу. Вар потерял римское войско в пятьдесят тысяч. За поражением войска последовало взятие римских укреплений и владычество римлян на правом берегу Рейна, начинавшее уже утверждаться, было уничтожено. В следующем 10 г. Тиверий перешел через Рейн, чтобы показать германцам, что сила римлян не сломлена, но не отходил далеко от берега.

В 14 г. Германик, приехавший на Рейн, нашел римское войско бунтующим. Воины отбросили всякое повиновение начальству, всякую дисциплину, Жаловались на долгую и тяжелую службу, требовали подарков и прибавки жалованья, шумно предлагали Германику сан императора и в заключение перессорились между собою. В кровопролитной схватке между ними были убиты их отважнейшие предводители, и Германику с большим трудом удалось наконец восстановить порядок.

В этом же году Германик предпринял удачный поход, чтобы отомстить за Тевтобургский лес, удачно напал врасплох на племя марсов и истребил их. Его отступление было сопряжено с большими опасностями.

Второй поход Германика против германского вождя Арминия был уже неудачен: римская конница потерпела большой урон, и отступление римлян снова сопровождалось большой опасностью. В двухдневной безуспешной битве римляне потеряли свои походные вещи, силы их были изнурены, потеря войск большая, и они видели перед собою верную гибель.

В 15 г. Германик одержал над германцами победу благодаря тому, что ввел в бой отряды галлов, ретийцев и винделикийцев. Но следующая затем битва была нерешительна. Германик поспешно отступил и не принял никаких мер, чтобы удержать под властью Рима области, из которых он уходил.

В заключение Тиберий отозвал Германика в Рим, причем в письме своем говорил, что уже достаточно бедствий, достаточно побед, что честь римлян уже восстановлена. Этим кончились все военные подвиги римлян во второй половине Золотого века.

Конец настоящего периода римской истории занимает царствование Тиберия. Этот государь четырнадцать лет царствовал в Золотом веке и девять лет в Серебряном, а потому первая половина его царствования прошла в периоде подъема, а вторая в периоде упадка. Но так как все успехи и неуспехи государства народ приписывает в своем невежестве личным качествам государя, то у Тиберия есть две совершенно противоположные характеристики: одна — хорошая — принадлежит Золотому веку, а другая — неудовлетворительная — Серебряному. В Золотом веке он был человеком высокого ума и характера, обладавший многими добродетелями: историки сравнивают его с Фридрихом II прусским. В Серебряном же он напоминает Филиппа II испанского и состоит почти из одних пороков.

Вот характеристика этого императора в Золотом веке, а противоположная будет приведена в своем месте в Серебряном.

Дела иностранной политики Тиберий вел искусно и успешно, сановников назначал разборчиво: умеет находить людей достойных. Государственное хозяйство и управление провинциями было очень хорошо. Благоразумная бережливость, простота и экономия императора в домашней жизни представляли резкую противоположность роскоши и мотовству вельмож. Бережливый Тиберий уменьшил великолепие игр и других народных развлечений. Государство не страдало при нем от буйства воинов. Светоний хвалит Тиберия за то, что он чуждался всякой пышности, отвергал раболепные почести, какие предлагались ему сенатом и народом. Тиберий выказал себя хорошим полководцем, искусным правителем, был человек очень умный, хороший оратор, сохранял безукоризненную нравственность среди порочного общества, старался внести в администрацию порядок, в судопроизводство справедливость, охранял спокойствие в провинциях, стремился защитить их от угнетения.

В конце рассматриваемого периода, за восемь лет до его конца, в 20 г. по Р. X., т. е. около рокового 43 г. периода появляются первые признаки начинающегося упадка. В уголовных процессах стал господствовать произвол, несмотря на старания Тиберия его устранить, явилось покровительство доносчикам и клеветникам, стало распространяться льстивое раболепство, а также погоня за титулами и мелочное честолюбие.

Серебряный век, первая половина

УПАДОК. 28–78 гг. по Р. X

При обыкновенных условиях упадок в этом периоде бывает умеренным, но перед окончательной гибелью государства, как это было в Риме, он достиг

страшной напряженности, и его течение утратило свою обычную правильность.

Начало этого периода было совершенно правильно и своевременно, но упадок шел настолько усиленным темпом и отличался такой необыкновенной напряженностью, что достиг своего максимума на девять лет раньше срока, когда должен был кончиться период. Обычный ход государственной жизни нарушился, и упадок сменился несвоевременным подъемом, который продолжался тринадцать лет (со вступления на престол императора Веспасиана до смерти его сына императора Тита). Так как по закону равновесия несвоевременный подъем должен был возместиться таким же несвоевременным упадком, то он и последовал в следующее затем царствование Домициана, продолжавшееся восемнадцать лет и пришедшееся в новом полустолетии. Чтобы несвоевременный подъем сравнялся по числу лет с несвоевременным упадком, надо было бы от царствования Домициана отнять два с половиной года и прибавить к подъему. Сделать это мы имеем полное основание, так как начало царствования Домициана вполне носило черты подъема. Ему приписывают «некоторое округление границ и усовершенствование пограничных укреплений». Кн. Юлий Агриппа именно в это время расширил пределы римского владычества в Британии и задумывал уже овладеть островом Ирландией. Следовательно, с большой достоверностью мы можем принять, что несвоевременные подъем и упадок продолжались оба приблизительно по пятнадцать лет.

Упадок настоящего периода может по справедливости считаться образцом хорошего упадка по той напряженности, до которой дошли все пороки Рима.

Роскошь, мотовство и расточительность расцвели тогда пышным цветом. До бесконечной роскоши доходили, например, бессмысленные постройки императора Калигулы. Между прочим, он построил никому ненужный мост через залив длиною до пяти верст. По мосту была проведена шоссейная дорога, а по сторонам ее гостиницы и места для отдыха. Еще большая роскошь является в постройках Нерона, из которых самая замечательная его «Золотой дом». Он состоял из нескольких отдельных зданий, стоявших далеко друг от друга и соединенных колоннадами. На обширном пространстве были расположены луга, искусственные озера, виноградники, рощи с разными зверями и пр. Размеры главного здания были так велики, что внутри шли тройные перистили о тысяче колонн. Вестибюль был так высок, что в нем можно было поставить статую Нерона вышиною до ста футов. Стены некоторых комнат и синего дворца были выложены золотом, драгоценными камнями и даже жемчугом, а потолки блистали работами из слоновой кости. Картины и статуи для украшения были собраны со всей Греции. Архитекторы не останавливались ни перед какими расходами.

Но не одни только императоры роскошничали в своих постройках. Сенека порицает также роскошь частных лиц, которая сделалась обыкновенной даже для бань. «Во избежание прослыть бедняком, — говорит он, — никто не строит бани иначе как со стенами, выложенными александрийским и нумидийским мрамором с помостом, украшенным мозаичной живописью, с бассейнами, выложенными фассийским мрамором — явление, некогда редкое даже в храмах, — и с серебряными богатыми кранами. А в термах вольноотпущенников! Сколько тут статуй, сколько колонн, ничего не подпирающих, поставленных только для украшения, из одной лишь роскоши! Какие тут массы воды, с шумом текущей по ступеням!» По словам Плиния, изнеженные римские дамы имели даже бани, выложенные серебром.

То же самое и в одежде. Римские франты имели обыкновение обвешивать себя с ног до головы жемчугом и драгоценными камнями. У патрийцев было в моде носить при себе различные фигурки из янтаря, из которых некоторые стоили столько же, сколько живые люди. У Ювенала и в особенности у Петрония можно найти их яркое описание.

О роскоши пиров того времени свидетельствуете известный рассказ о Тримахионовом пире, принадлежащий перу Петрония. На пиру Тигеллина при Нероне устроен был огромный плот на озере, который во время пира двигался по озеру. Блюда на пиру были приготовлены из самых редких и дорогих лакомств, привезенных со всех концов государства. Позже, при императоре Вителлин, на каждый обед тратилось не менее двадцати тысяч рублей на наши деньги, а однажды приготовлено было одно блюдо, стоившее более пятидесяти тысяч рубелей.

О той же самой роскоши, а вместе с тем о лености изнеженности высших слоев римского общества свидетельствует страшное изобилие рабов в каждом тогдашнем римском состоятельном доме. Знатные городские дома были полны рабов, исполнявших различного рода обязанности, от самых низких до самых высоких. Многие из их занятий были совершенно бесполезны и придуманы только для парада. Раб-привратник заменял сторожевого пса. Далее шли сторожа в атриуме, придверники, рабы, поднимавшее перед гостями портьеры. Потом толпа слуг во внутренних покоях, прислужники в банях, в столовой, метрдотель и его многочисленные подручные и поставщики рабы, разрезавшие и обносившие кушанья, рабы, пробовавшие разные блюда, прежде оно подавалось господину, нарядные раздушенные юноши, сидевшие у ног господина или разливающие вино в чаши, рабыни певицы и танцовщицы, рабы, составлявшие свиту господина на улице, несшие факелы или мешки с золотом, которым патриции щедро оделяли толпу, и пр.

При таком изобилии прислуги господин мог ровно ничего не делать. Ручной труд пользовался величайшим презрением. Даже знаменитый философ Сенека быль о нем весьма не высокого мнения: «Изобретение ремесел, — говорил он, — принадлежит жалким и низким рабским душам. Душой человека руководит мудрость: она не приучает руки к труду, она не изготовляет утвари для повседневного обихода».

Огромная масса денег пожиралась также устройством различных увеселений. При Калигуле народные развлечения устраивались в таком размере, что еще не было видано до сих пор ничего подобного: нескончаемым рядом шли драмы, пантомимы, гладиаторские бои, битвы с хищными зверями, скачки на колесницах и пр. Все это делалось с неимоверным великолепием. Расточительность на игры не имела границ. Неудивительно, что менее чем в год был растрачен весь запас денег в казне, собранный Тиберием и простиравшийся до громадной суммы, более ста двадцати миллионов на наши деньги.

Всякого рода преступления, убийства и казни шли в этом периоде непрерывной чередой, все усиливаясь к его концу.

В 29 г. деспотизм Тиберия достиг полного развития. Каждое заседание сената кончалось смертными приговорами. Весь Рим трепетал, все сословия раболепно преклонялись перед всемогущим фаворитом императора Сеяном. Он составил заговор против императора, но был арестован и убит. Его тело было выброшено на лестницу тюрьмы и предано поруганию. В Риме несколько дней продолжалось буйство радости и мести. Народ преследовал приверженцев Сеяна, разграбил и сжег много домов. Два сына и дочь Сеяна были убиты, а жена лишила себя жизни. Доносчики и судьи не знали себе отдыха. Каждый, кто был близок к фавориту или получал от него милости, подвергался смерти. Темницы наполнились людьми всякого возраста. Через два года по смерти Сеяна (33 г.) все обвиненные в соучастии с ним были убиты за один раз и тела их выброшены на ступени темницы. В последние годы своей жизни Тиберий предавался необузданной свирепости, но в этом ему много помогали сенаторы и всадники, губившие друг друга. Большая часть погибших сами подготовили себе смерть интригами, которыми губили других.

Но все эти казни и свирепости были пустяками в сравнении с тем, что последовало во времена Калигулы.

За всякое возражение в сенате Калигула наказывал как за мятеж против императорской власти. Он возвел себя в сан Бога и заставил народ строить себе храмы и приносить жертвы.

Однажды, когда в цирке бросали на растерзание зверям преступников, их оказалось меньше, чем было нужно. Император велел схватить первых попавшихся людей из публики и бросить зверям.

В день своего рождения Калигула въехал в Рим и возобновил там свои свирепости. Действительные или мнимые заговоры служили ему предлогом для убийств. День и ночь работали орудия пытки перед глазами злодея, который наслаждался видом страданий и требовал только, чтобы мучимые мучились долго.

Когда казна была пуста, то, чтобы добыть денег, были возобновлены процессы об оскорблении величества, чтобы убивать и ссылать богатых людей и конфисковать их имущество. Процессы такого рода при Тиберии были невинны в сравнении с этими.

Тогдашние римские императоры вполне соответствовали тому народу, которым управляли. Они были плоть от плоти и кость от костей его.

«Наступили злосчастные дни, — пишут историки. — Добродетели, украшавшие древние времена, исчезли и на их место появились преступления, подобных которым никогда не видел свет и, наверно, не увидит. В Риме совершались все преступления, когда-либо занесенная в летописи человеческой злобы». Столица представляла собою арену ужасов, она обратилась в ад. Порок и злодеяния доходили до настоящего неистовства. Общественное здание подвергалось тлению и разлагалось на части. Испорченность нравов была всеобщая. Высшие классы обнаруживали повсюду исчезновение нравственного принципа, аристократия получила чисто демонический характер. Народ обратился в чернь и стал собранием настоящих атеистов. Законы утратили всякую цену. Истец должен был давать взятку, прежде чем затевать процесс.

Святые обряды религии нарушались. В Риме не было ничего священного, ничего безопасного от рук жадных хищников. Благородство происхождения и блеск богатства вели людей к верной гибели. Добродетель считалась преступлением, подвергавшим люлей опасности. Сила ума, заставляющая людей стремиться к занятию общественных должностей, и скромность, побуждавшая их отклонять от себя почести, составляли одинакового рода преступления. Единственным мерилом человеческих различий было богатство.

Преступления, о которых упоминается в истории, были вопервых убийства, «не сопровождавшиеся раскаянием», отравление, возведенное в систему, прелюбодеяние, доходившее до кровосмешения, и измена родителям, мужьям, женам и друзьям. Свободные люди изменяли своим покровителям, а тот, кто жил без врагов, умирал от измены друга.

Разврат и всякие бесчестные поступки все более входили в обычай и упадок нравов стал выказываться необузданно. Люди соверничали между собою в распутстве и опасно было в нем не участвовать. В 61 г., когда началась в Риме междоусобная война, Тацит пишет: «Ужасное и гнусное зрелище представлял собою Рим. В одних местах шла битва, убивали людей, в других люди нежились в банях, пировали; подле крови и груд тел были публичные женщины и люди, подобные им. Весь разврат роскошного спокойствия и все свирепости взятия города приступом совершались одновременно, так что казалось, будто одна часть города охвачена безумием ярости, а другая — безумием веселья».

В начале периода, по-видимому, предпочитали убивать людей ядом. Еще в конце предыдущего периода начало было положено отравлением Германика. Потом в 23 г. за ним последовал сын Тиверия, Друз, в 41 г. — Марк Юний Силан и император Клавдий, в 55 г. — Британик.

Были даже специалистки по приготовлению ядов, как знаменитая галльская отравительница, Локуста. Позже отравления сменяются открытыми убийствами. Убийцы уже не имели надобности прикрывать свое преступление. Таким образом были убиты четыре императора: Калигула, Гальба, Вителий и Домициан.

Само собою разумеется, что разврат сильно процветал в этом периоде, как и во всех упадках, но историки особенно сильно подчеркивают развращенность и бесстыдство женщин. По этому поводу следует воспользоваться случаем и отметить различие в вырождении мужского и женского пола, о котором не было ничего сказано во вступлении. Есть много данных исторических, этнографических и статистических, доказывающих, что вырождение женщин в одном и том же народе совершается не параллельно общее правило, что в вырождении женщина постоянно отстает от мужчины. Если мужчина вырождается в высший тип, т. е. поднимается, то женщина, отставая от него, становится во всех или во многих отношениях ниже мужчины. Ее отношение рождаемости к смертности становится ниже мужского, болезненность больше, средняя продолжительность жизни меньше, преступность мужчин, которых всегда родится больше, чем женщин. Если же мужчина вырождается в низший тип, т. е. падает, то тогда женщина также отстает от мужчины и потому становится во многих отношениях выше его. Она более живуча, чем мужчина, здоровье его, более способна к труду, менее преступна и т. д. Такое положение вещей влечет за собой численный перевес женщин над мужчинами. В историческом цикле первый случай имеет место в веках Золотом и Себебряном, а второй — в Медном и Железном.

Римская история является прекрасной иллюстрацией для этого правила. В Золотом и Серебряном веках настоящего цикла римляне — мужчины поднимались, женщины во всех отношениях им уступали, и вот мы видим постоянные жалобы истоков на распутство и бесстыдство римских женщин. О второй же половине цикла, о веках Медном и Железном, мы имеем прямо противоположный сведений. Так как вопрос этот весьма важен и интересен, то мы несколько отвлечемся в сторону и посмотрим, что вообще пишут римские историки о женщинах Золотого и Серебряного веков.

Образец распутности женщин в Золотом веке дает прежде всего семейство самого императора Октавиана Августа. Этот император был вообще несчастлив в семейной жизни. Со второй своей женой, Скрибонией, он развелся в тот самый день, когда она родила ему дочь Юлию. Юлия была женщина умная, но развратным поведением причиняла не мало горя своему отцу. Август смотрел сквозь пальцы на то, как его дочь нарушала правила приличия, являясь в публике «окруженной толпой знатных молодых людей». Если отец сердился на нее за слишком легкий костюм, Юлия приходила к нему в скромной одежде и развлекала отца шутками. Но, в конце концов, Август не вытерпел и внезапно отправил свою дочь в ссылку на маленький островок, причем объявил сенату, что Юлия до того забылась в своем бесстыдстве, что сделала форум и ораторскую трибуну местом своих ночных оргий. «Проступки Юлии против приличия, — пишет Вебер, были не ее личной виной, а следствием общей испорченности нравов, господствовавшего в Риме разврата».

Третью жену Августа, Ливию, называют «опытной в деле притворства». Ее обвиняют в отравлении двух сыновей Юлии, чтобы провести в императоры своего старшего сына Тиверия, рожденного от первого мужа и, следовательно, приходящегося пасынком Августу. О ней говорили, что она устроила ссылку третьему сыну Юлии, Постуму. Она же отравила Марцелла, первого мужа Юлии и, как говорят, даже самого Октавиана Августа.

В первой половине Серебряного века упадок римских женщин из высшего класса не прекратился, но стал еще сильнее. «Бесстыдные женщины помогали развитию пошлости, разврата Калигулы. Милония Цезония совершенно расстроила его здоровье любовным напитком, который она ему поднесла». Кроме того, история отмечает трех «развратных» сестер Калигулы: Друзиллу, Агрипину и Юлию Ливиллу. Мессалина, жена императора Клавдия, в разврате и бесстыдстве зашла так далеко, что ее имя сделалось нарицательным. С необузданным сладострастием она попирала ногами все приличия, безгранично предаваясь влечению своей чувственности. Переодетая она ходила ночью в публичные дома под именем Лициски и отдавалась каждому ее выбиравшему. Она добилась казни Аппия Силана за то, что он не хотел быть ее любовником. От живого мужа она совершила обряд бракосочетания с Силием с соблюдением всех юридических и религиозных формальностей. Агриппина, мать Нерона, была так же сладострастна, как и Мессалина. Она заботливее соблюдала внешние приличия, но ее коварство, властолюбие, алчность и отвага на всякие злодейства заставили римлян находить, что при Мессалине времена были менее ужасными. Из числа особенно развратных женщин называют также сладострастную Поппею, вторую жену Нерона, и знаменитую по безнравственности Плацину, жену Пизона, которая предала почтенного Германика и была обвинена во многих очевидных преступлениях».

Но что все эти женщины не составляли исключения из общего правила в первой половине Серебряного века, видно из их исторических свидетельств:

«Женщины высших классов были так безнравственны, так распущенны, что мужчин нельзя было заставить вступать с ними в брак и брак заменился конкубинатом; даже девушки позволяли себе самые страшные нескромности. Важнейшие сановники государства и придворные дамы купались вместе и показывались друг другу нагими. Безнравственность римских женщин заставляла их прибегать к таким возмутительным действиям, что их даже нельзя назвать в современной книге. Они считали годы не по консулам, а по числу своих любовников. Быть бездетною и, следовательно, освобожденною от семейных обязанностей считалось апогеем счастья. Плутарх говорит совершенно верно, что римляне женятся, чтобы сделаться наследниками, а не для того, чтобы иметь наследников. Считалось хорошим тоном предаваться самому противоестественному разврату. Юноши вступали в формальные супружества с мальчиками. Женщины знатнейшего происхождения поселялись в публичных домах.

Император Калигула устроил в своем дворце публичный дом, с которого получал доходы. А императрица Мессалина устроила во дворце притон разврата, куда собирались замужние женщины для свидания с любовниками. На пирушке, устроенной Нероном, самый знатный римлянки отдавались всем без различия, даже рабам и гладиаторам. «Все возрасты, полы и классы общества среди бела дня соперничают между собою в неистовстве животных наслаждений. Римский разврат остался памятен на веки. Римские пантомимы отличались грубым цинизмом. Во время празднеств в честь богини Флоры устраивались бега голых проституток. Множество патрицианок находили упоение в ремесле публичной женщины, так что в царствование Тиверия пришлось даже издать закон для обуздания их сладострастия».

Что и во второй половине Серебряного века нравственность римских женщин стояла очень низко, это можно видеть хотя бы из сатир Ювенала, жившего от 60 до 140 г. В своей «шестой сатире» поэт, отклоняя своего друга Постума от мысли о женитьбе, говорит ему, что женщины их времени «совершенно забыли нравственные правила. Жена сенатора, убежавшая с гладиатором, и Мессалина — вовсе не исключения, такие качества стали общими у женщин. Даже религиозные праздники служат у них предлогом для разврата. А если какая-нибудь женщина не развратница, то она мучит мужа гордостью, честолюбием, капризами, щегольством и расточительностью. Есть женщины, которым нравится заниматься мужскими гимнастическими упражнениями, даже участвовать в гладиаторских играх. Иные увлекаются иноземными суевериями, ходят к прорицателям, астрологам; есть добывающие от этих людей волшебные напитки, которыми освобождают себя от всех мешающих им, даже от детей и мужа».

О состоянии римских женщин во вторую половину того же цикла мы находим данные у Гелльвальда в его «Истории культуры».

«Не мешает помнить, — говорит автор, — что в эпоху Траяна (около вершины подъема) разврат женщин достиг поворотного пункта и что с этих пор встречаются многочисленные примеры благородных, просто одевавшихся и славившихся семейными добродетелями женщин». «В царствование императоров из рода Северов, при Гелиогабале и Александре Севере (в конце Медного и в начале Железного века) женщины правили империей почти двадцать лет. Сын Маммеи, полупомешанный Гелиогабал, не только назначил свою мать и бабку членами Тайного Совета, но хотел учредить Женский сенат. В Риме тогда были женщины-адвокаты и даже женщины-гладиаторы». (Гелльвальд, 285 и 401).

Возвращаясь к прерванному рассказу о пороках, процветавших в Риме в первой половине Серебряного века, необходимо остановиться на двух черточках, находящихся в связи с развратом и постоянно сопровождающих упадки, хотя не всегда попадающих на страницы истории. Сюда нужно отнести: 1) стремление вырождающегося человека освободиться от одежды; 2) кровосмешение, понимаемое вообще в смысле родственных браков.

Первая из этих черт у цивилизованных народов большей частью выражается в распространении между женщинами обычая носить костюмы, обнажавшие их тело. Но иногда, как в Европе в средние века, отрицание одежды становится догматом некоторых сектантов.

Что касается народов нецивилизованных, то у них упадок сопровождается обязательным уничтожением одежды. Надо думать, что желание прикрывать свое тело одеждой было свойственно только белому дилювиальному человеку, а потому, приближаясь при вырождении к питекантропу, современный человек лишается в числе прочих инстинктов и этого.

Что и у римлян в описываемый упадок женщины любили носить нескромные костюмы, обнажающее тело, видно из слов Сенеки, который пишет в похвалу своей матери: «Ты не носила таких платьев, которые скорее открывают тело, чем прикрывают его».

Что касается кровосмешения и вообще браков с родственниками, то в истории о них никогда не заходит речь во времена подъемов, но во время упадков на них жалуются очень часто. Как мы увидим позже, это явление в экономии природы имеет весьма важное значение.

Мы уже приводили выше слова Тацита о том, что в настоящем периоде разврат «доходил до кровосмешения». И вот история дает целый ряд аналогичных фактов. Еще в семействе Октавиана Августа произошло несколько родственных браков. Август женил своего племянника (сына сестры Октавии) на своей дочери Юлии. Дочь этой Юлии, Агриппина, была замужем за своим двоюродным братом, Германиком. Позже, когда начался упадок первой половины Серебряного века, начались браки и любовные связи и между более близкими родственниками. Так Калигула женился на своей родной сестре Друзилле и жил в любовной связи с двумя другими. Император Клавдии был женат на своей родной племяннице Агриппине. Так как в народе в то время появилось стремление к близким бракам, то сенат и народ просили Клавдия издать закон, разрешающий брак дядей с племянницами. Нерон женился на своей двоюродной сестре, Октавии. О самой матери Нерона Агриппине современники передают, что она, чтобы отвратить свое падение, пришла к разгоряченному вином сыну в сладострастном костюме, думая обольстить его. По словам Тацита, кровосмешению помешали только слова вошедшей в это время посторонней свидетельницы. Наконец в самоубийстве Секста Папиния обвиняли его мать, которая после долгих препятствии «принудила его ласками и подарками согласиться на то, чего он мог избегнуть только самой смертью».

Эпидемия самоубийства обязательно сопровождает каждый упадок, но она замечается современниками только тогда, когда достигает грандиозных размеров, как это было в Риме. «Кто, — говорит Дрейпер, — читая летописи времен императоров, — не удивится тому, как умирали в то время люди, встречая свою судьбу с тупым спокойствием, составляющим характерную черту зверей? Появляется центурион с приказом, жертва открывает вену и умирает в теплой ванне». «Во времена Тиверия самоубийство стало явлением самым обыкновенным, — говорят историки, — чуть не повседневным. Поразительные его картины так часты у Тацита, что не знаешь, на которой остановиться».

Историк передает нам о целом ряде самоубийств людей известных, имя которых попало в историю. Вот краткий их перечень:

В 20 г. лишил себя жизни Пизон, гордый патриций, губернатор Сирии, отравитель Германика, в 23 г. — Силий, в 26 г. уморил себя голодом республиканец Кремуций Корд, в 28 г. уморила себя голодом Агриппина, внучка Августа и жена Германика, в 33 г. уморил себя голодной смертью Кокцей Нерва, неразлучный товарищ Тиверия. Он покончил с собой, охваченный страхом и гневом, предвидя несчастия, грозящие Риму в ближайшем будущем. В том же году лишила себя жизни знаменитая Планцина, вдова Кнея Пизона, в 34 г. покончили самоубийством: Помпоний Лабео со своей женой Паксеей и Мамерек Скаур, потомок древних Эмилиев, с женой Секцией, в 37 г. — Арунций Луций, проконсул Испании, и Секст Папиний — из консульской фамилии, в 42 г. республиканец Цецина Пет с женой Аррией и некоторые другие из заговорщиков на жизнь Клавдия, заговор которых не удался, в 53 г. — Статиий Тавр, бывший проконсул Африки, и Силан, жених Октавии, вышедшей за Нерона, в 59 г. — Мнестер, отпущенник и любовник Агриппины, в 65 г. — Кай Пизон и знаменитый философ Сенека, в 66 г. — племянник Сенеки, поэт Лукан, в 67 г. — полководец Домиций Карбулон, в 68 г. — император Нерон, в 69 г. — император Оттон. В этом последнем году самоубийства приняли даже заразительный характер, так как многие из приверженцев императора Оттона, соревнуя ему, лишали себя жизни, а перед тем отравилась мать Вителия, чтобы не дожить до погибели сына.

Самоубийство было в то время такой обыкновенной вещью, что даже установился обычай казни посредством самоубийства. Таким образом Калигулой был казнен Макрон, Клавдием — сенатор Валерии Азиатик, Нероном — Сенека, Трозей и пр.

Имея в виду эту эпидемию самоубийств, современник Сенеки, греческий философ Эпиктет, живший в Риме, писал: «Люди! Ждите, пока Бог вас уволит от этой жизни, и тогда к нему возвращайтесь. А теперь сносите все с твердым разумом и живите на той земле, на которой Бог вас поместил».

Даже такое явление, как пожары, которые мы привыкли считать вещью самой обыкновенной и приписываем случайности, прекращаются в периоды подъема и усиливаются иногда до громадных размеров в периоды упадка. Происходить это, во-первых, от небрежности, непредусмотрительности и неосторожности людей, каковые пороки увеличиваются вместе с вырождением, во-вторых, от сильного развития между людьми вражды и мстительности, что заставляет их поджигать имущество своих ближних, и, в-третьих, от появления особого вида помешательства, называемого в науке «пироманией».

Вот почему наиболее знаменитые и грандиозные пожары случались всегда только во время упадка. В римской истории мы не находим никаких исторических свидетельств о пожарах во второй половине Золотого века, во времена Августа, но зато большое их изобилие было в первой половине Серебряного века. В 33 г. пожар уничтожил весь Авентин. В 64 г.

был знаменитый пожар при Нероне. Из четырнадцати частей города уцелело тогда только четыре. Три части совершенно сгорело, а в остальных семи осталось лишь несколько полуобгоревших домов. В 69 г. был сожжен Капитолий, а в 76 г. при императоре Тите сгорели: Капитолии, Пантеон, театр Помпея и Палатинская библиотека.

Из истории других народов мы знаем, что периоды упадка всегда сопровождаются повальными эпидемическими болезнями. В настоящем периоде они случились два раза: в 65 г. от заразительного морового поветрия в столице умерло тридцать тысяч человек, а в 79 г. сильное моровое поветрие охватило всю Италию, умирал один из десяти. Последняя эпидемия приходится на первый год позже конца периода (78 г.). Это запаздывание, несомненно, находится в связи с ненормальным вообще концом этого периода, о чем было говорено выше.

В области религии времена упадков характеризуются ослаблением старых религиозных верований, распаданием их на секты или согласия и появлением новых вероучений. В настоящем периоде мы находим два указания на такого рода факты. Во-первых, при императоре Клавдии существовали религиозные общества, которые стали опасны для нравственности и государства своими сладострастными или жестокими обрядами. Общества эти были уничтожены, и участники их подверглись изгнанию. Во-вторых — в этом же периоде впервые начало распространяться в Рим христианство. В самом деле начало этого периода 28 г. было еще при жизни Иисуса Христа, так что распространение христианства могло начаться никак не раньше 30 г. Но уже в 64 г., при Нероне, произошло первое гонение на христиан; их тогда обвиняли, между прочим, в пожаре Рима. Отсюда следует, что в 64 г. количество христиан в Риме было уже значительно и что они были хорошо известны римскому народу и правительству. Следовательно, первоначальное распространение в Риме христианской религии совершилось в тридцатичетырехлетний промежуток времени между 30 и 64 гг.

Так как во всякий период упадка народ понижается не только в нравственном отношении, но и в умственном, то это неизбежно должно было отозваться на состоянии римской литературы. И действительно, отзывы о литературе времен Калигулы, Клавдия и Нерона не оставляют ни малейшего сомнения, что она сделала шаг назад в сравнении с литературой Золотого века.

Римская литература быстро развивалась по направлению, данному ей Цицероном, но, достигнув высшей степени совершенства, не избежала опасности впасть из риторики в декламацию. Петроний и прочие сатирики не находят конца своей иронии, когда начинают смеяться над пустою декламациею своего времени. Они указывают, что молодые люди в школах красноречия вместо того, чтобы достойно приготовиться к жизни, делаются только неспособными к ней, ибо то, чему они учились в школах, ни мало не согласно с действительностью, так что, выступив на площади, они считали себя занесенными как будто совсем в другой мир. Петроний превосходно доказывает, что такие упражнения не споспешествовали, но вредили красноречию. Приучая играть пустым набором слов, они «отнимали у тела речи нерв его силы». Ретор Цесций вместо истинного красноречия первый принял надутый и высокопарный слог и ввел его во всеобщее употребление… Естественность повсюду уступила место искусственности, литература все больше и больше отдалялась от жизни и природы. Это отчуждение от истины и оригинальности всего заметнее в поэзии, утратившей всякую силу и свежесть. Риторическая напыщенность и утрировка заменяли в ней недостаток поэтического творчества и фантазии, а искусственный пафос прикрывал прозаичность содержания и тривиальность мыслей. Самый поразительный образец этого безвкусия представляют напыщенные драмы, приписываемые Аннею Сенеке. Эпические поэмы Лукана, Силия Италика, Валери Фланка и Стация — почти сплошь сухие подражания Виргилию, и, хотя в них менее напыщенности, чем в драмах Сенеки, но они ни мало не завлекательны. Ни темы, заимствованные из римской истории или греческой мифологии, ни риторическая отделка формы, ни прикрасы описаний не придают им интереса. Лукан взял эпическую форму лишь как способ изложения своих политических взглядов. У других поэтов подражание Овидию под влиянием декламаций школ риторики превращается в напыщенность, совершенно неестественную. Истинная поэзия, исчезнув из жизни, исчезла и из литературы. Имя поэта было почти забыто, говорит Гиббон. Имя ораторов дерзко присвоили себе софисты. Туча критиков, компиляторов и комментаторов затмевала науку, и за упадком гениальности скоро последовала испорченность вкуса. Во всем явились признаки литературной дряхлости. Лексикон обогатился новыми словами и выражениями, но слог утратил стройность, какую имеют периоды прозаиков Золотого века. Новые выражения часто были делом аффектации или умственной лени.

Драма в этот период сильно упала и мало-помалу стала пустым упражнением в декламации, так как при отсутствии истинных драматических талантов она, с одной стороны, была вытеснена из театра сладострастными и соблазнительными пантомимами, а с другой — обременена вошедшею в моду риторикой. Настоящим образцом этого ложного драматизма или скорее ложной трагики были дошедшие до нас десять трагедий Сенеки. В этих наводящих дрожь пьесах соединяется фантазия мясника со смешным пафосом паяца. Риторическая гладкость дикции и стиха нисколько не закрывают напыщенного ничтожества характеров и пустоты поднятых на ходули страстей. Эти пьесы — жалкая сценическая трескотня.

В начале рассматриваемого периода писали Авл Персий Флакк и Анней Лукан. Первый «недостаток поэтического призвания стремился заменить сильною полемикою против нравственной испорченности своих современников». А второй написал поэму «Фарсалия» в десяти книгах, которая «скучно растянута в риторически напыщенную фразеологию».

Нехороши также отзывы о писателе конца периода (при Нероне) Тита Петрония, который находит крайнее удовольствие в грязи современной ему безнравственности. С колоссальным бесстыдством, но и вместе с полным мастерством стиля, в чертах бойких и наглых, но производящих впечатление именно грандиозностью своего цинизма, он изображает в своих пресловутых Libri Satiricon времена Тиверия, Калигулы, Клавдия и Нерона, Агриппин и Месалин.

Петроний, по словам его современников, сам был предан чувственным наслаждениям. По легкомысленному тону и неприличности многих описаний его «Сатирикон» походил на «Декамерон» Боккачо.

Болезненность натуры этого писателя видна, между прочим, из его смерти. Он перерезывал себе одну артерии за другой, чтобы смерть приближалась медленно, и, умирая, говорил о наслаждениях жизни и читал эротические стихи.

Третий выдающийся писатель этой эпохи, Марк Валерий Марциал (40—101 г.), писал при Домициане, т. е. во время несвоевременного упадка. Его эпиграммы Бернгарди называет «тунеядным растением, выросшим на гнилом дереве монархического Рима. Так же, как и Петроний, Марциал не заботился о стыде и приличии. В угождение пресыщенному вкусу придворного круга он обрисовывал гнусные сцены и унижал поэзию до скандала. Он льстил людям, которых презирал, которыми гнушался, он добивался от них подачек. Сплетая им лавровые венки, он принуждал себя лгать. Он без стыда и негодования изображал пороки своего времени, шутил гладкими стихами над грязными гнусностями, не возвышаясь над ними своими мыслями. Он сам говорит, что шутки занимательны лишь тогда, когда приправлены сладострастием».

О знаменитом философе того времени, Сенеке, отзывы современников и историков литературы также очень неблагоприятны. «У него не было такой твердости характера, чтобы среди безнравственной обстановки стойко держаться правды и добра, не было силы противиться искушениям, оставаться верным своему убеждению. Любя добродетель, он был уступчив к пороку. Зная, в чем состоит истинное благо, отдавался чувственности, раболепствовал пред владычествующим развратом, льстил сильным интриганам, желал хорошего, но был слаб и при всем своем уме был мелочно честолюбив. В слоге его сочинений отражается шаткость его характера. Он глубоко понимал и превосходно описывал благородную свободу мудреца, а между тем заискивал милостей Нерона и служил ему советником даже в преступлениях. Он понимал истину, но у него не было силы воли. Он обогатил свой ум знаниями, но душа его не была просветлена любовью к добру. Он чувствовал позорность настоящего, но не мог возвыситься над ним».

Из партии, которые вели борьбу с правительством в Риме в описываемом периоде, прежде всего надо упомянуть республиканцев, которые, по-видимому, существовали во всю первую половину Серебряного века. Еще Тиверий преследовал Кремуция Корда за его республиканские убеждения и сочинения. Потом последовала неудачная попытка Хереа восстановить республику после смерти Калигулы, и, наконец, известно, что император Веспасган изгнал из Рима стойков за их республиканские идеи. Ясно только, что эта пария в описываемое время была очень слаба.

Что касается существования в Риме других антиправительственных партий, то об этом свидетельствуют постоянные заговоры против римских императоров, из которых одни во время открывались правительством и заключались беспощадными казнями, а другие достигали своей цели, так как ни один из императоров описываемого периода не кончил жизнь естественною смертью.

В конце концов, вражда между римскими партиями заключилась междоусобными войнами, которые вспыхнули около 68 г. В 69 г. велась междоусобная война из-за трона между Отоном и Вителием, а потом такая же война, соединенная с резней на улицах Рима, между войсками Антония Прима и Вителия.

В заключение вопроса об упадке римской интеллигенции в течении первой половины Серебряного века нельзя обойти молчанием личности тогдашних императоров, стяжавших себе на вечные времена и во всем мире печальную известность. Из них имена Калигулы и Нерона сделались в образованном мире нарицательными для монархов, в которых соединяются все пороки государя и человека. Спрашивается: какое значение имели они в жизни тогдашнего Рима? Были ли они только печальным исключением из общего правила, чем-то вроде мрачной тучи на светлом фоне ясного неба, или это были случайно выхваченные экземпляры из большой толпы таких же, как и они, маленьких Калигул и неронов?

Во-первых, из предыдущего мы видели, что фон, на котором выступали Калигула, Клавдий и Нерон, далеко нельзя назвать ясным и светлым. Во-вторых, римские императоры того времени не принадлежали к старинным царствующим родам, а только что пред тем вышли из среды римской аристократии. Наконец, самое поверхностное знакомство с историей доказывает нам, что в огромном большинстве случаев личности монархов вполне соответствуют тому народу, которым они управляют, т. е. во время подъемов и процветания народа — монархи бывают чаще всего если не гении, то очень талантливые люди, и наоборот, в периоды упадка монархами бывают выродки всякого рода: больные психически или телесно, жестокие, самодуры, деспоты, тираны и проч.

Вот почему римские монархи рассматриваемой эпохи являются не уникатами, не редкостными экземплярами, а только характерными образчиками выродившейся породы людей, представителями от целых полчищ таких же выродков. Только с этой точки зрения и интересна характеристика римских императоров того времени.

Выше всех других стоял Тиверий, половина царствования которого прошла в лучшую эпоху римского Золотого века. От своих преемников он, между прочим, выгодно отличался тем, что имел сына, тогда как все остальные были бездетны. Но даже и этого императора современники упрекают в жестокости, бессердечии, подозрительности и под конец жизни в утонченном разврате. Об остальных императорах и говорить нечего: это прямо продукты глубокого вырождения.

Калигула был хил телом, страдал падучей болезнью, а от чрезмерных чувственных наслаждений впал в тяжкую болезнь, окончательно расстроившую и его тело, и рассудок. Он постоянно находился в лихорадочном волнении и страдал бессонницей. В разговорах он был груб и часто употреблял грубые ругательства и проклятия. Он был страшно жесток и питал к людям насмешливое презрение. На вопрос двух консулов о причине его внезапного смеха, император отвечал, что смеется при мысли, что может одним только словом удавить их обоих. Целуя шею своей любовницы, он сказал: «Какая прекрасная шея, а если я велю, то она будет перерублена». Калигула высказывал желание, чтобы римский народ имел одну шею, чтобы его весь разом можно было лишить жизни. Поступки его вполне соответствовали такому направлению мыслей. Он, например, с бесчеловечной иронией принудил исполнить свое обещание двух граждан, которые, сожалея императора во время его болезни, говорили, что в случае его выздоровления один — убьет себя, а другой — выступит на гладиаторский бой. Он присутствовал на пытках людей, наслаждался их мучениями и требовал только, чтобы они мучились как можно дольше. Его расточительность и разврат не имели границ. Чтобы вполне объяснить себе характер Калигулы и его поведение, историки признают, что он был безумец.

У Клавдия фигура была жалкая: на тонких, слабых ногах качалось тело, расположенное к тучности, а голова тряслась. Его мать называла его уродом, которого природа недоделала. Он был слаб рассудком и памятью. Неловкий, не умевший держать себя с тактом и приличием, нерешительный, робкий, он был бесхарактерным и неспособным к самостоятельности. Тяжелые болезни, которыми он страдал в детстве и в молодости, помешали его физическому и умственному развитию.

Нерон был такой же безумец, как и Калигула. Единственной целью его жизни было необузданное удовлетворение тщеславия, чувственности, всяческих капризов и произвола. Он был пьяница и грязный развратник.

Не лучше этих трех императоров из Юлиевой династии и другие три императора, сменившие друг друга в течение одного года. Гальба — отчаянный скупец и человек, лишенный всякой энергии, Оттон, бывший приятель Нерона, — человек, обремененный долгами и самоубийца. В Италии — человек без всяких способностей и энергии, отличавшийся зверским обжорством и безумной расточительностью. В шесть месяцев он ухитрился истратить на прихоти около двадцати семи миллионов на наши деньги.

Если бы все эти несчастные выродки жили во времена народного благополучия, то можно было бы подумать, что они выбраны из многих тысяч людей, чтобы составить самую отвратительную коллекцию, но во время всеобщего упадка их и выбирать не нужно, потому что большинство общества принадлежит к такой же породе. В этом-то и заключается весь ужас вырождения.

В числе пороков, общих всем описываемым императорам, принадлежит пьянство и обжорство, которое называется то зверским, то безграничным. Но известно, что пьянство и обжорство были общим недостатком тогдашней римской интеллигенции. О римлянах того времени передают, что «они ели, чтобы их вырвало, и затем рвали, чтобы быть в состоянии снова есть». Другими общими пороками императоров-выродков выставляются подозрительность и трусливость. О Тиверии пишут, что его фаворит Сеян наполнял легковерную и подозрительную душу своего повелителя ужасными фантомами злоумышлений против него и получал приказания убивать людей. Калигула был недоверчив и труслив и повсюду видел врагов и заговорщиков. Клавдий постоянно имел при себе телохранителей. У входа во дворец стояли привратники и обыскивали входящих, нет ли у них под одеждой спрятанного оружия. Но, судя по тому, что заговоры против жизни императоров шли непрерывной чередой и каждый из них кончал насильственной смертью, нужно думать, что не одна беспричинная недоверчивость, не одна трусливость и подозрительность заставляли этих государей принимать предосторожности, а естественное чувство самосохранения и необходимое благоразумие. История сильных упадков во всех странах указывает, что в те времена жизнь при обыденных условиях доверия к людям становится совершенно невозможной.

Что касается римского простонародья, то оно в этот период переживало в первые пятнадцать лет окончание своего Железного века, а в остальные тридцать пять — первую половину Золотого века, т. е. во весь период должно было находиться в периоде упадка.

Действительно, мы имеем данные, что простонародье переживало упадок, что видно хотя бы из бунтов римских войск. Например, в 68 г. преторианцы взбунтовались против императора Гальбы под предводительством Отона. В 69 г. легионы, стоявшие в Галлии, в обязанности которых было усмирять вспыхнувшее восстание, сами взбунтовались, избили своих вождей и равнодушно смотрели на то, как восстание разгоралось. Верхнерейнская армия должна была освободить легионы, осажденные восставшими, а она вместо того принесла присягу неприятельскому вождю.

За смертью императора Вителия последовало в Риме время террора. Воины Веспасиана в 70 г., раздраженные сопротивлением и алчные, свирепствовали в Риме, грабили, убивали, совершали всякие неистовства. Убийств было много. Победители не довольствовались тем, что убивали или казнили главарей побежденной партий. Были убиты многие другие, не виноватые ни в чем, кроме того, что были очень богаты и пользовались большим уважением народа. Разыскивая приверженцев Вителия, воины под этим предлогом врывались в дома, убивали, грабили, предавали поруганию женщин и девушек.

Есть и отдельные отрывочные сведения об упадке, по крайней мере, в той части простонародья, которая стекалась в Рим. Так, мы читаем, что «Клавдий старался уменьшить праздношатательство массы простонародья города Рима строгим полицейским надзором за гостиницами и лавками, в которых продавалось готовое кушанье, и запрещением продажи лакомств».

Но в общем история того времени занималась преимущественно интеллигенцией и очень мало обращала внимания на простонародье. Это свидетельствует, что если римское простонародье и падало в описываемое время, то упадок его был слабее упадка интеллигенции. То же самое подтверждается и другими историческими эпизодами, из которых видно, что римское простонародье много раз способствовало сохранению порядка в государстве.

Во-первых, в самом начале периода Тиверий, вероятно, изверившись в представителях римской интеллигенции, пользовался для государственных дел «людьми низкого происхождения». Затем шатавшаяся во всех внутренних устоях империя, готовая ежеминутно развалиться, во все пятидесятилетие держалась преторианской гвардией, составленной из лучшей части простонародья. Далее, когда был убит Калигула, республиканец Хереа и его сообщники пытались вернуть республику. Сделать это им конечно бы не удалось, так как их партия была очень слаба, но кровопролитие непременно бы совершилось, если бы не солдаты, которые провозгласили императором Клавдия. Заговор на жизнь Клавдия в 42 г. «был разрушен преданностью легионов». Наконец, после смерти Нерона, когда римская интеллигенция уже окончательно выродилась и не находилось между нею никого, кто мог бы направить государство в сторону порядка, помощь пришла опять-таки со стороны простонародья. Новый император, при котором установился порядок, Веспасиан, был человек простонародного происхождения. Есть и другие эпизоды, указывающие на то, что в конце пятидесятилетия только среди солдат, происходивших из простонародья, сохранились следы чего-то похожего на порядок. Так «хотя император Вителий не отличался никакими военачальническими талантами, однако несмотря на то, «простые солдаты служили ему с редким усердием». Император Отон пользовался также любовью своего войска. Наконец, после убийства Домициана сенат проклял его память, побросал его статуи и стер его имя с общественных зданий, а войско «наоборот, домогалось, чтобы его провозгласили богом, и, наверно, отмстило бы заговорщикам, если бы их не было так много».

Если для ознакомления с состоянием простонародья того времени мы поинтересуемся историей внешних войн Рима за этот период, то оказывается, что после первых пятнадцати лет последовало лет пятнадцать или шестнадцать подъема среди простонародья, а может быть, и среди части интеллигенции, после которого упадок продолжался, все усиливаясь к концу периода. Сказать в настоящее время, был ли этот подъем нормальным или ненормальным, я еще пока не решаюсь, потому что мало имел исторического материала для этого периода. Как бы то ни было, но, если рассматривать внешние войны Рима, как известно, характеризующая лучше всего состояние простонародья, то в начале периода, от 28 до 43 г., был только один комический поход Калигулы на Германию и Британию, когда он подкрашивал волосы рабам, чтобы выдать их в Риме за побежденных германцев, а в Британии велел своим войскам собирать раковины, как доказательство его победы над океаном.

Далее приходится подъем, который характеризуется не только победами над внешними врагами, но и некоторым улучшением во внутренних порядках. В 43 г. Плавтий начал покорение Британии, а Осторий Скапула с успехом его продолжал. В то же время римские легионы «утвердили свой прежний перевесь на востоке». И парфяне, и армяне должны были допустить в своих раздорах посредничество римлян. В 44 г., по смерти Иудейского царя Агриппы, римляне присоединили Палестину к Сирийской провинции, а Павлин и Гетта в том же году завоевали в Африке страну Мавров. Кроме того, в это же время были сделаны громадные сооружения, свидетельствовавшие, что «и в дни глубокого унижения еще не угасли предприимчивость и энергии римлян». Главным из этих сооружены было устройство и укрепление гавани Остии. Дно гавани было углублено, так что большие морские корабли могли входить в Тибр. Были построены верфи и магазины, морская торговля оживилась, был обеспечен правильный подвоз хлеба в Рим, была устранена опасность голода в столице. Заслуживают удивления и сооруженные тогда водопроводы, в особенности тот, который был назван Клавдиевым. Он местами под землей, местами по чрезвычайно высоким аркадам, вел с очень дальнего расстояния чистую родниковую воду в Рим и был устроен так, что она поднималась даже в высокие части города. По словам Плиния, эти водопроводы были такими сооружениями, колоссальнее которых не существовало нигде на земле. Громадной работой было и проведение канала для спуска воды из Фуцинского озера в реку Лирис.

В своих отношениях к сенату Клавдий подражал Августу. Он старался поднять в высших сословиях чувство самоуважения разными почетными отличиями и запрещением участвовать в унизительных играх. Он ограждал провинции от притеснения правителей. Таким образом, временным подъемом нужно считать все царствование Клавдия от 43 до 54 г., а затем первые пять лет царствования Нерона историки также называют хорошим временем. Римский народ пользовался хорошей администрацией, и были сделаны многие хорошие распоряжения; взяточничество судей уменьшилось.

Во время несвоевременного подъема, т. е. в царствование Веспасиана и Тита, хотя военные действия Рима были очень успешны, но их нельзя считать внешними войнами. Они заключались в усмирении восстаний в Галлии и Иудеи. Только одно маленькое внешнее предприятие относится к тому времени, это присоединение к Риму Агриколою южной Шотландии. Наконец, в период несвоевременного упадка, последовавшего в царствование Домициана, военные дела Рима пошли так плохо, что в 89–90 г. мир с Дакиею пришлось покупать за деньги.

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 78-128 гг. по Р. X

Что эта эпоха в римской истории была настоящим подъемом, известно каждому школьнику. По словам историков, она составляет лучшую часть «века Антонинов», «счастливейшую эпоху человечества». «Лучшие человеческие добродетели являются на троне: сердечная доброта с Нервою, величие души — с Траяном, любовь к наукам и искусствам — с Адрианом. То, что называют цивилизацией, достигло в те дни высшей степени совершенства. Главами государства являлись превосходнейшие императоры, при них находились первые в мире юристы, опытнейшие генералы и искуснейшие политики. В их распоряжении были армии, которых по дисциплине, мужеству и военному духу не превосходило никакое другое войско».

Эпоха эта начинается с императора Нервы в 96 г. Нерва «стал держать себя противоположно тому, как действовал Домициан. Власть свою он употреблял единственно для пользы государства и для соединения до тех пор двух совершенно противоположных понятий: свободы и власти. На фронтоне своего дома он написал: «общественный дворец». Изгнанники были возвращены в отечество, заключенные в темницу по политическим делам освобождены, прекратились религиозные преследования и процессы об оскорблении величества. Рабы и отпущенники, свидетельствовавшие против своих господ, были наказаны смертью, доносчики изгнаны из Рима, политические процессы прекращены. Любя простоту и бережливость, Нерва прекратил излишние расходы. Он продал дорогую посуду и коллекции драгоценностей, собранные Домицианом, ограничил расходы на народные празднества, гладиаторские бои и другие игры и облегчил подати провинций. С вельможами и образованными людьми Нерва держался просто, не высокомерно и не питал к ним недоверия».

Как видит читатель из приведенных слов, историки весь подъем этого периода приписывают только личным достоинствам императоров. Мы, конечно, не разделяем этого мнения, но так как для нас важна суть дела, а не способ выражения, то будем и впредь характеризовать подъем государства теми словами, какими его характеризуют историки.

«Император Траян выбором помощников и друзей, а также своими распоряжениями, заботой о правосудии и честности, преследованием пороков, бережливостью и строгим надзором за правителями провинций доказал, что с добрыми желаниями Нервы в нем соединяется проницательный ум и сильная воля. В войнах он одержал победы и совершил завоевания, достойные республиканских времен». Своим внутренним управлением, уважением к закону, любовью к образованию, кротостью, гражданскими доблестями и простотою домашней жизни, чуждой пышного этикета и всякой роскоши, он заслужил звание «Превосходнейшего государя», а его военные дела, общеполезные сооружения и административные таланты приобрели ему славу величайшего из императоров. Недостатки этого императора были маловажны сравнительно с его хорошими качествами. Сенат и народ чистосердечно и единодушно дали ему прозвище «Лучшего» (Optimus) и титул «Отца отечества».

Так же, как и Нерва, он открыл двери своего дворца для всех граждан. Его жилище имело скромную и суровую внешность времен Веспасиана… «Я буду, — говаривал он, — со всеми таким, каким бы я желал, чтобы был император со мной, если бы я был простым гражданином». Траян посещал частным образом дома своих прежних приятелей и принимал участие в их семейных торжествах. Когда однажды хотели возбудить его подозрительность против одного из сенаторов, он отправился к нему на ужин без всякого конвоя, а на другой день сказал обвинителями: «Если бы этот человек хотел убить меня, то мог бы это сделать вчера». Доносчиков Траян выгонял не только из дворца, но даже из Рима и Италии. Вручая префекту преторианцев меч, как знак его достоинства, он сказал: «Пользуйся этим оружием за меня, если я буду поступать хорошо, и против меня, если дурно». В пределах правосудия Траян более руководился справедливостью, чем суровостью, и предпочитал лучше отпустить виновного, чем осудить невинного.

Плиний в своем «Панегирике» Траяну говорит: «Когда я старался составить себе понятие о государе, достойном пользоваться неограниченной властью, подобной могуществу бессмертных богов, мне не удавалось даже в желаниях и мыслях моих вообразить государя подобного тому, которого мы видим теперь. Какое великое соединение всех достойных славы качеств находится в нашем государе. Его серьезность ничего не теряет от его веселости, его достоинство от его простоты, его величие — от его снисходительности. Его стройное крепкое телосложение, его выразительное лицо, его почтенная голова — при одном взгляде на него все показывает государя. Только такой император, соединяющий в себе энергию воина с любовью к делам мира, физическую силу с нравственной, мог дать период благоденствия, рассказ о котором Тацит хотел сделать отрадным занятием своей старости. Только такой император мог дать империи один из тех редких счастливых периодов, когда, по выражению Тацита, «люди имеют свободу мыслить и свободу говорить то, что думают». Сенат и народ были правы, избрав для приветствия следующим императорам при вступлении их на престол формулу: «Царствуй счастливее Августа и лучше Траяна».

Если Траян не прекратил гонения на христиан, то уменьшил его. Не подлежит никакому сомнению, что он был всегда одушевлен самыми чистыми желаниями. Говорят, что, зная за собою слабость к вину, он приказал, чтобы не были немедленно приводимы в исполнение те приказания, какие он отдавал после пира.

С ранней молодости Траян приучил (?) себя выносить голод, жажду, зной и стужу, делил все труды и лишения походов с простыми воинами, отличался от них только своей чрезвычайной физической силой, ходил и на войне, и даже в путешествиях пешком. Бодрым мужеством, с каким император выносил все лишения, он приобрел любовь и удивление воинов, а своей заботливостью о продовольствии войска, внимательностью к нуждам воинов и искренним к ним расположением заслужил их доверие. «В легионах мало найдется людей, — говорил Плиний, — чьим сослуживцем не был бы ты. Старых воинов ты почти всех знаешь по именам, в разговорах с ними умеешь припоминать подвиги каждого».

За победу над даками в 100 г. сенат дал Траяну прозвище «Дакийский». В 104 г. Дакия была им покорена. Около того же времени была завоевана и часть Аравии.

Дакийская война распространила славу Траяна до очень отдаленных народов, послы которых стали являться в Рим с поздравлениями и с предложениями союза. В числе их были даже послы из Индии.

Император решился оружием остановить расширение парфянского могущества. Придя в Антиохию, он принудил одесского царя покориться. Армянский царь не мог долго держаться перед римскими легионами. Крепости его были взяты и сам он был убит. Армения стала римской провинцией. Мелкие цари горных земель между Черным и Каспийским морями спешили выразить свою покорность римскому императору.

Непрерывно сражаясь, Траян прошел Месопотамию, переправился через Тигр и, не встречая сопротивления, дошел до Вавилона. Оттуда он пошел на восток и взял парфянскую столицу Ктезифон. Кроме того, Траян покорил много других земель и городов. Дойдя до соединения Тигра с Евфратом, император проплыл на судах в океан и высказал сожаление, что преклонность лет не позволяет ему, подобно Александру, идти в Индии.

Кроме походов Траян не забывал и общеполезных сооружении. Со времен Августа ни один император не построил столько дорог, мостов и водопроводов. Великолепная дорога через Помптинские болота с гостиницами для проезжающих была изумительнее дорог, построенных при республике. Дорога из Брундизии в Беневент тоже была достойна имени Траяна. Дороги и мосты строились не в одной Италии, но и в провинциях. Много следов этих сооружений остается в Испании и Германии. Черное море было соединено с Галлией непрерывным путем. Прекрасный каменный мост через Дунай был построен на двадцати арках и считался в свое время изумительным сооружением. Такой же мост шел через Рейн (близ нынешнего Майнца), а затем следовал ряд мостов через многие итальянские и испанские реки. В Риме, в Малой Азии, в Египте и в других областях Траян строил водопроводы, термы, каналы и другие сооружения, свидетельствовавшие о его неутомимой деятельности. Огромные сооружения в гаванях Центумцел (Чивита Веккие), Остии, Анконы были достойным памятником его имени. В Риме были построены: цирк, Одеон, гимназия и знаменитое Ульпинское книгохранилище. Для облегчения административных сношений и должностных поездок была улучшена почта. Для военных и торговых целей Траян основал во многих местах поселения.

Благородный, гуманный характер Траяна проявлялся во всем его внутреннем управлении и особенно в финансовой системе. Почти все прежние императоры угнетали народ поборами на удовлетворение своей расточительности. Траян старался бережливостью, простотою своего двора, устранением всякой лишней роскоши из своей жизни получить средства для облегчения жизни бедных сословии. В его царствование не было конфискаций, не было завещаний в пользу императора, какие прежде вынуждались страхом, не было никаких других деспотических мер для получения денег. Он деятельно заботился о пособии бедным и о воспитании их детей. Италия была разделена на округи, и были устроены продовольственные кассы.

После войска главным предметом забот Траяна было образование. Он основал в Риме большую библиотеку, открыл на свой счет много учебных заведений, в которых преподаватели получали жалованье, а воспитанники пользовались пособиями. Примеру императора следовали города и богатые частные люди. Очень усердным подражателем Траяна в этом деле был Плиний. По его инициативе и при его пособии город Ком основал школу и библиотеку. Траян не был человеком с ученым образованием, но умел ценить науку, любил беседы даровитых и ученых людей.

А потому (?) его правление и правление его преемника составляют блестящий период в истории римской и греческой литературы. При нем было очень много писателей, пользовавшихся расположением и поддержкой. В числе его друзей были: оратор и государственный человек Плиний Секунд Младший и знаменитый историк Тацит.

«Деликатный и изящный тон писем Плиния к друзьям дает высокое понятие об образованности того времени. Они принадлежат к лучшим памятникам Серебряного века римской литературы».

Ко второй половине Серебряного века принадлежит также один из самых выдающихся римских писателей, сатирик Децим Юний Ювенал (60—140). Затем следует ряд более мелких талантов, как Веллеий Патеркул, Валерий Максим, Курций Руф, Флор, Фронтин и историк Светонии Транквилл. В то же время жили в Римской империи греческие писатели: Плутарх и Эпиктет и иудейский ученый Иосиф.

Царствование следующего императора Адриана составляет продолжение того же блестящего периода римской истории. При вступлении своем на престол Адриан дал сенату торжественную клятву, что не будет наказывать смертью никого из сенаторов иначе, как по суду и приговору самого сената, и сложил со своих подданных все недоимки по уплате податей, превышавшие шестьдесят миллионов рублей. Он не отнимал ни у кого имущества противозаконным образом, напротив, сам делал большие подарки сенаторам, всадникам и другим лицам, давал большие суммы целым областям. Адриан строго наблюдал, чтобы воины занимались военными упражнениями, не позволял им дерзостей и поддерживал в войсках дисциплину. С благородной щедростью он оказывал пособия городам союзников и провинций и, заботясь об их пользе, сооружал водопроводы, гавани, общественные здания, дарил хлеб жителям, дарил деньги городам, давал им привилегии. Он расширил благотворительные учреждения, устроенные Траяном для воспитания бедных сирот.

Император много путешествовал за границами Италии. Ни один из прежних императоров не изучил всех частей государства так хорошо, как он. Адриан был любознателен, хотел все видеть своими глазами, а потому вел странническую жизнь и большую часть своего царствования провел в путешествиях. От Британии до Аравии и Каппадокии не было ни одной провинции, которой бы он не посетил. Повсюду он осматривал войска, вникал в администрацию, изучал религиозные и гражданские учреждения, памятники искусств и строил громадные сооружения. Путешествуя с очень малой свитой, Адриан большую часть дороги шел пешком, с непокрытой головой, и в холод, и в зной, осматривал города, крепости, укрепленные станы, оружие, машины, рвы, валы, вникал в образ жизни воинов и их начальников. Показывая пример воинам, Адриан вел очень суровую жизнь. Нигде за стенами Рима он не надевал на себя императорского облачения. Он был человек крепкого здоровья, мастер в гимнастике и военных в упражнениях, превосходный охотник и требовал, чтобы воины вели такую же суровую жизнь, как он. Адриан уничтожил в их станах столовые залы, большие, прохладные беседки, сады, сам подавал им пример простоты и отречения от всех лишних удобств. Он пробудил в легионах воинственность, а наградами и заботами о хорошем продовольствии войска приобрел любовь и преданность военачальников и воинов.

В Британии для защиты от хищных каледонцев он построил Адрианову стену. Это был вал, имевший в длину восемьдесят римских миль, укрепленный стеною и построенными на каждой миле фортами.

Адриан внимательно наблюдал за областными правителями, старался ввести во всех частях государства одинаковость налогов, одинаковое судопроизводство, вообще уравнять положение всех частей империи. Посещая провинции, он обыкновенно строил водопроводы, гавани, бани, площади или облегчал положение бедствующих округов и городов раздачей хлеба, денег, освобождением от налогов, давал новые права населению. В своих путешествиях он очень заботился о проложении дорог, строил множество зданий, восстановлял опустевшие города, разрушившиеся памятники. Его сопровождало огромное число плотников, каменщиков и других мастеровых, разделенных, как войско, на центурии и когорты. Средства для громадных издержек на постройки давала Адриану бережливость в других расходах, он превосходно вел государственное хозяйство и знал его так хорошо, как заботливый домовладелец свое частное хозяйство.

Адриан отличался любовью к искусствам. Он сам был художник и вообще по обширности знаний и по художественным талантам занимал выдающееся место между своими современниками. Его покровительство наукам, литературе и искусствам создало (?) новую эпоху их процветания.

Вообще этот император был человек очень даровитый, он был одарен чрезвычайно сильной памятью, быстротою соображения и такою живостью ума, что мог в одну минуту переходить от занятия одним предметом к другому совершенно различному. Он отличался трудолюбием, великодушием и административным талантом, был поэтом, но писал и прозой.

Величайшей признательности заслуживает Адриан как правитель; он улучшил судопроизводство, уклонялся от войн, заботился о провинциях, о войске, о безопасности границ, о распространении образования. Все это показывает в нем ведшие правительственные таланты, ум и способность понимать свое время. Он был похож более на героев республики, чем на своих современников.

Но Адриан имел несчастие, так же как и Тиберий, царствовать в двух противоположных периодах: одиннадцать лет он жил в Серебряном веке и десять лет — в Медном. Вот почему историки находят у него, так же как у Тиверия, перемену в характере. Для образования такого взгляда на монарха вовсе нет надобности, чтобы характер его действительно изменился. Есть одна причина, вполне естественная и понятная, которая может дать повод для такого заведомо ложного взгляда. Известно, что один и тот же человек, вовсе не изменяя своего характера, ведет себя совершенно различно в разных обществах. Если он окружен добрыми, честными и миролюбивыми людьми, то многие из его недостатков не имеют случая обнаружиться, как например: трусость, подозрительность, жестокость и пр. В среде же негодяев, преступников и убийц они обнаруживаются очень легко.

После похвал Адриану, которые были только что приведены, мы читаем о нем же отзывы совершенно другого рода: «Характер Адриана был непостоянен, разнообразен. Он как будто мог по произволу быть то добродетельным человеком, то порочным. Он умел довольно хорошо обуздывать горячность своего темперамента и ловко прикрывать свою мрачную подозрительность, свое сладострастие и тщеславие маской воздержанности, любезности и доброты; умеет утаивать свое пламенное честолюбие. Болезненность раздражала его нервы до того, что в нем развилась страшная жестокость. Он смертоносной подозрительностью преследовал всех, в ком предполагал надежды получить после него престол. Адриан и его супруга Сабина ненавидели друг друга. Он обращался со своей женой, как с невольницей, и своими обидами довел ее до самоубийства.

«Адриан велел казнить многих сенаторов. Его характеру недоставало единства. Мы как будто переносимся во времена Калигулы и Нерона, читая о том, что Адриан окружал себя мистиками, софистами, реторами, очаровывался их пустословием, их бесплодными умствованиями, верил астрологическому шарлатанству, восточным мистическим учениям, увлекался нелепыми суевериями, роскошничал в своих виллах, окруженный прислужниками своих противоестественных пороков. Кроме того, Адриан был завистлив и в человеке, отличавшемся талантами и заслугами, видел не полезного слугу отечества, а опасного соперника. Это чувство ожесточало его не только против великих полководцев и государственных людей, но и против художников и ученых. Всего охотнее он окружал себя людьми посредственными, на которых мог бы смотреть с высоты своего превосходства. Когда умер Адриан, то сенат не хотел причислить его к богам, как это обыкновенно делалось. Только его преемник Антонин Пий настоял на том, чтобы Адриану был построен храм, как и прочим умершим императорам».

Что в отзывах современников о характере Адриана сыграл роль упадок, мы видим между прочим из того, что несимпатичные черты его характера обнаружились два раза в жизни: «в начале и в конце его правления Адриан делал такие жестокости, которые напоминают времена Тиберия и Домициана». Мы уже знаем, что последние десять лет этого императора прошли во время упадка Медного века, что же касается начала его правления, то в ней также пришелся малый упадок, который всегда бывает во второй половине Серебряного века. Этот упадок начался еще при Траяне. Вот что можно найти о нем в истории.

«Завоевание Траяна были непрочны. Пафеяне скоро прогнали поставленного им царя и выбрали себе другого. Завоеванные области и города восстали, даже не дождавшись ухода императора с востока, истребили оставленные у них римские отряды и свергли с себя римскую власть. Траян разграбил и сжег восставшие города, но туземцы остались ему враждебны. Город Гатра не мог быть взять ни императором, ни его полководцами. Еще при жизни Траяна восстали Иудеи. Римско-греческое владычество не могло укорениться на востоке. Народы тех стран упорно восставали против него. Пафеянский поход не был свободен от неудач, и вообще благоразумней было бы не думать о расширении римского государства за естественные границы, установленные Августом». Кроме того, еще в царствование Траяна восставали мавры, сарматы и бретонцы. Император Адриан, избегая новых войн, старался о прекращении беспорядков путем многочисленных уступок. Он хладнокровно перенес возвращение пафеянам Ассирии и Месопотамии. Влияние римлян в Армении в это время пало. Вместо того чтобы бороться с восставшими каледонцами, Адриан построил против них вал. Он хотел отречься даже от Дакии, только что завоеванной Траяном, и сделал бы это, если бы там уже не было многочисленных римских колоши». Все это, разумеется, указывает на политическую слабость римлян, происшедшую от малого упадка. Роковой сорок третий год этого периода приходится на четвертый год царствования Адриана.

Источники: Вебер Г. Всеобщая история / Пер. Андреева. М.: Изд. К. Т. Солдатенкова, 1892. Иегер О. История древняя / Пер. под ред. П. Н. Полевого. СПб.: Изд. Маркса, 1894. Лоренц Фр. Руководство ко всеобщей истории. СПб., 1844. Historya Rzymska przez v. Duruy, na j zyk polski prze ozy Micha Szymanowski. Warszawa, 1866. Момсен О. Римская история / Пер. Н. Д. Ахшарумова. М., 1877. Велышсшй Ф. Ф. Быть греков и римлян / Пер. с чеш. под ред. И. Я. Ростовцева. Прага, 1878. Штолль Г. В. История Греции и Рима в биографиях. Т. II. Герои Рима. СПб., 1877. Гелльвальд. История культуры / Пер. под ред. д-ра философии М. Филиппова. СПб., 1898. Дрэперъ. История умственного развития Европы / Пер. с англ. Лучицкой М. В. 3-е изд. Киев, 1900. Шерр. Всеобщая история литературы / Пер. с нем. А. Н. Рыпина. 2-е изд. СПб., 1867.

История России, изложенная по циклам

Цикл первый

Золотой век, первая половина

УПАДОК. 812–862 гг

Об этом периоде нашей истории мы знаем только то, что северная часть Россия платила дань варягам, а южная — хазарам, т. е. отечество наше было раздроблено и находилось в состоянии политического бессилия. Но что русские земли в то время составляли только осколки когда-то более крупного и цельного государства, видно по тому, что у них сохранилось воспоминание об их древней общности. Об этом ясно свидетельствует та фраза, с которой русские обратились к варягам в 862 г.: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет…» Если бы части, на которые была тогда раздроблена Россия, издревле пользовались самостоятельностью, у них не было бы представления об обширности их общего отечества.

Сомнение некоторых наших историков в самом фактов призвания в России варягов в качестве правителей, с нашей точки зрения, не должно иметь места, потому что можно бы было привести сотни исторических примеров, когда различные государства находились в таком же самом положении, как наше, и поступали точно так же. Во время сильного упадка в стране до того расшатываются всякие общественные связи, до того обостряются враждебные отношения между ее жителями, что в конце такого периода народ положительно не может найти в своей среде ни одного человека, который бы имел достаточно авторитета, и тогда призвание иностранцев в качестве правителей становится крайней необходимостью. Даже трудно указать такую страну, которая в течение своей исторической жизни ни разу не бывала в подобном положении, ни разу не обратилась к помощи иностранцев.

Одним из историков, подвергавших сомнению факт призвания нами варягов, был Карамзин. «Славяне, — удивляется он, — добровольно уничтожают древнее народное правление и требуют государей от варягов, которые были их неприятелями». Даже из одной этой фразы видна ложная точка зрения, на которой стоял наш почтенный историк. В самом деле, призвавши варягов, наши предки вовсе не уничтожали своего древнего народного правления по той простой причине, что его не было, а была только мучительная анархия, свойственная периоду упадка. А во-вторых, как показывают многочисленный исторические свидетельства, в разгар сильного упадка, во время господства в стране анархии, вражда между членами государства доходит до такого напряжения, что для народа во много раз страшнее и омерзительнее становятся его собственные сограждане, его внутренние враги, чем самые свирепые из врагов внешних.

К нашему взгляду на свидетельство летописца о нравах того времени у древлян, северян, радимичей и пр. необходимо также сделать маленькую поправку. Мы читаем, что эти народы «имели обычаи дикие, в распрях и ссорах убивали друг друга, не знали правильных браков, но уводили или похищали девиц и жили в многоженстве», и делаем заключение, что наши предки были самыми жалкими дикарями, что другой жизни, кроме этой, до начала нашей истории они не знали. Но такое заключение несправедливо. При тех нравах, какие рисует летописец, народ долго жить не может. При отсутствии в обществе хороших отношении члены его в самом скором времени истребят друг друга или разбегутся, а отсутствие у них браков и всеобщей беспорядочный разврат приведут к вымиранию. Чтобы жить между собою мирно, без драк и убийств, чтобы предпочитать правильный брак беспорядочному разврату, вовсе не нужно быть человеком цивилизованным. Не только у самых диких народов в периоды их подъема, но даже у большинства животных мы находим все это. Вот почему не подлежит ни малейшему сомнению, что свидетельство нашего летописца о нравах древлян, северян и радимичей нужно относить вовсе не ко всей доисторической жизни нашего народа, а только к известному небольшому периоду, предшествовавшему началу нашей истории на каких-нибудь пятьдесят лет. Летописец застает русские племена во время их тяжкого упадка, при котором они утратили предыдущую, хотя, быть может, и не очень высокую культуру, общественный порядок, хорошие общественные отношения и правильные браки.

Золотой век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 862–912 гг

Время призвания варягов в точности соответствует началу этого периода, 862 г. Ниже мы увидим, что цифра 62, наравне с цифрою 12, в истории России не раз является точной гранью между двумя периодами.

Как быстро подвигался на этот раз подъем русского народа, видно из того, что уже через два года после призвания варягов, в 864 г. «пределы русского государства достигали на восток до нынешних Ярославской и Нижегородской губернии, а на юг до Западной Двины». Наполняющее этот период блестящее правление Олега, посвященное собирании Руси, в точности совпало с датами теоретическими, так как кончилось ровно в 912 г.

Имея в виду, что во всех странах во второй половине Золотого века протекает Железный век простонародья, а следовательно, чувствуется слабость войска и неспособность его к войне, блестящие победы Олега могут показаться непонятными и несвоевременными. Но дело в том, что войны, которые вел Олег, были в сущности домашними, внутренними, междоусобными. Войскам Олега приходилось бороться не с внешними врагами, а с внутренними, принадлежавшими к одному с ними племени и находившимися в одном и том же периоде цикла. Здесь происходило то же самое, что в Риме во времена Цезаря. Этот полководец одерживал блестящие победы над римскими войсками под начальством Помпея, но это не мешало ему терпеть поражений от германцев. Притом же в распоряжении Олега были варяжские дружины.

Только за шесть лет до конца периода, в 906 г., Олег отваживается впервые на войну с сильным внешним врагом, с Византией: он предпринимает очень удачный поход на Константинополь.

Серебряный век, первая половина

УПАДОК. 912–962 гг

Этот период начинается очень правильно, так как древляне, не осмеливавшиеся восставать против Олега, восстали и отложились от Киева при его преемнике Игоре уже в 913–914 г.

Около того же времени в 914–915 г. на России начинают делать свои нашествия печенеги. Это также говорит о начавшемся упадке, так как на народ поднимающийся ни один хищник не решится напасть. До 941 г. княжение Игоря, как и должно быть в периоде упадка, «не ознаменовалось никаким важным событием». В 941 г. Игорь сделал нападение на Константинополь, но далеко не победоносное, так как войска его «были приведены в ужас и беспорядок» при помощи так называемого «греческого огня». «С великим уроном» они возвратились в свое отечество.

Признаком упадка является также грабеж дружинников Игоря в земле древлян, бывший причиною последовавшего за тем восстания этого народа и убийства самого Игоря. В это же время произошло неприятное для тогдашней России событие, бывшее также следствием упадка: Игорь вследствие своего политического бессилия дозволил печенегам утвердиться вблизи своих владений.

Правление княгини Ольги (945–962) носит на себе также несомненные следы упадка. Сюда относится прежде всего «жестокая месть» исполненная над древлянами. Затем обращение Ольги и многих русских в христианство также свидетельствует об упадке, так как только в это время народ бывает способен бросить религию своих отцов и заменить ее новой, иностранной. В период подъема он крайне постоянен во всех своих взглядах и твердо держится всего завещанного отцами.

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 962-1012 гг

Этот период наполнен княжениями Святослава и Владимира Святого. Кажется, нет надобности доказывать, что в это время в России был подъем. Для русского народа Владимир Красное Солнышко и его сподвижники представляются лучшими национальными героями и богатырями. Различные эпизоды их жизни стали впоследствии главным содержанием русского эпоса.

Святослав начинает свою деятельность в 964 г. т. е. только два года спустя после начала периода. Жизнь этого князя состоит из целого ряда побед и геройских подвигов, как например: взятие Белой Вежи, завоевание Болгарии и обеспечение России от нападения со стороны печенегов.

Время Владимира Святого также носит на себе все следы высокого подъема. Строятся города, укрепляется Киев, воздвигаются храмы. Кроме того, являются заботы о просвещении, упорядочивается войско и способ ведения войны. К концу царствования Владимира почти вся тогдашняя Русь соединена в одно целое и сильное государство.

В середине рассматриваемого полустолетия происходит временный упадок, который не совсем нормален, так как слишком силен и продолжителен для Серебряного века. Начинается он около 970 г., т. е. с начала военных неудач Святослава, сменивших его первые успехи. Против него восстала Болгария.

После смерти Святослава, в 977 г. происходит междоусобие между его сыновьями. Кончается этот упадок со вступлением на престол Владимира Святого и с принятием им христианства, т. е. продолжается приблизительно десять лет.

Что касается рокового сорок третьего года периода (1005 г.), то он приходится как раз в тот промежуток времени (997—1014 г.), когда в русской летописи неизвестно по какой причине произошел внезапный перерыв.

Медный век, первая половина

УПАДОК. 1012–1062 гг

Медный век нашего первого исторического цикла представляет собою самый неправильный период из всей русской истории. Неправильность его лучше всего видна из следующей схемы:

Медный век нормальный:

Первая половина. Упадок. 50 лет.

Вторая половина. Подъем. 50 лет.

Медный век в России от 1012 до 1112 г.

Первая половина. Упадок. 15 лет. Подъем. 35 лет.

Вторая половина. Упадок. 35 лет. Подъем. 15 лет.

Упадок пятнадцатилетний от 1011 до 1027 г.

В это время жил и действовал сын Владимира Святого, знаменитый злодей, Святополк Окаянный. Этот князь, по словам Дитмара, еще при жизни отца, будучи правителем Туровской области, замышлял отложиться от России, а после его смерти пожелал забрать в свои руки всю русскую землю, поделенную между сыновьями Владимира. С этой целью он убил трех своих братьев: Бориса, Глеба и Святослава.

Другим признаком упадка в это время были отношения князя Ярослава к Новгороду, которым он управлял. Варяжское войско этого князя ежедневно оскорбляло новгородских граждан и покушалось на целомудрие их жен. Раздраженные новгородцы восстали и перебили многих варягов, а Ярослав, зазвав к себе зачинщиков восстания, вероломно их умертвил.

Между Ярославом и Святополком началась междоусобная война, Святополк бежал к своему тестю, польскому королю Болеславу Храброму, и с его помощью занял Киев. Кроме того, боясь долговременной опеки своего тестя. Святополк велел умертвить всех поляков, находившихся в Киеве. Болеслав оставил Россию, но удержал за собою города Червенские. В заключение всего Святополк был изгнан из Киева Ярославом.

Потом возникли междоусобия между Ярославом и Мстиславом Удалым, кончившиеся в 1026 г. разделением России между обоими князьями.

Из числа прочих признаков упадка нужно отметить также пожар Киева, случившийся в 1018 г., который обратил в пепел большую часть города и голод в Суздальской области. Суеверный народ, приписывая его злому чародейству, безжалостно убивал многих старых женщин, мнимых волшебниц.

Подъем тридцатипятилетний от 1027 до 1062 г.

Что несвоевременный тридцатипятилетний подъем начинается именно около 1027 года, видно из того, что пишут историки по поводу кончины Мстислава Удалого, случившейся в 1036 г. Под этим годом мы находим у Карамзина: «Россия была обязана десятилетнею (1026–1036) внутреннею тишиною счастливому их (Ярослава и Мстислава Удалого) союзу, истинно братскому».

За это время в 1030 г. Ярослав снова покорил отложившуюся от России чудь и основал город Юрьев, или нынешний Дерпт. В 1031 г. тот же князь взял Бельз, овладел снова всеми Червенскими городами, ходил в самую Польшу и вывел оттуда множество пленников. Но это было только начало подъема, а с 1036 г. подъем уже несомненен. Россия вновь соединилась в одну державу, и Ярослав стал властвовать от берегов Балтийского моря до Азии, Венгрии и Дании. Из прежних удельных князей остался только один полоцкий. За это время не было никаких междоусобиц, никаких внутренних смут, и внешние дела России пошли очень хорошо. В 1036 — победа над печенегами, в 1038 — удачная война с ятвягами, 1041–1042 — победа над финляндцами, 1043 — удачный поход на Бизанью, 1046 — Ярослав помог утвердиться на польском престол королю Казимиру.

К этому же времени принадлежат заботы Ярослава о просвещении, составление первого русского собрания законов, так называемой «Русской Правды», и многие другие действия, за которые этот князь получил название «Мудрого».

Хотя под конец этого периода в 1054 г., после смерти Ярослава, Россия снова была поделена между его сыновьями, но до 1061 г., т. е. до конца периода в ней «царствовала внутренняя тишина».

Медный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1062–1112 гг

Упадок тридцатипятилетний от 1062 до 1097 г.

С 1062 г. «начинаются бедствия России», пишут историки: «Небо правосудно», — говорит Нестор, — оно наказывает русских за их беззакония. Мы именуемся христианами, а живем как язычники; храмы пусты, а на игрищах толпятся люди; в храмах безмолвие, а в домах трубы, гусли и скоморохи».

В 1064 г. началось междоусобие, в 1066 — отравление князя Ростислава. В 1067 — междоусобия и поражение от половцев, в 1068 — бунт в Киеве, разграбление княжеского дома и изгнание Изяслава из Киева. В 1069 г. Изяслав возвращается в Россию с поляками. В 1071 г. бедное наше отечество «стенало от внешних неприятелей, требовало защитников и не находило их: половцы свободно грабили на берегах Десны». В Киев явился волхв, который проповедовал, что Днепр скоро потечет вверх, и все земли переместятся: Греция будет там, где Россия, а Россия там, где Греция. И находились люди, которые ему верили.

Около того же времени в Ростовской области сделался голод. Два кудесника ходили по Волге и в каждом селении объявляли, что бабы причиною всего зла и скрывают в самих себе хлеб, мед и рыбу. С шайкою помощников они убивали невинных женщин и грабили имения богатых.

В 1073 г. Изяслав вторично бежал в Польшу. В 1077 г. он вернулся и снова начались междоусобия, которые продолжались и в 1078 г.

Под 1084 г. пишут, что всякий знаменитый мятежник, обещая грабеж и добычу, мог набирать шайки усердных помощников: до того было слабо в то время правительство и необузданно своеволие народа.

В 1088 г. камские болгары напали на Муром и взяли его. Этот город долго потом оставался в их власти. В 1092 г. голод, болезни и мор свирепствовали во многих областях и в одном только Киеве умерло в два с половиной месяца семь тысяч человек. Народ стенал, половцы грабили, на обеих сторонах Днепра дымились

села, обращенные в пепел этими жестокими варварами, которые взяли даже несколько городов. В самой России сильные теснили слабых: наместники и тиуны «грабили государство как половцы».

В 1093 г. Киевская область, изнуренная войнами, истощенная данями, опустела. В 1094 г. вся южная Россия представляла картину самых ужаснейших бедствий. «Города опустели, в селах пылали дома, житницы и гумна. Жители вздыхали под острием меча или трепетали, ожидая смерти. Пленники, заключенные в узы, шли наги и босы в отдаленную страну варваров, говоря друг другу со слезами: я из такого-то города русского, а я из такой-то веси. Не видим на лугах своих ни стад, ни коней, нивы заросли травою, — говорит летописец, — и дикие звери обитают там, где прежде жили христиане». В 1095 г. были снова междоусобия. Князь половецкий едва не овладел Киевом, выжег его предместье, ворвался ночью в Печерскую обитель, умертвил несколько безоружных монахов, ограбил церковь, кельи и с добычею удалился, оставив деревянные строения в пламени.

Подъем пятнадцатилетний от 1097 до 1112 г.

Подъем этот начинается в 1097 г. первым съездом князей в городе Любече для того, чтобы общими силами прекратить распри. Хотя распри после того не сейчас же прекратились, но важен даже первый шаг в сторону мира, так как во время настоящего упадка даже речи не может быть о мире. И действительно, через три года после первого съезда, в 1100 г. состоялся второй такой же съезд, который был вполне плодотворным. В том же году была предпринята князьями общая счастливая война против половцев. В остальные годы этого периода князья нанесли половцам целый ряд поражений и в 1112 г. два раза разбили ятвягов.

Однако же, несмотря на то что период подъема был очень короток, роковой год периода — сорок третий — дал себя знать. На сорок второй год периода, в 1104 г., русские князья на востоке были побеждены мордвою, а на сорок четвертом году периода, в 1166 г. они намеревались покорить Семигалию, но, потеряв девять тысяч воинов, едва могли спасти остатки своей рати.

Железный век, первая половина

УПАДОК. 1112–1162 гг

Первые пятнадцать лет, подъем простонародья, приходятся от 1112 до 1127 г. В это время военные действия русских, действительно, были удачны.

В 1116 г. русские два раза победили чудь и камских болгар. Кроме того, они взяли три города в земле Половецкой. Около того же времени Владимир Мономах выгнал из России берендеев, печенегов и торков.

В 1125 г. князь Ярополк Владимирович с одною переяславскою дружиною разбил половцев и многих из них потопил в реках. В 1127 г. войско Мстислава загнало половцев не только за Дон, но и за Волгу, и они уже не смели беспокоить наших пределов.

Об этом периоде достаточно сказать, что двенадцать лет его было занято княжением воинственного Владимира Мономаха.

Что касается упадка интеллигенции, то он начался чрезвычайно правильно и своевременно. Уже в 1113 г. последовал погром евреев в Киеве, а в 1115 г. долги так усилились в России, что понадобилось постановление князей, чтобы заимодавец, взявший три раза с одного должника, так называемые третные росты, лишался уже истинных своих денег или капитала. Ибо как ни велики были тогдашние годовые росты, но месячные и третные еще превышали их.

Уже с 1116 г. начались восстания, приводившие к междоусобным войнам. В этом году Владимиру Мономаху пришлось усмирить минского князя Глеба. После того началась история с владимирским князем Ярославом, который даже бежал в Польшу и привел против России поляков, богемцев и венгерцев.

В 1124 г. в Киеве был сильный пожар, который продолжался два дня, обратив в пепел большую часть города, монастыри, около шестисот церквей и всю Жидовскую улицу.

В 1127 г. великий князь Мстислав должен был обнажить меч на Всеволода Ольговича, который выгнал из Чернигова дядю своего Ярослава, умертвил его верных бояр и разгромил их дома. В том же году было междоусобие в юго-западной Руси.

В 1126 г. был страшный голод в северных областях. Правительство не имело запасов, и цена хлеба так возвысилась, что осьмина ржи в 1128 г. стоила на нынешние деньги около рубля сорока копеек. Народ питался мякиною, лошадиным мясом, березовою корою, мхом и древесной гнилью. Люди, изнуренные голодом, скитались как привидения, падали мертвыми на дорогах, улицах и площадях.

Кончина великого князя Мстислава в 1132 г., как говорят историки, «разрушила порядок». Начались неустройства и изгнания князей. Новгородцы изгнали князья Всеволода, а потом хотя одумались и вернули, но ограничили его власть народным представительством. Полочане также выгнали своего князя Святополка.

В 1134 г. новгородцы напали на Суздаль, потеряли много людей, убили много суздальцев, но не могли одержать победы. Южная Россия в это время была также театром раздора. Ольговичи объявили войну Ярополку и его братьям, призвали половцев, жгли города, грабили и брали жителей в плен.

В 1136 г. снова разгоралась междоусобная война. Черниговские князья новыми злодействами устрашали жителей Переяславской области.

В 1138 г. Ольговичи объявили войну роду Мономаха. Вместе с половцами они ограбили города и селения на берегах реки Суды.

С 1139 г. началась та непримиримая вражда между потомками Олега Святославича и Мономаха, которая в течение целого века была главным несчастием России. В том же году Всеволод Ольгович обступил Киев и зажег копыревское предместье.

В 1142 г. снова было междоусобие: князья Игорь и Святослав Ольговичи, объявив войну великому князю Всеволоду, опустошили несколько городов, захватывали скот и товары, напали на Переяславскую область и два месяца жгли села, травили хлеб и разоряли бедных земледельцев.

В 1146 г. Всеволод вел междоусобную войну с князем галицким. В том же году киевляне собрались на вече и требовали правосудия, так как тиуны угнетали слабых. Ратша опустошил Киев, Тудор — Вышегород. Мятежная чернь устремилась грабить дом богатого Ратши. Святослав с дружиною едва могли восстановить порядок. Игорь не исполнил данного гражданам слова, и хищники остались тиунами. Тогда киевляне предложили великое княжество Изяславу Мстиславичу. Игоря посадили в темницу История этого времени, говорит Карамзин, не представляет нам ничего, кроме злодейств междоусобия. Храбрые умирали за князей, а не за отечество, которое оплакивало их победы, вредные для его могущества.

В 1147 г. чернь ворвалась в монастырь, где был заключен Игорь, безжалостно убила его и нагого волокла по улицам. В 1148 г. продолжалась междоусобная война. В 1149 г. новгородцы опустошали землю Суздальскую. В том же году великий князь Изяслав был изгнан из Киева.

Далее междоусобные войны продолжаются непрерывно в 1150, 1151 и 1152 г., когда была осада Киева.

С 1153 г. начинается подъем простонародья и время это отмечено в истории России победою над внешними врагами. Русские вместе с черными клобуками воевали землю половецкую: разбили варваров на берегах Орели и Самары, захватили их вежи и освободили множество русских пленников. В 1155 г. Рогая наслаждалась тишиною, говорят летописцы, но эта тишина была непродолжительна: в том же году Мстислав выгнал Владимира, пленил его семейство и жену, ограбил бояр и мать.

Главный деятель этой эпохи, князь Юрий Долгорукий, носил на себе резкую печать сильного вырождения. Карамзин передает о нем: «Наши скромные летописцы редко говорят о дурных свойствах государей и усердно хвалят добрые, но Георгий не умел заслужить народной любви. Он играл святостью клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями России для выгод своего честолюбия. Киевский народ так ненавидел Долгорукого, что, узнав о смерти его, разграбил дворец и сельский дом княжеский, а также имение суздальских бояр и многих из них умертвил в исступлении злобы. Граждане не хотели даже похоронить Юрия вместе с прочими князьями и похоронили за городом. В борьбе Юрия Долгорукого с Изяславом принимала участие чуть не вся Русь. Противники не раз призывали на помощь венгров и половцев, так что борьба обострилась до крайности.

Под 1157 г. читаем, что вся западная Россия имела независимых государей и достоинство великого князя сделалось «пустым наименованием». Древняя столица Киев клонится к совершенному упадку, в то время как на востоке возникает новая. Андрей Боголюбский, перенесший столицу на восток, в южной России видел театр алчного властолюбия, злодейств, грабительств, междоусобного кровопролития. В течение двух веков опустошаемая огнем и мечем иноплеменников и своих, она казалась ему обителью скорби и предметом небесного гнева.

Железный век, вторая половина

УПАДОК. 1162–1212 гг

После Юрия Долгорукого Киев переходил из рук в руки и наконец достался сыну Изяслава, Мстиславу II. Но на него ополчился Андрей Боголюбский, сын Юрия. Снова возгорелась в потомстве Мономаха борьба между дядей и племянником. Киев осадили и, несмотря на отчаянную защиту, взяли приступом (1169). Никогда еще «матери городов русских» не наносилось такого унижения. Суздальская рать жгла и грабила город несколько дней, мужчин избивали, женщин и детей брали в плен, врывались в церкви, снимали колокола. Значение Киева, как первопрестольного города, падает. Суздальские князья мало о нем заботились, и он становится игрушкою усобиц, бесполезно терзавших южную Русь. До татар, в течение семидесяти лет (1169–1240) в нем сменилось до двадцати князей, изгонявших друг друга. Упадок Киева стоял в связи с общим упадком южной Руси. В постоянных усобицах друг с другом князья опустошали волости своих соперников, жгли их села, истребляли или забирали скот, уводили захваченных обывателей, обращая их в своих холопов, а половцы, которых они нередко наводили на русскую землю, угоняли в степи и обращали в рабство тысячи пленников. Терзаемая княжескими усобицами и постоянными набегами кочевников, южная Русь заметно пустеет. «В городах моих живут только псари да половцы (пленные)», — жалуется один из князей. «Пуста земля моя от (набегов) половцев», — говорит другой. «Села и города наши опустели, — говорит летопись, — все разбежались от врагов наших. Половцы пожгли села, гумна и храмы, все обратилось в пустыню, нивы поросли травой и сделались жилищами зверей. Великую беду терпели люди. Одних уводили в плен, других убивали, мучили, вязали, держали в холоде. Многие перемерли от холода. Простых пленников половцы продавали евреям, а те перепродавали их в мусульманские страны Средней Азии, более же знатных держали в плену в ожидании выкупа».

От набегов половцев страдал весь юг России, особенно же пограничные с ними княжества — Киевское и Чернигово-Северское. Население массами отливало отсюда на северо-восток в местности более безопасные от нападения степняков и от княжеских раздоров.

В 1174 г. некоторые из бояр составили заговор и убили великого князя Андрея Боголюбского. Неожиданная смерть Андрея послужила поводом в усобице. В борьбе князей по смерти Андрея принимали участие не только княжеская дружина, как это бывало в подобных случаях на юге, но целые слои местного населения, вспыхнула давно уже назревшая вражда между городской знатью и недавними поселенцами страны, южно-русскими выходцами, принадлежавшими большею частью к низшим классам.

С 1167 г. начинается подъем простонародья, и это обнаруживается в целом ряде побед над внешними врагами России. В 1166 г. Андрей Боголюбский разбил многочисленное болгарское войско. Русские завладели на Каме славным городом Бряхимовым и несколько других городов обратили в пепел.

В том же году князья с малочисленной дружиной дерзнули углубиться в половецкие степи, взяли станы двух ханов и возвратились с добычею. В 1168 г. князья снова избили половцев и взяли многие вежи на берегах Орели.

После смерти Андрея Боголюбского Всеволод III Большое Гнездо предпринимал удачные походы на мордву и камских болгар, подчинил себе Рязань и имел влияние на Новгород и на события в южной Руси. К его покровительству прибегал даже отдаленный Галич. «Великий Всеволод, — обращается к нему певец „Слова о полку Игореве“, — ты можешь расплескать Волгу веслами, вылить Дон шлемами».

Век заканчивается междоусобицей между братьями Всеволода из-за великокняжеского стола.

К половине XII века, т. е. до 1153 г., рабовладение в России достигло громадных размеров. Челядь составляла в это время необходимую принадлежность частного землевладения, крупного и мелкого. Землевладельцы стремятся «работать» и свободных людей. Этим, по-видимому, объясняется и строгость, с какою закон карает побеги «закупов», обращая их за то в холопов.

В тогдашней России Железного века было так же, как и в средневековой Западной Европе, нечто в роде замков, необходимость которых вообще вызывалась внутренней неурядицей. Русский город обыкновенно представлял из себя группу бревенчатых изб, огороженную деревянными стенами или тыном, земляным валом и рвом. В центре больших городов обыкновенно имелось небольшое укрепление, называвшееся кремлем. Монастыри также обносились стенами.

Цикл второй

1212–1612 гг

Золотой век, первая половина

УПАДОК. 1212–1262 гг

Россия была по прежнему раздроблена на мелкие княжества, которые враждовали и дрались между собою. В 1223 г. впервые появились монголы и разбили соединенную силу русских князей при Калке. В 1237—

1238 гг. состоялось разорение русских городов Батыем и начало монгольского ига. Но уже в следующем

1239 г открылись между русскими князьями междоусобия. Литовцы овладели большей частью Смоленской области. Татары продолжали свои опустошения и завоевания: взяли Переяславль и Чернигов. В 1340 г они взяли и разрушили Киев. «Состояние России было самое плачевное. Казалось, что огненная река промчалась с востока до запада. Язва и все естественные бедствия опустошили ее от берегов Оки до Сана. Батый, как лютый зверь, пожирал целые области, терзая когтями их остатки. Матери плакали о детях, девы о своей невинности, жены боярские сделались рабами варваров. Живые завидовали спокойствию мертвых. Россия лежала изнуренная, безлюдная, полная развалин и гробов». «Жителей, — писал Плано-Карпини, — везде мало, они истреблены монголами или отведены ими в плен».

Из слов того же путешественника о татарах видно, что народ этот в противоположность русским переживал один из периодов подъема. «Они были удивительно трудолюбивы. Не только прелюбодеяние, но блуд наказывался у них смертью. Они были скромны в обхождении с женщинами и ненавидели срамословие. Воровство между татарами было так необычно, что они не употребляли замков. Своих чиновников они уважали и боялись. В самом пьянстве они не ссорились или, по крайней мере, не дрались между собою. Они редко имели тяжбы и любили помогать друг другу. Терпеливо сносили татары зной, мороз и голод и с пустым желудком пели веселые песни».

Золотой век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1262–1312 гг

После страшной грозы Батыевой отечество наше как бы отдохнуло и пользовалось внутренним устройством и тишиной под умным управлением Ярослава Всеволодовича и Св. Александра Невского.

Во время своего подъема покоренные народы, как показывает история, никогда не бунтуют и не восстают против своих завоевателей, как бы эти последние с ними плохо ни обращались. Они смотрят на правительство своих завоевателей, как на свое собственное, и служат ему верой и правдой. Это происходит не из страха, не из раболепства, а потому, что поднимающиеся люди имеют сильный инстинкт уважения к высшей власти в государстве, граничащей с боготворением, к какой бы национальности эта власть ни принадлежала. Только таким путем, а не иначе, поднимающиеся государства приобретают ту необыкновенную внутреннюю крепость, которою они обыкновенно отличаются. Не будь этого, никогда не сливались бы между собою народы чуждых национальностей.

В нашем отечестве во второй половине Золотого века мы видим осуществление этого закона. Наши предки не только не были противниками своих завоевателей татар, но были для них самыми верными подданными. В 1277 г. князья Борис Ростовский. Глеб Белозерский, Феодор Ярославский и Андрей Городецкий повели свое войско в Орду, чтобы вместе с ханом Мангу Тимуром идти на кавказских ясов или алан, из которых многие не хотели повиноваться татарам и с усилием противоборствовали их оружию. Князья наши завоевали ясский город Дедяков, сожгли его, взяв большую добычу, пленников, и этим подвигом заслужили особое благоволение хана не только похвалою, но и богатыми дарами. Феодор Ярославский и зять его, Михаил, ходили и в следующий год помогать татарам, или исполняя волю хана, или ища добычи. В Курской области легкомысленный князь Святослав тревожил селения татарских баскаков ночными нападениями, похожими на разбой. Князь Олег торжественно объявил Святослава преступником, говоря ему: «Дело твое есть разбой, всего более ненавистный татарам и в самом нашем отечестве нетерпимый». Он поехал с жалобой к Телебуге и, исполняя его волю, умертвил Святослава. «Достойно замечания, — говорит Карамзин, — что летописцы того времени нимало не винят убийцы, осуждая безрассудность убитого. Святослав казался им злодеем, а жестокий Олег, вонзив меч в сердце единокровного князя, не заслужил их укоризны».

Другой признак подъема наших предков того времени — это отсутствие между ними междоусобиц почти до самого конца периода. «Князья иногда ссорились, — говорит Карамзин, — однако ж не прибегали к мечу и находили способ мириться без кровопролития».

В 1281 г., например, князья ростовские, родные братья Дмитрий и Константин Борисовичи, поссорились между собою, и Дмитрий Борисович начал собирать полки, но великому князю «удалось уговорить братьев жить между собою согласно».

И татары в свою очередь в то время хорошо относились к своим русским подданным. По словам летописца, «была ослаблена Русь от насилия татарского».

Серебряный век, первая половина

УПАДОК. 1312–1362 гг

В 1316 г. приезжали в Москву два татарских вельможи, которые назывались послами, но их грабительство и насилия надолго остались памятны жителям. Один из них, убив в Костроме сто двадцать человек, опустошил Ростов огнем и мечом, взял церковные сокровища и пленил многих людей.

В 1327 г. в Тверь прибыл ханский посол Киевский. Между жителями города распространился слух, что он хочет обращать русских в магометанство, а потому на него и его отряд было сделано нападение, и все они были перерезаны или сожжены. Вместе с тем были умерщвлены и татарские купцы. Тверь с ее пригородами была взята татарами и опустошена, а жители истреблены огнем и мечом или отведены в неволю.

В княжение Иоанна Калиты Москва два раза горела и был голод в народе. В 1354 г. произошел раздел западной России между Польшей и Литвой. В 1352 г. моровая язва свирепствовала во всей России. Умерло такое множество людей, что в Глухове и Белозерске не осталось ни одного жителя. В 1354–1359 гг. Муром, Тверь и Новгород страдали от междоусобиц.

В Москве в то время княжил Иоанн II Иоаннович, государь очень слабый. При нем был убит, неизвестно кем, самый важнейший из московских чиновников, тысячников. Некоторые из московских вельмож, опасаясь обвинения, уехали на службу в Рязань к врагам Москвы. Даже и церковь русская в то время «представляла зрелище неустройства и соблазна».

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1362–1412 гг

В 1353 г. на московский великокняжеский престол вступил Димитрий Иоаннович Донской, при котором происходило уничтожение системы уделов и собирание московской Руси, а также начало освобождения ее от монгольского ига. Иоанн Калита и Симеон Гордый подготовляли освобождение Руси умом и хитростью, а Дмитрий Донской первый мог идти по тому же пути вооруженною силою. Хотя для России в этом периоде наступил подъем, но русские уже не могли быть верными подданными монголов, как во второй половине Золотого века. Раньше монголы составляли могучую силу, перед которой можно было преклоняться. Теперь же их государство пришло в упадок и раздробилось на части, враждовавшие между собою. Подчиняться было уже некому.

В том же году Дмитрий Донской изгнал из Владимира князя Дмитрия Константиновича, несмотря на то, что этот последний имел ханский ярлык. Подобным же образом великий князь приводил в зависимость от Москвы и других князей: Стародубского, Галицкого, Ростовского и других. Князья жаловались, но повиновались, вероятно, потому, что в Русском народе обнаружилось уже, как результат подъема, стремление к национальному объединению.

В 1367 г. последовало несколько частных побед, нанесенных русскими князьями татарским предводителям. Олег Рязанский разбил Тагая, а Дмитрий Нижегородский наказал другого монгольского хищника Булат-Темира.

В 1375 г. Дмитрий в соединении с другими русскими князьями заставил князя Тверского признать над собою его верховную власть. В 1376 г. войска московские с суздальскими ходили походом против Болгарского княжества (по Каме) и сделали казанцев своими данниками. В 1378 г. последовала крупная победа русских войск над монголами при реке Вожи. В 1379 г. Дмитрий Донской успешно воевал с Литвою и взял два города, Стародуб и Трубчевск. В 1380 г. последовала славная Куликовская битва, положившая основание для освобождения Руси от монгольского ига.

Были и другие признаки подъема России в ту эпоху, хотя, быть может, и не особенно сильного. Так, например, строительная деятельность проявилась в сооружении в Москве каменного Кремля вместо сгоревшего деревянного (1367). В это время были основаны новые города, как Курмыш и Серпухов и возникло много монастырей, бывших рассадниками просвещения: Чудов, Андроньевский, Симонов и Высоцкий.

В 1389 г. было предпринято знаменитое путешествие Пимена в Царьград, сопровождавшееся записыванием всего достопримечательного.

В княжение Дмитрия Донского впервые появилась в России мелкая серебряная монета. Тогда же положено было начало огнестрельного искусства в России, а при сыне Донского в Москве уже выделывался порох.

В княжение Василия Дмитриевича достоинство великокняжеское стало наследием московских князей, и уже никто с ними об этой чести не спорил. В 1392 г. Нижний Новгород и Суздаль были присоединены к Москве. В 1393 г. был взят Торжок.

В 1395 г. Тамерлан хотел идти на Москву, но раздумал, очевидно, узнав о существовании в Московском княжестве порядка и о силе этого государства.

В 1399 г. московские войска ходили в Болгарии, взяли ее столицу Жукотин и города Казань и Кременчуг. Князь Василий Дмитриевич слыл с того времени завоевателем Болгарии. Правление Василиево не уступало правлению его отца, Дмитрия Донского, ни в силе, ни в мудрости. В 1400 г. последовала хоть и временная, но полная независимость Московского княжества от монголов.

Царствование Василия Дмитриевича было славно и счастливо: он усилил великое княжество большими приобретениями без всякого кровопролития, видел спокойствие, благоустройство и избыток граждан в своих областях, обогатил казну доходами, уже не делился ими с Ордою и мог считать себя независимым.

В 1409 г., т. е. на 43 г. периода, над Москвой разразилась гроза в виде нашествия Эдигея, который, впрочем, кроме добычи и пленников не приобрел от Москвы ничего важного.

В это княжение Москва славилась своими иконописцами: Симеоном Черным, старцем Прохором, городецким жителем Даниилом и монахом Андреем Рублевым. Последний из них был так знаменит, что иконы его в течение ста пятидесяти лет служили образцом для всех других живописцев. В литейном искусстве Москва также сделала успехи. Один из ее мастеров славился искусством отливать свинцовый доски для церковных кровель.

Медный век, первая половина

УПАДОК. 1412–1462 гг

Конец царствования великого князя Василия Дмитриевича пришелся уже в первой половине Медного века. С 1419 г. сделался общий голод, который продолжался три года. Люди питались кониною, мясом собак, кротов, даже трупами человеческими. Умирали тысячами в домах и гибли на дорогах от холода. Кроме того, в Москве были частые пожары, которые наводили на народ ужас.

В 1420 г. в областях Великого княжества Московского была язва, от которой умирало множество народа.

В 1425 г. умер Василий Дмитриевич и, как все государи, царствовавший в двух периодах, получил двойную аттестацию: и хорошую, и дурную. Его считали государем благоразумным, украшенным многими государственными достоинствами, но говорили, что он «не имел любезных свойств отца своего, добросердечия, мягкости во нраве, ни пылкого воинского мужества, ни великодушия геройского».

После его смерти в Москве произошло междоусобие между Василием II и его дядею, Юрием Дмитриевичем.

В 1426 г. в Москве возобновилась язва, от которой скончалось несколько князей. В Торжке, Волоке, Дмитрове и в других городах умерло много людей. Летописец говорит, что с этого времени век человеческий в России сократился и предки наши сделались слабее и тщедушнее, что земля, боры горели, люди среди густых облаков дыма не могли видеть друг друга, звери, птицы и рыбы в руках умирали, везде свирепствовали голод и болезни. Одним словом, последние годы царствования Василия Дмитриевича и первые годы его сына составляют «печальнейшую эпоху в нашей истории». Язва еще возобновилась в Москве в 1442 и 1448 г.

Внешние неприятели также беспокоили Россию. В 1426 г. сделал нападение литовский князь Витовт с богемцами, волохами и татарами. В том же году татары опустошили Галич, Кострому, Плесо и Луг.

В 1434 г. «совершилось в России зверство неслыханное с XII века: Василий II ослепил своего двоюродного брата. В 1441 г. открылась вражда между великим князем и Дмитрием Шемякою. В 1445 г. было нашесте на Москву царя казанского. Сам ведший князь с простреленной рукой и с несколькими отсеченными пальцами попал в плен вместе со знатнейшими боярами. В то же время в Москве внутри Кремля вспыхнул пожар такой жестокий, что в городе не осталось ни одного деревянного здания в целости, самые каменные церкви и стены в разных местах упали; сгорало около трех тысяч человек и множество разного имения. Князь Борис Александрович Тверской занялся разбоем и ограбил в Торжке московских купцов. В 1446 г. ослепили великого князя, Василия II, который с тех пор стал называться Темным.

В 1462 г. умер Василий Темный. Кроме междоусобия его царствование ознаменовалось разными злодействами, доказывающими свирепость тогдашних нравов. Два князя ослеплены, два отравлены ядом. Не только чернь в остервенении, без всякого суда топила и жгла людей, обвиняемых в преступлениях, не только русские гнусным образом терзали военнопленных, но даже в законных казнях проявлялась варварская жестокость. Иоанн Можайский, осудив на смерть боярина Андрея Дмитриевича, всенародно сжег его на костре вместе с женою за мнимое волшебство, Москва увидела в первый раз так называемую торговую казнь, неизвестную нашим благородным предкам: самых именитых, людей, обвиняемых в государственных преступлениях, начали всенародно бить кнутом.

Суеверия и нелепые понятия о естественных явлениях господствовали в умах и летописях того времени, наполненных рассказами о чудесных явлениях: то небо пылало в разноцветных огнях, то вода обращалась в кровь, образа слезили, звери переменяли свой обыкновенный вид. В 1446 г., по сказанию новгородского летописца, шел сильный дождь и сыпались на землю из туч рожь, пшеница и ячмень.

Медный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1462–1512 гг

Почти весь этот период наполнен царствованием Иоанна III продолжавшимся 43 года. «С этого времени история наша, — пишет Карамзин, — принимает достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные княжеские драки, но деяния царства, приобретающего независимость и величие. Разновластие исчезает вместе с нашим подчинением, образуется сильная держава, как бы новая для Европы и Азии, которые, глядя на нее с удивлением, отводят ей высокое место в своей политической системе. Союзы и войны наши уже имеют важную цель: каждое особенное предприятие есть следствие главной мысли, устремленной ко благу отечества. Народ еще коснеет в невежестве, в грубости, но правительство уже действует по законам просвещенного ума. Устраиваются лучшие войска, призываются искусства, нужные для успехов военных и гражданских; великокняжеские посольства спешат ко всем знаменитым дворам, иноземные посольства одно за другим появляются в нашей столице, император, папа, короли, республики, цари азиатские приветствуют русского монарха, славного победами и завоеваниями от пределов Литвы и Новгорода до Сибири. Издыхающая Греция завещает нам остатки своего древнего величия. Италия шлет в Россию первые плоды рождающихся в ней художеств. Москва украшается великолепными зданиями. Земля открывает свои недра, и мы собственными руками извлекаем из них драгоценные металлы».

Объем настоящей книги не позволяет здесь подробно передавать признаки подъема русского народа в этом периоде. Достаточно лишь перечислить следующие события этого царствования: усмирение Казани, взятие Новгорода, свержение монгольского ига, завоевание Твери, покорение Вятки, завоевание земли Ареной, открытие печерских рудников, завоевание земли Югорской, Мценска, Брянска, Путивля, Дорогобужа и проч.

Для нас интересно только отметить два роковых года этого периода, отличающихся в других государствах событиями, характерными для упадка. Это года четвертый и сорок третий периода.

Первый из этих годов приходится в 1466 г. Под этим годом мы читаем в истории Карамзина:

«Юный Иоанн должен был внутри государства преодолевать общее уныние сердец, какое-то расслабление, дремоту сил душевных. Истекла седьмая тысяча лет от сотворения мира по греческим хронологам: суеверие с концом ее ждало и конца мира. Эта несчастная мысль, владычествуя в умах, вселяла в людей равнодушие к славе и благу отечества, менее стыдились государственного ига, менее пленялись мысли о независимости, думая, что все ненадолго. Но печальное тем сильнее действовало на сердца и воображение. Затмения, мнимые чудеса ужасали простолюдинов более, нежели когда-нибудь. Уверяли, что Ростовское озеро целых две недели страшно выло всякую ночь и не давало спать окрестным жителям. Язва, называемая в летописях железною, еще искала жертв в России. Если верить исчислению одного летописца, в два года умерло двести пятьдесят две тысячи пятьдесят два человека. В Москве, в других городах, в селах и на дорогах также погибло множество людей от сей заразы».

Что касается сорок третьего года, то в этом году (1505) на Россию сделал нападение Магмет-Аминь. Он умертвил несколько тысяч земледельцев, осадил Нижний Новгород и выжег все посады. Высланные против него московские воеводы худо исполнили свою обязанность, имея около ста тысяч ратников, не пошли за Муром и дали неприятелю удалиться спокойно. Это было восстание против России, так как Казань уже семнадцать лет считалась как бы Московскою областью. Схватили великокняжеского посла и наших купцов, многих умертвили, не щадя ни жен, ни детей, ни старцев, иных заточили в улусы ногайские, ограбили всех без исключения.

Последние семь лет этого периода, 1505–1512 гг., царствовал Василий III.

Железный век, первая половина

УПАДОК. 1512–1562 гг

В первые пятнадцать лет периода, когда еще не кончился подъем простонародья, т. е. от 1512 до 1527 г., русские войска не несут сплошных поражений, но и не одерживают над неприятелем непрерывных побед. То и другое перемежается. Например, в 1513 г., в войне с Литвой, русские войска перепились до пьяна и бежали. Другая битва с литовцами, последовавшая в том же году, решилась в нашу пользу. В 1514 г. действия русских были настолько успешными, что был взят от Литвы Смоленск, но при Орше они же потерпели полное поражение. Виновниками указывали не простых солдат, а воевод, которые не хотели помогать друг другу В 1517 г. была снова победа над литовцами. Наконец в 1524 г. предпринимался неудачный поход на Казань. Время это отличалось также в отношении внешних дел необыкновенной склонностью нашего правительства к заключении союзов, что, вероятно, происходило от смутного сознания своей военной слабости. Такие союзы заключали или пытались заключить: с германским императором, с Турцией, с датским королем, с немецким орденом и с крымским ханом.

Самое наступление Железного века, как это бывает и в большинстве государств, не ознаменовалось никаким выдающимся общественным или политическим событием. В 1512 г. замечена была только неслыханная дороговизна съестных припасов: люди умирали с голоду. Эта дороговизна продолжалась и далее. В 1515 г. в Москве был сильный недостаток в хлебе, в 1525 г. съестные припасы продавались там в десять раз дороже обыкновенного. Кроме того, летописцы жалуются на частые пожары. Среди правительственных распорядков бросались в глаза даже иностранцам сильные злоупотребления. Судьи за деньги кривили душой: богатый реже бедного оказывался виновным в тяжбах. Иностранцы жаловались также, что русские люди склонны к обманам в торговле, что лихоимство у них не считалось стыдом, ростовщики брали обыкновенно двадцать процентов. «В Москве, — рассказывают иностранцы, — горожане толпились с утра до вечера на площадях, глазели, шумели, а дела не делали».

Упадок простонародья, начавшийся в 1527 г., можно разделить на две равные половины, отличающиеся своим характером. Первые двадцать пять лет до 1552 г. войска несли непрерывные позорные поражения. В 1535 г. литовцы взяли от нас Гомель и Стародуб. В 1536 г. в войне с Казанью казанцы и русские не хотели битвы и, пользуясь ночной темнотой, бежали в разные стороны. Далее войны уже совершенно прекратились. Россия была беззащитна. «Мы были, — говорят летописцы, — жертвою и посмешищем неверных: крымский хан давал нам законы, а царь казанский обманывал нас и грабил. Казанцы являлись толпами, жгли, убивали, брали в плен, так что один из летописцев сравнивает бедствия того времени с нашествием Батыя: «Батый прошел молниею через русскую землю, казанцы же не выходили из ее пределов и лили кровь христиан как воду Беззащитные укрывались в лесах и в пещерах. Места бывших поселении заросли диким кустарником. Обратив монастыри в пепел, неверные жили и спали в церквах, пили из святых сосудов, обдирали иконы для укрытых, там гнусное любострастие искало одра для своих мерзостных наслаждений. Святых юных инокинь обнажали и позорили; лишенные чести, лишались и жизни в муках срама. Были жены, прельщенные иноплеменниками и развратом, но другие смертью избавляли себя от зверского насилия. Не было милосердия; всех твердых в добродетели предавали жестокой смерти, метали с крутых берегов в глубину рек, расстреливали из луков и самопалов, на глазах родителей жгли детей, носили головы их на саблях и копьях, грудных младенцев, вырывая из рук матерей, разбивали о камни. Сердца окаменели, умы омрачались. В общем кружении голов все хотели быть выше своего звания: рабы — господами, чернь — дворянством, дворяне — вельможами. Гибли отечество и церковь: храмы истинного Бога разорялись, скот и псы жили в алтарях, воздухами и пеленами украшались кони, пили из потиров, мяса стояли на дискосах, на иконах играли в кости, хоругви церковные служили вместо знамен, в ризах иерейских плясали блудницы. Иноков и священников палили огнем, допытываясь их сокровищ, отшельников и схимников заставляли петь срамные песни, а безмолвствующих убивали. Люди уступали свои жилища зверям, медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах и весях, вороны плотоядные сидели стадами на телах человеческих, малые птицы гнездились в черепах. Могилы как горы везде возвышались. Граждане и земледельцы жили в дебрях, в лесах и в пещерах неведомых, или в болотах, только ночью выходя из них осушиться. И леса не спасали, люди, уже покинув звероловство, ходили туда с чуткими псами на ловлю людей, матери укрывались в густоте древесной, страшились вопля своих младенцев, зажимали им рот и душили до смерти. Не светом луны, а пожарами освещались ночи, ибо грабители жгли, чего не могли взять с собою, дома и все, да будет Россия пустынею необитаемою».

Эти картины не представляют собою чего-нибудь оригинального, единственного в своем роде. Прочтите описания Железного века в других странах и везде найдете то же самое; это в полном смысле слова — ад на земле.

Цикл третий

Золотой век, первая половина

УПАДОК. 1612–1662 гг

В начале этого периода государство еще продолжали терзать враги внешние и внутренние. Новгород был в руках шведов, Смоленск — у поляков, в Астрахани засел Заруцкий. Внутри страны повсюду рыскали шайки разбойников, казаков и наездники Лисовского. Многие города лежали в развалинах, большинство сел и деревень выжжены и опустели, покинутые разбежавшимся населением. Крестьяне обнищали до последней степени, а с ними вместе обеднели служилые люди, помещики и дворяне. Порядка в управлении не было, должностные лица притесняли и без того уже разоренный народ. У всех ослабело чувство законности, справедливости и чести. Московские люди, по меткому выражению царицы, матери царя Михаила Феодоровича, «измалодушествовались».

Шведы возвратили Новгород и другие города, но зато взяли с русских контрибуцию и удержали за собою все захваченное ими прибрежье Финского залива, отрезав нас таким образом окончательно от Балтийского моря. Война с поляками шла вяло, в открытом поле русские уступали полякам, но хорошо отсиживались в городах.

В правительстве началось так называемое двоевластие: Михаил управлял государством с помощью отца патриарха. Тогдашняя высшая русская аристократия занималась мелкими дворцовыми интригами и соблюдала свои личные выгоды, но не производила ни одного выдающегося талантливого человека. Писцы и дозорщики в большинстве случаев относились к делу недобросовестно; отовсюду шли жалобы на притеснения воевод и вообще администрации. Войско было так плохо, что нанято было несколько тысяч иноземных солдат. В войне с польским королем Владиславом в войске начались болезни и поднялись раздоры. Война была позорная. Смоленск и Северская область оставались за поляками, и, кроме того, им была заплачена контрибуция. В 1642 г. почти все жаловались на крайне бедственное экономическое положение населения от лихоимства местной администрации и волокиты местных судов.

В начале царствования Алексея Михайловича боярин Морозов, фактически правитель государства, больше заботился о своих выгодах, чем о пользе государства. Он окружал царя своими алчными и корыстолюбивыми родичами. Эти последние захватили в свои руки наиболее видные и доходные должности, допуская всякое лихоимство и неправый суд. В 1648 г. народ в Москве поднял открытый мятеж, умертвил несколько нелюбимых чиновников и разграбил дом Морозова. Вслед за тем вспыхнули мятежи в провинциях: в Сольвычегодске и Устюге (1648), в Пскове и в Новгороде (1650).

Не надо забывать, что в этом периоде приходился Железный век русского простонародья. Это отразилось прежде всего на финансах государства. Они были так плохи, что правительство пыталось пускать в оборот медные деньги вместо серебряных. Кроме того лица, заведовавшего чеканкой монеты, делали деньги себе и дозволяли делать то же самое другим людям за взятки. Рядом с этим развилась тайная подделка денег. Все вздорожало. В народе поднялся страшный ропот, который перешел в 1662 г. в открытый мятеж. Далее последовал знаменитый бунт Стеньки Разина и грабеж шайками его как своих, так и чужих. В этом мятеже, по словам современников, погибло свыше ста тысяч народу. После того свирепствовала шайка казаков под предводительством Васьки Уса. Одновременно с этим возникли волнения на религиозной почве; появился так называемый раскол. В расколе принимали участие не только крестьяне, но и интеллигенция в лице духовных и светских лиц. Потом началась распря между патриархом Никоном и царем.

Неудачны в это время были и войны со шведами и поляками. Русские заняли несколько городов, принадлежавших шведам, и осадили Ригу, но не смогли ее взять. Война затянулась, и в конце концов (1661) шведам были возвращены все наши завоевания. Польская война также была неудачна; завоеванные города снова перешли во власть Польши.

В то же время в среде русской интеллигенции началась роскошь: царь и бояре стали ездить в иноземных каретах, украшать комнаты часами, картинами, мебелью, самые дома стали строить по-новому, по-заграничному, с большими просторными комнатами и пр.

Золотой век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1662–1712 гг

В этом периоде Алексей Михайлович оставался четырнадцать лет на престоле, и потому подъем русской интеллигенции приходится на конец его царствования. Из числа ее выделились такие люди, как Ртищев, который выписал на свой счет из Киева до тридцати ученых русских монахов, Ордин-Нащокин, который еще в детстве выучился немецкому и латинскому языкам, приобрел широкое по тому времени образование и знал даже математику. Этот последний в качестве правительственного деятеля учредил заграничную почту; по его же мысли заведены были куранты, т. е. рукописные газеты для царя. Ордин-Нащокин много хлопотал также о преобразовании войска и составил посольский приказ на европейский лад. Боярин Матвеев, живший в то время, любил заниматься чтением и даже сам писал исторические заметки. Он устраивал у себя собрания для бесед и изящных развлечений.

Вообще в русском обществе того времени внедрялись новые порядки, намечалась программа преобразования всего внутреннего строя русской жизни. Наставником царских детей был приглашен знаменитый Симеон Полоцкий, который известен многочисленными и разнообразными сочинениями.

О самом Алексее Михайловиче сохранились весьма лестные отзывы современников, как об одном из лучших русских людей: хвалят его ум и характер.

При царе Феодоре Алексеевиче подъем продолжался. Прекращено было четвертование преступников; запрещалось сравнивать царя с Богом; отменен обычай слезать перед царем с коней и кланяться в землю;

уничтожено местничество; учреждена Славяно-греколатинская академия и пр. О царствовании Петра Великого уже и говорить нечего: вряд ли кто усомнится в тогдашнем подъеме русского народа. Надо только заметить, что и при этом государе продолжался упадок простонародья, что выразилось, во-первых, в бунтах, продолжавших волновать русский народ, во-вторых — в плохом состоянии финансов и в-третьих — в неуспехе первых военных действий Петра. Только в 1709 г., т. е. за три года до конца периода, Петр мог нанести серьезное поражение неприятелям, почему Полтавский бой и называют «воскресением Руси».

Серебряный век, первая половина

УПАДОК. 1712–1762 гг

Петр Великий захватил первые тринадцать лет этого периода, а потому, несмотря на его блестящее царствование, мнения историков об этом императоре далеко не одинаковы. В то время как одни не хотят видеть в его царствовании ничего, кроме его преобразовательной деятельности, другие называют его жестоким, тираном и пр. К концу царствования Петра, между прочим, относится столкновение его с сыном, несчастным царевичем Алексеем. Следствие по этому делу открыло, что на стороне Алексея была целая партия ревнителей старины и лиц, не сочувствовавших реформам Петра, в числе которых называли даже сестру Петра, царевну Марию Алексеевну.

Со смертью Петра затихает кипучая преобразовательная деятельность. «После чрезвычайного напряжения общественных сил, — говорят историки, — наступает своего рода передышка». Заметная для постороннего глаза жизнь сосредоточивается при дворе и проявляется в целом ряде дворцовых интриг, переворотов, в возвышении и падении временщиков и фаворитов. По вопросу о престолонаследии после Петра I сразу же обозначились две партии: одна за сына его, царевича Алексея, а другая за Екатерину I.

Перед смертью этой императрицы снова возник, раздор по поводу престолонаследия. Верховники перессорились между собою. Меньшиков руководился своими личными расчетами, а недовольных подверг ссылке; «врагов у него было больше, чем волос на голове».

При Петре II в России свирепствовала страшная оспа, от которой умер и сам император. В его царствование «центральное правительство ни в чем не проявило своей деятельности».

При Анне Иоанновне была даже неудавшаяся попытка ограничить самодержавие русских государей, разделившая русскую интеллигенцию на две враждебные партии. В царствование этой государыни при дворе «царила азиатская роскошь» и постоянно устраивались стоившие громадных денег балы, «маскарады», спектакли и прочее, причем более заботились о пышности, чем об изяществе. Вкусы самой Анны Иоанновны и ее увеселения носили довольно грубый, а иногда даже жестокий характер. Между прочим, она очень увлекалась псарнями, травлей и зверинцами. Своей безвкусной роскошью и расточительностью русский двор того времени стремился перещеголять или, по крайней мере, сравняться с наиболее пышным из европейских дворов — французским… Вслед за двором втянулась в непосильную роскошь и высшая знать столицы, а за нею и провинциальное дворянство.

При Анне Иоанновне во главе правительства стала немецкая партия. Президентами коллегий назначались немцы, во главе армии были немцы, делами высшего управления заведовали также немцы. Это было господство знаменитой Бироновщины. Временщик Анны Иоанновны, Бирон, презирал все русское и эксплуатировал страну в целях личной наживы, обманывая на каждом шагу императрицу. Он пустил в ход систему доносов и репрессий; шпионы временщика рассеялись по всему государству, и везде раздавалось грозное слово и дело».

Война с Турцией была неудачна: болезни в войске воспрепятствовали утвердиться в Крыму. Пропали даром громадные жертвы деньгами и людьми (от ран и болезней погибло до ста тысяч). Миних не щадил солдат в битвах и при штурмах. Экономическое положение страны после войны ухудшилось еще более. Не взирая на все строгости, недоимок на населении числилось несколько миллионов рублей и надежды на их взыскание «не обреталось».

При Иоанне VI Бирон был арестован и среди гвардии образовалось движение для устранения немецкой партии. В 1741 г. отряд гренадер арестовал Иоанна VI, его мать и отца, а на престол была посажена Елизавета Петровна.

В правление этой государыни произвол и притеснения помещиков, неправосудие воевод, у которых крестьяне напрасно искали управы, служили источником внутренних волнении в государстве. Крестьяне мстили возмущениями против помещичьей власти и разбойничьими шайками. Правительство нередко посылало для истребления их воинские команды, но при обилии лесов и трудности сообщении тяжело было бороться с разбоями, и они повсюду были обычным явлением. На пустынных берегах Волги были рассеяны «воровские притоны» с «атаманами» во главе, между крестьянами там и сям вспыхивали волнения.

В высших слоях общества началось подражание произведениям французской литературы, преимущественно ложно-классической. Во главе этой школы стоял Сумароков.

Дома и комнаты вельмож стали украшаться статуями, картинами знаменитых художников, дорогой заграничной мебелью. Та же роскошь царила и в одежде, где появилось, в противоположность старинной неизменяемости одежды, стремление к постоянным переменам или так называемым модам. В роскоши и разнообразии костюмов давала тон сама императрица, в туалете которой числилось свыше десяти тысяч платьев. Жили так расточительно, что, например, Петр Шувалов имел до полумиллиона в год доходов и однако оставил после себя долги.

Русские войска принимали тогда участие в Семилетней войне. Фельдмаршал Апраксин внезапно отступил к русской границе, ссылаясь на недостаток продовольствия, за что был отдан под суд вместе с Бестужевым-Рюминым. В битве с пруссаками при Цорндорфе русские потеряли вдвое более людей, чем их противники. Салтыков нанес поражение пруссакам, но после того писал в Петербург, что еще одна такая победа — и ему придется вернуться домой одному.

Петр III окружил себя голштинской гвардией, а русских гвардейцев презрительно называл «янычарами». Составился против него заговор, и в самый год окончания периода (1762) император был арестован, а на престол вступила Екатерина II.

Рассмотренный нами период замечателен тем, что престол занимали почти исключительно одни

женщины: Екатерина I (1725–1727), Анна Леопольдовна (1741) и Елизавета Петровна (1741–1762). Но такое явление не исключительное в истории, так как вообще можно заметить, что в большинстве государств женщины чаше всего царствуют именно в первой половине Серебряного века. Позже мы приведем этому больше примеров, а теперь укажем только на первый наш русский исторический Серебряный век (первую половину), когда Россией правила княгиня Ольга.

Серебряный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1762–1812 гг

В этом периоде царствовали Екатерина II (1762–1796), Павел I (1796–1801) и Александр I (1801–1812). Что этот период был действительно подъемом, а не упадком, свидетельствуют завоевания, сделанные Россией, знаменитые походы Суворова, непобедимость русской армии, быстрое движение в сторону просвещения, многочисленные реформы, множество талантливых людей во всех отраслях общественной и государственной деятельности и наконец могущество русского народа в войне с Наполеоном I в 1812 г., когда Россия являлась вершительницей судеб целой Европы.

Но нельзя, конечно, сказать, чтобы этот подъем был безукоризненным во всех отношениях. Во-первых, в первые 15 лет его был конец Железного века простонародья. К числу явлений этого упадка надо отнести чуму и мятеж в Москве в 1771 г., соединенный с убийством архиепископа Амвросия, и Пугачевщину, закончившуюся в 1775 г., тогда как теоретически конец этого упадка приходится в 1777 г.

Далее в этом периоде всегда и у всех народов случается упадок интеллигенции в середине периода ближе к его концу. Здесь мы видим такой упадок в царствовании Павла I. Упадок этот был настолько силен, что в 1801 г. дошел до цареубийства.

На 43 г. периода (1805 г.), когда постоянно наблюдается упадок, у нас была битва с Наполеоном под

Аустерлицем в союзе с австрийцами. Союзные войска были разбиты Наполеоном и сами императоры, русский и австрийский, спаслись с большим трудом при отступлении войск.

Медный век, первая половина

УПАДОК. 1812–1862 гг

Александр I (1801 до 1825 г.), так же, как и Адриан в Риме половину своей жизни провел в периоде подъема, а другую в периоде упадка и потому в характере этого государя так же, как и в характере Адриана, современники замечали значительную перемену. Про Александра I пишут, что во вторую половину своего царствования он вдался в усиленную религиозность и во всех событиях видел руку промысла, а себя считал его невольным орудием. Настроение его приняло религиозно-мистический характер. Последние годы Александра I отмечены не только полной приостановкой преобразовательной деятельности, но и рядом мер чисто реакционного характера, что «стояло в связи с переменой самого общества». Александр не только разочаровался в отдельных лицах, но и в целых народах. Недоверчивый и подозрительный к людям и смолоду, Александр под конец царствования совсем разочаровался даже в самых ближайших своих сотрудниках. «Меня, — говорил он с горечью, — окружают эгоисты, которые пренебрегают добром и интересами государства, заботясь лишь о личных выгодах и своем возвышении». Он сделался необычно задумчивым и мрачным и обнаружил склонность к уединению.

В первые 15 лет периода, когда продолжался еще подъем простонародья, Россия вела довольно удачные войны с Персией и Турцией. Война с Персией (1826–1828 гг.) кончилась присоединением к России ханств Эриванского и Нахичеванского. В Турецкой войне в самый год окончания 15-летнего периода (в 1827 г.) была одержана победа над турками при Наварине. Дальнейшие же успехи были сомнительны потому, что подъем простонародья уже кончился. Пишут, что Россия имела тогда некоторые успехи только благодаря сильному численному перевесу своих войск. Но осада Шумлы затянулась, взятие же ее штурмом представлялось невозможным. А в окончательном результате войны из всех своих завоеваний Россия удержала только восточное побережье Черного моря.

Одним из самых характерных признаков упадка того времени была так называемая Аракчеевщина с ее неудачными попытками устроить военные поселения, с ее суровой дисциплиной и с бунтами, бывшими ее последствием.

С началом упадка в России еще при Александре I была усилена цензура и обращено особенное внимание на то, чтобы «истинное христианское благочестие всегда служило основанием просвещению умов». Едва не был закрыт Казанский университет, а в других университетах был введен целый ряд стеснений для деятельности профессоров, которым предложено было читать лекции по определенным программам и в церковно-библейском духе. В великосветских гостинных Петербурга свили себе гнездо отцы иезуиты, квакеры и мистики разных сортов и наименований. Против них образовалась сильная оппозиция, действовавшая во имя православия и преданий родной страны. А в противовес этому религиозно-консервативному течению в интеллегентном обществе возникло глухое брожение с явно политическим оттенком. Политические партии стремились к проведению конституционной или даже республиканской формы правления.

Русские офицеры в 1816 г. образовали «Союз спасения», который потом обратился в «Союз благоденствия», а этот последний распался на Северный и Южный союзы, разошедшиеся по своей программе. В конце концов все это брожение разразилось так называемым бунтом декабристов.

При Николае I на первый план выступила деятельность исключительно охранительная, направленная к ограждению России от западно-европейских революционных влияний.

Порча государственной системы управления сказалась в эту эпоху в том, что количество «дел» возросло до неимоверных размеров и в высшей степени затруднило деятельность главных начальников разных ведомств. Николай I, пришел в ужас, когда узнал в начале своего царствования, что от предыдущей эпохи осталось только по министерству юстиции свыше двух с половиной миллионов нерешенных дел и 127 тысяч подсудимых томились в тюрьмах. Но когда снова, уже в половине своего царствования, Николай I навел справки о количестве нерешенных дел по тому же министерству юстиции, то оказалось, что число их превышало в полтора раза прежнюю цифру, а самый объем дел разросся по крайней мере в десять раз против прежнего.

Вместе с упадком государства падали и его финансы. К концу царствования Александра I курс ассигнаций упал до двадцати пяти копеек, т. е. ассигнационный «бумажный» рубль сравнительно с серебряным сделался вчетверо дешевле.

В период упадка всегда бывают восстания. На этот раз восстание произошло в Польше в 1831 г. В этом же году в России особенно в Москве и Петербурге со страшной силой свирепствовала холера, от которой умер и Константин Павлович.

В 1849 г. был предпринят венгерский поход, который, не принеся нам каких-либо прямых и осязательных выгод, сильно возбудил против нас европейское общественное мнение, что и послужило толчком для соглашения держав против России, выразившееся в несчастной Севастопольской войне.

Медный век, вторая половина

ПОДЪЕМ. 1862–1912 гг

Этот период начался целым рядом внутренних реформ в царствование Александра II. Первая и самая важная из них — уничтожение крепостного права — последовала в 1861 г., т. е. только за год до начала периода. Подъем обнаружился в сильном приросте населения, в развитии торговли и промышленности, в огромном расширении железнодорожной сети, в увеличении личной безопасности, в распространении просвещения в более широких кругах населения, чем в предыдущем периоде, в завоевании Кавказа и средне-азиатских владений в благополучной сравнительно с Севастопольской, войне с Турцией 1877–1878 гг., окончившейся приобретением новых территорий от Турции, и пр.

Но в общем подъем этот не высок в сравнении с другими, что, впрочем, вполне нормально для Медного века. Хотя внутреннее спокойствие страны не нарушалось крупными восстаниями, кроме польского, легко потушенного в самом начале периода, но полного спокойствия внутри интеллигентного общества все-таки не было. Печать разделялась на партии, которые враждовали между собою; возникало много политических процессов, были демонстрации, покушения на жизнь государя и даже цареубийство. Крупных эпидемий не было, но мелких и местных, а также голодовок и пожаров было достаточно. На пьянство и нищету низших классов особенно городского населения жалобы не переставали раздаваться в течение всего периода.

Два роковых года этого периода, отчетливо обозначающиеся признаками упадка, а именно четвертый (1866 г.) и сорок третий (1905 г.) выразились: четвертый — первым покушением на жизнь императора Александра II, а сорок третий — «освободительным» движением и неудачной японской войной.

Наступающий Железный век

УПАДОК. 1912–2012 гг

Таким образом через два года, т. е. в 1912 г., мы вступаем в Железный век, а наше простонародье будет доживать свой Серебряный век до 1927 г. В чем выразится такая перемена, можно видеть приблизительно из тех примеров Железного века, которые приведены выше. Читателям остается только наблюдать действительность и сверять с нею данные истории.

Для ближайшего к нам времени можно с большой вероятностью предсказать: постоянное вздорожание всех предметов первой необходимости и в особенности съестных припасов, которое будет усиливаться с каждым годом. В результате его последует расстройство финансовой системы и задолженность всех слоев общества, а особенно городских жителей и интеллигенции. Промышленные и торговые учреждения будут банкротиться одни за другими и прекращать свою деятельность или переходить в руки иностранцев. В результате таких явлений начнутся голодовки особенно среди беднейших классов городского населения. Несмотря на помощь со стороны правительства и частную благотворительность, множество народа будет умирать от голода и от тех эпидемии, которые обыкновенно сопровождают голод. Голодная чернь, доведенная до отчаяния не правительством, как у нас теперь думают, и не кем-либо из людей, а роковым процессом вырождения, будет искать мнимых виновников своего несчастия и найдет их в правительственных органах, в состоятельных классах населения и в евреях в западном крае. Начнутся бунты, избиения состоятельных и власть имеющих людей и еврейские погромы. Провинции, населенные инородцами, воспользуются этими замешательствами и будут поднимать то здесь, то там знамя восстания, но все эти попытки нарушить целость государства успеха иметь не будут раньше 1927 г., т. е. пока не придет к концу подъем простонародья.

Внешние враги также будут пользоваться нашими внутренними замешательствами и попытаются отобрать от нас часть территории. Может быть, они иногда и будут иметь удачу, но потери наши опять таки до 1927 г. будут незначительны. В войнах наших будут чередоваться победы с поражениями и результаты их будут нерешительны.

Во всем остальном мы будем с каждым годом склоняться все более и более к упадку, и ничто не остановит этого могучего естественного процесса, невыразимо тяжкого и убийственного для нас и нашего ближайшего потомства, но необходимого и благодетельного для дальнейших поколений. Мы будем продолжать наше падение умственное, нравственное и физическое и беспощадно всеми мерами разрушать наше государство и истреблять друг друга. Во всем этом до 1927 г. пальма первенства будет принадлежать интеллигенции и городским классам населения.

Все практикуемые в настоящее время попытки остановить или задержать усиливающейся мрак, невежество, преступность, пьянство, самоубийства, разврат, нищету и прочие естественные признаки упадка будут так же жалки и безуспешны, как попытки африканских дикарей стрельбой из ружей, битьем в заслонки и всяким шумом остановить затмение луны. В своих неудачах мы будем обвинять друг друга, избивать воображаемых противников прогресса и тем бессознательно исполнять закон природы, требующий беспощадного взаимоистребления.

Но все наши беды будут только постепенным переходом от теперешнего сравнительного благополучия к тем ужасам, которые наступят с 1927 г., когда с вырождением простонародья придет в полную негодность фундамент нашего теперешнего спокойствия, наша армия. На войне она с самым усовершенствованным оружием в руках будет позорно бежать при появлений неприятеля, а в мирное время бунтоваться, требовать себе разных льгот и грабить мирное население.

Самое тяжкое время для нашего государства будет от 1927 до 1977 г. (первая половина Медного века у простонародья). В это полустолетие надо ожидать всеобщую нищету, отделение завоеванных провинций, эпидемий, уносящих десятки и сотни тысяч жертв, уменьшение населения, революций и междоусобных войн; возможно даже раздробление государства на мелкие части. Среди этого непрерывного упадка будут две коротенькие передышки в виде слабых подъемов около 1938 г. (двадцать шестой год периода) и около 1952 г. (сороковой год периода).

После 1977 г. последует облегчение в финансовом отношении, так как наступит вторая хорошая половина Медного века у простонародья. Денег у правительства и у правящих классов будет много, и тогда-то их охватит настоящий ураган безумной роскоши и мотовства.

Между. 2000 годом и 2012 надо ожидать периода полной анархии, соответственной блаженной памяти «Смутному времени», которым и закончится текущий исторический цикл.

Так как вслед затем наступит Золотой век и его худшая половина, то настоящего подъема при нормальном течении общественной болезни не будет до 2062 г. Но если болезнь примет ненормальное течение, то подъем будет в течение около пятнадцати лет после 1977 г. Но не дай Бог такого несвоевременного подъема, потому что он предвещал бы нам почти сплошной упадок в течение всего следующего цикла, и, следовательно, России угрожала бы судьба древней Римской империи.

Участь, которая предстоит русскому народу в ближайшем будущем, конечно, печальна и при наших современных знаниях совершенно неустранима, а потому лучше бы было совершенно не знать ее. Но к счастью, вместе с законами исторических циклов для нас открылась истинная причина вырождения и безошибочное средство к его устранению. В наших руках есть верное средство, уже испытанное и указываемое нам самою природою обратить Железный век в Золотой.

Приложение

Во время печатания настоящей книги при других работах по истории мне удалось подметить, что в первой половине Медного века среди упадка, господствующего в этом периоде, есть постоянно повторяющийся нормальный кратковременный подъем, продолжающийся около семи-девяти лет между тридцать четвертым и сорок первым — сорок третьим годах периода. А потому я хочу здесь указать, какие исторические события относятся к этому подъему, в трех примерах, которые приведены нами для иллюстрации нормального исторического цикла.

Во взятом нами отрывке из истории Германии тридцать четвертого — сорок первого годов первой половины Медного века приходится между 1107 и 1114 гг. В это время Генрих V в 1110 г. отправился в Италию с войсками для коронования. Между римлянами и немцами произошла стычка вследствие ареста Генрихом папы и всех кардиналов. «Немцы кинулись на римлян, множество их побросали в Тибр и остальных загнали в крепость. Часть города, в которой находилась церковь Св. Петра, осталась в руках немцев. После того они начали страшно опустошать окрестности Рима. Папа принужден был утвердить за императором право инвеституры и обязался не отлучать его от церкви за последний поступок. В 1111 г. папа торжественно венчал Генриха в церкви Св. Петра».

В истории древнего Рима между 238 и 229 г. до Р. X. римляне присоединили к себе от карфагенян Корсику и Сардинию, а от иллирийцев остров Коркиру и прибрежные города: Аполлонию и Диррахий.

В Русской истории тридцать четвертого — сорок третьего года первой половины Медного века приходятся:

В I цикле между 1046–1055 гг.

«II» _ «1446–1455»

«III» — «1846–1855»

В I цикле Ярослав в 1046 г. помог польскому королю Казимиру одолеть мятежника Маслава, разбив его многочисленное войско.

Во II цикле в 1447 г. изгнан из Москвы Дмитрий Шемяка, в 1450 г. — победа московских, войск над войсками Дмитрия Шемяки и в 1451 г. — нашествие татар на Москву. Татары ночью бежали без памяти, оставив русским весь свой тяжелый обоз. В 1454 г. присоединен к Москве Можайск.

В III цикле в 1849 г. приходится венгерский поход, который для наших войск был победоносным шествием. Ни по устройству армии, ни по уменью владеть оружием венгры не могли идти в какое-либо сравнение с русскими войсками. При первых же успехах русского оружия Кошут бежал, передав диктатуру Гергею, но тот при Вилагоссе сдался на капитуляцию со всей армией русскому генералу Ридигеру. В 1853 г. был знаменитый Синопский морской бой с турками, в котором из всего турецкого флота уцелел только один пароход.

Происхождение человека

Вместо предисловия

Неразрешенная загадка этнографии

(Доклад, прочитанный в Обществе истории, филологии и права при Императорском Варшавском Университете 4 Мая 1903 г.)

Десять лет тому назад, собирая этнографически материал от солдат Варшавского военного округа, я между прочим наткнулся на представителей маленького, до тех пор неизвестного мне, народца, живущего в Бендерском и Измаильском уездах Бессарабской области, которые называли себя гагаузами. Народец этот особенно заинтересовал меня потому, что природный его язык тюркский, а между тем он с незапамятных времен исповедует православие в противоположность всем другим тюркам, в огромном числе магометанам. Он был мало кому из этнографов известен даже по имени; что же касается его языка, верования, обрядов, обычаев, преданий, сказок, песен и проч., то обо всем этом почти ничего не было в нашей литературе, хотя о происхождении гагаузов существовали уже две гипотезы. По одной из этих гипотез, неизвестно кому принадлежащей, гагаузы считались потурченными болгарами, а по другой, высказанной Иречеком, это был осколок когда-то большого народа половцев или куманов, кочевавших в 11—12-м веке в степях Южной России и исчезнувших почти бесследно после монгольского нашествия. Таким образом мне выпало на долю счастье исследовать гагаузов с филологической и этнографической точек зрения, познакомить с ними русскую публику. Само собою разумеется, что меня лично в вопросе этом интересовало всего больше происхождение гагаузов. Если бы, думал я, мне удалось доказать, что этот народец действительно представляет собою осколок половцев, то для нашей исторической науки открылась бы огромная и совершенно новая область сведений о таких временах нашего отечества, о которых до нас дошли только краткие летописные данные. Задача мне предстояла в высшей степени важная и интересная, а потому я долго обдумывал, как бы мне приступить к ней по возможности во всеоружии современной этнографической науки. Я решил, собравши от гагаузов возможно полный этнографический материал, сравнить его с материалом, собранным у других народов и в особенности с русским. Ясно, что в верованиях, обрядах и обычаях гагаузов должны были остаться следы близких сношений их со всеми народами, с которыми их сталкивала историческая судьба. Так я и сделал. В результате моих сравнительно-этнографических исследований действительно до некоторой степени выяснилась историческая физиология этого народца. Близость гагаузов к русскому народу и в особенности к малоруссам была вне всякого сомнения, не только обычаи и верования этого народца были тождественными с малороссийскими, но сходство доходило до того, что даже многие гагаузские песни оказались переводом малороссийских. Словом, в близости гагаузов к малороссам уже не было ни малейшего сомнения, но вместе с тем мне бросилось в глаза необыкновенное сходство гагаузкого этнографического материала с материалом других народов, европейских и азиатских. Пока дело шло о вотяках, мордве, черемисах и татарах, удивляться было нечему, так как, подвигаясь из Азии в Европу, предки гагаузов легко могли столкнуться с этими народами в среднем течении Волги или на Урале. Точно также можно было себе объяснить сходство их с кавказскими народцами, так как есть предположение, что кавказский народец кумыки — прямые потомки куман или половцев. Когда же в собранном мною этнографическом материале оказалась близость с эстами, латышами, литовцами, шведами, немцами, шотландцами, испанцами и другими народами западной Европы, то я уже окончательно стал в тупик. Однако чем дальше продолжались мои исследования, тем удивление мое возрастало все более и более. В моем гагаузском материале оказалось сходство не только с верованиями азиатских и европейских народов, но и африканских, австралийских и американских. Словом, я против своего первоначального намерения, почти против воли, был вовлечен в исследование так называемых международных верований и обычаев. Для образчика приведу здесь несколько загадочных параллелей, которые я подыскал к моему гагаузскому материалу. Вот, например, суеверие, что «свист на губах привлекает дьявола», кроме гагаузов, оказалось: у великороссов, малороссов, поляков, вотяков, грузин, греков, французов, норвежцев, алжирских мусульман, карагассов средней Азии и у австралийцев. Обычай плевать себе на грудь в случай испуга существует: в Англии, Германии, во Франции, в Богемии, в Силезии, Италии, Греции, Албании, у словенцев, у сербов, в Румынии, в Даши, Швеции, Норвегии, у русских, у поляков, у турок, в Сирии, в Триполи, в Тунисе, в Египте, у африканских негров Уаруа, Конго и Сенегамбии, у индейцев английской Гвианы и Пенсильвании.

Обычай пробных ночей известен был в Европе у древних греков и римлян, у древних саксов и аллеманов, у немецких, шведских и норвежских коронованных особ в 14-м столетии и раньше, в древней России, у современных крестьян Швейцарии, Шварцвальда и Южной Германии, у латышей, у малороссов и яицких казаков, у вотяков, татар Европейской России и астраханских ногайцев, у болгар, мингрельцев абхазцев и калмыков. В Азии: у древних евреев, у древних парфян (по Страбону), на острове Цейлон, у сонталов Индии, в Бухаре, у сибирских татар и у камчадалов.

В Африке: у Марокских евреев, у негров Конго, в королевстве Фула, и у готтентотов. В Америке: у индейцев Канады, в Гренландии, у народа отоми (в Мексике). В Австралии: на острове Св. Георга (Отаити) (1).

Но что особенно меня поразило, так это записанная мною от гагаузов сказка о человеке, шею которого обвила змея, желая его задушить. Человек обращается за посредничеством к лисе, которая остроумной выходкой спасает его от змеи. Сказку эту с заменою лисы обезьяной я нашел в одном из французских этнографических журналов, как записанную от кафров южного берега Африки.

Было здесь и много других международных верований, широкое распространение которых по земному шару сначала поражало меня, а затем у меня составилась своя гипотеза, объясняющая это с первого взгляда непонятное явление. Гипотезу эту я передал в общих чертах в отдельной брошюре (2), напечатанной в 1896 году. В конце ее я обращался к русским этнографам с просьбой высказаться по поводу моей теории. На эту брошюру последовали отзывы в польском этнографическом журнале «Wisla» и в чешском «Лиде», где разбирались только некоторые из моих исторических доводов, не имеющих ничего общего с гипотезой, а со стороны русских этнографов не было ни одного отзыва, вероятно потому, что у нас мало ученых, занимающихся вопросом о международных верованиях. С тех пор прошло десять лет, в течении которых я старательно подыскивал в научной литературе все, что могло бы подтвердить или опровергнуть мою гипотезу Но так как при этом я дорожил истиной, а не гипотезой, то при каждом новом для меня факте должен был изменять свои первоначальные мнения сообразно с действительностью. Истощив факты этнографические, я перешел к антропологии, а затем к археологии, палеонтологии, зоологии и геологии до тех пор, пока у меня не сложилась обширная, но довольно стройная теория, обнявшая все человечество и углубившаяся до палеолитического века. Когда в такой работе я дошел до того, что новые факты уже не изменяли более моих основных предположений, а только подтверждали их, развивая все новые и новые подробности, я наконец решился выступить с моей теорией в печати.

Вопрос, заинтересовавший меня вначале, причина существования международных верований, оказался гораздо глубже, чем я думал, так как к его решению можно было подойти только тогда, когда для меня выяснилось происхождение человека. Вот почему, начавши с вопроса сравнительно мелкого, я должен был против своего первоначального намерения углубиться в вопросы крупные, мировые.

Оказывается, что на громадное сходство веровании, обрядов и обычаев у всех народов земного шара обращали свое внимание почти все выдающееся путешественники, собиратели этнографического материала и историки культуры. Хотя он поднят впервые уже около ста восьмидесяти лет тому назад, но мнения ученых по поводу его до сих пор не пришли ни к какому соглашению.

Еще патер Лафито, проживший пять лет в Канаде и написавший книгу о нравах американских дикарей, напечатанную в Париже в 1724 году, пришел к заключению, что народы, которых мы называем дикарями, имеют религию, стоящую в близкой связи с нашими древними религиями, с тем, что называли таинствами Вакха и матери богов, с мистериями Озириса и Изиды и пр. «Мы находим, — говорит почтенный патер, — такое поразительное сходство между этой религией первых языческих времен и многими догматами нашей веры, предполагающими божественное откровение, — такое полное сходство этого культа с культом истинной веры, что не можем не сделать следующего вывода: все существенные черты этих религий взяты из одного источника. Нельзя отрицать этого сходства.

Так мы находим следы таинства Св. Троицы в мистериях Изиды, в сочинениях Платона, в религиях Индусов, японцев и мексиканцев».

Но очевидно, что вопрос о сходстве религий старого и нового завета интересовал ученых исследователей еще и ранее Лафито, так как этот последний говорит: «Пораженные этим сходством, некоторые писатели полагали, что языческие религии были целиком заимствованы из Моисеева закона»… Но Лафито с этим мнением не согласен. «Таинства, — продолжает он, — которым подвергаются новообращенные у караибов, вполне соответствуют даже в деталях известным греческим и римским процедурам, мы находим в них особенные черты, свидетельствующие о божественном присутствии, а именно Epulum Deorum, или пир богов, Lectisternium, или ложе, приготовленное для божества, преподнесение хлеба и вина и проч.». Далее обычай ликийцев, приводимый у Геродота, называть себя по имени матери, Лафито встречает у американских гуронов и ирокезов, гинекократию — у скифов, сарматов, басков, египтян и у большинства африканских дикарей. Обычай кувады он находит в Америке и думает, что он здесь заимствован от иберийцев. Наконец римскую форму брака, coemtio и confarreatio он также подыскивает в обычаях американских индейцев (3).

Подобно Лафито, Добрицгофер, проживший восемнадцать лет у дикого племени абипонов в Парагвае, проводит параллель между абипонами и древними галлами, так как у тех и других он нашел культ дьявола (4).

Кругосветный путешественник Шамиссо заметил сходство между островитянами южного океана и индусами в неравенстве народных классов и в особой святости некоторых семейств, независимой от их богатства и гражданской власти. Он же обратил внимание на добровольную смерть жены на могиле мужа у жителей островов Фиджи и Тонга, которая в таком же виде повторяется в Ост-Индии (5).

Знаменитый путешественник Джеймс Кук также был поражен сходством полинезийских легенд с греческими сагами. То же самое было позже подтверждено исследованиями Бастиана, Моренгута, Форнандера и ученого гавайского короля Калакауа (6).

Английский историк культуры Джон Притчард, книга которого «Изыскания в области физической истории человечества» была напечатана в 1813 г., обратил внимание на тот факт, что вера в загробную жизнь более или менее отчетливо выступает у всех народов земного шара, что все народы сходятся в вере в какие-то тайные причины, от которых зависит настоящее и будущее. «У всех наций, — пишет он, — мы находим известные торжественные обряды при погребении покойников, различные церемонии сжигания, бальзамирования и мумифицирования трупов, наконец, похоронные процессии… По всему северу рассеяны могильные курганы, которым соответствуют громадные гробницы и монументы полинезийцев и великолепные пирамиды Египта и Мексики. Молитвы и литургии за живых и умерших в христианских церквах, в мечетях и пагодах востока, в языческих храмах древнего мира, могущество священников и духовных каст, являющихся посредниками между богами и людьми и толкователями судеб человеческих, религиозные войны, опустошавшие целые страны из за какого-нибудь метафизического догмата, тысячи пилигримов, отправляющихся ежегодно замаливать свои грехи у гробниц пророков и святых, все это и множество других подобных явлений в истории варварских и цивилизованных народов должно привести нас к заключению, что во всем цивилизованном человечестве живут какие-то глубоко вкоренившиеся общие чувства, происхождение которых теряется во мраке веков. Эти чувства принадлежат к самым поразительным явлениям человеческой психологии, а так как мы замечаем их у различных рас, то значит всему человечеству свойственна одна нравственная природа. Если мы вспомним при этом, что различные виды (животных) всегда обнаруживают также различные свойства, то ясно, что человечество составляет единое племя» (7).

Чтобы не утомлять читателя дальнейшими выписками из сочинений более новых исследователей, я скажу, что существование международных обычаев единогласно признают: Гернес (автор книги Die Uhrgeschichte des Menschen nach dem heutigen Stande der Wissenschaft. Wien, 1892), знаменитый французский географ, Катрфаж, Адольф Бастиан (директор музея народоведения в Берлине и Нестор этнологической науки, много путешествовавший на своем веку), этнолог Оскар Пешель, Герлянд (продолжатель известной антропологической энциклопедии Вайтца), д-р Фридрих Ратцель (автор «Народоведения»), Герман Пост (составивший себе славу в области исследования международного права), Ахелис (составивший историю народоведения), Гельвальд (автор «Естественной истории племен и народов»), Леббок и Морган.

Все эти авторы находят на разных пунктах земного шара, у самых различных и отдаленных народов, менее всего приходивших в соприкосновение, между которыми мы не можем ни доказать, ни даже предполагать какую-либо историческую связь, при всем различии между народами и культурами «удивительное» сходство, «поразительные» совпадения, общие черты интеллекта, общие взгляды и представления, общие учреждения, общие обычаи, даже одинаковые странности, ошибки и заблуждения. Народы, о которых идет речь, далеко выходят из пределов этнографического родства, а их общие обычаи странны, сложны и далеки от общей нормы. Они так бросаются в глаза, что обращали на себя внимание даже таких наблюдателей, которые далеко не отличаются широтою мысли. Сходство между ними «никоим образом не может быть приписано случаю». «Сначала, — говорит Бастиан, — пораженные этнологи склонны были видеть в этом дело случая, но постоянно повторяющийся случай сам себя исключает».

Гернес, Оскар Пешель и Гельвальд сходятся на том мнении, что для общих обычаев нельзя найти другого объяснения, кроме общности преданий, единства человечества, единого происхождения всех человеческих рас. Все люди имели общий корень, век культуры — общий источник. Одни обычаи, по словам Германа Поста, общи всем народам мира, другие распространяются по всей земле, но не у всех народов, а спорадически, третьи ограничиваются отдельными группами и наконец четвертые встречаются только у одного народа, одного племени.

А вот перечень приводимых всеми перечисленными учеными общих международных черт; он далеко не исчерпывает действительности.

Обычай изменять форму черепа у новорожденных детей, выбивание или выпиливание передних зубов (религиозно-политический акт у негров и полинезийцев), татуировка, раскрашивание тела, обрезание, разные операции, производимые над юношами, достигшими половой зрелости, одинаковое питание новорожденного ребенка, странный и загадочный обычай кувады, кровная месть, умычка женщин, купля невест, родство по матери, переход материнского права в отцовское, левират, закон табу, тайные союзы, разные формы приветствий, обычаи заключения дружеского союза, обмен именами, одинаковое обращений с больными, язык знаков и жестов у европейских глухонемых, который находится также у северо-американских индейцев, крайне распространенная десятичная система счета, собирание куч камней на памятных местах, человеческие жертвы при постройках, людоедство, обычай сжигания вдов на похоронах их мужей, обычай сохранять кости и черепа, обычай воздвигать постройки над могилами умерших, воззрение на душу и ее деятельность, мысль о доземном существовании души, культы: предков, камней, деревьев и деревянных идолов, много общего в области социальных и политических представлений и учреждений, совпадения в космогонических мифах и пр.

Об общности сказок Ф. Ратцель говорить следующее: «Гарт, собравший коллекцию сказок в бассейне реки Амазонки, сейчас же напал в них на нашу девицу — лебедь, на нашего волка, на рассказ о том, как быстрый олень обгоняется в беге медленно ползущей черепахой. Это не единичные совпадения, сходство простирается на целые мифологические системы, на целые сказочные циклы. Один из таких циклов изобразил нам Блюк в своем «Рейнеке Лис в Африке».

Не менее поразительные совпадения находит тот же автор и в области материальной. Он указывает между прочим на так называемый панцирь из палочек, который встречается в одинаковом виде у чукчей, на Алеутских островах, в Японии и Полинезии.

Что касается Тейлора, то ему не только известен факт существования международных веровании и обычаев, но он взял несколько таких обычаев и проследил их распространение. Таким образом, ему удалось узнать, что странный обычай называть отца по имени сына встречается у тридцати трех различных народов, обычай, по которому муж воздерживается от разговоров с родственниками жены — у шестидесяти шести народов, а левират — у ста двадцати народов народов. Пользуясь этими данными, Тейлор даже написал отдельную брошюру, в которой старался применить к этнологии математическую теорию вероятностей (8).

В области сказок, подобно Тейлору, некая англичанка, дама-этнограф г-жа Кокс, собрала сказку на известную тему «Золушка» в трехстах сорока пяти вариантах со всех концов мира. Она исполнила этой гигантской работой заветную мечту ученых, надеявшихся, имея в руках такое количество варианта, выяснить себе причину происхождения международных сказочных тем. Но, как видно из отчета английского журнала «Фольклор» (т. VI, вып. 1), мечта их не осуществилась.

Думаю, что из всего здесь приведенного совершенно отчетливо выяснился факт существования международных обычаев и какой-то необъяснимой, загадочной общности между всеми народами мира. А потому я перейду к объяснениям этого факта, находящимся в этнографической литературе.

Хотя, как было сказано выше, вопрос о международных верованиях был поднят впервые около двух сот лет тому назад, но, по его необыкновенной сложности, он остается нерешенным и до настоящей минуты. Мнения о нем ученых сводятся к трем главным гипотезам. По первой из них все международные верования, обычаи и даже мифы возникли в каждом племени, в каждой местности совершенно самостоятельно и независимо, и сошлись между собою не случайно, а вследствие полного однообразия психической природы человечества. Второе мнение допускает возможность передачи обычаев и мифов от одного народа к другому и распространение их по земному шару путем обыкновенного заимствования. Наконец, по третьему мнению международные обычаи возникли еще тогда, когда все человечество составляло единый пароль, единое племя. Разошедшись потом по земному шару, оно и разнесло свои верования повсюду.

Обратимся сначала к первой из этих гипотез. Надо сказать, что отдельных статей и сочинений, где бы гипотеза эта излагалась подробно со всеми доказательствами, вы напрасно бы стали искать в этнографической литературе: она высказывается отдельными учеными только мимоходом в виде кратких замечаний по поводу того или иного этнографического факта. Мне удалось найти только три таких места: у Адольфа Бастиана, у Леббока и у Германа Поста.

В общем эти мнения сводятся к тому, что все племена и народы состоят из индивидуумов, принадлежащих к одному и тому же виду животного царства — «человек». Этому виду свойственны известные отправления, связанные с необходимостью питания и размножения, общие всему человечеству, который и составляют основу всей человеческой жизни. Поэтому при поступательном движении все племена и народы должны проходить одни и те же или очень сходные фазы, где бы и при каких бы условиях человек ни жил. Фазы эти и есть человеческие верования. Самый народный дух (т. е. разум, чувства и фантазия) представляется чем-то вроде растения, которое, где бы его ни посадили, с «железным постоянством» воспроизведет всегда одни и те же клеточные ячейки, сосуды, листья, сучья и цветы. Если вследствие различной почвы и различных климатических условий один экземпляр такого растения даст листья немного пошире, а другой — ствол повыше и т. д., то все это только местная окраска, за которой скрываются постоянные законы развития. Поэтому искать между отдельными верованиями и обычаями народов чисто внешнюю историческую связь совершенно бесполезно, так как между ними существует более крепкая внутренняя связь. Нечего также удивляться и совпадению у разных народов верований и обычаев, так как оно совершенно естественно, и мы должны были давно его предвидеть.

Объяснять совпадение народных обычаев простою случайностью или результатом международных сношений, по мнению названных ученых, могут только поверхностные наблюдатели, так как «постоянно повторяющийся случай сам себя исключает, а международные сношения, при которых возможна была бы такая передача, должны бы быть какими-то чудовищными.

В общем эта теория представляется постороннему чем-то вроде веры в существование у человеческого рода чрезвычайно сложных прирожденных инстинктов, в силу которых он бессознательно, помимо своей воли, думает, фантазирует, творит образы, создает верования и обычаи и даже ошибается совершенно одинаково до малейших деталей везде и всюду совершенно подобно тому, как пчелы без всякого между собою соглашения везде и всюду собирают мед с одних и тех же цветов и строят совершенно одинаковые ячейки. Действительно, нечто подобное представляется нам, если мы посмотрим на человека и его житье-бытье с высоты птичьего полета. В общих чертах все люди и все народы чрезвычайно похожи друг на друга, где бы они ни жили. Все они едят и пьют, все размножаются, все строят себе жилища и т. д. Но если мы спустимся с высоты и приглядимся к человеческой жизни поближе, то нам бросается в глаза такое бесконечное разнообразие в нравах и привычках разных людей и народов, о котором может составить себе приблизительное понятие разве только тот, кто бывал в этнографических музеях и внимательно всматривался в собранные там коллекции или кто просматривал этнографический материал, собранный от всех народов земного шара, который в наше время измеряется многими тысячами томов и далеко еще не истощен. Да оно и не удивительно: даже и пчелы представляются все как одна только человеку, знакомому с ними по учебникам, но поговорите со специалистом пчеловодом, и он укажет вам тысячи мелких отличии не только между пчелами разных пород, но даже и между пчелами двух соседних ульев. Один из последователей рассматриваемой теории, сэр Джон Леббок, по-видимому, очень хорошо это понимает и даже сознается, что «для полного торжества его теории мешает некоторое затруднение, а именно, что среди каждой нации при совершенном единстве языка мы едва ли найдем двух таких людей, которые имели бы вполне одинаковые воззрения даже при всем их желании. «Здесь, — говорит он, — как нельзя более применимо изречение: quot hominum tot sententiae (сколько голов, столько умов). [Начало цивилизации. СПб., 1876]. Но он все таки настаивает на своем убеждении потому, что, по его мнению, «нет иного способа объяснить многочисленные совпадения в области верований».

Меня эта теория поразила прежде всего ее противоречием с основным законом природы, всем и каждому хорошо известным, по которому все живущее в своем естественном состоянии неудержимо стремится к бесконечному дроблению, к переходу от простого к сложному, от однообразия к многообразию. Так, например, вся жизнь на земле произошла из простой клеточки, но в течение геологических времен существа, происшедшие из этой клеточки, раздробились на два царства: животное и растительное. Каждое из царств раздробилось на отделы, отделы — на классы, классы — на порядки, порядки — на группы, группы — на семейства, семейства — на роды, роды — на виды, виды — на разновидности. Чем мельче такие подразделения, тем их больше: царств — два, в животном царстве отделов — семь, в отделе Arthropoda порядков — тридцать три, в семействе Carabidae (Жужжелицы) видов более восьми с половиной тысяч, а во всем классе насекомых по расчету американского энтомолога Рейли (Riley) никак не менее десяти миллионов видов.

Человек не составляет исключения из всего животного царства: по приблизительному подсчету Вайтца, языки человеческие распадаются не менее как на шестьдесят семейств, а число языков доходит до девятисот пятидесяти пяти. Кроме того, каждый язык делится на наречия, а наречия на говоры. Подобным же образом дробится человечество и по религиям: шаманизм, таоизм, синтоизм, браманизм, буддизм, иудейство, магометанство, христианство. Каждая из этих религий снова распадается на секты. Например, христианство распалось в течение каких-нибудь девятнадцати веков на католичество, православие, грегорианство, несторианство, лютеранство, реформаторство и пр. Каждая из таких сект распадается на наших глазах еще на меньшие группы — согласия. Один наш русский народ за его историческую жизнь распался более чем на сто пятьдесят разных сект и согласий. Словом, куда бы мы ни посмотрели, видно бесконечное дробление, которому нет пределов. Подобным же образом и обычаи разных народов стремятся к такому разнообразию, которое далеко оставляет за собою самую пылкую человеческую фантазию. Для примера возьму похоронный обряд. Фантазия отдельного человека, при всем его желании, как я убедился на опыте, бессильна придумать более десяти-пятнадцати способов похорон. Между тем, собирая данные об обрядах, существующих у разных народов земного шара, я насчитал всего сорок различных способов, причем все-таки не решаюсь утверждать, что мне известны все похоронные обряды, когда-либо существовавшие на земле. Но надо добавить, что я не принимал в расчет различных деталей обрядов, которые различаются по местностям, а брал только их остов. Так, например, наш современный европейский обряд значится у меня «зарывание покойника в землю». Но если прибавить к нему различные детали, например: местоположение могилы (семь способов), положение покойника в могиле (шесть способов), устройство могилы, устройство гроба, различия в похоронах по полам, по возрастам, по социальному положению покойника, по временам года и проч., то количество комбинаций, вырастающих из одного обряда, надо считать сотнями. Из сопоставления между собою такого рода фактов нельзя не прийти к заключению, что стремление всего живущего к бесконечному разнообразию есть закон природы, являющийся результатом еще более общего закона, по которому в природе нет тождества, а есть только сходство.

На тот же закон указывает и математическая теория вероятностей. По этой теории каждое событие имеет свою вероятность, выражаемую дробью, у которой знаменатель — число всех возможных случаев, а числитель — число случаев благоприятных событию. Таким образом, вероятность вынуть из колоды карт, не глядя, короля червей выразится дробью 1/36, где 36 —число всех карт в колоде, а 1 — число червонных королей. Если бы мы захотели узнать, какова вероятность вынуть червонного короля два раза, т. е. рассчитать вероятность повторения того же самого события, то мы должны перемножить вероятность простых событий 1/36 х 1/36 = (1/36)2 = 1/1296. Подобным же образом вероятность вынуть короля три раза = (1/36)3 = 1/46656 и т. д., т. е. вероятность повторения одного и того же события уменьшается с огромной быстротой, приближаясь к нулю. Иными словами, теория вероятностей учит нас основному закону природы, по которому природа, предоставленная самой себе, неуправляемая волей человека, два раза повторяется очень редко, три раза еще реже, четыре — еще реже и т. д.

Попробуем теперь приложить теории вероятностей к возникновению у народов того или другого обычая. Возьмем же известный нам обычай плевать себе в случае страха на грудь, который мы нашли у двадцати семи народов народов. Хотя каждый из этих народов, предоставленный самому себе без постороннего совета, не легко пришел к такому странному обычаю, но мы предположим самое невыгодное для нас, что принять этот обычай было для него так же легко, как для нас взять из двух карт одну, нами задуманную, т. е. чтобы вероятность эта была сравнительно очень большая—1/2. Тогда сложная вероятность, чтобы тот же самый факт повторился двадцать семь раз, т. е. вероятность, чтобы двадцать народов остановились на одном и том же обычае, будет (1/2)27 = 1/134206648.

А эта вероятность совершенно такая же, как вынуть, не глядя, намеченную карту из колоды карт, которая будучи сложена, как обыкновенно, вплотную, заняла бы пространство в двести семьдесят семь верст. Какова же в таком случае вероятность, чтобы обычай левирата был самостоятельно принят у ста двадцати народов, а сказка про Золушку была сочинена триста сорок пять раз?

Вот почему нужно отвергнуть безусловно, как печальное заблуждение человеческого ума, гипотезу самостоятельного возникновения международных обычаев, которую Фридрих Ратцель называет «мнением психологическим», или generatio aequivoca, а французский фольклорист Жозеф Бедье «Теорией случайных совпадений», или «теорией случая», и перейти к теории «заимствований», или, как ее называет Ф. Ратцель, к «мнению географическому», как к несравненно более вероятному

Последние два ученых придерживаются географической теории и в качестве ее последователей дают отзыв о противоречащей их взглядам теории случайных совпадений. Ф. Ратцель выражается так: «учение о заселении земли будет создано не раньше, чем перестанет владычествовать над умами идея народного сродства, потому что она отвлекает нас от географического распространения человека и его обычаев… Вместо того чтобы искать целое множество самостоятельных центров творения, не лучше ли постараться ответить на вопрос, каким образом человек мог перейти расстояние между двумя местностями, в которых мы встречаем один и тот же вид какого-нибудь этнографического феномена». А Жозеф Бедье в своей книге «Les Fabliaux» (Etude de litterature populaire et d’histoire litteraire du moyen age. Paris, 1895) дает той же теории очень меткую характеристику. «По правде сказать, — говорит Бедье, — мы имеем здесь дело не со школой, у которой есть свой предводитель, свои ученики, отступники и последователи. Эта система менее организована, чем первый шаг, первая постановка мысли в присутствен какой-либо новой задачи». Признавая названную теорию ложной, он говорит, что по ее «каждая сказка или каждый тип сказок могут быть изображены неопределенное число раз в различные времена в различных странах, и сходство, которое констатировано между сказками различных стран, происходит от идентичности творческого процесса человеческого ума. Эта теория придает некоторое мистическое значение идее народного творчества, она видит какую-то необыкновенную силу в изобретательности коллективной, анонимной, безличной, отличающейся от изобретательности поэтической, литературной и индивидуальной… Я сомневаюсь, найдутся ли еще в настоящее время фольклористы, которые бы стали защищать это положение… Это одна из тех гипотез, которые исчезают при внимательном их рассмотрении». Но г. Бедье не совсем прав. Возможно, что между фольклористами, изучающими народную литературу (сказки, пословицы, загадки, песни и пр.) найдется немного защитников «теории случая», но среди специалистов по народным верованиям она насчитывает немало последователей. Кроме уже перечисленных: Бастиана, Леббока и Германа Поста, — я отнес бы к числу их: Тейлора, Оскара Пешеля, Герлянда, Тома, Фразера, Боаса и др., и, как мы увидим ниже, их принуждает к тому безысходная необходимость.

Так же как теория «случайных совпадений», противоположная ей гипотеза заимствований не имеет никакой правильной организации, также не составляет школы с предводителем, также излагается только мимоходом. Чаще всего поклонники этой теории, признавая необходимость заимствований, не представляют себе совершенно отчетливо ни путей, по которым они совершались, ни лиц, которые служили передатчиками, ни того, как происходил самый процесс заимствования.

При первом взгляде теория заимствований внушает к себе невольное доверие. В самом деле, человек не полип, приросший на всю жизнь к одной скале, а напротив, существо очень подвижное и любящее передвижения. На земном шаре нет железных стен, могущих раз навсегда задержать всякие сношения между отдельными странами и народами. Самые океаны не представляют из себя препятствий для человека непреодолимого. Если люди не переплывали их в древности произвольно, как теперь, то отдельные случаи непроизвольных передвижений факт почти доказанный. К тому же все главнейшие материки старого и нового света, кроме австралийского, расположены непрерывной цепью, удобной для сухопутного сообщения, и разделяются между собою только одним узким Беринговым проливом, через который эскимосы легко переплывают на своих рыбачьих челноках. Кроме того, в начале достоверной истории есть факты, указывающее, что финикияне на своих судах объезжали берега Европы и Африки и что норманны задолго до Колумба морским путем посещали берега северной Америки. Наконец если все эти сношения не могли быть особенно частыми, то все же время существования на земле человеческого рода измеряется многими тысячами, если не миллионами лет, а это такое солидное время, за которое самый редкий случай мог повториться много раз. Поэтому, безусловно, отвергать всякие сношения между народами в отдаленные доисторические времена нет никакой логической возможности. А раз были сношения, то мог быть и обмен мыслей, могли быть и заимствования. В таком случае какой же резон объяснять все факты совпадения в народных верованиях, как бы они ни были сложны, каким-то железным постоянством человеческой психики, какой-то удивительной машинообразной неподвижностью всего человечества?

«Тот не знает, — говорит Ф. Ратцель, — диких народов, кто отрицает у них правда нередко скрытые сношения и связи между собою и культурными народами. Они имели и имеют больше сношения, чем это может показаться при поверхностном взгляде. Так, прежде чем открылось сообщение по Нилу, товары европейского происхождения, в особенности бусы, доходили до сандехов из Дарфура. Там, где встречаются значительные сходства, на первом месте должен быть поставлен вопрос о сношениях через чье-либо посредство… И в прежнее время народы зависели друг от друга, и так же, как теперь, в пределах нашего исторического знания на земле не было человеческой группы, лишенной всяких сношений» (9).

Итак, если посмотреть на теорию заимствований издалека, то она заслуживает полного внимания и уважения, но если только приглядеться к ней поближе, то сейчас же встречается масса непредвиденных затруднений.

Прежде всего возникает вопрос: кто служил передатчиками народных верований и обычаев по всему земному шару?

Ф. Ратцель пишет: «Мы считаем вполне основательным вопрос — не распространили ли беглые невольники многих элементов африканского культурного достояния по южной Америке». Но большинство фольклористов, придерживающихся географической теории, вовсе не затрагивают этого вопроса. Только у английского фольклориста Э. Клодда (английский журнал «Фольклор», т. VI, в. I) мне удалось найти указание на купцов и жен, похищенных из чужого племени, как на передатчиков.

Естественно, что при такой слабой разработке теории заимствований, она далеко не может объяснить фактов собранных этнографической наукой.

Прежде всего из числа надежных передатчиков нужно исключить негров-невольников, потому, во-первых, что при всех благоприятных условиях это явление чисто местное, точно так же, как и вопрос о цыганах, в которых некоторые фольклористы думают найти таких же передатчиков для Европы и Азии, во-вторых, переселение негров в южную Америку, а цыган в Европу — явления новейших исторических времен, а передача верований, как мы сейчас увидим, должна быть отнесена к далекому доисторическому прошлому

Заимствование при помощи купцов также подлежит сильному сомнению. Торговля должна была приобрести права гражданства на всем земном шаре только тогда, когда стало невозможно или очень трудно приобретать себе богатства при помощи других средств более простых, как война и грабеж. Таким образом, грабеж был самым первобытным способом обмена товаров. Даже и в наше время война и разбои в какой-нибудь местности сильно тормозят торговлю, а что же сказать о древних первобытных временах, когда непрерывная война была самым обыденным жизненным явлением. Даже и евреи, в настоящее время самая типичная торговая нация, в древние времена, как известно, подобно другим народам, добывали себе богатства не торговлей, а войной. Затем, когда войны становились все реже и труднее, на смену грабежу не сразу пришла торговля, а сначала последовало промежуточное звено между разбоем и настоящей торговлей, это так называемый «заглазный обмен», который, по словам Геродота, практиковался некогда карфагенскими купцами. Местами такой обмен сохранился и до настоящего времени. Приезжали купцы с товарами в чужую страну, раскладывали товары на земле и, дав знать местным жителям о своем приезде дымом костров, удалялись. Приходили туземцы со своими произведениями, раскладывали их рядом с привезенными товарами и тоже удалялись. Если прежние купцы находили, что стоимость предлагаемых им произведений была достаточна, то забирали их, оставляя на земле свои товары, и уезжали. Такая торговля, происходившая по неволе в глубоком молчании, исключала возможность всяких передач или заимствований, но она была необходимым и естественным последствием бесконечных войн.

Правильная торговля, какой мы ее знаем в настоящее время, была немыслима без существования хотя бы самого отдаленного подобия государственности, давшей хоть тень гарантии для торговцев, что они не лишатся жизни, прежде чем отойдут на версту от своего жилища. Таким образом, по словам Шарля Летурно (в его «Эволюции торговли»), многие из дикарей до их столкновения с европейцами вовсе не имели понятия о торговле или имели о ней самое смутное представление.

Итак, если нельзя вовсе исключить купцов из числа международных посредников по передаче верований, то все-таки они подобно беглым невольникам могли быть передатчиками только новыми.

Остаются похищенные жены, которые действительно могли быть посредниками наиболее благонадежными и наиболее древними. Но брак похищением практиковался далеко не везде, были народы, которые его не знали, и, сверх того, он был совершенно невозможен для туземцев отдаленных океанических островов. Наконец даже если предположить, что такой брак был повсюду, все-таки многое остается непонятным. Например, как могли женщины разнести по земле такие жестокие обычаи, как обрядовое людоедство, человеческие жертвы, детоубийство преимущественно девочек и множество разных международных обычаев, основанных на глубочайшем презрении мужского пола к женскому, на страшном унижении женщин?

Другое препятствие к принятию гипотезы заимствований это распространение по земному шару верований, встречающихся спорадически у двух-трех народов, живущих очень далеко друг от друга и разделенных или огромными водными пространствами, или сотней народов, вовсе не имеющих этого обычая. Вот, например, один из таких случаев, приводимый у Леббока и объясняемый им по теории «случайных совпадений». Женщины островов Фиджи отрубают себе суставы пальцев на руках в знак траура по покойникам, и тот же обычай господствует в Африке у готтентотов между женщинами более, чем между мужчинами. У тех же двух народов записано предание, поразительно сходное даже в мелочах. Месяц хотел одарить человека бессмертием и послал (по фиджийскому варианту) к нему с этим известием крысу «Так, как я умираю и снова возрождаюсь, — сказал месяц, — так и вы будете умирать и возрождаться». Но крыса переделала это выражение: «так, как я (крыса) умираю и не возрождаюсь». У готтентотов крыса заменена зайцем.

Спрашивается, как объяснить подобные факты заимствованием, если фиджийцы отделены от готтентотов половиной Тихого и Индийским океанами и хотя имели байдары, но не отъезжают от берега, а готтентоты, когда с ними познакомились европейцы, не имели челноков даже для рыбной ловли (10).

Подобным же образом, по словам Леббока, карены, живущие в горах Индокитая и эскимосы «две расы столь различные одна от другой, столь несходные по образу жизни, не имея в своих языках ни одного общего слова, тем не менее придерживаются одинаковых родственных понятия, которые в тоже время нисколько не согласуются с их настоящим общественным положением».

Но еще труднее объяснить теорией заимствования несомненную древность международных верований. По словам Герлянда, международные верования «очень древни, судя по их широкому распространению на земном шаре и по их крайне своеобразному характеру, резко отличающемуся от всех прочих нравов данных народов». О той же древности свидетельствует и Оскар Пешель.

Древность международных верований, кроме того, вытекает из некоторых их особенностей. Так, например, в большинстве случаев они встречаются в своем первобытном виде только у дикарей, у народов же варварских и цивилизованных изменились и приспособились к современным нравам.

При этом зачастую они так изменились, что между их крайними вариантами трудно было бы найти что-нибудь общее, если бы связь эта не восстановлялась целым рядом промежуточных звеньев. Общее свойство таких версий заключается в том, что первобытнейшие из них, собранные от дикарей, имеют хотя подчас и жестокий, но все-таки несомненный смысл, тогда как версии, наиболее удаленные от них, взятые от народов цивилизованных, по большей части утратили всякий смысл, и восстановить его можно только сличением между собою всех версий одного и того же верования. Вот их примеры:

На полуострове Юкатане у северо-американских индейцев во время засухи топят девушек в особом колодце в жертву богу дождя.

В Сербии во время засухи водят так называемую «Додолу», т. е. голую девушку, украшенную травой и цветами, которую все обливают водой.

У наших курских крестьянок есть обычай во время засухи купать или обливать водой первого попавшегося прохожего.

Другой пример:

На островах Фиджи при постройке нового храма под каждый пилястр зарывали по человеческой жертве.

У малороссов, когда закладывают новую хату и выкопают ямы, чтобы ставить в них столбы, смотрят около себя: если пробежала собака, то говорят: «ото на собачу голову», если воробей или ворона пролетят: «ото на воронячу или горобыну голову».

У нас если закладывают новое здание, то в фундамент кладут деньги.

Третий пример:

В Вавилоне при храме богини Астарты, каждая девушка, желавшая выйти замуж, должна была проституировать.

У волынских малороссов невеста на свадьбе должна исполнять танец с каждым из мужчин, присутствующих на свадьбе, причем каждый протанцовавший кладет в ее пользу мелкую монету.

Глубокая древность международных верований видна также из того, что каждое верование или обычай встречаются в большом количестве версий и многие из таких версий очень широко распространены по земному шару. Ясно, что для образования версий и для их широкого распространения требовалось не мало времени.

Кроме того, некоторые верования даже в их измененном виде, т. е. в приспособленном ко времени и цивилизации данного народа, оказываются также очень древними. Так, например, сербский обычай водить во время засухи Додолу был почти в таком же виде у древних германцев, а именно во время засухи они уже не топили девушку, как современные индейцы, а подобно сербам раздевали ее до гола и вели к ручью, где она должна была выкупаться. Это обстоятельство, довольно часто повторяющееся при исследовании международных веровании, еще более отодвигает в глубь веков время их распространения по земному шару

К той же самой мысли о глубокой древности международных веровании приводит изучение характера народов и их отношения к своим и чужим верованиям, обрядам и обычаям. А именно у всех народов мы наблюдаем по отношению к верованиям своих дедов и отцов глубокий консерватизм. Только благодаря этому консерватизму и дошли до нас те древнейшие доисторические верования, которые теперь изучает этнография. Тот же консерватизм заставляет людей относиться нетерпимо и даже враждебно к чужим верованиям. Поэтому глубоко заблуждается тот, кто легко смотрит на передачу народных верований от одного народа к другому, кто думает, что любое из них может передать первый попавшийся купец, как какую-нибудь песню или сказку. Если бы народ так легко принимал чуждые ему верования, то были бы непонятны такие исторические факты, как бесчисленные религиозные войны, которые велись с незапамятных времен, суровые гонения и бесчисленные мученичества за веру, преследования и казни, которым подвергались религиозные реформаторы и проповедники, средневековая инквизиция и самосжигание наших раскольников времен Царевны Софии, которые толпами в несколько тысяч умирали на кострах за «двуперстное знамение» и «двугубое аллилуя».

Из истории мы видим, что религиозные войны всегда велись с большим энтузиазмом и ожесточением, чем всякие другие: «Умрем за нашу веру» — это самый обыкновенный клик военного времени, тысячи раз побуждавший воинов на самые величайшие геройские подвиги.

Если религиозный фанатизм и нетерпимость были одинаково сильны везде и во все времена, то нечего и думать о распространении по всему земному шару путем заимствования одних и тех же верований.

Наконец, еще одно обстоятельство говорить за древность международных верований, это ожесточенная вражда между народами и глубокое недоверие их друг к другу. Они существовали с незапамятных времен и имели серьезное основание в хищнических наклонностях человека, который всегда был не прочь не только поживиться чужим добром, но даже забрать своего соседа в рабство или же полакомиться его мясом. Мы видим поэтому, что с самых отдаленных времен люди ведут между собою непрерывную братоубийственную борьбу, обливая земной шар никогда не прекращавшимися потоками крови. Отсюда очень естественно вытекало недоверие народов друг к другу и желание, оградить себя от вторжения неприятелей и всяких чужеземцев всевозможными мирами.

Одни скрывались в неприступных горах, где вырубали себе целые пещерные города на вершинах отвесных скал, другие выбирали местности, окруженные непроходимыми лесами и болотами или воздвигали замки и укрепления, третьи, как египтяне до времен Псаметиха, или жители острова Соваж (в Южном океане), убивали всякого мореплавателя, случайно пристававшего к их берегу, и т. д. Вот почему европейские путешественники, открывавшие впервые различные части земного шара, только в весьма редких исключительных случаях встречали ласковый прием у туземцев. Чаще всего им выходили на встречу толпы дикарей, вооруженные с ног до головы и приветствовали тучами стрел или притворялись дружественно настроенными, а потом нападали врасплох и изменнически истребляли целые отряды. В одной из таких стычек, как известно, погиб и знаменитый мореплаватель Джемс Кук. Поэтому мы нисколько не удивляемся, что даже и в наше время Стэнли не иначе решился пересечь центральную Африку, как с батальоном солдат и с пушками. Все это должно было, если не окончательно задержать, то сильно затормозить мирную передачу народных верований. А если, повторяем, они все-таки распространились, несмотря ни на какие препятствия и в очень широких размерах, то нам ничего более не остается, как назначить для этого как можно больше времени.

Таким образом, изучение международных верований мало-помалу уводит нас в глубочайшую старину, быть может, в каменный век. Но если при всем том мы безусловно верим в способность всего человечества к умственному прогрессу, то перед нами встанет неразрешимая задача, над которой, вероятно, не мало ученых ломало себе голову. Чем объяснить, что в самые отдаленные доисторические времена, когда все человечество, как принято думать, стояло на самой низкой ступени развития, могли существовать какие-то особенные условия, при которых ни народная вражда, ни религиозный консерватизм, ни многоязычие человечества, ни океаны не могли помешать каким-то неизвестным нам людям искрестить земной шар по всем направлениям и разнести свои верования?

Если все человечество способно к самостоятельному развитию, то зачем понадобилось народам заимствовать в огромном количестве чуждые им верования или обмениваться ими? Разве у них не было своих?

Если развитие народов подвигалось в строгой постепенности, то когда и почему наступил в жизни человечества такой период времени, в который все народы, как бы по взаимному соглашению открыли свои двери настежь для всякого рода заимствований?

Наконец, чем объяснить страшное неравенство между народами в умственном отношении? Почему одни из них успели построить множество новых религиозных систем, одна другой величественнее, а старинные верования приспособили к новым условиям жизни, тогда как другие за тоже самое время ни на шаг не подвинулись вперед, как будто застыли в своем развитии и сохранили в первобытной чистоте верования и обычаи каменного века?

Такие или подобные им мысли должны были приходить в голову этнографам нашего времени при близком знакомстве с международными верованиями и заставили их вместе с Бастианом решить, что если в доисторические времена и были какие-то сношения между народами, то они по истине были «чудовищными». А отсюда уже только один шаг к отрицанию всяких международных сношений в те времена и к принятию теории «случайных совпадений». «Мы не можем, — говорит Ахелис, один из горячих защитников этой теории, — принять все (целиком) учение о простой передаче аналогичных, психических явлений — учение, построенное на почве регрессивной эволюции». Заимствование народами чуждых верований он допускает только в отдельных исключительных случаях их упадка и разложения.

Таким образом, ни «теории случая», ни противоположная ей «теория заимствования», в современной ее постановке, не в состоянии объяснить происхождения международной общности верования, обрядов и обычаев.

В заключение нам остается сказать несколько слов о третьей и последней теории происхождения международных верований, которой придерживаются очень немногие из современных ученых. Мы нашли ее у Гельвальда, автора «Естественной истории племен и народов». По его мнению, «допустить, чтобы такое бесчисленное множество поразительно сходных обычаев, воззрений и сказаний, встречающихся на отдаленнейших пунктах земного шара, возникло случайно, независимо друг от друга, также немыслимо, как и то, чтобы эти обычаи перешли от одних народов к другим в эпоху, когда еще не было никаких сношений между различными частями света, и теперь не имеют между собой никаких сношений. В одной и той же части света сношения между народами достигаются лишь посредством европейцев. Остается, стало быть, лишь один исход, а именно допустить, что эти часто встречающиеся культурные явления распространились по земному шару постепенно, вместе с самим человеком, стало быть, они возникли на том месте, где впервые возникло само человечество».

С Гельвальдом сходится во мнении и другой немецкий этнограф, Герлянд, хотя выражается очень осторожно. Он говорит, что верования, которые после тщательной проверки могут быть признаны общим достоянием крупных племен и народностей, составляют «общий продукт первобытного человечества», по которому можем судить «о той степени развития, на которой прекратилась совместная жизнь последнего. Эта ступень стоит, правда, довольно низко, но все же выше, чем обыкновенно принимают».

Последняя гипотеза объяснила бы как нельзя лучше те вопросы, которые нами поставлены выше, и устранила бы все затруднения этнографии, но она неразлучна с оспариваемою в настоящее время мыслью о единстве человечества, о том, что когда-то оно составляло один народ, живший в одном месте и говоривший на одном языке, а во-вторых, из знакомства с международными верованиями и мифами видно, что первобытный народ был не дикарь и не варвар, как многие думают, а человек высокого ума и развития.

Такая мысль противоречила бы многим общепринятым в настоящее время теории из которых на первом месте нужно поставить филологическую. Первобытный пранарод, от которого произошло все человечество, не мог быть существом бессловесным, иначе он не создал бы весьма сложных международных верований и мифов. Но если он уже до своего разделения обладал богатым и развитым языком, то все языки мира, как происшедшие от него, должны бы иметь с ним и между собою какую-либо общность. А между тем филологи, сравнивая языки разных народов земного шара, этой-то общности и не находят. «Почти все теперь признают, — пишет Гельвальд, — что древнейший человек, Homo alalus, каким его признают не только Геккель, но и лингвисты, вроде Шлейхера, Фр. Мюллера и др., представляет род связующего звена между человеком, одаренным словом, и антропоморфными».

Вот и все мнения о происхождении международных верований, которые мне удалось отыскать в этнографической литературе. Их немного, да и не может быть много, потому что самый вопрос не допускает большого количества решений.

Но если происхождение международных верований остается до сих пор неизвестным, то ясно, что всякие серьезные работы в области сравнительной этнографии, которой я занимаюсь, преждевременны и не имеют смысла, пока такое положение вещей не изменится. Это обстоятельство и заставило меня, отложив в сторону все другие работы, усердно заняться решением вопроса о происхождении международных верований. Как нередко бывает в подобных случаях, вопрос оказался гораздо сложнее и обширнее, чем можно было предполагать вначале. Имея в виду сравнительно небольшой и частный вопрос, я принужден был для его решения коснуться таких областей знания, которые первоначально вовсе не имел в виду. Таким образом совершенно неожиданно для меня самого выросла теория «Происхождения человека», которая служит ответом на «неразрешимую загадку этнографии».

В моих работах меня сильно поддерживали следующие, полные глубокого смысла мысли таких выдающихся естествоиспытателей, как Геккель и Дарвин:

«В силу основных начал, признанных в области естествознания, — выражается Геккель, — необходимо принимать и защищать всякую теорию, даже основанную на шатких данных, если только она согласуется с действительными причинами и если не имеется другой, лучшей, которую бы можно было поставить на ее место. Не делать это значило бы отвергать всякое научное объяснение явлений» (11).

А Дарвин передает ту же самую мысль следующим образом: «При научных исследованиях позволительно придумывать какую угодно гипотезу и, если она объясняет обширные и независимые друг от друга ряды фактов, то это обстоятельство тотчас же возводит ее на степень основательной теории» (12).

Примечания. (1) — ГО. 1901. № 1. 131, примеч. 3; Ibid. № 4, с. 32 примеч. 10 и с. 46 примеч. 62; БЯ. (2) — АГЦ. (3) — Е. 3. (4) — с. Е. 8. (5) — Е. 17. (6) — Е. 11. (7) — Е. 66. (8) — ГО. 1902. № 1. 88. (9) — БР, I. 80. (10) — БЗ. 552. (11) — ц. 105. (12) — Ю, III. 6.

I. Теории происхождения видов

Вопрос о происхождении животного мира и человека, несмотря на то что им интересуются очень давно, в сущности не разрешен сколько-нибудь удовлетворительно даже и до настоящего времени. Во взглядах на него ученые сильно расходятся между собою и не только далеки от какого-либо соглашения, но разногласия между ними с течением времени становятся все глубже и глубже, так как дело касается не детальной разработки, а основных начал.

Древнейшею из известных нам теории происхождения видов была, по-видимому, библейская, признававшая «абсолютное постоянство видов», созданных Богом в несколько периодов или «дней творения» в том самом виде, как они существуют в настоящее время.

Теория эта принималась безусловно до тех пор, пока не была поколеблена новыми научными открытиями. Палеонтология доказала, что многие виды древних эпох совершенно исчезли, что за ними следовали другие и что те, которые живут в настоящее время, принадлежат к числу самых новых. Но библейская теория не сразу уступила свое место господствующей в настоящее время теории постепенной эволюции; вначале она только видоизменилась под влиянием новых открытий и просуществовала еще долго под именем «теории катастроф или катаклизмов». Все оставалось в ней по-прежнему, за исключением самого акта творения. Предполагалось, что Творец вселенной проявлял свою волю время от времени в форме геологических катастроф, т. е. потопов, провалов, землетрясений и пр. Все живущее истреблялось этими катастрофами без остатка, наступал новый акт творения, затем все успокаивалось и принимало свой обычный естественный ход, пока снова не наступала катастрофа и т. д. Думали, что такие катастрофы повторялись в продолжение истории земли тридцать, сорок или пятьдесят раз (1).

Еще задолго до Дарвина теорию эту подорвал Чарльз Ляйель, доказав, что геологические катастрофы имели не всеобщее, а местное значение, что они производились теми же самыми силами, которые действуют в настоящее время, и что процесс этот совершался медленно, постепенно и незаметно (2). Далее геологические открытия показали, что многие виды животных встречаются не в одном геологическом слое, не в одной эпохе, а в нескольких. Стало ясно, что ископаемые виды угасли не сразу, а постепенно. Убедились, что всемирных геологических катастроф не могло быть. Твердая вера в вечное и неизменное постоянство видов, между которыми нет ничего общего, должна была постепенно уступить свое место новой идее о кровном родстве между ними.

Французский зоолог Ламарк признал узкие пределы между нашими видами, родами и порядками только почти нечувствительными оттенками и решительно объявил законом природы постоянное и непрерывное изменение существ. Он признал применение видов к окружающей обстановке, возрастающую сложность организмов и пр. То, что в наше время называется изменяющим влиянием среды, Ламарк называл «царством обстоятельств». Между обстоятельствами он различал кроме внешних еще и внутренние, зависящие от воли самого животного, от его нужд и привычек. Преувеличения в этой области и привели его к тем странным выводам, на которые еще и теперь указывают в учебниках зоологии как на научные курьезы. Например: у жирафа выросла длинная шея, потому что животное это тянулось к верхушкам деревьев, у аиста — длинные ноги, потому что, передвигаясь по болоту, он сильно их вытягивал и пр.

Теория Ламарка при жизни ее автора успеха не имела; последователей и продолжателей у него было мало, да и те являлись только по временам. Так, Жофруа Сэнт Илер высказался за принципы Ламарка, но отверг изменение животных по их собственной воле.

И вот среди такой умственной обстановки в 1844 г. появилась теория Дарвина, объяснявшая происхождение видов четырьмя естественными факторами: 1) изменчивостью индивидов, принадлежащих к одному и тому же виду; 2) способностью всех живых существ размножаться е геометрической прогрессии; 3) вечной борьбой между всем живущим за существование; 4) естественным отбором. Появление этой теории было величайшим событием в истории естественных наук, так как она произвела глубокий переворот во всех отраслях естествознания.

Но со смертью Дарвина повсюду совершился поворот во взглядах в пользу учения Уоллеса, нашедшего себе сильную поддержку в Вейсмановском учении о наследственности, которое было сочувственно принято большинством эволюционистов.

Хотя Дарвин и Уоллес, как известно, одновременно пришли к теории естественного отбора, но их учения несколько разнятся между собою. Дарвин наравне с естественным отбором допускал ламарковский принцип влияния на животных упражнения органов, тогда как Уоллес отвергал его, считая естественный отбор единственным фактором эволюции (3).

Вейсман явился прямым последователем Уоллеса и Дарвина, но учение последнего очистил от принципов Ламарка, а потому и его школу называют «неодарвинистской». Школа эта отличается от всех других тем, что она принимает глубокую разницу между наследственной передачей прирожденных свойств, приобретенных естественным отбором, и таковой же передачей свойств, приобретенных упражнением или неупражнением органов. Разница эта, по ее мнению, не только велика, но абсолютна, так как свойства, приобретенные индивидуумом лично, за время его жизни, никогда, ни в каком случае, ни в какой степени не могут быть переданы наследственно (4).

Но есть школа, противоположная школе Вейсмана, которая думает, что приобретенные свойства могут передаваться в известных случаях наследственно, а потому упражнение или неупражнение органов может быть фактором эволюции не менее важным, чем естественный отбор. Эта школа считает себя также последовательницей Дарвина и в отличие от Вейсмановской принимает название «чистых дарвинистов».

Хотя обе упомянутые школы берут за основание учение Дарвина и обе считают себя истинными его последователями, но в своем направлении они сильно расходятся. Неодарвинисты отбрасывают, как было сказано, у Дарвина ламарковский фактор упражнения или неупражнения органов, как «нарост» и «ересь», доказывая, что Дарвин принял его «из великодушного побуждения» (5). Своих противников они называют поэтому «ламаркистами» за то, что от Дарвина они берут только ламарковский принцип, а естественный отбор, хотя и принимают в теории, но не пользуются им для своих выводов. А эти последние в отместку называют неодарвинистов «ультрадарвинистами».

Школа «чистых дарвинистов» дала от себя снова несколько отпрысков, которые все дальше и дальше уходят от теории Дарвина. Между ними выдается школа, которая прямо называет себя «неоламаркистами» и ставит Ламарка выше Дарвина. Она в свою очередь подразделяется на фракции, из которых европейская стоит ближе к Дарвину, а американская дальше от него. Кроме того, в Англии и Америке есть школа (Закс, Пфеффер и Генслов), которую называют «антиселекционистами» (противниками V естественного отбора) и которая не принадлежит ни к ламаркистам ни к дарвинистам. Она принимает только принцип «самоприспособления» (6). Наконец Геддэс составил еще новую теорию происхождения видов, которая, по его мнению, должна совершенно устранить естественный отбор. Теории эта думает, что каждое органическое развитие покоится на состязании внутри организма процессов питания и роста (7).

Таким образом, из приведенного нами перечня новейших школ видно, что учение о происхождении видов переживает теперь судьбу многих религиозных систем, имеющих тенденцию к постоянному дроблению на секты и фракции все более и более мелкие, все далее и далее уходящие одна от другой. Но картина такого состояния вещей была бы не полна, если бы мы не сказали ни слова о «теории мутаций» или скачков, основные положения которой расходятся и с Дарвином и с Ламарком, но приближаются к древней «теории катастроф». Последователи теории мутаций не считают возможным, подобно их противникам, пренебречь «постоянством видов», фактом, который «мы всегда можем наблюдать» (8).

Кроме того, они думают, что если бы развитее живых существ и заселение ими земного шара совершалось с медленностью обыкновенного селекционного процесса, при котором изменения становятся заметными лишь спустя тысячелетия, то «ни миллионов, ни даже миллиардов столетий не хватило бы, чтобы объяснить происхождение наиболее высокоорганизованных существ» (9). Колликер предлагает поэтому допустить ряд мелких, но внезапных изменений, вследствие которых «новые виды возникают из старых вдруг, как бы по мановению волшебного жезла». Этот последний и Альберт Ланге расходятся только в вопросе о том, чем вызываются внезапные скачки в развитии животного. Колликер принимает, что под влиянием «великого плана» развития организмы могут производить на свет не только своих обыкновенных зародышей, но и других, уклоняющихся от родительского типа. Происходит этот процесс в яйце организма под влиянием внутренних причин внезапными скачками. А по мнению второго, если внешние условия остаются неизменными, то виды к ним приспосабливаются и также остаются неизменными. Для них наступает период равновесия. В это время новые формы не могут появиться. Но если равновесие нарушится изменением жизненных условий, то виды начинают быстро изменяться. Одни из них прогрессируют быстро, скачками, а другие в то же время регрессируют (10).

Факт существования такого множества теории о происхождении видов, такого множества решений одного и того же вопроса, сам но себе красноречив. Он говорит, во-первых, о необыкновенной трудности вопроса, а во-вторых, о том, что решения его еще очень далеки от истины. Если бы описываемые теории имели между собою некоторую преемственную связь, например, если бы они одна другую дополняли или исправляли или если бы расходились только в деталях, то необходимо было бы с ними считаться. Но если они расходятся между собою диаметрально противоположно даже в самых своих основах, если они отвергают одна другую, то это значит, что у них нет даже и фундамента для будущего здания, а есть только материал для его постройки. Поэтому человек, желающий составить себе свое собственное мнение о происхождении видов, ничем не связан, кроме фактов действительности, и ничто не мешает ему строить новую теорию: так как научная почва для такой постройки еще совершенно свободна.

Примечания. (1) — к. 10–11. (2) — к. 14. (3) — Бт. 6. (4) — Бт. 156. (5) — Бт. 10–11. (6) — Бт. 16. (7) — Бт. 18. (8) — вт. 187. (9) — вт. 206. (10) — с. 150.

II. Критический взгляд на различные теории происхождения видов

Хотя существующие теории происхождения видов имеют свои пробелы и недостатки, но все они вместе собрали такое огромное количество фактов и так всесторонне осветили вопрос, что теперь вовсе не трудно прийти к правильному его решению.

При взгляде на живых существ, населяющих мир, так бесконечно разнообразных и так хорошо приспособленных к окружающим условиям, человек задавался вопросом: созданы ли все они в том самом виде, как мы их знаем, или когда-то были иными, а потом с течением времени изменились?

Известно, что библейская теория остановилась на первом решении, но европейская наука в лице Ламарка отвергла его и приняла второе. Все теории признают теперь живых существ способными изменяться в зависимости от условий, в которых они живут.

Далее явился вопрос, каким именно способом происходило приспособление существ к природе? На него отвечало два решения. Во-первых, существа могли быть созданы пластическими: их органы могли перестраиваться в зависимости от окружающих условий. Таково было решение Ламарка.

Во-вторых, они могли быть устойчивыми для внешних влияний, но способными варьировать от причин внутренних. Приспособлялся в таком случае весь род, а не отдельные его индивидуумы. Организмы, благоприятно сложенные, переживали и передавали свои свойства потомству, а остальные вымирали. К этому взгляду пришли Дарвин и Уоллес.

Затем представлялся вопрос, могут ли оба эти способа приспособления существовать вместе, или один должен быть отброшен как излишний.

Дарвин решил, что могут, Уоллес — что нет. По-видимому, Уоллес был прав, потому что оба приведенные способа исключают друг друга, как диаметрально противоположные. Не может быть существо одновременно и устойчивым, и пластичным, как не может быть физическое тело и мягким, и твердым, и легким, и тяжелым, и т. и. А следовательно, процесс приспособления, который был хорош для существа пластичного, не годился для существа устойчивого и наоборот.

Если бы теория Ламарка была раз навсегда отвергнута, то нам теперь не оставалось бы ничего более, как последовать за Дарвином и Уоллесом. Но так как есть много ученых, которые ее придерживаются, то приходится отнестись критически к Ламарку

Чтобы приспособление живых существ к природе по способу Ламарка было возможно, нужны два условия: 1) живые существа должны быть пластичны, т. е. изменяться во всех отношениях под влиянием внешних условий, а 2) изменения, происходящие в организмах, должны передаваться их потомкам наследственно.

Изменения, которые происходят с животными организмами во время их жизни, подразделяют: 1) на такие, которые возникают под влиянием среды или внешних условий и 2) «функциональные приобретения», т. е. такие изменения, которые совершаются в организме от упражнения или неупражнения его органов.

Внешние условия, среди которых проводят свою жизнь все живые существа, весьма разнообразны, однако их можно поделить на две большие группы:

1) дни действуют на живых существ энергично и роковым образом, заставляя часть их вымирать. Сюда относятся геологические перевороты, резкие перемены климата и пищи, болезни и пр. 2) условия, хотя и влияющие на жизнь животных, но такие, от которых они не могут вымирать, а принуждены только изменять свой образ жизни и привычки. К ним принадлежат: климат, топография страны, почва, разные жизненные неудобства и т. п.

Первых условий мы касаться не будем, потому что они, по теории Дарвина — Уоллеса, производят естественный отбор, а следовательно, в их важном значении для животного никакого сомнения быть не может.

К условиям второго рода Дарвин возвращается довольно часто, но, по-видимому, только для того, чтобы подчеркнуть отсутствие их влияния на животный и растительный мир: «Нельзя отрицать, — говорит он, — что измененные условия имеют влияние и иногда значительное на организмы всех родов, а с первого раза кажется вероятным, что при достаточной продолжительности влияния результат должен быть несомненный. Однако мне не удалось получить ясных доказательств в пользу этого, и можно привести сильные доводы с противоположной стороны».

И вот один раз он указывает на двести видов огородных растений, распространенных во всей Великобритании, и говорит, что они «должны были подвергаться в течение огромного периода времени значительным разницам в климате и почве, однако же они не различаются между собою. Точно так же многие растения, насекомые, птицы и другие животные распространяются по обширным частям света, сохраняя однако же одинаковые признаки».

В другой раз Дарвин обращает внимание на южную Африку, Австралию и западную часть Южной Америки (между 25 и 35 гр. южн. шир.) и находит, что «невозможно указать три фауны и три флоры, столь коренным образом разнящееся друг от друга». А в то же время фауны и флоры южной Америки разных широт несравненно более близки между собою.

Наконец, то же самое замечает автор и по поводу человеческих рас. Между южными китайцами и эскимосами, а также между ботокудами и огнеземельцами, несмотря на большое различие в климатах обитаемых ими стран, в пище, одежде и привычках, замечается огромное сходство. А в тоже время при сравнении ботокудов с южно-африканскими неграми наблюдается полнейшее несходство, несмотря на то что те и другие живут на одной и той же широте, в одном и том же полушарии и в очень близких жизненных условиях (1).

Таким образом изменения, будто бы вызываемые у животных климатом и жизненными условиями, считаются европейской наукой неопровержимым фактом, но никто еще не доказал их реальности. То же самое можно сказать и о функциональных приобретениях.

Принято думать с незапамятных времен, что гимнастика не только укрепляет мышцы, но, кроме того, увеличивает их размеры и, наоборот, отсутствием упражнения вызывается их уменьшение. Мы всосали с молоком матери глубочайшее убеждение в реальности этого явления, но никто еще не доказал его экспериментальным путем. А между тем при ближайшем знакомстве с делом оказывается, что такое доказательство даже и невозможно при имеющихся в нашем распоряжении средствах.

В самом деле, предположим, что мы устроили точный прибор, который указывал бы малейшее изменение в мышцах человека. Если бы мы применили его к ребенку или юноше, т. е. к человеку, естественный рост которого еще не закончился, то прибор показал бы нам некоторое удлинение или утолщение мышцы.

Но мы знаем, что у ребенка или юноши мышцы должны увеличиваться вследствие его роста. Что часть изменения мышцы должна быть приписана росту, а другая упражнению, доказать невозможно, потому что условия роста у каждого человека разнообразны до бесконечности, а законы его нам вовсе неизвестны.

Если наблюдать взрослого человека, переставшего расти, то, по Бертильону, известные антропологические признаки, как например, рост, длина и ширина головы, длина среднего пальца, форма и размер ног «остаются у взрослых людей неизменными, при каких бы то ни было условиях» (2).

Но если бы даже и удалось подметить у взрослого человека изменение органов, то произошло ли оно от упражнения или от условий наследственности, нам неизвестно. «Проявление наследственности ускользает во многих случаях от наблюдателя уже ввиду того, что наследственность зачастую вступает в свои права только в известные эпохи человеческой жизни, например, в период полового развития, старчества, климактерический период и т. д.» (3).

Но если экспериментальный способ доказательства невозможен, то у нас есть метод статистический. Мы можем взять сотню людей, работающих физически, и другую сотню людей умственного труда, измерить у тех и у других интересующую нас мышцу или орган и сравнивать между собою полученные таким образом средние цифры. Такого рода материалов успели уже собрать довольно много наши антропологи. Возьмем для образчика некоторые из них, приведенные у Ранке:

1) Сельские и городские рабочие работают преимущественно руками и кистями; мы должны следовательно ожидать, что у них окажется более сильное развитие рук (4).

2) Матрос с одинаковой силой напрягает руки и ноги, поэтому и те и другие подвергаются усиленному росту. В сравнении с величиною тела руки рабочего длиннее и более развиты, чем у матроса (5).

3) Горы, уже благодаря общему движению тела, требуют от своих обитателей более значительной ежедневной механической работы, чем главным образом и обусловливается более значительный рост горцев (6).

Но эти выводы ненаучны. Они могли бы только тогда иметь научное значение, если бы антрополог, желающий исследовать действие на человека какой-либо причины, в данном случае упражнения, мог выделить ее из числа прочих и доказать, что кроме нее на человека ничего постороннего действовать не могло. Между тем каждый человек есть наследственный продукт многовековой жизни предыдущих поколений, а жизнь эта остается для нас до сих пор тайной. Кроме того, прежде чем люди становятся рабочими или матросами, им делается строжайший отбор самой жизнью и работодателями, соответственно их природным способностям. Следовательно, антрополог не может поручиться, что разница между матросами и рабочими, между рабочими и людьми умственного труда явилась только результатом их упражнения, а не наследственности и искусственного отбора.

То же самое можно повторить и о горцах. Были ли их предки совершенно тождественны с жителями равнин, или различие между ними существовало еще в отдаленные доисторические времена, мы не знаем. Таким образом, при своевременном состоянии науки мы должны отказаться от всяких попыток доказать рост органов от их упражнения или недостатка упражнения.

Но предположим, однако, что органы животного действительно растут от упражнения и атрофируются от недостатка упражнения, и посмотрим, к чему это может привести.

Прежде всего необходимо помнить, что существует так называемый «закон соотношения органов», открытый впервые, если не ошибаюсь, Кювье, который, благодаря ему, мог по одной кости ископаемого животного восстановить не только скелет его, но и внешнюю форму.

Дарвин формулирует этот закон следующим образом: «У человека, как и у низших животных, многие (?) части тела находятся в таком тесном соотношении между собою, что если изменяется одна часть, то изменяются и другие» (7). А Герберт Спенснер объясняет действие того же закона на примере более подробно и обстоятельно: «Прежде чем артерия, питающая сильно упражняемый мускул, будет в состоянии постоянно снабжать его прибавочным количеством крови, она должна увеличиваться в диаметре; а чтобы увеличение ее диаметра могло принести пользу, главная артерия, от которой она отходит, должна тоже настолько видоизмениться, чтобы быть в состоянии приносить прибавочное количество крови… Рост первичных и вторичных разветвлений артерии не может идти выше известных пределов без роста меньших кровеносных сосудов, от которых зависит питание этих ветвей; большая же сократимость артерии требует увеличения возбуждающих их нервов и некоторого видоизменения в той части спинного мозга, из которой отходят эти нервы. Таким образом, не прослеживая дальнейших изменений, требуемых экстра ростом вен, лимфатических и железистых органов и других деятелей, мы ясно видим, что прежде чем какой-либо важный орган сможет приобрести постоянное увеличение в размерах и значительно повышенную силу в отправлении, на всем протяжении организма должна произойти значительная перестройка» (8). Иначе сказать, по закону соотношения органов всякий организм представляет из себя совершеннейшую машину, в которой каждая малейшая частица связана со всеми остальными густою сетью математических отношений. И действительно, если ничтожнейший механизм, проектируемый человеком для того, чтобы он правильно действовал, требует сложных математических расчетов, то как можем мы допустить, чтобы организмы животных строились так, как пекутся пироги, т. е. на глаз.

И вот теперь спрашивается: как отзовется на законе соотношения органов увеличение одного из них, вызванное упражнением?

Одно из двух: или упражняемый орган вырастет, а весь остальной организм останется неизменным. Но тогда в организме будет нарушен закон соотношения органов. Из здорового он сделается больным. Или равновесие в организме, нарушенное увеличением одного из органов, тотчас же восстановится, весь организм перестроится, и все органы его увеличатся в соответствующей пропорции. Закон соотношения между органами нарушен не будет, но зато роста органа тоже не будет, а будет рост всего организма.

Так как рост органов или перестройка организма совершаются при помощи кровообращения вместе с каждым ударом пульса, то в первом случае животное не могло бы ни двигаться, ни отдыхать, потому что как покой, так и движение вызывали бы то рост, то уменьшение членов, и, следовательно, у него никогда не было бы правильного соотношения органов.

А во втором случае весь его организм перестраивался бы ежеминутно, ежесекундно, а следовательно, вечно находился бы в состоянии неустойчивого равновесия подобно атмосфере или воде океанов. Когда идет человек, он растет, когда остановится, то уменьшается в объеме и т. д.

Итак, если рядом предыдущих рассуждений мы пришли к полным абсурдам, то нам ничего не остается, как принять, что органы животного вовсе не могут изменяться от упражнения. А отсюда ясно, что спорить о наследственной передаче того, чего не существует, было бы по меньшей мере странно. Но так как такие споры в ученой литературе существуют, то нельзя не привести из них хоть коротеньких выдержек.

С одной стороны, говорит Герберт Спенсер, не подлежит сомнению, что в течение жизни организма изменения в его функциях обязательно влекут за собою изменение в строении, а с другой — ничто не мешает принять гипотезу, что изменения строения, вызываемые таким образом, могут быть унаследованы (9). Но Дарвин о том же выражается более осторожно: «Во многих случаях есть основание предполагать, что уменьшенное употребление подействовало на соответствующие органы у потомка. Но нет положительных доказательств, чтобы это когда-нибудь случалось в течение одного поколения. Кажется, что несколько поколений должны быть подвержены измененным привычкам, чтобы получился какой-нибудь видимый результат» (10).

Едва ли не самым ярым защитником наследственности «функциональных приобретений» является Герберт Спенсер. На него ссылается Дарвин (11), а известный Август Вейсман надписал ему в ответ целую книжку (12). И вот этот-то защитник сознается, что «для наследственной передачи функциональных приобретений прямых доказательств мало, и притом настолько мало, что доказательства эти являются как бы случайно» (13).

Действительно, самым главным, а может быть, даже единственным доказательством считаются опыты Броун-Сэкара над морскими свинками, произведенные в сороковых годах. Мы находим ссылку на них: у Дарвина (14), у Герберта Спенсера, у Романэса и у Альсберга (15). Опыты заключаются в том, что перерезкой нерва вызывалась у морских свинок эпилепсия, которая передавалась наследственно их потомкам.

По словам профессора Вейсмана, опыты эти должны быть подвергнуты строгой критике, прежде чем можно будет придавать им серьезное научное значение. Новые же опыты в этом направлении заключаются в таких кратких сообщениях, по которым нельзя сделать никакого приговора. «Но прежде чем последует правильная постановка опытов, — заключает профессор, — можно, сказать с Дюбуа-Рэймондом: „Если быть честным, то нужно признать, что наследственность приобретенных свойств остается до сих пор совершенно темной гипотезой, нужной только для объяснения фактов“» (16).

Балль, написавший целую книгу в опровержение той же гипотезы, в заключение называет ее «гипотезой бесполезной и невероятной» (17).

Наш профессор Шимкевич пишет о том же: Броун Сэкар и другие утверждали, что искусственно вызванная эпилепсия у морских свинок (например, ударами по голове) передается по наследству. Зоммер произвел ряд опытов в этом направлении (эпилепсия вызывалась перерезкой седалищных нервов) и пришел к отрицательным результатами болезнь не наследуется потомством (18).

Но опыты Броун Сэкара приводятся Гербертом Спенсером как самое важное доказательство наследственности приобретенных свойств; что же касается остальных его доводов, то они так легковесны, что их нетрудно опровергнуть даже и не специалисту. Вот, например одно из таких доказательств: «Безумие вызывается разными внешними обстоятельствами, а нервную систему можно повредить переутомлением или другим искусственным путем. В то же время известно, что безумие наследственно и что страдающие расстройством нервной системы произведут потомство, подверженное нервозам».

Так можно было бы сказать только в том случае, если бы было доказано, что внешние условия, вызывающие безумие и нервные расстройства, одинаково и неотразимо действует на всех людей без исключения. Но так как этого нет, то ясно, что эти болезни вызываются внешними обстоятельствами не у здоровых людей, а у предрасположенных к ним, у людей с больным мозгом и нервами. А в таком случае, что же удивительного, если от человека, предрасположенного к мозговым и нервным заболеваниям, родятся дети, сходящие с ума или страдающие нервозами.

Но слабее всего аргумент того же автора, что домашние птицы, как утки и куры, потеряли способность летать от недостатка упражнения крыльев и что по той же самой причине у домашних коз и коров от упражнения более отвислое вымя, чем у диких. Чтобы ссылаться на эти факты, нужно предполагать, что домашние животные, находясь в неволе у людей с неолитического века, т. е. десятки тысячелетий, не подвергались ими никакому отбору Ведь как бы ни был низок в умственном отношении человек, приручивший домашних животных, но если он сумел взяться за это дело, то не трудно ему было выбирать из числа их таких, которые были для него более полезны или удобны. Например, из птиц он охотнее разводил таких, которые от природы плохо летали или вовсе не могли летать, так как за ними нужно было гораздо менее ухода. Из коров же и коз он оставлял на племя таких, которые давали больше молока, а следовательно, имели более объемистое вымя.

Но если фактов сомнительных, за которые цепляются желающие доказать наследственность приобретенных свойств, немного и подбираются они с величайшим трудом, то фактов противоположного свойства бесчисленное множество.

«Различные племена людей, — говорит Дарвин, — с незапамятных времен выбивают себе верхние резцы, отрезают суставы на пальцах, делают огромные дыры в ушных мочках и ноздрях или глубокие разрезы в различных частях тела, производя над собой совершенно одинаково обычай обрезания, деформируют свои черепа, китаянки совершенно одинаково уродуют свои ноги и между тем у нас нет ни малейшего основания предполагать, чтобы эти изуродования когда-нибудь наследовались. Всевозможные раны, ампутации органов, сращивания, следующие за воспалениями, ямочки на лице от оспы, повреждения от разных болезней, — все это не наследственно» (19).

Нет ни малейшего сомнения, что в настоящем случай перед нами закон природы такой же точный и неизменный, как закон притяжения тел, как законы отражения и преломления света и т. и. Если порядок, в котором совершается известное явление, повторяется перед нами ежедневно и ежечасно миллионы раз, то мы называем его законом. Знание законов природы дает нам возможность предсказывать явления. И действительно, в данном случае мы можем предсказать например, что офицер, потерявший в сражении руку или ногу, не передаст этого уродства своим детям, что сколько бы китаянки ни уродовали своих ног, их дочери никогда не родятся с маленькими ножками и т. д.

А если невозможность наследственной передачи функциональных приобретений есть закон природы, то противоположного ему закона быть не может. Утверждать противное — значит верить в чудеса.

Соглашаясь с этим, некоторые ученые утверждали, что тот же закон примет иное направление, если одному и тому же уродству будет подвергаться несколько поколении, но не одного пола, как в случае с обрезанием у евреев и с китаянками, а обоих.

Вейсман берет тогда мышей, самца и самку, перед случкой отрезает им хвосты, получает от них хвостатое потомство и продолжает тоже самое с теми же последствиями над пятью поколениями подряд. Ритцема Бос и Розенталь проделывают то же самое с двенадцатью поколениями. Кольвей в течение нескольких поколений отрезает задний палец ноги у голубей (20). Но все напрасно. Убедить, приверженцев учения о наследственности функциональных приобретений оказалось невозможно, потому что на этом учении покоятся все надежды европейского общества на будущее. Если функциональные приобретения передаваться потомству не могут, то подрывается вера в могущество воспитания, ведущего человека, как принято думать, по пути к прогрессу. Ясно, что Вейсману в лице своих противников приходится убеждать не беспристрастных ученых, жаждущих истины, а фанатиков полурелигиозной идеи.

Видя, что с каждым днем защищаться приходится все труднее и труднее, эти фанатики уходят в самые неприступные и темные дебри науки, в область учения о наследственности. Так г. Альсберг в заключение своей полемики с Вейсманом утешает себя тем, что «сущность наследственности так же мало известна биологу, как сущность электричества и магнетизма — физику». А Топинар выражается так: «индивидуумы на наших глазах подчиняются влиянию окружающей среды, но они, видимо, не уступают изменениям, приобретенным таким образом. Не существует ни одного доказанного примера этого рода фактов… При настоящем состоянии знания и при ограниченном горизонте наших исследований закон „постоянства типов64 остается неизменным. В каких исключительных условиях неизвестная нам наследственность, эта великая консервативная сила, может отказаться от своей крайней строгости? Вот вопрос» (21).

По этому поводу я бы заметил, что в крайней строгости, о которой говорит Топинар, заключается величайшая премудрость природы, благо всего живущего и залог его непрерывного совершенствования. Не будь ее, тогда все живущее неизбежно клонилось бы к упадку и вымиранию. Если бы природа передавала путем наследственности приобретения, делаемые индивидуумами за время их жизни, то наследовались бы не только хорошие и полезные приобретения, но все без исключения, а в том числе дурные и вредные. С первого дня появления на свет живое существо подвергается непрерывному ряду мелких и крупных, заметных и незаметных повреждений. Количество таких неисправностей в организме с течением времени все увеличивается, пока не перейдет известных пределов, за которыми наступает смерть. Если бы все приобретенное животным, а в том числе и неисправности его организма, передавалось потомству, то жизнь каждого нового поколения сокращалась бы все более и более и, наконец, все живущее пришло бы к погибели. Но это не в целях природы, которая стремится к непрерывному совершенствованию всего живущего, что достижимо только в том случае, если все живые существа постоянно обновляются в их потомстве.

И так мы пришли к заключению, что вопрос о происхождении видов по тем теориям, которые объясняют его влиянием внешних условий или приобретениями, сделанными живым существом за время его самостоятельной жизни, должны быть оставлены, как несогласные с законами природы. А в таком случае в нашем распоряжении остаются только: «теория мутаций» и Дарвино-Уоллесовский естественный отбор.

Примечания: (1) — Ю, I. 10 и 244. (2) — ВУ сл. «Преступник». (3) — ВУ сл. «Наследственность». (4) — БО, II. 97. (5) — БО, II. 97–98. (6) — БО, II. 153. (7) — Ю, II. 27. (8) — бу, III. 142. (9) — Бу, I. 217. (Ю) — Ю, III. 485. (11) — Ю, III. 295. (12) — ма. (13) — бу. 232. (14) — Ю, II. 296. (15) — Бу. 232. (16) — мб. 21. (17) — ее. 121. (18) — BK. 409 и 414. (19) — Ю, III. 295. (20) — ВК. 408. (21) — БЭ.

III. Какие поправки необходимо ввести в Дарвино-Уоллесовскую теорию происхождения видов

Основная суть Дарвино-Уоллесовского учения, «естественный отбор», в сущности говоря, не гипотеза и не теория, требующая доказательств, а неопровержимый факт, который поэтому критике и не подлежит. «Индивидуальные варьирования, — говорит Брока, — факт. Передача индивидуальных изменений новым поколениям — явление очень частое. Борьба за существование между видами или между индивидуумами одного и того же вида — закон. Наконец, естественный отбор — необходимое последствие этого закона» (1).

«Никто, конечно, не станет утверждать, — пишет Дарвин, — что все особи одного вида отлиты как бы в одну форму… Нередко даже резко выраженные отличия появляются в животных одного помета, у растения в семени из той же коробочки. На расстоянии длинных промежутков времени, из миллионов неделимых, выращенных в той же стране, почти на той же пище, появляются уклонения в организации» (2). Если отбирать индивидуумов, одаренных какой-либо особенностью, и изолировать их, то, пользуясь наследственностью, можно в ряд поколений не только закрепить данную особенность, но и усилить ее в желанной степени (3). «Этим могущественным процессом, доступным даже для слабых сил человека, природа, располагающая огромными средствами в течение бесчисленных веков, имела полную возможность выработать то бесчисленное множество видов растительного и животного царств, которое поражает нас теперь своим бесконечным разнообразием» (4).

Вот и вся сущность учения Дарвина, переданная его собственными словами. В ней нет ни одной мысли, против которой могла бы возразить научная критика. Если что и разрушила эта последняя в теории Дарвина, то не сущность, а детальную разработку. А потому если мы воспользуемся указаниями научной критики, то получим теорию Дарвина, очищенную от ее ошибок и заблуждений.

Перед Дарвином и Уоллесом, когда они разрабатывали детали своих теории, должен был возникнуть вопрос: совершается ли естественный отбор на земле ровно, непрерывно, без скачков, причем путь его приближается к прямой линии, или этот путь похож на лестницу, состоящую из быстрых скачков вверх и горизонтальных ступеней между ними, в течение которых виды находились в состоянии почти абсолютного покоя?

Так как Дарвин и Уоллес оба остановились на первом решении, а оно оказалось ложным, то они наделали множество ошибок, позже подмеченных критикой, и дали повод другим естествоиспытателям не только отвергать их теории вместе с естественным отбором, но и строить на их место новые.

Это печальное обстоятельство произошло потому, что оба автора совершенно пренебрегли фактами, легшими в основание «библейской теории» и признававшимися «теорией катастроф». Из числа их на первом плане должно быть поставлено «постоянство типов или видов», за которое свидетельствуют и исторические памятники и наш собственный опыт и мнения выдающихся естествоиспытателей, начиная с Жофруа Сент Илера. По определению этого последнего, «вид есть собрание или последование индивидуумов, характеризующихся некоторой суммой ясных признаков, передача которых натуральна, правильна и бесконечна при нынешнем состоянии вещей» (5). «Мы совсем не видим, — говорит Фриз, чтобы виды изменялись. Сорта растения, которые растут в течение столетия, а может быть, и тысячу лет или более в отдельных местностях, все-таки не обнаруживают заметных различий по времени и, вероятно, не изменились с момента своего возникновения» (6). По словам самого Дарвина, многие группы животных существуют со времени появления на земле первых известных нам проблесков жизни (7). Это так называемые Dauerntypen, т. е. виды или роды, которые в течение геологических времен остались неизменными до наших дней. Сюда относятся, например, низшие из обитателей моря (8). Но и более высокие виды также не лишены постоянства в течение огромных геологических периодов. Так, по исследованию Мильн Эдвардса, более половины птиц миоценового периода принадлежат к ныне живущим родам, а вымершие роды стоять очень близко к современным. Здесь находят уток, пеликанов, гагар, куликов, бакланов, тиркушек, журавлей, чаек, цаплей, орлов, коршунов, филинов, сов, дятлов, трясогузок, сорокопудов и ворон. Между тем как промежуток времени, отделяющий нас от третичной эпохи, по словам Неймайра, так велик, что «мы даже и представить его себе не в состоянии» (9). В еще более поздние, хотя все еще доисторические времена, во времена «свайных построек Швейцарии», в так называемом неолитическом веке, уже было в домашнем состоянии большинство тех животных, которые у нас в Европе живут еще и теперь, т. е. быки, лошади, овцы, козы, свиньи и собаки, а из культурных растений: пшеница, ячмень, горох, мак, лен и пр. (10). Наконец, если мы обратимся к древнейшим историческим временам, то увидим, что в Египте за четыре тысячи лет до нашего времени, судя по рисункам и мумиям животных, фауна была совершенно такая же, как и теперь. У тогдашних животных нет ни малейшей разницы с современными, ни по внешнему виду, ни по строению костей.

Освальд Геер, исследовавший растения, находимые в египетских пирамидах, свидетельствует, что растения древнего Египта принадлежат к тем же самым видам, которые и теперь там растут (11).

Кроме того, относительно домашних животных разводившихся в древнем Египте, известно, что они были даже тех самых пород, которые разводятся в настоящее время. Из собак, например, там были: собаки-парии, борзые, простые гончие, меделянки, дворняжки, комнатные собачки и таксы, более или менее сходные с нашими современными породами (12).

То же самое можно повторить и о человеке, который в этом отношении мало отличается от всего остального животного царства. По словам Кольмана, он представляет собою стойкий тип, который не изменился физически со времен диллювия. «Я предупреждал, — говорит этот ученый, — что стою вполне на почве господствующего в естествознании учения о постепенном развитии, но мои собственные исследования привели меня к тому результату, что со времени ледниковой эпохи человек не изменил своих расовых черт» (13).

Дарвино-Уоллесовской теорией все эти факты и многие другие остались необъясненными. С ее точки зрения не только никакого постоянства видов не должно существовать, но даже непонятно, почему существуют и самые виды, так как между первобытной амебой и венцом творения, человеком, не должно быть никаких скачков, а только строго постепенные переходы. Не совсем понятно также и то, почему, человек, пройдя все многочисленные стадии развития, достиг его вершины, а в то же время огромное количество низших животных, проживших на свете столько же, сколько и он, не прошли ни одной новой стадии развития, не изменились на йоту? Разве такие факторы, как естественный отбор, влияние внешних условий и самоприспособление не имеют всеобщего значения? Разве можно представить себе животных, которые раз навсегда были бы застрахованы от влияния всяких факторов?

Все это если и не передумал, то смутно сознавал сам Дарвин и вопросу об этом посвятил целую главу своего сочинения. «Читатель уже, вероятно, заметил, — говорит он, — что перед ним возникает целый строй затруднений. Некоторые из них так существенны, что я и до сих пор не могу подумать о них без некоторого трепета. Вот самое главное из этих затруднений:

Если все виды произошли от других видов нечувствительными ступенями, почему же не встречаем мы повсеместно бесчисленных переходных форм? Почему вся природа не представляет нам одной сплошной неразрешимой путаницы, а наоборот, виды оказываются вполне разграниченными группами?»

Вопрос этот так и остался вопросом, несмотря на все старания автора его устранить.

Переходные формы автор считал «истребленными самым процессом образования и совершенствования новой формы» (14). Если бы он принимал активную борьбу за существование, т. е. поедание одного животного другим, единственным фактором развития, то тогда дело было бы до крайности просто. Мы не находим переходных форм между видами, сказал бы он, потому что они все поедены до последней косточки животными хищниками и переварены их желудками. Но такому фактору развития Дарвин отводит сравнительно ничтожную роль. По его мнению, борьбу за существование нужно понимать в более широком значении этого слова. Огромная масса переходных форм погибла от голода или даже просто от несовершенства своей организации, следовательно, остатки их нужно искать в земле. Но так как геологические исследования почти вовсе не нашли переходных форм, то Дарвин приписал это обстоятельство неполноте геологической летописи: «Земная кора, — говорит он, — обширный музей, но его коллекции были собраны очень несовершенным образом» (15).

С того времени, когда были написаны эти строки, прошло уже немало лет, геологические музеи сильно умножили свои коллекции, а тех бесчисленных переходных форм в земной коре, на которые указывал Дарвин, все нет как нет.

Представьте себе, что перед вами закрытая урна с шарами, число и цвет которых неизвестны. Вам предлагают, опуская в нее руку и не глядя, вынимать по одному шару и говорят, что в урне есть шары черные и белые. Но вы уже двадцать раз опускали руку в урну и всякий раз вынимали только черные шары и ни одного белого. Скажите, разве вы не вправе были бы усомниться в существовании в урне белых шаров?

Приблизительно в таком же положении находится теперь наука. Изверившись в возможность найти в земле обещанные Дарвином переходные формы, бывшие его поклонники пошли в разброд. Одни возвращаются к учению Ламарка, другие объявили себя антидарвинистами и антиселекционистами, наконец, третьи примыкают к «теории мутаций» (т. е. скачков).

Эта последняя теория, являющаяся в наше время серьезной соперницей теории Дарвина, вовсе не нова. Она была известна самому Дарвину, который даже вел с ее последователями полемику. «Одна только категория фактов, — говорит этот ученый, — а именно внезапное появление новых форм жизни в геологических формациях с первого взгляда как будто поддерживает мнение об изменчивости видов внезапными скачками. Если геологическая летопись так отрывочна, как настаивают на том многие геологи, то нет ничего удивительного, что некоторые формы представляются нам возникнувшими внезапно» (16).

Пока теория мутаций поддерживает «постоянство видов» и указывает на недостатки теории Дарвина, она еще сильна, потому что стоит на почве действительности. Но как только она начинает строить свое собственное здание, так тотчас же теряет почву под ногами, потому что в ее распоряжении слишком мало фактов. За неимением этих последних поклонники теории мутаций погружаются в область фантазии, а выводы из фактов заменяют аналогиями.

Так как в геологических формациях замечается внезапное появление новых форм жизни вместо исчезнувших старых, то строится предположение, что переходных форм и не было, а природа, дойдя до известного места, делала внезапный скачек.

Как только сделано такое смелое предположение, так возникает целый ряд вопросов и недоразумении, на которые нет и не может быть прямых и ясных ответов, по неимению фактической почвы под ногами.

Противоречие внезапных скачков с общим характером природы, в которой мы повсюду наблюдаем постепенные переходы, объясняется довольно отдаленной аналогией: нам указывают на превращение головастиков во взрослую лягушку.

Справедливое замечание Дарвина, что против внезапных скачков протестует эмбриология, остается без ответа. «Зародыш, — говорит он, — остается как бы свидетелем прошлых состоянии, через которые прошел вид. А потому представляется невероятным, чтобы животное могло подвергаться внезапным превращением, а его эмбриологическая стадия развития не сохранили бы и следов этих внезапных превращений» (17).

Как именно происходило внезапное превращение, т. е. превращались ли взрослые экземпляры старого вида прямо в экземпляры нового, как головастики превращаются в лягушек, или все самки по мановению волшебного жезла одновременно перестали рождать обыкновенных детенышей, а принесли птенцов нового типа, остается неизвестным.

Почему старый вид не скрестился с новым, мы также не знаем.

На вопрос, почему внезапное изменение охватило одновременно большое число особей, строится произвольное и туманное предположение, что жизнь вида должна иметь начало и конец, подобно жизни отдельных индивидов. А что низкие животные, которых называют Dauertypen, просуществовали с начала жизни на земле до настоящего времени, скачков не делали и к своему концу не пришли, об этом умалчивается.

В вопросе о причине внезапных превращении последователи «теории мутаций» разошлись. Калликер думает, что она — внутренняя, «план природы», а Альберт Ланге — что внешняя.

Все это доказывает, что авторам «теории мутаций» не следовало сворачивать с торного пути, указанного Дарвином и Уоллесом, в топкое болото фантазии, что им не следовало пренебрегать «естественным отбором», так как он не гипотеза и не теория, а естественное явление природы.

Отсюда становится ясным, что и мы вправе критиковать только позднейшие выводы Дарвина, а не фактические основы его теории «естественный отбор и борьбу за существование».

Чтобы примирить теорию «постоянства видов» с дарвиновским «естественным отбором», мы прежде всего должны вспомнить, что результаты борьбы за существование между животными должны быть чрезвычайно различны, смотря по тому, при каких условиях она совершается. Так например, далеко не все равно, истребляется ли из числа животных, которым производится подбор, в данный промежуток времени девяносто девять процентов или только один процент. В последнем случае отбора никакого не будет, так как вид, будучи устойчивым, при малом проценте истребляемых экземпляров легко может восстановить свои потери.

Как велик должен быть тот процент, при котором произойдет отбор, мы не знаем, но понимаем однако, что для него должен быть некоторый определенный минимальный предел, ниже которого отбор невозможен.

Словом, отбор может быть строгим и слабым. При строгом произойдет изменение одного вида в другой, а при слабом может все остаться по-прежнему.

Дарвин, описывая систематически искусственный отбор, которым занимаются скотоводы, ставит для него очень много условий. «Подмечается, — говорит он, — какая-нибудь полезная особенность у того животного, которое подвергается отбору, и тотчас все особи, одаренные этой особенностью, отбираются и тщательно ограждаются от смешения с остальными. Благодаря этому уединению, данная особенность сохраняется и упрочивается в целом ряде поколении, так что в результате получается вполне установившаяся порода» (18). Животных, одаренных какою-либо выгодной особенностью, выбирают, конечно, не один, а много раз, потому что вначале эта особенность бывает весьма незначительна. «В большинстве случаев новый признак или какое-нибудь усовершенствование в старом, — говорит Дарвин, — сначала выдается только слабо, и тогда-то испытывается вся трудность отбора. Несокрушимое терпение, способность тонкого разбора и здравого суждения должны быть упражняемы в течение многих лет. Мало людей одарено всеми этими необходимыми качествами, особенно же способностью отличать весьма легкие различия; верное суждение составляется только многолетнею опытностью, и если человеку недостает одного из этих качеств, то труд целой жизни может быть напрасен» (19). Выбрав первые пары с данной особенностью, дают им размножаться и из их потомства снова выбирают пары, у которых данная особенность проявляется сильнее, остальных же животных снова устраняют. Из потомства этих вторых пар снова выбирают пары, снова их изолируют и т. д. Чем дальше должна уйти от первоначальной породы искомая разновидность, тем большее число раз должна повторяться описанная операция.

«Так как изменения, явно полезные для человека, — пишет Дарвин, — могут возникать только случайно, то понятно, что вероятность их появления будет возрастать с числом содержимых особей. Отсюда численность в высшей степени влияет на успех» (20).

Таким образом, для строгого систематического искусственного отбора нужно, во-первых, большое количество экземпляров, из которых выбираются немногие, а во-вторых, необходима строгая изоляция отобранных.

В природе изоляция может быть достигнута только истреблением ненужных экземпляров, а строгий отбор только многократным истреблением огромного количества животных до одной или нескольких последних пар.

Если бы, проводя параллель между искусственным отбором и естественным, Дарвин построил условия естественного отбора так, как мы это сейчас сделали, то он должен был прийти к заключению, что такой отбор требует слишком исключительных условий, которые найти в природе очень трудно, или, как он думал, даже невозможно. А потому исключительные условия он заменил огромными промежутками времени и громадными силами, которыми располагает природа, забывая, что ни силы природы, ни время не могут произвести отбора, если виды не доведены до необходимого положения, если из них не истребляется известный процент. Упуская из виду устойчивость видов, Дарвин представил себе естественный отбор совсем не таким, каким он должен быть, т. е. необыкновенно слабым в сравнении с искусственным, доходящим даже до простой конкуренции между видами.

Отсюда у него получился явно ложный вывод, что естественный отбор может происходить и происходит на земном шаре всегда и везде, где только есть хоть подобие борьбы. Этот-то вывод и погубил теорию Дарвина.

Следовательно, мы, чтобы не повторять его ошибки, должны отыскивать в природе во чтобы то ни стало такие исключительные условия, которых Дарвин не нашел, но при которых естественный отбор по своей строгости нисколько не уступал бы искусственному, систематическому.

Если бы нам это удалось сделать, то тогда основы теории Дарвина были бы примирены с фактом «постоянства видов».

Само собой разумеется, что исключительные условия не могут быть на земле постоянными и развитие животных видов совершалось бы тогда только по временам, периодически, а следовательно, оно шло бы не по прямой линии, как у Дарвина, а в виде лестницы. За огромными периодами с отсутствием всякого отбора, во время которых вид оставался постоянным, следовали бы сравнительно короткие, в течение которых животным производился чрезвычайно строгий отбор, а затем опять наступали периоды без отбора и т. д.

Чтобы найти те исключительные условия, при которых естественный отбор по своей строгости мало отличался бы от искусственного, систематического, мы сначала постараемся набросать главные черты этих условий по тем данным, которые имеются в нашем распоряжении.

Прежде всего нужно заметить, что самое строгое условие для подбора, которое только может нам дать природа, — это борьба, на жизнь и смерть между двумя или более видами, из которых одни, хищные, поедают других, растительноядных, с голоду, потому что им есть более нечего, а эти последние спасают свою жизнь, как могут. На этом условии мы и остановимся, так как при нем отбор произойдет уже наверняка, а все другие естественные условия, принимаемые Дарвином, оставим пока в стороне.

Условие это очень удобно для нас еще и потому, что объясняет «неполноту геологической летописи». Если отбор производился хищниками, пожиравшими своих жертв вместе с костями, а остатки их трапезы поедали животные, питающаяся падалью, вроде гиены и шакала, то ясно, что промежуточные между существующими видами формы могут встречаться в земле только как величайшая редкость.

Но отсюда тотчас же вытекают и другие необходимые условия:

1) Обе борющиеся стороны должны быть изолированы на известном пространстве, из которого они не могли бы выйти, а иначе получится не ожесточенная борьба, а охота.

2) Животные эти, или по крайней мере виды поедаемые, до начала борьбы должны быть очень многочисленны, чтобы борьба между ними могла продолжаться в течение огромных промежутков времени, а иначе хищники очень скоро поедят своих жертв, сами перемрут с голоду и подбора никакого не будет.

3) Чтобы это могло случиться, нужна большая изолированная площадь, потому что на маленькой негде поместиться и нечем питаться большому виду. «Если площадь, — говорит Дарвин, — будет очень мала, то и общая численность ее обитателей будет мала, а это замедлит образование новых видов посредством естественного отбора, так как уменьшаются шансы на появление благоприятных изменений» (21).

4) Изоляции на земле для сухопутных животных (которые меня более всего интересуют) нельзя себе представить иной, кроме водяного рукава. Следовательно, жестом действия отбора должен быть огромный остров или небольшой материк, отделенный от всего остального мира широким проливом.

5) Изоляция должна быть не вечная, а только временная, периодически возобновляющаяся несколько раз, так как видов животных на земле очень много и все сразу они не могли подвергнуться строгому естественному отбору.

6) Так как изоляция достигается при помощи водяного рукава, то рукав этот должен периодически то наполняться водою, то пересыхать.

7) Материк, о котором мы говорим, перед началом отбора должен представлять все удобства для жизни животных растительноядных, ибо только в таком случае в промежуток времени между двумя изоляциями он может заселиться. По словам Дарвина, «борьба могла происходить только на пространстве, переполненном животными» (22). Следовательно, наш искомый островной материк не мог быть в арктических странах, лишенных растительности, и не должен был представлять из себя бесплодной пустыни, вроде Сахары.

Видов земноводных и водяных мы касаться не будем, но ясно, что для них островной материк должен быть заменен для первых периодически пересыхающими, а для вторых периодически соединяющимися с океаном бассейнами.

Итак, если мы найдем на земле те семь условий, которые здесь перечислены, то вопрос о происхождении высших сухопутных видов животного царства будет решен. Эту задачу мы постараемся выполнить в одной из последующих глав.

Примечания: (1) — I. 187. (2) — Ю, I. 13 и 33. (3) — Ю, I. 25. (4) — Ю, I. 33. (5) — БЭ. 196. (6) — вт. 206. (7) — Ю, I. 207. (8) — к, II. (9) — АЯ, II. 439, 474 и 562; Ю, I. 18 и 225. (10) — БО, II. 581, (11) — с, 182; I. 167. (12) — Ю, III. 12. (13) — БО, II. 541. (14) — Ю, I. 107. (15) — Ю, I. 108, 217, 242 и 243. (16) — Ю, I. 159. (17) — Ю, I. 159. (18) — вт. 91. (19) — Ю, III. 414. (20) — Ю, I. 30. (21) — Ю, I. 69. (22) — Ю, I. 107 и 108.

IV. Догадка о прародине сухопутных животных, выведенная по данным географического распространения видов

Уже и с теми данными о прародине сухопутных видов, которые мы добыли в предыдущей главе, можно было бы обратиться за дальнейшими указаниями к геологии, палеонтологии и доисторической археологии. Но наша экскурсия в эти области будет еще более успешна, если мы дополним добытое нами теми данными, которые получаются из знакомства с географическим распределением животных видов по земному шару, как оно изложено в книге Гааке «Происхождение животного мира».

Современное распределение животных, говорит этот автор, возможно лишь при том условии, что очертания материков и морей остались в общем неизменными с древнейших времен, что принимается огромным большинством современных геологов. Этим не исключается, однако, возможность, что широкие морские рукава дробили материки на крупные и малые острова, которые потом снова соединялись между

собою (1). Главным центром развития животного мира был север восточного полушария. Отсюда выходили и расселялись по земле, насколько это было возможно, все высшие группы животных, как наземные, так и морские (2).

Отыскав на севере Старого Света прародину для насекомых, пресмыкающихся, птиц и млекопитающих, Гааке делает то же самое для отдельных отрядов и даже семейств тех же классов, в особенности для двух последних. Причем оказывается, что если сравнить между собою северные и южные виды одного и того же семейства, то северные всегда выше по организации и крупнее южных (3).

Для нас, конечно, интереснее всего узнать о распространении по земле класса млекопитающих, как наиболее близкого к человеку. «В Старом Свете — говорит Гааке, — и притом на севере его главным образом в той области, которую мы называем теперь „европейско-сибирскою“, шло постоянное и непрерывное развитие низших групп млекопитающих в высшие, и отсюда одна за другою волны переселенцев направлялись частью в Африку в Индию, частью в северную и южную Америку» (4).

Родословную той ветви млекопитающих, от которой произошел человек, и историю ее расселения по земному шару Гааке передает следующим образом.

Древнейшие и простейшие млекопитающие были «однопроходные», предки которых неизвестны. За ними в порядок постепенного развития следовали:

1) сумчатые; 2) насекомоядные; 3) полуобезьяны или лемуры; 4) настоящие обезьяны и, наконец, 5) собако- и человекообразные обезьяны. Переходных форм между группами не найдено, но сравнение их организаций указывает, что каждая из последующих групп произошла путем развития или от предыдущей, или от общих с нею предков. Например, насекомоядные развились из сумчатых, полуобезьяны — из насекомоядных и т. д. Каждая группа появлялась на севере Старого света и оттуда в виде волны распространялась по всему земному шару, куда только могла проникнуть сухим путем. Между появлением каждой из групп проходил значительный промежуток времени, в течение которого предыдущая волна, подвигаясь, конечно, очень медленно, успевала распространиться но всему земному шару. Затем на севере появлялась следующая волна, которая смывала предыдущую. Волна «сумчатых» смыла «однопроходных», волна «насекомоядных» смыла «сумчатых» и т. д. Так по крайней мере происходило вначале. Причина этого явления была та, что следующая волна всегда состояла из животных более высоко развитых, а потому в борьбе за существование побеждала своих предшественников.

Каждая волна стремилась заселить земной заселить шар до последнего уголка, но этому препятствовали разные геологические перевороты, которые отделяли протоками то тот, то другой кусок материка. Так две первые волны, «однопроходные» и «сумчатые», охватили всю сушу земного шара. Но «насекомоядные» и «полуобезьяны» уже не могли проникнуть ни в Австралию, которая навсегда отделилась водою от Азии, ни в Южную Америку, которая отделилась от Северной временно. Настоящие обезьяны не попали в Австралию, а также на остров Мадагаскар, который в это время отделился от Африки, но зато проникли в Южную Америку, которая потом снова соединилась с Северной. Наконец, собако-, человекообразные обезьяны распространились только но Европе, Азии и Африке и вовсе не попали в Америку, которая в их время отделилась от материка Старого Света Беринговым проливом (5).

О значении Америки в вопросе о выработке новых животных форм Гааке пишет, что эта часть света всегда находилась в зависимости от Старого Света, откуда время от времени получала переселенцев. Эти последние приспособлялись к американским условиям жизни, давали большое количество индивидуумов и видов, но в высшие формы здесь уже не развивались. Что касается Южной Америки, то она столько же отстает от Северной по богатству млекопитающих, как эта последняя уступает Старому Свету (6).

Таким образом, происхождение животных сводится к тому, что где-то на севере Старого Света существовала как бы какая-то зоологическая лаборатория, которая вырабатывала класс за классом, семейство за семейством животных и через известные большие промежутки времени выпускала их на свет Божий одну серию за другой. Затем остатки от каждой серии подвергались новой переработка, получались серии более высокого типа, снова выпускались в свет и т. д.

Если все животные или по крайней мере все высшие типы их с человекообразными обезьянами во главе появились так, как здесь описано, то есть полное основание искать прародину для сухопутных животных на севере Старого Света, а никак не в тропическом поясе Азии или Африки.

Что касается зоологической лаборатории па севере Старого Света, о которой мы упомянули, то по ее местонахождению и по результатам ее деятельности можно до некоторой степени судить о ней самой. Вот к каким заключениям можем мы придти из рассмотрения всего предыдущего:

1) Если зоологическая лаборатория образовалась не в тропическом поясе, а ближе к полюсу, то ясно, что существенным условием для нее был холод.

2) Появление ее в северном полушарии, а не в южном, которое в отношении холода находится с ним в одинаковых условиях, указывает, что другим условием существования лабораторий является присутствие обширного материка, которого нет в южном полушарии.

3) Север Америки с севером Старого Света находятся в одинаковых широтах и в одном полушарии, следовательно, в Америке нет каких-то местных условий, которые существуют в Старом Свете.

4) Из появления на земном шаре волн животного царства видно, что действие лаборатории было периодическое, разделенное большими промежутками времени.

5) Так как выход животных из лаборатории то открывался, то закрывался, то можно думать, что между нею и остальным миром лежал в виде преграды морской проток, который то наполнялся водою, то пересыхал.

6) Когда проток пересыхал и устанавливалось сообщение с миром, то условия жизни в местности, занимаемой лабораторией, становились не только одинаковыми со всем остальным миром, но даже благоприятными для животных, потому, что в противном случае волна животных, выходившая оттуда, очистила бы эту местность целиком без остатка и не осталось бы материала, из которого могла формироваться новая волна. А так как из одного разряда существ, принадлежавших к одной волне, по словам Гааке, на севере всегда встречаются высшие и крупнейшие виды, чем на юге, то значит, что условия жизни в местности, занимаемой лабораторией, делались даже лучшими, чем в ближайших окрестностях, ибо сильнейшие виды вытесняли оттуда слабейших.

7) Холод, являвшийся одним из необходимых условий деятельности лаборатории, не мог служить приманкой для животных, не защищенных от него жилищем, так как вся их организация связана с определенной температурой, колеблющейся в очень незначительных пределах, и притом низкая температура губительно действует на растительное царство, доставляющее пищу животному Следовательно, в те промежутки времени, когда проток, отделявший лабораторию, пересыхал, в ней должна была устанавливаться более высокая температура, благоприятная, как для растительного, так и для животного мира.

8) Для действия холода, следовательно, оставался тот промежуток времени, в который проток наполнялся водой и лаборатория отделялась от всего остального мира. Хотя понижение температуры было тяжело для животных, но в это время они изолировались от всего мира протоком, а потому, выйти с острова уже не могли и принуждены были приспособляться как к холоду, так и к новым условиям жизни, вызывавшимися холодом.

Итак, в окончательном результате зоологическая лаборатория вырисовывается перед нами в виде огромного острова, расположенного на севере Старого Света. Остров этот в обыкновенное время соединяется с остальным миром и обладает теплым и влажным климатом, требующимся для поддержания богатой растительности и соответствующей ей фауны. Обитатели его наслаждаются всеми благами жизни, а потому сильно размножаются. Но вот постепенно наступает понижение температуры, и в то же время широким водяным протоком остров отделяется от остального мира. Растения мало-помалу погибают от холода, начиная с высших. Животные растительноядные ощущают недостаток в обыденной пище и принуждены переходить от лучшей пищи к худшей, от плодов к корням и листьям, от листьев к древесине и траве, от травы к мху и лишаям. В то время как одни животные приспособляются к новой, неудобоваримой пище, другие покидают растительную пищу и переходят к животной. Начинается борьба за существование, в результате которой происходит вымирание одних видов, находящихся на острове, и сравнительно быстрое усовершенствование других. Затем через некоторое время температура начинает постепенно повышаться, остров соединяется с остальным миром, и усовершенствованные животные понемногу из него выселяются.

Как видит читатель, я не напрасно обратился к данным, добытым г. Гааке. Выводы, сделанные мною из указаний этого ученого, поразительно сходятся с теми выводами, к которым мы пришли в предыдущей главе из данных теории естественного отбора. Та же изоляция видов на материке, отрезанном проливом, который периодически пересыхает. То же расположение материка в полосе земного шара не арктической. Та же необходимость на материке обильной растительности и пр.

Теперь мы уже имеем столько данных о прародине сухопутных видов, что смело можем с ними пуститься в область геологии. Но наш запас предварительных сведений обогатится еще более, если ко всему сказанному мы прибавим догадки о прародине человека, особенно те, которые сделаны Моритцем Вагнером и в самое последнее время Людвигом Вильсером.

На вопрос о том, где была прародина человека, одни ученые давали ответ, что в тропическом или подтропическом поясе в южной Азии (Уоллес, Дарвин, Геккель), а Моритц Вагнер искал ее наоборот в холодном климате, в ледниковый период в Европе или в северной Азии (7). «Напрасно было бы, — говорит Вагнер, — искать прародину человека в теплом и равномерном климате Африки или Азии, который мог только помешать прогрессу человека. Не будь ледникового периода, который заставил антропоидных изменить их пищу и образ жизни, не мог бы возникнуть и человек с его культурой» (8). Так как человек — венец мироздания, то очевидно, что речь шла о последнем из ледниковых периодов, который относится к плейстоцену. А в таком случай мнение Вагнера о геологической эпохе, породившей человека, разделяется с ним только Карлом Фохтом, так как другие ученые относят это событие к третичной эпохе: Уоллес — к эоценовому периоду, Леббок и Кингслей — к миоценовому, Геккель, Ляйель и Раморино — к плиоценовому.

Продолжателем Моритца Вагнера явился немецкий ученый, Людвиг Вильсер, который еще ярче осветил тот же вопрос в своем докладе о прародине человека, читанном на съезде естествоиспытателей в Касселе и напечатанном в журнале Naturwissenchaftliche Wochenschrift (9). По его мнению, прародину всякого животного нужно искать не там, где оно живет в настоящую минуту, а там, где находятся ископаемые кости его предков. А такого места нигде на земном шаре нельзя найти, кроме Европы. Здесь найдены были три вида ископаемых человекообразных обезьян и только один вид их отыскался в Индии. То же можно сказать и об ископаемом человеке. В то время как в Европе находки его костей умножаются с каждым годом, в остальных частях света был только единственный подобный случай в Бразилии, да и то кости человеческие оказались там более нового происхождения. Кроме того, пути распространения по земному шару человека и обезьяны пересекаются в Европе и расходятся оттуда, подобно лучам веера. Поэтому общий центр происхождения обезьян и человека можно искать севернее Европы в странах, ныне покрытых морем или вечным льдом, в так называемой «Арктоге». Там же должен лежать центр происхождения всех млекопитающих. В северном ледовитом океане началась первая жизнь. На берегах его явились первые обитатели суши, а позже теплокровные и млекопитающие, которые распространились отсюда волнами по всей земле. Древнейшие волны состояли из существ низших, позднейшие из высших ступеней развития.

Взгляд д-ра Вильсера на происхождение человека только тем отличается от взгляда Морица Вагнера, что, по мнению этого последнего, «ледниковый период создал человека», а по мнению Вильсера, «белого человека».

В вопросе о том, какого цвета был первый человек, с Вильсером сходятся Бюффон и Блюменбах, которые тоже считали его «белым». Что же касается других ученых, то их мнения на этот счет расходятся поразительным образом. Так, Катрфаж считает первого человека «желто-красным», де-Саллю — «красным», Бурдах — «коричневым», Лаба — «темно-коричневым», Кант — «темного цвета», Кампер и Причард — «черным» и т. д.

Догадки Моритца Вагнера и Людвига Вильсера полезны для нас в том отношении, во-первых, что они не только не отрицают холод в качестве энергичного фактора при выработке видов, но считают его деятелем необходимым. Кроме того, Людвиг Вильсер еще более упростил наши предстоящие розыски, так как ближе определил прародину человека и сухопутных животных, которую нам нужно искать не на севере Старого Света, а на северо-западе. Моритц же Вагнер прямо направляет нас к ледниковому периоду.

Примечания. (1) — Ф. 230. (2) — Ф. 626. (3) — Ф. 589. (4) — Ф. 628. (5) — Ф. 14. (6) — Ф. 624. (7) — БЖ. 105–106, (8) — Ч, L 35. (9) — 1903. November. № 5. 74.

V. Ледниковый период

Так как данные, собранные в предыдущих главах, привели нас ледниковому периоду, то к описанию его в том виде, как он известен геологии, мы теперь и обратимся.

Из истории нашей планеты видно, что средняя температура земной поверхности не всегда была такой, как в настоящее время. Известно, что она и подымалась выше, чем теперь, и падала ниже. А потому общая картина земной поверхности много раз сильно изменялась. Бывали времена, когда нынешние холодные страны покрывались роскошной растительностью теплого климата. Бывало и наоборот, что теплые и умеренные страны исчезали под толстым слоем льда, который, медленно передвигаясь по земной поверхности, вырывал долины, бороздил скалы глубокими царапинами, отполировывал и закруглял каменные глыбы и переносил их с места на место на огромные расстояния.

В свое время было составлено много гипотез, пытавшихся объяснить причины обледенения земли, но из них наибольшее преимущество отдается теперь гипотезе астрономической, созданной трудами Адемара, Кролля, Пилара, Уоллеса и Балля.

Было вычислено, что элипсоидальная форма земной орбиты от времени до времени значительно изменяется, то вытягиваясь, то сжимаясь. Иногда она достигает максимума эксцентреситета, что зависит от притяжения земли к большим планетам, в особенности к Юпитеру и Сатурну. Расчет этот был сделан впервые Лагранжем в конце XVIII столетия и проверен Леверье в 1829 г. Д-р Кролль вычислил периоды наибольшего и наименьшего эксцентреситета земной орбиты за последние три миллиона лет, а Балль доказал, что вследствие колебания эксцентреситета может наступить момент, когда одно полушарие будет иметь над собою солнце на тридцать шесть дней дольше, чем другое. Отсюда периоды наибольшего эксцентреситета соответствуют для северного полушария наиболее низкой температуре, а следовательно, и образованию ледника. Последний максимум эксцентреситета, вызвавший, как полагают, появление последних дилювиальных ледников, наступил двести сорок тысяч лет тому назад и продолжался сто шестидесят лет. Так что от конца его до нашего времени прошло восемьдесят лет (1).

Если в заголовке настоящей главы мы употребили слово «ледниковый период» в единственном числе, то это потому, что мы имели в виду только последний, так называемый «великий» дилювиальный ледниковый период, наиболее точно наследованный наукою. Но, собственно говоря, ледниковых периодов было несколько. «Мы знаем положительно, — говорит Гааке, — что в пермскую эпоху происходило обширное образование глетчеров. Быть может, — продолжает он, — существовал целый ряд ледниковых периодов». «Ныне все склоняются к тому, — пишет Неймайр, — что в истории земли существовало несколько холодных эпох, периодически сменявших эпохи с теплым климатом» (2).

Так как каждый последующий ледниковый период сглаживал следы предыдущих, то естественно, что изучение последнего периода должно предшествовать изучению более ранних. Только ознакомившись с ним вполне, постепенно будут находить следы его предшественников.

Но если причина происхождения всех ледниковых периодов была одна и та же, то нужно думать, что все они были похожи друг на друга, что главная суть этих явлений оставалась неизменной, а менялись только размеры, расположение и другие детали. Поэтому более близкое знакомство с последним ледниковым периодом даст нам приблизительное понятие и о других, более ранних.

Последний или «великий» ледниковый период совпадает с дилювиальным периодом последней из геологических эпох четвертичной. Хотя он охватил все северное полушарие, но мы сначала рассмотрим, как он проявился в Европе.

Известно, что последнему ледниковому периоду в миоценовом периоде третичной эпохи в Европе предшествовала сравнительно очень высокая температура. В это время на семидесятом градусе северной широты, как видно по ископаемым остаткам, росли дубы, платаны, тополи, клены, орешник, липы, магнолии и другие растения теплого климата. Зима была так мягка, что на берегах Констанцкого озера росли деревья, которые теперь встречаются только на Канарских островах. Даже холодный остров Исландия был покрыть богатой растительностью (3).

Полагают, что для образования ледникового периода было совершено достаточно, чтобы средняя температура Европы понизилась только на три-четыре градуса против нормы. Это понижение вызвало понижение фирновой линии (линии вечных снегов) приблизительно на тысячу метров ниже современной. Равнины Скандинавии оказались вследствие этого выше снеговой линии и покрылись мощным слоем льда, который начал растекаться отсюда по радиусам во все стороны. Ледяной поток, направлявшийся из южной Норвегии, покрыл Данию, северо-западную Германию и Голландию, заполнил все Немецкое море и доходил почти до устьев Рейна и Темзы. Из средней Швеции лед стекал через Балтийское море в Германию, где доходил до подножия Гарца, Рудных гор и Судетов. Тогда как из северо-восточной Швеции «направлялся огромный глетчер, который покрывал Ботнический залив и Финляндию, северо-восточную Германию и значительную часть Европейской России (4). В России граница ледника спускалась гораздо южнее, чем в западной Европе, а именно она доходила до северной части Херсонской и Екатеринославской губернии, оттуда через Харьковскую направлялась на северо-восток, пересекала Волгу около Нижнего Новгорода и затем оканчивалась где-то на Печоре (5).

Если прибавить сюда, что каждая из горных цепей Европы давала по отдельному огромному глетчеру, то не трудно понять, что удобное для обитания живых существ пространство Европы было сильно стеснено льдами. Между большой массой льда, стекавшей из Скандинавии, и альпийскими глетчерами, по словам Пенка, оставалась в средней Европе лишь небольшая полоса непокрытой льдом суши.

Таким образом, в период самого сильного обледенения большая часть Европы находилась подо льдом. Южные границы, до которых он доходил, определяются совершенно точно конечными моренами, т. е. мощными валами, состоящими из камней и каменного щебня. Здесь лед таял, а вместо него с севера притекал новый, несший с собою округленные камни (валуны), при помощи которых удалось определить центр ледника и направление его лучей. В сравнении с этим гигантским ледником альпийский и гренландский являются настоящими пигмеями. Он занимал шесть миллионов квадратных километров и простирался в толщину свыше тысячи метров. Если современные альпийские ледники при своем таянии образуют реки, то можно себе представить, какую массу воды давал этот ледник-гигант. «Дилювиальный период, — говорит Дебьер, — характеризуется огромным развитием речных потоков. В эту эпоху реки западной Европы, Темза, Меза, Сена и др., уподоблялись Миссисипи. Например, ширина Сены, которая в настоящее время около Парижа только восемьдесят сажен, в то время достигала шесть верст. Точно также Меза достигала у Динана в Бельгии семь-восемь верст в ширину, а Сомма была большой рекой (7). Если таким образом дилювиальные реки превосходили современные их остатки в сорок раз и более, то можно себе представить, каковы были в те времена Дунай, Днепр, Дон и Волга.

Воды свои они несли, так же как и теперь, в Средиземное море, в Черное и Каспийское, а потому моря эти должны были сильно увеличиться в своих размерах. И действительно, геологические исследования показывают, что Средиземное море, которое к началу плиоценового периода третичной эпохи чрезвычайно сузилось, потом стало постепенно расширяться. В это время исчезла под водою широкая полоса суши вдоль северного берега Африки. Около того же времени Средиземное море достигло Сирии и соединилось с Эгейским и Черным морями, которые с тех пор сделались его частями (8).

Черное море в дилювиальную эпоху соединялось, кроме того, с Арало-Каспийским бассейном посредством Манычского пролива, по северному Кавказу в нынешней Ставропольской губернии (9).

Наконец Каспийское и Аральское моря в то время составляли одно огромное внутреннее море, воды которого стояли, по крайней мере, на сто пятьдесят метров выше современного среднего уровня Каспийского моря (10). Бассейн этот, кроме того, соединялся с Северным ледовитым океаном, на что указывают тюлени и северные ракообразные, общие этому последнему с

Каспийским морем (11). Соединение, как полагают, шло здесь по бассейну реки Оби, бывшем в то время огромным морем, остатками которого можно считать Обскую губу и внутренние озера, вроде Чалкара, Денгиза, Чаны и др. (12).

Таким образом, Европа с юга была отделена от всего остального мира широкой полосой пресной, быстро текущей воды, соединявшей Ледовитый океан с Атлантическим. Само собой разумеется, что через такой проток не могло перебраться никакое из сухопутных животных. Попавши в Европу в межледниковую эпоху, оно принуждено было там оставаться до конца ледникового периода.

Площадь, занимаемая ледником, была настолько велика, что воды ее, по-видимому, не все уходили на юг в только что описанный проток. Часть их текла подо льдом и образовывала второй проток между Атлантическим океаном и Северным Ледовитым, который был параллелен с первым. В состав этого протока входили: Немецкое море, Балтийское с Финским заливом, долина Невы, Ладожское озеро, долина Свири, Онежское озеро, два большие озера на север от него Выгозеро и Сегозеро и наконец Белое море.

Конечно существование обильных пресноводных протоков можно ожидать везде, где был ледниковый период, но нигде они не располагались так благоприятно для «естественного отбора», как в Европе. И действительно в Азии и Америке, к рассмотрению которых мы теперь перейдем, дело обстояло несколько иначе.

Сибирь, холода которой вошли в пословицу, по данным геологии, во время ледникового периода почти не имела глетчеров, хотя казалось бы, что здесь существовали все условия для сильнейшего оледенения. На огромных сибирских равнинах нет ни морен, ни ледниковых шрамов, ни эратических вулканов. Только на Новосибирских островах недавно были открыты бароном Толем следы ледникового периода. Объясняется это тем, что северная и центральная Азия в ледниковую эпоху имели еще более континентальный и сухой климат, чем теперь, а потому, благодаря недостатку влаги, здесь не могли развиться глетчеры (13).

В северной Америке граница ледника доходила до тридцати шести градусов северной широты, т. е. шла южнее чем в Европе. В общих чертах ее можно себе представить, если соединить прямыми линиями Нью-Йорк с С, Луи и с заливом Ванкувера. Центром ледника, соответственно Скандинавским горам, в Америке была, по-видимому, Гренландия, в которой еще и теперь главное направление ледника идет с востока на запад. Но дилювиальный период в Америке не так хорошо исследован, как в Европе, а потому определено только общее направление, по которому стекал лед. Оно шло из Канадского водораздела между р. Св. Лаврентия и Гудзоновым заливом, с северо-востока на юго-запад. Мощность льда была здесь еще больше, чем в Европе и поднималась свыше тысячи семьсот семидесяти метров.

Если судить по расположению пресноводных озер на материке северной Америки, то в ней был также сплошной проток между Ледовитым океаном и Атлантическим, но только соответствующий нашему Балтийскому протоку, так как он приходится под серединой ледника. Направление этого протока указывает целый ряд пресноводных озер. Он шел долиной р. Св. Лаврентия, через Великие озера, через озера: Виннипег, Монитоба, Оленье, Атабаска, Невольничье, Медвежье и оканчивался долиной р. Макензи. Что касается другого, ему параллельного, южного притока, соответствующего Средиземноморским, то его, по-видимому, не было в Америке, благодаря высокой горной цепи Андов, идущей с севера на юг. Эта цепь, как видно по карте, соединяла пространство, покрытое ледником, с остальным миром. Воды, происходившие от таяния ледника, разделялись Андами на два потока. Один устремлялся в Тихий океан, а другой, самый большой, в бассейн Миссисипи и оттуда в Мексиканский залив. Если ледниковая эпоха застала в Америке каких-нибудь сухопутных животных, то они не подверглись участи одинаковой с европейскими, так как могли заблаговременно уйти в южную Америку по Андскому хребту и по Панамскому перешейку, который в то время уже существовал в том же виде, как и теперь (14).

Следовательно, одна только Европа обладала исключительными, ей одной принадлежащими условиями, благоприятными для выработки в ней как животных видов, так и человека и вполне соответствовала тому описанию Европейско-Сибирской зоологической лаборатории, которое мы вывели из условий распространения по земному шару животных видов, как оно описано у Гааке.

Примечания. (1) — Щ. 106; АЯ, II. 556; БО, II. 452. (2) — АЯ, И. 25. (3) — БА. 6. (4) — АЯ, II. 503, 534–536. (5) — АЯ, II. 508. (6) — АЯ, II. 512; БО, II. 454. (7) — Я. 21. (8) — АЯ, II. 485. (9) — АЯ, II. 510. (10) — АЯ, II. 510. (11) — АЯ, II. 510. (12) — БТ. Кн. I. Т. I. 9. (13) — АЯ, II. 537. (14) — АЯ, II. 485.

VI. Генеалогия человека. Его ближайший родственник — питекантроп

Известно, что геологи делят истории земли на пять эпох, из которых каждая характеризуется каким-нибудь классом животных.

Азойская эпоха — лишена всякой жизни. Она состоит только из кристаллических пород (гранитов, порфиров, гнейсов, сиенитов, диоритов и пр.).

Палеозойская, или первичная, характеризуется развитием мягкотелых и членистых животных. Высшие животные этой эпохи — рыбы.

Мезозойская, или вторичная, — гады.

Неозойская, или третичная, — млекопитающие.

Постплиоценовая, или четвертичная, — человек.

Каждая из названных эпох для удобства изучения в свою очередь поделена на периоды. Так как для истории человечества нам интересны только две последние эпохи, то мы и перечислим те периоды, на которые они разделяются.

В третичной эпохе их различаюсь четыре: 1) эоценовый; 2) олигоценовый; 3) миоценовый; 4) плиоценовый.

Четвертичная эпоха, та самая, в которой мы теперь живем, разделяется только на два периода: 1) дилювиальный и 2) аллювиальный.

С точки зрения вопроса о происхождении человека наибольший интерес представляют два последних периода третичной эпохи: миоценовый и плиоценовый и дилювиальный период четвертичной. В первом из них, миоценовом, еще нет человека, но есть уже человекообразные обезьяны (dryopithecus и pliopithecus), а в последнем, дилювиальном, найдены кости и орудия человека. Естественно поэтому, что в промежуточном между этими двумя периодами, в плиоценовом, нужно искать если не настоящего третичного человека, то его предка, существо среднее между человеком и обезьяной. По теории Дарвина, между человекообразными обезьянами и человеком должны были существовать переходные формы. И вот эта-то мысль заставляет ученых усердно искать в конце третичной эпохи остатков человека самого первобытного. Уже не раз делались заявления о таких находках. То находились кости третичного человека, то каменные орудия, им сделанные, то рубцы от этих орудий на костях животных. Но все такие открытия оказывались до сих пор сомнительными, и существование третичного человека остается до сих пор недоказанным (1).

А между тем на острове Яве вместе с костями древнейших дилювиальных млекопитающих и пресмыкающихся найдены были: черепная крышка, коренной зуб и бедренная кость животного, в котором признали ближайшую к нам переходную форму между человеком и обезьяной. Животное это названо Pithecantropus erectus. Определено, что оно ходило на двух ногах и держалось прямо, как человек. В остальных второстепенных особенностях строения Pithecantropus erectus приближается к человекообразным обезьянам, хотя по относительной высоте и значительному изгибу черепной крышки стоит гораздо ближе к человеку, чем, например, шимпанзе. Открытие это чрезвычайно важно потому, что подтверждает теоретические предвидения о существовании переходных форм между человеком и обезьяной.

Если теперь мы продолжим ту схему, которую Га-аке дает для происхождения млекопитающих, предшественников человека, то должны будем нарисовать следующую картину.

В миоцене человекообразный обезьяны уже были в Европе, и, следовательно, около того же времени они расселились по Африке и Азии. В плиоцене в последнем кенозойском периоде появляется открытый Дюбуа Pithecantropus erectus, который Геккелем рассматривается как среднее между обезьяной и человеком (3). Следовательно, можно думать, что в конце миоценового или в начале плиоценового периодов зоологическая лаборатория природы на севере Старого Света из остатков человекообразных обезьян выработала следующую серию животных — «питекантропов».

Эта серия, также как и предыдущая, распространилась по земному шару, но не могла проникнуть ни в Америку, ни в Австралию, ни на Мадагаскар, а ограничилась расселением по той же территории, что и человекообразный обезьяны, т. е. по Азии и Африке. Так же, как и предыдущие серии животных, эти существа, выселяясь из Европы, оставили в ней часть своих сородичей и притом самую высокоразвитую, из которой в последний из ледниковых периодов выработался «борьбою за существование» и «естественным отбором» настоящий дилювиальный человек.

Есть большие основания думать, что этот Европейский питекантроп был Неандертальский человек, или, как его совершенно справедливо назвал Ляпуж, Pithecantropus neanderthalensis, близость которого к человеку и человекообразным обезьянам, по мнению ученых, выразится следующей схемой:

По мнению Ляпужа, у питекантропов, также как и у других животных, существовали областные разновидности, из которых Pithecantropus neanderthalensis представлял собою высшую, a Pithecantropus erectus — низшую.

Если последнего из них мы знаем слишком мало, потому что остатки его, найденные на Яве, очень скудны, то нельзя того же сказать о неандертальском питекантропе. Все кости этого существа известны теперь по скелетам из Спи, почти целым, и по различным частям черепа, найденным в большом числе местностей центральной, западной и южной Европы. Оно было мало ростом и коренасто, имело объемистую сравнительно с туловищем голову, массивное туловище, короткие конечности и ноги, значительно согнутые вперед в коленном суставе (6).

«Самые древние дилювиальные черепа, неандертальский и энгисский, по словам Ранке, принадлежали к длинноголовым. Их необычайно сильно выступающие надбровные дуги, покатый лоб и вообще поразительно низкая форма в связи с значительной длиною плохо гармонировали с какою бы то ни было из изученных тогда человеческих рас. Было заявлено, что из всех известных человеческих черепов это был наиболее животный, стоящий несравненно ниже черепа австралийцев и андаманцев» (7). Бурло говорит, что емкость этого черепа была средняя между емкостью человека и шимпанзе. Прогнатизм (косозубие) черепа выдающийся, и расположение нижней части лица такового, что оно напоминает морду животного (8). «Лоб низкий, узкий и покатый, лба почти нет. Подбородок либо совсем отсутствует, либо только слегка обозначен. Зубы отличаются крупными размерами. Сильное развитие верхней челюсти указывает, что нос был короток, широк и приплюснут». Описав таким образом неандертальскую расу, Габриель де Мортилье заключает, что «признаки этой расы совершенно отделяют ее от других человеческих рас и в некоторых отношениях приближают к человекообразным обезьянам. Это — примитивнейшая раса Европы. Некоторые из свойственных ей признаков воспроизводятся у современного человека по атавизму, но обыкновенно в ослабленном и неполном виде. Эти случаи атавизма встречаются в различные эпохи, даже в наши дни, в слабой степени повсюду» (9).

Конечно, из знакомства со скелетом неандертальского питекантропа нельзя узнать, было ли это существо покрыто шерстью, но есть некоторые другие данные, которые заставляют думать, что кожа его была голая.

Известно, что животные не все одинаково приспособлялись к холоду. У одних отрастали на теле волосы, шерсть или перья, а у других то же самое достигалось утолщением кожи, которая оставалась при этом почти без волос. И вот действительно, овца и бизон обладают густой и длинной шерстью, а слон и носорог очень толстой кожей и почти полным отсутствием волос. «У животных, родившихся безволосыми, — говорит Ранке, — Бонне находит ненормально толстую верхнюю кожицу; он напоминает при этом формулированный Лейдигом закон, по которому развитие волосяного покрова и толщина верхней кожицы находятся в обратном отношении между собой; волосы и кожа восполняют друг друга в целях защиты тела. Так, у толстокожих, покрытых толстым роговым панцирем волосы развиты весьма слабо. Наоборот, животные с густым мехом обладают нежной верхней кожицей» (10).

Между тем в числе родственников человека Габриель де Мортилье указывает ископаемую европейскую высшую обезьяну Oreopithecus Bambolii, стоявшую ближе к человекообразным, чем к обыкновенным обезьянам, которая имела «внешнее сходство с толстокожими», а у ее родственников ископаемых полуобезьян (лемуров) это сходство «выражено еще более резко и определенно». Кювье, например, относил маленькое ископаемое животное Adapis к толстокожим, Жерве, Дельфортри и Годри — к лемуровым, а Фильголь — к промежуточной форме между теми и другими. «Эти несогласия, — замечает Мортилье, — показывают, как много сходства и переходов между толстокожими и лемуровыми». «Не есть ли это, — говорит автор, — блестящее доказательство, что обезьяны, как и сам человек, произошли от толстокожих?» (12)

Далее вероятность, что европейский питекантроп до начала последнего ледникового периода был с голой кожей, увеличивается еще тем, что все современное человечество голое. Наконец, на голое тело питекантропа указывает и эмбриологическое развитие человека. Известно, что человеческий зародыш покрывается по всему телу пушком не в начале утробной жизни, а в самом конце ее, на седьмом месяце. Значит, предки человека могли быть голыми и только в самом конце истории своего развития, в последнем ледниковом периоде, покрыться волосами.

Габриель де Мортилье, который время последнего ледникового периода в Европе делит на шесть эпох, жизнь неандертальского человека или европейского питекантропа относит к первой из эпох, Шелльской, которая, по его словам, характеризовалась климатом жарким и влажным. Температура в центральной Франции не понижалась в это время ниже восьми градусов мороза.

Питекантроп охотно жил по берегам рек и других пресноводных бассейнов, главным образом в долинах и на плато. Гористых мест он избегал или, по крайней мере, посещал их очень редко. Жил он парами или маленькими семьями, переходя с места на место. Эта изолированная жизнь, вероятно, была необходимым условием пропитания. Первобытные обитатели Западной Европы питались плодами деревьев, почками, птичьими яйцами и мелкими животными. В местах, где найдены были предметы их индустрии, мы не встречаем костей животных, которые служили им пищей.

Такой пище, очевидно, должно было соответствовать и устройство пищеварительного аппарата питекантропа. Известно, что у разных животных это устройство колеблется в довольно широких размерах. Растительная пища для своего полного переваривания должна оставаться в пищеварительном аппарате как можно дольше, а для этого и сам аппарат должен быть длиннее. Так у жвачных, переваривающих самую трудноваримую пищу, как клетчатка, желудок состоит из четырех отделов. Пища переходит поочередно из одного отдела в другой и в промежутках отрыгивается обратно в рот для дополнительного пережевывания. Соответственно с тем и кишечный канал должен иметь очень большую длину. Наоборот, чем пища удобоваримее, тем пищеварительный аппарат короче. Крайний предел такого укорачивания мы видим у животных паразитных, из которых иные, как солитер, даже совершенно утратили пищеварительный аппарат. (13) Между этими двумя крайними пределами существуют разные промежуточные формы. Следовательно, у питекантропа пищеварительный аппарат был гораздо длиннее, чем у животных плотоядных, и потому вовсе не был пригоден для чисто животной пищи.

Для предохранения себя и в особенности своего потомства от нападения хищных животных питекантропы должны были удаляться на деревья, как это делают в настоящее время горилла, шимпанзе и органгутанг. Область обитания этого существа не представляла никаких подземных убежишь, а там, где есть такие убежища, не найдено никаких следов шельской эпохи. Сверх того, примитивная неандертальская раса с ее дугообразно изогнутыми бедрами и слегка искривленными голенями, не была особенно приспособлена для быта, но зато гораздо лучше нас умела лазить. Сильная искривленность плечевой кости, ширина межкостного пространства предплечья, большая изогнутость бедра, наконец сильное развитие кистей рук и ступни — условия благоприятствующие этого рода передвижению, но не благоприятствующие ходьбе. Неандертальский человек был, следовательно, прежде всего животным лазящим (14). Что он должен был ходить совершенно нагишом, как ботокуды в девственных лесах Бразилии, это несомненно, потому что никаких орудий для приготовления одежды он еще не имел (15).

Таков быль европейский питекантроп до начала ледникового периода. Что произошло с ним при наступлении и в продолжении ледникового периода, будет изложено в следующих главах.

Примечания: (1) — БА. 10. (2) — АЯ. 386. (3) — бф. 35. (4)-AM. 158. (5) — бф. 35. (6)-AM. 159. (7) — БО, И. 533. (8) — К. 13. (9) — Аа. 243. (10) — Бо, I. 198. (11) — Аа. 88. (12) — Аа. 90. (13) — ГЗ, стат. Мечникова. (14) — Аа. 277–278. (15) — Аа. 269.

VII. Действие ледникового периода на европейского питекантропа

Хотя дилювиальный период четвертичной эпохи принято обыкновенно отождествлять с ледниковым периодом, но в сущности это не совсем правильно, так как ледниковая эпоха не занимает всего дилювиального периода. В начале и в конце его климат немногим отличался от современного. Кроме того, ледниковая эпоха прерывается, по мнению проф. Джемса Гейки, пятью межледниковыми эпохами с умеренным климатом. Температура Европы в это время поднималась и ледники исчезали (1). Если бы это мнение оправдалось и если бы было доказано, что в межледниковые эпохи водяной проток, соединявший Атлантический океан с Северным ледовитым, пересыхал, то естественно, что тогда биологические явления, о которых далее пойдет речь, нужно было бы отнести к самому последнему из малых ледниковых периодов.

Громадный ледниковый период, продолжавшийся многие тысячелетия, не был однообразен с начала до конца, а потому понятно, что археологи, изучавшие эту эпоху, пытались подразделить ее на более мелкие периоды. Таких попыток было несколько. Одни из них принимают за основание фауны разных периодов, другие — флоры. Но для нас интереснее всего классификация чисто археологическая, по формам каменных орудий, которыми пользовался в это время европейский дилювиальный человек.

Руководствуясь сравнением между разными кремневыми орудиями, Леббок разделил каменный век на два главные периода: палеолитический (древнекаменный), век грубо обработанных, неполированных и непросверленных орудий, и неолитический (новокаменный) — век орудий, тщательнее отделанных, часто полированных и просверленных. Но так как оба этих периода занимают огромные промежутки времени, то явилась необходимость поделить их еще на более мелкие эпохи. Такую классификацию предложил Габриель де Мортилье. Он разделил палеолитический век на три периода: нижний палеолит (самый древнейший), средний и верхний, а эти периоды на шесть эпох. Три из них принадлежат нижнему и среднему палеолиту, а именно: шелльская, ашельская и мустьерская, остальные три — верхнему: солютрейская, маделенская и турасская.

Хотя эта классификация подвергалась некоторым упрекам в различных деталях, хотя она и составлена только для Франции, но для нас важны не детали, а общий ход развития как человека, так и его индустрии за огромный промежуток времени, занятый ледниковым периодом.

Нечего и говорить, что остатки палеолитического века были найдены только в тех местностях, которые не были покрыты ледниками, т. е. во Франции, Испании, Португалии, Италии, Бельгии, в южной части Англии, в южной Германии, в нижней Австрии, в Карпатах, в Венгрии, в Богемии и Моравии. В таких же странах, которые были покрыты ледниками, как Скандинавия, Дания, Польша и большая часть России, найдены были только остатки неолитического века, наступившего по окончании ледникового периода.

Каждая из вышеупомянутых эпох характеризуется свойственным ей климатом. Кроме первой из них, шелльской, о которой было говорено в предыдущей главе и которая отличалась жарким и влажным климатом, Мортилье указывает еще следующую, относящуюся уже прямо к ледниковому периоду:

Эп. Ашёльская. Температура начинает понижаться. Появляются первые представители «холодной» фауны.

Эп. Мустьерская. Холода усиливаются, но еще не очень суровы. Наибольшее наступление ледников.

Эп. Солютрейская. Относительно более мягкий климат и довольно значительная сухость, которая повлекла за собою отступание ледников.

Эп. Маделенская. Очень холодно. Климат приближается к полярному, судя по тому, что во Франции появились мхи, подобные лапландскому и гренландскому. Но ледники не только не увеличивались, а продолжали отступать.

Эп. Турасская. Температура приблизительно сходна с современной.

Если бы ледниковый период наступил внезапно, например, в течение какого-нибудь десятка лет, то все животные, находившиеся тогда в Европе, а в том числе и питекантроп, или передвинулись бы на юг и ушли бы из Европы, или, не будучи в состоянии перенести резкую перемену климата, вымерли бы без остатка.

Но так как понижение температуры следовало в строгой постепенности, растягиваясь на огромные промежутки времени, то все живые существа имели достаточно времени, чтобы исподволь приспособиться к новым условиям жизни.

Из предыдущих данных мы уже видели, что организация отдельного существа не может измениться под влиянием внешних условий, а потому приспособление могло совершаться, только по законам «естественного отбора», т. е. все слабое погибало, а сильнейшие, организм которых был наилучше приспособлен к окружающим условиям, выживали и передавали свои особенности потомству.

Понижение температуры отозвалось прежде всего на европейской флоре. Деревья, дававшие пропитание питекантропу своими плодами, с понижением температуры погибали, и наш предок от растительной пищи должен был мало-помалу переходить к животной. А для этого, во-первых, должен был измениться его пищеварительный аппарат, приспособленный к растительной пище. Во-вторых, питекантроп принужден был изменить свои нравы, привычки и умственные силы, т. е. становиться животным все более и более хищным, и, наконец, в-третьих, при отсутствии у него естественной организации хищника, т. е. острых когтей, сильных челюстей, острых зубов и пр. должен был прибегнуть к помощи каменных орудий. Сначала животная пища только пополняла недостаток в растительной, а потом мало-помалу стала единственной. Сначала из числа животных питекантроп ел только таких, которых легко было поймать, как улиток, червей, лягушек, черепах, а затем перешел к мелким четвероногим, как ежи, грызуны и т. п.

Едва только приспособлялся он к какому-либо роду пищи, как наступило для него благоденствие и он начинал быстрее размножаться, а вместе с тем исчезала его обычная пища. Наступавший вслед за тем голод принуждал питекантропа от более легкого способа добывания переходить к более трудному. Но не все на это были способны, а потому умирали с голоду.

Оставались в живых только лучше других одаренные от природы, которые и переходили к новому способу добывания пищи.

Если европейский питекантроп был животным плодоядным, то он имел длинный пищеварительный аппарат, которым и принужден был теперь переваривать более удобоваримую животную пищу Но животная пища, задержанная в пищеварительном аппарате дольше, чем следует, загнивает, т. е. в ней развиваются болезнетворные бактерии, которые продуктом своей жизни дают токсины, жидкости со щелочной реакцией, страшно ядовитые для всякого животного. Токсины через кишки всасываются в организм и отравляют его (2).

Следовательно, приспособление нашего дилювиального предка к животной пище заключалось в том, что экземпляры его, имевшие наиболее длинный пищеварительный аппарат, должны были вымереть от разных так называемых инфекционных болезней, а уцелели и передали свою организацией потомству только те, которые имели самый короткий пищеварительный аппарат, какой имеют все четвероногие хищники.

Такое изменение пищеварительного аппарата, разумеется, не обошлось без соответствующих изменений и во всем остальном организме, так как все части его неразрывно связаны одна с другой.

Таким образом, от мелких млекопитающих питекантроп постепенно переходил к более крупным, для чего потребовалось употребление каменных орудий. «Употребление камня как орудия для наступательного боя, — говорит Котт, — надобно признать во всяком случае самым первоначальным. Даже некоторые из видов обезьян пользуются, как известно, этим родом орудия, у людей же употребление камня в грубом виде предшествовало, конечно, всякой его обработке» (3).

Единственное орудие, которым обладал шельский человек, был тяжелый, толстый и грубый coup de poing. Такое название дал ему Г. де Мортилье потому, что при употреблении его держали непосредственно в руке. Он представляет из себя кремень или обломок другого камня, оббитый с обеих сторон, более или менее правильной миндалевидной формы, получавшейся посредством откалывания от него осколков. Это coup de poing было весьма различно по форме, величине, законченности обработки и материалу. Тем не менее стоит только раз познакомиться с ним, чтобы впоследствии уже легко было узнавать его. Все образцы, несмотря на индивидуальные различия, в общем весьма сходны между собою (4). Напоминая по своей форме миндалину, coup de poing книзу был разрезан и закруглен; начиная с нижней трети, он обыкновенно суживался по направленно к верхушке, которая заканчивалась острием (5).

Из классификации де Мортилье видно, что начало ледникового периода (эпохи шелльская и ашельская) характеризуется обилием травоядных животных, а их в Европе было немало видов. Были тут: олени, лани, козули, серны, антилопы, сайги, лоси, мускусные овцебыки, так называемые первобытные быки (Bos primigenius), европейские бизоны или зубры, буйволы, туры, лошади и, наконец, крупные млекопитающие, как эласмотерии, бегемоты, носороги, мамонты и слоны.

Особенно много охотились люди за двумя из этих животных: за северным оленем и лошадью, остатки которых собраны в тысячах экземпляров. В одном Гурданском гроте найдены остатки более трех тысяч северных оленей, в Солютре найдены груды костей, по Дюкро, в десять тысяч лошадей, а по Туссену — в сорок тысяч (6).

Млекопитающих хищников было также немало видов в Европе, но в начале ледникового периода, судя по обилию травоядных, они еще не были так многочисленны, как позже. Питекантроп вероятно встречался с ними, охотясь на травоядных, и вместе с этими последними становился их добычей. Но в начале ледникового периода это случалось не часто.

По мере наступления ледника, пространство, удобное для обитания животных, все суживалось, а следовательно, они, сближаясь постепенно, неизбежно должны были вступить между собою в более обостренную борьбу, в которой победителем оставался более сильный и более хорошо вооруженный. Своего максимума эта борьба достигла в то время, когда ледник дошел до своего крайнего предела на юге. В это время обитаемое пространство Европы уменьшилось почти втрое. Поверхность Европы считается 9 926 296 квадратных километров, а ледник занимал 672 миллионов квадратных километров, следовательно свободного ото льда пространства оставалось 3,5 миллиона квадратных километров. А так как в тоже время широкий морской проток отделял Европу от всего остального мира, то борьба между животными достигла своего крайнего напряжения, и питекантроп должен был столкнуться лицом к лицу со страшными четвероногими хищниками, сначала в качестве конкурента при охоте на травоядных, а по мере того как эти последние исчезали, борьба его с хищниками становилась все ожесточеннее. И действительно, из классификации де Мортилье видно, что в самый разгар ледникового периода (эпоха Мустьерская) фауна Европы характеризуется, хищником, пещерным медведем (7).

Если бы питекантроп вступил в борьбу с млекопитающими хищниками еще в то время, когда он был плодоядным, то погибель его была бы неминуема, но в разгар ледникового периода он уже сам был животным хищным, т. е. ловким охотником, вооруженным каменными ножами, топорами, копьями и т. п., следовательно, много шансов было на его стороне.

По обилию млекопитающих хищников дилювиальная Европа значительно превосходила современную Индию и Африку.

Здесь жили: 1) так называемый «махайродус», самый страшный хищник последнего ледникового периода, имевший большие верхние клыки в форме острых ножей или клинков, которыми он мог прорезать самую толстую кожу толстокожих (это животное уже вымерло); 2) пещерная кошка (Felis spelea) — промежуточная форма между львом и тигром; 3) лев; 4) леопард или пантера (Felis Pardus); 5) тигрокот (Felis servalidus); 6) рысь (Felis lynx); 7) дикая кошка (Felis catus ferns); 8) росомаха (gulo spelaeus) более крупная, чем в настоящее время; 9) гиены: пещерная, полосатая, пятнистая; 10) волки, медведи: бурый, серый и пещерный (8).

Пещерный медведь является самым крупным представителем целого семейства. Предполагают, что, обладая значительными размерами, а следовательно и огромной силой, он был опасен даже для таких животных, как лев или махайродус (9).

Как жалок был по своим физическим силам наш предок в борьбе с такой массой ужасных хищников. Ясно, что вначале он мог спасаться только бегством и влезанием на деревья, да и то, если заблаговременно замечал приближение зверя. При этом, конечно, массы особей его погибали, и спасались только самые осторожные, самые умные, хитрые, смелые, находчивые, живые и ловкие. Эти последние передавали свои умственные, нравственные и физические свойства своему потомству, и таким образом род питекантропов, благодаря борьбе с четвероногими хищниками, должен был непрерывно совершенствоваться, постепенно обращаясь в настоящего человека.

«Человеческая индустрия, — говорит де Мортилье, — возникшая в период палеолитический и остававшаяся вначале в течение крайне долгого промежутка времени почти однообразной, потом стала беспрерывно развиваться без скачков, без резких перемен, путем правильного и постоянного местного усовершенствования» (10).

Автор следующим образом изображает этот прогресс индустрии:

Эп. Шелльская. Единственное каменное орудие coup de poing, толстое, тяжелое, оббитое с обеих сторон посредством откалывания крупных осколков.

Эп. Ашёльская. Coup de poing, более легкий, меньших размеров, с более тонкой, более тщательной и более законченной обработкой.

Эп. Мустьерская. Ручные остроконечники и скребла. Толстые и широкие пластины. Обивка орудий с одной лишь стороны. Исчезновение coup de poing.

Эп. Солютрейская. Остроконечники в форме лаврового листа и с черенком. Появление скребков. Апогей развития каменных орудий.

Эп. Маделенская. Каменные орудия уступают главное место орудиям из костей и рогов. Встречаются иглы, стрелы, кинжалы, гарпуны и пр. В первый раз появляются украшения из камня, костей и раковин.

Эп. Турасская, или Патус. Переход от палеолита к неолиту (11).

Весь этот прогресс совершался медленно и постепенно и становится заметным, только если сравнить между собою отдаленные эпохи. Г. де Мортилье останавливается на так называемой ложерисской расе, которую он относит к маделенской эпохе, и сравнивает ее с известной уже нам неандертальской. Обе эти расы сильно отличаются между собою, хотя в тоже время обнаруживают и сходство.

С первого взгляда тип ложерисской кажется совершенно отличным от неандертальского. Надбровные дуги, столь развитые у неандертальской расы, хотя не исчезли совершенно, но стали значительно меньше. Лоб ложерисской расы не низок и покат, как у первой, а напротив, образует лицевую поверхность, закругляющуюся правильным сводом; макушка головы не приплюснутая, а выпуклая. Но наряду с этими различиями, которые сразу поражают наблюдателя, во многих отношениях эти два типа сходны. Оба они длинноголовые, оба малы ростом и коренасты (12). Но самое главное различие между обеими расами заключается в том, что неандертальский питекантроп лазил по деревьям, а ложерисский стал бегать. Последний в противоположность с первым держался прямо, бедро его было длиннее и менее изогнуто, большеберцовая кость тоже длиннее и уже — все это облегчало бег. Мускулатура осталась очень сильной, но она приспособилась к другим функциям.

Неандертальская раса исчезла и заменилась ложерисской, но что ложерисская не представляет из себя какой-нибудь новой расы, а только преобразованную неандертальскую, де Мортилье доказывает, во-первых, тем, что неандертальский тип даже у современного человека по временам возрождается путем атавизма, а во-вторых, между обеими расами существуют переходы. Например, в черепе Спи № 2, относящемся к неандертальской расе, черты этой последней выражаются гораздо слабее, чем у № 1. Крышка черепа у первого уже не приплюснута, а образует свод. Такую же тенденцию обнаруживает и череп эгисгеймский. Но самым убедительным доводом служит нижняя челюсть из Arcysur-Cure, которая является настоящим промежуточным звеном между неандерталоидными и ложерисскими челюстями» (13).

Соответственно изменениям в наружном виде питекантропа неандертальской расы изменился совершенно и его образ жизни. Прежде всего, питекантроп стал оставлять большие равнины, долины и плато, где он жил раньше, и вместо того населять неровные места. Убежища под скалами и гроты, которыми пренебрегали первобытные люди, теперь охотно отыскивались и часто посещались. Поселения неандертальского питекантропа занимали довольно ограниченное пространство, судя по тому, что Шелльское coup de poing почти всегда сделаны из местных пород. Тогда вовсе не было торговых сношений, благодаря которым полезные предметы находят себе широкое распространение.

Не то было позже: население западной Европы стало гораздо подвижнее. Охотники следовали за своей излюбленной дичью северными оленями во время их ежегодных переселений, а вместе с тем установились довольно широкие торговые сношения. Лучшие сорта кремня доставлялись из очень отдаленных мест, а предметы украшении из мест еще более отдаленных (14).

Наконец неандерталоиды, жили очень малыми семьями, а их потомки ложерийцы стали соединяться в более многочисленные группы. Наиболее важной и постоянной чертой тех и других служит их исключительное занятие охотой (15).

Люди ложерисской расы, по словам де Мортилье, между прочим, охотились за опасными зверями, млекопитающими хищниками. В память о своих успехах, которыми они очень гордились, они украшали себя остатками своих жертв. Особенно сохранялись в качестве трофеев клыки хищных зверей. Такие просверленные клыки встречаются во многих местах и принадлежат льву и другим крупным родам кошачьих, медведю, гиене, волку и др. (16). Сделавшись существом плотоядным, человек того времени не только убивал своих врагов, но и поедал их. По археологическим данным, пещерный медведь был его «главной дичью». Вообще, дилювиальный человек не пренебрегал никаким мясом, он ел и львов и лисиц наравне с мышами, крысами и ежами (17).

Г. де Мортилье и другие европейские ученые, говоря о человеке палеолитического века и его борьбе с хищниками животного царства, передают обыкновенно этот эпизод так спокойно, как будто бы дело шло о какой-то охоте на зайцев, предпринятой одним из европейских охотничьих обществ. Между тем, если представить себе всю обстановку того времени, то вряд ли еще где-нибудь на земном шаре было что-либо подобное той тяжкой борьбе на жизнь и смерть, которую переживал тогда наш отдаленный предок. С одной стороны, масса голодных и страшных зверей, таких, каких теперь не существует нигде, на всем земном шаре, а с другой — жалкий голодный дикарь, едва только научившийся прямо ходить по земле, вооруженный кусками камней. И такая картина продолжается не день, не два, а многие тысячелетия. Не трудно себе представить какой огромный процент наших предков погибал при таких условиях и какой строгий естественный отбор им производился. В результате его были те огромные перемены, которые произошли во всей жизни европейского питекантропа к концу палеолитического века.

Этой же тяжкой борьбе, вероятно, обязан был человек и тем волосяным покровом, который появился в маделенскую эпоху. Если о волосяном покрове неандертальского питекантропа нам ничего не известно, то ложерисская раса, по словам де Мортилье, была несомненно «косматая». Это видно по тем скульптурным изображениям человека, которые были найдены археологами. «Обе, дошедшие до нас человеческие фигуры, маделенской эпохи, — говорит де Мортилье, — охотник за зубром и беременная женщина, покрыты по всему телу очень заметными волосами» (18).

Образование у человека волосяного покрова могло быть вызвано двумя причинами: холодом ледникового периода и условиями миметизма или покровительственной окраски.

В начале палеолитического века человек испытывал сравнительно небольшой холод, который, по Мортилье, «хотя и был ниже нуля, но не был очень резок» (19). И в наше время жители Огненной земли, хотя ходят почти голые, переносят температуру еще более низкую (20).

Но холод маделенской эпохи приближается к полярному, так как в средней Европе была в то время арктическая флора.

Если волосатость есть неизбежное последствие холода ледникового периода и все высшие животные в свое время пережили один из таких периодов, то все они должны бы быть волосатыми. Но так как существуют исключения из этого правила, так как нам известны животные совершенно голые, то значит, что волосатость не всегда вызывалась одним только холодом. Расположение и густота волосяного покрова у животных, вероятно, зависели от характера того ледникового периода, который они переживали, и от естественного отбора, которому подвергались. Ледниковые периоды могли быть неодинаковы между собою и по продолжительности, и по температуре, а потому и животные даже одного и того же вида могли оказаться неодинаково приспособленными к перенесению холода. Так, например, современные слоны и носороги вовсе не имеют шерсти, а их близкие родственники, мамонт и ископаемый носорог кроме толстой кожи имели еще и густую шерсть. То же самое можно сказать и о европейском питекантропе. Начало ледникового периода он мог прожить с голой и толстой кожей, а в конце его мог покрыться волосами. На образование у него волосяного покрова в ледниковом периоде кроме статуэток маделенской эпохи указывает: 1) то, что современный европеец, живущий в своей прародине, отличается от остальных неевропейских рас значительно большей волосатостью; 2) существование так называемых «волосатых людей» как результат атавизма; 3) существование пушка, покрывающего тело человеческого зародыша на седьмом месяце его утробной жизни. За немногими исключениями, говорит Ранке, все цветные расы на теле менее покрыты волосами, чем многие европейцы и пушек остается у них более нежным, почти невидимым. Незначительный рост бороды замечен у негров, у монголов и американских индейцев. Австралийцев прославили как людей сильно волосатых, но когда общество этих дикарей приезжало в Германии, то они оказались ничуть не волосатее европейцев. Что касается «чрезмерной волосатости», то она также чаще всего встречается в Европе (21).

Одной из причин появления у европейского питекантропа волосяного покрова мог быть следовательно холод последнего ледникового периода более значительный, чем в предыдущие периоды, а другой — необходимость для него покровительственной окраски, подражающей цвету снежного покрова. Условия для такой окраски, как мы сейчас увидим, действительно существовали, но голая кожа, как бы она ни была бела, по-видимому, не может приобрести у живого существа снежно-белой окраски. Если она тонка, то получает цвет так называемый телесный от просвечивающей через нее крови, если же очень толста, то кровообращение в ней сокращается до минимума, и тогда цвет ее мало зависит от внутренних процессов, происходящих в организме. Вот почему мы вовсе не встречаем в природе толстокожих животных с голой кожей снежно-белого цвета. В Сиаме, по словам Брэма, существуют так называемые «белые слоны», но они только называются «белыми», а в сущности эти животные «светлого цвета», настоящих же белых слонов, т. е. снежно-белых совсем не бывает (22). Только волосяной покров мог дать животному снежно-белую окраску.

Белый цвет шерсти и перьев у животных вызывался, конечно, не самой окружающей их средой, а прежде всего совершенством зрительной способности и умственным развитием их врагов, производивших им подбор в известном ледниковом периоде.

Хищники животного царства, совершенствуя своих жертв, в то же время сами должны были совершенствоваться, чтобы не умереть с голоду А так как в каждый новый ледниковый период в Европу попадали животные все более и более совершенные, то естественно ожидать, что в каждом последующем ледниковом периоде хищники стояли по своей организации выше, чем в предыдущем. Усовершенствование этих животных касалось, между прочим, умения отыскать свою жертву, которая из чувства самосохранения, прибегала ко всевозможным уловкам и к самым разнообразным способам укрывательства, чтобы спасти свою жизнь.

По этому случаю мне припоминается моя собака, забавлявшаяся с большим оживлением на широкой песчаной дорожке травлей зеленой лягушки. Как только лягушка делала прыжок, собака оживлялась, бросалась на нее, трогала лапой и пр. Но когда лягушка оставалась неподвижной, то собака легко теряла ее из виду и переставала отличать от окружающих неодушевленных предметов, несмотря на то, что зеленый цвет лягушки резко отличался от желтого цвета песчаной дорожки, с растерянным видом начинала она искать свою жертву обнюхиваньем, но не могла найти, хотя лягушка оставалась у нее под носом.

Это наблюдение заставляет меня думать, что человек, рассматривая животных со своей человеческой точки зрения, очень часто заблуждается. Он забывает что мы, люди, — усовершенствованный продукт долгого естественного отбора, а потому видим предметы значительно иначе, чем многие из животных. Животное на известной стадии своего умственного развития видит окружающие предметы, быть может, и не хуже нашего, но его менее совершенная способность внимания не дает ему остановиться на том или другом отдельном предмете, как бы ярко окрашен он ни был. Оно не всматривается, в формы предметов и их тени и потому не дает себе такого ясного отчета как мы, о том, что у него перед глазами. Поэтому нет ничего удивительного, что оно не может отличить животное, лежащее неподвижно, от окружающих неодушевленных предметов, пока его жертва не тронется с места. Этим, между прочим, объясняется привычка многих животных при всяком признаке опасности притворяться мертвыми. Мы объясняем этот факт тем, что хищники не привыкли есть падали. Но вряд ли это так. Быть может, важно не то, что животное мертво, а то, что хищник при своих зрительных и умственных способностях, когда оно не движется, не может отличить его от неодушевленных предметов и потому оставляет в покое. Кроме того, возможно, что на этой стадии развития животные страдают дальтонизмом, который, как известно, не составляет редкости даже у людей. Следовательно, все предметы они видят неокрашенными, как на фотографии. А в таком случае не играет никакой роли самая яркая окраска их жертв.

На следующей стадии развития хищники начинают различать ярко окрашенных жертв, хотя бы они и сохраняли неподвижное состояние, но не хорошо различают их, если они темных или серых цветов. Действительно, мы знаем факт, что животные тропического климата, в особенности насекомые и птицы, окрашены более яркими цветами, чем такие же животные умеренных стран. Мы объясняем себе этот факт влиянием теплого климата, изобилием пищи и многими другими причинами. Но мне кажется, что главная причина различия в окраске та, что ярко окрашенные животные переживали борьбу за существование в ледниковых периодах самых древних, когда природная окраска нисколько им не вредила, так как враги их обладали менее совершенным зрением и вниманием. Не будь этого, млекопитающие были бы раскрашены такими же яркими цветами, как птицы и насекомые.

Гааке в своем «Происхождении животного мира» приводит несколько замечаний и наблюдений, подтверждающих мою мысль. «Красный цвет, — говорит он, — указывает на древность попугаев». «Что касается умственных способностей, то африканский серый попугай стоит выше всех прочих попугаев». «Самые высшие виды соловьев отличаются наиболее невзрачным оперением, т. е. таким, окраска которого достигла наибольшего однообразия». «У дроздовых такая же градация окраски, как у Соловьевых». «Голуби южных областей отличаются от северных гораздо более пестрым оперением, что свидетельствует о более низкой ступени их развития» (23).

Очевидно, что северные виды животных, проживающих в настоящее время в умеренном климате, пережили более позднее ледниковые периоды, когда их более ярко и пестро окрашенные сотоварищи были истреблены хищниками, уже успевшими к тому времени усовершенствовать свои способности зрения и внимания.

Наконец, в третьей стадии развития хищники научились отличать на фоне снега даже темных и серых животных и спастись от них могли только животные снежно-белые. Это могло случиться только во время последнего ледникового периода, так как среди человекообразных обезьян, выработанных предпоследними периодами, и даже среди людей есть немало цветных и чисто черных субъектов. А отсюда большая вероятность думать, что снежно-белые животные, как например, белый медведь и предки многих из наших домашних животных, пережили вместе с человеком последний ледниковый период. Это же дает мысль, что европейский питекантроп, переживший последний ледниковый период в Европе, должен был нуждаться в снежно-белом волосяном покрове. Если же мамонты и носороги последнего ледникового периода, как показывают их экземпляры, найденные в почве сибирских тундр, были покрыты не белой шерстью, а рыжей, то это происходило потому, что этим животным при их гигантских размерах и могучей силе не страшны были никакие хищники, кроме человека. Действительно, из наблюдений над домашними животными, которые, по всей вероятности, произошли от животных, переживших с человеком последний ледниковый период, видно, что снежно-белую окраску можно считать у них признаком особенной силы и приспособленности к жизни. Так, у лошадей белая масть чаще наследуется, чем все остальные «У наших домашних птиц — гусей, кур, голубей — белый цвет выступает, как известно, с большей интенсивностью, чем другие цвета. Поэтому некоторые принимают белый цвет за высшую степень подбора. Так, белая арабская лошадь признается одною из благороднейших лошадей, и еще в древности белые лошади пользовались предпочтением перед лошадьми других мастей и признавались священными. Прибавим, что, в особенности у свиней, но также у овец и коз, белый цвет считается признаком высшей степени подбора» (24). Предполагать, что дилювиальный человек достиг искусственным подбором белого цвета у всех своих домашних животных, которые в диком состоянии могли быть серыми, это значит возлагать на него столько же трудную, как и бессмысленную задачу

Условия, при которых европейский дилювиальный человек нуждался в снежно-белой окраске, представляются мне следующим образом.

Вначале, будучи питекантропом, он, как мы говорили, скрывался в лесах на деревьях, но по мере наступления ледников, условия его жизни изменялись. Плодовые деревья, снабжавшие его прежде изобильной пищей, погибли теперь от холода и заменились деревьями умеренных стран. Если же некоторые из них и продолжали еще приносить плоды, то давали их только раз в год. Следовательно, питекантропам нечего было есть в лесу и они принуждены были все чаще и чаще выходить оттуда, чтобы добывать себе пищу охотой. При этом вымирали с голоду и попадались в когти хищных зверей те из них, которые наименее были приспособлены к беганью, а наиболее приспособленные к этому роду передвижения переживали и размножались.

Так как охота на крупных травоядных животных и защита от нападения хищников была не под силу одному человеку с его каменным coup de poing, то людям пришлось соединяться в большие общества и держаться их постоянно. Всякий, кто не обладал общественными способностями и действовал в одиночку, погибал неминуемо, не оставляя после себя никакого потомства.

Таким образом, мало-помалу человек должен был выступить в качестве действующего лица в борьбе, которая уже давно велась между четвероногими хищниками и травоядными животными. В этой борьбе и хищники и травоядные постепенно друг друга совершенствовали. В начале четвертичного периода травоядные преобладали в Европе, но к мустьерской эпохе число их сильно убавилось, а зато размножились хищники. В это время пространство Европы было сильно сжато ледниками и травоядные животные уже не находили себе нигде более спасения, как только на ледниках, т. е. на главном ледяном море на севере и на ледниках горных стран. Но уйти далеко в глубь ледника они не могли, так как там не было для них никакой пищи, а потому должны были держаться летом на окраине ледников, а зимой вместе с распространением снежного покрова передвигаться на юг. Около них же невдалеке должны были жить и хищники, а в числе этих последних и человек, потому что кроме животной пищи у них не было никакой другой. Следовательно, хотя далеко не вся Европа и не круглый год была покрыта снегом, но в эпоху наиболее обостренной борьбы между животными как травоядные, так хищники и человек жили постоянно на земле, покрытой снегом. Следовательно, если эта борьба требовала от животных покровительственной окраски, то она точно так же нужна была и человеку. Эта окраска была, конечно, никакая иная, как только снежно-белая.

Сказанное нами подтверждается археологическими данными, так как главные местонахождения ископаемого дилювиального человека именно встречаются на окраинах ледника вблизи морен. Здесь были многочисленные и глубокие трещины во льду, очень благоприятные для того, чтобы в них укрываться. «Огромные трещины, — рассказывают путешественники, наблюдавшие их на окраинах материкового глетчера в Гренландии, — располагающиеся часто параллельно друг другу, пугают путешественников своей глубиною: прорезывая вверху лазурно голубые массы льда, они пропадают в ужасном мраке» (25).

Хотя де Мортилье предполагает, что даже ангельская раса уже одевалась в звериные шкуры, но мне кажется, что для этого у него слишком мало данных. Все доказательства ограничиваются найденными у человека ашёльской и мустьерской эпох каменными скреблами, которыми можно было очищать и разрезать кожи, и каменными остроконечниками, которыми можно было их просверливать. Но у этих орудий могло быть и другое назначение, как например, разрезание мяса животных на куски, соскребание его с костей и т. п., так как надо не забывать, что у человека, поневоле ставшего хищником, оставались зубы растительноядного животного и обгрызать мясо с кости, да еще сырое, было для него довольно трудно без помощи ножа или скребла.

Только в маделенскую эпоху, которая, по Мортилье, была самая холодная во всем ледниковом периоде, мы уже находим у человека полный комплект всех орудий для приготовления одежды. Следовательно, ничто не мешает нам думать, что до маделенской эпохи человек ходил голым, а следовательно, в это время под влиянием холода, раздражавшего кожу, и необходимости покровительственной окраски он мог покрыться волосяным покровом. Что этот покров был действительно белоснежным, доказывается тем, что пушок у человеческого зародыша, о котором было говорено выше, — «бесцветный». Случилось это, вероятно, в мустьерской или солютрейской эпохе, так как в маделенскую эпоху ложерисская раса уже являлась «косматой».

Само собой разумеется, что, набросавши эту картину развития европейского питекантропа, я вовсе не имел в виду исчерпать весь археологический материал, относящиеся к тому времени, мне важно было только наметить ее в возможно общих чертах.

Примечания. (1) — АЯ, II. 447; Щ. 115. (2) — ГЗ стат. Мечникова. (3) — ai. 335. (4) — Аа. 269. (5) — Аа. 107. (6) — Аа. 271. (7) — БА. 29–32. (8) — Аа. 289–298. (9) — АЯ, II. 529. (Ю) — Аа. 279. (11) — БА. 29–32; Аа. 199. (12) — Аа, 267. (13) — Аа. 282. (14) — Аа. 269. (15) — Аа. 270. (16) — Аа. 271. (17) — Ч, I. 142. (18) — Аа. 268. (19) — Аа. 269. (20) — Аа. 269; Ю, II. 42. (21) — БО, II. 83 и 213. (22) — и, I. 395. (23) — Ф. 455, 510, 515, 516, 536 и 537. (24) — БО, II. 196. (25) — АЯ, I. 620.

VIII. Гиатус

В окончательном результате палеолитический век сформировал из питекантропа человека. По своей культуре он походил до некоторой степени на современных дикарей, в некоторых отношениях превосходил их, а в других — стоял ниже. Домов у него не было, их заменяли пещеры. Полагают, что к концу палеолитического века европеец уже не ходил голым, а прикрывался звериными шкурами, который умел сшивать при помощи костяных игл. Приручение домашних животных и земледелие были еще ему неизвестны: он был охотником. Оружием его были: копье с кремневым наконечником, лук со стрелами, деревянная палица и грубый каменный молот. Предметом охоты было до семидесяти видов млекопитающих и до пятидесяти видов птиц. Кроме того, европеец ухитрялся ловить рыбу при помощи удочки и гарпуна: в его пещерах находили до пятидесяти видов рыб, из которых десять было морских. Отсюда видно, что у него было уже тогда что-то вроде челнока, на котором он пускался в море. Мясо он, вероятно, ел сырым, но мог и жарить, потому что огонь уже был ему известен. Был ли европеец в то время людоедом, мы не знаем. Есть только намеки на это обстоятельство в виде расколотых человеческих костей, находимых в пещерах. Предполагают, что кости эти раскалывались для поедания костяного мозга, до которого первобытный европеец был вообще большой охотник.

Неизвестно до сих пор, знаком ли был человек палеолитического века с гончарным производством, но в искусстве, а именно в резьбе, он достиг высокой степени совершенства. В числе памятников палеолитического искусства встречаются кости, орнаментированные нарезками. Но особенно хороши попытки подражания природе, главным образом в изображениях животных. Мы находим здесь фигуры людей, оленей, лошадей, мамонта и даже фантастические, вроде сфинкса.

Был ли у этого человека какой-либо религиозный культ и обряды при погребении покойников, до сих пор неизвестно, потому что никаких следов этого не найдено (1).

Габриель де Мортилье ставит резкую грань между эпохами палеолитической и неолитической. По его мнению, последняя не была продолжением первой, а чем-то совершенно самостоятельным, появившимся внезапно и принесенным в Европу извне каким-то новым народом. К такой мысли приводит почтенного автора резкая разница в обеих культурах. Человек палеолитического века был только охотником, тогда как неолитический, занимаясь земледелием, имел прирученных животных, умел выделывать каменные полированные орудия и пр. Кроме того, де Мортилье высказал мнение, что новый народ, пришедший в Европу, не нашел уже там ее древнейшего населения, за исключением разве незначительных остатков. То население, которое жило здесь в дилювиальную эпоху, исчезло еще до появления неолитического человека, как и куда неизвестно. Одним словом, де Мортилье предполагает, что между палеолитической и неолитической эпохами, по крайней мере, в западной Европе, есть какой-то промежуток, в течение которого Европа, за немногими исключениями, оставалась необитаемой. По его мнению, между древней палеолитической культурой и культурой неолитической нет никакой связи, никакого постепенного перехода, а замечается перерыв, hiatus (пустота).

Вслед за Мортилье существование такого перерыва было принято и многими другими исследователями. Главным доказательством его служит ряд местностей, в которых действительно между культурным слоем палеолитического века и слоем неолитической эпохи, находится слой пустой породы, лишенный всяких следов человека и часто очень мощный. В наносах р. Соны г. Арселин нашел пустой слой мощностью в три метра и из составленной им для этой местности нормы осаждения осадков вычислил, что эпоха hiatus’a продолжалась от трех до четырех тысячелетий. На основании подобных находок де Мортилье полагает, что четвертичный человек, за исключением немногих местностей, исчез из Европы и только по прошествии значительного периода был заменен совершенно новым населением (2).

Однако г. Нидерле не согласен с заключением Мортилье относительно появления в Европе в эту эпоху нового народа. Он думает, что «крупные постплиоценовые животные были отчасти истреблены охотой, отчасти же, соответственно изменению климата, отступили к северу и востоку. Человеку таким образом грозил недостаток пищи, от которого он мог обеспечить себя, только ловя животных, размножая их в целые стада и собирая запас пищи на всякое время. Подобным же путем человек мог быть приведен и к хлебопашеству». По мнению Нидерле, древнее четвертичное население Европы не исчезло и неолитическая культура явилась не внезапно, а постепенно развилась из палеолитической. «Никакого великого переселения новых народов, — заключает автор, — для этой эпохи мы решительно не допускаем» (3). И действительно, это доказывается, между прочим, существованием лигурийских пещер (в Италии), которые долго были обитаемы человеком, может быть, даже до исторических времен. В них нет никакого перерыва, а над самым низким культурным слоем, который относится по крайней мере к концу дилювиальной эпохи, идут слои гораздо более поздние, главным образом неолитической эпохи (4).

Что для объяснения неолитической культуры нет никакой надобности предполагать великое переселение народов, с г. Нидерле нельзя не согласиться, но все же существование hiatus’a факт, требующий объяснения.

Для уразумения его можно было бы построить множество более или менее вероятных гипотез. Сущность гиатуса сводится к тому, что в конце ледникового периода в Европе внезапно появилась какая-то новая, враждебная для человечества сила, которая истребила его чуть не до последней пары. Такой силой могло быть стихийное явление вроде описываемого в Библии «Всемирного потопа». Но геология ничего не говорит нам о возможности в Европе в описываемое время такого явления.

Другой более вероятной причиной гиатуса мог быть голод между европейским человечеством, приведший его сначала к самоистреблению, а впоследствии к приручении животных и к земледелию.

«Все больше животных, — говорит Нидерле, — характерных для палеолитической эпохи, уже исчезло» к началу эпохи неолитической. «Неолитической эпохой был застигнуть только северный олень, отступавший постепенно к северу» (5). Следовательно, все четвероногие хищники были уже к тому времени поедены человеком, а вместе с ними и растительноядные. Кроме того, при отступлении ледника удобная для жизни животных площадь Европы все расширялась. Животные, на ней обитавшие, расходились все на большее пространство, а потому и охота на них становилась все труднее и труднее.

Если представить себе плотоядного человека, хищника над хищниками, для которого в целом мире не было равного соперника в искусстве затравить любую дичь, то понятно, что никаким животным от него нигде не было спасения. А если человек при этом сильно размножился и густо населил Европу, то положение представлялось приблизительно в таком виде, как если бы современная западная Европа с ее густым населением лишилась бы вдруг домашних животных и хлебных растений и, отделенная от всего остального мира, принуждена была питаться охотой. Само собой разумеется, что для ее населения не оставалось бы никакого другого выхода, как только охотиться друг на друга и существовать исключительно людоедством. При других условиях человек мог бы в погоне за добычей распространиться по всему земному шару или перейти от животной пищи к растительной. Но если он был по прежнему заперт на пространстве средней и южной Европы и если растительность этих стран все еще была близка к арктической, то другого выхода у него не было.

«Так как виды того же рода, — говорит Дарвин, — обыкновенно сходны в своих привычках и складе и всегда сходны по строению, то борьба между ними, если только они приходят в состязание, будет более жестокой, чем между видами различных родов» (6). Что же после того сказать о борьбе на жизнь и смерть между представителями одного и того же вида, да еще такого могучего, как человек дилювиального периода, уже успевший победить самых страшных хищников животного царства? Ужаснее и тяжелее этой борьбы трудно себе что-нибудь представить. А если она продолжалась несколько тысячелетий, то становится совершенно понятным происхождение гиатуса, когда население Европы было истреблено до маленькой горсточки, чуть ли не до последней пары людей. Можно себе вообразить, как усовершенствовалась такая горсточка путем истребления слабейших и естественным отбором и какое выдающееся потомство она после себя оставила.

Борьба, о которой мы говорим, велась исключительно ручным каменным оружием, на близком расстоянии ножами, молотами и копьями, а на дальнем — пращей и луком со стрелами. Все эти роды оружия требуют от их обладателя мышечной силы, ловкости, хорошего зрения и верности глаза. Следовательно, люди, не обладавшие этими свойствами, неминуемо погибали в борьбе.

В постепенном возрастании мышечной силы, а вместе с нею и энергии, человек подчинялся, конечно, общему закону, управляющему всем животным царством. «Если сравнить, — говорит Гааке, — проявление жизни в различных больших и малых группах животного царства, то окажется, что энергия и сила их беспрерывно прогрессируют, что свойства эти резче у животных высших и слабее у низших. Это подтверждается не только сравнением больших групп животных, например, млекопитающих и птиц с пресмыкающимися, земноводными и рыбами, насекомых с червями, высших зоофитов с губками, но также и в пределах отдельных групп» (7).

Так как при прочих равных условиях мышечная сила пропорциональна росту, то большую вероятность оказаться победителями имели люди высокого роста при хорошем сложении. По Гааке, величина тела у животных возрастает параллельно с относительной высотой их развития. «Древнейшие млекопитающие, — говорит он, — известные нам из слоев мезозойской группы, все без исключения были мелкими животными, и некоторые отличались даже крошечными размерами. Но величина тела беспрерывно росла, пока наконец в дилювиальный период она не достигла у некоторых млекопитающих чудовищных размеров (8). Ту же самую идею Гааке проводит при рассмотрении обезьян и их ближайших низших сородичей: лемуров, насекомоядных и сумчатых. Везде величина тела увеличивается вместе с развитием животного.

Увеличение размеров тела у животного объясняется ничем иным, как только условиями прямой борьбы за существование. Если мы возьмем хищника и его жертву, довольно близких между собою по величине тела, то естественно, что хищник из числа своих жертв скорее и легче всего истребит самых мелких, как самых слабых. Самые крупные, следовательно, самые сильные жертвы, легче сумеют себя защитить или непосредственной борьбой с хищником при помощи лба, рогов, зубов, ног и пр., или тем, что легче от него вырвутся, или наконец большей быстротой своего быта. Они оставят после себя более крупное потомство. Таким образом, у породы, поедаемой по мере истребления ее хищниками, увеличиваются размеры тела. Но среди хищников в это время также произойдет подбор. Или самые мелкие их экземпляры вымрут с голоду, не будучи в состоянии справиться со своими крупными жертвами, и, следовательно, рост хищников также увеличится. Или же из них останутся в живых только самые ловкие, умеющие справиться даже с более крупными жертвами.

Таким образом, жертвы борьбы за существование и хищники в результате борьбы всегда имели стремление роста и достигали иногда чудовищных размеров. «Но именно эти размеры, — говорит Гааке, — препятствовали дальнейшему приспособлению животных к окружающей среде, и препятствие это было так велико, что почти все гиганты дилювиального периода в конце концов вымерли» (9). Такого же, если не большего предала роста достигли также и вымершие гигантские пресмыкающиеся каменноугольной системы: змееящеры, птеродактили, динозавры и пр.

Но вместе с мышечной силой перевес в битвах между дилювиальными людьми давали тысячи самых разнообразных военных приемов и хитростей, которые зависели от изобретательности борцов, а следовательно, от их умственной силы. Положительно все лучшие стороны человеческого ума и характера были здесь полезны.

Обладая вниманием и наблюдательностью, человек мог лучше изучить своих врагов, их способности, привычки, приемы и слабые стороны. Сильная память дозволяла легче делать выводы и сопоставления о врагах из наблюдения прежнего времени. Воображение давало возможность заранее начертать план будущей битвы и сделать для нее необходимые приготовления. Быстрый разум помогал ориентироваться в изменчивых условиях битвы и принимать экстренные меры, наиболее соответствующие данному моменту. Человек одаренный им делал множество мелких и крупных изобретений, поражавших врага неожиданностью. Беззаветная храбрость и бесстрастие дозволяли бойцу во время самой битвы хладнокровно взвешивать опасность, не теряться в случае неожиданности и идти на самые смелые и опасные предприятия.

Если каждая из этих способностей приносила своему обладателю несомненные выгоды в борьбе, то комбинации их, соединенные в одном лице, давали еще большие преимущества. Если же такая борьба продолжалась многие тысячелетия, если в ней гибли миллионы людей, чтобы сохранить жизнь счастливым избранникам судьбы, то эти последние должны были достигнуть верха совершенства в физическом отношении, а в умственном были тем, что мы называем гениями. Главное отличие гения от обыкновенного человека, как мне кажется, — это способность, распоряжаясь незначительным количеством фактов или наблюдений, скоро и безошибочно составлять правильный вывод о каком-либо явлении. Это высшая степень синтетической способности, соединенная со способностью отвлечения.

В таком положении, где обыкновенный ум теряется от новизны и неожиданности и не знает, что предпринять, или избирает неверный путь, гений чувствует себя как дома и идет к цели вернейшим и кратчайшим путем. Для такого человека не существует опасностей, нет неожиданностей. Всякий ход неприятеля у него уже заранее предусмотрен и обдуман. Для него нет трудных положений, нет врага, который бы мог его победить, нет препятствий, перед которыми бы он остановился.

Само собою разумеется, что в описанной борьбе пять внешних чувств человека были изощрены до последней степени тонкости. Что касается остальных чувств, то известно, что у людей высокого ума наблюдаются и высокие чувства. Но из них на первом плане должна была стоять беззаветная любовь к ближним. Под ближними понимались, разумеется, члены той группы или кружка, к которым человек принадлежал по рождению. Та группа, в которой каждый из членов не был готов во всякую данную минуту умереть за своих, никогда бы не могла выйти победительницей.

Таковыми представляются мне последние пары людей, уцелевшие в жестокой борьбе на жизнь и смерть с себе подобными.

Если борьба у людей неолитического века велась в форме войны, т. е. если люди соединялись в отряды, то для более успешного действия им необходима была стройность совместных действий, а это немыслимо без хорошо организованной системы сигнализации. Кроме того, сигналы нужны были такие, которые одинаково хорошо понятны, как днем, так и ночью, т. е. слуховые, а не зрительные. А такой системой сигнализации могла быть только членораздельная речь. Если начало ее не было положено еще ранее при борьбе человека с четвероногими хищниками, где люди также, вероятно, действовали отрядами, то теперь без нее никакая борьба была не мыслима. Те из борющихся, которые первые воспользовались выгодами членораздельной речи, конечно, имели за собою огромное преимущество, а позже побеждал тот, кто больше ее совершенствовал.

Об оружии уже и говорить нечего: его совершенствование и лучшая отделка приносили несомненные шансы победы тому, кто стоял в этом отношении впереди всех. Отсюда — полированное и легкое орудие неолитического века.

Таким образом, европейцы неолитического века, принужденные к тому голодом, могли добывать себе человеческое мясо вроде того, как пишут об африканском народе монбутту: «Они смотрят на своих несчастных соседей положительно как на дичь, нападают на них, убивают или берут в плен, единственно с целым добыть себе мяса. Человеческую дичь, убитую в схватке, немедленно разрезают на куски и делят их между охотниками, а потом режут длинными ломтями, тут же на месте коптят и берут про запас, как провизию. Пленных уводят с собою, приберегая их для будущих пиршеств» (10).

О следах каннибализма в каменном веке я мог найти данные только у Шарля Дебьера, который говорит, что женские и детские кости со следами людоедства были найдены в раскопках: в Шово (Спрингом), в Лурде (Гаррингом), в Гурдаке (Пьеттом), в Вильневе, в С. Жорже (Ружу), в Варение, С. Мор (Бельграном), в Монтескье — Авантэсе, в Брюникеле, в Э и на острове Тальмариа (в Италии) (11).

По этому поводу нас могли бы совершенно основательно спросить: «Если во время гиатуса борьба среди человечества настолько тяжела, что пережить ее могли только гениальные люди, великаны и атлеты в физическом отношении, ловкие, как кошка, и кровожадные, как тигр, то как мог уцелеть род человеческий, если его женщины и дети были такими же слабыми и беззащитными, какими мы знаем их в настоящую минуту, с продолжительным периодом беременности у первых и с чрезвычайно долгим совершенно беззащитным периодом глупости и слабости у последних? Ведь истребить их до последнего экземпляра нет ничего легче?»

Как ни труден этот вопрос, но у нас есть факты, разрешающие его сравнительно просто. Подробным изложением их мы займемся ниже, а теперь заметим только следующее:

Во-первых, гениальность нужна была человеку неолитической эпохи не только для того, чтобы победить своих врагов, но едва ли не в большей степени для того, чтобы спасти от гибели своих женщин и детей.

А во-вторых, быть может, человеческий род не спасла бы никакая гениальность, если бы у него были женщины и дети такие же, как теперь, если бы наравне с мужчиной они не подвергались такому же строгому естественному отбору.

В результате этого отбора женщины должны были отличаться от мужчин только в незначительной степени.

Габриель де Мортиле утверждает, что существование каннибализма для неолитического века не доказано, но помимо вышеприведенных данных, взятых у

Шарля Дебьера, доказательством может служить широкое распространение среди человечества людоедства и человеческих жертв до настоящего времени.

«Ни один народ, — говорит Гельвальд, — ни одна часть света не могут быть признаны невиновными в отношении антронофагии. Всюду можно найти следы каннибализма либо непосредственно, либо в мифах, легендах и т. п. И без преувеличения можно сказать, что не существует теперь ни одной человеческой расы, у которой в прошлом не было бы случаев каннибализма» (12).

Но даже и в том случае, если бы было действительно доказано отсутствие каннибализма в неолитическом веке, это обстоятельство не могло бы свидетельствовать против существования между тогдашним человечеством опустошительных войн. Если причиной их не было людоедство, то они могли вестись просто из-за пищи. Факт исчезновения могучей европейской расы неопровержим. Но если эта раса выработалась последним ледниковым периодом и перенесла жестокую борьбу с лютейшими четвероногими хищниками, то кто мог ее истребить? Где нашелся бы для нее достойный соперник?

Среди описанной нами беспощадной борьбы за существование, человек должен был пережить массу страдании, но зато в эту эпоху его естественный отбор шел быстрее, чем когда-либо, и настолько изменил его, что де Мортилье, сравнивая человека неолитического с палеолитическим, не признал первого потомком последнего; неолитическую культуру он приписал представителю какой-то чуждой расы пришельцев.

Человека неолитической эпохи археологи изображают с шлифованными и отточенными каменными орудиями, с довольно развитой керамикой, со следами ткачества, земледелия и скотоводства, с жизнью в свайных постройках. Человек этого времени уже приучил к себе собаку, быка, овцу, козу и свинью. Из молока животных приготовлялся сыр. Из хлебных растении возделывались: пшеница, ячмень, лен, просо, горох, чечевица и пр. Сверх того, человек разводил фруктовые деревья: яблони, груши, лесной орех, водяной орех и даже виноград (13).

В физическом отношении неолитический человек также далеко позади себя оставил своего древнего предка начала дилювиальной эпохи. К сожалению, археологические находки еще не так полны, чтобы можно было шаг за шагом проследить все перемены, происшедшие с организмом человека за этот огромный промежуток времени. Но сравнение человека начала дилювиальной эпохи с неолитическим все же может дать нам некоторое понятие о том, какого рода перемены с ним произошли.

Мы уже познакомились выше с европейским питекантропом, Pithecantrpus Neauderthalensis, родоначальником всех европейских рас, с его покатым, сплющенным и уходящим назад лбом, с выдающимся прогнатизмом черепа и с нижней частью лица, напоминающей морду животного,

Если остатки других дилювиальных рас менее его изучены, то все же достоверно известно: 1) что низкие формы этого периода предшествовали высшим, а не наоборот, следовательно, человечество за это время не регрессировало и не оставалось неизменным, а несомненно прогрессировало; 2) что между высшими и низшими формами существовали промежуточный, переходными между теми и другими. В доказательство этих положении сошлюсь на слова известных ученых авторитетов.

Так Карл Фохт, сравнивая между собою два самые древние черепа палеолитического века неандертальский и энгисский и признавая между ними несомненное и довольно значительное сходство, в то же время находит, что неандертальский череп в наше время «мог бы быть черепом идиота», а энгисский «мог бы принадлежать даже натуралисту», так как он имеет более высокий свод. Кроме того, тот же ученый находит, что бернский череп можно бы выдать за близнеца неандертальского, но он составляет ровно середину между черепами неандертальским и энгисским (14).

К более высоким переходным формам относят между прочим расу Chancelade, о которой доктором Тэстю написана целая монография и которую Лябуш называет Homo priscus. Эту расу антропологи считают продуктом развития Pith. Neanderthalensis, так как у нее тот же крепкий скелет, тот же небольшой рост (1,6 м), происходящий от коротких ног, та же объемистая голова, а кроме того, полная аналогия с питекантропом в устройстве зубов, костей и других деталей организма. Сравнительно с этим последним у нее изменился только череп, сделавшийся более высоким, более объемистым и вообще более человеческим, а соответственно с ним изменилась и верхняя челюсть (15). Но с другой стороны, Homo priscus находится в ближайшем родстве с высшей из дилювиальных длинноголовых рас — Кроманьонской, которую Ляпуж называет Homo spelaeus. Эта последняя раса имеет уже высокий рост (1,8 м), длинные ноги, более длинную голову с наклонностью выступания спереди и сзади и с менее массивным скелетом (16).

Относительно неолитических черепов Вирхов выразился следующим образом: «Интерес к доисторической Европе увеличился с тех пор, как убедились в ошибочности мнении, будто первобытной культуре должны соответствовать люди с низшей физической организацией. На самом деле однако, в физическом строении этих древних жителей озер (свайных построек) нет ничего такого, что указывало бы на низкую организацию; напротив, мы должны признать, что они были плоть от плоти нашей и кровь от нашей крови. Прекрасные овернские черепа могут с честью фигурировать среди черепов культурных народов, по своей вместимости, форме и деталям организации они могут быть поставлены наряду с лучшими черепами арийской расы» (17).

В том же духе говорить и Колльман: «Пещерные находки заставили думать, что первобытные европейцы принадлежали к совершенно дикой коренной расе, за которою последовали более совершенные, более благородной волны, уничтожавшие предыдущих. Такое предположение естественно, но оно ложно. Не все то верно, что кажется простым. Первые поселенцы (так называет автор людей неолитического века) стояли, правда, на более низкой ступени культуры, но они не были низко стоящей расой. Здесь смешиваются две совершенно различные вещи. Это — простительная ошибка, в которую легко было впасть в первом периоде развития антропологии, но теперь пора уже отрешиться от нее».

Со своей стороны и Ранке о скелетах Кроманьонской расы замечает, что они говорят нам о рослой, сильной, почти атлетической расе. Черепа весьма характерны, они велики, во всех отношениях прекрасно развиты и по размерам своим, выпуклости и емкости превосходят даже средние размеры современных французов. Вместо обезьяноподобного создания первобытный обитатель Европы оказывается совершенно иным: многочисленные представители Кроманьонской расы принадлежат к высокоразвитому, «замечательно красивому» типу Вместо мозга, стоящего на низкой полуживотной ступени, как этого требовала, по-видимому, теория постепенного развития человечества, Брока нашел при сравнении развития мозга или емкости черепа нынешних обитателей Франции и представителей прежних эпох следующий ряд цифр. (Из этих цифр мы возьмем только две, как наиболее характерные):

Доисторический череп из стоянки Солютрэ. 1615 к. см.

Череп современных парижан…………. 1558 к. см.

Отсюда видно, что древние доисторические обитатели Франции «по размерам мозга превосходили нынешних французов». Во всяком случае, заключает Ранке, «мозг древних не уступал нашему» (18).

Емкость черепа швейцарцев свайного периода 1558 к. см.

Тоже швейцарцев современных……. 1377 к. см. (19)

Наконец, Ляпуж дает следующую любопытную таблицу емкости черепов:

Pithecantropus erectus………………… 1000 к. см.

Pithecantropus Neanderthalensis………… 1200 к. см.

Средний современный европеец………. 1565 к. см.

Homo priscus……………………….1710 к. см.

Последняя из приведенных цифр сама по себе очень велика, но есть еще крайний большой предел емкости черепа, до которого доходил дилювиальный человек, так как у расы Truchere емкость достигала даже до 1925 к. см. (20).

«Вирхов, — говорит Ранке, — справедливо указал, что напрасно мы так высокомерно взираем на древнейших предков наших. В подтверждение этого Вирхов приводит наблюдение, что у обитателей швейцарских свайных построек доисторического периода средняя величина головного мозга оказывается не только не меньше, но даже больше, чем у нынешних обитателей тех же местностей» (21).

Элизе Реклю выражается в таком же духе: «Является вопрос, не достигла ли раса Кро-Маньон в некоторых отношениях кульминационного пункта культурного развития, — по крайней мере, по отношению к искусству, все поздние поколения неолитического века представляют собою период полного регресса. Ничто, во всяком случае, не доказывает, чтобы в развитии человечества наблюдался постоянный прогресс в смысле увеличения головного мозга и формы черепа. Очень вероятно даже, что замечалось как раз обратное. Вопреки общераспространенному мнению, объем черепа с палеолитического времени не увеличился совершенно. Большинство ископаемых черепов по своей емкости превосходит средние современные черепа» (22).

И так антропологические данные емкости человеческих черепов приводят нас к заключению, что вместе с переходом питекантропа из состояния животного в человеческое череп его увеличился к неолитическому веку с 1000 или 1200 до 1700–1900 куб. см, а затем к нашему времени снова уменьшился в среднем до 1500 куб. см. Следовательно, мы, европейцы, по емкости черепа в среднем понизились сравнительно с человеком новокаменного века и занимаем как раз средину между ним и питекантропом. Значит, с неолитического века мы шли не вперед, а назад. Может ли это быть в виду существования закона прогресса, в виду наших несомненных успехов в науке?

Очевидно может, если нас к тому приводят факты. Но верны ли самые факты? И действительно ли умственные силы человека пропорциональны емкости его черепа?

За правильность приводимых нами антропологических измерений ручаются такие научные авторитеты, как Вирхов, Колльман, Брока, Ранке и др. Факт понижения емкости черепа у современных европейцев сравнительно с таковою же у ископаемых троглодитов вовсе не новость для науки. О нем упоминает еще Дарвин в своих сочинениях как о «непонятном» явлении. Брока объяснил его тем, что «средняя величина емкости черепа у цивилизованных народов должна несколько уменьшиться, вследствие сохранения значительного числа личностей слабых умом и телом, которые у дикарей гибнут» (23). Хотя объяснение это до крайности слабо, но им довольствовались все ученые, не исключая и Дарвина. Если Брока приравнивает людей неолитического века к дикарям, то почему же у современных дикарей средний показатель емкости черепа оказывается меньше, чем у европейцев, а не больше, как у троглодитов? Так, по Дарвину у европейцев 1511 к. см, у американских индейцев — 1426 и у австралийцев — 1341.

Что касается пропорциональности между емкостью черепа и умственной силой, то Дарвин говорит об этом следующее: «Убеждение, что у человека существует связь между объемом мозга и степенью умственных способностей, основывается на сравнении черепов диких и цивилизованных рас, древних и новейших народов, равно как на аналогиях всего ряда позвоночных (24).

Примечания. (1) — БА. 57–68. (2) — БА. 70–72. (3) — БА. 72. (4) — БА. 40. (5) — БА. 154. (6) — Ю, I. 52. (7) — Ф. 538. (8) — Ф. (9) — Ф. (10) — АР. 58; АК. 112. (11) — Я. 75. (12) — Ч, I. 105. (13) — БА. 154. (14) — ВБ. 325–327. (15)-AM. 169 и 174. (16)-AM. 178. (17) — БО, II. 544. (18) — БО, II. 544. (19) — БЖ. 88. (20)-AM. 169. (21) — БО, I. 573. (22) — бт. в. I. 31–32. (23) — Ю, II. 36. (24) — Ю, II. 35.

IX. Следы гениальности первобытного человека

Так как в конце предыдущей главы мы затронули вопрос о гениальности первобытного человека, то прежде, чем перейти к его дальнейшей истории, необходимо подкрепить некоторыми доказательствами эту с современной точки зрения безумно дерзкую мысль.

Мнение о том, что первобытный человек был «цивилизован» и что современные дикари упали до своего теперешнего состояния, вовсе не новость. По словам Дарвина, оно было высказано герцогом Аргайлем в 1869 г., а еще ранее архиепископом Уетли (1).

Известно также, что Священное Писание и предания всех стран и народов смотрят на настоящее и будущее человечества довольно мрачно и все хорошее видят позади. Тогда был рай земной, блаженное состояние людей и бессмертие, а теперь господство дьявола, грех и смерть. На этом положении построены почти все религиозные системы. Наши предки еще не так давно были того же мнения, а простолюдины остаются при нем и до сих пор.

Только последние поколения «цивилизованных европейцев расстались со старинным миросозерцанием и заменили его новым, по которому в глубокой древности не было ничего, кроме дикости, глупости и невежества. А потому все, что было открыто и изобретено в доисторические времена, объясняется случаем, вроде открытия финикиянами стекла. Мы создали новую теорию «постепенного развития», по которой человек произошел от животного, близкого к обезьяне и с тех пор непрерывно совершенствуется. Если иногда он слегка и регрессирует, то только в виде отдыха от прогрессивной работы, чтобы потом снова идти вперед.

Наше поступательное движение управляется, во-первых, законом прогресса, а во-вторых, свободной волей человека. Захочет человек, он прогрессирует, не захочет, стоит на месте или идет назад.

Это, конечно, только гипотеза, требующая доказательств, за каковую она прежде и принималась. Но всякая гипотеза, просуществовавшая долгое время без крупных опровержений, обращается в аксиому. Так случилось и теперь. Есть огромная масса фактов, непонятных с точки зрения нашей теории. О них говорят или с грустью: «вряд ли когда-нибудь это будет нам известно», или с самоуверенностью: «будущая наука это объяснит». Есть факты даже прямо противоречащее ей, но о них просто умалчивают.

Гипотеза, о которой мы говорим, успела уже к настоящему времени окостенеть и обратиться для цивилизованного европейца в то, что мы называем верованьем. На ней основаны все наши надежды и упования в будущем, все наши симпатии и антипатии в настоящем. Разумеется, нам нелегко с ней расстаться.

Несомненно, что гипотеза эта основана на всем известном факте прогрессирования в умственном отношении западной Европы, случившемся на глазах истории, но мы забываем, что причина этого факта нам совершенно неизвестна. Задумавшись над загадочным падением Испании, Дарвин говорит: «Пробуждение европейских наций от темных веков варварства представляет еще более трудную задачу» (2).

Мы не можем сказать с достоверностью, постоянное ли явление наш прогресс или только временное. Из истории нам известно, что временной прогресс — явление вовсе не редкое, а напротив, очень обыкновенное. Много древних народов прогрессировало, так же как и мы, но, дойдя до известного пункта, вдруг, от непонятной причины, начинало падать и вымирать. Чем же мы счастливее их? Что гарантирует нас от падения и вымирания? Это никому неизвестно.

Правда, у нас есть крепкая надежда на популяризацию просвещения и на полную демократизацию европейского общества. Но увы, средства эти уже были испытаны на практике Китаем и нисколько не помешали ему пасть. Они не мешают также падать и передовой Франции.

Мы верим в прогресс как основной закон мироздания и не ошибаемся. Закон этот действительно существует. Его реальность слишком очевидна. Но прогресс — это одно, а пути, по которым он идет, — совсем другое.

Человечество, несомненно, должно прогрессировать, но как — это вопрос. По одному взгляду (поэтическому), каждый народ и каждый человек в отдельности совершенствуется, а по другому (реальному), погибают миллиарды людей и тысячи народов, чтобы дать место одной паре счастливых избранников. В том и другом случае прогресс, но какая огромная разница в его путях. Для каждого из нас был бы приятнее первый путь, и мы стараемся себя уверить, что другого пути и нет. Но безжалостная действительность говорит, что природе известен только второй.

А в таком случае каждый из нас и народы, к которым мы принадлежим, могут не попасть в число избранников. Скажите по какому закону мы тогда погибнем? Разве не по закону прогресса? А по какому закону погибли египтяне, древние греки, римляне и другие народы древности? По тому же самому закону.

Для нас приятнее думать, что позади нас были только дикость и невежество, а мы сами стоим на вершине прогресса (так же думали в свое время и древние). А потому мы затыкаем уши перед фактами, которые не говорят, а просто кричат, что это неправда, что наши отдаленные доисторические предки были не дикари, что они так высоко стояли в умственном отношении, что даже многие тысячелетия не в силах были изгладить оставленных ими следов.

Таких следов очень много, и можно бы написать о них целые тома. Но наше дело в настоящее время не исследовать их, а только указать на факт их существования.

Прежде всего, мы должны обратить внимание на самое дорогое наследие доисторического прошлого, на основы нашего теперешнего благосостояния: скотоводство и земледелие, без которых вся наша цивилизация была бы ничто. Мы должны помнить, что установка и разработка в мельчайших деталях этих двух важнейших источников нашего существования принадлежит не нам, а отдаленному доисторическому прошлому

Мы считаем делом чрезвычайно простым и легким приручение животных и думаем, что оно доступно каждому дикарю. Известно, что у дикаря есть прирученные животные, и этого с нас достаточно. Но если мы присмотримся к домашним животным поближе, если сравним их с дикими; то перед нами тотчас же является множество неразрешимых загадок, перед которыми становятся в тупик наши лучшие ученейшие зоологи. «Происхождение большей части наших домашних животных, — говорит Дарвин, — вероятно, навсегда останется неясным» (3). «Невозможно, — говорит он, — прийти к какому бы то ни было заключению относительно их происхождения от одного или нескольких видов. В самые древние времена, на египетских памятниках или в свайных постройках Швейцарии мы встречаем очень разнообразные породы, причем некоторые из них очень походят на современный или даже тожественны с ними. Но эти соображения только отдаляют начало цивилизации и показывают, что животные были приручены гораздо раньше, чем до сих пор предполагалось.

Говоря о древних людях, выработавших наши породы домашних животных, Дарвин называет их, то «цивилизованными», то «варварами», но отнюдь не дикарями, потому что им было в совершенстве известно очень трудное дело искусственного отбора животных, которого у дикарей нигде не существует. «Совершенно неверно было бы предполагать, — говорит он, — что применение начала отбора составляет новейшее открытие» (5). «Когда мы сравним возовую лошадь со скаковой, дромадера с верблюдом, различные породы овец, приспособленных к луговым или горным пастбищам, с шерстью, пригодною в одном случае для одного, в другом для другого назначена, когда мы сравним различные породы собак, полезные для человека в разнообразных направлениях, когда мы сравним боевого петуха, столь упорного в битве, с другими совершенно миролюбивыми породами, с «вечно-несущимися» курами, которые отказываются быть наседками, и с маленькими изящными бантамками, мы не можем допустить, чтобы все эти породы возникли внезапно такими совершенными и полезными, какими мы видим их теперь. Человек сам создал полезные для него породы» (6).

В частности о собаках Дарвин говорит: «Мы никак не можем одним только скрещиванием объяснить происхождение таких крайних форм, как чистокровные борзые, кровяные собаки, бульдоги, мальбруги, крысодавы и мопсы, разве предположив, что столь же резкие формы существовали когда-нибудь в диком состоянии. Однако едва ли кто-нибудь имел смелость, предположить, чтобы подобные неестественные формы существовали или могли существовать в диком состоянии. Если их сравнивать со всеми известными представителями семейства собачьих, то они тотчас же обнаруживают свое отличие и ненормальное происхождение. Нет решительно ни одного примера, чтобы собаки вроде кровяных, испанок и настоящих борзых были когда-нибудь воспитываемы дикарями: они составляют продукт продолжительной цивилизации (7). Что касается прямых причин и степеней, помощью которых собаки мало-помалу так сильно отклонились друг от друга, то об этом, как и о многом другом, мы не знаем решительно ничего» (8).

А что искусственный отбор вовсе не такая простая вещь, как это может показаться с первого взгляда, и что он положительно недоступен современному дикарю, свидетельствуют следующие слова Дарвина: «Если бы отбор заключался только в отделении резко выраженной разновидности и разведении ее, то начало это едва ли бы заслуживало внимания, но различия между животными, которые приходится накоплять скотоводу, положительно незаметны для непривычного глаза». «По крайней мере, я, — сознается Дарвин, — тщетно пытался их уловить». «Один из тысячи не обладает верностью глаза и суждения, необходимыми для того, чтобы сделаться выдающимся заводчиком. Если он одарен этими качествами и годами изучал свой предмет, то, посвятив всю свою жизнь с ни чем непреодолимой настойчивостью этому делу, он может достигнуть значительных улучшений; если же ему недостает хоть одного из этих качеств, он наверное потерпит неудачу. Немногие поверят, какие природные качества и сколько лет практики необходимо для того, чтобы научиться искусству разводить голубей» (9). А если все это так трудно даже и теперь, когда существует огромная литература по сельскому хозяйству, то можно себе представить, как это было трудно для дилювиального человека, который не имел перед собой никаких руководств, никакого опыта и до всего должен был доходить сам.

Кроме того, искусственный отбор требует еще особых условий, недостижимых для человека бедного, каким всегда бывает дикарь. «Так как изменения, явно полезные или приятные для человека, — говорит Дарвин, — могут возникать только случайно, то понятно, что вероятность их появления будет возрастать с числом содержимых особей. Отсюда численность (животных) в высшей степени влияет на успех. На этом основании, Марщаль высказал мнение об овцах в некоторых частях Йоркшира: «Они никогда не будут совершенствоваться, потому что принадлежат бедным людям и содержатся маленькими париями» (10).

Следовательно, чтобы усовершенствовать скот надо держать его огромными стадами, что доступно только богатому человеку. Но если нужно было усовершенствовать собак, неужели и их необходимо было держать огромными стадами? Ясно, что это давалось как-то иначе. Очевидно, что наш дилювиальный предок, благодаря своей гениальности и большей наблюдательности, сумел обойти и это важное препятствие каким-то неизвестным нам образом.

То, что мы сказали о домашних животных, приходится повторить и о растениях. Обитатели швейцарских свайных построек неолитического века уже возделывали не менее десяти злаков, а именно пять пород пшеницы, из которых по крайней мере четыре признаются за отдельные виды, три породы ячменя, одну проса и одну просяницы. Кроме того, возделывались горох, мак, лен и даже яблоки (11).

Так же, как наши зоологи становятся в тупик, изучая прирученных животных, ботаники отказываются в свою очередь понимать многие вопросы, встречающиеся при изучении домашних растений.

Вообще, говорит Дарвин, вопрос о происхождение и видовых признаках различных хлебных злаков в высшей степени затруднителен. Замечательно, что ботаники ни по одному из хлебных злаков еще не пришли к единодушному заключению относительно его первоначальной формы и родича. Известно только, что ни одно из наших хлебных растений не растет дико и прежде не росло в теперешнем виде. Из этого Дарвин заключает, что «многие из таких растении подвергались коренным изменениям и уклонениям посредством культуры» (12).

Но так как культура растений не менее трудна, чем искусственный отбор животных, то и для растении Дарвин не может допустить, чтобы их культивировали простые дикари. «Если потребовались, — рассуждает он, — столетия или тысячелетия для того, чтобы довести наши растения до той степени полезности, которой они теперь отличаются, то нам становится понятным, почему ни Австралия, ни мыс Доброй Надежды, ни какая другая страна, обитаемая совершенно нецивилизованными племенами, не дали нам ни одного растения, которое стоило бы культивировать» (13).

Истинный последователь теории «постепенного развития» даже и в этом случае не затруднился бы объяснением. Он сейчас же придумал бы «коллективный бессознательный отбор». Один бессознательно сделал одну маленькую частицу, другой — другую и т. д. а вместе получилось трудное серьезное дело. Но он забывает, что никакой коллективный труд невозможен, если его не одушевляет одна общая идея. Если ее нет, то отдельные люди всегда идут в разброд, как лебедь, рак и щука в басне: один портит то, что делает другой.

Другим важным доказательством, что человек неолитического века был не дикарь, служат его постройки, так называемые менгиры, которые за их гигантские размеры народ по справедливости назвал «постройками исполинов». «Мегалитические постройки неолитического периода, — говорит Ранке, — суть бесспорно самые величественные свидетели этой первобытной эпохи европейской культуры. Чтобы воздвигнуть их, требовалась совместная планомерная работа большого числа людей… пещерный обитатель нового каменного века обладал уже сравнительно высоким развитием культуры» (14).

Каменные сооружения неолитического века встречаются во многих местностях земного шара, но особенно много их во Франции, где они, кроме того, отличаются своими гигантскими размерами и красотой.

Материалом для них служили каменные глыбы колоссальной величины. Так, веретенообразный менгир в Морбигане имеет девятнадцать метров вышины и пять метров ширины, менгир в Шан-Дален около тринадцати метров вышины и т. п.

Между такими памятниками различаются: 1) менгиры — вертикальные, отдельно стоящие камни; 2) кромлехи — квадратные и круглые фигуры, составленные из менгиров; 3) каменные аллеи или улицы, тоже составленные из менгиров; 4) дольмены — искусственные гроты или пещеры, сложенные из огромных каменных плит в виде столов.

Во Франции отдельных менгиров насчитывается до одной тысячи шестисот восьмидесяти трех, а каменных улиц до пятидесяти шести. Из них наиболее известная в Карнак — тянется на пространстве трех километров и составлена из прямоугольников. Первый состоит из одиннадцати рядов менгиров, второй — из десяти и третий из тринадцати. Около десяти тысяч каменных глыб пошло на укладку этой улицы. Дольменов насчитывают во Франции до тридцати четырех. Для постройки самого большого пошло тридцать пять каменных глыб на стены и тринадцать на покрышку. Для некоторых дольменов камни привозились за тридцать пять километров. Возможно ли сомневаться хоть на одно мгновение, что такие грандиозные сооружения не могли быть делом рук жалких дикарей?

Кроме того, чтобы построить эти сооружения нужно было уметь пользоваться такими машинами, как катки, вороты, рычаги и т. и. и надо было искусство в каменоломных и камнетесных работах, так как многие камни носят следы обработки или имеют отверстия для их скрепления.

В Полинезии, на островах Тихого океана, встречается также множество всякого рода древних памятников, которые не могли быть построены тамошними жалкими дикарями. На островах Луизиадских например, встречаются циклопические мощеные дороги и древние укрепления. На о. Понапе развалины имеют форму четырехугольных каменных островов числом до восьмидесяти, обнесенных базальтовыми столбами и разделенных между собою каналами. На островах Тонга мы встречаем каменные исполинские монументы, называемые «файтока». Они составлены из камней, уложенных в несколько ярусов. Размеры таких четырехугольников доходят до ста восьмидесяти футов в длину и до ста двадцати в ширину при двадцати футах высоты. Камни, из которых они построены, имеют до двадцати футов в длину и до восьми в ширину.

Далее к числу сооружении, принадлежащих нашим доисторическим предкам, нужно отнести висячие мосты в Америке и Тибете для перехода через пропасти с одного обрыва на другой. Эти сооружения, по словам Реклю, должно считать, несомненно, унаследованными от народностей, которые обладали более высокой культурой, чем современное население этих стран (15). Из числа прочих материальных изобретении наших доисторических предков надо указать: 1) ткацкий станок, остатки которого найдены в свайных постройках Швейцарии; 2) добывание огня трением; 3) открытие почти всех главнейших металлов, которыми мы пользуемся в технике в настоящее время.

Их добывание из руд, т. е. земель, не имеющих по виду ничего общего с металлами, требовало от изобретателей кроме многочисленных опытов еще способность к обобщению. Можно, пожалуй, допустить, что добывание одного из легкоплавких металлов вроде олова было открыто случайно нагреванием оловянной руды с углем, но допустить, чтобы так же случайно было открыто и железо, нет никакой возможности, так как для его добывания требуется высокая температура и особые приспособления. Конечно, пример с оловом мог навести на мысль, что и все другие земли, нагретые с углем, должны дать какие-нибудь металлы, но подобные обобщения не под силу дикарям, у которых эта способность совершенно отсутствует.

В духовной области человек неолитического периода также оставил после себя памятник не менее величественный, чем менгиры, а именно так называемые произведения народного творчества, из которых лучшие принадлежат к числу международных. Произведения эти, сохранявшиеся много веков в народной памяти, вошли в «Илиаду», в «Одиссею» и в народный эпос многих стран. Их темами пользовался Шекспир для своих драм, и многие лучшие европейские поэты и писатели для лучших своих произведений. Эти продукты доисторического творчества даже в той искаженной форме, в которой их передал народ, слишком гениальны, чтобы их можно было приписать первобытным дикарям, а потому этнографы для объяснения их источника придумали особый вид творчества, которого примеров никто никогда не наблюдал, творчества «безыскусственного, бессознательного и коллективного». Предполагается, что какой-нибудь дикарь или варвар, занятый исключительно материальными интересами и не имеющий ничего общего с поэзией, сочиняет, допустим, какое-нибудь четверостишие. Это произведение заимствуют другие такие же дикари и передают из уст в уста. Каждый от себя что-нибудь прибавит, что-нибудь исправит и передает дальше, а в конце концов вместо грубого искажения первоначальной мысли, как это обыкновенно наблюдается, выходит гениальная поэма, полная великих мыслей и великих чувств, которые вовсе несвойственны дикарю. Может ли быть что-нибудь искусственнее, такого объяснения?

Из тех обрывков древних произведений, которые носят теперь наивно сказочную форму, можно догадываться, что у первобытного человека было очень широкое миросозерцание, и что многие вопросы, за которые Европа принялась только в конце XVIII или в начале XIX века, уже занимали первобытного человека, и что он даже решал их довольно близко к нашему. Сюда, например, относятся легенды о ледниковом периоде.

Одну из легенд, относящихся к этому времени, по словам французского антрополога Хами, опубликовал в 1771 г. Анкетиль-Дюперрон. Это зендский текст, называемый Вендидат-Садэ (16). Так же, как по греческой мифологии и по Моисеевым преданиям, человек по этой легенде живет сначала в «месте наслаждения и изобилия», Eeriene Veedjo, «более прекрасном, чем весь мир», данном Ормуздом. Ариман, «источник зла», действует в свою очередь и в реку, которая орошает земной рай, впускает, созданного им, большого змея, «мать зимы». Зима распространяет холод в воде, в земле и на деревьях. Тогда Ормузд создал Soghdo, «изобильное стадами, второе жилище первого человека».

В другом конце арийского мира нашли подобную же легенду. Мифические песни скандинавов указывают горное поселение, через которое проходит, как выше, ледниковый период. Картину его поэт изображает следующим образом: мир мрака на севере, там вытекает двенадцать рек, которые катят жестокую отраву. Пар, который выделяет отрава, спадается в изморозь, и воды замерзают. Мир огня на юге, там брызжут искры, которые встречают лед и растопляют его (17).

С первого раза кажется странным и даже невероятным, чтобы неолитический человек мог знать, что ледниковый период был явлением временным, которому предшествовал другой более теплый период. Если, как полагают, ледниковый период продолжался сто шестьдесят тысяч лет и в начале его человек был животным, не обладавшим еще членораздельной речью, то какие же предания могли сохранится от начала этого периода?

Но это странно только с точки зрения теории постепенного развития, которая убеждена что человек неолитического века был жалким дикарем. Если же думать, что это было существо гениальное, мыслящее и наблюдавшее природу, то ему нетрудно было по остаткам ледникового периода, в его времена еще более свежим и многочисленным, воссоздать в своем уме прошедшее довольно близко к действительности, как делаем это и мы в настоящее время. Ведь не удивляемся же мы, что автор Пятикнижия Моисеева или те люди, от которых до него дошли предания, передали нам порядок сотворения мира очень близко к тому, к которому в наше время пришли геологи изучением земной коры. А между тем, откуда же эти люди могли знать о порядке происхождения животного и растительного мира, как не из непосредственного наблюдения природы?

Сюда же относится очень интересное сведение, что теория Ламарка происхождения видов или, по крайней мере, ее главная идея, также была известна неолитическому человеку, судя по широкому распространения верования о происхождении человека от обезьяны.

По этой легенде, человек произошел от пары обезьян, у которых от перемены пищи (так же, как учил Ламарк) изменились внутренности, органы и кожа; волосы на теле выпали, руки укоротились, хвосты исчезли и обезьяны получили дар слова (18).

Даже о нашем сравнительно очень недавнем открытии, о существовании мира бактерии первобытный человек если и не имел такого точного понятия, как мы, то догадывался в общих чертах. Так, по верованию огромной массы современных народов «нечистая сила», подобно бактериям, распространена повсюду. По верованию месхов, она попадает в организм человека через рот (19), а по верованию закавказских татар, вся вселенная наполнена «злыми духами». Они находятся в каждом углу дома, в каждой щели, в колодцах, в реках, в озерах, в лесу, в дуплах деревьев и внутри животных. Нечистая сила всегда окружает людей и даже норовит лезть им в уши, в рот, в нос. Злые духи посылают людям разные болезни и несчастия (20). По верованию камчадалов, они живут в воздухе, входят в рот, поселяются там и производят болезни (21). Если бы современная теория бактерий попала в народ, а интеллигенция почему-либо исчезла, то наше простонародье не могло бы иначе передать эту теорию. Доказательством того, что бактерии не только были известны нашим доисторическим предкам, но что знакомство с ними применялось даже к лечению болезней, видно из того, что «знахари некоторых некультурных народов знакомы с ослаблением действия заразного яда посредством прививок. Бушмены лечатся таким образом от укусов змей и скорпионов» (22).

Что касается европейской медицины, то многие из средств, ею практикуемых, берут свое начало в глубокой доисторической древности. Так, у нашего русского простонародья известны сухие банки, а негры знают, кроме того, и кровососные. Клистирная трубка известна у американских индейцев племени дакота и у негров западной Африки (23). Знахари некоторых диких народов удачно производят некоторые серьезные операции, как овариотомию (австралийцы), лапаротомию и кесарево сечение (угандийские негры). Трепанация черепа, известная в Европе еще в четвертичную эпоху, употребляется до сих пор у негров, персов и новогебридцев для излечения нервных болезней и падучей (24). Далее горячая баня, которая теперь начинает сильно распространятся в Европе как лекарственное средство, существует не только у великороссийского простонародья, но на Кавказе, в Азии, в Америке и в Полинезии. Кумыс и кефир, известные с незапамятных времен у среднеазиатских и кавказских народов, приняты у нас теперь как хорошие лечебные средства. Я уже не говорю об огромном количестве средств, принятых нашей фармакологией, которые взяты от народа, а эти последние сохраняются из глубочайшей доисторической древности.

Наконец, если ко всему сказанному прибавить многочисленный астрономические сведения, на которых построен календарь, и метеорологические приматы, которые сходятся с данными, добытыми европейской наукой, то видно, что мысль древнего человека проникала весьма глубоко во век области человеческого знания. Приписывать же все это дикарю с его полной неспособностью не только наблюдать или обобщать, но даже просто, о чем-нибудь думать, это значит совершенно не знать дикаря или игнорировать те сведения о его умственных способностях, которые собраны этнографической литературой.

Но яснее всего о гениальности древнего человека, о его решительности, бесстрашии и необыкновенной силе воли свидетельствует расселение человечества в доисторические времена почти по всем отдаленнейшим океаническим островам. Объяснение этого факта случайными заносами несчастных дикарей в их челноках-душегубках не может допустить никакая логика.

Спрашивается, каким образом первобытный человек мог переплыть океаны, чтобы населить все материки, архипелаги и острова?

Вопрос этот тесно связан с вопросом о том, каков был сам первобытный человек во время его расселения? Если он был таким, как представляет его себе теория постепенного развития, т. е. подобным современным дикарем или даже еще ниже, то тогда действительно очень трудно представить себе, каким образом это жалкое, глупое, трусливое существо, которому малейшая отвлеченная мысль причиняет нестерпимую головную боль, могло решиться на такую опасную, полную неизвестности поездку, над которой даже и недюжинный человек, не располагающий хорошим кораблем, призадумается? Достаточно припомнить рассказы о том, как собирался переплыть Атлантический океан Христофор Колумб, чтобы понять полную невозможность подобных подвигов для первобытного дикаря.

Остается предположить, что все люди, попавшие на острова, занесены были туда случайно ветром или течением на каких-нибудь досках или бревнах. Но тогда становится непонятным, почему не расселились таким же образом и все животные? Почему, например, как было сообщено выше, в Австралию не попало ни одно из высших млекопитающих, а в Америку человекообразным обезьяны. Почему даже такое ничтожное водное пространство, как пролив, разделяющий Мадагаскар от Африки, оказался совершенно недоступным для многих видов? Разве они не могли так же, как и люди, случайно заноситься туда на досках и бревнах?

Другое дело, если переселившийся на океанические острова был человек умный, хотя не имеющий еще в своем распоряжение открытие и усовершенствование современной техники, и притом храбрый, бесстрашный и решительный, для которого не существовало никаких препятствий, если он что-нибудь задумал.

Судя по тому, что не только в Австралии и на островах Тихого океана, но даже и в Америке, отделенной от Старого Света узким Беринговым проливом, европейцы не нашли ни лошади, ни крупного рогатого скота, можно думать, что суда, на которых первобытный человек переплывал океаны, не были большими кораблями. Но с другой стороны, это не были и маленькие челноки-душегубки, потому что повсюду на островах Тихого океана была домашняя свинья, а на Австралийском материке — собака, которые не могли туда попасть иначе, как при помощи человека. Можно думать поэтому, что в плаванье пускались на байдарах, подобных тем, которые существуют у туземцев Полинезии.

Примечания. (I) — Ю, II. 101. (2) — Ю, II. 99. (3) — Ю, I. 18. (4) — Ю, I. 18. (5) — Ю, I. 26. (б) — Ю, I. 25. (7) — Ю, III. 23. (8) — Ю, III. 25. (9) — Ю, I. 26 и Ю, III. 414. (10) — Ю, III. 442. (11) — Ю, III. 208. (12) — Ю, III. 199 и 204. (13) — Ю, III. 202. (14) — БО, II. 610. (15) — бт, III. 190. (17) — В. (17) — Т. (18) — гз, 1874, кн. I. 185–187. (19) — ГО, 1891, X. 3. (20) — ГИ, 1894. XX. 154. (21) — 61. 34. (22) — аа. 287. (23) — аа. 287. (24) — аа. 287.

Х. Появление в Европе короткоголовой расы

Что же происходило в остальном мире в то время, когда в Европе формировался белый дилювиальный человек?

Мы уже говорили ранее, что Азия во время дилювиального периода не имела таких исключительных природных условий, как Европа. А потому не было и препятствий для эмиграции тамошнего питекантропа на время дилювиальных холодов в более южные широты вплоть до экватора. Следовательно, он не испытывал тяжкой участи своего европейского собрата и потому не подвергся не только естественному отбору, но даже необходимости переменить растительную пищу на животную. Дилювиальный период прошел для него бесследно: он не выработал себе ни каменных орудий, ни более прямого лицевого угла, ни ума европейского человека, ни его членораздельной речи, словом, остался таким же, как был. Тоже самое относится и к африканскому питекантропу. Что касается северной Америки, то мы уже говорили, что туда питекантроп даже и проникнуть не мог, вследствие существования Берингова пролива. А если бы и попал, то ничто не препятствовало ему при выступлении ледника удалиться через Панамский перешеек в южную Америку.

И так теоретически рассуждая, нет никакой надежды откопать в почве других частей света что-либо подобное тем археологическим находкам, которые были сделаны в Европе. Очевидно, что европейский палеолитический век есть нечто оригинальное и единственное в своем роде. В доказательство можно бы было повторить вышеприведенные слова д-ра Вильсера, что кроме Европы единственная находка ископаемых человеческих костей была сделана в Бразилии, да и то более нового происхождения. В таком же духе говорит и Ранке: «Если не считать некоторых, во всяком случае, скудных остатков, открытых в передней Азии и Индии, затем некоторых открытий в Америке, еще не вполне выясненных с научной стороны, то следы дилювиального человека вне Европы еще не доказаны» (1).

Следы каменного века открыты в настоящее время повсюду или в виде каменных орудий, найденных европейскими путешественниками в употреблении у туземцев, или же в виде веровании, сохранившихся от древних времен, в которых фигурируют каменные орудия. В одних местах им воздавалось религиозное почитание, в других с ними связывались различные суеверия. Одни верили, что каменные орудия «упали с неба», другие — что «ими пользовались прежние более крупные и сильные люди» и т. и. (2). Археологи, сличая европейские каменные орудия с таковыми же из других частей света, находили или что эти последние «сходны по форме и по материалу с европейскими» (3), или что «их главные формы повсюду поразительно одинаковы», или, наконец, что «каменные наконечники стрел, привезенные из самых отдаленных концов земли, почти тожественны между собою». Фон Кот-та замечает: «Каменные породы, употреблявшиеся на приготовление разных орудий и утвари, и те формы, которые были им придаваемы, обнаруживают в весьма различных между собою местностях и из различных эпох некоторое общее, за немногими несущественными местными изменениями, сходство, которое как бы указано было природою» (4).

По словам Гелльвальда, «у всех народов (кроме европейских) высшее культурное развитее имеет в основе, невидимому, неолитическую сталию».

Эти данные говорят: 1) что каменные орудия всего мира могли иметь один общий источник и 2) что везде, кроме Европы, они находились в отполированном виде. Следовательно, ничто не мешает нам предположить, что век палеолитический, т. е. век неполированных каменных орудий и связанную с ним эпоху развития пережил только европеец, а затем в веке неолитическом он же разнес свое изобретение по всему земному шару.

Мы видели раньше, что де Мортилье считал обладателя неолитической культуры пришельцем в Европе, вытеснившим своего предшественника, человека палеолитического. По-видимому, этого ученого поразило одновременное совпадение трех замеченных им фактов: 1) что во время гиатуса древняя длинноголовая европейская раса почти исчезла; 2) что тогда же появилась новая раса, прежде невиданная в Европе, короткоголовая; 3) что вместе с тем явилась новая культура, неолитическая, мало похожая на древнюю. Эти странные совпадения дали повод и другим археологам согласиться с мнением де Мортилье (5). Но из всего вышеприведенного вытекает, что человек мог выработаться только при исключительных условиях ледникового периода и только в Европе. А в таком случае, кроме белого дилювиального длинноголового человека, в неолитическом веке на всем земном шаре никаких других человеческих рас еще не существовало, а были только африканские и азиатские питекантропы. Следовательно, короткоголовые пришельцы, появившиеся в Европе в неолитическом веке, были не кто иные, как питекантропы.

Существа эти, как видно из вышеизложенного, не могли ни завоевать белого человека, ни вытеснить его, как не могли бы этого сделать с нами в настоящее время обезьяны. Но при таких условиях было бы невероятно, чтобы эти мирные плодоядные животные могли по своей воле передвинуться в Европу, страну относительно холодную, лишенную деревьев и притом населенную белыми дилювиальными людьми, этими охотниками-специалистами, которые не брезговали никакой животной пищей. Что заставило их двигаться в пасть самого ужасного хищника на всем земном шаре?

Дело оказывается очень простым, если принять в расчет нижеследующие факты, которые или не были известны де Мортилье или не приняты были им во внимание: 1) длинноголовая раса исчезла в Европе не сразу, а долго еще жила в неолитическом веке и только постепенно видоизменилась, заменившись короткоголовой и то лишь в некоторых местностях; 2) во Франции, Бельгии и Италии строители дольменов были сначала длинноголовые, потом — среднегодовые и под конец исключительно короткоголовые (6); 3) длинноголовая раса была высокоросла с прямым лицевым углом в противоположность короткоголовой — низкорослой с менее объемистым черепом и с прогнатическим строением лица (7). Следовательно, длинноголовцы того времени почти настолько же были выше короткоголовцев, как современный европеец выше обезьян.

Из этих фактов видно, во-первых, что пришлая короткоголовая раса была много ниже европейской в умственном отношении и, следовательно, ни в каком случае не могла ее завоевать, во-вторых, что длинноголовцы не ушли из Европы, а постепенно смешались с пришельцами, образовав современную европейскую среднеголовую расу.

Отсюда положение дел представляется следующим образом: когда в конце ледникового периода льды начали отступать к скверу, то пространство земли, удобной для жизни, расширилось, а вместе с тем должно было установиться сухопутное сообщение европейского материка с азиатским. Европейцы, как охотники, в погоне за дичью разошлись по всей Европе, а часть их могла доходить даже и до Азии. Так как в это время наши предки стали уже предусмотрительны, то не трудно им было сообразить, что, живя только одной охотой, они неминуемо истощат запас своей дичи и затем принуждены будут голодать. Это заставило их приручать к себе животных, чтобы иметь постоянный запас мяса. А так как для скота в зимнее время нужно было иметь запас растительного корма, то приходилось собирать запасы злаковых растений необходимой принадлежности степи, которой была покрыта тогдашняя Европа. Впоследствии это привело людей к мысли культивировать злаки и положить таким образом начало земледелия.

Если человек делал экскурсии в Азию, то там в числе животных ему должны были встретиться и короткоголовые азиатские питекантропы, которых наши предки конечно пытались приручить.

Ляпуж, рассматривая условия тех местностей Европы, где черепа короткоголовых попадаются в наибольших количествах в раскопках, а затем принимая в расчет, что таких находок было очень много, обратил внимание на ту безумную роскошь, с которой совершались похороны обладателей дольменов. Он пришел к заключению, что похороны эти устраивались только королям и начальникам и производились руками короткоголовых рабов, которые могли быть доставлены сюда издалека путем торговли. Таким образом, говорит он, длинноголовые той эпохи осуществили идею Клеменса Руайе, предлагавшего приручать обезьян. «Они, имели элемент, которого недостает нам, — человека в состоянии животного».

Тот факт, что первобытная длинноголовая раса постепенно исчезла в Европе и заменилась среднегодовой после того, как туда прибыла короткоголовая, указывает ясно, что приручение питекантропов закончилось смешением с ними и падением гениального неолитического длинноголовца, а следовательно, мы, современные люди, являемся результатом этой помеси. Смешение, раз начавшееся в Европе, могло позже продолжаться в Азии, и Африке европейскими колонистами, а отсюда понятно загадочное исчезновение с лица земли как белого дилювиального человека, так и целого класса животных, питекантропов.

Вероятность такого события доказывается множеством фактов, которые будут изложены в последующих главах, теперь же приведем несколько таких доказательству наиболее бросающихся в глаза:

1) Верхи и низы современного человечества даже и в настоящее время так далеки друг от друга по наружности, по характеру, по уму, как два не очень близкие вида, один плотоядный, другой — растительноядный.

2) Факт непонятного исчезновения с лица земли питекантропов, на существование которых указывают как теоретически соображения, так и кости найденного в Европе и на Яве ископаемого питекантропа.

3) Предания многих народов о происхождении их от смеси человека с обезьянами или с другими животными (см. ниже).

4) Свидетельство Священного Писания о грехопадении первого человека, виновницей которого выставляется женщина.

5) Рассмотрение существующего у человечества социального строя, основанного на неравенстве людей, чрезвычайно легко объясняющегося с точки зрения нашей теории.

Конечно, вопрос о том, при каких условиях совершилось смешение белого дилювиального человека с питекантропом, очень труден для разрешения. Может быть, причиной смешения был недостаток женщине, а может быть, и что-нибудь другое. Но во всяком случае здесь не было ничего экстраординарного, а напротив, был только исполнен закон природы, общий для всего животного царства.

Как мы уже говорили выше, различные виды животных попадали в Европу перед ледниковыми периодами и подвергались там изменениям под влиянием борьбы за существование. Но мог ли хоть один из них переселиться туда целиком, до последнего экземпляра? Конечно нет, или только в виде очень редкого исключения, потому что никто его в Европу не загонял. Следовательно, при начале ледникового периода каждый или почти каждый вид делился на две части: одна попадала в Европу и подвергалась там усовершенствованию естественным отбором, а другая оставалась в Азии или Африке без изменения. Но теряли ли обе половины одного и того же вида стремление и способность к скрещиванию между собою, когда они снова встречались по окончании ледникового периода? Я думаю, что нет, потому что подбор только в редких случаях мог резко изменять половую систему животных.

Следовательно, в условиях, при которых совершалось усовершенствование каждого вида, уже лежал залог его будущего несовершенства. Он должен был рано или поздно скреститься с другой своей несовершенной половиной и при этом, во-первых, утратить часть своих полезных приобретений, а во-вторых, потрясти организм своих потомков процессом смешения. Позже мы увидим, что следы этого явления сохранились у большей части видов животного царства.

Свидетельствует ли это обстоятельство о беспорядке в природе и об отсутствии в мире закона прогресса?

Нисколько. Это только один неизбежный шаг на том длинном пути, по которому природа неуклонно и неустанно ведет все живущее к усовершенствованно.

На самок питекантропа, сделавшихся женами белого человека, и на их детей этот последний вначале не мог, конечно, иначе смотреть, как на одну из пород своих домашних животных, которых можно было, смотря по надобности, или съесть, или приспособить к какой-нибудь работе, или променять на что-нибудь соседям. Вот здесь-то и было положено основание рабству, которое нас теперь так возмущает. В самом начале оно не имело в себе ничего возмутительного и только в последствии стало таковым, когда человечество сильнее перемешалось и различие между рабами и господами уменьшилось. Через несколько поколений белая раса пала, а бывшие рабы от примеси благородной крови постепенно сравнялись со своими господами. В конце концов выработалось современное человечество, как ублюдок древних видов. Вот где была причина изменения человека в худшую сторону. Вот почему емкость черепа современного человека стоит ниже емкости первобытного, неолитического.

Очень естественно, что среднегодовая раса, которая явилась результатом смешения, и в физическом, и в умственном отношении была средней между расами первоначальными. «Там, — говорит, Гелльвальд, — где высокостоящая раса скрещивается с низшей, возникает, правда, продукт, занимающий середину между обеими, но если низшая раса при этом выигрывает, облагораживается, то высшая теряет, понижает уровень развития. Природа — величайшая аристократка, всякий проступок против чистоты крови жестоко карается ею» (9).

По-видимому, кроме сухопутных экспедиций, из которых привозились в Европу короткоголовые азиатские питекантропы, белые предпринимали и морские, в Африку. В пещерах Франции, относящихся к позднейшему (маделенскому) периоду неолитического века, было найдено несколько фигурок из слоновой кости, изображавших исключительно женщин со значительным развитием волосяного покрова по всему телу, длинными висячими грудями, объемистым отвислым животом и так называемой «стеатопигией» (чрезмерное развитие жира в ягодичной области)

(10). Черты этих фигурок очень напоминают женщин бушменов, готтентотов, кафров и карликовых народов внутренней Африки.

По словам путешественников, все тело африканских карликовых народов покрыто прямыми, хотя и свалявшимися волосами, живот большой и отвислый

(11). Длинными и отвислыми грудями отличаются преимущественно женщины бушменов, готтентотов и кафров (12). Что касается «стеатопигии», то, по-видимому, это чрезвычайно характерная черта африканских рас, отличающая их от остального человечества. Она замечается в самой сильной степени у женщин готтентотов, бушменов, намаков, кафров, боргосов, туземцев Сомали и пр. Кроме того, следы стеатопигии наблюдаются у народов северной Африки и южной Европы. Она есть в настоящее время у берберов, в отдаленную эпоху существовала в Египте, а в южной Европе во времена Рима, как видно из рисунков, найденных в Помпее, считалась признаком женской красоты (13).

Пока еще нельзя определить с достоверностью, когда именно белые люди стали выселяться из Европы, но, по-видимому, главная масса их держалась своей родины очень долго, вероятно, до тех пор, пока не стало в ней тесно. В окончательном же результате вся земля населилась смешанными расами, у которых тем более в жилах крови белого дилювиального человека, чем они ближе к Европе, что и доказывается, как мы увидим ниже, антропологическими данными.

Переселение, по всей вероятности, совершилось еще в каменном веке, так как каменные орудия найдены были путешественниками почти повсюду, а в некоторых местах сохранились и до настоящего времени. «Употребление металла, — говорит фон Котта, — началось, очевидно, только со времени отделения одних племен от других. Если бы металлы были коротко знакомы первым обитателям земли, то перешли бы, конечно, ко всем их потомкам» (14).

Примечания. (1) — БО, II. 531. (2) — Ч, I. 174; БР, I. 226 и 347; Ibid. II. 78–79, 400, 401, 687; БО, II. 576. (3) — БР, II. 78–79. (4) — БО, И. 575; Ю, II. 128; Ч, I. 174; ai. 333. (5) — БА. 177. (6) — БР, II. 826. (7) — Т. 252–253. (8)-AM. 236. (9) — Ч, I. 40. (10) — БА. 179. (11) — БР, I. 756. (12) — БГ, I. 189. (13) — БО, II. 75. (14)-ai. 333.

XI. Человечество — вид гибридный

Мы пришли к заключению, что человечество составилось из смеси двух видов. Но посмотрим, не впали ли мы таким образом в противоречие с теми данными о человеке, которые уже выработала наука?

Вопрос о том, принадлежит ли человечество к одному или ко многим видам, оказывается одним из самым труднейших для науки и еще не решен окончательно до настоящего времени. В отношении его ученые поделились на два лагеря. Французская школа с Брока во главе, держится полигенетического взгляда на происхождение человека, т. е. признает главные из человеческих рас видами. Немецкая же и английская школы — моногенисты, признающие единство человека и относящие человеческий род к одному виду, происшедшему из одного центра. Человеческие расы — только его разновидности.

Уже одно это несогласие между учеными указывает, что человечество представляет собою нечто отличное от всего остального животного царства. А так как ни одна из спорящих сторон не может окончательно опровергнуть другую, то это значит, что каждая имеет достаточно фактов на своей стороне.

Из самого факта существования полигенетистов следует, что человечество распадается на несколько групп, настолько удаленных одна от другой, что их можно принять за отдельные виды.

Однако, несмотря на несомненные и крупные расовые отличия в человечестве, поделить его на виды все-таки не так легко, как это может показаться с первого раза. Для этого существуют очень серьезные препятствия:

1) «Изменения типов внутри одного народа или расы так же велики, как и во всем человечестве» (1). «Между личностями одной и той же расы существует огромное различие в отношениях и размерах различных частей тела, в длине ног, в форме черепа, в устройстве зубов и мускулов, в направлении главных артерии, в умственных способностях и т. д.» (2). Цивилизованные нации представляют большее разнообразие, чем члены диких народов. Однако однообразие диких народов было часто преувеличено (3). Так, например, американские племена весьма различны по цвету кожи и характеру волос, между африканскими неграми встречается также легкое различие в цвете кожи и весьма большое в чертах лица. То же можно сказать и о всех других особенностях (4). «Относительно индейцев одного южно-американского племени м-р Батес замечает: «Между ними нет двух совершенно сходных по форме голов: у одного лицо овальное и черты правильные, другой же совершенный монгол по ширине выдающихся скул, форме ноздрей и наклонному положении глаз».

«Мы не знаем страны в Европе, — пишет Ранке, — где среди значительного числа людей встречалась бы только одна типическая форма черепа. То же самое показали измерения в других частях света. Так, черепа африканских и тихоокеанских народов, казавшиеся раньше исключительно типическими, разбились на множество разнообразных форм. В Австралии и среди чернокожих Африки найдены, наряду с длинноголовыми, средне и короткоголовые, наряду с короткими и широкими, длинные и узкие лица. Формы черепа, находимые в Европе, мы встречаем в их главных чертах по всей земле» (5). «Нигде на земле несмешанное по форме черепа население не занимает большие пространства. Лишь в очень немногих местностях главная форма черепа преобладает» (6).

2) Все расовые признаки странно между собою перемешаны: «Одинаковые формы встречаются у самых отдаленных народов, между которыми лишь самое смелое воображение может найти следы какого бы то ни было родства. С другой стороны, значительно разнящиеся черты мы находим у таких народов, между которыми не можем отрицать внутренней связи» (7). «Нет ни одного признака, который свойствен был бы одной какой-либо нации исключительно» (8).

3) Все расовые признаки встречаются нам в бесконечных переходах и переливах… все они соединены между собою промежуточными звеньями, выработанными в такой полной форме, что общая картина телесных отличий является нам как бы замкнутым кругом развития, среди которого единичная форма различается только благодаря пограничным линиям, искусственно проведенным» (9).

«ЕГовсюду можно проследить постепенные переходы от длинноголовых к короткоголовым и от коротко-и широколицых, косозубых до длинно- и узколицых и прямозубых. Всюду наблюдается смешение различных форм черепа или в виде чистых типических экземпляров или промежуточных форм» (10).

4) Рядом с крайним разнообразием отличительных расовых признаков замечаются многочисленные черты международного сходства. «Во время моего пребывания на корабле «Бигль» вместе с туземцами Огненной Земли, — читаем мы у Дарвина, — меня постоянно поражали многочисленные мелкие черты характера, показывавшие близкое родство между умами этих людей и нашими; то же самое повторилось относительно чистокровного негра, с которым мне случилось однажды сблизиться. Даже самые несходные из человеческих рас более похожи друг на друга по внешнему виду, чем можно было ожидать на первый взгляд, так, негритянские племена, за исключением некоторых, имеют черты кавказского племени. Хорошим доказательством этому могут служить французские фотографические портреты в антропологической коллекции парижского музея, снятые с представителей различных рас, большинство их могли бы быть приняты за портреты европейцев» (11).

Все перечисленные препятствия делают классификацию человечества на группы, называемые видами, совершенно невозможной. Этот факт как нельзя лучше иллюстрируется тем поразительным разнообразием мнений, к которому свелись попытки разных ученых определить число человеческих рас. Их не мешает здесь привести как удивительный курьез:

Человеческих рас: одна (Верт, Лунд), две (Врен, Мецлан, Мейнерс), три (Кювье, Жакино, Топинар, Брадлей, Гобино, Бюшинг, Далль, Клаус, Смит, Латам, Брока, Катрфаж, Лидекер), четыре (Линней, Кант, Циммерман, Лейбниц, Гекели, Карус, Ретщус, Кин, Бернье, Жофруа с. Илер), пять (Блюменбах, д’Омалиус, д’Аллуа, Окен, Гольдфус, Велькер), шесть (Бюффон, Дюмериль, Лессон), семь (Гентер, Причард, Флоуер, Пешель), восемь (Агасси, Мори), одиннадцать (Пикеринг), двенадцать (Ф. Миллер, Геккель, Герлянд), тринадцать (Деникер), пятнадцать (Бори де С. Венсен), шестнадцать (Дюмулен, Мальте-Брюн) восемнадцать (Колльман), двадцать две (Мортон), шестьдесят (Крауфорд) шестьдесят три (Берк), сто пятьдесят (Глиддон). Наконец американская школа допускает столько видов человечества, сколько возможно вообще установить народных типов.

«Эти колебания, — говорит проф. Петри, — от одной расы или вида до ста пятидесяти или даже до неопределенного числа производят удручающее впечатление; они беспощадно свидетельствуют о том, что наука в данном случае не имеет твердой почвы под ногами» (12).

И вот естественные препятствия, мешающие разделить человечество на определенное число видов, заставили школу моногенетистов признать «единство человеческого рода», т. е. принадлежность всего человечества к одному виду

Это учение основывается на следующих признаках, которые в то же время считаются характерными для всякого зоологического вида: 1) плодовитость между всеми человеческими расами при их скрещивании (13); 2) сходство в строении тела у всех людей и в их духовной деятельности (14); 3) непрерывный ряд промежуточных последовательных ступеней между всеми разновидностями человека (15); 4) невозможность по какой-либо человеческой кости определить вид, которому она принадлежит (17).

Но здесь встречаются новые препятствия: «Животные, принадлежащие к одному виду, несмотря на их индивидуальные различия, легко могут быть сгруппированы около известного типа с точно установленными признаками. Среди них мы всегда находим таких, которые близко подходят к типу своего вида. У человека этого нет. Его различия физические и психические так велики, что не дают ни малейшей возможности установить какой-либо общий видовой тип. Существенное отличие человека от животных заключается в том, что изменчивость его организма колеблется в значительно более широких пределах, нежели у животных (17). «Различие между англичанином и негром Золотого Берега, — говорит Ахелис, — так же велико, как между бурым медведем с его круглым лбом и белым с его светлой шубой и длинным плоским черепом» (18). В психическом отношении, как мы увидим ниже, различия между крайними пределами человечества так же велики, как между млекопитающими хищниками и их растительноядными жертвами, как между львом или тигром и бараном.

Из всего приведенного видно, что наша теория имеет право на существование, так как вопрос о классификации человечества еще не решен наукой. Далее теории полигенистов и моногенистов одновременно существовать не могут, как потому, что исключают друг друга, так и потому, что истина может быть только одна. Каждая из этих теории, взятая в отдельности, также не имеет права на существование, так как она обладает только частью истины, и каждая имеет факты, ею необъясненные. Чтобы найти истину, не остается ничего более, как взять от каждой теории только то, что в ней неопровержимо, а остальное отбросить. Но если мы это сделаем, то получается, что «человечество составляет один вид, но вид особенный, какого нет во всем остальном животном царстве. Особенность его заключается в том, что он распадается на множество групп, которые при общем сходстве обладают отличиями, принимаемыми в остальном животном царстве за видовые». Но какой же это вид?

Очевидно — гибридный, потому что он и только он один удовлетворяет всем требуемым условиям. Он — единый, потому, что сколько бы видов питекантропа ни вошло в смесь, их потомки все связаны между собою общей им всем кровью белого дилювиального человека. Он состоит из множества групп, или пород, в которые вошли всевозможные комбинации чистокровных видов, то приближающиеся к белому человеку, то он него удаляющиеся. Самые крайние группы вида резко различаются между собою, потому что в одних преобладают черты белого человека, в других — питекантропа.

Следовательно, данные антропологии не только не отрицают наше положение, но прямо подтверждают, что человечество — вид гибридный.

Примечания: (1) — М, I. 252. (2) — Ю, II. 15. (3) — Ю, II. 16. (4) — Ю, II. 124. (5) — БО, И. 276. (6) — БО, II. 248. (7) — Е. 223. (8) — БЖ. 93. (9) — БЖ. 93–94 и 99. (10) — БО, II. 276. (11) — Ю, II. 119 и 127. (12) — БЖ. 79. (13) — Е. 221. (14) — Е. 221. (15) — БП. 263. (16) — БП. 265. (17) — М, I. 215. (18) — Е. 221.

XII. Возможна ли плодовитая помесь между белым человеком и питекантропом с точки зрения законов скрещивания?

Выше мы привели одно из доказательств, при помощи которого моногенисты пытаются установить принадлежность всего человечества к одному виду: они ссылаются на полную плодовитость между всеми человеческими расами. Но если бы действительно вполне плодовитое потомство могло давать только пары одного и того же вида, то наш взгляд на смешение белого дилювиального человека с питекантропом подвергся бы сильному сомнению. Выходило бы или что белый человек принадлежал к одному виду с питекантропом, или что он не мог с ним смешаться, как представитель другого вида. Оказывается однако, что плодовитость — один из самых ненадежных признаков для того, чтобы судить о принадлежности живых существ к одному виду. «У наших домашних животных, говорит Дарвин, — различные породы при взаимном скрещивании совершенно плодовиты, а между тем они произошли от двух или более видов… Мы должны или отказаться от веры во всеобщее бесплодие видов при скрещивании, или смотреть на бесплодие у животных не как на признак неизгладимый, а как на такой, который может быть устранен приручением»… «Избежать того заключения, что некоторые виды вполне плодородны при скрещивании, мы можем только тем, что станем называть разновидностями (а не видами) все формы, вполне плодовитые между собою» (1).

Но еще яснее обрисуется перед нами этот разряд явлений, если мы познакомимся с тем, что собрал о скрещивании или гибридизме у животных известный французами антрополог, Брока (2).

«Животные, — говорит этот автор, — ищут в любви обыкновенно себе подобных, в границах своего вида, но иногда, под давлением сильного полового чувства, спариваются с животными других видов, в особенности близких с ними зоологически. В этом отношении самцы вообще менее колеблются в выборе, чем самки. До какого зоологического предела простирается возможность подобных связей, еще в точности неизвестно, но наблюдения доказывают, что спаривание случается иногда между очень отдаленными видами». Автор приводит целый ряд случаев, по его словам, вполне достоверных, наблюдавшихся известными естествоиспытателями, когда спаривались между собою такие отдаленные виды, как бык и лошадь, собака и свинья, собака и гусь, кролик и курица, утка и петух, кошка и крыса, попугай и, канарейка и т. д. Что и сам венец творения, человек, не избег такого рода противоестественных сношений, доказывается запрещением, наложенным на них в Библии (3). Связи между очень отдаленными видами остаются, разумеется, в большинстве случаев бесплодными, но дальность вида не всегда служит препятствием к плодовитости потомства. Так, козы и овцы значительно дальше отстоят друг от друга в системе зоологического родства, чем лошадь и осел, а между тем из сравнения полной плодовитости ублюдков от первых с бесплодием потомства у последних можно заключить, что степень близости между видами не может служить мерилом плодовитости гибридов. Для того чтобы предсказать, будет ли потомство двух известных видов плодовито или нет, мы не имеем никаких научных данных и можем получить их только путем непосредственного опыта, так как законы скрещивания в точности неизвестны. Единственно, что можно сказать о скрещивании, это то, что гибридизм редко переступает границы между «родами».

Приблизительно такое же мнение высказал и Дарвин. «Виды, — писал он, — относящиеся к отдельным родам, скрещиваются очень редко, а относящееся к разным семействам никогда не скрещиваются между собою. Впрочем, параллельность эта далеко не полная, потому что множество тесно родственных видов не соединяются между собою или соединяются с большими затруднениями, тогда как другие виды, резко отличные друг от друга, скрещиваются очень легко. Трудность эта вовсе не зависит от естественного развития в сложении, а, по-видимому, исключительно от „полового сложения66 скрещиваемых видов» (4).

Таким образом, утверждение наше, что современное человечество произошло от смеси белого дилювиального человека с питекантропом, не встречает препятствия с точки зрения законов скрещивания, так как сущность этих законов, как видно из предыдущего, еще пока неизвестна.

Примечания. (1) — Ю, I. 186; ib. III. 406. (2) — I. 415–428. (3) — BP, XVIII. 23. (4) — Ю, III. 406.

XIII. Следы белой расы есть во всем мире

Специалистам очень хорошо известно, что деление человечества на расы искусственно, что оно носит временной характер и цель его была скорее педагогическая, чем ученая.

Но широкая публика, познакомившаяся с этой классификацией в годы юности по учебникам географии, приписывает ей более серьезное значение, чем она заслуживает. Расы, изученные по картинкам и статуэткам, представляются нам чем-то не только типичным, но строго определенным и резко разграниченным, тогда как это существует только в нашем воображении.

На самом деле между человеческими расами нет скачков, а существуют такие же постепенные переходы, как между нашими блондинами и шатенами, как между людьми высокого и среднего роста. А потому нет ничего удивительного, что в Европе, о которой мы привыкли думать, что она населена исключительно «белыми», у ее населении оказывается примесь желтой и черной рас, а во всех остальных частях света у цветных туземцев повсюду видны следы белой расы.

Чтобы в этом убедиться, послушаем рассказы известных географов, антропологов и путешественников.

В старинных учебниках географии человечество разделялось (по Блюменбаху) на 5 главных рас: 1) белую, или кавказскую; 2) желтую, или монгольскую; 3) черную, или эфиопскую; 4) медно-красную, или американскую; 5) коричневую, или малайскую.

Но такое деление к нашему времени устарело и оставлено как несоответствующее действительности.

Прежде всего была отвергнута самостоятельность коричневой малайской расы как переходной, происшедшей от смешения белой, желтой и черной в известной пропорции. Вслед за ней та же судьба постигла и медно-красную, американскую расу, которую немецкая и французская антропологические школы отказались считать самостоятельной на том же основании, как и малайскую, и лишь английская продолжает еще ее отстаивать.

Название краснокожие, говорит Топинар, придано американцам не столько по причине окраски их кожи, сколько по очень распространенному между ними обычаю красить себе волосы и кожу в красный цвет. В действительности они представляют разнообразные оттенки от светлого у антисенов в центральных Андах до темно-оливкового у перувианцев и черного у древних калифорнийцеев. Кроме того, медно-красный или коричневый цвет кожи, который считали прежде исключительной принадлежностью американцев, очень широко распространен в Полинезии, где также встречаются тоны светлые, желтые и бурые. В Африке красный и желтый цвета кожи также очень обыкновенны в особенности на юге, в центре и у источников Нила. Фульбы — цвета желтого ревенного, бишари — часто цвета красного дерева. Кроме того, известно, что древние египтяне рисовались на их памятниках» — красными. А потому старая классификация, приписывавшая красный цвет исключительно индейцам, должна быть признана неудовлетворительною» (1).

Следовательно, таких рас, в существовании которых уже никто не сомневается, остается только три: белая, желтая и черная. К этому числу приходило и прежде большинство ученых, начиная с Кювье, и теперь приходят новейшие систематики.

Хотя антропологические признаки у всех рас сильно перемешаны, но некоторые из них все-таки считаются преобладающими или типичными у каждой из рас. Главнейшие из этих признаков я и собрал здесь в таблице для того, чтобы облегчить чтение дальнейшего, изложенного в этой главе.

Европа

Хотя мы привыкли причислять население Европы к одной белой кавказской расе, но оно далеко не однообразно. По Деникеру, оно разделяется на шесть белых рас, причем между их внешностью и языками нет почти никакого соответствия. Из них наибольшее сходство с белой дилювиальной, длиноголовой расой сохранила так называемая «северная». Она отличается светлым цветом кожи, волос и глаз, очень высоким ростом и длинноголовостью. Живет она на Скандинавском полуострове, в Дании, в Англии, в Голландии, в Северной Германии, в Прибалтийских губерниях России и в Финляндии.

Помесью белой расы с желтой считается раса «восточная», подкороткоголовная с прямыми светло-желтыми или льняными полосами, с квадратным лицом, вздернутым носом и голубыми или светло-серыми глазами. Эту расу находят в Пруссии, в Силезии, в Саксонии, в Литве, в Польше и в России.

Смесь белой расы с черной называется «Иберийской» или «Средиземноморской»; она длинноголова, с черными курчавыми волосами, смуглой кожей и прямым или вздернутым носом.

Наконец, три остальные расы, живущие в южной и средней Европе, судя по их описанию, представляют собой смесь всех трех рас, белой, желтой и черной в различных пропорциях, они коротко- или среднеголовные, роста высокого или среднего, с волосами черными или каштановыми, то прямыми, то волнистыми, с глазами светло- и темно-карими или черными (3).

Но надо сказать, что классификация европейского населения по антропологическим признакам считается делом в высшей степени трудным и впасть в этом отношении в ошибку нет ничего легче, так как «европейские расы сильно смешанные». «Каждая этническая группа, — говорит Ранке, — есть продукт смешения и скрещивания многих рас. Нет такого племени в Европе, которое состояло бы ныне лишь из одной расы» (4).

Африка

В литературе очень часто называют Африку «черным материком» по цвету кожи ее жителей, но такое название, равно как и мнение, что Африка по преимуществу населена неграми, совершенно не соответствует действительности.

«Еще не так давно, — говорит Вирхов, — весь „черный материк“ рассматривался в Европе как одна антропологическая единица; черная раса или негры принимались за людей одного племени. Мало-помалу, однако, научаются расчленять их и определять связь между отдельными членами» (5).

Гартман в своем сочинении о народах Африки высказывает мнение, что понятие о расовой однородности негров ложно. Среди негров, пишет он, существуют такие племенные различия, что «мы должны совершенно оставить обыденное мнение о негрском типе, который определяется волнистыми волосами, вздернутым носом, толстыми губами и черной кожей. Пусть подобные фигуры рисуются на лавочных вывесках, — антропология таких типов не знает». Точно также и Пассавант предостерегает от употребления слов: «известный негрский тип», потому что эта фраза не имеет никакого значения. «Если форма негрского черепа колеблется между крайней долихоцефалостью и начинающейся брахицефалостью, если рядом с широким и плоским носом мы видим узкий и крючковатый, если цвет кожи переходит от светло-бурого до самого черного и часто являются тона желтоватые или красноватые и если, сверх того, мы встречаем два сорта волос, то нужно отказаться от претензий установить общий негрский тип» (6).

«Известно, — говорит Вайтц, — что вся северная часть Африки, включая и Египет, не может считаться негритянским. Жители его, берберы и копты, также чужды неграм, как и прибывшие сюда позже арабы». Даже самая характерная черта белого человека, белокурый тип, найдена была в Тунисе, Алжире, Марокко, Сахаре и на Канарских островах. Но, кроме того, белые туземцы известны на юге Африки. Вайтц указывает два центра их в Маниссе и Блидо. Происхождение этих двух народов и до сих пор темно. Одни предполагали в них потомков арабов, другие португальских золотоискателей XVI века, но ни то ни другое еще не доказано.

Если затем от Сахары и Египта подвигаться на юг, во внутреннюю Африку, то, прежде нежели достигнем страны настоящих негров, мы должны пройти очень широкий пояс народов, которые всеми исследователями считаются переходными между черной и белой расой. Сюда относятся: абиссинцы, бежда, нубийцы, галла, массаи, вагумы, бонги и народы Борну. Такими народами населена вся нильская область от тропика Рака до экватора. Затем в Судане лежит широкий пояс соприкосновения двух небольших этнических групп хамито-семитской (белой) и негроидной. «Если мы, — говорит Ф. Ратцель, — допустим вместе с Вайтцем, что галласы, нубийцы, готтентоты, кафры, народы Конго и мадагассы (на острове Мадагаскар) не настоящее негры, если мы также с Швейнфуртом исключим из числа их шиллуков и бонго, то мы должны будем признать, что Африка на своей периферии обитаема другими народами, а не настоящими неграми. Точно так же внутри материка, от южной его оконечности и далеко заходя за экватор, мы находим светлокожих африканцев и так называемых банту. Для негров при таком критическом отношении к ним остается полоса земли не более 10–12 градусов широты к югу от устья Сенегала к Тимбукту и оттуда до страны Сеннаар. Причем эта значительно урезанная раса перемещена еще со множеством представителей других рас. По Латаму, настоящая страна негров простирается лишь от Сенегала до Нигера». Об остальных африканских народах говорит, что они «настолько перемешаны между собою, что о подборе настоящих негров не может быть и речи. Это было бы напрасным трудом». О внутренней Африке Швейнфурт передает, что «смешение тамошних народов беспримерно» и что «невозможно найти элементы тела, составные части которого обладают чрезвычайной подвижностью».

Что касается западных негров, между Сенегалом и Нигером, которые признаются за «настоящих», то и об их типичности мы находим в этнографической литературе отзывы весьма неблагоприятные. «Неграм западного берега, — говорит Ф. Ратцель, — гораздо дольше, чем неграм, востока, «кафрам», в обширном смысле, приписывали настоящие негрские признаки. Прежде существовало стремление какую-либо часть Африки предоставить настоящим, т. е. обезьяноподобным, неграм… Но и западные африканцы давно уже не походят на те карикатуры, какими их представляли во времена плохих этнографических изображений. Бастиан высказался почти уже сорок лет тому назад о невозможности найти условный негрский тип, что было результатом его западно-африканских исследований. Попытку установить особую западноафриканскую расу можно считать безнадежною».

Если от этих общих взглядов на черную расу мы обратились бы к описаниям африканских племен, составленных различными путешественниками, то почти у каждого народа окажутся свойства, сближающие его с белыми и отличающие от других черных. Об одном племени говорят, что у него «смягченный негрский тип» (жители-Кордофана) или «негроидный» (языческие племена Дарфура, Багирми и Гаусса). О других, что у них цвет кожи не негритянский, например, красно-бурый (бонго), светло-бурый (баньяны), красный и бурый (фулахи), бронзовый (ваганды), шоколадный (нямнямы и монбутто). У третьих встречаются различные оттенки кожи от самых светлых до самых темных (зулусы, кафры, баланда) или женщины светлее мужчин (туземцы над Луалабой). У пятых замечается «отклонена от негритянского типа» (овагереры, негры Западного берега) или «отсутствуют некоторые характерные признаки негров» (племя бертат). У шестых — «европейский тип лица» (кафры, балемпы). У седьмых черный цвет кожи, но «греческий профиль» (мангаджи) и т. д.

Ничего нет удивительного поэтому, что самое существование негритянского типа подвергается сомнению. Ранке говорит, что у кафров «пытаются отыскать типическое строение негра, установленное схоластически, и естественно не находят, так как подобного этнического типа вообще не существует. Исследования немецких путешественников по Африке, обладавших прекрасной анатомической подготовкой, Фритча, Гартмана, Нахтигаля, Баспана, Фалькениитейна и многих других не могли открыть негрского типа или находили его лишь в единичных случаях» (7).

Азия

Известно, что вся юго-западная Азия, включая Ост-Индию, с древнейших времен была ареною деятельности арийских и семитических, т. е. белых племен, а потому, отыскивая в Азии белый элемент, нет надобности даже и касаться этой обширной части азиатского материка. В остальной же Азии, которую мы привыкли считать населенной желтыми племенами, по словам Катрфажа, «следы смешения видны повсюду». «Если исключить, — говорит этот ученый, — собственно монголов, калмыков, якутов, несколько изолированных тюркских племен и тунгузов, то все остальные народы желтой расы представляются помесью с белыми». Однако и эта небольшая горсточка чисто желтых людей несколько поредеет, если добавить со слов Ф. Ратцеля, что у бурят, относимых обыкновенно к монголам, замечаются белокурые волосы, а волосы у калмыцких детей зачастую оказывались каштановыми.

Делая детальный обзор народов «желтой расы», приходится исключить из числа их очень крупные народные группы, которые Катфраж прямо причисляет к белой расе. Если бы мнение этого ученого оказалось даже преувеличенным, то в примеси у этих народов белой крови сомнения быть не может. Таким образом, к «белой расе» относятся им финны (вогулы и остяки), живущие в западной Сибири, чукчи (между рекою Анадырью и Ледовитым океаном), айны, населяющие остров Иессо, часть Нипона, Сахалин, Курильские острова и острова Лиу-Киу, и наконец малайцы полуострова Малакки и Зондских островов.

Тюркская ветвь монгольской расы, по словам Катрфажа, «путем скрещиванья приближается к белой». Сравнение черепов древних обитателей Алтая, так называемых «алтайских рудокопов»? привело академика Бера к признанию «тожества их с черепами скифскими». Черепа, вырытые из некоторых могил в долине верхнего Енисея, оказались длинноголовыми, а погребальные гипсовые маски напоминают европейский тип. Тюрки Туркестана в окрестностях Кульджи, а также население Кашгарии и Семиречия составляют несомненную помесь белой расы с желтой». У киргизов Туркестана и у некоторых таджиков Персии Топинар указывает «белокурый тип». Самоедов, живущих на севере Сибири, Миддендорф считает «помесью финнов (т. е. белых) с монголами».

В пределах обширной Китайской Империи присутствие белого элемента также вне всякого сомнения. Во-первых, физиономии тибетцев, напоминающие цыган, казались Пржевальскому «смесью монгольских и индийских черт». Затем в западном Китае, по направлению к Тибету, у тангутов «встречаются элементы, чуждые монгольской расе», они имеют вид «монголов, смешанных с цыганами». То же самое можно сказать о населении Кашмира, Непала и Бутана, а также о тераях подгималайских. На юге Китая Топинар находят «белокурый тип, европейские черты лица и обильную бороду» у китайских горцев мяо-тзэ и лалов. В Манджурии Клапрот, Барроу и Кастрен также нашли «белокурый европейский тип». О корейцах Катрфаж сообщает, что они имеют «европейские черты лица, светлые волосы и густые бороды, напоминающие айнов». Наконец, даже и сами китайцы, кажущиеся нам наиболее типичными монголами, имеют некоторые особенности, сближающие их также с белыми. Во-первых, у них в противоположность всем другим желтым преобладают «длинноголовые», во-вторых, древние китайские знаменитости, мандарины, а в том числе и Конфуций, изображаются на старинных китайских рисунках непременно с длинной и густой бородой, которая у современных китайцев почти отсутствует. «Китайский народ, — говорит Деникер, — является результатом весьма сложного смешения. Уже на основании исторических документов позволительно предположить, что в состав его входят не менее пяти или шести различных элементов».

В Индокитае Катрфаж считает жителей Лаоса «помесью желтых с индусами», а в Тонкине французские этнографы находят «белокурый тип» у народов То, Ман и Мао.

Даже в самом отдаленном северо-восточном уголке Азии, на так называемом Дальнем Востоке, не обошлось без белого элемента. Кроме чукчей, о которых уже было упомянуто, Катрфаж считает коряков и камчадалов «помесью чукчей с желтыми», а японцев признает «сильно смешанной» расой, составившейся из «белых» айнов, «белых» малайцев, желтых и негритосов. А Бельц указывает, что высокие японские классы «приближаются к европейцам сравнительно большим ростом, стройным телосложением, орлиным носом, небольшим ртом и проч». Между ними, по его словам, встречаются типы «кавказские и европейские» (8).

Америка

Об американских расах мнения антропологов почти там же, как и об африканских. Вот, например, что пишет об них Кольман: «В Америке мы не найдем ни одного народа, ни одного племени, ни одной орды, которые бы составлялись из потомков одной и той же расы. И там также в каждой этнической целости, находим антропологическую разнородность. И там также видим смесь общин, племен и народов, но не рас. Типы социальные и этнологические затираются так, что поверхностный наблюдатель видит перед собою однородную расу. Но это — заблуждение, краниолог и антрополог укажут ему в каждой такой якобы однородной группе мирно живущих рядом друг с другом представителей различных рас, которых отличительные черты не изменились многие века» (9).

Топинар говорит об американских индейцах, что они без сомнения происходят «от блондинов, ввезенных из Европы, как бы ни была отдалена эпоха, к которой относят этот ввоз и какова бы ни была причина, приведшая их сюда». Предание такого рода существует между бороносами в чиллийских Андах, у которых встречаются «голубые глаза», сопровождаемые то черными, то «светлыми или рыжими волосами», с обыкновенными чертами американских рас. Другой, замечательный пример, это — манданы, у которых также черные волосы, а глаза карие, «серые или голубые». Находят также «серые глаза» между атапасками, «светлые волосы» — у липанис, «цвет кожи очень светлый» между антисенами и колошами (10).

«Большая часть американских народов, — говорит Ш. Летурно, — очень близка к великой монгольской расе. Но надо отметить следующий любопытный факт: американский индеец тем более приближается к монгольской расе, чем южнее он живет. Так, туземцы, живущие на берегах Амазонки, являются совершенным типом желтой расы. Наоборот, индеец Северной Америки, тоже принадлежащий к монгольской расе, вместе с тем приближается некоторыми своими физическими чертами к белым расам. Мы приходим к интересному выводу: северная Америка, должно быть, получила контингент иммигрантов европейского происхождения, быть может, даже из бассейна Средиземного моря. Несомненно, что краснокожие Северной Америки обнаруживают все черты метисов, происшедших от смеси монголов с белыми, и что некоторые разновидности их, например, столь любопытное племя манданов, тяготеет даже более в сторону белой расы, чем желтой».

«Многие из северо-американских индейцев, — говорит Ф. Ратцель, — безусловно, выделяются примесью чуждой крови». Отличительные черты некоторых из этих народов, хиваросов, ньюфаундленцев и гайдахов, принадлежат белой расе, как-то: «большой рост, стройность, мало прогнатическое лицо, правильные черты лица, интеллигентное выражение, тонкие губы, маленькие зубы, прямолежащие глаза, изогнутый нос, светлый цвет кожи» и пр.

Первые европейские завоеватели Америки вспоминают о существовании в их время «светлолицых бородатых людей» в Канаде, по берегам Миссури и в Андах, а мексиканские хроники указывают на них в центральной Америке. На типы «средиземноморской белой» расы указывают у антисенцев и караибов. Но многочисленнее всего «светлолицые элементы» в северо-западном углу Америки.

В Центральной и Южной Америке особенно на Юкатане древнейшие мексиканские барельефы изображают людей «с носами еще более горбатыми, чем у семитического типа». Такой нос образует традицию стиля мексиканских и перуанских художников. Известно также, что предания Мексики и Перу представляют основателями этих двух государств пришельцев, «белых и бородатых людей».

Из числа южно-американских народов многие исследователи выделяют людей «светлокожих, светлобородых, голубоглазых, великорослых», т. е. опять-таки с отличительными признаками белой расы. Сюда относятся народы: майруна, юракары (имя которых означает «белые люди»), бороносы, манданы, антисы и пр. (11).

Об огнеземельцах Мартин выражается: «Если бы мне пришлось высказаться определенно по поводу этого важного вопроса (происхождения огнеземельцев), то я остановился бы, как на самой вероятной гипотезе, на первичном переселении их из Европы. Уже не раз допускали с большим или меньшим правом сходство послетретичной европейской, так называемой неандертальской, расы с первобытной американской» (12).

Полинезия, Микронезия и Меланезия

«Порода людей на островах Тихого океана, — говорит Ф. Ратцель, — была уже Форстером разделена на две главных группы: одну — более светлого цвета, хорошо сложенную, с сильной мускулатурой, достаточным ростом, другую — более черную, с кудрявыми, шерстистыми волосами, более худощавую и малорослую. Это полинезийцы и меланезийцы новейших этнографов. Их нельзя строго отделить друг от друга: там, где предполагались одни лишь члены последней группы, оказывались светлокожие и прямоволосые представители и даже целые племена другой группы. Финш изображает следующим образом обитателей порта Моресби: «Здесь находятся все видоизменения от совершенно гладких до скрученных папуасских волос, кудрявые головы, между прочим, и красновато-белокурые встречаются часто, нередки, и японские, и еврейские физиономии и люди с орлиными носами, напоминающие краснокожих. То же можно сказать и об окрашивании кожи». Вообще путешественники черты лица полинезийцев называют то «европейскими», то «еврейскими», то монгольскими. Катрфаж думает, что «полинезийцы составились из смеси трех великих рас: белой, желтой и черной». Цвет их кожи, по Вайтцу, колеблется между светло- и темно-бурым с оттенком в желтый или оливково-зеленый. Замечательно, что самые светлые племена живут на экваторе. Рост варьируется так необыкновенно, что это непостоянство много раз внушало наблюдателям мысль о «сильном смешении».

Из числа полинезийцев особенно выделяются самоанцы и тонганцы своим «белым цветом кожи». Они немного темнее загорелых от солнца европейцев. Тонганцев же за их красоту называют англо-саксами Южного океана. На Новой Зеландии по цвету кожи различаются даже три племени: одно — «белое или желтое», другое — бурое и третье — черное, негрообразное. Особенно «густой бородой» отличаются туземцы о-в Такелау и Помоту.

Микронезийцы по цвету кожи «еще светлее» полинезийцев.

В Меланезии «наибольшим сходством с европейцами» отличаются каролинцы, туземцы о-ва Ротума и сикоянцы, «исполинского роста с совершенно европейскими лицами» (13).

Что касается австралийца, которого считали больше животным, чем человеком, то Гекели прямо относит его к типу «европейских брюнетов». «Всюду, — замечает по этоме поводу Ранке, — где мы блинже узнаем человека, он оказывается в тесном родстве с европейцем». (14).

Таким образом, мы видим, что на всем свете находятся следы примеси к разным цветным расам белой. К этому не мешает еще добавить, что в разных частях света между цветными расами попадаются предания, верования и обычаи, идущие из отдаленной древности, которые указывают, что кое-где сохранились даже воспоминания о тех древних временах, когда белая раса выступала сильнее, чем теперь, потому что была менее смешана с расами цветными. Так, народные имена некоторых цветных племен, как фулахи и мандинго (в Африке) и юракары (в южной Америке) означали на местных языках — «белые люди». Собственные предания вагумов (на Ниле) и зачатки истории Уганды и Уньоро показывают, что происхождение их от светлокожих людей столь же постоянны в их преданиях, как и происхождение этого народа с севера, с северо-востока или с востока. В семье властителей Уньоро господствует убеждение, что их предки были на половину белыми и что вся Африка некогда принадлежала белым. Далее между черными народами Африки, Австралии, о-ва Тасмании, о-ва Танна, Новой Гвинеи и Новой Каледонии существовало верование, судя по его широкому распространению, очень древнее, что после смерти они обратятся в белых. Поэтому туземцы Австралии некоторых белых принимали за людей умерших ранее или за своих предков (15).

Любопытно, что в Конго, по словам Вайтца, идолы имеют европейскую физиономию. Особенно интересен один найденный там деревянный идол, который имеет «выдающийся нос, маленький рот, тонкие губы и хорошо сложенный лоб», т. е. несомненные признаки белой расы (16).

Примечания. (1) — БЭ. 355. (3) — БР, II. 833–834. (4) — БО, II. 542. (5) — БО, II. 397. (6) — Э. 157–158. (7) — БР, И. 5, 109, 128, 130, 147, 189, 192, 224, 249, 250, 269, 300, 302, 303, 347, 431, 523, 524, 534 и 547; М, II. 71, 72, 354, 381, 456; БЪ. 439; ВМ, V. 27; БО, II. 116. (8) — БР, I. 7; Ibid. II. 410, 562 и 564; БЪ. 439; Ч, I. 307; АК. 145, 149, 165, 167 и 217; АЗ. 44, 69, 73 и 75; 35; аа. 441, 464. (9) — Э. 156. (10) — БЭ. 467. (11) — АС. 103; М, III. 57, 534 и 541; БР, I. 487, ГА. 1894, IX. 872; АК. 176; ГЕ. 1897, IX. 159, 160 и 169. (12) — БО, II. 396. (13) — БР, I. 145; АИ, II. 352; ВХ. 1871, IV. 154; М, V. 49, 50, 53, 55, 185; М, VI. 1-12. (14) — БО, II. 396. (15) — БУ, I. 108, 188; АЬ. 163; АН. 163 и 178; АВ, I. 29; М, II. 30; М, III. 59 и 180; М, VI. 809 и 810; АП. 71; БХ. 205 и 437; БУ, I. 188. (16) — М, II. 181.

XIV. Физическое сложение и характер крайних пределов человечества

Если современное человечество, как помесь белого дилювиального человека с питекантропом, занимает во всех отношениях середину между своими предками, то изучая его крайние типы, мы получим понятие об этих предках, для чего должны только помнить, что, по условиям смешения, высший предел, до которого достигает современное человечество, должен стоять ниже дилювиального человека, а низший — выше питекантропа. С этой целью я и собрал здесь данные о физическом строении, об уме и характере высших и низших рас человечества. Начнем с характеристики их физического строения, как о нем сообщается в антропологической литературе.

Физическое строение низших рас

Прежде всего, я должен напомнить читателю, что чистых человеческих рас на земном шаре не существует, а есть только смешанные, в которых густо переплетены свойства белого дилювиального человека со свойствами питекантропа. Поэтому найти такую расу, у которой были бы собраны все черты питекантропа, немыслимо. Такой целью я и не задаюсь, а хочу только нарисовать идеального представителя низших рас, черты которого собраны от различных племен и народов, принадлежащих к так называемым «низшим расам».

Герберт Спенсер и Вирхов обращают внимание на выдающуюся низкоросл ость дикарей. Первый из них дает даже длинный список диких племен, отличающихся очень низким ростом (1). Это свойство наружности происходит главным образом от коротких в сравнении с туловищем ног. Ноги дикарей, кроме короткости, отличаются еще тонкостью, слабым развитием икр, кривизной и слабостью. Колени их несколько согнуты, а потому способность дикарей к передвижению страдает большими недостатками. Походка их характеризуется наблюдателями как «тяжелая, переваливающаяся, при сильном махании рук». Ходят они тихо, несколько наклонившись вперед, как будто ищут потерянное. Каждый делаемый ими шаг сопровождается каким-то ковылянием». По словам Швейнфурта, один из людей племени акка, служивший у него несколько месяцев, никогда не мог донести полного блюда, не расплескав его. Эта черта, по словам Герберта Спенсера, имеет отдаленную связь с тою же отличительною особенностью у обезьян. «Редко негр стоит прямо, — говорит Карл Фохте, — обыкновенно колена его несколько согнуты и часто голени искривлены наружу» (2).

Руки дикарей, наоборот, длинны сравнительно с туловищем, что опять, таки увеличивает их сходство с обезьянами (3).

Верхняя часть грудной клетки плоска и сильно сужена, но расширяется внизу для поддержания громадного живота. О животе низших рас пишут, что он «висячий» или «отвислый» и «чрезвычайно выдающийся» (4). Все брюшные железы несоразмерно велики, особенно печень и придаточные почки. Эти органы как будто постоянно страдают венным переполнением (5).

Дикари худощавы, плечи их угловато выступают, лопатки и ключицы сильно выдаются. Седалищные части мало выдаются, таз сильно наклонен и ноги кажутся слегка отодвинутыми назад.

Голова слишком велика относительно туловища, что дает им сходство с карликами (6).

По мнению анатома и путешественника Густава Фритча, «между скелетом дикаря и европейца такая же разница, как между скелетом дикого животного и прирученного того же вида. Гармоническое развитие человека, — говорит он, — возможно только под влиянием культуры. Пластически красивое тело среди дикарей встречается реже, чем среди нас, по-видимому, отживших культурных людей. Нормально развитой германец по отношению к пропорциям, к силе и полноте форм, стоит выше среднего человека, принадлежащего к племени банту. Между тем как банту относятся к самым сильным и закаленным племенам Африки» (7).

Иные из дикарей кажутся по наружности сильными и хорошо сложенными с громадным развитием мускулатуры, но динамометр показывает и на деле они оказываются ниже нас по своей мускульной силе или даже просто слабосильными. В длинных, утомительных путешествиях они быстро теряют силы и устают (8).

Что касается других наружных признаков низших рас, как устройство головы, черты лица, строение кожи и волос, различие по полам и пр., то о них я здесь говорить не буду, так как все это рассмотрено в различных главах моего сочинения по поводу различных более или менее важных вопросов. А теперь перейду к чувствам низших рас.

Чувства низших рас

По словам Герберта Спенсера, у низших рас «существует сравнительное равнодушие к неприятным или мучительным ощущениям, или, лучше сказать, ощущения эти не имеют столь острого характера. Про разных дикарей рассказывают, что самые поразительные перемены температуры не вызывают у них никакого ощущения. Они преспокойно поправляют голыми ногами горящие уголья, погружают руки в кипящее содержимое котлов и чрезвычайно равнодушны к суровостям климата. То же самое замечается и по отношению к ощущениям, вызываемым телесными повреждениями. То спокойствие, с которым они переносят самые серьезные операции, невольно заставляет нас прийти к убеждению, что причиняемые им страдания должны быть гораздо меньше тех, которые были бы вызваны при тех же условиях у людей высших типов» (9).

По тому же поводу у Карла Фохта мы находим следующее: «Относительно тонкости чувств негры вообще, кажется, уступают людям белой расы и вовсе не соответствуют тому мнению, по которому диким народам в естественном состоянии приписываются более острые чувства. Зрение даже обыкновенно бывает тупо. Обоняние, вкус и слух не отличаются ни особенной тонкостью, ни остротой. Осязание не особенно тонко, осязательные сосочки на концах пальцев развиты гораздо менее, чем у белых, но самое поразительное явление относится к ощущению, к кажущейся по крайней мере нечувствительности негра к боли» (10).

Чувство любви слабо развито у низших рас. Они удивительно холодны и равнодушны друг к другу. У многих из них не существует слов «любить», «любимый», «милый» (11).

Половое чувство также слабее у низших рас, чем у высших. Дикари вовсе не проявляют нежности к женщинам в виде поцелуев, объятий и пр. (12).

Способность, по выражению французов «faire amour en tous temps», невидимому есть исключительная принадлежность высших рас, а у самых низших, наоборот, существует, как у остальных животных, периодическое спаривание раз или два раза в году. Вестермарк, много занимавшийся этим вопросом, находит остатки такого порядка вещей у калифорнийских индейцев, у туземцев западной Австралии, у дравидийских племен Ост-Индии и у многих африканских племен (13).

Чувство стыдливости надо также признать принадлежностью высших рас, так как у многих из низших рас его совершенно нет. Еще Геродот и Страбон указывали на тамилов и кельтов Ирландии, как на людей, совершавших любовный акт публично. Из числа же современных дикарей такое явление наблюдалось у калифорнийских индейцев, алеут, эскимосов, гуякурусов в Парагвае и гуаранисов. Другие народы выказывают тоже недостаток стыдливости полным отсутствием одежды, как бушмены, жители Андаманских островов и др. (14). Но из сказанного однако не следует, чтобы отсутствие стыдливости имело что-либо общее с безнравственностью. Безнравственность, немыслимая без сильного полового чувства, находится в обратном отношении к полноте костюма. Вполне одетые, т. е. сравнительно более высокие племена, оказываются в то тоже время и наиболее безнравственными (15).

Воспроизводительные способности у диких рас, по словам Дарвина, слабее, чем у цивилизованных. Семейства у них обыкновенно малы, а большие семейства вообще редкость (16).

Ум и характер низших рас

Ум дикаря кажется образованному человеку как бы дремлющим. Если вы предложите ему новый вопрос, вам придется повторить его несколько раз, пока мысль дикаря не пробудится, и при этом нужно говорить как можно выразительнее, чтобы ваша мысль была понята. Внимание его крайне неустойчиво, он не может следить даже в течение очень короткого времени за самой простой мыслью. Неспособный к напряжению мысли, он иногда даже не может ответить на самый простой вопрос словами «да» или «нет». Так, будучи спрошены о названиях и расстояниях до ближайших местностей, дикари никогда не дадут точного ответа. Если два раза спросить их, как далека какая-нибудь местность, то они дадут противоречащее друг другу показания. Краткий разговор утомляет их, в особенности если предложенные вопросы требуют напряжения мысли и памяти. Дикари перестают тогда слушать, физиономия принимает усталое выражение, они жалуются на головную боль и обнаруживают все признаки того, что неспособны более переносить это усилие. Ум их кажется в это время, как бы блуждающим, они начинают лгать и говорить бессмыслицы (17).

Спис и Марциус рассказывают о бразильском индейце, что «едва лишь кто-нибудь начнет задавать ему вопросы об его языке, как он становится раздражительным, жалуется на головную боль и вообще обнаруживает все признаки того, что не способен переносить это усилие», а Бете говорит о тех же самых племенах, что «от них очень трудно добиться их понятий насчет предметов, требующих хоть немного отвлеченной мысли». Точно также и Добрицгофер замечает об абипонах, что «когда им не удастся понять чего-нибудь с первого раза, они быстро утомляются исследованием и догадками и восклицают: «что же это наконец» (18).

Память дикарей так слаба, что один, например, забыл имя своей жены, с которой расстался всего три дня назад. Другой не помнил имен своих покойных отца и матери (19).

Язык низших рас соответствует их умственным способностям, он состоит из незначительного числа слов, с помощью которых нельзя описать самых обыкновенных вещей, не прибегая к самым странным перифразам. Некоторые из дикарей не в состоянии усвоить себе понятия числа. Их язык совершенно лишен выражений для чисел, и они не могут сказать: «один», «два», «три», не умеют считать даже по пальцам. Есть у них слова для обозначения всех известных растений и животных, но нет слов для общих понятий, как «дерево», «рыба», «птица» и пр., а тем более нет слов для таких отвлеченных понятий, как: «правда», «заблуждение», «преступление» (20).

У низших рас отсутствует не только любознательность, но даже простое любопытство: при виде новых предметов они остаются совершенно равнодушными и не выражают никакого удивления. Новые вещи ни на минуту не приковывают их внимания. Все развлекает их как детей, но ничто не может заинтересовать.

Когда австралийцы увидали впервые европейское судно, корабль Кука, и людей, так сильно отличавшихся от них, они не выказали ни малейшего удивления. На палубе корабля их более всего заинтересовали двенадцать черепах, пойманных моряками. Кук передает о новозеландцах, что они «кажутся совершенно довольными ничтожными знаниями, которыми обладают, нисколько не выказывая стремления улучшить их. Они и не любопытны ни в своих расспросах, ни в наблюдениях. Новые предметы совсем не так поражают их, как это можно предположить, и часто даже ни на одну минуту не приковывают их внимания» (21).

По словам Кука, огнеземельцы обнаруживали совершенное равнодушие в присутствии вещей, которые были вполне новы для них. Точно так же о тасманийцах Кук рассказывает, что они ничему не удивлялись. Капитан Валлис утверждает о патагонцах что они «проявляли самое непонятное равнодушие ко всему окружающему их на корабле, даже зеркало не возбуждало в них никакого изумления, хотя очень забавляло их». Двое из веддахов «не выказали ни малейшего удивления по отношению к зеркалу». А о самоедах мы читаем у Пинкертона, что «ничто не вызывало у них удивления, кроме зеркала, да и то лишь на одно мгновение». Берчель замечает по этому поводу о бушменах: «Я показывал им зеркало, при этом они смеялись и глазели в него с тупым удивлением, что они видят свои собственные лица, но они не выразили ни малейшей любознательности по этому поводу» (22).

В человеке низшей расы нет ни энергии, ни инициативы, ни предприимчивости, ни чувства, ни радости, ни надежды. Ничто духовное для него не существует. Все подернуто мраком ночи, поэтому он бесстрастно смотрит на все явления жизни и природы и проявляет какое-то скотское равнодушие ко всему на свете, за исключением еды (23). Настоящая минута для них все. Заглядывать в будущее они не способны, потому что мысль о будущем — это та же отвлеченная мысль. Отсюда у низших рас нет никакой предусмотрительности. Если им повезет на охоте, то они без всякой необходимости убивают сотни животных. Утром отдают ту же вещь за бесценок, которую накануне вечером не соглашались продать ни за какую цену. Отдают запасы пищи в обмен на блестящие безделушки, а через некоторое время платят невозможные цены за свой же товар. Они повторяют это из года в год, и урок прошлого не служит им на пользу (24).

Но если даже мысль о будущем не приходит в голову самого низшего дикаря, то у него не может быть никаких религиозных потребностей, а потому миссионеры и путешественники указывают несколько народов, у которых они не нашли никакой религии. Сюда относится несколько эскимосских племен, некоторые племена Бразилии и Парагвая, некоторые из полинезийцев, андаманцы, некоторые дикие племена Индостана и восточной Африки, готтентоты и дикие бедуины (25).

Но не только самые низшие расы, а даже и несколько более высокие племена, как кафры, обнаруживают, полное равнодушие к религии. Они поднимают на смех проповедников и шутят над бессмертием души. Для них смерть — лишь уничтожение, а высшее блаженство — изобильная пища (26).

Неподвижностью мозга у низших рас объясняется и их поразительный консерватизм, благодаря которому верования, обряды и обычаи уцелели у них в течение многих тысячелетий. Уже древние поражались консерватизмом некоторых современных им народов. Так Геродот, передавая об одном народе, писал: «По крайней мере более двух тысяч лет, а может быть, еще гораздо дольше эти люди живут все так же, как и жили. Они и теперь настолько же богаты и бедны, как были тысячелетия тому назад. Они ничего не прибавили к тому, чем обладали в те времена. История каждого поколения была та же, что и предыдущих». «Первобытный человек, — говорит Герберт Спенсер, — консервативен до чрезвычайной степени. Даже из сравнения высших рас между собою и из сравнения друг с другом различных классов того же самого общества, можно заметить, что наименее развитые выказывают наиболее отвращения ко всякой перемене. Какой-нибудь улучшенный метод прививается к простонародью с большим трудом, и даже всякий новый род пищи встречается обыкновенно неприязненно. Нецивилизованный человек отличается этим качеством еще в большей степени. Его более простая нервная система, теряющая ранее свою пластичность, оказывается еще менее способною подчиняться перемене. Отсюда его бессознательная и сознательная преданность тому, что уже раз установилось». «Так как это было хорошо для моего отца, то оно хорошо и для меня», — говорят все нецивилизованные люди. Ко всякой самой ничтожной перемене они выказывают отвращение и постоянно противятся всякому нововведению и улучшению в их быте. Поэтому обычаи их остаются неизменными. Жилища их так же постоянны, как гнезда птиц, каждое племя, подобно отдельным видам птиц, имеет в этом отношении свои постоянные особенности. Одежда и покрой ее не подвергается влиянию моды до малейшей пуговицы или складки, каймы или обшивки.

Из числа прочих нравственных качеств низших рас надо упомянуть об их осторожности, недоверии, подозрительности и скрытности. Все эти свойства, конечно, отнюдь не свидетельствуют об их высоте, так как известно, что животные, плохо защищенные в борьбе за существование, как например, зайцы или овцы, наделены этими свойствами в высшей степени и без них погибли бы в борьбе за существование (27).

Очень близко к осторожности стоят еще два порока низших рас: трусость и робость. Вот для примера рассказ, ярко рисующий эти два порока у лопарей. Раз один русский чиновник, объезжавший лопарские погосты по делам службы, в досаде на одного лопаря за то, что тот нечаянно опрокинул чайник, потаскал его за волосы. Лопарь ударился в слезы, а за ним и вся его семья. Перепуганный бедняк долго не мог успокоиться, воображая, что он совершил страшное преступление и, уже наказанный не в меру за свою неловкость, спрашивал сквозь слезы, что ему за то будет. Своих ближайших властей лопари боятся чуть ли не более высших. Они сами говорят, что для них рассыльный — бог, писарь — тоже бог. Подобные же свидетельства мы встречаем и о вотяках. «Одна из выдающихся черт в характере вотяков, — говорит Гр. Верещагин, — необыкновенная робость. Замахнись на здешнего вотяка, ради шутки, русский и вотяк в момент встанет в тупик и чуть не задрожит».

Замечательно, что некоторые из низших рас, робкие от природы, но унаследовавшие от своих отдаленных предков обычай войны и грабежа, проделывают все это, но в очень курьезном виде. По описанию миссионеров и путешественников, война между такими дикарями ведется только для того, чтобы обманывать друг друга. Сражаются они легким орудием и очень не охотно, единственно для избежания стыда вернуться домой ни с чем. Для решения победы достаточно бывает двух-трех убитых или раненых, и сражение кончается. Страх одолевает этими людьми при виде крови, они, так сказать, боятся обагрить ею поле сражения, а потому тотчас же разбегаются в разные стороны, после чего наступают переговоры. Подобные же трусливые народы, занимаясь грабежом, стараются прежде всего напасть на людей таких же трусливых, как они сами, проделывают это воровски, внезапно, врасплох, но при малейшем отпоре обращаются в бегство, бросая все, что могло бы их задержать (28).

Некоторые из низших рас кроме трусости обнаруживают рабское подобострастие к тем, кто сурово обращается с ними, и презирают тех, кто обращается с ними мягко. Они лишены всякой независимости и не только не избегают рабства, но ищут его. Раболепное почтение и страх у них самые сильные чувства (29).

Дамары, по словам Дальтона, «добиваются попасть в рабство» и «следуют за господином, как болонка». Подобные явления встречаются и у других южных африканцев. Один из них говорил европейцу: «какой же вы господин: я у вас был два года, и вы меня ни разу не побили» (30).

Стадность обнаруживается, между прочим, и в страхе низших рас перед общественным мнением своего села или племени, перед неудовольствием или насмешками товарищей. Этот страх так силен, что вполне управляет поведением человека и заставляет его неукоснительно следовать предписаниям местных обычаев, как бы они ни были бессмысленны или жестоки (31).

Из числа пороков, в которых упрекают низшие расы, на первом месте должна быть поставлена ложь, которая местами возводится в добродетель. Человек, способный лгать так, что ему верят; считается человеком ловким и пользуется всеобщим уважением. Затем в числе пороков указываются: лицемерие, непостоянство, неверность данному слову, обман, хитрость, алчность, беспечность, лень и склонность к праздности (32).

Сходство низших рас с животными травоядными обнаруживается, между прочим, в том, что они крепко привязаны к известному уголку земли. Дикарь, по словам Дарвина, так же восприимчив к значительным климатическим и другим изменениям, как его ближайшие родичи человекообразные обезьяны, которые, будучи увезены со своей родины, как известно, никогда долго не выживали (33). «Удивительное дело, — говорит один путешественник, — как мало дикий человек удаляется от своего места рождения. Я знал черных, которые хотя уродились в расстоянии трех немецких миль от берега моря, никогда его не видали» (34).

Все собранные здесь наблюдения над характером дикарей и людей нецивилизованных не составляют какой-либо новости, они хорошо известны людям науки, и многие из этих последних пришли даже очень печальным выводам относительно положения дикарей в человеческом обществе и их будущности.

Нельзя, говорит Дарвин, назвать ничтожной разницу в умственном развитии варвара, который, по описанию мореплавателя Байрона, бросил своего ребенка о скалу за то, что тот уронил корзинку с морскими ежами, и таких людей, как Говард или Кларксон; или разницу в умственных способностях между дикарем, не употребляющим никаких отвлеченных выражений, и Ньютоном и Шекспиром (35).

«У этих племен, — говорит Герберт Спенсер, — мысли, ограниченные в своем течении узкими, прочно установленными путями, не имеют той свободы, которая требуется для вступления в новые комбинации и для порождения таким образом новых способов действия и новых форм промышленности. Первобытным людям не следует приписывать даже той изобретательности, на которую, по-видимому, указывают их простые орудия».

По утверждению Нота и Глиддона, готтентоты и особенно бушмены нравственно и физически только немного отличаются от орангутанга и не дальше от него, чем европеец от них самих. Африка южнее десятого градуса обитаема только людьми, ум которых темен, как их кожа, и строение их черепа делает утопической мечтой всякую надежду на их будущее улучшение (36). Вайтц, описывая характер дикарей, заключает: «Следовательно, мнение некоторых ученых, что умственная жизнь низших рас стоит не выше обезьян, а сердечная не выше жизни хищного животного, до некоторой степени справедливо.

Я считаю, говорит он поэтическим заблуждением приписывать первобытному человеку стремление, непреодолимое страстное стремление к моральному и интеллектуальному развитию. Напротив, вследствие ли лени или силы привычки, он предпочитает оставаться в своем прежнем состоянии; он вряд ли решится по собственному почину, без внешнего принуждения, взяться за тяжелую работу цивилизации. Ведь точно также низкие классы общества, предоставленные самим себе, не предпринимают ничего подобного, пока им живется хотя бы сколько-нибудь сносно в материальном отношении и это, несмотря на то, что они постоянно имеют пред глазами примеры высокого развития. Не будь это так, оставался бы совершенно непонятным чрезвычайно медленный ход прогресса в человечестве, взятом во всем его целом (37).

Примечания: (1) — БУ, I. 25. (2) — ВБ. 154. (3) — БУ, I. 27. М, I. 112; АЭ, II. 135; В. 1886, XIV, в. II. 3. (4) — БУ, I. 28, (5) — ВА. 164. (6) — БО, II. 124–133. (7) — 6Р, I. 17. (8) — 6У, I. 30. (9) — Бушмены, зулусы, абипоны, БУ, I. 31. (10) — ВА. 167 и 168. (11) — Готтентоты, индейцы Северной Америки, тинэ, алгонкинцы: АН. 169; ВФ, 1888, II. 126. (12) — Индейцы Гвианы, африканские негры: АФ. 25; АП. 159. (13) — О. 27. (14) — ПА. 51, 54 и 72; АН. 54; ВМ, IV. 7 и V. 271; М, I. 356; АЬ. 208. (15) — БР, И. 15. (16) — Ю, II. 28. (17) — Аты (в северной Америке), бразильские индейцы, абипоны Южной Америки и восточные африканцы: АН. 12; АС. 64; БУ, I. 53. (18) — БУ, I. 53. (19) — Веддахи в Индии, огнеземельцы: АС. 32, 33 и 114. (20) — Тасманийцы и австралийцы: АС. 32–33. (21) — БР, I. 76; австралийцы, кафры, новозеландцы, огнеземельцы, веддахи, самоеды, бушмены: АС. 32, 33 и 78; БУ, I. 55 и 56. (22) — БУ, I. 55. (23) — Орочи, тазы, самоеды, мангалы: ВХ, 1870, VI. 569; В 1878, VIII, отд. II. 169; БИ, I. 285; 3, 11. (24) — Индейцы южной и северной Америки, сереры в западной Африке: АС. 58, 120, 129; 3, 11. (25) — АН. 146. (26) — Кафры: АС. 78. (27) — Северо-американские индейцы, самоеды, башкиры, вотяки, буряты, польское простонародье: Е. 17; ВР, 1878, VIII, отд. 2. 169: АЭ, II. 109; Григорий Верещагин. Вотяки Сосновского края; ВИ. 5 и 15; ВБ, X. 189; Ibid. XIV. 17 и. 147. (28) — АВ, IV. 240; БР, II. 13; 3, II. АЬ. 164; АД. 91; БИ, I. 275; Тр. Верещагин. Вотяки Сосновского края, 7; негры, туземцы Марианских островов, киргизы, китайцы и вотяки. (29) — Камчадалы, дамары, лопари: БУ, I. 40; В, 1878 VIII, отд. II. 54; AI, Ser XVI Lubelskie cz. I. 21. (30) -6У, И. 258. (31) — 6У, I. 41. (32) — Негры африканские, китайцы, самоеды, австралийцы, готтентоты, тоды и билы (в Индии), киргизы и башкиры: БУ, I. 38; БР, II. 14–15; Ь. 180; БИ, I. 43; АС. 65; АЭ, II. 109; АА, I. 503; AI, Ser XVI, Lubelskie cz. I. 25. (33) — Ю, II. 134. (34)-AK. 87. (35) — Ю, II, 43. (36) — E, 133; АЧ, II. 152; I. 706; В, XIV. 147; БУ, I. 31, 45 и 56, AI, Ser V, Krakowskie 180; БР, I. 3; AC. 114; ВЮ, XVII. № 1 и 2, 1886. 36; M, I. 106. (37) — M, I. 307.

XV. Человек-хищник

Для контраста с низшими расами, этими людьми — овцами, мы можем привести описание другого крайнего типа человечества, людей-хищников, образцом которых в наше время могут служить горцы Европы и Азии.

Известно, что горцы отличаются от равнинных жителей высоким ростом, хорошим сложением, красотой, сильным характером, воинственностью и любовью к свободе. Последнее и дало повод Монтескье высказать мнение, что «в плодородных обширных местностях, в которых человек не умеет ничего отстоять от сильного и подчиняется ему, — находится главный очаг деспотизма, тогда как гористые полосы производят сильное, независимое, гордое своей свободой поколете» (1). Факт этот не подлежит сомнению, но вопрос в том, как его понимать.

Некоторые антропологи думают, что горы своими исключительными условиями буквально вырабатывают известный тип людей. Постоянная ходьба по горам, по мнению Ранке, увеличивает рост человека, а борьба с суровой природой, по мнению других, закаляет характер. Но мне кажется такое объяснение натяжкой. Если бы тип горца действительно вырабатывался горами, то повсюду, в горах всего мира, тип этот был бы совершенно одинаковым. Но на самом деле это совсем не так. Во-первых, в горах каждой части света народ по цвету кожи приближается к той расе, среди которой он живет. В Африке он черный, в Азии — желтый, в Америке — медно-красный, в Европе — белый. Во-вторых, у того же Ранке мы находим: «Что при известных условиях жизнь в горах задерживает развитие величины тела. Причины, которые во многих горных местностях приводят к развитию кретинизма, часто действуют и на не кретинов тех же областей, отчасти путем задержания роста» (2).

В-третьих, оказывается, что горцы отличаются высоким ростом и воинственным характером только в Европе, но даже и в Азии они далеко не все воинственны. Так, например, туземцы в горах полуострова Малакки, по словам Вайтца, «трусливый народ, которому грабеж неизвестен» (3). То же самое можно сказать и об Африке: о горных дамарах в германских владениях сообщают, что этот народ во всех отношениях стоит ниже своих равнинных сородичей. «Язык их несколько грубее готтентотского, а по цвету кожи они чернее остальных дамаров» (4). Наконец, Альсид Д’Орбиньи, который занимался исследованием в антропологическом отношении Южной Америки, находил «наименьший рост» у обитателей тамошних гористых местностей и даже приписал это «влиянию разреженного воздуха» (5).

Высказывать свое мнение о причинах воинственности, свободолюбия, силы, красоты и крупного роста горцев мы теперь не будем, потому что это видно будет из нашего дальнейшего изложения, мы мимоходом только указали на скороспелость выводов некоторых антропологов, приводящую их же самих к противоречию с самими собой. Если мы взяли здесь горцев за образец высшего типа человечества, то это потому, что только в описаниях горцев нашли в этнографической литературе наиболее тщательную и подробную характеристику этого типа.

Чтобы дать наиболее полный тип человека-хищника, мы повторили тот же прием, что и для низших рас, т. е. сложили в одно место все, что нашли в литературе о разных горцах Европы и Азии.

Горцев европейских описывают людьми высокого роста, мускулистыми, крепкими, с выпуклой грудью и стройным станом. Отличительная черта их тонкое строение оконечностей: очень малые по росту кисти рук, длинные и костяные и маленькие стопы. Лицо горцев продолговато, но без углов, правильное, с правильными чертами и с прямым римским носом. Правильность черт кавказских горцев настолько известна, что даже всю белую расу назвали «кавказской». Горцы очень подвижны. Их движения мягки и быстры; в них есть что-то гордое и благородное: походка решительная и твердая. Они хорошие стрелки и отличные пешеходы в отношении дальности и скорости переходов (6).

Г. Евгений Марков в своих «Очерках Кавказа» (7), сравнивая кавказских горцев с русским простонародьем, так описывает их наружность: «Когда смотришь в одно время на лезгина и на нашего брата вахлака-русского, то русский производит впечатление неуклюжего травоядного животного рядом со статным и смелым хищником. У лезгина пестрота наряда какой-нибудь пантеры или барса, грация и гибкость ее движений, ее страшная сила, воплощенная в изящные, стальные формы. Это поистине зверь, отлично оснащенный всяким боевым оружием, острыми когтями, могучими зубами, прыгающий как резина, как резина увертливый, уносящийся с быстротою молнии, с быстротою молнии настигающий и разящий, мгновенно загорающийся такою злобою и гневом, какими никогда не в силах одушевиться травоядный вол».

Горцы живут малыми племенами или кланами. Каждое племя — независимое государство и враг всех остальных. Между ними ведутся вечные распри, вечная война, вечные убийства и беспрерывные насилия. Грабеж и воровство очень часто совершаются даже не с корыстной целью, а для отличия своей удалью и ловкостью. Удавшееся воровство было прежде доказательством зрелости: девушки неохотно выходили замуж за молодых людей, не совершивших кражи.

Горцы никого не пропускают через свои горы, к жителям равнин относятся с величайшим призрением и очень часто выделяют из своей среды шайки разбойников, которые опустошают окрестности. Иные из них воевали в войсках иностранных государств в качестве наемных солдат и даже, как швейцарцы, составляли себе из этого специальность.

В политическом отношении многие горцы сохраняют и до сих пор свою независимость и энергично отстаивают ее от всяких покушении. Слабые государства, как Турция, не в состоянии овладеть их горами в течение многих столетий и только постоянным содержанием военных команд или натравливанием горцев друг на друга спасаются от вреда, наносимого ими мирным обывателям. Но даже и овладевши горами, государства долго борются, прежде чем их разоружать, так как горцы питают страсть к оружию, а все занятия, кроме войны и грабежа, считают ниже своего достоинства.

Они сильно привязаны к своей родине, большие патриоты, зачастую считают себя народом избранным самим Богом, верят в свою широкую будущность и уважают только храбрых.

Горцам приписывают большие умственные способности, сметливость, рассудительность, живость и тонкость ума, остроумие, дальновидность, энергию и предприимчивость. Они красноречивы и часто бывают очень искусными дипломатами. Если обстоятельства их заставят, то они преуспевают и в мирных занятиях, причем проявляют способность к торговле, к разным ремеслам и даже к механике. Они любопытны, обладают пылким воображением, врожденным чувством изящного и поэтическим чувством. Они чувствительны, впечатлительны, склонны к увлечениям и неудержимым порывам. В отношениях к другим горцы добродушны, приветливы, быстры на знакомство, честны, верны данному слову, отличаются благородными, рыцарскими качествами и хлебосольны до расточительности. Горцы полны сознанием собственного достоинства, скромны, презирают хвастовство. В компании они необыкновенно веселы и когда разойдутся, то, как говорится, все суставы у них заходят. В половом отношении горцы сладострастны, иногда отличаются волокитством и разнузданностью нравов.

Если горца раздражить, что очень легко при его вспыльчивости, то он выходит из себя и не успокоится до тех пор, пока не выместит на ком-нибудь свой гнев. При своих ссорах горцы тотчас же бросаются друг на друга с оружием в руках и тогда становятся жестоки, кровожадны и не останавливаются ни перед каким самым ужасным преступлением. Они злопамятны и мстительны. Кровавая месть не только оскорбителю, но и всему его роду считается самой священной обязанностью и бывает одной из главных причин вечных раздоров между ними. Целые роды вымирали, целые столетия совершались зверства из-за какого-нибудь пустого недоразумения.

Горцы воинственны, на войне храбры, мужественны и так любят свободу, что предпочитают лучше умереть, чем попасться в плен. Но они так горды, что согласятся скорее умереть в неволе, чем дозволят обменять себя на пленную неприятельскую девушку (8).

Как видно из этого описания, современные горцы не представляют собою чего-нибудь особенно оригинального, чего бы мы не могли найти на равнинах и что заставило бы нас искать в горах каких-то необыкновенных условий, который могли выработать необыкновенную породу людей. Достаточно припомнить древнюю историю, чтобы убедиться, что в лице современных воинственных и свободолюбивых горцев перед нами хорошо известный тип древнего героя. Как образчик того, что при известных условиях жители равнин нисколько не уступают в воинственности и свободолюбии горцам, я приведу здесь выписку о древних германцах и современных фризах:

«Воинственный кровавый пыл, запечатленный религиозностью, проявлялся у германцев уже в первых столкновениях с Римом. Их три божества, свойства которых с трудом поддаются определению, имеют тот общий характер, что все они боги войны и насилия. Это кровавое тройственное божество. Им объясняется верование в загробную жизнь, предназначенную для воинов и убийц в диком замке Валгаллы, где вечные битвы сменяются вечными пирами. Эти неистовые борцы, опоясанные железным кольцом в течение всей своей жизни и образующее всегда первый ряд в битве, с лицами никогда не смягчающимися даже в мирное время, одержимы неистовой страстью убийства и разрушения. Умереть для них — значит возвратиться к Одину, в Валгаллу, на войну» (9).

«Фризы принадлежали к древнему германскому племени и еще до Р. X. отличались своею замечательною храбростью. Первоначальные обитатели соседних стран всегда с завистью и уважением относились к смелым, самостоятельным и свободным, фризам. «Старательно избегая смешиваться с соседями», фризы до сих пор сохранили свой оригинальный характер. Еще и теперь, когда вы встретитесь в Фрисландии с мужчиною и спросите его, к какой нации он принадлежит, он не ответит вам «я фриз», но непременно прибавит: «я свободный фриз». Хотя графы голландские и епископы утрехтские несколько раз старались покорить их, но это им никогда не удавалось. Это был единственный народ в Европе, сумевший во время владычества германских императоров остаться свободным от ленной зависимости. Хотя народ этот чрезвычайно прямодушен, но в гневе он становится подобен дикому зверю: глаза его расширяются и блестят диким огнем, ноздри раздуваются, волосы в беспорядке падают на шею. Человека, с которым фриз за минуту говорил спокойно и дружелюбно, он готов задушить собственными руками за какое-нибудь ничтожное, неприятное для него слово или даже намек. Фриза можно узнать по его твердой походке и по открытому выражению его лица. Мужчины всегда довольны и веселы, с живою речью на устах, с оживленною мимикой и быстрыми движениями (10).

Но и помимо фризов люди того же самого типа встречаются даже и в наше время среди мирных народов, но только мы не замечаем их, во-первых, потому, что видим их в другой обстановке, а во-вторых, потому, что они заброшены в одиночку среди массы людей совершенно других типов.

Примечания: (1) — Е. 22. (2) — БО, II. 143. (3) — М, Y. 181. (4) — БР, II. 163. (5) — БО, II. 157. (6) — П, III. 332. Ibid. 159 и 160; П, I. 349; Б, I. 707; ГВ, XV. № 360 и 387 стат. Завадского; ГМ. 1846. № 1, 35; П. 191; ВЩ, III. 132 и 138; ВХ, 1897, IV. 677; БШ, II. 238; АЭ, И. 231, 321, 323, 370, 397; С. 22 и 23; ГИ, XIV. 1892. 103; БШ. 41; ГМ. 1846, 20; АК. 101 и 161; БР, II. 168, 615, 681 и 682; Ч, II. 600; М, V. 181; ГЕ. 1896, I. 7; П, II. 353. (7) — СПб. 1887. 656. (8) — ГИ, XIV 1892. 103. (9) — ГЕ. 1896, I. 7. (10) — П, II. 353.

XVI. Сходство крайних типов человечества с животными растительноядными и хищниками

Итак, перед нами совершенно отчетливо обрисовались два крайних типа человечества. Низший из них чрезвычайно напоминает животных растительноядных, живущих большими стадами, как коровы, овцы и некоторые из обезьян. Выдающиеся челюсти и объемистый желудок указывают на приспособленность их к растительной пище, которой действительно и придерживается большинство низших рас. Чувства их слабы, а ум неподвижен. Непредусмотрительность, трусость и стадное чувство — все это черты животных травоядных. Такие существа не способны вести активную борьбу, они могут быть только жертвами. Их единственная защита — стадо.

Невольно напрашивается на сравнение с тем, что сообщено выше о низших расах человечества, следующая выписка из учебника зоологии: «Домашние бараны представляют из себя глуповатых созданий. Бесхарактерность этого животного выражается во всем его образе жизни и привычках. Сильнейший баран трусливо отступает перед самой маленькой собачкой; самое безобидное животное может навести страх на целое стадо: вся толпа следует слепо за своим вожаком. Никакое животное нельзя обуздать такою легкостью, как домашнего барана… он, по-видимому, радуется, когда какое-нибудь другое создание снимает с него бремя забот о собственном благе. Нет ничего удивительного, что такие животные всегда добродушны, кротки, миролюбивы и беспечны» (А. Брэм).

Высший тип человечества — прямая противоположность низшему; он сильно напоминает хищников животного царства.

Как ни различаются эти последние между собою в разных классах животных, но по их сложению, по характеру, образу жизни, отношению к себе подобным и пр. они, несомненно, имеют некоторые общие черты, вытекающие из одинаковых условий жизни. Они должны быть как в физическом, так и в умственном отношении выше растительноядных животных своего класса, которыми питаются. По словам зоологов, хищники «сильнее, ловчее, подвижнее и грациознее своих жертв, обладают более сильным умом, более развитой нервной системой, большей силой воли, решительностью, отвагой, предприимчивостью, предусмотрительностью, более живым и горячим темпераментом». Век эти свойства необходимы хищнику, потому что, не имея какого-либо из них, он непременно умер бы с голоду. Кроме того, хищники должны быть более или менее индивидуальны, самостоятельны и иметь собственную инициативу, так как им очень часто приходится действовать в одиночку. Жизнь большими обществами, жизнь стадная, для них менее необходима, чем для травоядных. Вот почему истинный хищник нередко бывает животным антиобщественным.

Хищники по природе своей свободолюбивы. Хотя эти животные очень способны к дрессировке, но человеку удалось приручить к себе только два вида хищников и притом не самых крупных, собаку и кошку, тогда как из растительноядных он приручил: слона, верблюда, лошадь, корову, осла, оленя, ламу, козу, овцу и свинью, т. е. десять видов. Это обстоятельство именно и указывает на свободолюбие хищников. Некоторые из них, по словам зоологов, отличаются особенной необузданностью. Так, например, о носухе (nasua rufa) пишут, что «она никогда не подчиняется воле человека и тотчас же приходит в ярость, коль скоро на нее налагают какую-либо узду. Ее не укрощают даже побои, при которых она только пуще защищается, кусая как своего сторожа, так и всякого постороннего» (1).

Если припомнить теперь, что высший тип современного человечества все таки ниже белого дилювиального человека, а низший — выше питекантропа, то можно себе представить, от смешения двух каких противоположностей произошли мы. В отдельных экземплярах человеческого рода черты обоих типов перемешаны в самых невероятных комбинациях, а в общем он представляет собою постепенный переход между двумя крайностями.

Примечание: (1) — И, XIII. 346.

XVII. Мнения ученых о двух крайних разновидностях человеческого рода

Факт резкой противоположности между двумя крайними типами человечества, которым я посвятил предыдущие главы, уже давно обращал на себя внимание мыслителей. Многие пытались воспользоваться им для классификации человечества. «Пейру де ля Кудреньер (I), — говорит Вайтц, — кажется, был первым, установившим теорию, что одна только умственно-активная белая раса, наделена от природы потребностью знания и развития». Все высокие культуры других рас, по мнении Пейру, обязаны своим существованием колониям белых, к ним пришедших. Из числа его последователей между немцами Вайтц упоминает Клемма и Вутке (2), принимающих ясное различие между высшими и низшими человеческими расами. Одну из этих половин человечества Клемм (3) называл «активной, или мужской», а другую — «пассивной, или женской». «Первая, — говорит он, — гораздо малочисленнее второй. Она отличается в духовном отношении сильной волей, стремлением к господству и свободе, в ней живет неутомимая жажда деятельности, стремление вперед, в далекую ширь, скептицизм, энергия и любознательность». К активному человечеству Клемм причислял: персов, арабов, греков, римлян и германцев. Эти люди, по его словам, переселяются из одной страны в другую, низвергают старые империи, основывают новые, это — смелые мореплаватели, они живут в свободном строе, зиждущемся на безустанном прогрессе; знания и мышление заступают у них место слепой веры. У них преуспевают науки и искусства. К пассивным народам Клемм причислял: египтян, китайцев, японцев, мексиканцев и др. (4).

Те же факты привели и Латама к его оригинальной классификации человечества на людей «дневных» — кавказская раса, «ночных» — негры и «сумеречных» — все остальные. Но последнее слово науки, основанное на том же ряде фактов, дает новая теория антропосоциологической школы, классифицирующая человечество по антропологическим данным и, главным образом, по данным измерения черепа. Эта теория, кажется нам, подошла ближе всего к истине, жаль только, что она прилагается почти исключительно к европейскому населению.

Это последнее, по мнению теории, образовалось из смеси нескольких антропологических типов, из которых нужно обратить наибольшее внимание на два: долихоцефалов, высокорослых блондинов, и брахицефалов, низкорослых брюнетов. Такому физическому различию соответствует и психически-эмоциональное. Долгоголовые блондины одарены сильной волей, способностью инициативы и богатством воображения. Это элемент авантюрный, находящий наслаждение в самой борьбе и в достижении чего-либо. Длинноголовец уже издали видит свои интересы, равно как интересы своей нации и расы, которую он отважно готовит к высшим целям. Он уверен, что рано или поздно будет бесспорным властелином земли, и его безграничная отвага, его могучая сила воли и сознание единства его расы дают ему величайшие права на успех.

Между тем брюнет короткоголовец — человек пассивный, осторожный и практичный. У него недостаток способности комбинировали идей и вообще элементов разума и критицизма. У него нет инициативы. Чувствительность в нем преобладает, но узкая, тесная. Отважный в необходимости, он не любит войны. Его цели узки, и он терпеливо трудится над их осуществлением. Он очень недоверчив, но его легко провести словами, смысл которых он не старается исследовать. Он человек традиции и здравого обыденного рассудка. Прогресс кажется ему не нужным. Он обожает равномерность во всем. Он понимает и оберегает выгоду своей семьи и ближайших соседей, но граница его отечества нередко слишком обширна для его взгляда. Если он образует помесь с длинноголовым, то в его потомстве возрастает себялюбие, вследствие сильного индивидуализма, присущего длинноголовцу, а семейное чувство и расовое сознание ослабляются.

Вследствие этого различия в психической природе обоих рас и самое поведение их в истории должно быть различным. И действительно, длинноголовый — индивидуалист в истории, он выделяет не массы, а одиночек. Он не сидит в углу, а везде, по всему земному шару, ищет лучших условий быта. От государства он прежде всего требует уважения к своему «я» и стремится лучше подняться до известного положения, чем понизить его из зависти. Прогресс является для него необходимой потребностью. Что же касается короткоголовца, то он выказывает стадные инстинкты и в исторической борьбе теряет свою индивидуальность. Вместо единичных личностей у короткоголовца выступают массы. Короткоголовец готов лучше подвести все под один уровень, чем самому подняться. В политике он ставит над личной инициативой государственную опеку. Короткоголовец проявляет сильную привязанность к месту рождения и не любит передвигаться на неизвестное. Характер обеих рас проявляется особенно резко в области религии. Длинноголовый: Англия, Скандинавия и северная Германия являются местопребыванием протестантизма, между тем как католицизм связан с короткоголовой расой Франции, южной Германии и западных славян.

Почти все великие люди принадлежали к светловолосой длинноголовой расе, как бы различны они ни были по своей национальности. «Я нисколько не удивился бы, — говорить Ляпуж, один из главных представителей антропосоциологической школы, — если бы просвещение, происшедшее от других рас, оказалось необходимым приписать присутствие в их вялой массе белокурого длинноголового элемента, затерявшегося во тьме веков». Светловолосая длинноголовая раса дала из себя, по-видимому, руководящие классы в Египте, Халдее, Ассирии. Это почти доказано для Персии и Индии и возможно даже для древнего Китая. Роль этой расы, во всяком случае, вполне проявилась в греко-римской цивилизации, а в наше время ранг отдельных наций почти строго пропорционален количеству длинноголовых блондинов в их руководящих классах (5).

Как видят читатели, теория антропосоциологиче-ской школы во многом сходится с нашей, хотя выходить из совершенно различных оснований. Она рисует перед нами два человеческих типа, из которых длинноголовец очевидно имеет большую, а короткоголовец — меньшую примесь крови белого дилювиального человека.

Такие исследования несомненно представляют огромный интерес и обогатят науку множеством ценных открытий. Но школа, о которой мы говорим, создавши свою теорию, по-видимому, хочет приложить ее к практике человеческой жизни. Она определяет процент длинноголовых, голубоглазых блондинов у различных человеческих групп (пока еще исключительно в Европе), вероятно, с целью поставить на научную почву искусственный отбор среди человечества. С точки зрения нашей теории, это значит отыскивать при помощи антропологических измерений, в каких человеческих группах сохранилось всего более примеси белого дилювиального человека. Совершенно справедливо ожидать, что в тех группах, где больше всего найдено будет таких следов, можно искать более высокого ума, энергии, порядка и богатства. Но к сожалению, прошло уже много времени с тех пор, как совершилось падение белого человека, и смешение его с питекантропами зашло слишком далеко. Признаки белой расы так странно и причудливо переплелись с признаками питекантропа, что характеризовать не только отдельного человека, но даже целый народ по одному или немногим признакам белого дилювиального человека очень трудно.

Так, например, высокий рост и длинная голова — несомненные признаки высшей расы. Но противники антропосоциологической школы совершенно справедливо указывают на Наполеона и на некоторых других заведомо великих людей, у которых был малый рост, короткая голова и черные волосы. Правда, что таких примеров они не могут привести много, но достаточно и одного, чтобы правило не было абсолютным, чтобы к нему отнеслись с недоверием. Подобным же образом антропосоциологическая школа при своих исследованиях заметила, что городские жители и высшее классы среднеевропейского населения имеет более длинную голову, более высокий рост и более светлые волосы, чем сельские. Но сейчас же нашлось множество исключений из этого правила в разных местностях Европы. В Италии и Испании сельские жители длинноголовее городских. В Англии длина головы у сельских и городских жителей одинакова. В Дании сельские жители выше ростом, чем городские и т. д.

Если бы попытаться вместе с вышеупомянутой школой, взявши какой либо из признаков белой расы, применить его к сравнении между собою всех человеческих рас, то сортировка их оказалась бы еще менее совершенной. Действительно, какой бы из признаков белой расы мы ни взяли, сейчас же окажется, что существуют народы, очень низко стоящие во всех других отношениях, у которых есть взятый нами признак. Особенно неудачным признаком было бы длинноголовие, так как длинную голову мы находим у всех черных, не исключая папуасов, а из желтых — у китайцев и эскимосов. Подобным же образом высокий рост мы нашли бы у патагонцев, волосатость — у австралийцев, тодов и айнов, белокурые волосы — у финских племен и т. д.

Но главное препятствие для проведения на практике теоретических взглядов антропосоциологической школы — это то, что в каждом обществе процент личностей, обладающих признаками белого дилювиального человека, как увидим ниже, величина далеко не постоянная. Он то поднимается, то падает. А потому основывать на нем какие-либо практические расчеты нет ни малейшей возможности.

Примечания: (1) — БГ. (2) — Р. (3) — АЖ. (4) — М, I. 343; Е. 38. (5) — ГЖ. 1894 № 50 и 51 стат. проф. Холодковского; ВФ. 1888. 409.

XVIII. Вторичные половые признаки человека

Если белая дилювиальная раса с ее умом и характером была выработана тяжкими условиями ледникового периода, то женщины этой расы вынесли на своих плечах все тягости этой борьбы и находились в совершенно одинаковых условиях с мужчинами, а следовательно, должны были подвергнуться совершенно одинаковому с ними естественному отбору. Вот почему мы думаем, что современная европейская женщина, сильно отличающаяся от мужчины в сторону, невыгодную для борьбы за существование, совсем не та, которая некогда разделяла с дилювиальным европейцем его невзгоды. Древняя подруга белого человека должна была исчезнуть и замениться какой-то новой.

Действительно, если сравнить телосложение и психику современной европейской женщины с таковыми же у европейского мужчины, то разница между ними если не громадна, то весьма значительна. «Уже при самом рождении, — говорит Ранке, — между детьми обоего пола замечается неравенство в весе и росте». Тот и другой у женщины меньше, чем у мужчины, и разница эта с минуты рождения остается на всю жизнь. Туловище женщины (в сравнении с длиной ног) длиннее, грудь уже, руки и ноги короче, стопа более плоска, мускулатура икр и предплечья тоньше, седалищная область и бедра толще, чем у мужчины.

Женский череп меньше и во всех отношениях нежнее мужского. По словам проф. Петри, он более походит на детский. Емкость черепа и абсолютный вес мозга женщины меньше, борозды его мельче, а извилины имеют меньше изгибов. В отношении емкости черепа негров, малайцев и американских индейцев соответствуют наименьшим и средним черепам немецких женщин. Лицевой угол женщины меньше, у нее замечается большая наклонность к косозубию (прогнатизму). Скелет женщины по всем своим физическим признакам составляет середину между скелетом ребенка и взрослого мужчины. Наконец женщина менее покрыта волосами, чем мужчина, волосы ее толще и меньше обнаруживают склонности к выпадению.

Не станем перечислять всех остальных мелких отличий женского организма, скажем только, что их очень много и что, по мнению ученых, женский организм «стоит в эмбриологическом отношении на более низкой ступени, чем мужской, и приближается, с одной стороны, к детскому, а с другой, к организму низших рас» (1).

Что же касается женского ума, то его отличие от мужского вполне соответствует разнице в устройстве мозга и черепа. «Главное различие в умственных способностях обоих полов, — говорит Дарвин, — проявляется в том, что мужчина во всем, за что он берется, достигает большего совершенства, чем женщина. Это проявляется как в области глубокой мысли, разума или воображения, так и в вещах, требующих простого употребления органов чувств и рук. Если составить две таблицы из мужчин и женщин, наиболее замечательных в поэзии, живописи, скульптуре и музыке — как относительно композиции, так и исполнения — в истории, науках и философии, поставив с полдюжины имен под каждым предметом, то обе таблицы, конечно, не выдержат сравнения. Мы можем далее заключить, на основании закона уклонения от среднего уровня, что если мужчины обладают положительным превосходством над женщинами во многих отношениях, то средний уровень умственных способностей у мужчин должен быть выше, чем у женщин» (2).

Ломборозо говорит о том же следующее: «Хотя мы можем назвать достаточно знаменитых женских имен в поэзии, литературе, искусстве и науках, но, очевидно, что этим женщинам далеко до таких могучих гениев — мужчин, какими были, например, Шекспир, Бальзак, Аристотель, Ньютон и Микеланджелло. Равным образом окажется громадный перевес на стороне мужчин, если сравнивать между собой частоту появлений гениев у обоих полов» (3).

В отношении чувств тот же автор, ссылаясь на исследования разных ученых, доказывает, что у женщины слабее развиты, чем у мужчин, чувства осязания, обоняния и слуха, а отчасти и вкуса. У них более притуплено болевое чувство и слабее половое возбуждение. Из числа женских пороков он указывает именно на те, которые мы констатировали у низших рас, например, лживость, жадность и консерватизм (4).

Все эти различия между мужчиной и женщиной, или, как их называют, «вторичные половые признаки», обязаны своим происхождением, вероятно, тому обстоятельству, что белый человек скрещивался с питекантропами исключительно в лице их женщин. Если бы он смешался так, как смешиваются в настоящее время человеческие племена и расы, то сходство с низшими расами не выступало бы так сильно у женщин как теперь. Древняя белая женщина не смешивалась с мужчиной питекантропом, а белый мужчина брал себе в жены самок питекантропов так много и так долго, что остатки древней белой женщины совершенно исчезли, растворились в массе новых.

Если мужчина со времени падения белого дилювиального человека подвергся сильному изменению, то не менее его изменилась и женщина. И действительно, масса женщин должна была вымереть от одних только родов. Выражение Библии, по которому Бог, изгоняя Адама и Еву из рая, приговорил нашу прародительницу «в болезнях рождать чада», имело несомненное фактическое основание. Акт рождения вполне естественный для каждого животного чистой породы должен бы быть таким же и у человека, т. е. безболезненным, как и все другие физиологические отправления. Если же он стал мучительным, болезненным, а для многих женщин даже и смертельным, то только вследствие искусственного изменения нормальных условий. Если белый дилювиальный человек был великаном, а самка питекантропа — карлицей, то естественно ожидать, что роды у такой самки, вследствие несоразмерно больших размеров ребенка, были трудные и благополучно разрешиться от бремени могла только та, у которой был самый широкий таз. Все остальные должны были умирать от родов или рожать в страшных мучениях.

Много женщин должно было умереть от невозможности разродиться, но зато чем больше их умирало, тем тазовые кости женщин становились шире, так как в живых оставались и передавали свои свойства потомству только женщины с широким тазом.

Однако, чем больше белый дилювиальный человек в своем расселении по земному шару удалялся от Европы и чем больше приобретал крови питекантропов, тем более он мельчал, более мелкие рождались у него дети и тем менее приходилось его женщинам страдать от родов. И вот действительно оказывается, что тазовые кости сильно расширились только у белой женщины, а у женщин низших рас остались почти без всякого изменения.

«Мы не можем, — говорит Плосс, — не присудить премии за легкие роды первобытным племенам». Оказывается, что женщины низших рас переносят роды очень легко, иногда даже без всякой боли и только в весьма редких случаях умирают от родов, несмотря на то, что таз их почти не отличается от мужского. Но нельзя сказать того же о женщинах низших рас, рождающих от белых отцов. Так, например, про индианок племени умпквасов сообщают, что они очень часто умирают при разрешении от бремени ребенком смешанной крови от белого отца, между тем как чистокровные дети у них же легко рождаются. Многие индианки очень хорошо сознали опасность беременности от белолицего и потому, во избежание ее, предпочитают своевременно устранять последствия скрещиванья плодоизгоняющими средствами. То же самое сообщают и об алурах в восточной Африке (5).

Все сказанное о легких родах у женщин низших рас можно повторить и об европейских низших сословиях, у которых, как известно, роды также бывают несравненно легче, чем у интеллигенции.

Примечания: (1) — БО, II. 35, 96, 97, 99, 100, 170, 212, 214, 250 и 282; Б1, I. 8, 9, 11, 13, 17, 20 и 21; БЖ. 84; БЭ. 148. (2) — Ю, II. 380. (3) — АХ. 132. (4) — АХ. 36, 40, 41, 45, 108, 123 и 135. (5) — Б1, II. 60.

XIX. Сравнение полового диморфизма человека с таковым же у животных

Если сопоставить все сообщенное здесь о результатах смешения белого человека с питекантропом, с тем, что нам известно об остальном животном мире, то оказывается, что явления, наблюдаемые у человека, повторяются в таком же виде у животных.

Одним из ясных доказательств гибридного происхождения человека мы принимали его половой диморфизм, но явление это вовсе не составляет исключительной принадлежности человеческого рода, а обще ему с другими животными различных классов.

Признаки, отличающие самца от самки того же вида, так называемые «вторичные половые признаки», встречаются не только у человека, но и у огромной массы животных. Их не замечено только у самых низших классов (1).

Хотя, по Дарвину, признаки эти вызваны различными образом жизни обоих полов, но ведь это только предположение. Если можно предположить, что они произошли от различия между полами в образе жизни и в привычках, то отчего же нельзя сделать и обратного предположения? Отчего нельзя предположить, что различие в привычках и в образе жизни между полами происходит от различия в их строении и внутренних свойств? А это последнее могло случиться так же, как и у человека, если самки и самцы видов, имеющих половой диморфизм, принадлежали первоначально к различным видам и, вследствие какой-то общей им с человеком причины, смешались между собою, образовав новые виды, гибридные.

Факт добровольного спаривания между самцами и самками различных видов вовсе не редкость в природе, а напротив, явление довольно обыденное. «Известно, — говорит Дарвин, — что птицы различных видов случайно спариваются между собою и производят ублюдков. Этому можно привести много примеров» (2). «Большинство этих случаев объясняется, может быть, тем, что птицы остались одинокими, не найдя себе пары между особями своего вида. Но эти замечания не приложимы ко многим примерам прирученных или домашних птиц различных видов, положительно влюблявшихся друг в друга, хотя они и жили между неделимыми своего вида. М-р Э. С. Диксон замечает, что всякому, кто держал много гусей различных видов вместе, известно, что у них возникают необъяснимые привязанности друг к другу и что они спариваются и выводят детей с неделимыми, по-видимому, очень отличных народов (или видов) столь же охотно, как с птицами своего собственного вида (3). В другом месте Дарвин говорит о таком же спаривании не только у птиц, но и у других животных (4).

Что были за причины, вызвавшие смешение между разными видами животных, мы пока еще не знаем, но одной из них могла быть борьба за существование, при которой хищные виды истребляли не равномерно оба пола, а преимущественно один, чаще женский, поставленный в беззащитное положение необходимостью выводить или высиживать птенцов. «Самок у птиц, — говорит Дарвин, — легче истребить в то время, когда они сидят на яйцах. У насекомых женские личинки часто больше мужских, а потому легче могут быть истреблены. В некоторых случаях самки менее деятельны и менее быстры в движениях, чем самцы, а потому труднее избегают опасности, чем последние» (5). Но если один пол животного сильно истреблен, то естественно, что другой, руководимый половым инстинктом, ищет себе пар среди родственных соседних видов и скрещивается с ними.

Дарвин, между прочим, задается вопросом: как объяснить тот факт, что виды при скрещивании оказываются бесплодными или производят бесплодное потомство, между тем как при скрещивании разновидностей плодовитость остается неизменной (6).

Большинство натуралистов, отвечает автор, думают, что виды «наделены бесплодием» именно для того, чтобы «предотвратить их смешение», так как в противном случае виды, живущие вместе, едва ли бы могли оставаться несмешанными (7).

Мне кажется такой ответ неудовлетворительным. Почему же природа могла задаваться целью «предотвратить смешение»? Разве ей нужны были непременно чистые виды? Плодовитость между видами, по словам Дарвина, зависит не столько от близости их между собою, сколько от их «полового сложения» (8). Следовательно, в геологические времена бесплодие между видами могло вовсе не быть общим правилом. Но так как природа, одарившая животных сильным половым инстинктом, ничем не оградила одни виды от смешения с другими, то такое смешение и шло беспрепятственно, до тех пор, пока было кому смешиваться, пока на свете не остались только такие виды, которые были уже бесплодны между собою или давали бесплодное потомство. Вот почему теперь нам и кажется, что виды «наделены бесплодием».

Сходство между человеком и животным в отношении полового диморфизма оказывается просто поразительным. У диморфных животных наблюдаются не только те же самые вторичные половые признаки, что у человека, но и те же явления половой жизни.

1) Самцы крупнее и гораздо сильнее самок у большинства млекопитающих, у птиц и у ящериц. Только рыбы и насекомые составляют исключение (9).

2) Самцы, по словам Дарвина, в многочисленных и разнообразных, классах «страстнее самки, ищут ее и играют активную роль в ухаживании» (10).

3) Самцы обезьян и других млекопитающих «смелее, храбрее и воинственнее самок». Воинственный нрав у большинства животных обнаруживается в так называемом «законе боя», т. е. в страшной драчливости самцов в сравнении с самками. Закон боя наблюдается у водяных и сухопутных млекопитающих, у птиц, ящериц, лягушек, рыб и насекомых (11).

4) Волосатость, свойственная у нас, белых, мужскому полу, отличает самцов и у других млекопитающих. Так, у многих обезьян и у коз самцы снабжены хорошо развитой бородой, а у самок ее или не бывает, или же она гораздо меньше. У других млекопитающих большая волосатость у самцов обнаруживается или в виде гривы (у льва, павиана и бизона), или в виде широкого ошейника около горла (у рыси), или в виде курчавой шерсти на лбу (у одного вида быка) (12).

5) Вторичные половые признаки человека все крайне изменчивы даже в пределах одной расы и весьма различны у отдельных рас; мужчины отличаются между собою гораздо более, чем женщины. То же самое указывает Дарвин у куриных птиц, у бабочек, многоножек и паукообразных (13).

6) У человека существует целый ряд переходных ступеней между мужчинами, обладающими наиболее ясными половыми признаками, и женоподобными мужчинами. То же самое наблюдается у некоторых жуков (14).

7) Тот факт, что женщины под старость приобретают мужские черты, повторяется также и у некоторых птиц. Дарвин приводит много примеров, когда у птиц наступает полное сходство самок с самцами через год после выхода их из яйца, через 2, 3, 4 года и позже. Подобные же явления повторяются с наростом на носу у некоторых ящериц и с трескучим снарядом у кузнечиков (16).

8) Сходство между человеком и диформными животными замечается даже в порядке их эмбриологического развития. У белой расы мужчина сильнее отличается от женщин, чем у цветных рас и ребенок более похож на женщину, чем на мужчину. То же самое Дарвин передает о птицах: «когда самец окрашен красивее или заметнее самки, то птенцы обоих полов при первом оперении близко походят на взрослую самку, например, у кур и у павлина» (16).

9) У негров в зрелом возрасте мужчина мало отличается от женщины, а их ребята в детстве похожи на белых людей. То же самое у многих птиц, у льва и пумы, у некоторых оленей, у всего семейства свиней и у тапиров. Их птенцы похожи не на взрослых самку и самца, а на животных другого вида. Так птенцы клеста походят на взрослую коноплянку или самку чижа. Птенцы многих видов стренаток походят на взрослую просянку и т. и. (17).

10) Даже кастрация совершенно одинаково действует на животных с половым диморфизмом, как и на человека. Белый мужчина после кастрации в детстве, как известно, теряет некоторые вторичные половые признаки, как например, волосатость на лице и низкий голос. У птиц и млекопитающих самец приобретает, свойственные его полу, признаки незадолго до возмужалости, но в случае кастрации в раннем периоде жизни теряет эти признаки. Например, олени (кроме северного), у которых рога составляют принадлежность самца, после кастрации иногда не возобновляют свои рога. Наоборот, у одного вида антилоп рога, свойственные только самкам, вырастают у самца после кастрации. (18).

11) У белого человека различие между мужчиной и женщиной обнаруживается в тех частях организма, которыми мужчина отличается от низших рас, например, в растительности на лице, в росте и т. д. У животных, по Дарвину, вторичные половые признаки касаются обыкновенно тех частей организации, которыми различаются и виды того же рода (19).

12) Некоторые из животных сходны с людьми даже и в отношениях между полами. Так, белый человек сделал себе из самок питекантропа рабынь и сошелся с ними в первый раз, вероятно, путем насилия. Даже и до сих пор, женщины в половых отношениях только уступают воле мужчин. Следы такого же насилия в отношении самцов к самкам видны и у многих диморфных видов. Достаточно вспомнить, как сходится наш домашний петух с курицей: ухаживание его имеет вид насилия. Нечто подобное происходит, вероятно, и у других диморфных видов, судя по тому, что у многих самцов насекомых даже выработались так называемые «хватательные придатки», которыми самец удерживает самку (20).

Одним словом, сходство явлений, сопровождающий половой диформизм у человека и таковых же животных так велико, что не может быть случайным и потому заставляет искать для них одну и ту же причину. Следовательно, если у человека половой диформизм явился следствием его смешения с питекантропом, то его грехопадение есть только результат общего закона, управляющего всем животным царством, уступая которому все родственные чистокровные виды животных, не лишенных плодовитости, смешались между собой и дали огромное количество диформных видов.

Примечание: (1) — Ю, II. 188 190 и 192 (2) — Ю, II. 281. (3) — Ю, II. 282. (4) — Ю, II. 232. (5) — Ю, II. 155, 187. (6) — Ю, I. 107 (7) — Ю, I. 182. (8) — Ю, III. 406. (9) — Ю. 199, 200, 236, 247, 251, 351, 377. (10) — Ю, II. 160. (11) — Ю, II. 208, 212, 234, 244, 247, 250, 252, 341, 351 и 377. (12) — Ю, II. 361, 376 и 377. (13) — Ю, II. 196, 197, 212, 226, 253, 377. (14) — Ю, II. 317. (15) — Ю, II. 205, 248, 305 и 313. (16) — Ю, II. 317. (17) — Ю, II. 315 и 317. (18) — Ю, II. 845, 368. (19) — Ю, I. 100. (20) — Ю, II. 197 и 198.

XX. Женский вопрос в доисторические времена

Теперь, когда перед читателями уже достаточно выяснилась сущность нашей теории, нам остается выполнить еще две весьма важные задачи: во-первых, показать, как представляются с нашей точки зрения главнейшие стороны человеческой жизни, а во-вторых, подтвердить теорию возможно большим количеством фактов. Этому мы и намерены посвятить остальную часть первого тома.

Самыми главными сторонами человеческой жизни являются: 1) отношения между полами (семейные отношения); 2) отношения между высшими и низшими классами общества (общественный); 3) отношения правительства к народу (государственные).

Взгляды, господствующее на этот счет в нашей науке и литературе, выходящие из принципа Ламарка, в высшей степени устарели и потому вряд ли уже могут удовлетворить человека вдумчивого.

Например, низкое положение женщины в человеческом обществе объясняется с чисто датской наивностью тем, что мужчина сильнее женщины в физическом отношении, а потому забил ее, овладел ее волей и лишил ума и характера. При этом забывается основной закон природы, что если живые существа вступают между собою в борьбу, то всегда умственная сила берет верх над физической, а не наоборот.

Достаточно вспомнить, что домашние животные, одаренные большей физической силой, чем человек, безусловно, уступают его уму, что цивилизованные расы, одаренные высшими умственными способностями, чем дикари, повсюду господствуют над этими последними. И, наконец, мужчина при всей его физической силе безусловно пасует перед той женщиной, которая умнее его. В браке он попадает в таком случай «под башмак».

С точки зрения нашей теории, большей умственной силой обладают те из людей, в жилах которых течет более крови белого дилювиального человека.

А следовательно, если женщина в обществе стоит ниже мужчины, то это самое доказывает ее большую близость к питекантропу, в чем мы уже и убедились из сравнения мужского организма с женским.

Уже из предыдущего видно, что женщины в доисторические времена были двух совершенно различных характеров. Одна — женщина неолитического века — вполне равнялась с мужчиной в умственном, нравственном и физическом отношении, потому что иначе она не могла бы перенести тяжкую борьбу ледникового периода. Такая женщина на основании всего сказанного пользовалась полным равноправием с мужчиной.

Другая женщина — самка питекантропа — относилась к мужчине, как домашнее животное к человеку, а потому пользовалась положением домашнего животного или рабыни.

Этнографические материалы обрисовывают перед нами образчики того и другого отношения. Но последнее (состояние рабыни) встречается как общее правило, а первое — как редкое исключение, да и то преимущественно во времена, более отдаленные от нас.

Трудно допустить, конечно, что означенные материалы говорят прямо о неолитических временах, когда одновременно существовали оба вида женщины: слишком много времени прошло с тех пор. Но помимо неолитического века могло быть очень много случаев, когда женщина по своему интеллекту приближалась к мужчине. Дальше мы будем об этом говорить подробнее, теперь же укажем один из таких случаев. У человека нередко наблюдается наследственность перекрестная, когда дочери выходят в отца, а сыновья в мать.

«Известно, — говорит Дарвин, — что при скрещивании двух различных пород в потомке существует в продолжение нескольких поколений сильное стремление возвратиться к одной или к обеим родительским формам» (1). «Чрезвычайно редко случается видеть, — пишет проф. Коли, — чтобы два великих человека следовали друг за другом в одной и той же фамилии. Если природа и производит иной раз непосредственно после нее другую замечательную натуру, то эта натура является почти всегда в женской форме. Великий человек наследует, по-видимому, свою натуру скорее от матери, чем от отца. Изучение потомства великих людей показывает нам, что между их детьми гораздо легче встретить замечательных дочерей, чем сыновей». (2).

И вот если мужчинам какого-либо племени при их передвижениях по земному шару случалось вступать в брак с женщинами другого племени, стоявшего много ниже их, т. е. ближе к питекантропу, то в первом же поколении, а может быть, и в последующих из их потомства должно было рождаться много женщин, похожих на отцов, тогда как мужское поколение, рождавшееся в матерей, сильно понижалось в сравнении с отцами. Отсюда в одном или нескольких поколениях нового племени женщины были равны мужчинам или даже выше их, ближе к белому дилювиальному человеку.

Намереваясь изобразить здесь положение женщин, стоявших ниже своих мужчин, и других, стоявших наравне с ними или выше, мы составили по этнографическим материалам народов разных частей света два очерка: один для положения женщины — рабыни или парии, а другой для женщины, равноправной с мужчиной. Так как первый из этих случаев составляет общее правило, а второй только исключение, то мы и начнем с первого.

Самое появление на свет девочки как бы не признается рождением, потому что женщина теряет свое девство только после рождения сына. В лучшем случае родители встречают рождение дочери безразлично, но чаще всего оно является огорчением для семьи, а мать смотрит на себя как на преступницу. Семья, где часто рождаются девочки, считается одержимой бесом, а новорожденные — воплощением дьявола. Родители предаются целому ряду заклинании, и отец разбивает голову ребенка ударами ноги или о камень с проклятиями и злословием, чтобы помешать бесу воплотиться вновь.

Думают, что мужчину создало доброе божество, а женщину — злое, что женщина не имеет души. Большинство религий, не исключая и христианства, считало женщину существом нечистым. Она не имеет права приблизиться к тому месту, где помещаются идолы, не может присутствовать при жертвоприношениях, посещать дома молитвы. Поэтому в большинстве религий женщины устраняются от должностей жрецов и священнослужителей. Даже и рай существует не для женщин, а только для мужчин.

Почти все народы земного шара сходятся в признании женщины нечистой в момент наступления половой прелости. В течение менструального периода и во время родов. Менструальная кровь считается самым ужасным ядом, какой только может представить себе человеческая фантазия, а потому в этот период боятся не только прикосновения женщины, но даже взгляда, брошенного ею. От действия этого яда портятся неодушевленные предметы, заболевают и умирают растения, животные и человек.

На время менструаций женщину уединяют тщательнейшим образом от всех остальных людей. Так как она может осквернить своим прикосновением даже самую землю, то или строят для нее особую хижину на высоких столбах, или сажают менструирующую на крышу дома, или же подвешивают на гамаке к потолку. Кроме того, боятся, чтобы взор женщины не повредил даже солнцу, а потому ей запрещают не только смотреть на солнце, но даже думать о нем. Само собою разумеется, что на время этого периода женщина совершенно устраняется от религии, ей не только запрещается посещение храмов и принесение жертв, но даже мысль о Боге и молитвах. Часто специальные постройки для менструирующих делаются в виде темных клеток, в которых девушек в периоде зрелости держат в строгом заключении иногда до четырех, пяти и даже до семи лет.

По окончании периода женщину подвергают различным заклинаниям и очистительным обрядам, из которых иные слишком жестоки и мучительны. Так, например, в Бразилии девушку выводят среди родных и друзей, из которых каждый дает ей по четыре-пять ударов кусками ползучего растения, пока она не упадет без чувств или мертвой. Если она поправится, то такая операция должна повториться четыре раза через каждые шесть часов и считается большим оскорблением для родителей, если кто-нибудь бьет не достаточно сильно.

Когда девушка выходит замуж, то предполагается, что она вводит собой в дом мужа нечистую силу, а потому над ней совершается целый ряд обрядов, имеющих целью отогнать бесов.

Относительно положения женщины в семье у разных народов существует такое множество разных верований и обычаев, направленных к ее унижению, что ими можно было бы наполнить не одну книгу. Ее покупают, как скот, за деньги, иногда пользуются ею вместо ходячей монеты или телом ее уплачивают подати. У австралийцев муж может убить свою жену, когда ему угодно, и съесть, но и в странах более цивилизованных убийство женщины наказывается легче, чем убийство мужчины. У самоедов и в Корее женщина в отличие от мужчин не имеет даже собственного имени.

При встрече с женщиной на улице мужчина произносит те же снова, что и при встрече с неверными. Женщина должна при этом остановиться и сойти с дороги, хотя бы была старуха, а мужчина маленький мальчик. Если мужчина и женщина идут вместе, то женщина должна идти позади даже в том случае, если она из царского рода, а мужчина — слуга.

Этот краткий перечень обычаев, приравнивающих женщину к домашним животным, мы закончим букетом из соответствующих пословиц, характеризующих прекрасную половину рода человеческого. О душе женщины: «у бабы не душа, а пар», «на семь баб одна душа». Об ее уме: «у бабы волос долог, да ум короток», «мужчина с медной головой лучше женщины с золотой головой», «мужчина видит действительное, а женщина — ошибочное», «советы женщины годятся только для женщины». О женской хитрости и лживости: «у собаки нет измены, у женщины нет верности», «хитрость одной женщины составляет поклажу для сорока ослов», «женщина — наказание божие, а ласки ее — яд змеи». О болтливости: «не будь другом глупого, не говори тайны жене», «три женщины вместе составляют базар, а четыре — ярмарку». Об обхождении мужа с женой: «бей жену как шубу, меньше будет шуму», «бей жену к обеду, а к ужину опять, чтоб были щи горячи, каша масляная, жена ласковая, обходительная» и т. д. (3).

Не ясно ли, что такие отношения полов имели своим источником только действительное неравенство их, что они не могли выработаться в человеческом обществе, если бы женщина по своему уму и характеру не уступала мужчине, если бы она была равна ему во всех отношениях?

Примечания: (1) — Ю, III. 304. (2) — аг. 63, 65 и 67. (3) — Д. 568; БЦ. 178 и 293; БЮ, II. 293; ГО. 1889, I. 165; Ibid. 1894, IV. 164; АЬ. 441; Ц. 374; АЭ, II. 123, 360 и 408; ВЖ. 1892, VII. 42 и 51; ГИ, XIV. 245; ВХ. 1868, II. 34 и 46; Ibid. V. 215; Ibid. 1867, III. 153; 1870, VI. Ibid. 1879, IX. 138, 149 и 150; Ibid. 1884, IV. 190; Ibid. 187, VI. 701; Ibid. 1886, IX. 29; VIII. 582; Ibid. 1888, IX. 189; Ibid. 1897, VIII. 159; БЧ. 6; ГА. 1896, XI. 558; В. 1878; VIII, отд. II. 185; ГГ, III. 550; М, II. 117, Ibid. III. 386; ГЕ. 1879, IV. 115 и 116, Ibid. II. 176; IX. 184; АБ, II. 340; П. 1893, VIII. Be, XVI. 263, Ibid. XIV. 19; Be. 1889, XIII. 68; ГО. 1889; I. 46; ВЧ. 1896, III. 32; АА, I. 760; БГ; ВВ, II. 225–241; ГИ. 1894, в. 20, 56; В, XVII, в. 2. 56; ГО. 1897, № 3. 3; ГЛ. 1894, Heft. 2. 145; АЧ, II. 193; ВЦ. 1894, в. III и IV. 377 и 378; ГП. 1893, III. 70; БР, I. 272, ГО. 1889, I. 53 и 84; АС. 184.

XXI. Золотой век женщины

Уже давно высказывалось в европейской науке мнение о возможности существования в отдаленном прошлом «Золотого века женщины» или так называемой «Гинекократической эры». По следам швейцарского ученого Бахгофена возникла даже целая школа, придерживавшаяся такого мнения.

Эта школа, желая доказать свою мысль, ссылалась, между прочим, на известную легенду об амазонках, женщинах-воинах, которые, по рассказам древних, потеряли охоту выходить замуж, взялись за оружие и защищали свою республику от врагов без помощи мужчин (1). Кроме древне-классического мира легенда эта была известна в Богемии, на Кавказе, в Африке, в Южной Америке и на Новой Гвинее (2).

По нашим русским былинам, тип амазонки — «поляницы», изображался таким образом:

Едет поляничища удалая

Ай, удала поляничища великая,

Конь под нею как сильна гора…

Ай, кидает она палицу булатную

Ай, под облаку, да под ходячую.

Ай, одной рукой палицу подхватывает

Как пером-то лебединым поигрывает…

Сила и ловкость этой женщины, по словам былины, были так велики, что в первом бою она одолевает даже любимого нашего богатыря, Илью Муромца.

Но, помимо легенд, мы имеем много исторических данных, повествующих о действительной воинственности древних женщин. О сарматах, народе, жившем по берегам Азовского моря передают, что у них женщины «не чужды были войны». Девушки вступали там в брак только тогда, когда убивали врага, а иначе не имели шансов выйти замуж (3). Жены древних германцев иберов и кимеров следовали на войну за своими мужьями, с яростью бросались на штурм неприятельских крепостей и предпочитали смерть рабству У древних бретонцев во главе армии всегда находились женщины (4). Наконец, есть исторические данные о существовании амазонок в Тибете в VI и VII веках нашей эры (5).

Но не говоря уже об исторических временах, до сих пор существует женская гвардия в Сиаме и войско из женщин у народов догоме и ашанти в Африке. Там же, в стране Лунда, королеву сопровождает гвардия из женщин, а у фулахов — дворцовые офицеры — женщины (6). Кроме того, есть еще и теперь народы, у которых женщины дерутся на войне вместе с мужчинами

(7) или так же хорошо, как они, владеют орудием (8), или, наконец, принимают участие в примерных боях и дают из своей среды силачей (9).

У арабских племен войсками, выступающими в поход, предводительствует молодая женщина, сидящая на верблюде (10). В древности германские женщины, а в настоящее время женщины ирокезов, гуронов и оибваев решают вопрос о войне и мире (11). На Марианских островах женщины с копьями в руках чинят суд и расправу над мужчинами (12).

Близкое отношение древней женщины к войне доказывается сверх того археологическими раскопками. В Ютландии и на Кавказе часто вырывают женские скелеты с кинжалами и разным оружием возле тела (13). На тот же факт указывают некоторые древние обычаи. В Швеции, в провинции Блекинг, сохранился обычай дарить новобрачной на свадьбу оружие всех сортов, «чтобы, как говорят, напомнить ей, что она должна следовать за своим мужем в битву» (14). У спартанцев от женщины требовалось такое же спокойное перенесение боли душевной и физической, как и от мужчин, а у бечуанов и до настоящего времени, чтобы заставить женщину мужественно переносить страдания, мать говорит дочери: «ты женщина, а женщина не должна плакать»(15).

Если трусость и миролюбие вели их обладательниц к утрате независимости и к рабству, то воинственность и храбрость давали им не только свободу, но даже и власть над другими. Были и есть народы, у которых женщины состоят правительницами и королевами. Такие примеры в древности находим мы более всего у семитов: Семирамида, мудрая царица Савская и пророчица Дебора (16). Из современных народов, не считая европейцев, королевами управляются многие африканцы (17). Иные из африканских государств даже и называются не иначе, как «страной королевы» или «страной женщины». Во многих местностях Африки рассказывается легенда об основании государств пришельцем, сумевшим снискать любовь местной королевы (18). В Азии женщины являются вождями у малайцев (19), а в северной Америке у нарраганзетов, согконате, винибег, крик, потоватоми, тлинкитов, коскимо, кватсино и натчезов (20). На Палаузских островах существует особое женское правительство, которое наблюдает за порядком между женщинами, учиняет им суд и расправу без всякого вмешательства со стороны мужчин (21).

Как весьма редкое исключение существуют народы, у которых женщины равноправны с мужчинами в области культа, так что могут быть священнослужителями (22). Есть даже такой удивительный и оригинальный народ, как мингрельцы, которые радуются рождению девочки (23).

Наконец можно перечислить целый ряд древних и новых народов, у которых женщина пользуется высоким положением в семье и в обществе. Ее лелеют, освобождают от тяжелых работ, хорошо с нею обращаются, не позволяют мужу бить ее или бросать на произвол судьбы без веских доказательств в пользу развода и допускают на общественные советы с правом голоса.

Сюда относятся:

В Европе: древние галлы, башкиры и калмыки.

В Азии: древние персы, армяне, мингрельцы, киргизы, жители Гиндуку, индусы, сиамцы, малайцы, чукчи, корейцы и самоеды.

В Африке: датоме.

В Америке: колоши, нафайосы, индейцы Никарагуа и Орегона, селиши, отоваи, клапроты, чиноки, нутка и др. (24).

Одним из остатков золотого века женщин можно считать их старинные костюмы, которые, по-видимому, были когда-то общими с мужчинами. Данных для этого дает немало этнографическая литература. Начать с того, что древние изображали некоторых из своих богинь в мужских шлемах на головах и с оружием в

руках. Таковы богиня Истар у ассирийцев и Артемида у греков (25). Но что изображение женщин в мужском костюме не было только символическим или фантазией художника, видно из слов Второзакония (26): «На женщине не должно быть мужской одежды и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие». Ясно, что такое запрещение не имело бы смысла, если бы не существовало соответствующих обычаев.

Сюда же относится очень интересное и с первого взгляда загадочное явление, это сходство или тождество женских народных костюмов с костюмами духовных лиц. Так, например, отдельные части костюма Иудейского Первосвященника, как они описываются в Библии, мы находим в старинных женских народных костюмах.

Головной убор Первосвященника «кидар» состоял (27) из мягкой шапочки в роде ермолки и четырехугольной стоячей металлической дощечки на лбу. Такой же головной убор носят наши польские женщины и черемиски Казанской губернии, только дощечка на лбу сделана не из металла, а из лубка. Металлические же дощечки без остального головного убора сохранились у женщин: в Тибете, у бангалов (в Африке) и у голландского простонародья (28).

Иудейский первосвященник носил на груди металлический квадрат, привешенный на металлических цепях к плечам — «наперсник судный» (29). Такое же украшение носили египетские фараоны. Квадраты на груди носят и до сих пор китайские мандарины и женщины: еврейские, черемисские, чувашские, вотяцкие, башкирские, болгарские и швейцарские.

Металлические цепи, свешивающиеся с обоих плеч, есть у швейцарок (30).

Позвонки или бубенчики, которыми был обшит подол ризы Иудейского Первосвященника (31) и которые в настоящее время пришиваются к мантии православного архиерея, найдены в раскопках, как украшение костюма древних русских женщин. Такие же украшения были в старину у литовок. Есть они и теперь у шведок, латышек и мордовок (32). В Африке — в Анголе и у лундов они являются знаком достоинства у начальников (33) и там же их носят женщины негритянского племени фанов (34). Оказывается, что обычай носить позвонки имел в древности религиозное значение. Греки, римляне и скандинавы считали позвонки талисманом, сохраняющим от разных бед, а новогреческие сказки дают драконам и ламиям (ведьмам) одеяло с колокольчиками, при посредстве которого день обращается в ночь, а ночь — в день (35).

Далее некоторые части костюма нашего православного духовенства встречаются в виде народного костюма у женщин разных народов, ничего общего с православием не имеющих. Так головной убор в форме архиерейской митры носят женщины — эстляндки в окрестностях г. Ревеля.

Очень близкое подобие ризы нашего священника в форме юбки, надетой на плечи, с вырезом на груди для рук можно было видеть несколько лет тому назад в костюме латышским женщин на Рижской этнографической выставке.

Византийское мужское одеяние, изображаемое на византийских пионах и называвшееся у греков «саккосом» или «далматиком», оказалось в очень близком родстве не только по своему покрою, но даже и по вышивкам с мордовским «панаром» (верхним женским костюмом) (36).

Еврейский молитвенный плащ («талэс»), который теперь носят также буддийские ламы в Монголии и который составлял когда-то необходимую принадлежность костюма древних греков, римлян, фесалийцев и скифов, мы встречаем теперь у польских крестьянок, у латышек и у шведок (37).

В Аббисинии отличием православного духовенства считаются башмаки с загнутыми вверх носками, и ту же обувь носят тамошние женщины (38).

Кроме того, нет почти ни одной части мужского или женского костюма, которой бы мы не нашли у другого пола. Так, мужские шальвары мы встречаем у женщин: гуцульских (в Карпатах), казанских татарок, пшавов, гагаузов (в Болгарии), джалдов, аббисинцев и сиамцев (39).

Великорусские красные мужские рубахи оказываются у женщин: ингушей, удинов, кистинов, пшавов, чеченцев, кавказских татар и армян (40). А в то же время юбки, считающиеся во всей Европе принадлежностью женского костюма, встречаются у мужчин албанцев. К той же категории фактов нужно отнести одинаковость покроя мужского и женского верхнего платья, которая часто наблюдается у малороссов и белорусов и на которую указывают также у монголов и калмыков (43). А при несходстве мужского и женского костюмов у некоторых племен, как бы в воспоминание их прежнего тождества, существует обычай для девушек в торжественные минуты жизни, например, при венчании, надевать некоторые части мужского костюма, как это мы видим у русских галичанок (42).

Обычай нашего православного духовенства носить длинные волосы, как известно сходится с таким же обычаем всех европейских женщин. Он оказывается очень древним, международным и, по словам Герберта Спенсера, является признаком «земного достоинства» (43).

Что касается волос, то кстати уже будет упомянуть, что еврейские «пейсы», в виде длинных локонов на висках, встречаются в разных местностях как принадлежность женского костюма: у крымских татарок, у гагаузок (в старину), у женщин турецких сербов, у русских галичанок, у грузинок, в Дагестане, у казанских вотячек и у женщин Сиама (44).

Сходство костюмов духовных лиц с женскими кажется мне не случайными. Произошло оно, вероятно, потому, что женщины, вследствие консерватизма, а духовные по предписанию религии, носят одни и те же очень древние костюмы, которые были когда-то общими для мужчин и женщин.

Таким образом, из собранных нами этнографических материалов видно, что школа Бахгофена была далеко не безосновательна, отыскивая в отдаленном прошлом человечества следы «гинекократической эры». Мы могли бы теперь исправить ее взгляды только в том отношении, что «золотой век» женщины не был явлением обязательным и одновременным во всем мире. В разные времена он существовал у отдельных народов, но у одних мог повторяться несколько раз через большие промежутки времени, а у других могло его и вовсе не быть. Это видно хотя бы из того, что приведенные нами факты высокого положения женщины в обществе встречаются в обычаях и верованиях далеко не у каждого народа.

В следующей главе мы дадим еще более материала по тому же самому вопросу, но полное его освещение возможно только во втором томе настоящего сочинения, когда будет речь о «вырождении человечества».

Примечания: (1) — ГЕ. 1897, VIII. 179. (2) — Б1, II. 464 и 474. (3) — БЬ, I. 114; II. 57; Б1, II. 466. (4) — АХ. 55 и 56. (5) — Ае. 14; БМ, III; Ц, II. 135; Ц, I. 221; БИ, II. 147; АИ. 62 и 600. (6) — М, II. 400; БР, II. 366, АХ. 55. (7) — Туареги, жители Маршальских и Джильбертовых островов, оибваи Северной Америки, маори и ботокуды; АИ. 602, 605; М, III. 102; ГО. 1894 № 2. 131; Ц, II. 539; АХ. 56. (8) — У курдов: ГИ, XX. 82. (9) — У народов чилази, дарду и на Кавказе: И, I. 539; ГИ, XX. 145 и 151. (10) — Б. 94. (11) — Б1, II. 386; М, III. 102; БЪ. 454 и 455. (12) — АВ, IV. 239. (13) — БА. 302; Б1, II. 467. (14) — БМ. 6. (15) — Ч, I. 379; М, II. 400. (16) — Б. 94. (17) — страна нильемов, и мангаджей, Агонна, Джагги и Дарфур. (18) — Б1, II. 398; БЖ. 455; АФ. 29; БР, II. 366. (19) — Б1, II. 388. (20) — АИ. 350 и 351; М, III. 102; ГЛ, II. 392. (21) — El, II. 389. (22) — Древние персы по Авесте, корейцы и закавказские татары: ВХ. 1870, VI. 574; ГИ. 1894, XX. 113; Ч, I. 379. (23) — ГИ. 1894, XVIII, отд. 3, 5. (24) — Ц, I. 539 и 712; М, III. 102, 327, 333, 343; Ц, II. 135; ВХ. 1870, VI. 558; БШ. 23; ВЦ. 1897, в. 2. 185; БА. 443; Ч, I. 379; А. 14; ГИ. 1894, XVIII, отд. 3, 5; АЭ, II. 152, 186, 445; ГО. 1889, IV. 100; АЬ. 356, 361, 369, 472; БЖ. 454, 455; АВ, VI. 239; Б1, II. 404 и 406. (25) — Ае, I. 40. (26) — ВТ, гл. 22, ст. 5. (27) — См. мою статью «Труба в народных верованиях» ВП. 1900, в. 3 и 4. (28) — БР, II. 349; ВЧ. 1896, III. 20; П, II. 339; БМ, VI, табл. II, фиг. 4, 18 и 19. (29) — ВП гл. 28. (30) — БМ, VI, знак «курок» № 19; ГП. 1894, III. Heft. 9 и 10, 233. (31) — ВП, гл. 28, ст. 33. (32) — Ь. 203; БМ, VI, знак «курок» № 19. АЮ, I. 335. (33) — БР, II. 354. (34) — БР, И. 350. (35) — Г, I. 300 и 545. (36) — ВЭ, XI, в. 5, 449. (37) — БЬ, II. 6; ВЪ, XIV. 156; ВХ. 1874, VII. 267; АЕ, № 5. (38) — БР, II. 470. (39) — В. 1889, XIII. 28; БК. 328; БР, II. 664; БШ. 19. (40) — БШ. 19; ВХ. 1888, XI. 189 и 514; Ж. 102; ГИ, XIV. 219; ВБ, XI, в. 2. 247; АЭ, И. 223 и 372; (41) — ББ. 121; АЬ. 431. (42) -1. 8. (43) — БУ, II. 145. (44) — АЭ. 1880, 64; ВН. 336; В, XIV. 1; Ж. 104, БМ. III.

XXII. Материнское право

Если, как мы приводили в предыдущей главе, существует наследственность перекрестная и если в жизни народов могли быть такие случаи, когда в одном или нескольких поколениях рождались женщины, стоявшие наравне с мужчинами или даже выше их, то естественно, что у таких женщин, в силу той же перекрестной наследственности, от мужей, стоявших даже ниже их, рождалось мужское поколение более высокое, чем от других женщин.

Этот факт не мог пройти незамеченным. И действительно, многие народные обычаи подтверждают верность нашего предположения.

«Утроба матери, — говорили древние, — кладет печать на ребенка», и думали, что кто бы ни был отец, но от благородной матери дитя будет всегда благородным. Такого мнения придерживался, между прочим, и знаменитый Ликург (1). На этом основании запрет на неравный брак существовал только для мужчин высших сословий, для женщин такого запрета не было (2). В Африке, например, принцессы могли совершенно свободно выбирать себе мужа и даже в том случае, если он был рабом, дети считались принцами. Так что принцессы одним своим выбором могли возводить в начальники простых землепашцев (3). По той же причине у многих народов аристократическое происхождение передавалось по женской линии, а не по мужской (4).

Этот обычай, называемый в этнографии «материнскими, правом», принадлежит к числу международных и весьма широко распространенных, что свидетельствует о его глубокой древности. «Когда Геродот, — говорит Ратцель, — нашел у ликийцев обычай, в силу которого дети принимали имя матери и родословную власть не по мужской, а по женской линии, он предположил, что этот народ отличается от всех других. Но мы знаем теперь что этот обычай существует у многих народов вполне сознательно или только в виде следов. Наследование должности начальника по женской линии удержалось у народов всех рас (5). «Мак Леннан, — говорит Герберт Спенсер, — доказывает, что родословная по женской линии преобладает во всех частях света и, если бы это оказалось нужным, я мог бы подкрепить его многочисленные доказательства еще множеством, других» (6).

Наследственность перекрестная могла действовать только в первых поколениях, когда смешивалась высшая порода с низшей, а затем, когда неравенство между мужчинами и женщинами сглаживалось, то мужчины оказывались все-таки выше женщин по своей организации и тогда «материнское право» заменялось «отцовским», о чем свидетельствуют многочисленные этнографически данные. Следы порядков, принятых в то время, сохранились в народных обрядах и обычаях особенно в свадебных. Они свидетельствуют очень красноречиво, что для улучшения породы в древности при заключении браков производился отбор почти исключительно одним женщинам, причем от них требовалась не «женственность», как в наше время, а наоборот, качества, прислуживания их к мужчинам, т. е. те, который мы приписываем белому дилювиальному человеку

Сюда относятся: 1) гибкий ум, 2) веселый нрав, 3) способность вызывать у окружающих людей то или другое настроение, 4) храбрость, 5) мужество, 6) физическая сила, 7) ловкость, 8) наружность белой расы.

Из истории Царицы Савской, посетившей Соломона, мы знаем, что испытание ума производилось в древности загадками. Тот, кто их легко отгадывал, считался человеком мудрым. И вот действительно, мы видим, что девушку невесту на свадьбе испытывают загадками. Такой обычай указывает Оскарт Кольберг у Мазуров Сувалкской губернии. В испорченном виде мы записали тот же обычай у гагаузов Бессарабской области. Там крестный отец жениха, являющийся на свадьбе представителем жениховой стороны, испытывает загадками же, но не саму невесту, а ее шаферов (по тамошнему «изметчи»). Обычай этот у древних народов послужил темой для песен и сказок. Американский этнограф Чайльд собрал их много из этнографической литературы разных народов и поместил в своих вариантах к шотландским балладам. Для образчика мы приведем здесь русский вариант на эту тему:

— Загадать ли тебе, девица, пять загадок?

— Отгадаю, сын купеческий, хоть десяток.

— Уж и что это, девица, краше лета?

Уж и что это, девица, выше леса?

Уж и что это, девица, чаще рощи?

Уж и что это, девица, без коренья?

Уж и что это, девица, без умолку?

Уж и что это, девица, без ответу?

— Краше лета, сын купеческий, красно солнце.

Выше леса, сын купеческий, светел месяц.

Чаще рощи, сын купеческий, часты звезды.

Без коренья, сын купеческий, крупен жемчуг.

Без умолку, сын купеческий, течет речка.

Без ответу, сын купеческий, судьба Божья.

— Отгадала ты, девица, отгадала.

Уж и быть за мною, быть моей женою (7).

Заключение этой песни даже прямо указывает на то, что девица, отгадавшая загадки, получает право на выход замуж.

Любопытно, что во многих вариантах русской песни на эту тему, девушка, отгадывающая загадки, называется «девкой семилеткой». Конечно, певцы в настоящее время не могут объяснить, что такое значит «семилетка», но, по всей вероятности, это указание на ранний возраст, в котором в древности девушки вступали в брак.

Кроме того, девушку испытывали так называемыми «неисполнимыми задачами». Так как неисполнимую задачу решить было нельзя, то ответом на нее могла быть только такая же задача, еще менее исполнимая. Чтобы ее придумать нужно было остроумие. Эта тема также чрезвычайно широко распространена по свету, как и первая, и также имеется в числе шотландских баллад у Чайльда. Вот для образчика ее русский вариант:

«Девушка спесива, не скажу спасибо,

Гляди прямо на меня, я давно люблю тебя,

Ты послушай, что скажу:

Напой моего коня среди синя моря,

Чтобы ворон конь напился, бран ковер не замочился,

Все такой как был он есть».

— «Сшей, мой милый, башмачки из желта песочка,

Чтоб песинка не терялась, никогда не рассыпалась,

Не терло бы резвых ног».

— «Напряди-ка, мила, дратов из дождевых капель,

Чтобы дратвы не дралися, башмачки бы не поролись,

Мог бы я ими сшить» и т. д. (8).

Форма этой песни, обмен между парнем м девушкой четверостишиями, указывает на целый ряд других песен, вероятно, имевших то же самое значение, но вовсе не редких в народном репертуаре в особенности у тюркских племен. Только в них вместо неисполнимых задач он и она обмениваются четверостишиями, в которых каждый старается блеснуть своим остроумием по адресу другого пола. У гагаузов такое состязание между парнями и девушками практикуется и до настоящего времени в виде игры. Недостаток остроумия возмещается у них нередко циничными шутками, а подчас и просто бранью. Примеры подобных четверостиший приведены нами в книге: «Наречие бессарабских гагаузов» (9).

Свадебных обрядов, в которых испытывался бы веселый нрав невесты, нам не удалось найти, но на их существование в древности указывает требование, предъявляемое к дружке невесты на великорусских свадьбах, чтобы он был весел, всех смешил и знал много пословиц и прибауток. Требование от самой невесты здесь, по-видимому, переносится на дружку, как ее представителя, который первоначально выбирался из ее родственников.

Совершенно такое же явление наблюдается на еврейской свадьбе: там роль дружки исполняет наемный специалист, «батхен», на обязанности которого лежит сначала заставить свадебных гостей плакать, а потом рассмешить их, что он и достигает соответствующими песнями.

У олонецких крестьян на свадьбе невеста должна очень долго в течение свадебных дней причитать, оплакивая девичью свободу, для чего от нее требуется ум, собственная инициатива и поэтическое чувство, так как заплачки исполняются соответственно окружающим обстоятельствам, т. е. экспромтом и притом в известном размере. В настоящее время такое требование обходится: вместо невесты заплачки исполняются наемной плакальщицей.

Об испытании воинственных способностей девушки свидетельствует немало обычаев.

Вероятно, таково именно происхождение одного свадебного обычая в Бельгии, заключающегося в том, что молодые парни проезжают верхом мимо невесты, вооруженной тростью, и стараются отнять у нее эту трость, а та бьет их по чему попало. Если девушка окажется победительницей, то ее считают «сильной, мужественного духа» и объявляют хозяйкой дома (10).

У некоторых народов, говорить Плос, мы встречаем борьбу между мужчиной и девушкой, собирающимися вступить в брак. Так у сакаев между женихом и избранной им девушкой должен произойти поединок; кто при этом одерживает победу, тот сохраняет за собой первенствующее положение в браке.

У готтентотов жених, ищущий невесту и не снискавши любви девушки, старается завладеть ею посредством поединка.

В Португалии существует такой народный обычай: «Когда в Миранда дю Доро девушка собирается выйти замуж, она незадолго до свадьбы „случайным образом“ наталкивается на своего жениха, который колотит ее палкой; однако же она не принимает терпеливо этого выражения нужной любви, а старается отплатить той же монетой, причем бьет своего будущего господина изо всех сил».

Известно, что в песне Нибелунгов также приводится подобная борьба с избранницей сердца. Здесь именно говорится о свадебной ночи Гунтера с Брунгильдой: «Она связала ему руки и ноги, понесла его и повесила на гвозде, вбитом в стену; он не мог этого предотвратить; от ее силы он едва не погиб». Лишь необыкновенная сила Зигфрида могла укротить в следующую ночь сопротивлявшуюся деву: «Она ниспровергла его, но гнев придал ему силы и столько могущества, что он поднялся, вопреки ее усилиям; борьба была упорна: в комнате раздавался то тут, то там шум ударов. Они боролись с такою яростью, что просто удивительно, как они оба могли остаться в живых». Еще и теперь борьба жениха с избранницей сердца, по словам Плоса, играет в Германии иногда весьма важную роль (11). У нас русских, по-видимому, в старину было то же самое, судя по содержанию некоторых хороводных песен, в которых передается, как «детинка-шеголек»:

Просил девушек побороться.

Все девушки разбежались,

Вани, молодца, испужались.

Одна Дунюшка устоялась,

Дуня с молодцом боролась,

Дуня молодца одолела,

Кушак, шапочку в грязь втоптала (12).

У немцев в Нижней Австрии прежде ежегодно бывали состязания между парнями и девушками в беге (13). У нас, по-видимому, остаток такого состязания сохраняется в старинной игре «в горелки».

Что касается требования от невесты наружности белой расы, то вопрос этот будет рассмотрен в следующей главе.

Примечания: (1) — ГЕ. 1897, X. 165; АС. 369. (2) — ВХ, I, § 84, IV. 573, (3) — БР, II. 366, (4) — АН. 109. (5) — БР, I. 114; Ч, I. 119. (6) — БУ, II. 60. (7) — БФ, № 463. (8) — БФ, X. 458. (9) — ВЯ. 1904. 326. (10) — П, т. 5 г. 5. 1890, 182. (11) — Б1, II. 385. (12) — ВЗ. 158. (13) — Гл. 1894 Heft. I. 88.

XXIII. Искусственные уродства, практикуемые с целью украшения

Когда белый человек смешивался с питекантропами или высшие расы с низшими, они не могли не заметить перемен в худшую сторону, происходивших в наружности их потомства. А так как белую расу высоко ценили, то, естественно, было желание всеми возможными средствами к ней возвратиться. Этого старались достигнуть многими способами, а в особенности подбирая себе невест по известному идеалу красоты и искусственно уродуя свои органы, чтобы придать им сходство с органами белой расы.

Хотя идеал красоты обыкновенно воспевался в любовных песнях и таким образом был несколько застрахован от забвения, но и песни со временем забывались или изменялись, по мере того как они расходились с действительностью, а люди перерождались в сторону питекантропа. Поэтому черты белого дилювиального человека мы можем искать разве только в идеале красоты белых рас, наименее от него удалившихся. И вот здесь мы действительно находим: лебединую, т. е. длинную и белую шею, белоснежную грудь, щеки — кровь с молоком, маленький ротик, маленькие ручки, маленькую ножку с высоким подъемом, прямой, не слишком длинный и не слишком короткий, не слишком острый и тупой нос и т. и.

У рас же цветных из их современного понятия о женской красоте мы не узнаем древнего идеала, если не рассмотрим тех уродств, которым они себя подвергают, в особенности женщины, с целью украшения. Вначале уродование практиковалось, вероятно, как фальсификация красоты, но потом это было забыто и люди старались только исполнить старинный обычай, к которому все привыкли, не понимая ни смысла его, ни значения.

Голова белого человека при перерождении в питекантропа из длинной становилась короткой, а лоб из высокого — низким. Поэтому явилось желание деформировать череп новорожденных детей таким образом, чтобы удлинить череп и лоб. Но потом, с течением времени, первоначальная цель была забыта вместе со способом деформирования. К настоящему времени уцелела только идея его необходимости. Но что первоначальное намерение было действительно из короткой головы сделать длинную, видно, во-первых, из того, что обычай деформирования черепа распространен только в Европе, Азии и Африке, где живут расы коротко или среднеголовые, и отсутствует в Африке, где головы негритянской расы и без того длинны. Во-вторых, из семи способов деформирования головы, практикующихся в разных местностях и описанных у Ранке, два имеют ясное намерение сделать голову человека длиннее.

Обычай деформации черепа принадлежит глубокой древности, так как следы его найдены в древних гробницах в Крыму, в Венгрии, в Германии и даже Англии. Был он и в исторические времена, так как о нем писали: Гиппократ, Помпоний Мела, Плиний и Страбон. Был и в средневековой Европе: у германцев, галлов, итальянцев, греков и гуннов, а в настоящее время очень широко распространен по свету у самых отдаленных между собою народов. Он существует в Европе (Франция, Бельгия, Силезия, Венгрия, Турция, Крым и Кавказ), в Азии (Суматра и Никобарские острова), во многих местах Полинезии, в северной Америке, которая считается классической страной деформирования (хинуки, нутка, крик, нагуа, индейцы Флориды, туземцы Панамского перешейка, индейцы Каролины и Орегона) и в южной (караибы и патагонцы).

Что обычай этот является более необходимым для высших классов общества, чем для низших, это ясно само собой, так как наибольшие претензии принадлежать к высшей длинноголовой расе имели конечно высшие сословия. И действительно, по словам Гиппократа, у древних микроцефалов деформированная форма черепов считалась признаком благородства. У индейцев Северной Америки она считается привилегией свободных классов и запрещается рабам. То же самое было и в древнем Перу. Торквемада утверждает, что искусственная форма головы, отличавшая царей, в виде особого преимущества разрешалась только высшей аристократии (1).

Далее лицо белого человека от перерождения теряло румянец и становилось сначала бледным, потом смуглым и, наконец, в жарких странах — черным. Даже у наших европейских модниц в большом обыкновении белиться и румяниться, но они делают это секретно, потому что есть много женщин, которые в таком раскрашивании не нуждаются.

У народов еще не совсем цветных, но с более смуглой кожей, как наши ногайцы или японцы, то же самое делается всеми женщинами, а потому перестает быть секретом и даже обращается в обязательный обычай. Например, ногайский жених в числе свадебных подарков преподносит своей невесте белила и румяна.

Наконец у народов совершенно цветных раскрашивание лица в белый и красный цвета приобретает даже религиозное значение. Так еще у древних египтян румяна клали с покойником в могилу. По словам Ратцеля, такое раскрашивание в белый и красный цвета распространено по земному шару очень широко. У австралийцев, например, белят лицо для танцев или же раскрашивают его в белый и красный цвета. Такое же раскрашивание лица белым и красным для военных танцев практикуется и у северо-американских индейцев. Африканские негры раскрашивают себе лицо в красный или белый цвет, идя на войну. Девушки американских индейцев делают то же самое, когда влюблены. Некоторые раскрашивают в красный цвет мертвых. Как прогресс в этом деле, относящийся, впрочем, также к отдаленным временам, нужно считать маски, которым, по-видимому, заменяли раскраску лица, судя потому, что она употребляются совершенно в тех же случаях, как и раскрашиванье. Так, например, маски для танцев употребляются у североамериканских индейцев. При религиозных церемониях они употреблялись с древнейших времен: в Китае, Тибете, Индии, в древней Мексике и в древнем Перу, у эскимосов, меланезийцев, африканских негров и алеутов. Затем на войне маски употреблялись в старину у японцев. И наконец в качестве похоронных, надеваемых на покойников, употреблялись в глубокой древности: в Египте, в Финикии, в Ниневии, в древней Италии, на Пиренейском полуострове, во Франции, в Крыму, в Сибири и в древнем Перу (2).

В такие же самые цвета, т. е. в белый и красный, раскрашивают и волосы, чтобы изобразить блондинов или рыжих (3).

У многих цветных рас, по наблюдению антропологов, ушные мочки отсутствуют. Это замечено, например, у японцев, у других восточных азиатов и у кабилов северной Африки (4). Отсюда понятно желание цветных щеголей из подражания белой расе удлинять мочки, подвешиванием на них тяжестей. Ботокуды и некоторые другие бразильские племена, по словам Д. Анучина, имеют обычай протыкать детям еще в младенчеств ушные мочки и вставлять в отверстие небольшие деревянные цилиндрики. Заменяя с течением времени эти цилиндрики все более и более крупными, достигают наконец отверстия в три-четыре дюйма в диаметре. Обычай вытягивания ушных мочек распространен очень широко. Кроме разных американских племен, в том числе древних перуанцев, он был найден в Полинезии: на острове Пасхи, на островах Фиджи, Мореплавателей, Дружбы, Товарищества и др., в Азии: в Ассаме, Аракане, Бирме, Лаосе, в Индии, на Цейлоне, на островах Малайского архипелага, Никобарских, Адмиралтейства, Соломоных, Новогебридских, кроме того, в Африке и у древних греков. Обычай этот, по-видимому, имеет некоторое соотношение с религией. На острове Пасхи, где уши туземцев были искусственно растянуты до плеч, покланялись древним колоссальным статуям, которые также имели отвислые уши. Многие скульптурные изображения Будды воспроизводят его с длинными висячими ушами и с продырявленными мочками. То же самое повторяется и у индийских идолов разных наименований. У древних перуанцев протыкание мочек считалось исключительной принадлежностью знати и сопровождалось религиозными церемониями в храме солнца (5). Отсюда понятно обыкновение наших женщин носить серьги. Отсюда же ясно, почему некоторые из дикарей носят серьги кроме ушей еще и на конце носа, так как известно, что низкие расы отличаются от белой короткими и вздернутыми носами.

Известно, что низкие расы отличаются от белой отсутствием икр на ногах и слабым развитием ручных мускулов, а потому явилась надобность фальсифицировать и эти органы. Искусственное утолщение икр практикуется между прочим у американских индианок. С этой целью выше щиколоток и ниже колен носят такие тесные кольца и повязки, что они врезываются в тело. Африканские негритянки, чтобы скрыть худобу своих икр, носят на них сплошной ряд металлических колец, покрывающих всю икру. Абиссинки делают такие же кольца из овечьей шкуры и наматывают их на ногу в три-четыре ряда. Наконец, наши черемисски Казанской губернии, малороссианки Ровенского уезда, женщины горских народов в Гималаях и якутки достигают того же самого наматываньем на ногу большого количества тряпок, отчего ноги их делаются похожими на бревна (6).

Подобным же образом некоторые народы стараются утолстить мускулы рук, для чего затягивают кольцами или шкурами руки у сочленения кисти и у предплечья (7). Отсюда же, вероятно, берут свое начало и браслеты наших дам.

Так как маленькие ножки являются исключительной принадлежностью белой расы, в отличие от низших рас, у которых ступни крупных размером, то у китаянок мы находим обычай уродования ног, чтобы сделать их маленькими. Подобный излишек красоты дозволяют себе только дамы высших сословий (8).

Наконец такую же цель подражать белой расе имеет, вероятно, тоже довольно широко распространенный обычай искусственного ожирения женщин, для чего их лишают перед свадьбой моциона и откармливают самой лучшей пищей. Наблюдается такой обычай в северной Африке, в Индии, Полинезии и в Америке (9). У наших великороссийских крестьянок Олонецкой губернии, у женщин шведского, голландского и польского простонародья откармливание заменяется надеванием большого количества юбок (10).

Вероятно, тучность считалась когда-то одним из отличительных признаков белой расы, судя по очень древнему верованию китайцев, которое местопребывание ума искало в желудке и считалась тучность признаком большого ума (11). Китайское изображение Будды Шакъямуни есть олицетворение этой идеи: отвислый живот, безобразная тучность и оплывшее от жиру лицо. Чуть не открыто похваляясь обжорством, китайцы совершенно счастливы, когда про них говорят: «этот человек умеет поесть», что одновременно значит: «этот человек умен». У таитян седалищем жизни и духа считается брюшная область. На островах Тонга местопребыванием мужества, воли и вообще души считается печень, которая, по мнению туземцев, у храбрых людей особенно велика. Даже Платон считал печень зеркалом души (12).

Ниже мы увидим, почему ожирение является уделом высших рас, а не низших.

Мы перечислили здесь главнейшие формы уродования с целью украшения и преимущественно такие, в которых видно подражение белой расе. Но есть и другие, как например, татуировка, подвешивание тяжести к губам, выбривание макушки головы в виде шишки и т. и., в которых не видно такого подражания. По этому поводу надо заметить, что уродования практиковались не всегда по лучшим образцам белой расы, а только по тем, которые давали завоеватели из высших рас, являвшиеся к низшим.

Во втором томе нашего сочинения будет указано по каким именно причинам и при каких условиях происходили такие передвижения высших рас. Здесь же напомним, что переселения бывали далеко не всегда чистокровными белыми, они могли быть и полубелыми. А потому если в числе их черт случались иногда некоторые недостатки, некоторые черты низших рас, то и они наравне с прочими являлись предметом подражания для туземцев. Таким образом, если мы предположим для примера, что племя полубелое с отвислыми губами (признак низших рас) являлось к еще более низким дикарям, то эти последние из подражания своим доблестным завоевателям старались удлинить свои губы подвешиванием к ним тяжестей. Впрочем, таких случайных форм уродования вообще очень немного.

Примечания: (I) — БА. 507; М, III. 54 и 324; М, V. 85; М, VI. 26; БО, I. 206; БП. 344; БЭ. 183–190. (2) — ГК, VII, № 4. 351; БР, I. 54, 195, 102, 221, 342, 343 и 503. (3) — БР, I. 102, 221 и 342. (4) — БО, II. 46; Б1, I. 97. (5) — гз. 1876, кн. 3. 9395. (6) — Б1, I. 103; БР, I. 741; БР, II. 683; ВЮ, XVIII. 391. (7) — БР, I. 525 и 741. (8) — БО, I. 218. (9) — Б1, I. 101 и 102. (10) — AI, Ser. IX, cz. I. 61 и 62; Ibid. cz. II. 170; ВМ, VI; II, II. 364. (11) — ВЛ. 12. (12) — БУ, II. 222; аф, 315; БР, I. 190; М, IV. 302.

XXIV. Происхождение различных форм брака

У разных народов земного шара существуют, как известно, три главный формы брака: 1) одноженство, или моногамия; 2) многоженство, или полигамия; 3) многомужство, или полиандрия.

У исследователя этих трех форм прежде всего является вопрос, которая из них самая древняя? Для разъяснения его мы обратимся к животному царству. Дарвин, рассматривая формы брака у разных животных, вовсе не нашел многоженства у низших классов, в остальных же классах нашел и одноженство, и многоженство, но заметил некоторую связь между многоженством и вторичными половыми признаками. А именно полигамия преобладает у животных диморфных, т. е. у таких, у которых существуют вторичные половые признаки, а у остальных животных, не обладающих такими признаками, наоборот, преобладает моногамия. Так, в числе полигамов, у которых существуют ясные половые различия, автор перечисляет, кроме птиц: тюленей, львов, диких лошадей с Фалькландских островов, кабана, антилопу, сайгу и индейского слона, а из обезьян: гориллу, шимпанзе и некоторых американских обезьян. В числе же животных, не имеющих вторичных половых признаков и в тоже время моногамов, он отмечает толстокожих (кроме индийского слона) и оранга (1).

Следовательно, если прилагать законы, наблюдаемые у животных, к людям, то у дилювиального человека, не имевшего вторичных половых признаков, мы в праве ожидать моногамии, а у позднейшего человека, гибридного — многоженство. И действительно, одноженство, как предполагающее равноправность супругов, более гармонирует с равенством между мужчиной и женщиной в физическом и умственном отношении, каковое предполагается у дилювиального человека. Наоборот, когда женщины после смешения стали ниже мужчины во всех отношениях, естественнее было для мужчины составлять из таких женщин гаремы, в которых всегда предполагается некоторое подчинение жен мужу.

В настоящее время строго моногамных народов сравнительно немного. К ним принадлежат европейские христиане, берберы, евреи и некоторые из магометан, сохранивших свой древний обычай одноженства, несмотря на принадлежность к полигамной религии, как например, горцы у подножия Эльборуса, кабардинцы и туареги (в Сахаре), т. е. вероятно, такие народы, которые или не вышли из своей первобытной прародины Европы, или сравнительно недалеко от нее отошли. Что в Европе моногамия обычай не новый, видно из слов Тацита, по свидетельству которого, в его время у германцев существовала очень строгая моногамия (2).

Кроме того, моногамия существует у самых низших дикарей: у лесных веддахов Индии, у бушменов, у обитателей Порт-Дори на Новой Гвинее, у даяков острова Борнео и у лесных племен Бразилии (3).

Возможно, что Европейцы имели более шансов остаться моногамами хотя бы потому, что для них труднее было доставать жен, чем для их собратьев, переселившихся в другие части света, изобиловавшие питекантропами. Но, впрочем, и у европейцев в древности некоторое время существовала полигамия. Тацит допускает, что между германскими вождями встречалось многоженство. Адам Бременский говорит о многоженстве у шведов. Кроме того, многоженство было у меровингских королей, а также в каролингском периоде и у славян до введения христианства (4).

Что касается дикарей, сохранивших моногамию, то, вероятно, этот обычай вызывался у них недостатком излишних женщин.

Низкие дикари народ очень бедный, а многоженство требует материальных средств. По словам Герберта Спенсера, «многочисленные свидетельства показывают нам прямо или косвенно, что в полигамических обществах многоженство преобладает только между более богатыми или более знатными из их членов. Мы имеем право, говорит автор, заключить, что в большинстве случаев, где существует многоженство, одновременно с ним существует и моногамия и притом в более сильной степени. Менее состоятельные люди, которые повсюду должны составлять большинство населения, или вовсе не имеют жен, или имеют каждый лишь по одной жене» (5).

Если мы затем обратимся к многоженству, то увидим, что у человека эта форма брака более новая, чем одноженство, во-первых, потому, что от одноженства к многоженству есть переходные формы, а во-вторых, в многоженстве всегда сохраняются следы более раннего одноженства.

Одной из переходных форм от моногамии к полигамии можно считать брак, принятый в настоящее время в Японии, но некогда известный и в Европе. По законам, японец может иметь только одну жену, которая должна быть с ним одного сословия, и, сверх того, ему дозволяется приобретать сколько угодно наложниц. Такие же обычаи существуют и в Китае у ашанти (в Африке) одна жена считается «законной», а все остальные — «наложницами». У древних персов, цари которых кроме наложниц имели трех или четырех жен, лишь одна из них была королевою и считалась женою в отличном смыслов от других. У ассириян царь имел только одну жену и несколько наложниц.

То же было у древних египтян, у повелителей древнего Перу, у властителей чибчасов и до сих пор у повелителей Абиссинии (6).

На следующей ступени у полигамических народов одна жена считается «первой» или «главной» и пользуется разными отличиями и привилегиями. Например, у южно-американских индейцев такой главной женой считается или старейшая, или та, которая взята первой. У знатных таитян и чибчасов — главная жена — первая по времени. У дамаров и фиджийцев — первой женой становится самая любимая и т. д.

У властителей многих африканских народов право наследования престола принадлежит только главной жене. У южно-американских индейцев главная жена заведует всем домом, а у крусов (в Африке) только она имеет право обедать вместе с мужем и в знак своего отличия носит на шее нитку перлов (7).

Третья форма брака, полиандрия, распространена по земному шару менее, чем две остальные. Мак Ленан и Шарль Летурно считаются полиандрическими народами: древних арабов, гуанчей Канарских островов, тибетцев, туземцев. Кашмира и Гималайских областей, тодов, коргов, наиров, цейлонцев и другие племена Индии, новозеландцев, жителей одного или двух островов Тихого океана, алеутов, туземцев Ориноко и некоторых частей Африки. К ним присоединяют древних бретонцев, пиктов, готов, наших запорожских казаков (?) и находят следы полиандрии даже у древних германцев.

Хотя в настоящее время эта форма брака далеко не всегда вызывается необходимостью, т. е. недостатком женщин, но в древности возможно допустить такую необходимость. Например, на острове Цейлоне она господствует только между высшими классами, тогда как низкие живут в моногамии (8).

Действительно, отношение числа мужских рождений к женским далеко не одинаково не только в разных странах, но даже в одной и той же стран в разные времена. В Европе оно в среднем составляет сто шесть мальчиков на сто девочек, причем избыток мужчин уравнивается их большей смертностью. Но в других странах первых мужских рождений бывает гораздо более значительным, например, на Сандвичевых островах в 1839 г. на сто взрослых женщин приходилось 125,08 мужчин, на Новой Зеландии в 1858 г. — 130,3, у тодов Индии в настоящее время — 133,3. От каких причин происходит такой перевес мужского пола, я еще пока не берусь решить, но он мог быть очень серьезной причиной появления полиандрии, вовсе не наблюдающейся у животных, за исключением пчел и муравьев (9), в особенности у народов эндогамных, которым обычай или религия не дозволяли брать жен из чуждого племени.

Что касается той формы брака, которая наблюдается в настоящее время у некоторых из самых низших племен, так называемое «полное смешение полов», принимаемое некоторыми современными этнологами за первобытную форму брака, то мне кажется, что оно явилось только как результат падения человека.

Известно, что при своем падении человечество во многих отношениях становится ниже животных. Достаточно вспомнить противоестественные пороки человека, неизвестные животные, проституцию и проч.

Но, впрочем, есть авторы, которые отвергают даже возможность у людей такого брака, который мы в праве были бы назвать «общим беспорядочным смешением полов».

«Распущенность многих дикарей, — говорит Дарвин, — без всякого сомнения, страшно велика, но, мне кажется, нужно иметь больше фактов, чтобы иметь право допустить, что между ними существует общее смешение полов. Покойный сэр А. Смит, много путешествовавший в южной Африке и сделавший обширные наблюдения над нравами дикарей там и во многих других местностях, высказал самым положительным образом, что по его мнению, нет ни одной человеческой расы у которой существовал бы взгляд на женщину, как на собственность общины» (10).

По тому же поводу Деникер высказывается следующим образом: «Гипотеза беспорядочных сношений между полами, или же «общинного брака», имеет теперь лишь очень немногих сторонников. Мы знаем, что в настоящее время нет на земном шаре ни одной народности, у которой практиковалось бы беспорядочное смешение полов. Что касается исторических данных, свидетельствующих о существовании такого обычая в давно минувшие времена, то они сводятся к трем или четырем выдержкам из Геродота, Страбона и Солона, истолкование которых весьма сомнительно». «Утверждали, — говорит автор, — что каждый мужчина мог сходиться с каждою женщиной; наподобие того, как это делается у животных», присовокупляли некоторые исследователи, забывая, что среди животных, наиболее близких к человеку, состояние беспорядочного смешения полов представляет собою редкое исключительное явление, между тем как у многих птиц и млекопитающих, существуют семьи, в основе которых лежит многоженство или даже единобрачие» (11).

Ш. Летурно выражается в том же духе: «Некоторые социологи принимали, что общность жен представляла собою первую и необходимую стадию полового сожительства у человека. Но, конечно, у них было бы менее уверенности, если бы они, так же, как и мы, не принимались за социологию человечества, не познакомившись с социологией животных. Большая часть животных способна к сильной и ревнивой любви. Птицы могут служить образцом верности, постоянства, трогательной привязанности и скромности. Большинство млекопитающих уже достигло уровня нравственности, несовместного со смешением полов. Человекообразные обезьяны тоже не придерживаются его, у человека смешение было и есть, о чем свидетельствует большое количество фактов древности и настоящего времени, но оно всегда было только исключением (12).

Примечания: (1) — Ю, II. 156–158, 399–400. (2) — БI, II. 428. (3) — БI, II. 48 и 52. (4) — БУ, II. 56; БI, I. 396. (5) — БI, II. 398. (6) — БУ, II. 47. (7) — БI, II. 392 и 411; АХ. 172; М, II. 108 и 109; БУ, II. 46. (8) — БУ, II. 34. (9) — АП. 92–94. (10) — Ю, II. (11) — аа. 295. (12) — АП. 47.

XXV. Сословия

Покончив с семейными отношениями и с женским вопросом в доисторические времена, мы обратимся теперь к общественным отношениям, а именно к разделению общества на сословия, на высшие или правящее классы и низкие.

Мы уже говорили выше, что по нашей теории первыми правящими классами были белые дилювиальные люди неолитического века, а первыми рабами — питекантропы, т. е. бессловесные существа, содержавшиеся людьми в качестве домашних животных. Следовательно, современные высшие классы должны бы быть потомками белого дилювиального человека, а низкие — потомками питекантропа. Но так как те и другие слились, образовав среднюю промежуточную расу, то высшие сословия понизились от такого смешения, а низшие — повысились.

Казалось бы, что между теми и другими в настоящее время, по прошествии многих десятков тысячелетий, не должно быть никакого различия, ни физического, ни социального. Тем более что высшие сословия вообще склонны к вымирании, а для низших нет возможности раз навсегда закрыть доступ в высшие. Значит, высшие сословия в сущности вовсе не могут считаться прямыми потомками первых «господ».

Но мы видим, что такое различие существует до настоящего времени в полной силе в особенности у низших рас. Потомки бывших «господ» и по сие время называются «благородными», «свободными», «почтенными», «господами» и пр., а потомки бывших домашних животных «презренными», «приниженными», «злокозненными», «рабами», «крепостными», «просто-народием» и пр. (1).

У высших же рас, как ни стараются передовые люди общества уничтожить это различие, но не могут. Если его упразднят законодательным порядком, то вместо прежних классов являются новые: денежное сословие (представители капитала) и рабочее (представители труда), так что сущность дела остается все та же самая. Причина этого, как мы увидим из следующей главы, заключается в том, что между сословиями существует различие не только социальное, но и антропологическое, т. е. различие в умственном и физическом отношении, которое никакими законами уничтожить нельзя.

Что же за причина такого странного явления? С точки зрения социальной науки отчуждение сословий поддерживается консерватизмом народных масс, и с этим пожалуй можно бы было согласиться, если бы не существовало различия антропологического. Как ни стараются его игнорировать представители современной социальной науки, как ни стараются уменьшить, как ни пытаются объяснить различием в жизненной обстановке и воспитании, но все это возможно только с точки зрения теории Ламарка, по которой типы изменяются под влиянием внешних факторов. Если же теория эта, как мы доказали выше, ложна в самом своем основании и противоречит законам природы, то у современной науки нет никакого ответа на поставленный нами вопрос.

С точки зрения нашей теории различие между сословиями можно объяснить, только принявши естественный закон, по которому смешанные породы, такие как человек, никогда между собою слиться не могут и никогда не образуют постоянной промежуточной породы. О том же свидетельствует и различие у человека между полами. Вторичные половые признаки вечно стремятся к уничтожению. Мужской пол постоянно передает свои свойства женскому, а женский — мужскому. Мы видели выше, что эти признаки уже много раз сглаживались, а затем снова расходились. В окончательном результате оба пола когда-нибудь должны были бы сравняться, если бы тому не препятствовал закон, на который мы указываем.

Некоторые данные о существовании такого закона дает нам и зоология. «Известно, — говорит Дарвин, — что при скрещивании двух различных пород в потомстве существует в продолжение нескольких поколений сильное стремление возвратиться к одной или к обоим родительским формам. Но решительно нет возможности установить какое-либо правило относительно того, как скоро уничтожаются все следы такого стремления» (2). Многовековый опыт человеческого рода именно и доказывает, что такое стремление никогда не может уничтожиться, что смешанная порода никогда, ни при каких условиях, не может сделаться чистой.

Хотя высшие сословия у нас в Европе еще не совсем утратили свое прежнее положение в обществе, но они не сохранили и тени тех прерогатив, которыми пользовались их предки в глубокой древности. Чтобы получить об этом понятие, необходимо обратиться к народам диким и варварским, так как у них всякая старина сохраняется лучше, чем у нас. Особенно яркая картина этого положения вещей нарисуется перед нами, если мы соберем в одно целое соответствующее обычаи разных народов.

Различие между сословиями обнаруживается прежде всего в области религий. Высшие не желали смешиваться с низшими не только на земле, но даже и в загробной жизни. Рай назначался для высших классов, а ад — для низших, или же предполагался для высших особый рай, в который низине не должны допускаться, если же кое-где и могли допускаться, то не иначе, как в качестве слуг, для чего на могиле человека высшего класса убивали толпы его рабов. Подобные взгляды на загробную жизнь были не только у дикарей, но даже у исповедников таких сравнительно высоких религий, как магометанство. Соответственно им, различие между сословиями проводилось и в обрядах, а в особенности в похоронном.

В повседневной жизни низкие классы не могли пользоваться общественными дорогами, не могли строить около них своих хижин и не должны были посещать рынок. При приближении человека высшего сословия им было обязательно прятаться в чащу леса и давать оттуда знаки о своем присутствии. Они не должны были приближаться к человеку высшего сословия ближе, чем на известное число шагов, а при встрече с ним, падали ниц, или становились на колени и оставались в такой позе до тех пор, пока им не дозволялось встать. Если они обращались к человеку высшего сословия, то должны были называть его не иначе, как во множественном числе. В случае не исполнения таких обычаев простолюдинов подвергали самым суровым наказаниям и даже смертной казни.

Высшим сословиям вместе с королем принадлежала вся земля в государстве, они могли наказывать, увечить и даже убивать простолюдина. А этому последнему запрещалось нападать на представителей высшего сословия даже и на войне, если люди этого сословия принадлежали к числу неприятелей. За убийство человека высшего сословия наказания и штрафы полагались гораздо выше, чем за убийство простолюдина. Жизнь человека низшего класса не имела никакой ценности.

С другой стороны, благородному запрещалось входить в хижины простонародья, которые считались для него нечистыми. Ему не дозволялось не только прикасаться к человеку низшего сословия или есть вместе с ним, но даже вкушать приготовленную им пищу.

Само собой разумеется, что исключительной привилегией носить оружие пользовались только лица высшего сословия, для низшего не дозволялось ни ношение оружия, ни татуировка, ни одежда известного покроя, присвоенного высшему, ни езда на лошади верхом и т. д. (3).

С точки зрения нашей теории такая глубокая пропасть между простонародьем и высшими классами общества совершенно понятна и естественна и являлась только отражением действительной разницы между ними в умственном и физическом отношении. Но с точки зрения общепринятой теории, допускающей выделение высших сословий из среды низших и приобретение всех привилегий путем узурпации, путем целого ряда обманов и злоупотреблений, такое положение вещей объясняется слишком искусственно, натянуто и потому неудовлетворительно. Общепринятая теория ни на волос не верит людям, она предполагает в человечестве невероятную массу лжи и подлости и, кроме того, делает эту подлость всемирной, так как порядок, близкий к описанному нами, встречался на земле повсюду, где было хоть только подобие государства или организованная общества. А главная ошибка этой точки зрения все-таки заключается в игнорировании антропологического различия между сословиями, которое с древних времен было известно как высшим, так и низшим классам.

Эти последние ценили в лицах правящих и в представителях высших сословий кровь белого человека, на что указывают те термины, которые прилагались народом к отличию классов одного от другого. Так, например, нам русским известно название для высших сословий — «белая кость», которое прежде употреблялось вовсе не в ироническом смысле, как теперь. Нашего Государя народ называл не без основания — «белый царь». Тогда как простонародье называлось «черным народом», «чернетью» и «чернью». То же самое видим мы и у тюркских народов. Так например киргизы и урянхайцы Тарабагатайского округа называют свои высшие классы «ак суюк» (белая кость), а последние, кроме того, различают еще «черную» и «среднюю» (4).

Примечания: (1) — ГЕ. 1897, IX. 189 и 193; X. 165; АЬ. 171, 215, 301, 372, 489, 566, 577 и 590; Ц, I. 344; АИ. 591; БК. 404. (2) — Ю, III. 304. (3) — ГА. 1895, IV. 281; БР, II. 16, 27, 33 и 640; I. 52 и 453; АИ. 262 и 434; М, II. 119; Ibid. V. 112; АН. 243, 255, 275, 312; API. 368, 591 и 775; Ц. 747; 36; АЬ. 343; ВХ. 1870, VI, ВЧ. 1896, II. 16; ГЕ. 1897, VII. 181 и 184, Ibid. X. 165 и 166, ГА. 1895, IV. 263; АЬ. 372 и 373; IT, III. 417; БМ, II, к таблице СС, № 7; Ibid, к рисунку «ватерпас»; БЖ 406; АВ, I. 269; ВЭ, XII, в. 2. 123; П. 32. (4) — ВЭ, XII, в. 2. 123; Ibid. в. 3. 235.

XXVI. Физические различия между высшими классами и низшими

Такие различия встречаются повсюду. О тасманийцах, ныне уже вымерших, писали, что «вожди их были высокие и сильные люди». О племени тапайо (в Южной Америке), что «следы (ног) их вождей как величиною, так и длиною шага превосходят следы остальной части племени». На Сандвичевых островах вожди «высоки и сильны и по своей наружности настолько превосходят простой народ, что некоторые считали их принадлежащими к отдельной расе». О таитянах говорят, что их вожди «почти все без исключения настолько же выше простолюдинов по физической силе, насколько выше по своему рангу и положению», на подобное же различие указывают и между тонганцами. У Дюмон-Дюрвиля мы находим рассказ о старшине острова Вити-Леву: «Его рост, доходивший до 5 ф. 9 д., его правильные формы, лицо истинно прекрасное, несмотря на смуглость, наружность благородная и вместе тихая, ласковая, делали из него человека порядочного, который странно противоречил с обществом Витийских каннибалов. В этом случае, как и во многих других, — говорит путешественник, — я мог убедиться, что океанская аристократия происходит от семейств, наилучше одаренных в отношения физическом и нравственном».

То же наблюдается и между африканскими расами: «придворные дамы высоки и элегантны; их кожа гладка и прозрачна; их красота жизненна и долговечна. Девушки средних классов часто также красивы, но в большинстве случаев малы ростом, грубы и скоро отцветают; в низших классах редко можно встретить красивую наружность; мы находим там фигуры согнутые, малорослые, иногда почти уродливый». «У бечуанов в Литтаку высшие классы отличаются более светлым цветом кожи, значительно большей величиной тела и более европейскими чертами лица. У многих поколений китайцев, живших среди довольствия и просвещения, черты монгольской расы ослабились и уступили свое место благородным» (1).

Подобные же сведения о современных типах японского народа собрал немецкий антрополог, Эрвин Бельц, бывший в течение семнадцати лет профессором токийского университета.

«На европейцев, — говорит этот ученый, — народные типы Японии, т. е. низший класс городского населения и крестьяне, производят отталкивающее впечатление, но нельзя сказать того же о представителях высших классов. Эти последние часто напоминают кавказские, а иногда чисто еврейские лица. Последнее, благодаря своеобразно изогнутому орлиному носу, особенной форме верхней губы, несколько выпуклым глазам и проч.

Различие между сказанными двумя типами явствует из приведенной на с. 443 таблицы (2).

О различиях во внешности между высшими и низшими сословиями в западной Европе есть также немало свидетельств в литературе. Различия эти существовали, как и следовало ожидать, очень давно. Так в германской «Эдде» повествуется, что бог Геймдаль основал три сословия германского народа. По этой классификации слуги оказываются темноволосыми с грубою кожею, «свободные люди» (по нашему мещане) имели светло-красную окраску щек и волос, а у благородных были светлые волосы (3). Эти данные как нельзя лучше сходятся с современными наблюдениями Ляпужа, по которым французское дворянство дает всегда самый большой процент блондинов, мещанство — меньший, а сельское простонародье — наименьший.

Но дело не ограничивается одним только цветом волос. Ранке говорит, что «различия между европейскими сословиями в цифровых отношениях между длиной различных органов тела, туловища, шеи, рук, ног и пр. колеблются в таких пределах, как между арийцами, семитами и финно-уграми или как между белым человеком и обеими цветными расами и что в общем оно больше, чем различия между представителями различных европейских народов». По наблюдению Майра, наибольший размах рук у европейской интеллигенции в среднем на 4,3 см меньше их роста, а у рабочих превосходить рост на 5,7 см.

(4). Дарвин приводит, что «челюсти вообще меньше у утонченных и цивилизованных людей, сравнительно с чернорабочими или дикими» (5). По измерению черепов на старинном парижском кладбище, сделанному Брока, оказалось, что у высших классов вместимость черепа больше, чем у простых рабочих. «Мозг мыслителя, — говорит Нолль, — более богат извилинами, чем мозг простого работника» (6). Кроме того, по Рилю, «у сельского населения (Европы), точно также, как и у пролетариев, головы мужчин и женщин совершенно тождественны. Голова женщины этих слоев народа в мужском уборе, почти не отличается от головы мужчины. В особенности старухи и старики похожи друг на друга, как одно яйцо на другое». Черта эта характерна также и для низших рас человечества (7). По данным английской статистики, старческое бессилие или маразм, наступает у бедных классов лет на десять-пятнадцать позже, чем у состоятельных (8).

Но наиболее точные данные о внешнем различии высших классов Европы от простонародья даст антро-посоциологическая школа, представителями которой являются: Ляпуж, Аммон, Пенке и др.

Ляпуж указывает так называемый «закон, расслоения общества», по которому у высших (образованных) классов длинноголовость сильнее, чем у низших и процент длинноголовых среди первых больше, чем среди последних. Так, например, для округа Родэз головной показатель образованных классов — 82,7, для рабочих около 84 и для крестьяне, 86–86,5. Вместе с тем и объем черепа у высших классов больше, чем у низших (9).

То же самое выходит и при сравнении средних цифр, полученных от горожан и сельских жителей. Последние оказывались более короткоголовыми. Числовые результаты собраны таким образом для многих городов средней Европы и их окрестностей во Франции, в Германии, Австрии, Швейцара, Италии и Испании. Везде вышеприведенный закон вполне оправдался, за исключением двух последних стран.

Испанский антрополог, Олориза, подтвердил сказанный закон измерениями в Мадриде и Барселоне, но в других городах, Севилье, Сарагоссе и Малаге, получились цифры безразличные, т. е. городские жители в отношении длины черепа одинаковы с деревенскими. Далее в городах Гренаде и Валенсии жители оказались даже менее длинноголовыми, чем деревенские. То же самое нашел Ливи в Италии. Северные города, как Милан и Флоренция, подтвердили закон, но в южных как Бари, Мессина и Палермо, деревенские жители оказались также длинноголовее городских.

Факты эти объясняются распространением на юге Европы так называемой «иберо-островной» расы, которая, как было говорено выше, характеризуется длинной головой при малом росте. К этой расе в Испании и Италии местами, особенно на юге, принадлежит сельское население, тогда как в городах живут европейцы менее длинноголовой расы.

Джон Беддо производил такие же измерения в Англии и получил цифры также безразличные, но по другим данным внешние отличия между высшими и низшими сословиями в Англии несомненно существуют. Так, по словам Герберта Спенсера, люди профессиональных классов здесь «выше ростом и плотнее, чем рабочие» (10). Средний рост мужчин высших классов 1,757 м, а рабочих 1,705 (11). А по Дарвину, «руки английских рабочих уже при рождении больше, чем у представителей среднего сословия (gentry)» (12).

В Ирландии, судя по описанию Ранке, бедняки в голодных округах отличаются «вздутыми губами, обнаженными деснами, выдающимися скулами, вдавленным носом, толстыми животами и кривыми ногами». Карл Фогт добавляет к этому описанию, что такой же наружностью обладают бедняки и повсюду в Европе (13).

В Ютландии, в противоположность со всей Европой, замечается аномалия в отношении роста. Тамошние сельские жители выше ростом, чем городские, расовые же различия между сословиями обнаруживаются в телосложении:

«В Ютландии, — читаем мы, — почти везде большая разница между жителями городов и деревень. Между тем как крестьяне деревень обыкновенно высоки ростом, худощавы, с приподнятыми плечами, угловаты в своих движениях, жители городов большей частью среднего роста, коренасты и, несмотря на это, с живыми и ловкими движениями. Точно так же и жительницы ютландских городов отличаются большею красотой и грацией, чем жительницы деревень. Крестьянские девушки особенно отличаются от горожанок неуклюжим станом и тяжелой медленной походкой. Туловище их уже в молодости принимает какое-то наклонное положение вперед и руки, несколько согнутые, висят как сучковатые палки по бокам. Особенно поражает поза ютландского крестьянина, когда он стоит. Все они, когда останавливаются по дороге и разговаривают с товарищами, стоят, широко расставив ноги, положив руки в карманы штанов, так что локти торчат в стороны точно ручки котла» (14).

В Германии различие городских жителей от деревенских, по Аммону, сказывается не только в том, что горожане длинноголовее сельчан, но, кроме того, они ростом больше и между ними более блондинов и голубоглазых (15).

Высшие сословия в Европе сверх того отличаются от низших еще тем, что развиваются физически и созревают в половом отношении раньше низших. Ломборозо указывает, что максимальное развитие роста у «богатых» девушек бывает в возрасте двенадцати-четырнадцати лет, а у «бедных» в тринадцать-пятнадцать лет (16). По исследованиям Аммона, немецкое городское население обнаруживает несколько более ускоренное физическое развитие, чем сельское. Например, волосы усов и бороды пробиваются у них ранее. В общем, физическое развитие новобранцев горожан, наблюдавшихся Аммоном, года на полтора опереживает деревенских жителей. То же самое различие сословий, но еще в более сильной степени замечено и у нас в России. По наблюдениям доктора Бензенгера, в Москве период половой зрелости наступает раньше всего у дворянок — в возрасте от девяти до двенадцати лет, потом у женщин духовенства и купеческого сословия — от тринадцати до шестнадцати лет и, наконец, позже всего у крестьянок — от семнадцати до двадцати двух лет. К подобному же выводу пришел и Вебер в Петербурге.

Это явление наблюдалось, кроме того, в Париже, в Вене, в Страсбурге, в Эльзасе и в Баварии. Оно было известно очень давно, так как о нем писали: Гипполитус Гваринониус в 1610 г., Марк д’Эспин, талмудические врачи и др. (17).

Словом, между высшими сословиями Европы и низшими наблюдается такое большое антропологическое различие, что Деникер находит возможным допустить, преобладание в среде европейской аристократии другой расы, чем в рабочем сословии (18)

Нам, русским, по собственному опыту, хорошо известны особенности, отличающие простонародье от интеллигенции. У нас для этого существуют даже особые термины: «вульгарный» и «простонародный», которыми характеризуются не только внешний вид человека и черты его лица, но походка, манеры и даже характер и поведение.

Так как в лице современного крестьянина перед нами продукт очень долгого и сложного исторического процесса, то естественно, что мы не можем ожидать среди него однообразия. Встречаются и одиночки и целые деревни, в которых внешние отличия простонародья от интеллигенции очень слабы, мало заметны. Но зато есть другие местности, в которых они резки и невольно бросаются в глаза. Замечает такие отличия и сам народ или, лучше сказать, его верхи, и называют представителей низшего типа «серыми мужиками, сиволапыми, вахлаками» и т. и.

Итак, тип русского крестьянина-вахлака нам достаточно известен, чтобы стоило подбирать для этого литературные свидетельства. А потому только для напоминания мы приведем здесь несколько характеристик его, сделанных различными лицами, в разных уголках нашего отечества.

Вот, например, как польский этнограф, Оскар Кольберг, описывает русских крестьян, живущих над Бугом, в Седлецкой губернии: «Кожа их обыкновенно бледная и смуглая, фигура сгорбленная и довольно небрежная. Женщины также некрасивы; по временам однако блеснет между ними, неведомо откуда, смугловатая, пригожая девушка с красивыми чертами лица и выразительными глазами и кажется как бы цветком из иной страны, по слепой случайности выросшим среди этих невзрачных полевых трав» (19). А вот отзыв о наружности белорусов польской писательницы Элизы Оржешко: «Движения тела у них даже в молодости тяжелые и ленные, черты лица апатичные, взгляд чаще понурый, чем веселый и расторопный, речь медленная, колеблющаяся, спутанная» (20). О наружности великорусского крестьянина из глухих местностей Вологодской губернии пишут: «Роста жители большей частью среднего, смуглые лицом и телом, крепкого сложения, как мужчины, так и женщины, но те и другие некрасивы собой и самый вид их суровый и голос грубый» (21).

Примечания: (1) — БУ, II. 276, 294; АВ, III. 95; М, I. 76. (2) — БП. 300 и след. (3) — БЖ. 405. (4) — БО, II. 89. (5) — Ю, II. 20. (6) — ВБ. 78; бб. 45. (7) — БО, II. 97, 103, 104, 107, 116 и 117. (8) — з. 31. (9) — AM. 433 и 434. (10) — БУ, II. 276. (11) — аа. 41. (12) — Ю, И. 20. (13) — БО, II. 132. (14) — П, II. 538 и 539. (15)-AM. 419. (16) — АХ. 15 и 37. (17) — Б1, I. 239, 240 и 243. (18) — аа. 42. (19) — AI Chelmskie. l6*akow, 1890. 15; (20) — ВФ. 1888, II. 125. (21) — ВГ, II. 4.

XXII. Характер и ум низших классов

Относительно характера низших классов в западноевропейской литературе вовсе не редкость встретить параллель, проводимую между ними и дикарями. Чемберлен в своем сочинении «The child» цитирует по этому поводу слова французского этнографа Мануврии, наблюдавшего в парижском Саду Акклиматизации гамбисов Гвианы. По словам этого последнего, гамбисы напоминают французских крестьян, которые жили замкнутой жизнью где-нибудь в горах, где они вели простую монотонную жизнь, лишенную всякой цивилизации. Если бы, говорит он, поселить гамбисов между европейцами, то они скоро бы стали на один уровень с невежественными французскими крестьянами, живущими в больших городах (1).

«Без сомнения, — говорит Шарль Летурно, — в цивилизованных странах существует высшая культура, совершенно незнакомая первобытным людям и даже недоступная их пониманию, но если бы мы потрудились внимательно наблюдать европейцев, то нашли бы между нами многих, стоящих по-своему развитию почти так же низко, как чернокожие центральной Африки, также неспособных к умственному вниманию и ко всякой работе, требующей отвлеченного мышления, также погруженных в дикий анимизм. Готтентоты, впервые увидев европейские суда и экипажи, приняли их за живые существа; но ведь многие из наших бретонских крестьян подумали то же о локомотиве, когда первые поезда железной дороги проникли в их провинцию. Негры, в особенности низшие, напиваются до полной потери сознания, но ведь то же самое бывает и с малоразвитыми европейцами. Многие из наших крестьян считают и производят арифметические вычисления не лучше низших негров и вообще первобытных людей. Что касается языка, то здесь нет также особенной разницы. Без сомнения, лексикон ученого содержит тысячи слов, иногда даже на нескольких языках, но уже давно констатирован факт, что необразованному крестьянину вполне достаточно нескольких сот выражений» (2).

Ляпуж у французского дворянства насчитывает наибольшее количество великих имен, тогда как французское простонародье, по его словам, сыграло второстепенную роль в прокладывании новых умственных путей. Если рассчитывать умственную продуктивность различных сословий французского общества, то один дворянин равнозначен двадцати мещанам или двумстам простолюдинам.

А вот как польские этнографы характеризуют низший тип своего простонародья:

Польский крестьянин очень мало привязан к близким ему особам: после смерти жены муж через несколько недель вводит в дом другую. Он недоверчив и подозрителен. Даже в том, что делается для его пользы, крестьянин всегда усматривает какие-нибудь тайные мысли и желание его эксплуатировать. Он мало доверяет панам и ксендзам и упорно нерасположен к интеллигенту и к каждому одетому в сюртуке. В своих сношениях с ним он всегда неискренен. Его нельзя склонить ни к какому общественному делу, даже имеющему целью его благо. К увеличению своего имущества он не проявляет никакой склонности; ни просьбой, ни угрозами нельзя его к этому принудить. Он чрезвычайно непредусмотрителен. Пример образцового улучшенного хозяйства не действует на крестьянина, для которого самое мудрое правило держаться того, «как за отцов бывало». Он чрезвычайно консервативен: каждая деревня имеет свои неизменные обычаи, которых все слепо держатся. Фигура крестьян, речь, костюмы, экипажи отличаются такими неизменными чертами, что знакомому с данной местностью легко с полной уверенностью сказать крестьянину: «вы хозяин из Тарнограда, вы из Красника, вы из Кшешова» и т. п. К помещику крестьянин в некоторых местностях оказывает подобострастное почтение. Когда он проходит мимо помещичьей усадьбы, то хоть бы хозяев не было дома, он всегда снимет шапку. С почтением же относится он не только к дворовым людям, но даже к дворовым вещам. К лицам интеллигентным или по крайней мере одетым по городски он обращается с поклоном и со сниманием шапки при каждой встрече. Во время разговора с ними всегда стоит с обнаженной головой и даже если ему приказать надеть шапку, то и тогда не наденет (3).

В заключение приведем некоторые черты, которыми характеризуется русское простонародье. О белорусах Элиза Оржешко пишет, что это «народ, который легче всего подозревать в неспособности к мышлению и в безразличии ко всему, что не находится в ближайшей связи с его очень низменными потребностями и интересами» (4). О вологодских крестьянах пишут, что у них «на отвлеченных предметах внимание удерживается вообще недолго» (5). «Тайны религиозные понятия простолюдина о загробной жизни, — пишет местный священник о полешуках, — безумны его суеверия о душе и связи ее с телом. И неудивительно, если по своей неразвитости он не может верно понять факта из мира видимого, его окружающего, то тем более недоступны его пониманию умозрения истины или отвлеченные предметы. Спросите его, как он представляет себе душу, для чего человек живет на земле, что будет с ним после смерти, и вы услышите от него равнодушный ответ: «Мы люди темные, откуда нам знать про это, Бог видал».

В параллель к тому, что сообщалось нами выше о дикарях, не выносящих даже легкого напряжения мозга, приблизительно такой же отзыв случилось нам найти и о низших сословиях Европы. «Общеизвестен факт, — пишет проф. Шимкевич, — что люди, занимавшиеся всю жизнь физическим трудом, совершенно не выносят умственного напряжения. Полный силы и здоровья крестьянин, посаженный за азбуку, после непродолжительного умственного напряжения иногда падает в обморок» (6а).

С умственной неподвижностью у простолюдинов иногда соединен поразительный консерватизм. О гуцулах (русских горцах в Галиции) Головацкий говорит: «Они строят дома по обычаю своих предков; лошадиная упряжь, убранство мужчин и ожерелья женщин, до малейшей пуговицы и пряжки, покрой одеяния до малейшей каймы и обшивки все столь определенно и неизменно, как бы в статуе вылито или долотом ваятеля выковано». (7).

А вот свидетельство о лени и беспечности крестьян, свойствах особенно характерных для дикаря: «Если у белоруса нет крайности в насущных потребностях, он обыкновенно мало заботится о будущем (8). У белорусов же наблюдается и миролюбие, которым так отличаются дикари: «заносчивость и резкие слова соседа не вызывают в могилевском белорусе столько же резких ответов даже при толчке со стороны задорного спорщика. Когда другие побуждают обратиться к суду или «дать сдачи», крестьянин отвечает: «нехай ему Бог отдаст». Крестьянин как бы ни был обижен кем-либо, весьма скоро забывает нанесенную ему обиду. Разбои и грабежи, появляющееся в других местностях в тяжкие неурожайные годы, — вовсе неизвестны у Могилевских белорусов (9). Наконец вот еще одна черта, сближающая нашего крестьянина с такими народами, как китайцы, но происходящая в сущности от слабо развитой нервной системы, это полное равнодушие к смерти. «Трудно себе представить, — пишет Дембовецкий, — как бесстрашно и покорно встречает смерть белорусский крестьянин. За редкими исключениями, умирающий делает свои устные завещания с поразительнейшею подробностью, причем им не будут забыты не только родные, но и их последующая жизнь в тонких мелочах» (10).

В нашей изящной литературе разбросано немало черточек, характеризующих наших «плюгавых мужиченков», много типов из этого класса выведено в наших повестях, рассказах и романах, но нигде я не нашел такого чудного по своей фотографической верности и глубине психического анализа очерка русского «вахлака», как у Щедрина в его «Пошехонской старине» (11). Тип Конона, о котором я говорю, быть может, и не особенно часто встречается среди великорусских крестьян, но вообще это тип чрезвычайно распространенный. В моих экскурсиях в народ для собирания этнографического материала я «чрезвычайно часто на него наталкивался и не столько между велико-русскими крестьянами, как между белорусами, полешуками, между нашими восточными инородцами: вотяками, черемисами, а особенно много есть его между польским простонародьем, что придает даже тот серый и мрачный характер польской деревне, на который жалуются русские путешественники в польском крае. Для более подробного знакомства с этим типом я отсылаю читателей к оригиналу, но не могу удержаться, чтобы не сделать несколько выписок, заключающих в себе самую суть щедринского очерка.

Конона «первоначально обучали портному мастерству, но так как портной из него вышел плохой, то сделали лакеем. А завтра его приставят пасти стадо — он и пастухом будет. В этом заключалось все его миросозерцание. Факты представлялись его уму бесповоротными, и причина появления их никогда не пробуждала его любознательности. Вообще, вся его жизнь представляла собой как бы непрерывное и притом бессвязное сновидение. Никакой личной инициативы он не знал, ничего, кроме заведенного порядка. И никогда не интересовался знать, что из его работы вышло и все ли у него исправно.

Молчальник он был изумительный. Даже из прислуги ни с кем не разговаривал, хотя ему почти вся дворня была родня. Какое-то гнетущее равнодушие было написано на его лице. Никто не видал на этом лице луча не только радости, но даже самого заурядного удовольствия. Точно это было не лицо, а застывшая маска.

Несомненно, он никогда ничего не украл, никого не продал и даже никому не нагрубил, но все это были качества отрицательные. Поручить ему все-таки ничего было нельзя, потому что в таком случае потребовалось бы войти в такие подробности, предугадать которые заранее совсем невозможно. Если же всего до последней мелочи ему вперед не пересказать, то он при первой же непредвиденности, или совсем станет в тупик, или так напутает, что и мудрецу распутать не под силу. Ничего от себя придумать он был не в состоянии, ни малейшей сообразительностью не обладал».

Если бы Конона перенести куда-нибудь в Азию и поместить между тамошних дикарей, то, кроме более светлого цвета кожи, он почти ничем бы от них не отличался. Вообще безжизненный, апатичный характер некоторой части нашего великорусского и в особенности польского простонародья сильно сближает их с представителями желтой расы, судя по тому, что передают путешественники о монгольских племенах.

Пржевальский, например, изображает тангут (в средней Азии), как «людей мрачного характера, никогда не смеющихся и не улыбающихся, и дети которых никогда не играют и не веселятся» (12).

О Куку — норских монголах — путешественники говорят, что «они имеют выражение лица крайне тупое, глаза тусклые, бессмысленные, характер мрачный, меланхолический. В них нет ни энергии, ни желания, а какое-то скотское равнодушие ко всему на свете, за исключением еды. Сам Куку — норский ван, человек довольно умный, рассказывая нам о своих подданных, откровенно говорил, что они только по образу походят на людей, во всем же остальном решительные скоты» (13).

Об орочах или тазах (в Уссурийском крае) генерал Пржевальский пишет: «Появление неизвестного человека производит на этих людей впечатление не большее, чем на их собак. Какая малая разница между этим человеком и его собакою. Он (ороч) забывает всякие человеческие стремления и, как животное, заботится только о насыщении желудка. Поест мяса или рыбы, а затем идет на охоту или спать, пока голод не принудит его снова встать, развести огонь в дымном смрадном шалаше и вновь готовить себе пищу. Так проводит этот человек целую свою жизнь: сегодня для него все равно, что вчера, завтра — то же, что сегодня. Ни чувства, ни желания, ни радости, ни надежды, словом, ничто духовное для него не существует. На деле убедился я теперь в истине того, что гораздо большая пропасть лежит между цивилизованным и диким человеком, нежели между этим последним и любым из высших животных» (14).

Что меланхолия свойственна и другим народам монгольской расы, видно, между прочим, из того, что Линней в своей классификации человечества «азиат — цам» приписывает характер «меланхолический» (15). Тогда как черная раса, по его определению, имеет характер «холерический» или «флегматический» (16). Впрочем, угрюмость и молчаливость кроме монголов приписывается и родственным с ними краснокожим Америки: «Каждый, — говорит Дарвин, — кто имел случай для сравнения, был вероятно поражен контрастом между молчаливыми и даже угрюмыми туземцами южной Америки и добродушными, разговорчивыми неграми (17).

Здесь кстати заметить, что характер, по-видимому, находится в соответствии с формой черепа. Тогда как короткоголовый монгольский рост приписывается меланхолическому характеру, о длинноголовых неграх мы находим отзывы совершенно противоположные. «Негры, — по словам французского путешественника Гавеляка, — как наши дети, неутомимые говоруны; можно сказать, что мысли их бегут; все служит им поводом к бесконечным разговорам и болтовне» (18). А известный путешественник по Африке, Ливингстон, говорит, что «негры не могут сдерживать смех. Какое бы ничтожное обстоятельство ни случилось на пути, если, например, ветка заденет за груз носильщика или он что-нибудь уронит, все, видящие это, испускают взрыв хохота; если кто-нибудь усталый сядет в стороне, каждый приветствует его таким же смехом» (19).

Итак, данные, приведенные нами в двух последних главах, достаточно убеждают, что физические и другие отличия между крайними типами одного и того же народа так же велики, как между высшими и низшими расами человечества, а низшие классы по своей характеристике, несомненно, приближаются к дикарям.

Собравши в одно целое все признаки, отличающие низший класс от высшего, мы убедились бы, что признаки эти принадлежат питекантропу Если же мы видим у ютландского простонародья высокий рост, а у итальянского и испанского — длинную голову, то это явление не должно нас смущать, так как оно вполне аналогично высокому росту патагонцев и длинноголовию негров.

Некоторые из низших рас, как видно, унаследовали от своих белых предков то ту, то другую из черт высшей расы. И черты эти удержались у них совершенно так же, как удерживается какая-нибудь фамильная черта во многих поколениях одного и того же семейства. Но так как во всем остальном эти расы приближаются к питекантропу, то и становится очевидным, что признак, о котором мы говорим, не играет в их организме никакой другой роли. Никто, конечно, не станет отрицать, что существуют черты фамильные, сословные, племенные и расовые, которые придают особый тип каждой такой группе, но это не мешает в то же время различать между ними группы высшие и низшие.

Несомненно, следовательно, что внутри каждого народа кроме процесса, постоянно смешивающего все признаки отдельных лиц и приводящего всех к одному уровню, действует еще какой-то другой, обратный первому, разъединяющий черты белого дилювиального человека от черт питекантропа. Не будь его, наша мечта о бессословности, о равенстве и братстве давно бы уже осуществилась.

Что это за процесс, мы узнаем ниже.

Примечания: (1) — BE. 293. (2) — АС. 87. (3) — AI, Ser. XVI, Lubelskie cz. I. 21 и 30; ВФ. 1888, II. 126; Be, X. 189; Ibid. XIV. 17, 147; ГВ. 229. (4) — ВФ. 1888, II. 126. (5) — BI. 510. (6) — Л. 192. (6а) — вк. 20. (7) — Ъ, I. 706. (8) — АА, I. 503. (9) — АА, I. 474. (10) — BI. 510. (11) — Глава 21. (12) — БР, II. 566. (13) — БИ, I. 285. (14) — ВХ. 1870, VI. 569. (15) — БО, II. 296. (16) — М, I. 113. (17) — Ю, II. 119. (18) — АС. 58. (19) — БР, II. 15.

XXVIII. Происхождение царской власти

Чтобы составить себе понятие об этом очень интересном вопросе, у нас нет другого средства, кроме знакомства с современным положением в государствах царей, королей, вождей, старшин и других владетельных особ. Но в цивилизованных странах взгляды на власть столько раз менялись, что трудно разобрать, что в них есть нового, что принадлежит седой старине. По этой причине мы будем гораздо ближе к источнику, если рассмотрим положение царской власти у народов диких и варварских, у которых во всех учреждениях гораздо больше остатков глубокой старины.

Властители стран и народов нецивилизованных или просто признаются божествами при жизни, или делаются таковыми после смерти. Все пребывание начальников на земле считается лишь преходящим земным эпизодом жизни этих «божественно рожденных». Они приходят с неба, судьба задерживает их здесь, и только в виде душ они снова возвращаются в свое небесное жилище. Нити их существования связаны высоко над землей. Король Идага (в Африке) говорил англичанам: «Бог создал меня по своему подобию, я равен Богу и он сделал меня королем». Если же другие короли в настоящее время и не считаются богами, то власть их все-таки выражается во множестве таких церемоний, которые приравнивают их к богам. Иногда они считаются «сыновьями неба» и власть свою «получают от неба».

Где и этого нет, к королям относятся с суеверным страхом и думают, что от них зависит дождь и урожай, или же считают их главными колдунами.

В некоторых государствах самое имя властителя неизвестно народу, а только некоторым приближенным или же хотя и известно, но не может быть произносимо по его необыкновенной святости. Даже звуки, в него входящие, исключаются из обыденного языка его подданных. Иногда начальник заменяет свое имя титулом, который значит ни более, ни менее, как бог. В других случаях властитель носит титул вроде следующего: «господин наших голов, владетель всего, великий, бесконечный, непогрешимый».

Очень нередко короля нельзя видеть его подданным или нельзя никому видеть, как он ест. Члены королевского тела: руки, ноги, голова, нос, рот, уши считаются священными. Нельзя не только прикасаться к ним, но даже и называть по имени.

Проходить мимо властителя можно только с известной стороны. Следовать за ним или вовсе нельзя, или можно только ползком на четвереньках. Проходящие мимо короля должны бросаться на колени или ниц, натирая себе грудь и руки пылью, обнажая плечи или все тело и т. и.

Кто впадет в тень своего начальника, наступит на его тень, или закроет его своею тенью, подвергается смертной казни.

Если король что-нибудь делает, то подданные подражают всем его действиям. Он стоит и все стоят, он садится, все садятся. Если он купается, все купаются, и прохожий должен войти в воду, даже если он одет. Если король кашляет, чихает, смеется, все делают то же самое.

Король считается полным собственником своих подданных, он может их убить или продать. Не только личность его считается священной, но даже и все окружающее. В дом его нельзя входить, вещи его священны; к ним нельзя прикасаться. Всякая вещь, бывшая в употреблении короля, уже не может быть употребляема простыми смертными. Этим вещам отдается почесть в виде поклонов и коленопреклонении даже в отсутствии их хозяина. О них не говорят прямо, а выражаются иносказательно, например, лодку начальника называют «радугой», факелы, освещающие его жилище, — «молнией» и т. д.

Когда король умирает, то на его могиле убивают тысячи народа и затем по временам орошают ее человеческой кровью (1).

Такие порядки сохраняются в настоящее время только у диких и полудиких народов, но они когда-то пользовались очень широким распространением, судя по тому, что в цивилизованных странах мы находим многочисленные следы их в виде разных старинных обычаев.

Если, выходя из современного положения вещей, мы спросим себя: действительно ли положение африканских, азиатских и других полудиких королей, обставляемое таким высоким почетом, соответствуемым их достоинствам, то ответ, конечно, может быть только отрицательными. Эти короли — такие же грубые дикари, как и их подданные.

В таком случае превознесет их до небес не что иное, как самая грубая ложь? Но почему же ложь повторяется сотнями народов в разных концах мира без всякого между ними соглашения? Не потому ли, что у человека от природы лживая натура?

Мне кажется это невозможным. Конечно, люди могут лгать в отдельных случаях, если такая ложь необходима. Но чтобы лгали целые народы в разных уголках мира на одну и ту же тему, совершенно одинаковым образом, это мне кажется положительно невероятным. Мне думается, что во всем том, что приписывают разные народы своим королям, есть непременно известная доля истины.

Что все вышеописанные порядки и взгляды на королей созданы в очень древние времена, видно из того, что они существовали в том же самом виде в Египте, Ассирии, Финикии и т. д., т. е. известны с тех пор, как только помнит себя человек. Следовательно, то, что нам представляется теперь ложью, могло быть истиной в древние времена и стать ложью теперь, только потому, что старинные взгляды пережили свое время. Они могли быть правдой при других условиях, при других людях и стали ложью только потому, что условия, обстановка и сами люди переменились.

Но в таком случае являются новые вопросы. Во-первых, каковы были те условия, при которых целый народ мог считать одного человека из своей среды богом или сыном неба, великим, непогрешимым, относиться к нему с суеверным страхом и во всем подражать ему? Каков был тот человек, которому приписывали способность вызывать дожди, урожай и пр.?

Я думаю, что условия для такого положения не только могли существовать в древности, но даже существуют и в настоящее время. Разве современные евреи-хасиды не поклоняются до настоящей минуты своим цадикам, как живым богам? Разве искренний и верующий католик и до сих пор не убежден в непогрешимости папы? Разве мы, современные, образованные европейцы не ищем себе постоянно живых кумиров для поклонения в лице знаменитых писателей, военных героев, высоконравственных людей и даже просто артистов и певцов? Мы называем их «великими», «божественными» и в лице их обожаем гения, который, как мы выражаемся, «ниспослан им свыше». Чего бы мы не сделали, чем бы не поступились, не только для того чтобы угодить какой-нибудь всесветной знаменитости, но даже чтобы быть ей представленными. Разве не пожелали бы мы, чтобы какой-нибудь Ньютон, Дарвин или другой подобный гений стали во главе нашего государства?

Если во всем этом мы отказываем нашим отдаленным предкам, то только потому, что считаем их ничтожными дикарями, между которыми не могло появиться людей гениальных. Но ведь это только гипотеза, ни на чем не основанная, подсказываемая нам нашей гордостью и высоким мнением о современной цивилизации. Между тем по той теории происхождения белого человека, которую я здесь излагаю, можно думать, что у древнего доисторического человечества, начиная с эпохи неолитической, не только были свои гении, из которых люди создавали себе кумиров, но гении эти были в отношении природного ума выше наших, так как к их крови было менее примешано крови питекантропа.

Но если это было так, то очень естественно, что древние люди ставили гениев во главе своих государств и поклонялись им при жизни, а после смерти переносили боготворение на их потомство и на их изображения. Естественно также, что богами древности были не олицетворения сил природы, как мы думаем, а только народные гении.

Герберт Спенсер, рассматривая культ предков и исходя из того факта, что все культуры человеческие сходятся в поклонении предкам, а святость предков возрастает с давностью их смерти, приходит к справедливому заключению, что «первобытный бог есть человек, туземец или чужеземец, превосходящий остальных людей данного племени, умилостивляемый ими при жизни и еще более умилостивляемый после смерти» (2).

Действительно, в народных преданиях, именуемых у нас мифологией, боги изображаются очень прозаично. Во-первых, они смертны. Герберт Спенсер доказывает это следующими фактами: «В легенде о Будде говорится, что на вопрос его о встреченном трупе проводник сказал ему: «Это конечный жребий всякой плоти: боги и люди, богатый и бедный одинаково должны умереть». Скандинавские боги умирали и были сжигаемы, после чего возвращались в Азгард. Точно также и египетские боги жили и умирали: в Филах и Абидосе есть фрески, изображающая погребете Озириса. И хотя в греческом пантеоне мы имеем только один пример смерти богов, а именно пример Пана, тем не менее греческие легенды дают нам повод верить в первоначальную смертность их богов»

(3). «В скандинавских легендах об Одине, Фрейре, Ниорде и других рассказывается, что они пришли из Годгейма (страна богов) в Мангейм (страна людей), что они управляли Мангеймом, были там предметом обожания и поклонения и умерли, веря, что возвращаются назад к Голгейм (4).

Далее из материалов, собранных Гербертом Спенсером, видно, что «боги понимались за людей особого вида, в особенных одеждах. Имена их буквально значили: «сильный», «разрушитель», «могущественный» и т. и. Они любят и ненавидят, горды и мстительны, воюют между собою, убивают и едят друг друга. Между ними происходят постоянные распри. Они болтают, пируют, пьют и забавляются весь день, а на закате солнца отправляются в постель. Они могут быть ранены и нуждаются в лечении; они умирают, и их хоронят». «Нет никакого сомнения, — заключает Спенсер, — что боги возникли посредством обоготворения людей» (5). Но, изображая своих богов обыкновенными людьми, древние постоянно приписывают им власть над стихиями и способность творить чудеса. Они повелевают молниями, ветрами, дождями, урожаем и проч. Объяснить происхождение такого верования очень нетрудно. Если гении древности наблюдали природу, то им были известны многие ее законы, к познанию которых мы пришли теперь при помощи науки. А зная эти законы, они могли предсказывать многие явления, в особенности метеорологические. В глазах же профанов такие предсказания равносильны повелеванию силами природы. Если, например, предсказаны на известное время дождь или молния и предсказание исполняется, то естественно, что профану предсказатель представляется повелителем явления: дождь идет и молния блистает по его приказанию или по его желанию. Точно так же врачевания и опыты, которые мог проделывать гений, зная законы природы, казались профанам чудесами.

Совершенно естественны и правдивы при таком взгляде рассказы народов о том, что их боги являлись изобретателями земледелия и хлеба, лодок и рыболовных снарядов, металлических изделий, ткачества, письма, живописи и пр. и что они учили этим знаниям свой народ.

Хотя, по народным преданиям, боги строго разграничиваются с людьми и не смешиваются с ними, но по временам им приписываются любовные связи с представителями расы человеческой. «Согласно традиционной генеалогии, — говорит Спенсер, — боги, полубоги, а иногда и люди происходят от богов человеческим способом. Между тем как на востоке мы слышим о сынах Божих, которые восхищались красотой земных дев, — тевтонские мифы рассказывают о союзах сынов человеческих с дочерями богов»

О том, что такие союзы повлекли за собою падение богов, существуют также мифологические рассказы. Если мы припомним, говорит Спенсер, что, по верованию греков, было преступлением для расы богов влюбляться в представителей людской расы, то нам не особенно трудно представить себе, каким образом возникла история о падении небожителей» (6). Словом, из всего этого ясно, что мифология не есть собрание, как мы думаем, небылиц, а просто биография белых гениальных людей, которых называли «богами», что-то вроде нашего «Жития святых». Так как от смешения «богов» с обыкновенными «людьми» должны были получаться существа средние, ниже богов, но выше людей, то в народных рассказах кроме богов мы находим «полубогов» и «сынов божьих». «В первобытной истории своей страны, — говорит Спенсер, — египтяне предполагали существование трех периодов, непрерывно следовавших один за другим. В первый период царила «династия богов», за ним следовал период «полубогов» и наконец династия таинственных Манов (7).

«Все древнейшие государи, — говорит Герберт Спенсер, — считаются происходящими от богов. В Ассирии, Египте, у евреев, финикиян и древних бриттов имена государей везде производились от имен богов.

Позже владыки царств теряют свои сверхъестественные атрибуты и становятся государями божественного происхождения, назначенными богом, наместниками неба, королями в силу божественного права. Старая теория однако долго еще продолжает жить в чувствах человека, хотя по названию она уже исчезает… Даже теперь многие, видя какого-нибудь государя в первый раз, испытывают тайное изумление, что он оказывается не более, как обыкновенным образчиком человека» (8).

Что в государях повсюду дорожили их хорошей породой их чистокровностью, видно из тех забот, которые прилагались разными народами к отысканию молодым королям достойных супруг. В иных местах, как на Мадагаскаре, на Сандвичевых островах, у королей мыса Гонзальва, Габуна (в Африке), в Перу и в др. странах государям, не в пример прочим, дозволялся и даже требовался брак с родными их сестрами и ближайшими родственницами (9). В иных, как в старину у нас в России, или как в настоящее время в Китае, царю предоставляли право выбирать себе в невесты лучшую девушку из всего народа и т. д.

Если так просто и естественно происхождение богов и их первоначальное значение в жизни человека, то нетрудно понять, что самый термин «бог» далеко не всегда был таким, как мы понимаем его теперь. В начале это было название высокой породы людей, что-то вроде нашего теперешнего понятия «гений». Надо же было отличить эту породу от обыкновенных людей, если она действительно существовала. Следовательно то, что мы теперь знаем о сверхъестественном значении богов, наросло только с течением времени. Так как порода, о которой мы говорим, исчезла, выродилась и вымерла, то в воспоминаниях людей боги остались только в виде душ или духов, обитающих на небе.

Те, которые знали их лично, во время их земной жизни, передали своему потомству рассказы об их уме, характере и подвигах, вовсе не заботят о подробностях их земного житья-бытья, а без этого в умах потомков они являлись только бесплотными небожителями. Так как способностей, силы и могущества, приписываемых этим существам, уже не было на земле, род человеческий понизился, то они казались сверхъестественными, невероятными и допускались с трудом.

И вот, когда рассказы о богах-людях достаточно устарели, когда они достаточно исказились от несовершенства устной передачи, а к былям прибавились небылицы, то в конце концов получился страшный хаос, в котором так густо переплелись истина с ложью и действительность с фантазией, что разобраться во всем этом может только наука с ее строгими методами и широкими взглядами, а не простые смертные. К тому же по данному образцу рядом с древнейшими богами постоянно плодились все новые и новые.

А потому сначала явилось сомнение в существовании богов, а затем их совсем отвергли, объявили демонами и на их место поставили отвлеченное понятие о едином истинном Боге, запретив на будущее время создавать себе новые кумиры.

Таким образом, человечество разделилось на так называемых язычников, придерживавшихся по прежнему многобожия, и последователей новой веры в единого Бога, между которыми завязалась многовековая ожесточенная борьба, не вполне закончившаяся даже и к нашему времени. Только теперь мы можем спокойно обсудить верования обеих сторон и восстановить то, что было истинного в язычестве.

Примечания: (1) — БР, I. 284, 290 и 296. (2) — бу, I. 258. (3) — бу, I. 262. (4) — бу, I. 259. (5) — бу, I. 260–261. (6) — бу, I. 259. (7) — БУ, II. 415. (8) — бу, II. 6 и 7. (9) — ГА. 1896, XI; М. 11. 433; БУ, I. 10.

XXIX. Наша теория подтверждается фактами атавизма

Как ни разнообразны бывают человеческие уродства, но их можно поделить на два рода. Одни, как удвоение туловища, умножение числа членов, отсутствие некоторых членов и др., можно считать патологическими в полном смысле этого слова. Они очень разнообразны и редко похожи друг на друга. Другие, как альбиносы, волосатые люди, великаны, карлики и т. и., воспроизводят экземпляры, похожие один на другого, как члены одной и той же расы. Эти последние имеют для нас особенно важное значение, потому что являются результатом атавизма, т. е. воспроизводят перед нами такие физиологические явления, которые были нормальными многие тысячелетия тому назад. «Значительное число уродливых образований, — говорит Дарвин, — и менее резких аномалий приписывается всеми задержке развития, т. е. сохраненного зародышевого состояния. На многие уродства, впрочем, едва ли можно смотреть, как на результат остановки развития, так как появляются части, ни малейшего следа которых не замечается у зародыша, но которые существуют у других представителей того же класса животных или растений, эти случаи мы с большой вероятностью можем приписать реверсии (атавизму)» (1). «Изумителен факт, — говорит тот же писатель, — появления признаков, исчезнувших за много, по всей вероятности за сотни, поколений» (2).

Если мнение о гибридном характере современного человечества справедливо, то мы должны ожидать у него особенно много случаев атавизма. Мы уже приводили выше слова Дарвина, что «при скрещивании двух различных пород в потомке существует, в продолжение нескольких поколении сильное стремление возвратиться к одной или к обеим родительским формам. Но решительно нет возможности установить какое-либо правило относительно того как скоро уничтожаются все следы такого стремления» (3). Вот почему среди уродцев человечества нужно искать возродившимися наших отдаленных предков: белого дилювиального человека и питекантропов.

И действительно, такое теоретическое рассуждение вполне оправдывается данными, уже добытыми наукой. Всех уродцев, в появлении которых есть основание подозревать результаты атавизма, можно подразделить на две категории. Первая постановляет высший родительский тип, белого дилювиального человека, а вторая — низший, питекантропов.

К первой принадлежат великаны, гении (которых по редкости их появления также можно причислить к числу уродцев), чрезмерно волосатые люди, дети с преждевременным развитием умственным, физическим и половым и альбиносы.

Ко второй: карлики, идиоты, кретины и микроцефалы.

Рассмотрим каждое из перечисленных уродств отдельно.

Великаны

Настоящими великанами называют людей, имеющих более двух метров роста. Наибольший рост, который до сих пор наблюдался, был двести пятьдесят три сантиметра. С научной точностью до настоящего времени описано от пятидесяти до семидесяти великанов. Вес их доходил до ста шестидесяти килограммов. Избыток роста приходился главным образом на чрезмерную длину ног. Великаны встречаются двух типов: один стройный, с более коротким туловищем, а другой приземистый, коренастый, с мощным развитием туловища и с почти обыкновенными конечностями. Но ноги великанов, по словам Ранке, «никогда не бывают короче туловища». По большей части при этом наблюдается чрезмерная ширина плеч, груди и таза. В большинстве случаев сила и энергия великанов понижены. Но бывают и исключения, как «Шведский великан», служивший в гвардии Фридриха II, который был «достаточно силен и ловок», как римский император Максимин и лейтенант американских войск, фон Бускирк, отличавшийся храбростью и переносивший трудности похода не хуже людей обыкновенного роста. Умственные способности у многих великанов оказывались хорошо развитыми.

Кроме общего гигантского роста у некоторых людей наблюдался еще «частичный», при котором отдельные части тела, особенно конечности могут разрастаться до гигантских размеров. Иногда увеличению подвергается целая половина тела, иногда только одна конечность или одна кисть, стопа или даже один палец.

К гигантскому росту примыкает врожденная тучность, при которой иногда наблюдается чрезмерное развитие тела. У Ранке описывается некто Наукке, у которого наряду с колоссальным развитием жира при средней величине тела было гигантское утолщение костей и суставов, а также развитие мускулатуры. Весь его был 216,5 кг, а рост — 170 см (4).

Гениальные люди

Что касается гениальных людей, то для нас, конечно, всего интереснее антропологические данные о них, указывающие на принадлежность их к белой расе. Сюда относится прежде всего тот несомненный факт, что все великие люди, выработавшие европейскую цивилизацию, были белые и что цветных гениев мы почти не знаем. Далее из черт белого дилювиального человека у гениев наблюдалась большая емкость черепа. По словам Ломборозо, «многие из гениальных людей обладали чрезвычайно большим черепом». Эта мысль прекрасно иллюстрируется следующей таблицей:

Емкость черепа

У Вольты…………………. 1865 куб. см.

У Канта………………….. 1740 куб. см.

8 итальян. велик, людей……..1611 куб. см.

У итальянцев вообще……….. 1553 куб. см. (5)

К этому надо добавить со слов Карла Фохта, что череп был очень велик у Кювье, Шиллера и Наполеона 1-го (6).

Так как большая емкость черепа, по Велькеру (7), сочетается с большей величиной тела, то следовательно, гениальным людям должен быть свойствен и высокий рост. И действительно, Ломборозо приводит из данных, полученных в Италии при наборе рекрут, что наибольшее число солдат высокого роста и наименьший процент бракованных встречается в тех областях Италии, где всегда было много даровитых людей. Напротив, в тех провинциях, где процент рекрутов высокого роста меньше, — число гениальных личностей заметно понижается. Кроме того, по словам Ломборово, гениальные люди чаще выходят из горцев, которые в Европе вообще отличаются высоким ростом. «Уже издавна замечено было, — говорит автор, — как простонародьем, так и учеными, что в гористых странах особенно много бывает гениальных людей. Народная тосканская поговорка гласит: «у горцев ноги толстые, а мозги нежные». В горах Тосканы между пастухами встречается много поэтов и импровизаторов. В гористых местах Ломбардии и в приозерных местностях Бергамо, Брешии и Комо число великих людей гораздо больше, чем в низменных. Во всех низменных странах, по словам Ломборозо — гениальные люди чрезвычайно редки (8).

Волосатые люди

Чрезмерно волосатые люди, так называемые «собако- или медведоподобные», наблюдались как в прежнее, так и в новейшее время. Они встречаются среди мужчин и женщин, но, но словам Феликса Плятера, чаще среди мужчин. Все тело их, не исключая и лица, покрыто длинными густыми волосами, всегда мягкими, какие бывают у людей белой расы, в отличие от негроидных и монголоидных, имеющих жесткие волосы. Исключение составляла лишь знаменитая в 60-х годах Юлия Пастрана. Прежде такие люди были известны только в Европе, но в последнее время найдены в Азии и Америке. По словам Ранке, чрезмерная волосатость представляет собою только ненормальное сохранение того волосяного пушка, lanugo, который бывает покрыт человеческий зародыш и который в нормальном состоянии у взрослого выпадает. Что она является атавизмом не от тех времен, когда предки человека были близки к обезьянам, а от более поздних, доказываем волосатость лица. Лицо у человекообразных обезьян остается непокрытым волосами. Кроме общей волосатости существует еще частичная, когда волосами покрываются только некоторые участки кожи, как это бывает на так называемых родимых пятнах и бородавках (9).

Преждевременная зрелость

Перечисляя ряд аномалии в современном человеческом организме, д-р Мечников обращает внимание на менструации у современных женщин, явление, которое почти у всех народов мира считается делом нечистой силы, а у иранцев была даже легенда, что менструацию первоначально вызвал злой дух разврата (10). Это дает повод почтенному автору предполагать, что менструации, такие, какими мы их знаем в настоящее время, т. е. в виде обильного кровотечения, составляют позднейшее приобретение рода человеческого. Мы имеем, говорит он, полное право предполагать, что в первобытные времена браки с незрелыми девушками (до наступления менструации) были гораздо более распространены или даже постоянны, чем теперь, а при таких условиях менструаций могло или вовсе не быть, или они наступали только в исключительных случаях. Действительно, мы имеем в настоящее время немало остатков глубокой старины в народных обычаях, доказывающих, что в древности ранние браки имели очень широкое распространение. На острове Цейлоне мальчики еще до настоящего времени вступают в брак в семь-восемь лет, а девочки в четыре-пять лет. У ведов мальчики женятся в пятнадцать-шестнадцать лет, на Мадагаскаре в начале XVII века они женились с десяти-двенадцати летнего возраста. Даже в Англии существует старинный закон, дозволяющий мальчикам жениться в четырнадцать лет (11). То же самое доказывается и другими фактами. Наблюдения над несколькими европейскими женщинами, родившими очень рано, против ожидания, показали, что роды при этих условиях очень легки и послеродовой период вполне нормален (12). Известно далее, что у некоторых детей как внутренние, так и внешние признаки возмужалости наступают очень рано. Плосс приводит сорок четыре факта раннего развития в половом отношении девочек. У них наблюдалось необыкновенно раннее появление менструации: на второй неделе после рождения, на втором месяце, на третьем, четвертом, шестом, девятом и т. д. Некоторые девочки выглядели старше своих лет; например, в два года — как в десять-двенадцать лет, в три года — как в двадцать и т. д. Груди вырастали у них как у взрослых, и рост был больше обыкновенного, а характер и манеры более серьезные, чем у обыкновенных детей. Внешние половые органы были покрыты растительностью иногда даже при рождении. При вскрытии внутренние половые органы оказывались развитыми правильно, как у взрослых. Большинство этих случаев наблюдалось у европеянок, но один был и у негритянки. Доктор Плосс добавляет, что у некоторых детей зрелость эта была патологическая, соединенная с разными болезнями, но зато у остальных, напротив, не было решительно никаких патологических изменении. «Мы ничего еще не знаем, — говорит этот автор, — о тех условиях, при которых возможны такие странные явления» (13).

«Уже в XVIII веке, — продолжает доктор Мечников, — Рамдор указал на то, что мальчики могут обнаруживать чувство влюбленности к женщинам. Они в то же время проявляют сильную ревность и желание быть единственными обладателями любимой женщины. Факт этот очень распространен и встречается в особенности между знаменитыми людьми. Так, Данте в девять лет влюбился в Беатриче, Канова был влюблен, едва достигнув пятилетнего возраста, а Байрон в семь лет полюбил Мери Деф. У некоторых детей в колыбельном возрасте уже наблюдали проявление чувственности. Столь известные клиницисты, как Куршманн и Фюрбрамер также утверждают существование полового чувства у детей ранее пятилетнего возраста». Последствия такого явления доктор Мечников считает, между прочим, сильное распространение между нашей молодежью мужского пола онанизма. А у д-ра Плосса мы находим примеры тайного разврата у очень маленьких детей, иногда принимающего форму игр, что, вероятно, придется объяснить той же самой причиной.

Эти факты заставляют доктора Мечникова констатировать «ясный разлад между половой зрелостью человека и общим созреванием его организма» (14). Но такого разлада в древности могло и не быть, так как в параллель с ранним половым развитием можно привести случаи раннего же общего развития детского организма, известные у антрополов под именем «преждевременной зрелости», когда дети уже при самом рождении выказывают чрезмерное физическое развитие. Такие дети развиваются с необыкновенной быстротой и зачастую, будучи семь-восемь месяцев от роду, бегают уже по улице. Весь их в момент рождения достигает до 7—10 кг, тогда как у нормальных детей он бывает в среднем около 3,2 кг. В одном из подобных случаев четырехлетний мальчик имел рост 117 см, тогда как средний рост для этих лет у нынешних мальчиков — 93 см. Он был очень прожорлив и обладал такой силой, что мог снести полмешка ржи и катать на тележке мужчину весом в 65 кг. Иногда здесь дело идет о преждевременном функционировании органов разложения без заметных признаков ускоренного общего развития тела. Но иногда одновременно наблюдается и то и другое. Весь, рост и сила подобных детей при рождении значительно превосходят вес, рост и силу нормальных детей (15).

Максимильян Перти, описав случаи раннего полового развития у пяти девочек и четырех мальчиков, добавляет, что «почти во всех случаях, когда у ребенка рано развивались половые органы, и все тело их было относительно велико и зубы появлялись раньше» (16).

Такая же «преждевременная зрелость», кроме того, наблюдалась и в области умственного развития. Так, Тассо начал говорить, когда ему было только шесть месяцев, а с семи лет он уже знал латинский язык, Ленау, будучи ребенком, импровизировал потрясавшие слушателей проповеди и прекрасно играл на флейте и скрипке. Восьмилетнему Кардану являлся Гении и вдохновлял его. Ампер в тринадцать лет уже был хорошим математиком. Паскаль десяти лет придумал теорию акустики, основываясь на звуках, производимых тарелками, когда их расставляют на столе, а в пятнадцать лет написал знаменитый трактат о конических сечениях. Четырехлетний Галлер уже проповедовал и в пять лет со страстью читал книги (17).

Явление это совершенно непонятно с точки зрения современной научной теории, но оно становится вполне естественным, если принять нашу теорию происхождения белой расы.

Очевидно, что если бы во время последнего ледникового периода, когда человечество пережило такую страшную борьбу за существование, дети созревали так же медленно, как и теперь, то они неминуемо становились бы добычею хищников и белая раса погибла бы без остатка. Следовательно, в интересах человеческого рода был такой естественный отбор, при котором созревание ребенка наступало как можно раньше, когда с первого же года своего существования он мог, если не защищаться активно, то спасаться бегством и когда на третьем, четвертом году своей жизни, а может быть, даже и раньше, он мог размножаться, как это мы наблюдаем в настоящее время у диких и домашних животных.

Что касается современного развития человека, при котором он беззащитнее всех животных, то оно явилось только результатом его смешения. Между прочим, это подтверждается цифрами, приведенными у Плоса, которые доказывают, что у низших рас признаки половой зрелости появляются позже, чем у европейцев, а у европейских, низших классов позже, чем у высших. Некоторые из этих цифр приведены мною в главе XXVI, здесь же я возьму только те, которые характеризуют различные национальности. Цифры эти указывают процент девушек с преждевременными (раньше 12 лет) признаками половой зрелости. Я беру из них только некоторые, наиболее интересные: (18).

у евреек…………………..12,5 %

у немок……………………11,7 %

у русских…………………10,61 %

у финляндок………………..2,7 %

у японок…………………..0,29 %

Цифры эти, разумеется, безусловно, решающего значения еще пока иметь не могут, так как они брались в ошибочном предположении, что все сословия одного и того же народа совершенно равны между собою по крови, но со временем они обещают дать очень интересные указания об этнографических различиях между национальностями. Сюда нужно добавить, что доктор Сюлли в Кенигсберге, исследовав три тысячи женщин, нашел, что у девочек «высокого роста» период половой зрелости наступает раньше, чем у девочек низкого роста и у «блондинок» раньше, чем у брюнеток (19). Ломборозо приводит также слова Паглиани, что половина девушек, начинающих менструировать в тринадцать лет, т. е. достигающих половой зрелости раньше времени, имеют светлые волосы, пятая часть — черные, а остальные — русые. «Таким образом, — говорит этот писатель, — блондинки раньше других созревают в половом отношении» (20).

Альбинизм

Альбиносы встречаются у всех человеческих рас, как темного так и светлого цвета кожи. Они наблюдались не только в Европе, но и в Африке между неграми и на островах Тихого океана. Альбиносы белой расы отличаются необыкновенной белизной кожи, а волосы их от рождения почти белого цвета (21). Но кроме общего альбинизма есть еще частный. Он проявляется у негров и у других цветных рас в форме белых пятен. Уже в древности было известно существование пятнистых негров. У европейцев частный альбинизм наблюдается в виде совершенно белых прядей волос на голове или в бороде у детей или у молодых субъектов. У старых людей такой частный или общий альбинизм принимает форму седины.

Явление противоположное альбинизму называется «меланизмом» и заключается, наоборот, в темном окрашивании кожи у светлых рас. Частный меланизм проявляется в виде веснушек, родимых пятен, усиленной пигментации беременных и пр., а общий при так называемой аддисоновой болезни, когда кожа белого человека окрашивается в бронзовый цвет.

Если принять, что оба эти явления имеют атавистический характер, то альбинизм у негра воспроизводить цвет кожи его отдаленного белого предка, а меланизм у белого — цвет кожи его предка питекантропа. Что касается частного альбинизма и меланизма, то они соответствуют явлению пятнистой шерсти домашних животных, как результат их помеси, причем на белых животных являются черные или цветные пятна, а на цветных — белые (22).

Таким образом, путем атавизма перед нами воспроизводится от поры до времени наш белый дилювиальный предок, но только не целиком, а по частям.

Если мы сложим эти части вместе, как-то: высокий рост (до 235 см), большой вес (но 160 кг), длинные в сравнении с туловищем ноги, огромную ширину плеч, груди и таза, сильное развитие мускулатуры, большую емкость черепа (до 1855 куб. см), гениальный ум, сильную волосатость по всему телу, белый цвет волос, раннее физическое и умственные развитие, то перед нами и получится полный портрет белого дилювиального человека. Такой именно портрет мы и нарисовали выше, рассматривая теоретически условия, при которых человечество выработалось из питекантропа в последнем ледниковом периоде.

Примечания: (1) — Ю, III. 319. (2) — Ю, I. 102. (3) — Ю, III. 304. (4) — БО, II. 157–168. (5) — ах. 233–235. (6) — ВБ. 72. (7) — БО, II. 282. (8) — ах. 38–40. (9) — БО, I. 193–196. (10) — Б1, I. 291. (11) — ГЗ, стат. Мечникова, 62. (12) — Ibid. 67. (13) — Б1, I. 247, 252, 296, 308 и 311. (14) — ГЗ, стат. Мечникова. 67. (15) — БО, II. 138, 167, 169. (16) — БД, I. 91. (17) — БО, II. 185. (18) — Б1, I. 238 и 245. (19) — Б1, I. 242. (20) — АХ. 32. (21) — БО, II. 185. (22) — БО, II. 185–189.

XXX. Атавизм человека в сторону питекантропа

Из числа форм того рода атавизма надо упомянуть: карликов, идиотов, кретинов, микроцефалов и микседемовт. Последних мы не будем рассматривать отдельно, потому что они встречаются сравнительно редко и потому исследованы очень мало.

Карлики

Карликами называют людей, рост которых немного превышает один метр. Но, как редкость, они встречаются еще меньшего роста. Так, известный немецкий карлик, «Генерал Майт», имел рост только 82,4 см, а его двенадцатилетняя невеста, «Принцесса Паулина», — 72 см. Рост волос на бороде, на лице и на теле у карликов всегда слабый. Голос их пискливый. Хотя встречаются некоторые карлики совершенно правильного сложения, но это бывает сравнительно редко, чаще голова их слишком велика по туловищу, а ноги коротки. У них, по словам Ранке, большей частью замечается сильное развитие брюшных и, в частности, пищеварительных органов. Исследования Ранке и Карла Фохта показали, что это обстоятельство находится в связи с большею потребностью у карликов в пище. Названные исследователи составили следующую таблицу сравнительного количества пищи, поедаемой карликом и взрослым рабочим на один килограмм их веса (1):

Из этой таблицы видно: 1) что карлик съедает втрое больше пищи, чем обыкновенный рабочий, что свидетельствует о громадном объеме его желудка; 2) что он больше, чем рабочий, поедает растительной, безазотистой пищи.

Но мы видели раньше, что крупный объем желудка и вообще пищеварительного аппарата наблюдается, кроме того, у европейских детей и у низших рас человечества, а в животном царстве он составляет характерное отличие животных растительноядных.

Таким образом у карликов кроме малого роста оказывается общим с предполагаемым питекантропом: большая голова (относительно туловища), длинное туловище, короткие ноги, объемистый желудок; приспособленный к растительной пище, слабая волосатость и высокий голос.

Идиоты и кретины

К карликам же нужно отнести идиотов и кретинов. «В областях кретинизма, — пишет Ранке, — наряду с зобом у кретинов встречается и карликовый рост, а у идиотов рост тела значительно ослаблен» (2).

Природа кретинизма остается еще до сих пор спорной. Одни объединяют эту болезнь с идиотизмом, а другие делают из нее особенную, специальную. Вернее же всего предполагать, что идиотизм и кретинизм — только степени одной и той же болезни. Гено разделяет кретинов на два класса: 1) кретины-идиоты и 2) собственно кретины.

В противоположность с уродствами, рассмотренными в предыдущей главе, которые чаще всего наблюдаются у высших рас, кретинизм свойствен всему человечеству. Он встречается на всем земном шаре, во всех широтах и климатах. Есть кретины в плодоносной долине Роны, в прекрасной, обширной долине Рейна, в горах и долинах Швейцарии, в Пиемонте, на Кавказе, в Африке под тропиками, в Азии на ледяных равнинах Гималаев, на сухих плато Кордильеров (на высоте 2000 метров) и наконец на теплых, влажных и низменных островах Океании. Это обстоятельство опровергает все гипотезы, которые причину кретинизма искали в местных условиях, например, в ветрах, в переменах температуры, в почве страны, в недостатке солнечного освещения, в плохом питании, в нравах и обычаях населения и пр.

На одной только причине происхождения кретинизма остановились ученые, это на недостатках питьевых вод. Но и тут между ними не оказалось никакого согласия, так как одни приписывают болезнь отсутствию в воде необходимых для человека веществ, а другие, наоборот, присутствие в них некоторых веществ в ненормально большом количестве.

Относительно прошлого кретинизма можно сказать, что начало его теряется в глубине веков, так как народные предания знают его во все известные им времена. В древнем Риме эта болезнь была хорошо известна, так как о ней писали историки и поэты (Плиний, Овидий, Витрувий). В XVI веке о кретинах сообщал немецкий доктор Иосиа Симлер, но только Сосюр (1786 г.) начинает их научное изучение.

До середины XIX столетия кретинов считали остатком особого племени. «Нельзя отрицать, — говорит Ранке, — что в наружности их действительно есть нечто, благоприятствующее на первый взгляд такому воззрению».

По этому поводу автор приводит слова Вирхова: «Всякий, кто хотя бегло рассматривал известное число кретинов, очень скоро составит себе известную общую картину их внешности, которая дает возможность с известной уверенностью выделить их из остального населения. Кретин в Альпах похож на кретина на Рейне, Майне или в долине Неккара. Можно бы было думать, что все эти индивидуумы находятся между собою в очень близком родстве, что они принадлежат к одной семье или, по крайней мере, к одному племени». Невольно возникает мысль, что мы имеем здесь дело с остатками какого-то низко организованного племени. Так это старались доказать, по крайней мере, для кретинов некоторых местностей, Рамон-дэ-Карбоньер, Шталь и Ниепс. Аккерман называет их даже особым видом человека, но современная наука считает кретинов лишь за особую форму уродства. Однако типичность этих уродцев указывает на их атавистическое происхождение.

Вместе с малым ростом кретин обладает и некоторыми другими отличительными чертами, общими ему с обыкновенными карликами, как-то большой сравнительно с туловищем головой, короткими оконечностями и вздутым животом.

Кретин — существо, выродившееся физически и умственно. Он коренаст, костист, часто худощав и одутловат. Цвет его кожи то белый синеватый, то тусклый и бурый, то желтоватый, пятнистый. Кожа вялая, сухая и холодная, по описанию напоминающая кожу бушменов и лопарей. Она морщиниста с ранних лет, и потому кретин имеет всегда вид старообразный еще задолго до старости. По словам Вирхова, кожа кретинов ложится утолщениями, которые сравнительно легко перемещаются на слишком малом костном остове. Она не находит себе достаточно места на коротком скелете и потому везде образует утолщения, которые по большей части располагаются в поперечном направлении и соответствуют местам главного движения.

У особой формы идиотов, микседемов, составляющих середину между идиотами и кретинами, кожа бывает затверделая, натянутая и лишенная волос; ее сравнивают с «кожей слона» (3). Кретины неспособны ходить, а если высшие из них и ходят, то походка их вялая и перекачивающаяся с боку на бок.

Голова сдавлена спереди, она широка внизу и сужена к вершине. Лоб низкий, убегающий назад. Волосы толсты, очень густы, коротки и сильно спутаны. Цвета они русого и никогда не седеют. Кретины безбороды. Их тело совершенно безволосое, как у ребенка. Лицо их сильно прогнатично и развито в ширину. Скулы выдающиеся. Нос незначительной длины, у корня сильно вдавленный, широкий и плоский. Ноздри раздутые.

Губы толстые, вывороченные, полуоткрытые. Нижняя отвисла. Из них постоянно вытекает клейкая густая слюна. Язык толстый и чрезмерно большой, выходит изо рта. Это напоминает негра, у которого, по словам Бурмейстера, язык «больше, чем у европейца». Нижняя челюсть выдается вперед больше верхней. Она толста и придает кретину вид животный. Зубы гнилые, плохо укоренившиеся. Глаза сильно расставленные, выпученные и бессмысленные. Веки отекшие, воспаленные. Ресницы и брови редкие. Взгляд кретина тупой. Подбородок его круглый. Шея коротка и толста. Голова наклонена к груди или к плечу. Извилины мозга представляются малыми и совершенно неразвитыми.

Грудная клетка искривлена и ассиметрична, часто вдавлена с одной стороны. Груди у кретинки малые, дряблые. Их соски в рудиментарном состоянии. Живот вздутый, выдающийся. Пупок сильно придвинут к лобку.

Таз часто искривлен. Половые части у полных кретинов в рудиментарном положении.

Ладони рук у кретина широки с короткими пальцами. Стопы ног объемисты и плоски.

Характер кретинов во многом напоминает низкие расы и наших детей.

У низших ступеней их отсутствуют представление, ощущение, воля и способность к членораздельной речи. Они не выражают никакого признака радостного возбуждения или болезненного чувства. Даже половинный кретин, когда встретит на своем пути препятствия, становится в тупик от полного отсутствия всякой инициативы. На более высоких ступенях они обладают способностью выражаться более или менее отчетливыми словами и жестами и даже короткими фразами. На самых же высших ступенях, когда идиотов можно даже научить читать и писать, отвлеченные понятия для них все-таки не существуют: перед сколько-нибудь сложной задачей они теряются. Так же, как и у дикарей, у идиотов и кретинов есть наклонность ко лжи и обману (4).

Кретины склонны к уединению, избегают и не любят друг друга. Они немы: голос их представляет собою только ворчанье, если же они выучиваются несколькими словам, то произносят их монотонно и индифферентно. Кретины неповоротливы, ленивы, но всегда добродушны (5). Наконец есть еще одна черта, общая им с низшими расами, это — фотографическая память (6).

Смертность между кретинами очень велика во все возрасты, в особенности в первые годы детства. Очень редкие из них достигают юношеского возраста. Кретины больше всего подвержены детским болезням: золотухе, рахитизму, дизентерии, конвульсиям и эпилепсии. В более позднем возрасте у них бывают приливы крови, мозговые апоплексии, туберкулез и воспаление желудка.

Предсмертная агония их медленна, кажется, что они мало страдают, погруженные в глубокую апатию, в состоянии которой они медленно угасают.

Наукой констатировано, что эндемия кретинизма никогда не бывает без эндемии зоба, думают, что два эти болезненные явления составляют только степени одной и той же болезни. Зобатость есть начальная ее степень, а кретинизм окончательная.

Особенно сильное развитие кретинизма наблюдается в настоящее время во Франции, которая падает и во многих других отношениях. Идиотов насчитывается в этой стране до 120 000. Из французских провинций, одержимых кретинизмом, особенно выделяются: Нижние Альпы, Савойя, Изер, Ардэш, Дром, Alpes-Maritimes, Верхние Пиренеи, Арьеж и Верхняя Гаронна.

Особенно богата кретинами Савойя, где приходится по одному зобатому, кретину или идиоту на каждые сто тридцать девять человек. На тысячу человек населения считают:

Зобатых. .50,55

Кретинов. 16,20

Идиотов. . 5,30

Мальчиков-кретинов вообще родится более, чем девочек. Так что на семь кретинов приходится обыкновенно шесть кретинок.

Микроцефалы

Близко к кретинам стоят так называемые микроцефалы (малоголовые). Это тоже уродцы и, также карликовые, но они, как увидим ниже, во многом отличаются от кретинов. Вот как описывают их наружность Карл Фохт и К. Реклам.

Микроцефалы имеют вытянутый в длину плоский череп. Голова совершенно обезьянья, череп покрыт густыми, волнистыми волосами, лба нет, нос широко раскрыт, нижняя часть лица вытянута вперед в виде рыла, зубы стоят косо, язык несоразмерно велик. Вздутые, слюнявые губы, маленькие, глубоко лежащие глаза с выступающими надбровными дугами. Плоская грудь, руки несоразмерно длинны, ноги коротки и слабы. Буроватый цвет кожи. Туловище, наклоненное вперед с согнутыми коленами, придает им при ходьбе чрезвычайно большое сходство с обезьяной, идущей на задних лапах (7).

Объем их черепа меньше, и извилины мозга менее сложны, чем у нормальных людей, Вирхов исследовал мозг микроцефала и нашел в нем «несомненное сходство с мозгом обезьяны», в чем с ним соглашаются и другие ученые. Но, по словам Ранке, мы не в праве утверждать, что существует вид обезьян, имеющих совершенно такую же конфигурацию мозга, какую мы находим у микроцефала». Карл Фохт, много занимавшийся исследованием микроцефалов, стремился доказать, что они не только имеют большое сходство с обезьянами, но и в самом деле представляют вид людей-обезьян. По его мнении, эта самая низшая человеческая разновидность, которая вновь воспроизводит низший тип, давно пройденный человеком в смысле дарвиновского учения о развитии. «Я вовсе не затрудняюсь, — говорит Фохт, — сказать, что микроцефалы представляют полный переходный ряд от человека к обезьянам, какой только можно себе представить» (8).

Микроцефалы — добродушные, послушные создания, несносные только своей страстью все разбивать, рвать и ломать, что попадется им в руки. Чужих они встречают удивленным, но отнюдь не робким взглядом. Они имеют сходство с кретинами: та же изогнутая наружу спина, изогнутые во внутрь колена, искривленные и во внутрь обращенные руки и пр., но есть у них и различия. Прежде всего, они хорошо развиты физически и отнюдь не представляют резкой непропорциональности в развитии, которая так поражает в кретинах. Голова у кретинов большая и бесформенная, а у микроцефалов голова маленькая. Они не страдают так часто, как кретины, зобом. Но особенно большое различие между теми и другими в характере. У кретинов слабы мускулы и все их движения медленны и тяжелы. Они страшно тупы даже на тех ступенях, когда выучиваются говорить; ведут они себя как больные, пришедшие в упадок от прежних страданий. А микроцефалы сильны и замечательно деятельны, постоянно скачут, прыгают и делают гримасы, часто влезают на лестницу на четвереньках и очень любят лазить по мебели и по деревьям. С обезьяньим проворством они ежесекундно изменяют свое положение, двигаются проворно, часто с быстротою молнии, постоянно обращают внимание на окружающее, быстро понимают все, что случается, и повторяют, если в хорошем настроении духа. Микроцефалка Мария Софья Вис наводила ужас на всех окрестных собак. Если она видела у них во рту какую-нибудь пищу, то бежала за ними, прыгала им на спину и давала пощечины до тех пор, пока собака не выпускала изо рта кусок, который микроцефалка с жадностью пожирала (9).

У Ранке помещено очень интересное описание одной микроцефалии, Маргариты, которую ему удалось наблюдать лично. У нее был более широкий кругозор, чем можно было допустить у микроцефалии ее возраста. Речь ее остановилась на весьма низкой ступени развития. Она выучила только слово «мама», которое и произносила в минуты оживления. По словам ее отца, было непродолжительное время, когда она выговаривала еще несколько слов, но оно скоро прошло. Во всяком случай, не удалось развить ее речь дальше этого предела. Тем не менее она объяснялась при помощи множества знаков.

Если кретины представляют собою когда тех питекантропов, с которыми смешался белый дилювиальный человек, то микроцефалы воспроизводят перед нами тип европейского питекантропа, от которого произошел сам белый человек. Именно такой живой характер, как у микроцефала, должен был иметь европейский питекантроп, чтобы не погибнуть в борьбе с хищниками животного царства. Таким был он перед ледниковым периодом или в самом начале его. Но еще разительнее будет сходство микроцефала с неандертальским человеком, если добавить, что микроцефал так же, как и этот последний, отличается «необычайно сильно выступающими костными надбровными дугами». Известно также, что Вирхов, увидав неандертальский череп, признал его «черепом идиота» (10).

Таким образом, из описанных нами уродцев белого дилювиального человека воспроизводят по частям: великаны, гениальные люди, альбиносы, волосатые люди и дети с преждевременным созреванием, а питекантропов целиком воспроизводят карлики, идиоты, кретины и микроцефалы. Если сложить вместе черты, характеризующие обе эти группы, то лучшего описания наших предков и не надо.

Но при этом, разумеется, необходимо помнить, что перед нами не настоящая копия высшего и низшего типа человека, а только уродцы. Все они, во-первых, бесплодны за исключением разве гениальных людей, волосатых и альбиносов.

Кроме того, они болезненны и недолговечны и каждое из уродств сопровождается особыми специальными болезнями. Так, например, чрезмерная волосатость бывает соединена с неправильным развитием зубов. Альбиносы страдают дневною слепотой. Гиганты — поразительным несоответствием между слабым развитием нервной системы и чрезвычайною массою тела; кости их болезненно хрупки. У детей с преждевременным половым развитием Плосс в тринадцати случаях из сорока четырех указывает различные болезни, как рахитизм, туберкулез, водянку головы и пр. О карликах пишут, что они «старые дети с незначительными шансами на жизнь, иногда с рахитизмом и английской болезнью». О кретинах уже и говорить нечего, они совершенно нечувствительны к окружающему миру, чувства их как бы парализованы: кретин сидит или лежит в одном положении, пока оно не будет изменено посторонней рукой. Его нужно кормить, как новорожденное дитя, а иначе он умрет с голоду. У микроцефалов бывает врожденная водянка почек. Наконец, самое дорогое для нас уродство — гениальных людей Ломброзо, как известно, сближает с сумасшедшими. «Между гениальными людьми, — говорит он, — встречаются помешанные и между сумасшедшими — гении» (11).

Здесь надо заметить, что в только что описанных явлениях, как и во всех остальных сторонах своей жизни, человек вовсе не стоит одиноким в ряду других представителей животного царства. Параллели к этим явлениям в животном мире давно известны европейской науке.

Уже Бюффон знал, что виды изменяются, что они, по его выражению, «совершенствуются или вырождаются» (12). Явления возврата к предкам (предполагая, по мнению многих ученых, что предки стояли всегда ниже своих потомков, т. е. такие, при которых животное вырождается в низший тип, принято называть «атавизмом», а противоположные им прогрессивные уклонения, вырождение в высший тип, Кунингам предлагает назвать «прогонизмом» (13).

Случаи «атавизма» и «прогонизма» вовсе не новость и не редкость в зоологической практике. Дарвин в своей книге «Происхождение видов» приводить их множество, хотя исключительно из жизни домашних животных, так как над дикими животными подобных наблюдений еще пока не делалось.

При реверсии или атавизме у лошадей голова их делается больше и грубее, а на различных частях тела, в особенности на ногах, появляются черные полосы (14). Домашние свиньи приобретают темный цвет с продольными полосами, толстую щетину, длинное рыло и большие клыки дикого кабана (15). Овцы всех цветов вырождаются в черных (16). Кролики получают серебристо-серый цвет (17). Домашние куры вырождаются в дикий вид Gallus bankiva с красными перьями

(18). Утки приближаются к дикой кряковой и получают способность летать (19), а голуби вырождаются в сизых со всеми отметинами, характеризующими дикого полевого голубя (20). Многие из домашних животных при атавизме, по словам Дарвина, лишаются старых привычек и инстинктов и приобретают новые, а по характеру становятся чрезвычайно дикими (21).

При прогонизме, примеров которого Дарвин приводить также немало, домашние животные увеличиваются в росте, силе и весе, становятся отважнее, уживчивее, выносливее и плодовитее (22).

Примечания: (1) — БО, II. 160–163. (2) — ВО, II. 159; БУ слово «Карлик». (3) — БО, II. 427–428; М, I. 109; з. 37; э. 306. (4) — БО, II. 426; ВУ, слово «Идиоты». (5) — э. 301. (6) — АС. 53. (7) — Ю, II. 22; БС. 94–101; ВБ. 175. (8) — ВБ. 174. (9) — БС. 94–101. (10) — Ю, II. 22; БО, II. 534; Ч, I. 96. (11) — ах. 179; Гб, слово «Cretin». (12) — ВК. 359. (13) — ВК. 308. (14) — Ю, III. 302 и 311. (15) — Ю, III. 303. (16) — Ю, III. 300. (17) — Ю, III. 308. (18) — Ю, III. 307. (19) — Ю, III. 308 и 312. (20) — Ю, III. 300. (21) — Ю, III. 311. (22) — Ю, III, глав. XVII.

XXXI. Теория наша подтверждается фактами эмбриологического развития

(Детский возраст у людей кавказской расы)

Эмбриологическое развитее животных совершается согласно известному закону Геккеля, по которому ряд форм, проходимых в течение жизни индивидуумом данного вида, есть как бы краткое обозрение тех форм, через которые проходили его предки в продолжение огромных геологических периодов. На научном языке этот закон выражается таким образом: «онтогенезис (развитие индивидуума) есть краткое и быстрое повторение филогенезиса (истории развития рода)» (1). Так, например, лягушка своими превращениями отчетливо повторяет истории жизни своего рода. Сначала она является в виде головастика, существа рыбообразного, с жабрами вместо легких. В этом периоде ее отдаленные предки были вполне водяным животным. Далее у нее вырастают ноги, жабры заменяются легкими и получается род ящерицы или тритона. Наконец отпадает хвост и наступает форма взрослого животного. Подобную же истории рода мы можем прочитать в превращениях жуков, бабочек и других насекомых.

В истории развития человеческого зародыша есть также намеки на отдаленное прошлое его рода. У него

можно наблюдать: остатки жабр от того времени, когда его предок был водяным животным, хвост, когда он был четвероногим, сходство с зародышами других низко стоящих животных и пр. Причины, производящие такие превращения, нам неизвестны, но мы знаем однако, что они внутренние, а не внешние.

Превращения человека во время его утробной жизни рассматриваются эмбриологией как сокращенная история его отдаленного прошлого, но мне не случалось встретить работ, которые взглянули бы с той же точки зрения на его внеутробную жизнь. Это происходит, вероятно, потому, что в наших взглядах все еще господствуют принципы Ламарка. Мы не можем отрешиться от действия на человеческий организм внешних факторов. Но если бы принять, что внеутробная жизнь человека есть прямое продолжение утробной, т. е. если она управляется тоже только внутренними законами, то тогда не осталось бы места для действия на человека внешних факторов.

А между тем разве можно утверждать, что с момента рождения человеческий организм уже перестает подчиняться закону Геккеля?

Конечно нет. Онтогенезис — это ряд последовательных изменений, совершающихся с животным в строго определенном порядке и вызываемых внутренними причинами, рождение же для организма — фактор чисто внешний. Начало онтогенезиса нужно считать с момента зарождения организма, а конец с последним изменением, которое с организмом совершается если приложить это определение к жизни бабочки, то ее онтогенезис начинается с того момента, когда она зародилась в виде яичка в утробе матери, а кончается тогда, когда бабочка завершит свое последнее превращение, т. е. выйдет из куколки. После того с ней уже не совершается более никаких изменений: она кладет яички и скоро умирает. Итак, у бабочки онтогенезис продолжается всю ее жизнь.

А теперь спрашивается: когда кончается онтогенезис у птицы и у человека? Принято думать, что у птицы — с ее выходом из яйца, а у человека с момента его рождения. Но так ли это? Очевидно, нет, потому что их превращения еще не кончились. У птицы первое оперение в виде пушка и его цвет с возрастом изменяются. У человека: начиная с младенческого возраста и кончая глубокою старостью, — происходит целый ряд совершенно непонятных для нас изменений.

Следовательно, настоящим окончанием онтогенезиса нужно было бы считать для человека не момент его рождения, а самое последнее изменение в старости. Можно думать, что, если изменения, совершающиеся с человеческим зародышем в начале его утробной жизни, повторяют вкратце древнюю истории человеческого рода, то вся остальная его жизнь воспроизводит новую и новейшую истории. С этой точки зрения изменения, совершающиеся с человеком, представляют огромный интерес.

Является только вопрос: следуют ли эти изменения друг за другом с такой же правильностью, как и в жизни утробной?

Мне кажется, сомнения в этом быть не может. Никто еще не доказал, что законы внутренней жизни человека с момента его рождения перестают действовать, а воздействие на человеческий организм внешних факторов еще не больше как гипотеза. Если бы законы внутренней жизни после рождения человека переставали управлять человеческим организмом, то он не подчинялся бы между прочим и законам наследственности. А между тем у Дарвина мы находим: «Если какой-нибудь новый признак является у животного в молодости, то продолжает ли он существовать всю жизнь, или длится лишь временно, он непременно появится — это общее правило — у потомства в тот же самый возраст и будет существовать так же долго. Если далее, новый признак появляется во время зрелости или на старости, то он склонен появиться у потомков в те же периоды жизни» (2). А Геккель то же правило называет законом единовременной наследственности (lex hereditatis homochronae), в силу которого «признаки, приобретенные родителями в известном периоде их существования, появляются у потомков в тот же точно период» (3).

Если, по закону Геккеля, всякое живое существо чистой породы воспроизводит в своей жизни истории своего рода, то является вопрос, какую историю будет воспроизводить существо смешанное, гибридное, составившееся из двух видов? Ответ на это мы находим у Дарвина. «Цыплята, — говорит он, — и молодые голуби, полученные от скрещивания двух окрашенных птиц, бывают вначале одного цвета, но через год или два приобретают перья и цвет другого родителя» (4). Следовательно, гибрид воспроизводит не одну историю рода, а две, сначала одну, потом другую. Признаки одного из родителей появляются у него в одном возрасте, а признаки другого — в другом.

Если бы человек был, как принято думать, видом чистокровным, то во всю его внеутробную жизнь антропологические признаки его оставались бы неизменными. Если же они меняются по возрастам, как у скрещенных кур и голубей, то это еще лишний раз доказывает, что он существо гибридное.

Запасшись такими предварительными сведениями, обратимся к истории человеческого развития, начиная с его состояния зародыша, и посмотрим, в каком возрасте его организм воспроизводит признаки белого диллювиального человека, а в каком — питекантропа. Касаться древнейшей истории человеческого рода, когда он проходил стадии различных животных, мы не будем, а прямо обратимся к концу его утробной жизни, к шестому месяцу, когда ребенок уже вполне сформировался.

По сходству с нашими прародителями детский возраст современного европейца можно разделить на два периода. В первом, начиная с шестого месяца утробной жизни, он по своим антропологическим признакам приближается к белому дилювиальному человеку, а после рождения — к питекантропу.

Действительно, для первого периода нам удалось подыскать пять признаков, общих нашему ребенку с белым дилювиальным человеком:

1. Его волосатость. Тело человеческого зародыша в конце шестого месяца покрывается впоследствии спадающим пушком, который называется lanugo. «Вся поверхность тела зародыша, — говорит Дарвин, — не исключая лба и ушей, густо покрыта пухом, но замечательно, что ладони и подошвы совершенно голы, подобно большинству наших животных. Такое совпадение едва ли может быть случайно, и мы, следовательно, должны рассматривать пушистый покров зародыша как остаток первобытной постоянной волосистой одежды. Профессор Александр Брандт сравнивал волосы на лице (чрезмерно) волосатого человека с пухом, которым покрыт зародыш, и нашел в их строении полное сходство» (5).

2. Пушок, о котором мы говорим, «бесцветен» или бел (6).

3. У большинства новорожденных детей глаза бывают голубые и только позже обращаются в карие (7).

4. У человеческого зародыша — длинная относительно общей величины тела кисть руки, постепенно укорачивающаяся у ребенка до второго года жизни (8).

5. У зародыша — более длинная голова, чем у взрослого. С первого же месяца внеутробной жизни она растет быстрее в ширину, чем в длину (9).

После рождения европейский ребенок получает стремление воспроизводить признаки питекантропа: зародышный пушок спадает, и тело становится голым, но цвет волос и глаз темнеет не сразу, а только постепенно. В первые годы жизни волосы европейского ребенка в большинстве случаев светлее, чем у взрослых.

«Громадное большинство детей нашей расы, — говорит Вирхов, — рождается с голубыми глазами, но вскоре у очень многих из них голубой цвет переходит в карий. Немало детей рождается с каштановыми и даже черными волосами на голове, но еще многочисленнее случаи, когда волосы на голове новорожденная бывают светлого, нередко беловато-желтого и даже желтовато-белого цвета, а потом постепенно изменяются в каштановый и даже темно-каштановый цвет. В прусских школах на сто детей приходилось до четырнадцати лет семьдесят два блондина, а после четырнадцати только шестьдесят один». На тот же факт указывает и Ляпуж. «Некоторый матери, — передает он, — из религиозных целей сохраняют волосы своих детей от первой стрижки, которые потом удивляют взрослых их светлым цветом. У девушек концы их кос оказываются светлее, чем корни волос. Наконец любопытные и в своем роде единственные таблицы оттенков волос от самых светлых до самых темных составляются у антропологов от одного и того же ребенка, если, наблюдая его развитие, они отрезают у него ежегодно по пряди волос» (10).

Что в нашем младенческом возрасте мы, белые люди, приобретаем физические и умственные признаки питекантропа, доказывается тем, что признаки эти у нашего ребенка вполне сходятся с таковыми же у низших рас, у карликов, у кретинов и у женщин и расходятся с признаками белого мужчины. Вот некоторые из таких признаков:

1. Длинное туловище и короткие ноги, по словам Ранке и Герберта Спенсера, характерны для детского и юношеского возраста. В этом отношении наши дети сходны с женщиной, с низшими расами (в особенности с желтыми), с карликами и с человекообразными обезьянами (11).

2. У ребенка относительно большая голова. По Топинару, она на втором месяце утробной жизни составляет половину всего тела, при рождении — четверть, а в зрелом возрасте — восьмую (12). Этой особенностью наш ребенок сходен с карликами, бушменами, эскимосами и вообще с монгольской расой (13).

3. Мозг белого ребенка обнаруживает сходство с женским и с мозгом негра (14).

4. По своему выдающемуся над грудною клеткою животу, наш ребенок напоминает низкие расы человечества, низшие сословия европейских народов, карликов и кретинов (15).

5. «Нос европейских детей представляет как бы временное образование, которое соответствует постоянным формам некоторых низших рас, в особенности австралийцев» (16).

6. Шея у новорожденных представляется короткою, как у некоторых дикарей. Только в период между вторым годом жизни и наступлением половой зрелости она приобретает свои характерные формы (17).

7. Ухо у европейских детей поставлено ниже, чем у взрослых, так же, как и у низших рас (18).

8. Огромное большинство европейских детей рождается с так называемою «монгольскою складкою» на верхнем веке, которая впоследствии срастается. Складка эта характерна для монгольской расы; она же часто наблюдается у идиотов (19).

9. До рождения ребенка длина кисти его руки относительно обшей величины тела возрастает. После рождения происходит сравнительное укорачивание кисти до второго года, после чего длина ее снова увеличивается. Короткой кистью руки отличаются, как известно, бушмены, японцы низших классов и ДР- (20).

10. В позвоночном столбе у ребенка не замечается никаких изгибов, чем он сходен с низшими расами. Шейный изгиб обнаруживается только на третьем месяце, а поясничный появляется тогда, когда ребенок начинает ходить (21).

11. У европейских детей на седьмом месяце их утробной жизни «кожа лишена жировой подкладки, а потому морщиниста, и черты лица получаются старческие», так же, как у бушменов, лопарей и кретинов (22).

12. Европейские дети рождаются на свет не белыми, а красными (23).

13. У ребенка бывает больше веснушек, чем у взрослого, а веснушки, как мы видели выше, — это пятна цветной кожи (24).

14. К числу черт, сближающих нашего ребенка с низшими расами и с низшими сословиями европейского общества, нужно отнести также большее, чем у взрослых сходство между полами.

В первые годы жизни по общему сложению тела невозможно отличить мальчика от девочки, их очень часто смешивают, принимая мальчика за девочку и наоборот. Такое нейтральное, можно сказать, бесполое состояние, у наших детей продолжается различное время, во всяком случае не менее нескольких лет. Время же, когда в формах детского организма несколько яснее начинают выступать вторичные половые признаки, приблизительно совпадает с периодом первой смены зубов, т. е. на шестом или восьмом году (25). «В детстве и до возраста зрелости, — говорит Топинар, — скелет человеческий не различается заметным образом но полам, черты его скорее женские. В возрасте зрелости начинает обрисовываться мужчина, но только в двадцать лет и позже он уже обладает всеми своими характерными чертами» (26).

15) Физическому сходству нашего ребенка с дикарями соответствует и умственное. Эта параллель прекрасно проведена Гербертом Спенсером. «Ребенок и дикарь, — говорит он, — поглощены ощущениями и восприятиями; размышление их слабо. Дети постоянно занимаются представлениями жизни взрослых в драматической форме, дикари любят представлять в той же форме своих цивилизованных посетителей. У тех и других замечается «отсутствие способности различать полезные факты от бесполезных и неспособность к сосредоточению внимания на чем-либо сложном и отвлеченном. Ум ребенка, подобно уму дикаря, скоро начинает блуждать из стороны в сторону от утомления и истощения всякий раз, как ему приходится иметь дело с общими идеями и сложными предложениями. Дитя, подобно дикарю, обладает очень немногими словами, представляющими низкую степень отвлеченности, слои же высокой отвлеченности у него нет ни одного и т. д. (27).

Примечание: (1) — БЖ. 75. (2) — 10, И. 164. (3) — ц. 123. (4) — Ю, III. 317. (5) — Ю, II. 10. (6) — ВК. 300; БО, I. 171 и 187; БО, II. 205. (7) — БО, II. 202; МА. 40. (8) — БО, II. 95. (9) — аа. 93. (10) — См. примеч. (7). (11) — БО, II, I. 93, 106, 127, 374, 380; ГУ, I. 27. (12) — Б. 133. (13) — БО, II. 127, 131 и 380. (14) — М, I. 108. (15) — БО, II. 62; Б1, I. 225; БУ, I. 28. (16) — БО, II. 55. (17) — БО, II. 57. (18) — БО, II. 48–49. (19) — БО, II. 38; бю. 264. (20) — БО, II. 95, 128, 338. (21) — аа. 20 и 23. (22) — БО, I. 171. (23) — БО, II. 194. (24) — аа. 65. (25) — Б1, I. 225. (26) — Б. 146. (27) — БУ, I. 57.

XXXII. Зрелый и старческий возраст мужчины кавказской расы

Если следить за развитием европейского мальчика, то мы увидим, что при достижении им зрелого возраста у него появляются вторичные половые признаки: усиление растительности на теле, появление так называемых «волос половой зрелости» на подбородке, губах и щеках (усы и борода), в носу и ушах, под мышками и на половых частях, изменение голоса с высокого на низкий, увеличение роста и веса, удлинение ног сравнительно с туловищем и пр., т. е. все признаки белого диллювиальнаго человека. Некоторые из этих признаков, как, например, низкий голос и растительность на лице, тесно связаны у нас с половым развитием, так как у кастратов они отсутствуют. Но в сущности они прямого отношения к половой жизни не имеют, так как у большинства низших рас, отличающихся слабым развитием растительности, волосатость вовсе не связана с половой зрелостью. У негров, например, бороды или вовсе не бывает или только в старости, бакенбарды же совсем не вырастают (1). А голос, как было приведено выше, у низших рас мало отличается по полам.

Связь этих признаков с половой зрелостью мужчины как бы напоминает нам о том обстоятельстве, что признаки дилювиального человека примешались к признакам питекантропа только путем полового общения, путем скрещивания.

С этого времени в мужчине начинают преобладать черты белой расы, и прерванная как бы посторонней вставкой история развития белой расы продолжается. Кровь ее, как бы временно побежденная кровью питекантропов, снова берет верх.

Если у современного белого мужчины густыми волосами покрывается не все тело, а только некоторые его части, на всем же остальном вырастают только коротенькие и редкие волосинки, то это можно объяснить только результатом смешения нашего белого предка с питекантропом. По этому поводу не мешает несколько дольше остановиться на голой коже человека, которая, по словам Ранке, «выделяет его из числа млекопитающих, покрытых за немногими исключениями густою шерстью».

Факт этот уже давно интересовал науку и немало было попыток его объяснить, но насколько мне известно, они были неудачны. Так, например, приписывали голую кожу прародине человека, которую искали в тропическом климате. Думали, что для него удобнее было быть голым, чтобы не страдать от тропических жаров. Но для того чтобы естественный отбор мог действовать в этом направлении, нужно, чтобы волосатые люди вымерли. А в таком случае не одни люди, но и все животные тропического климата, покрытые шерстью, также должны были вымирать от жары. А это явный абсурд. На том же основании не выдерживает критики и предположение Бельта, что причиной явления были паразиты, так как невозможно допустить, чтобы от паразитов да еще не внутренних или накожных, а наружных, могли вымирать какие-либо животные. Наконец Дарвин сделал робкое предположение, что не лишились ли люди волос ради украшения, но при этом даже и не пытался подкрепить свои слова какими-либо доказательствами. Таким образом, вопрос о голой коже человека так и остается открытым.

Я объясняю его себе следующим образом. Как уже было сказано выше, дилювиальный человек покрылся во время ледникового периода белоснежной шерстью, которой требовала «охранительная окраска». А так как современный человек только отчасти покрыть волосами и так как он гибрид, то ясно, что питекантропы принадлежали к числу животных безволосых и следовательно, по закону Лейдига, были толстокожими. И действительно есть данные, подтверждающие такой вывод. Если низшие расы, в отличие от европейца, имеют в своих жилах более крови питекантропов, то ясно, что у них же мы должны искать и черты, отличавшие этих последних. И вот в связи со слабой волосатостью желтой и черной расы при измерении кожи негров она оказалась толще, чем кожа европейцев (2). Кроме того, у некоторых из низших рас кожа отличается тем, что дает многочисленный складки, подобно коже слонов. Так, например, бушменов Фритч описывает следующим образом: «Кожа бушмена уже с молодых лет поразительно суха, тоща и не снабжена жиром. При этом она имеет еще своеобразное строение, которое скорее можно сравнить со строением дубленной овечьей кожи. По-видимому, она лишилась своей эластичности уже на живом теле; повсюду, где она подвергается временному растяжении, как например, в подмышечной впадине, на животе, вокруг колен и пр. кожа не натянута, но ложатся глубокими складками. Нечто подобное пишут также и о лопарях. «Они все худощавы и лица их так морщинисты, что даже самые молодые из них кажутся стариками. У кожи лопарей незначительная жировая подстилка» (3). Но при этом надо все-таки не забывать, что современные бушмены и лопари не питекантропы, а помесь с белой расой. Следовательно, у настоящих питекантропов кожа имела еще более сходство со слоновой. Если припомнить, что у кретинов, которых мы считаем за питекантропов, возрождающихся путем атавизма, кожа также морщиниста и по описанию сходна с кожей бушменов, а у микседемов, одной из разновидностей кретина, кожа бывает «затверделая, натянутая и лишенная волос», которую сравнивают с «кожей слона», наконец если прибавить, что тело кретинов «безволосое, как у ребенка», то придется принять согласно с Мортилье, что голая кожа унаследована нашим предком от ископаемой человекообразной обезьяны Oreopithecus Bambolii, которая занимала место в конце ряда человекообразных обезьян после гориллы и между Cynocephalus и макаком (4).

Теперь спрашивается, какой же вид должна была принять кожа у гибридов, составившихся из смеси волосатых людей с существами, покрытыми голой кожей. Ответ на это дает нам Дарвин: «По словам Ренггера, — говорит он, — нагота парагвайских собак или вполне передается или вовсе не передается ублюдкам; однако мне случилось видеть частное исключение на одной собаке такого происхождения, у которой часть кожи была покрыта волосами и часть нагая, причем обе части разделялись так же, как у пегих животных»

(5). Так как и мне самому доводилось наблюдать то же самое явление, то я и заключаю отсюда, что у ублюдков от голого и волосатого животного распределение на волосатых месть следует приблизительно тому же закону, как цветные пятна у пегих животных, т. е. получается животное с голой кожей, на которой только некоторые участки покрыты шерстью. И действительно современный человек, в особенности европеец, представляет нам именно подобную картину; он весь голый, за исключением верхней части головы, бровей, бороды, усов, подмышечной впадины и половых органов.

Известно далее, что у пегих животных цветные пятна располагаются двояко: у одних без всякой правильности и симметрии, а у других, как «подпалины» у гончих собак, всегда на одном и том же месте. Последнее повторяется и у людей с их волосяными пятнами. Произошло это, вероятно, потому, что у белого дилювиального человека волосяной покров был не везде одинаков. На тех местах, где теперь сохранились волосы, он был гуще, чем на остальном теле. И действительно, по Дарвину, «тонкий шерстообразный пух, так называемый lanugo, появляется у человеческого зародыша прежде всего на бровях и лице, в особенности вокруг рта». (6).

Что касается волосяного покрова на голове взрослого мужчины кавказской расы, то здесь у некоторых индивидуумов замечается особенность, свойственная почти исключительно ему, а именно лысина. Известно, что она встречается редко: у женщин белой расы, у наших низших сословий, у низших рас и у кретинов

(7). У негров, по исследованию Гульда, плешивость бывает реже, чем у белых. Мулаты страдают ею чаще, чем негры, но реже, чем белые. У краснокожих индейцев она еще более редкое явление, чем у негров. (8).

Все это дает повод заключить, что густая шевелюра была принадлежностью питекантропа, а у белого дилювиального человека, хотя не было лысины, но голова была покрыта более короткими и редкими волосами, чем усы и борода. Действительно, у Дарвина мы находим, что «у человеческого зародыша волосы на лице длиннее, чем на голове». «Отсюда следует, говорит этот ученый, — что наши получеловеческие родоначальники не имели длинных кос и что последние — приобретение позднейшего времени» (9).

Поэтому, густая шевелюра в настоящее время составляет принадлежность тех людей, которые ближе по крови к питекантропу, т. е. у низших рас, низших сословий в Европе и женщин, а лысина — у тех, которые приближаются к белому диллювиальному человеку. «Существует, по-видимому, известное соотношение, говорит Деникер, — между обилием волос на голове и на теле. По наблюдениям Гильгендорфа, у японцев при слабой растительности волос на остальном теле, имеется по 252 и до 286 головных волос на квадратный сантиметр кожи, тогда как у волосатых айносов число это доходить только до 214». (10).

Происхождение лысины объясняют обыкновенно слабостью волосяных мешочков, происходящею от старости и от неблагоприятных условий культурной жизни. Но мне это объяснение кажется неправдопобным. Во-первых, в настоящее время вовсе не редкость встретить лысых между молодыми мужчинами. Во-вторых, если культура имеет влияние на выпадение у человека волос, то почему они крепко сидят на голове у культурной женщины, а полное отсутствие волос на голове в виде врожденного уродства встречается у папуасов Новой Гвинеи, ничего общего с культурой не имеющих (11).

Исчезновение у европейского питекантропа его богатой шевелюры, несмотря на холод ледникового периода, мне кажется, будет понятно из следующего:

По словам Ломборозо, мыслителям так же, как и помешанным, свойственно постоянное переполнение мозга кровью (гиперемия) (12). Мы знаем также, что для понижения температуры крови и для уменьшения ее прилива к голове в больницах для умалишенных прибегают к бритью головы и к поливанию ее холодной водой. Следовательно, густой волосяной покров на голове, как плохой проводник тепла, в некоторых случаях может явиться помехой для правильного отправления мозга.

Если у первобытного человека ледникового периода кровеносные сосуды на поверхности всего тела были покрыты только безволосой кожей, а на голове толстой костью черепа с шапкой длинных густых волос и если, вследствие хода естественного отбора, температура крови и ее приток к мозгу должны были повыситься, то кровь в голове стала гораздо сильнее нагреваться, чем во всем остальном теле. Чтобы установить равновесие температуры между головой и остальным телом, нужно было одно из двух: или чтобы кожа на всем теле утолстилась и покрылась такими же густыми волосами, как на голове, или, чтобы голова освободилась от излишнего волосяного покрова. Последнее, разумеется, было проще.

Позже, когда белый дилювиальный человек смешался с питекантропом и унаследовал от него густую шевелюру, это во многих случаях должно было вредно отозваться на его мозгу. А именно, если человек наследовал полнокровие и гиперемию от белого предка, а волосяной покров на голове от питекантропа, то температура крови в его голове становилась слишком высока. Это нарушало правильность отправления мозга и, вероятно, заставило принять в виде гигиенической меры, как обязательный обычай, бритье головы, которое мы в настоящее время и наблюдаем у мусульман, китайцев и многих других народов.

Наоборот, если смешанный человек наследовал от белого предка размеры, устройство головы и ее слабую растительность, а от питекантропа — слабое кровообращение, то голова его зябла и снова получалось неправильное отправление мозга. Это вызывало как гигиеническую меру ношение шапки, с которой европеец в настоящее время никогда не расстается под открытым небом, а у евреев требуется ношение ее даже в храме молитвы.

Кроме того, допустив, что слабая растительность на голове была совершенно нормальным явлением у белого дилювиального человека, мы найдем подтверждение нашей догадки еще в других фактах действительности. Так, например, известно, что голова наша легче переносит низкую температуру, чем все остальное тело, и, наоборот, не выносит высокой температуры. Пот, который понижает температуру тела, являясь регулятором против сильного ее повышения, выступает у нас прежде всего на лбу. Вероятно, отсюда же берет свое начало древнее народное гигиеническое правило: «держи голову в холоде, а ноги в тепле»…

Но все приведенные нами факты говорят только о причинах слабости волосяного покрова на голове белого дилювиального человека. Что же касается полного отсутствия волос на этой части тела у смешанных рас к нему близких, то его, вероятно, нужно отнести к результатам смешения. Волосяной покров исчезает на голове, надо полагать, потому же, почему и на всем остальном теле.

Если мы обратимся теперь к старческому возрасту белого мужчины, то встретим явление, хотя всем нам очень хорошо известное, но тем не менее остающееся в некоторых отношениях загадочным. Я говорю о седине. Появление седины физиологи объясняют тем, что старые окрашенные волоса постепенно выпадают и заменяются новыми, лишенными красящего вещества, но зато очень богатыми воздухом. Самое уничтожение красящего вещества объясняется поглощением клеток или зерен его фагоцитами (белыми кровяными шариками). На этих объяснениях мы обыкновенно и успокаиваемся, считая явление седины совершенно понятным. Мы так свыклись с видимой связью седины со старостью, что считаем эти два явления неразлучными. Но между тем, если присмотреться к делу поближе, то сейчас же являются вопросы неразрешимые при нашем современном знати. Оказывается, например, что различные человеческие расы, различные сословия и оба пола не одинаково относятся к седине. Антропологи говорят нам, что седина, составляет чуть не исключительную принадлежность белой расы, и ищут причину этого в нашей культуре. «Седых голов между европейцами, — говорит Ранке, — встречается всего больше. Седение начинается у нас вообще раньше, чем у других народов. Несомненно, что обесцвечивание волос в старости встречается у темноцветных племен гораздо реже и наступает позже, чем у европейцев. Все-таки среди черных Африки, по словам Фритча и др., не очень редко можно видеть седых, гораздо реже они встречаются среди американских индейцев. По данным Форбса, у индейцев Перу волосы не седеют. Приблизительно то же говорит по этому поводу и А. фон Гумбольдт: «Путешественники, которые судят лишь по физиономии индейцев, склонны думать, что между ними мало стариков. И действительно, очень трудно составить понятие о возрасте туземцев, если не просматривать метрических списков… Волосы их никогда не седеют, и гораздо труднее встретить индейца, чем негра с белыми волосами» (13).

К этому я должен добавить свое собственное наблюдение, что между нашими и в особенности польскими крестьянами гораздо реже, чем между интеллигенцией, можно видеть седых стариков. Волосы их иногда до глубокой старости сохраняют свой первоначальный цвет. У кретинов, как было говорено выше, волосы никогда не седеют.

Факты такого рода объясняют обыкновенно тем, что культура разрушает и старит человека скорее, чем следует. Но это объяснение не основано ни на чем ином кроме совпадения более полной седины с областью распространения культуры, а потому с полным правом его можно заменить другим, а именно, что седение в старости есть такой же антропологический признак, современной белой расы, как длинная голова, высотой рост, короткое туловище и пр. Происходит она не от каких-либо внешних факторов, а по закону Геккеля, как воспроизведете в жизни индивидуума истории развития его рода.

Наблюдая даже поверхностно случаи полной или частной преждевременной седины, мы убеждаемся, что она вовсе не является одним из симптомов разрушения тела. Человек, преждевременно поседевший, не отличается от других людей ни в отношении здоровья, ни в отношении половой жизни, а потому седина совершенно неосновательно считается у нас признаком разрушении. В жизни человека она играет такую же роль, как белый цвет шерсти у кошки или собаки. Это ничто иное как альбинизм, появляющейся у мужчин и сравнительно реже у женщин тех рас, которые стоят по крови ближе к белому дилювиальному человеку, как одна из характерных черт этого последнего, ее появление совпадает с концом зрелого возраста. Если же мы привыкли относить ее к старости, то это потому, что одновременно с ней впервые появляются у человека и другие черты, явно принадлежащие старости.

Что к старческому возрасту у европейца все более и более прибавляется черт белого дилювиального человека, доказывает, между прочим, и тот факт, что «частичный гигантский рост», т. е. чрезмерное разрастание отдельных частей тела, случается обыкновенно «в более поздней поре жизни» (14).

Сверх того, в старости у белого человека обоих полов появляются еще многие другие признаки, которые его белому дилювиальному предку не принадлежат: 1) кожа его складывается в морщины; 2) цвет кожи становится красным, желтым или темным. Впрочем, окрашивание кожи, так же, как и морщины, появляется у человека в небольшом количестве еще в зрелом возрасте далеко до старости. Потемнение кожи дает, между прочим, возможность различать по наружности возрасти белого человека. Кроме того, в старости замечается 3) уменьшение роста человека. Так, по измерениям Кетле в Бельгии, максимум роста приходится на возраст от тридцати до пятидесяти лет, а потом уменьшается следующим образом (15):

Вместе с тем 4) ноги у старика сгибаются в коленях и сам он сгорбливается, нуждаясь в палке для ходьбы. Рассказывают также, 5) что в глубокой старости (после ста лет) у человека вновь прорезываются зубы и темнеют волосы. Что касается новых зубов, то мне самому приходилось наблюдать их у ста двадцатилетнего старика еврея в Новоградволынске.

Наконец, 6) в глубокой старости человек «впадает в детство», т. е. теряет память и становится так же глуп и наивен, как ребенок. По словам одной болгарской сказки, он переживает в это время «возраст обезьяны», по своему безобразно и потому, что всех смешит своим поведением.

Если теперь припомнить характеристику низших рас и детей, то не трудно догадаться, что шесть перечисленных признаков принадлежат питекантропу, в которого, таким образом, снова и обращается белый человек второй раз в глубокой старости.

Следовательно, эмбриологическое развитие современного белого мужчины заключается в том, что он два раза приближается к белому дилювиальному человеку: в состоянии зародыша и в зрелом возрасте, и два раза к питекантропу: в раннем детстве и в глубокой старости.

Примечания: (1) — М, I. 111. (2) — М, I. 113. (3) — БО, II. 124–133. (4) — Аа. 89 и 90. (5) — Ю, III. 343. (6) — Ю, II. 10. (7) — з. 37. (8) — Ю, II. 10. (9) — Ю, II. 409. (10) — Ю, II. 10; аа. 57. (11) — БО, II. 204 и 212. (12) — ах. 10. (13) — БО, II. 212; М, I. 130. (14) — БО, II. 166. (15) — БО, II. 137.

XXXIII. Эмбриональное развитие европейской женщины

Если мы перейдем к истории развития европейской женщины, то увидим, что в то время, когда белый мальчик начинает приобретать вторичные половые признаки, т. е. особенности белого человека, девочка отстает от него и на всю жизнь сохраняет многие черты, общие ей с ребенком и низшими расами.

Рассматривая особенности женщины, доктор Мечников обращает внимание на тот факт, что половая чувствительность развивается у нее гораздо позже, чем у мужчины. «В эпоху, — говорит он, — когда специфическая чувствительность женщины достигает своего апогея, половое отправление мужчины начинает уже падать. Следствием этого бывает супружеская неверность. Тот факт, — говорит Мечников, — что нечто, столь фундаментально противоположное природе и ее главной цели, размножение производится самой природой, является невероятным парадоксом, объяснение которого составляет одну из самых трудных задач» (1). Задача эта является не столь уже трудной, если принять нашу теорию.

Сильная половая чувствительность есть один из антропологических признаков белого дилювиального человека. Белая женщина получает ее позже чем современный белый мужчина, так же, как и все другие признаки нашего дилювиального предка.

«Около сорока лет или позже, — говорит Топинар, — различия между полами снова начинают стушевываться, и в глубокой старости оба пола становятся друг на друга похожими, но тогда уже черты их более мужские» (2). У некоторых молодых женщин, правда, довольно редко, пробивается небольшая борода и усы. Но зато под старость, когда у женщины начинаются «старческие изменении», на лице ее, а особенно на подбородке и на нижней губе появляются толстые щетинистые волосы и вырастает настоящая, хотя и довольно редкая борода. М. Бартельс описал значительное число таких бородатых женщин.

Старческие изменения, по словам Плосса, вообще сглаживают половые особенности женщины. Между прочим, в это время и голос у нее становится грубым и басистым (3). То, что сказано о бороде у женщин, можно повторить и об их седине.

Женщины седеют значительно позже мужчин, и седина наблюдается у них менее часто (4). Наконец еще одна особенность, отличающая мужчину от женщины, тоже проявляется у женщин преимущественно старых, — это выдающаяся надбровные дуги. Заметив, что у древних черепов дуги эти встречаются только у мужчин, Карл Фохт говорит, что у тех народов, которые отличаются особенно сильно выдающимися надбровными дугами, эти последние встречаются только у мужчин, а у женщин являются лишь в исключительных случаях, у субъектов в возрасте матроны (5).

Совершенно подобное и, по всей вероятности, происходящее от той же самой причины, т. е. скрещивания видов, наблюдается и у животных. Брандт обратил внимание на то обстоятельство, что самки многих птиц, на примере кур, уток, тетерок, под старость приобретают оперение, а иногда и голос самцов, т. е. делаются петухоперыми. Эти аномалии он назвал «пророческими», так как видит в них стремление самки последовать за самцом в приобретении отличительных для его пола признаков.

Из всего приведенного видно, что онтогенезис европейской женщины идет совершенно в том же порядке, как и у мужчины, но период преобладания признаков питекантропа у нее продолжительнее, а потому развитие ее кажется опаздывающим по сравнению с мужским.

Примечания: (1) — ГЗ, стат. Мечникова. 72. (2) — Бе. 146. (3) — Б1, И. 530; БО, И. 206; ВУ, слово «волосы». (4) — АХ. 34. (5) — ВБ. 323–324. (6) — ВК. 384.

XXXIV. Эмбриологическое развитее у низших рас

У цветных рас эмбриологическое развитие, по-видимому, идет как раз обратно европейскому. Негрский ребенок имеет в детстве более черт белой расы, чем взрослый негр, но к зрелому возрасту мало-помалу теряет их. Цвет его кожи вначале не черный, а красный или светло-серый, по другим источникам — красно-коричневый, а по третьим — красный с примесью грязного, орехово-бурого оттенка. Этот цвет переходит потом в аспидно-серый и наконец — в черный. В Судане черный цвет кожи у негритенка устанавливается по прошествии года, а в Египте не раньше трехлетнего возраста.

Глаза негритенка бывают сначала голубые, а волосы скорее каштановые или темно-русые, чем черные. Они сначала прямые, тонкие и шелковистые, как у европейца, и вьются только на концах. По окончании прорезыванья зубов, начинают появляться характерные признаки негра. Но все же молодой негр до возраста возмужалости сохраняет приятную наружность.

Относительно строения головы замечают отсутствие у негрского ребенка косозубия, а, по Фритчу, маленькие дети кафров имеют более длинную голову, чем взрослые.

Д-р Вольф, исследовавший область южных притоков реки Конго, пишет, что он как на морском берегу, так и в глубине страны видел новорожденных светло-розовыми и поразительно похожими на младенцев кавказской расы (1).

Подобное же развитие замечают и у остальных цветных рас. Шеллонге видел на Новой Гвинее новорожденного папуаса. Мать папуаска имела темно-бурый цвет кожи, а ребенок, мальчик, был поразительно светлого, почти белого цвета. У австралийцев дети при рождении красновато-коричневые и темнеют со временем. У парагвайских гуаранов они беловато-желтые, но через несколько недель приобретают уже желтовато-коричневый цвет своих родителей. Подобные же наблюдения были сделаны и в других частях Америки. У огнеземельцев дети до пятого года жизни не темнее европейских детей. У эскимосов и северо-американских индейцев они менее пигментированы и походят на новорожденных белых. Новорожденные корейцы, ботокуды, малайцы, калмыки и другие дети цветных рас далеко не так желты или темны, как взрослые их одноплеменники.

У калмыцких детей волосы мягкие, тонкие, слегка кудрявые делаются впоследствии прямыми, толстыми и гладкими.

У японцев новорожденные и маленькие дети имеют волосы почти черные, а позже до четырех лет черные волосы встречаются редко. Многие дети, особенно уличные, т. е. принадлежащие к низшим классам, в Европе без колебания признаны были бы за блондинов. У японских детей, кроме того, нет косозубия, как у взрослых и нет выдающихся скул (2).

Два типа человеческого развития, о которых мы говорим, по-видимому, известны европейской науке давно: Карл Реклам (в 1878 г) приводит два противоположные мнения двух групп ученых. Путешественники, говорит он, в странах, обитаемых исключительно неграми, сделали наблюдение, что у негров дети рождаются с бледной кожей, формой головы и чертами лица, напоминающими белую расу Одни объясняют этот факт тем, что организм ребенка воспроизводит более ранние времена, а следовательно, все негры были когда-то белыми, и человек белой расы произошел от негра. А другие ученые обращают внимание на то, что в странах славянских (?) дети иногда отличаются негрообразным черепом и негрскими чертами лица, а кожа у них если не черная, то темная, поэтому думают, что, наоборот, белые произошли от негров (3).

«По своим душевным способностям негритенок не уступает белому ребенку, он так же способен к учению и так же понятлив, как белый. В Америке дети негров не только не уступают белым детям, но даже превосходят их понятливостью и желанием учиться, так что им часто поручают повторение и выслушивание уроков. Но как только наступает роковой период возмужалости, то вместе со сращением черепных швов и выступанием вперед челюстей у них наблюдается тот же процесс, как и у обезьян: индивидуум становится неспособным к развитию» (4).

Об австралийских детях Ш. Летурно пишет: «в школе маленькие австралийцы по некоторым предметам успевали не хуже детей белых. Подобно им, и даже почти также легко, они выучивались читать и писать. Затем, после того как оканчивалось европейское воспитание, они часто возвращались в состояние дикости» (5).

Герберг Спенсер в своих «Основаниях психологии» приводит свидетельства путешественников о неграх Северо-Американских Соединенных Штатов, о неграх долины Нила, об андаманцах, новозеландцах и гавайцах. Свидетельства эти показывают, что дети всех этих рас живее европейских детей в приобретении простых идей, но потом они скоро совсем останавливаются на пути своего развития. В виде дальнейших примеров, говорит Спенсер, я могу прибавить замечание Рида, что в тропической Африке дети «нелепо скороспелы», утверждение капитана Бертона, что дети негров, подобно детям индусов, гораздо способнее европейских детей, но после наступления половой зрелости эти способности исчезают, а также описания алеутов полуострова Аляски, которые до известного предала «учатся весьма легко». Об австралийцах мы находим там же, что по достижении им двадцатипятилетнего возраста его умственная сила кажется свернувшей под гору, а в сорок лет она кажется совсем потухшей» (6).

По мнении доктора Хуггинса, проживавшего несколько лет на С. Винценте, негритянские мальчики нисколько не ниже белых детей в отношении способностей, напротив, в общем они кажутся даже развитее, потому что больше предоставлены самим себе и ранее приучаются действовать самостоятельно.

Рербах говорит, что в Тринидадских школах индийские мальчики превосходят как черных, так и белых детей чистотою и красотою почерка и искуснее их во всех рукоделиях. Дети негров в Соединенных Штатах выучиваются тоже гораздо скорее белых всему, кроме математики; пишут же они с большим трудом, вследствие неуклюжести их пальцев. Спеке тоже удивляется быстроте, с которою учатся дети негров, и находчивости, с которою они отвечают на предлагаемые им вопросы (7).

Период критический, когда мозг начинает склоняться к увядании, наступает гораздо раньше у негра, чем у белого. За это говорит также более раннее срастание швов черепа у негра (8).

Следовательно, у низших рас процесс эмбрионального развития идет совершенно обратно нашему. В утробе матери дикарь является, по-видимому, питекантропом, судя по тому, что у японцев дети до четырехлетнего возраста имеют волосы чернее, чем позже. Далее, в то время как наш ребенок приближается к питекантропу, человек низшей расы обнаруживает черты белого человека. К зрелому возрасту он стремится к питекантропу и, наконец, в глубокой старости, чего требует симметрия, вероятно, опять приближается к белому человеку.

Т. е. можно думать, что у низших рас в их истории эмбрионального развития, так же, как и у высших, есть два периода, соответствующие белому человеку, и два — питекантропу, но прямо противоположные нашим по времени, отчего общая картина развития человека низших рас представляется полнейшим негативом, если развитие европейцев принять за позитив.

Этим же рядом фактов объясняется с первого взгляда загадочное явление, нередко наблюдаемое у дикарей, воспитанных в европейских школах. После того как оканчивалось европейское воспитание, говорит Ш. Летурно, австралийцы очень часто возвращались в состояние дикости. Первые случаи такого рецидивизма дикости крайне изумили европейцев. История австралийца Бенилона долго пользовалась общею известностью. Это был туземец, воспитанный в Англии и, по-видимому, совершенно оевропеившийся. Возвратившись в Сидней, он, по приказанию короля, был принят губернатором и допущен к его столу. Везде его принимали с распростертыми объятиями. Несмотря на это у него, Бог знает почему, постоянно был скучающий, опечаленный вид. Скоро причина этого была открыта. В один прекрасный день Бенилон сбросил свое европейское платье, распростился с изысканной жизнью и возвратился в леса к своим соотечественникам, чтобы разделять с ними их жалкое существование.

В настоящее время такие случаи возврата природных склонностей, проявляющегося очень быстро, несмотря на европейское обучение, хорошо известны, заключает Ш. Летурно, и не поражают никого (9).

Такие же случаи бывают и у голландцев с готтентотами. «Один молодой готтентот, воспитанный губернатором Ван-дер-Делем в голландском духе, в правилах протестантизма, говоривший на нескольких языках и проявлявший большие умственные способности, сулившие ему блестящую будущность, был послан в Индию и там исправлял какую-то общественную должность, но, возвратившись на мыс Доброй Надежды, сбросил с себя европейское платье, облачился в баранью шкуру и, явившись в таком виде к губернатору, торжественно отрекся от общества образованных людей и от христианской религии, объявив, что хочет жить и умереть, оставаясь верным религии и обычаям своих предков.

Те же факты замечаются и у алжирских арабов, получающих образование во французских школах, а французы, кроме того, наблюдают их и у своих низших классов. «Аналогичные факты, — пишет А. Дюмонт в письме к Ш. Летурно, — не редки даже и у нас. Сын одного крестьянина южной Франции, говоривший в детстве на местном наречии, выучивается говорить по-французски, поступает в колледж, приезжает в Париж и слушает курс юридических наук. Он поступает в магистратуру, но, возвратясь на родину, охотно говорит на родном нижне-французском языке и усваивает опять большую часть привычек детства. То же самое замечается между крестьянами Hague. В Париже такой крестьянин становится более светским человеком и исправляет свой скверный акцент, но, по возвращении домой, опять быстро забывает все это» (10).

Бреннер Шеффер констатирует, что среди Оберпфальцского сельского населения «развивающаяся девушка красива только в ранние годы своей жизни; затем формы делаются грубее и массивнее и после нескольких родов эта прежде цветущая женщина превращается (раньше времени) в матрону».

Гольдшмидт тоже нашел на севере Германии: «Красота и юношеская свежесть более бедных молодых людей в северо-западной Германии, к сожалению, кратковременны; они не сохраняются долго после детского возраста». У женщин теряется полнота, на лице появляются преждевременные морщины, формы тела теряют свою гибкость и делаются угловатыми. «Я часто принимал женщин, показывавших мне своих ребят, за бабушек последних. Все движения бедных детей в ранние годы более свободны и легки. Но ловкость и подвижность скоро исчезают и в периоде едва наступившей возмужалости уже сменяются неподвижностью преждевременной старости» (11).

У нас в России рецидивизм низших классов проявляется, между прочим, в том, что значительная часть их, выучившись чтению и письму в детстве, достигши зрелого возраста, все это забывает. На существование же в низших слоях наших такого типа развития, который был подмечен у низших рас, между прочим, свидетельствует разумность и самостоятельность крестьянских ребят в сравнении с городскими того же возраста, о чем существует не мало указании в нашей литературе.

Само собой разумеется, что мы можем здесь наметить только главнейшие типические формы развития, но так как человечество страшно перемешалось и продолжает мешаться непрерывно, то, во-первых, кроме двух приведенных форм развития, самых крайних, существует еще множество промежуточных, переходных, а во-вторых, как европейский тип развития может иногда встречаться у дикарей, так и обратно, тип развития низших рас у европейцев.

Этим фактом объясняются между прочим некоторые явления из психологии наших детей. Так, например, становится понятным, почему наши дети, проявляющие в раннем возрасте необыкновенные способности, к зрелому возрасту зачастую становятся самыми заурядными бездарностями, и, наоборот, дети с очень плохими способностями в раннем детстве к зрелому возрасту нередко становятся талантливыми. В первом случае развитие ребенка совершается так же, как у дикарей, а во втором получается европейская форма развитая.

Примечания: (1) — ЕЖ. 214. (2) — БО, И. 194, 195, 257, 337, 346, 362. (3) — БС. 112. (4) — ВБ. 168–171; М, I. 114–115; Ю, II. 375. (5) — АС. 39. (6) — БУ, I. 57. (7) — ва. 14. (8) — АК. 320. (9) — АС. 39. (11) — Б1. 153.

XXXV. Подтверждение теории народными преданиями и обычаями

Пещеры и камни

Мы привыкли считать народную память чем-то в высшей степени слабым и ненадежным, а между тем самое поверхностное знакомство с этнографической литературой убеждает нас в противном и заставляет удивляться необыкновенной ясности и силе народной памяти, для которой, по-видимому, не только тысячелетия, но даже и десятки тысячелетий были ни по чем.

Закончив мою настоящую работу, я нашел, к моему величайшему удивлению, что в тех самых народных преданиях, мимо которых я прежде проходил с пренебрежением, находится полное подтверждение, до мельчайших подробностей, данных моей теории, выведенных из фактов зоологии, антропологии и археологии.

Археологи, как мы видели выше, утверждают, что человек дилювиального периода жил в пещерах. Это же самое видно из народных преданий и обычаев. По крайней мере половина всех племен, населяющих Америку, по словам Герберта Спенсера, думает, что «человек был» сотворен под землею в скалистых пещерах гор». «Такое понятие, — говорит автор, — едва ли могло возникнуть, между людьми, предки которых не обитали в пещерах». Такого же мнения о происхождении человека придерживаются басуты, бечуаны и некоторые другие африканские негры, а также тодасы Индии (1).

О том же свидетельствуют и похоронные обычаи разных народов. Вместе с проживанием в пещерах в них же совершалось и погребение. Такой обычай сохранялся еще долго после того, как люди начали жить в настоящих домах. «Эта связь похоронного обычая с древним жилищем особенно заметна в Америке, где мы находим ее от Огненной Земли до Мексики. Веддахи в Индии, живущие в пещерах, еще до очень недавнего времени имели обыкновение оставлять покойника там, где он умирал, а сами отыскивали себе другую пещеру. Такой же самый способ погребения был у древних евреев и сохранился до настоящего времени у хевсур на Кавказе, на Новой Гвинее, у жителей островов Гамбье и Сандвичевых (2). Вероятно, так же в глубокой древности хоронило своих покойников и большинство народов, но по мере расселения должно было изменить этот обычай под влиянием местных условий. Так, например, гвианские индейцы хоронят своих мертвых в пещерах, но за отсутствием таковых, кладут в расщелины скал, а если нет и расщелин, то зарывают в землю. Алеуты, караибы и некоторые южно-американские племена придерживаются похорон исключительно в расщелинах скал. Чибчасы за неимением пещер и расщелин, вырывают искусственные пещеры или погреба, снабженные дверями. Тюркские народы, азиатские арабы, негры Судана и некоторые из американских индейцев устраивают подобие искусственных пещер. Вырывши могильную яму, они делают в боку ее нишу, в которую и кладут покойника и т. д.

Как древнейшее жилище человека, пещеры надолго остались для него священными местами. Многие из них считаются жилищем богов; они вызывают у местных жителей суеверный страх и ни один человек не решится войти в них. Известно, что первые христиане устраивали свои богослужения и храмы в пещерах как естественных, так и искусственных. Искусственные же пещеры вырывали себе и отшельники, уходившие спасаться в пустыню. Герберт Спенсер совершенно основательно доказывает даже, что все храмы всех вероисповеданий берут свое начало от пещер (4).

Не только в дилювиальный период пещеры служили единственным убежищем для человека, но и в более поздние исторические времена. В древней Греции, в древней Колхиде, у Черного и Каспийского морей, в Сирии, в Палестине, на Синае и берегах Нила люди продолжали жить в пещерах. Троглодиты, под именем которых в древности разумели множество различных народов, по словам Плиния и других писателей древности, также жили в пещерах. Африканские пещеры были обитаемы людьми вплоть до завоевания французами Алжира. Ливнигстон описывает огромные пещеры в центральной Африке, который служили убежищем целым племенам с их скотом. Ведды в Индии до сих пор живут в пещерах (5).

Но не только самые пещеры пользовались у человечества высоким почитанием, а даже и камни, как среда, в которой они находились. Культ камня, известный у этнографов под именем «литолятрии», распространен буквально по всему земному шару. Французский этнограф Андрэ Лефэвр посвятил ему специальную монографию (6), в которой находит следы этого культа, кроме современных диких и полуцивилизованных народов, у всех народов древности, а в виде следов и у всех европейских народов. «Покланяются камням то как настоящим богам, то как идолам, составляющим вместилище или седалище богов и великанов, то так гробницам богов» (7).

Что касается каменных орудий, сыгравших такую важную роль в жизни дилювиального человека, то они также пользуются во многих странах религиозным или суеверным почитанием. Предание туарегов западной Африки передает даже совершенно согласно с действительностью, что каменные орудия служили некогда орудием «более крупных и более сильных людей» (8). У некоторых племен особенно важные и серьезные операции, как, например, обрезание или бритье головы, делаются еще до тех пор не железным, а непременно каменным ножом (9). Другие имеют суеверия, связанные с каменными орудиями и их употреблением в обыденной жизни. Например, в Сирии во времена Плиния бальзам добывался из бальзамного дерева только каменным ножом, ибо предполагалось, что в противном случае дерево засохнет. В южной Африке Ливингстон видел древние каменные орудия в виде повешенного на воротах при входе в деревню талисмана, спасающего жителей от всего злого. Японцы в своих храмах воздают религиозное поклонение древним каменным орудиям и т. д.

Великаны и карлики

Выше мы уже говорили, что древний дилювиальный человек был большого роста, а питекантропы — карлики. И вот мы находим в преданиях разных народов рассказы о древних великанах и карликах.

«Почти по всему свету, — говорит Ранке, — встречаем мы сказания, будто древнейшими обитателями всех стран были великаны или карлики, или те и другие вместе. Предков всегда представляют себе больше и сильнее, чем отдаленных внуков. В особенности древних королей и святых народ часто воображал себе в виде исполинов. Примером такого святого можно привести Христофора» (10).

В Библии говорится о великанах в отдаленной древности таким образом: «Исполини же бяху на земле во дни они и потом егда вхождаху сынове Божий к дщерям человеческим и рождаху себе: тиу бяху исполини» (11).

«В различных мифологиях, — говорит Гербер Спепсер, — греческой, скандинавской и других, древнейшие существа являются исполинами» (12).

У древних греков было предание о титанах, которые были детьми Урана (неба) и Геи (земли). Они восстали против Зевса и за то были низвергнуты в Тартар. А о карликах писатели классической древности оставили нам ряд рассказов, будто они жили на окраинах известного тогда мира.

«Все пещерные области Германии, — говорит Ранке, — подобно Швабскому Альбу, разукрашены богатым венцом сказании, которые все сосредоточиваются на исполине и его пещере. Первобытные обитатели ее в устах народа превращались то в карликов или гномов, то в гигантов и чудовищ. Греки гомеровской эпохи создали из своих древних пещерных обитателей гиганта Полифема, швабы — гиганта Гейма, который сидит в Геймерштейн и дремлет» (13).

В русских былинах древнейший богатырь Святогор изображается великаном. Илья Муромец также иногда выступает в качестве великана, например, когда изменяет течение реки Оки.

По преданию, сохранившемуся у сиамцев, первобытные люди были колоссального роста, с которым ничего нельзя сравнить в настоящее время. Еврейские равнины пытались не раз установить, что первобытные люди были огромного роста (14).

По верованию жителей Палаузских островов первыми творениями были «калиты», великаны по размерам и силе обладавшие способностями, которых нет у нынешних людей; обитатели островов Вознесенья считают их строителями своих каменных памятников (14а).

О том, что род человеческий после неолитического века мельчал, существуют также народные предания. Так наши малороссы рассказывают, что «велытни» или великаны существовали только до потопа. Когда начали появляться настоящие люди, то допотопный человек, нашедший однажды (как в немецкой сказке) на поле плуг с шестью волами и «плугатором», забрал все это на свою ладонь, принес отцу и просил его объяснить, что это за червяки? Отец объяснил ему, что после них будут на свете точно такие люди. О пигмеях малороссы говорят, что после страшного суда настанут такие люди-крошки, что двенадцать человек будут молотить в нашей обыкновенной печи (15). У разных славянских народов есть предания, что когда-то люди были великанами, но с течением времени рост их уменьшался и дальше будет уменьшаться, пока все станут крошечными карликами величиною с муравьев; когда это совершится, то наступит конец света (16).

Даже и о том, что дилювиальный человек был плотоядным, а его потомки становятся растительноядными, сохранилось народное предание. Предводитель сиусов (американских индейцев), говорит Ранке, выразился когда-то в Вашингтоне, что род плотоядных будет вытеснен родом хлебопашцев. Так было за тысячи лет, говорил он, и так будет, «пока стоит земля» (17).

О том, что дилювиальный человек был охотником и что он удачно боролся с самыми страшными хищными зверями, также сохранилось у народа предание, которое было занесено в Библию, это именно предание о Нимвроде, «сильном зверолове», как его называет Священное Писание (18).

На одном из вавилонских памятников он изображался исполином, держащим под мышкой левой руки бессильно борющегося льва (колоссальная статуя в Луврском музее).

Происхождение человека от обезьяны

О падении белого человека, происшедшем от смешения его с питекантропом, который был для него не больше, как одним из животных, также существуют народные предания. А именно многие народы верят, что они произошли от обезьян. Большое количество материала на эту тему собрал г. Д. Анучин.

Вот, например, малайское первобытное племя, Оранг-Бирма, рассказывает, что люди произошли от двух белых обезьян, спустившихся с гор в долину. Они открыли там хлебные злаки, от которых изменились их внутренности, прочие органы и кожа. Волосы, покрывавшие их тело, выпали, руки укоротились, и, наконец, они стали настоящими людьми. «С большими или меньшими вариациями, — говорит г. Анучин, — предание это встречается у самых разнообразных народов: в Африке, у южно-американских индейцев, в средней Азии, в Индии и пр. В Тибете буддийская легенда рассказывает, совершенно подобно малайской, что тамошние первоначальные обитатели произошли от пары обезьян, а именно самца, в которого превратился тибетский святой Авалокитесвара, и самки, форму которой приняла одна из богинь или воздушных фей Кадрама. Так же, как и у малайцев, от хорошей пищи у этих обезьян исчезли хвосты, выпали волосы и они превратились в людей. «Вообще, — говорит Анучин, — можно сказать, что мысль о возможности близкого родства или взаимного перехода между человеком и обезьянами пользуется довольно значительным распространением как между полудикими народами (преимущественно тропических стран), так и между культурными, с тою только разницей, что в последнем случае такое обезьянье происхождение приписывается обыкновенно или более грубым племенам, или же только отдельным (иногда аристократическим) фамилиям.

У Брема об индийской священной обезьяне рассказывается, что одно царственное индийское семейство считает себя потомками этой обезьяны и члены его носят титул «хвостатый Рана», так как родоначальник фамилии, говорят они, был снабжен этим придатком. Когда в 1867 г. английское правительство в Индии издало приказ об убиении пятисот штук священных обезьян, то туземцы стали просить об отмене, распоряжения на том основании, что в этих обезьянах они признавали своих предков.

Диодор также рассказывает об одной княжеской фамилии и Африке, что у нее хвост, как естественный придаток тела, передавался из рода в род в ряду многих поколений. Предание о первоначальной хвостатости людей пользуется вообще широким распространением. Мы встречаем его в южной Америке, на островах Фиджи, у тасманийцев и других народов.

В большинстве же случаев народами, сравнительно более высокой культуры, близкое родство человека с обезьянами допускается только для низших племен. Часто эти низкие племена смешиваются с обезьянами до такой степени, что обезьяны принимаются за людей и, обратно, настоящие люди описываются как обезьяны. Например, китайские историки указывают на Енисее, около Минусинска, народ Тинг-Линг, рыжебородый с зелеными глазами, который будто бы происходит от обезьян и потому очень на них похож. Подобным же образом многих народов, кроме самих себя, китайцы производят от обезьян. Индусы то же самое говорят о тибетцах.

Но многие низшие племена негров, малайцев и американских индейцев считают обезьян, в особенности высших, настоящими людьми, которые не говорят только из опасения, чтобы их не заставили работать. Другие думают, что они были некогда людьми, но потеряли свой человеческий образ за свое кощунство над богами (малайцы) или за гордость (арабы Кордофана). Легенды о превращении людей в обезьян распространены особенно в Мексике, у мусульман и у кафров. Некоторые племена верят, что обезьяны имеют такую же душу, как и человек, другие — что в них переходят души людей после смерти. Один тибетский писатель, описывая распространение религии Будды, передает даже, что глава их религии, когда его учете было уже принято во всем Индостане, обратил в эту религию один большой вид обезьян.

Культ обезьяны был распространен в древности очень широко. У негров, например, обезьяны считались «слугами фетишей». Кроме того, культ этот был в древнем Египте, в Индии, в Вавилоне, в кареагенской Африке и в Перу. Некоторые следы его встречаются даже у древних греков и римлян.

В Египте большой серебристый павиан, от которого сохранились мумии, почитался олицетворением Тота, бога луны, за такие мудрости и учености. Его изображали на монументах и вазах как загробного судью. Черты лица этой обезьяны заметны даже на головах сфинксов.

У греков и римлян обезьяны представлялись демоническими существами.

Те же самые рассказы, которые народами тропических стран передаются об обезьянах, буквально повторяются и у народов северных с заменой обезьян другими животными, как, например, собаками, медведями, волками и т. и.

В виде перехода от обезьян к этим животным являются люди с собачьими головами, так называемые «циноцефалы», «кинокефалы» или «цинамоны». В коптской христианской легенде рассказывается, например, об обращении одного такого человека в христианство. Таких же людей описывают Плиний, Элиан и др. как существ, отличающихся справедливостью и не причиняющих людям никакого вреда. Они одеваются в звериные шкуры, дара слова не имеют, но человеческий язык понимают. В сельских церквах Олонецкой губернии мне доводилось встречать иконы Св. Христофора, который рисовался человеком с собачьей головой.

Происхождение народов от смеси человека с животным

Айны (в Японии) верят, что они произошли от смеси человека с собакой. То же думают кара-киргизы, папуасы у порта Моресби и жители острова Хайнана. Короли Дании и Швеции, по преданию, произошли от девушки и медведя, монгольские князья — от девушки и волка (19).

Характерная особенность среднеазиатских предании, говорит Михельсон, заключается в том, что они производят различные человеческие племена от животных. По словам Брука, приморские дайяки суеверно страшатся есть некоторых животных в том предположении, что животные эти состоят в родстве с некоторыми из их предков, которые или были «порождены ими», или «сами породили их».

Алеуты, по словам Банкрофта, рассказывают, что мать их племени была сука, Магах. Однажды к ней явился с севера некий старец, по имени Иракдадах; результатом этого посещения было рождение на свет двух существ, одного мужского, а другого женского пола, представлявших необыкновенную смесь различных элементов природы, ибо каждое из них было получеловек-полулисица.

По другому варианту, первые люди произошли от каких-то двух существ, видом похожих на человека, но с длинной шерстью на теле — что-то вроде обезьян или медведя. Вот почему является невольное предположение, что культ медведя, распространенный у алеутов, айнов и гиляков, вероятно, заменил здесь культ обезьян.

С алеутской легендой о происхождении человека сродни легенда квичесов, думающих, что человеческий род произошел от пещерной женщины и собаки, способной превращаться в красивого юношу, а также легенда дикокаменных киргизов, которые ведут свое происхождение «от красного борзого кобеля и одной царицы с ее сорока прислужницами» (20).

У полинезийцев грехопадению людей соответствует период общего упадка и ослабления богов. При этом обращение главного бога в животное играет такую важную роль, что в этом можно видеть оправдание бессмысленного поклонения животным. На Фиджи рассказывают о боге Денге: когда он однажды смотрелся в чистый ручей, он был поражен своим безобразием. Вследствие того он принял вид змеи. «Если я останусь безобразным человеком, — говорил он себе, — меня все будут презирать; а если я сделаюсь змеей, каждый будет меня бояться и повиноваться мне» (20а).

Даже и о том факте, о котором было говорено выше, что от смешения белого человека с питекантропами родилось вначале много разных уродцев, сохранилось воспоминание у древних греков. Его передает Лукреций Кар в следующем рассказе о первобытных временах: «В усилиях своих земля произвела множество уродов, странных и чудовищных форм: таковы были андрогины, двуполые и ни к одному полу не принадлежащие; таковы безногие, безрукие, лишенные рта, безлицые и слепые существа, также уроды, скрюченные так, что не в состоянии переходить по желанию. Земля создала подобных уродов, но тщетно. Природа пресекла их разрастание, и они не могли достичь цветущего возраста, находить пропитание, соединяться союзом Венеры. Множество пород исчезло, как неспособные дать потомство» (21).

Питекантроп

Странно было бы, конечно, если бы человечество сохранило предание о смешении своих предков с какими-то животными, по не имело бы предания о том, что такие животные, как питекантропы, существовали. И действительно, Вайцт говорит, что «о существовании где-то на земле в высшей степени обезьяноподобных людей были рассказы в древности и есть до сих пор. Так в Индии думают, что такие существа живут в Читагонге, а другие — между Пальмо, Чумбулпуром и источниками Нербудда» (22).

На Яве можно услышать рассказы об обезьяне с человечьим лицом, живущей будто бы в восточных лесах. Кто ее поймает, будет счастлив (23).

Вероятно, подобные же древние предания об «обезьяноподобном» или «диком» человеке породили в человечестве глубокую веру в существование где-то на земле «дивьих людей», т. е. каких-то странных, на нас не похожих.

Наконец уже и не в столь глубокой старине, в XVIII столетии, ходило так много рассказов о существовании каких-то особенных диких людей, и так глубока была вера в их полную правдивость, что даже Линней ввел их в свою классификацию человечества под именем Homo ferns — «дикаря, четвероногого, немого, покрытого волосами» (24).

Грехопадение и расселение человека по земле

Падение человека в Библии называется «грехом», «грехопадением». Самого факта греха в том виде, как он представляется нам, Библия не называет, может быт, из скромности или из уважения к предкам, чтобы не оскорбить их памяти, а говорит о нем в иносказательной форме. Зато библейское сказание прекрасно передает состояние духа наших предков после их грехопадения. Полное душевное равновесие и спокойствие духа древних людей, когда они были еще чистой расой, и отсутствие в их мысли какого-либо разлада представляется в виде ничем ненарушимой блаженной жизни в земном раю. Им не приходилось искать рая на небе, он был у них тут на земле. Жизнь их была долговечна. Выражаясь же фигурально, они жили до тех пор, пока «вкушали плоды с древа жизни».

Но когда человек пал, что совершилось при посредстве женщины, в его уме сразу наступил разлад, он утратил навсегда свое блаженство и узнал, что добро — это его прежняя жизнь, а зло — жизнь настоящая, полная всяких болезней и разлада душевного и телесного. Выражаясь же фигурально, он «вкусил плод от древа познания добра и зла». В результате своего падения человек прежде всего утратил свое былое спокойствие духа, иными словами лишился земного блаженства, земного рая, который ушел от него на небо, куда человеку, по необходимости, пришлось направлять свою бессмертную душу, отделяющуюся от тела. Затем он потерял долголетие или, что то же, бессмертие. Наконец он внезапно прозрел, потому что понял, что своим несчастием обязан своей страстности и, впервые устыдившись полового чувства, прикрыл наготу, чтобы обуздать свою похоть: «И беста оба нага… и не стыдястаса. И отверзошася очи обема и разумеша, яко нази беша»…

Что касается женщины, то она оказалась виновной тем, что соблазнила мужчину, а потому была за это присуждена к рабскому подчинению ему и к необходимости в болезнях рождать своих детей, чего до тех пор не знала. В Библии это передается так: «Множая умножу печали твоя и воздыхания твоя: в болезнях родиши чада и к мужу твоему обращение твое и той тобою обладати будет» (25).

Далее народное предание, также записанное в Библии, рассказывает о причинах, заставивших человечество расселиться по земному шару. Причинами этими были, по-видимому, несогласия между людьми, доводившие их до братоубийственных войн, как об этом повествует история Каина и Авеля. Здесь особенно интересно известие о том, что человек, бывший сначала одновременно и земледельцем, и скотоводом, позже специализировался и что между представителями этих двух специальностей уже в самой глубокой древности возникли несогласия (вероятно, земельные), доведшие до братоубийства.

Наконец, история построения Вавилонской башни повествует о том, что в начале у всех людей был один и тот же язык, но, по воле Бога, в наказание людям явилось многоязычие, разделившее их. Отсюда же мы узнаем, что люди разошлись по земле из одной местности (26).

Культ предков

В довершении всего, к числу явлений из области этнографии, благоприятных нашей теории, надо отнести культ предков. Герберт Спенсер посвятил этому культу целую главу своих «Основ социологии» и собрал для этого массу этнографического материала. Из его данных следует, что это самый распространенный из всех других культов на земле. Он существует почти у всех народов, начиная от низших дикарей и кончая европейцами. Если немногие из самых низших дикарей, как огнеземельцы, андаманцы и юанги (в Индии), составляют исключение из общего правила, то у них вместе с тем нет и никаких других признаков религии. Если у дикаря замечаются хотя малейшие следы религиозных верований, то эти следы — не что иное, как поклонение предкам. У новокаледонпев одно и то же слово означает и «бога», и «умершего человека». Этот факт, говорит Спенсер, есть тип такого рода фактов, который может быть прослежен повсюду. Все местные божества, которым покланяются народы, происходят из предков, наиболее замечательных людей племени, почитаемых за какой-нибудь поступок или за святую жизнь. Число их постоянно увеличивается, а святость возрастает пропорционально давности их смерти. Местные божества, возникшие из предков, с разрастанием племени обращаются в богов, общих всему племени или всему народу, и потому обыкновенно считаются его родоначальниками. В окончательном выводе Герберт Спенсер ставит поклонение предкам в основание всех остальных форм религиозного поклонения и говорит, что из духа усопшего возникли все сверхъестественные существа (27).

Теперь спрашивается: имело ли бы смысл поклонение предкам и их обоготворение, если бы принять вместе с теорией постепенного развития, что каждое предыдущее поколение человечества было ниже последующего в умственном и во всех других отношениях? Тогда как обратное предположение, что каждое последующее поколение в своем непрерывном падении чувствовало себя ниже предыдущего и поэтому высоко ценило ум и характер своих отцов, вполне естественно. Самое слово гении — genium происходит от слова genus — род. Первоначально этим словом называли дух умершего родоначальника, которому воздавалось религиозное почитание (28).

Предания о золотом веке

Наконец с точки зрения нашей теории становятся совершенно понятны многочисленные предания и верования о золотом веке человечества в отдаленном прошлом. Древнейший миф говорит нам о существовании в древности последовательных веков золотого, серебряного и железного. Но подобное верование существует и теперь, конечно, основанное на древних преданиях. «Обращаясь к рассмотрению первобытного состояния человечества, — говорит Гелльвальд в своей «Истории культуры», — необходимо прежде всего вооружиться против чрезвычайно распространенная заблуждения (?), а именно, что в первобытную эпоху существовал будто бы первобытный народ, отличавшийся завидным блаженством и оставивший теперь лишь выродившееся потомство. В этом смысле поэты говорили, а порой говорят и теперь о золотом веке…» (29).

Вот одно из индийских преданий о прошлом человечества именно в том духе, о котором говорит Гелльвальд. У индусов Кальпа день Брамы обнимает 4 320 000 000 лет и делится на четырнадцать эпох. В свою очередь эти эпохи, Манаунтары, подразделяются на семьдесят один магаюга или «великих века», наконец каждый «юга» состоит из различного числа годов. Последний, в котором мы находимся, Калиюга, это плачевный период. Все теперь выродилось: элементы, мораль, сократилась продолжительность жизни, нигде нет правды и справедливости. К счастью, этот проклятый «юга» будет длиться только 432 000 лет (30).

Что касается древнегреческой «Легенды веков», изложенной в стихах у Гезиода, то она так близко соответствует представлению о доисторической судьбе человечества, как оно вытекает из нашей теории, что я никак не могу отказать себе в удовольствии поместить его здесь целиком в сокращении и в прозаической форме.

Первый золотой род людей, одаренных словом, создали бессмертные, живущие на Олимпе. Они жили как боги, имеющие беспечальный дух, удаленные от горя и тяжкого труда, старость не приближалась к ним. Всегда сообща веселились они на пирах, чуждые всякого зла. Умирали они как сном объятые. Всякое благо было их уделом.

Затем живущие на Олимпе создали гораздо худшее поколение серебряное, не сходное с золотым ни по стройности, ни по уму. Мальчик сотню лет воспитывался при заботливой матери, растя беспомощный в ее доме. Когда же он достигал юности и зрелого ума, то жил лишь короткое время, страдая ради своего неразумия. Ибо они не могли сдерживать между собою своего буйного нрава, а также не хотели чтить бессмертных.

Однако Зевс создал и третье поколение, медное, ни в чем не подобное серебряному. Поколение страшное и сильное, которого занятие были дела горя и насилия. Они были неприступны и имели дух твердый как сталь.

Вслед затем Зевс создал опять иное, четвертое поколение, более справедливое и лучшее, божественное поколение мужей героев, которых в прежнее время называли полубогами. Но и этих уничтожили злая война и страшные битвы, одних, когда они сражались за стада Эдипа под Фивами, других когда они вели на кораблях дружины через море к Трое.

О, зачем я принужден жить среди пятого поколения. Зачем не умер ранее, не родился позже. Ныне существует род железный. Ни днем, ни ночью не превращаются его труды и печали. Поколение испорченное, которому боги притом посылают тяжкие заботы. Однако и для них примешивается благо ко злу. Однако Зевс уничтожает и это поколение.

Первый род, когда угас, то сделался блюстителями над людьми, которые ходят по земле, воздухом одетые, наблюдая за злыми и добрыми делами людей. Серебряное поколение разгневанный Зевс сокрыл под землею за то, что они не воздавали почести богам. Но их называют подземными блаженными, и они не лишены некоторых почестей.

Четвертое поколение Зевс поселил на окраинах земли на блаженных островах вблизи океана. Счастливые герои: плодоносное цветущее поле трижды в год одаряет их сладкими как мед плодами (31).

Примечание: (1) — М, II. 168 и 352; БУ, I. 127 и 129. (2) — АИ. 35 и 36; БР, I. 322; ВЬ, XI, в. 2. 86. (3) — АЬ, III. 246; БУ, I. 103, 157 и 158; A. 53; Ц, II. 159, 251, 352, 432 и 433; АИ. 40; Ъ. 262; АЭ, II. 100, 439; Ibid. 1880, 22; ВЭ, XIV, в. 2. 183; ГО, XVIII, см. Бендерсые гагаузы; БР, I. 622; П, г. 6, т. 6. 171, 270; БЗ. 551; ВХ. 1874. 708; ВЦ. 1895, в. III и IV. 400; ГI, г. 4, т. 4. 1890. 554. (4) — БУ, I. 157. (5) — БО, II. 503. (6) — ГI, г. 4, т. 4. 1890. 554. (7) — Н, 290; ГО, 1889, I. 45; Труды этнографического отдела Императорского Общества Любителей Антропологии и Этнографии при Императорском Московском Университете. Москва, 1889, в. I. 73 и 75, (8) — БР, II. 79. (9) — Евреи, нубийские арабы, жители Сахары и негры: БР, II. 78, 85 и 400. (10) — БО, II. 133. (11) — ВО, VI. 4; (12) — бу, II. 5. (13) — БО, II. 504. (14) — гб, слов, «gean.» (14а) — БР, I. 112. (15) — ВЖ, I. 212 и 216. (16) — ВУ, ел. «Великаны». (17) — БО, II. 504. (18) — ВО, X. 9. (19) — БЖ. 51; гз. 1874, кн. I. 185–187. (20) — БУ, I. 217, 218, 221; БР, II. 761; ГО. 1904, № I. 6 и 9; гз. 1874, кн. I. 192. (20а) — БР, I. 314. (21) — вт. 1904 Март. 226. (22) — М, I. 106; гз. 1874 кн. I. 187. (23) — БР, I. 459. (24) — БО, II. 425. (25) — ВО, III. 16. (26) — ВО, III, гл. II. (27) — БУ, I. 176–189. (28) — ЗУ, ел. «Гении». (29) — I. 15. (30) — АС. 318. (31) — о. 354.

XXXVI. Долголетие древнего человечества и происхождение религии

Много очень глубоких и интересных размышлении о современном и древнем человечестве высказал в своих статьях доктор Мечников. Но особенно интересны и ценны его замечания о долголетии современного человечества. Согласно Библии, говорит он, можно думать, что древнее человечество жило на свете гораздо долее, чем современное. Древнейшим патриархам приписывается чрезвычайно большая, с нашей точки зрения, продолжительность жизни. Пятьсот-шестьсот лет были, по словам Священного Писания, чуть ли не средней продолжительностью человеческой жизни, тогда как Мафусаил дожил до девятисот лет.

Подобные же сведения о доисторических временах дают нам, кроме того, и отрывки, сохранившееся от так называемой Березовской книги, передающей данные о жизни шумиро-аккадцев (древнейших, досемитских жителей Месопотамии). По этим данным, в начале цивилизации царствовало десять царей, из которых один жил тридцать шесть тысяч лет, другой — сорок три тысячи, а третий шестьдесят четыре тысячи. Только один из всех десяти скончался преждевременно, всего только десять тысяч восемьсот лет от роду (1).

Хотя свидетельства эти, несомненно, легендарны, но нельзя однако отрицать, что в основе их легла истина, а именно факт необычайного долголетия древних людей. Ведь известно, что в Европе и особенно в Англии бывали замечательные случаи долголетия. Петри дает список сорока трех человек, живших свыше ста девятнадцати лет. Самые старшие из них были: Ауден Эвиндсэн, епископ в Ставангере (ум. 1440 г.) — двести десять лет, Томас Карн (немец?) (ум. 1588 г.) — двести семь лет, Петер Тортон в Великобритании (ум. 1724) — сто восемьдесят пять лет и др. (2). Из жизни животных также известны факты долголетия. Например, верблюд доживает до ста лет, слон — до двухсот, кит — до трехсот-четырехсот лет (3).

Если принять во внимание, что наши дилювиальные предки пережили труднейший в мире естественный отбор и что они уцелели для жизни из среды огромного количества их погибших единоплеменников, благодаря богатырскому сложению, то не будет ничего невероятного допустить, что крепкая, идеально сложенная раса, происшедшая от этих людей, была застрахована от большинства болезней, а по тому самому была и долговечна.

Что касается питекантропов, не подвергавшихся такому строгому отбору, то продолжительность их жизни могла быть и короче. Но если даже допустить, что она была такая же, как и у дилювиального человека, то долголетие смешанной расы неизбежно должно было понизиться, потому именно, что она гибридная, а следовательно, неустойчивая.

Но если после смешения белого человека с питекантропами, жизнь человеческая внезапно или в очень короткое время значительно сократилась, то нельзя было этого не заметить. И действительно, в Библии говорится, что человек когда-то был бессмертным и потерял бессмертие за свой первородный грех. В этом известии может быть преувеличение, но нет лжи, так как древнее долголетие в сравнении с наступившей затем короткой жизнью действительно могло казаться бессмертием.

Но это еще не все. У древних смешанной крови черты высшей и низшей рас должны были так же, как и теперь, сочетаться во всевозможных комбинациях.

Из числа этих комбинаций не трудно себе представить и такую, когда люди соединяли в одном лице сильно развитой ум белой расы со слабым телосложением и короткой продолжительностью жизни расы смешанной. В мыслях таких людей должен был наступить неизбежный разлад. В то время как тело разрушалось, вследствие наступавшей старости, мозг оставался еще совершенно здоровым. Самочувствие человека, мозг которого приспособлен к двухсотлетней жизни, в пятьдесят лет был еще совершенно здоровым, свежим и, если можно так выразиться, юным, тогда как тело в то же время уже начинало дряхлеть и разрушаться. Нетрудно понять, что у такого человека должно было явиться невольное сравнение тела с той субстанцией, которая как бы отделяется от него в момент смерти (дух или душа). Сравнение это также невольно привело к мысли, что эти две сущности совершенно различны и только случайно связаны между собою. Дух как бы вложен в тело насильно, заключен в него, как в темницу. Смерть, которая разом прекращает существование и духа, и тела, казалась человеку страшной бессмыслицей, так как его здоровый инстинкт говорил ему о долгой жизни, конца которой не было видно. Чтобы примирить нелогичность смерти при таких условиях, он должен был принять ее не за то, чем она есть на самом деле, т. е. допустить, что душа человека бессмертна и в момент кончины только отделяется от смертного тела. Этот шаг мысли кажется мне самым первым и самым важным в религиозной жизни.

За ним следовал целый ряд предположений, и наступала очередь фантазии, но до этого момента была только логика и действительность. Остановившись на мысли о бессмертии души, человек пытался разрешить целый ряд новых, с нею связанных вопросов: Что такое душа? Куда она идете после смерти? Какова ее будущая судьба? и пр. Для разрешения их, по необходимости, приходилось строить одну гипотезу за другой.

Подобного раздвоения живого существа не могло быть ни у животных, ни у питекантропов, ни даже у белого дилювиального человека, до тех пор, пока он не пал, т. е. не смешался с питекантропом. У нормального, вполне уравновешенного существа чистой расы, каким был наш белый дилювиальный предок палеолитического и начала неолитического века, мозг был в полном соответствии с телом, а потому, старея, он ослабевал вместе с ним в строжайшей постепенности. Для него не могло существовать религиозных вопросов, по крайней мере, в той форме, как она была передана нам древними. И действительно, хотя сила ума этого человека, по всем вероятностям, была очень велика, но в доисторических памятниках Европы первые следы религии в виде исполинских надгробных памятников (менгиров) начинают появляться только в неолитическом веке и именно в то самое время, когда в почве Европы появляются, кроме древних длинноголовых черепов, короткоголовые, т. е. как раз тогда, когда началось смешение белого человека с питекантропом.

Примечания: (1) — БН. 222. (2) — БД, I. 236. (3) — ВУ.

XXXVII. Происхождение языков

Происхождение того множества языков, которые мы встречаем на земном шаре, с точки зрения нашей теории объясняется следующим образом. Мы говорили уже, что только белый дилювиальный человек достиг той высокой ступени развития, на которой его мысли требовали выражения членораздельной речью. Поэтому все языки должны были произойти от европейского, но только не путем его дальнейшего развития, а наоборот — путем порчи. Когда к белым долихоцефалам стала примешиваться кровь питекантропов, то устройство их мозга, гортани и мускулов рта стало постепенно изменяться. А потому новые смешанные расы, происшедшие от белого человека, должны были изменять язык своих предков в духе тех физиологических недостатков, которые они приобретали. «Дункан Джибб, — говорит И. Тайлор, — доказал, что у таких крайних типов, как негр и европеец, существуют явные различия в строении гортани, которых достаточно для объяснения того, почему негры находят столь трудным издавать некоторые звуки, кажущиеся нам естественными». «В частях голосового органа, — говорит Деникер, — все части подростка подъязычной кости не срощены с нею у семидесяти пяти — девяносто пяти процентов американских индейцев, у двадцати пяти — тридцати пяти процентов европейцев и у тридцати процентов негров» (1). Кроме того, толщина языка не у всех рас одинакова; у негра, например, язык толще, чем у европейца. Для негра почти невозможно произнести английское th, которое он превращает в d, тогда как швейцарец изменяет его в z. Этим свойством языка, уже давно известным, пользовались очень часто для отличия одной национальности от другой. В ночь Сицилийских вечерен заставляли убегающих французов произнести слово ciciri и если с произносилось как s, а не как русское ч, (если они говорили сисири вместо чичири), то их признавали за французов и убивали.

Когда египетские мамелюки истребляли арабов Сайда, то они заставили их произносить слово dakik (мука), чтобы убедиться, произносился ли гортанный звук как к, или как g.

Подобным же образом «каждый народ по самому устройству его органов речи не может произносить то тех, то других звуков. Так, полинезийцы не в состоянии произнести имя «Мари», которое они изменяют на «Мали». Китайцы изменили «Бенарес» в «По-ле-Наи», «Брама» в «Фан» и «Христос» в «Ки-ли-ссе-ту». Капские кафры произносят слово gold (золото) — igolide, sugar (сахар) — isugile и т. д. Словом, каждый народ изменяет трудные для его произношения звуки по-своему, совершенно подобно тому, как это делают наши косноязычные и дети.

Кроме того, порча языка могла происходить не только в области звуков, но также и в грамматике, в оборотах речи и в значении слов. И вот таким-то образом в каждой стране, куда передвигались белые, язык их изменялся в зависимости от того, в какой пропорции и какие примешивались к ним питекантропы. Если от такой смеси они падали в умственном отношении, то вместе с тем падал и их язык, если же они только останавливались в прогрессивном движении, то и язык их останавливался. А если европейские языки продолжали в это время развиваться, то они еще дальше уходили от своих азиатских и африканских собратов. При помощи таких процессов, мне кажется, и разошлись между собою многочисленные языки всего мира, иногда так далеко отстающие друг от друга, что филологи не могут найти между ними ничего общего ни в складе, ни в корнях (2).

Кроме того, на отношение между языками должен был оказать огромное влияние также и тот порядок, в котором дилювиальный человек расселялся по земному шару. Так, например, он мог распространяться в одних случаях медленным путем, отделяя от себя поселение за поселением в ближайшие соседние незаселенные местности. Такого рода расселение связано с земледельческим образом жизни. Но племена, занимавшиеся скотоводством, могли переселяться, проходя значительные пространства сравнительно в короткое время и останавливаясь надолго только там, где встречались подходящие жизненные условия.

Наконец выселение из Европы дилювиального человека могло повторяться много раз через различные промежутки времени по мере того, как в Европе становилось тесно.

Вся эта сложная путаница международных отношении со временем будет распутана при помощи филологии и этнографии. Теперь же можно высказать предположение только о тех арийцах, которые выселились из Европы в Азию и дали начало персидской и индийской цивилизациям.

Если огромный промежуток времени, который отделяет нас от начала выселения дилювиального человека из Европы, был достаточен, чтобы образовались на земле многочисленные языки и если в то же время между арийцами, европейскими и азиатскими, как в складе их языков, так и в корнях, сохранилось так много общего, то нет никакого сомнения, что выселение арийцев из Европы должно быть отнесено к самым новейшим из доисторических времен. Оно совершилось, так сказать, накануне начала истории. Восстановить события этого времени для науки будет легче всего, и за них она примется прежде всего.

Примечания: (1) — аа. 119. (2) — Б. 272.

XXXVIII. Что такое развитие, происходящее от упражнения органов?

В основе нашей работы мы поставили положение, что организм животного и человека не может изменяться от упражнения и что никакое изменение в органах, приобретенное животным за время его жизни, не может передаваться путем наследственности последующим поколениям. Но в таком случае является вопрос, существует ли на самом деле пресловутое «развитие путем упражнения», которое с языка не сходит у современного передового человека? Несомненно, существует, но только имеет совсем не то значение, которое ему приписывается.

От смешения белого дилювиального человека с питекантропом должно было получиться множество несовершенств в физической природе человека. Между прочим, от этого смешения пришла в расстройство его кровеносная система: она стала в недостаточном количестве снабжать кровью различные органы. Так, например, если человек смешанной породы имел мозг и мышцы белого дилювиального человека, а кровообращение питекантропа, то он не мог владеть ими в совершенстве вследствие недостаточного прилива крови. Это должно было особенно часто случаться в начале смешения. Люди стали замечать, что при быстрых движениях, когда кровь скорее обращалась в их жилах, ум работал лучше обыкновенного. Как бы какая-то пелена спадала с мозга. Человек временно становился сообразительнее и умнее, легче и быстрее решал многие вопросы и, кроме того, чувствовал себя веселее. Это дало ему мысль искусственно приводить себя в такое состояние и пользоваться им для решения серьезных и важных вопросов. Достигалось это всякого рода быстрыми движениями, которые со временем упорядочились и обратились в то, что мы называем теперь танцами и плясками. Когда танцы, нашедшие себе подражателей, сделались достоянием целых народов, вошло в обычай собираться толпой в известные сроки или по случаю каких-либо важных событий и танцами доводить себя до экстаза, в состоянии которого мозги работали гораздо лучше обыкновенного. От такого порядка вещей сохранилась масса переживаний в народных обычаях.

Сюда относятся прежде всего обрядовые танцы, принявшие у разных диких народов форму богослужения. К ним стали прибегать при всяком удобном случае, сопровождая танцами все выдающиеся моменты племенной и индивидуальной жизни. Танцевали при объявлении войны и при ее окончании, при рождении ребенка, на свадьбах, на похоронах и пр.

Если некогда все народы сопровождали плясками богослужения, то со временем, при дальнейшем смешении людей, когда организм человеческий изменился и быстрые движения уже перестали в заметной степени изощрять его мыслительную способность, был забыт настоящий смысл танцев, они были выведены из богослужения и сохранились как светское развлечение молодежи. Но есть однако секты и ордена, которые не могли отрешиться от древнего обычая. Таковы в христианстве секты шекеров, хлыстов и скопцов, а в магометанстве ордена дервишей, у которых и до настоящего времени богослужение состоит из танцев и всевозможных быстрых движений. У наших хлыстов и скопцов, когда у танцующих появляется пятна у рта, думают, что наступил самый важный момент богослужения, что на всех присутствующих сошел Святой Дух. Присутствующие кричат при этом «накатил, накатил» (т. е. Святой Дух) и начинают пророчествовать. Открывается Евангелие наудачу и пророчествующие тычут пальцем в первое попавшееся место. Написанные в этом месте фразы прочитываются и перетолковываются в виде предсказания будущего. Все это, конечно, только жалкие остатки от того времени, когда танцующие были действительно талантливыми людьми, когда под влиянием быстрых движений они сильнее работали мозгами и в этом состоянии давали разумное объяснение для текущих событий и дельные предсказания для будущего.

Подобным же образом в древности производилось и врачевание. У турецких дервишей ордена Руфай в

Константинополе в момент наибольшего возбуждения, вызываемого мерным раскачиванием тела, когда у молящихся появляется пена у рта и некоторые из них начинают падать от утомления, приносят в мечеть больных детей и читают над ними молитвы в надежде на особенно целительную силу их в такой, по мнению верующих, важный момент. Это служит прекрасным указанием на то, что древние приступали к врачеванию, доведя себя предварительно до состояния экстаза, при котором мозги их работали сильнее обыкновенного.

У иных народов люди, занимавшиеся врачеванием или предсказывавшем под влиянием искусственно вызванного экстаза, специализировались и стали передавать свои приемы наследственно. Это мы видим, например, у шаманов и у дельфийского оракула древних греков.

«Таинственными и нервными звуками бубна, дикими криками и порывистыми движениями танца шаман, по рассказу путешественников, приводит самого себя в экстатическое состояние. По мере того как усиливаются и учащаются движения шамана, нервное возбуждение его все более возвышается, он впадает перед испуганными зрителями в эпилептических судорогах, у него выступает пена у рта, он издает страшные звуки: он видит богов, он прорицает» (1). Того же самого состояния дельфийский оракул достигал, одуряя себя парами, выходившими из скалы, а некоторые шаманы достигают окуриванием себя различными травами.

Ясно, что первые шаманы и первые оракулы были талантливые люди, доводившие себя до экстаза усиленным приливом крови к мозгу, а их жалкие последователи подражают теперь только их внешним приемам.

Вероятно, быстрые движения были древнейшим способом вызывать прилив крови к голове, а затем было замечено, что те же результаты получаются употреблением разных наркотиков и спиртных напитков. Отсюда обычай сопровождать разные выдающиеся моменты в жизни вином, а у северо-американских индейцев обрядовым курением.

Что все сказанное не фантазия, а несомненные факты, подтверждает Ломборозо в свой книге «Гениальность и помешательство». «Еще Аристотель, — говорит он, — этот великий родоначальник и учитель всех философов, заметил, что под влиянием приливов крови к голове „многие индивидуумы делаются поэтами, пророками и прорицателями“. Люди с холодной, изобильной кровью, по выражению Аристотеля, бывают робки и ограничены, а люди с горячей кровью — подвижны, остроумны и болтливы» (2).

И действительно, по наблюдению физиологов, «мыслителям, наравне с помешанными, свойственно постоянное переполнение мозга кровью (гиперемия), сильный жар в голове и охлаждение конечностей» (3). Вот как описывают, например, состояние знаменитого Торквато Тассо в период творчества: «Пульс слабый и неровный, кожа бледная, холодная, голова горячая, воспаленная, глаза блестящие, налитые кровью, беспокойные, бегающие по сторонам. По окончании периода творчества часто сам автор не понимает того, что он за минуту тому назад излагал» (4).

Ломборозо собрал множество интересных данных, из которых видно, что многие гениальные люди в нормальном состоянии не могли творить; им необходимо было проделывать над собою различные искусственные приемы, которые век однако вели за собою усиленный прилив крови к голове. Так, Шиллер ставил ноги в лед. Пайзелло закрывался множеством одеял, Мильтон и Декарт опрокидывались головою на диван, Боссюет удалялся в холодную комнату и ставил себе на голову теплые припарки. Куйас работал лежа на ковре лицом вниз, Лейбниц мыслил только в горизонтальном положении, а Руссо обдумывал свои произведения под ярким полуденным солнцем с открытой головой. Кроме того, известно, что многие великие люди злоупотребляли спиртными напитками. Например, Сократ, Сенека, Алкивиад, Катон и Септимий Север умерли от пьянства. Запоем страдали поэты: Мюрже, Тассо и знаменитые композиторы Гендель и Глюк (5).

У иных гениев переполнение мозга кровью совершалось во сне, и потому многое они сочиняли в этом состоянии. Таким образом Вольтер сочинил одну из песен Генриады, Ньютон разрешал математические задачи, Лафонтен сочинил басню «Два голубя» и пр. (б).

Отсюда очень распространенная у многих народов вера в священное или вещее значение снов, отсюда их толкование и рассказы о том, как боги и святые являлись людям в сонном видении. У нас в России есть секта «Спасово согласие», которая все свои религиозные вопросы и сомнения решает при помощи сновидении. Один из ее адептов лет тридцать тому назад судился за то, что, по повелении Божью, полученному им во сне, подобно Аврааму, принес в жертву Богу своего единственного сына.

Наконец, было замечено, что некоторые из людей, страдающих умопомешательством, а следовательно, и приливами крови к голове, во многом приближаются к людям гениальным. «Многие из помешанных, — пишет Ломборозо, — нередко обнаруживали ум и волю, значительно превосходившие общий уровень развития этих качеств у массы остальных сограждан» (7). «Аристотель заметил, что Марк Сиракузский писал довольно хорошие стихи, пока был маньяком, но, выздоровев, совершенно утратил эту способность». Платон утверждает, что «бред совсем не есть болезнь, а напротив, величайшее из благ, даруемых нам богами; под влиянием бреда, дельфийская и додонская прорицательницы оказали тысячи заслуг гражданам Греции, тогда как в обыкновенном состоянии они приносили мало пользы или же оказывались совсем бесполезными. Много раз случалось, что когда боги посылали народам эпидемии, то кто-нибудь из смертных впадал в священный бред и, делаясь под влиянием его пророком, указывал лекарство против этих болезней».

Вследствие подобных взглядов на безумие, говорит Ломборозо, древние народы относились к помешанным с большим почтением, считая их вдохновленными свыше (8). Отсюда и у нас до сих пор народ относится с суеверным почтением к так называемым «блаженным» и даже к идиотам, называя их «божьими людьми».

Известно далее, что прилив крови к мозгу может совершаться в малом виде даже и в более обыкновенных условиях. Всякое усиленное напряжение мысли вызывает такой прилив. Известно, что многие ораторы и лекторы, начиная свои речи и лекции очень вяло и несвязно, потом воодушевляются, голова их нагревается, к мозгу приливает кровь, мысль начинает быстрее работать и речь становится более гладкой и систематичной. То же самое бывает с человечьим и в пылу спора: он краснеет, голова становится горяча, мозг работает быстрее и успешнее обыкновенного. Вместе с мыслью происходит в это время изменение и в характере человека: он становится более смелым, решительным, самоуверенным и живым, а иногда и драчливым, отчего споры нередко переходят в ругань и драку.

Если подобного рода возбуждения, сопровождающиеся приливом крови к мозгу, повторять часто, то с течением времени они наступают скорее и легче, чем в первый раз. Подобным же образом замечено, что если человек занимается умственной работой постоянно, изо дня в день, в течение многих лет, т. е. проделывает то, что принято называть «упражнением мозга», то он приобретает очевидное преимущество перед тем, который таким упражнением не занимается.

Естественно, что человек, незнакомый с историей происхождения человеческого рода и с возможностью существования органов, приходящих в рудиментарное состояние, будет объяснять свои умственные приобретения не тем, что он эксплуатирует запасы умственных сил, полученных от предков, а тем, что в его мозгу произошли какие-то новообразования, вызванные умственным упражнением. Еще больше он может утвердиться в своем ложном предположение в том случае, если упражнениями занимается юноша. Все органы, а в том числе и мозг, у юноши с годами совершенствуются от природы без всяких упражнений, потому что он перерождается в белого дилювиального предка. Если же он при этом еще много упражняется, то его развитие, состоящее в притоке крови к упражняемым органам, идет параллельно с действительным совершенствованием органов, происходящим от естественных причин. Не удивительно, что человек, наблюдающий оба эти процесса вместе, сливает их в своем представлении в один и приписывает совершенствование органов только одной видимой причине, упражнению.

Если из ряда приведенных нами фактов люди сделали заключение, что мы имеем от природы большой запас умственных и физических сил, которыми можем воспользоваться, упражняя свой мозг и мышцы, то они были совершенно правы.

Но никому не были известны ни источник этих запасов, ни того, как они велики, и ответа на эти вопросы ни откуда нельзя было получить. А потому явился ряд догадок и предположении. Между прочим, было сделано предположение, что сказанные запасы сил неистощимы и что они даже увеличиваются от упражнения. А отсюда уже не трудно было заключить, что, упражняясь или развивая свои силы, человек не только может использовать все свои запасы, но и создавать новые, до сих пор невиданные способности и таким образом совершенствоваться во всех отношениях. Хотя опыт не оправдывает этих догадок, потому что еще никто не выработал у себя ни одной новой способности, ни одной новой черты характера, но, если человек хочет верить во что-нибудь, то он не остановится ни перед какими затруднениями. Так и в данном случае можно было объяснить, что мы только не умеем взяться за дело, что надо выработать особые новые методы развития и т. д.

Словом, в результате сказанных догадок явилась так называемая «теория постепенного развития путем упражнений», в которой бедное человечество нашло для себя утешение от слишком неприглядной действительности, на каждом шагу безжалостно разбивающей его надежды и мечты.

Раз только человек остановился на убеждении во всемогуществе упражнения, для него были решены все мировые вопросы. Отныне он не боится страшного слова «вырождение», потому что вырождается только тот, кто не упражняет своего мозга и мускулов. Спросите его: почему пала Римская Империя? Потому, ответит он, что римляне не упражняли своих нравственных чувств. Если на глазах его люди и народы будут падать умственно и физически, это его ничуть не потревожит, потому что у него есть готовое объяснение: «падают потому, что не упражняются». А вот они сбросят с себя лень, примутся за упражнения и все пойдет как по маслу. Блаженное состояние. Такой человек застрахован от пессимизма.

А между тем, если бы он захотел сличить свои идеи с действительностью, то сейчас же натолкнулся бы на множество фактов, им противоречащих.

Во-первых, полезные результаты упражнений остаются у человека только до тех пор, пока упражнения продолжаются. Как только они прекратились, человек постепенно возвращается в первобытное состояние, чего, разумеется, не могло бы быть, если бы результатом упражнений был не только прилив крови к данному месту, но и какие-либо новообразования.

Во-вторых, рядом с людьми, якобы увеличившими свои физические и умственные силы упражнением, есть множество других, которые никакими упражнениями не занимались, а между тем одарены от природы большими физическими и умственными силами. Какой-нибудь извозчик вступает в состязание с профессиональным атлетом, посвятившим упражнениям полжизни, и побеждает его, а талантливый крестьянин самым простыми вопросом может срезать упражнявшегося, но не талантливого профессора и т. п.

Далее из нашего жизненного опыта мы убеждаемся, что не все люди одинаково способны к развитию путем упражнения и что в этом отношении между ними далеко не существует равенства. Есть люди вовсе не способные к развитию. Другие мало способны, третьи очень способны и т. д. Шиллер мог творить, погрузивши свои ноги в лед, а Декарт, легши в постель, но если мы возьмем первого попавшегося дикаря и погрузим его ноги в лед или положим на постель, то никакого творчества от него не дождемся. Ньютону сон помогал решать труднейшие математические задачи, а русскому крестьянину-сектанту помог зарезать единственного сына. Торквато Тассо творил в состоянии опьянения, а огромная масса простолюдинов в том же состоянии обращается в бессмысленное животное и т. д.

Наконец, каким образом может приняться за упражнения человек безвольный, бесхарактерный и нетерпеливый, желающий выработать у себя волю, характер и терпение, если без этих трех качеств невозможно ни приступить к каким-либо упражнениям, ни продолжать их?

Теория «упражнений» не представляет собою чего-либо нового, явившегося в результате научных исследований последних времен, напротив, она стара как мир и в главных своих чертах получена нами по наследству от отдаленных доисторических предков. Это одно из древних верований, в котором никто никогда не сомневался и не считал нужным его проверять. Еще и до сих пор китайцы испещряют надписями нравственного содержания фасады судов, пагоды, памятники, вывески торговцев, двери, чашки, тарелки и ведра (9) в уверенности, что, читая их, народ может «развить» у себя нравственность.

Таким образом, отвечая на вопрос: «что такое развитие, происходящее от упражнения?», — мы сказали бы, что это есть искусство при помощи постоянно возобновляемого раздражения органа временно усилить его деятельность. Искусство это может принести пользу только некоторым, не совсем правильно сложенным людям, у которых упражняемый орган в нормальном состоянии развивает неполную деятельность.

Для всех остальных «развитие» упражнением так же бесполезно, как очки для слепого или для человека с хорошим нормальным зрением.

Примечания: (1) — БЗ. 540; В. 21 и 62; БЖ. 515. (2) — ах. 8. (3) — ах. 10. (4) — ах. 14. (5) — ах. 14–15. (6) — ах. 13. (7) — ах. 131. (8) — ах. 7. (9) — АС. 223.

Объяснение знаков

Для сокращения печати в примечаниях вместо заглавия источника стоит условное его обозначения из одной или нескольких букв русской азбуки, согласно прилагаемому алфавитному списку

A — Agostini J. Coutumes et croyances des Nouvelles Hebrides.

A — Alsberg Moritz. Die Abstammung des Menschen und die Bedingungen seine Entwiekelnng. Cassel, 1902.

Б — Андерсон P. История вымерших цивилизаций востока / Пер. с англ. М.: Книжное дело, 1898.

В — Anqnetil-Duperron. Vendidad-Sade, Farg (Zend-Avesta, I, 263 Paris, 1771).

Г — Афанасьев. А. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1869.

Д— Афанасьев Д. СПб., 1861.

Е— Ахелис. Современное народовдение / Пер. с нем. Капелюша. СПб.: Изд. Павленкова, 1900.

ее — Ball- William Platt. Les effets de l’usage et de la dsutude sontils hrditairs. Paris, 1891.

e — Белох Ю. История Греции / Пер. с нем. М. Гершензона. М., 1897.

Ж — Березин И. Путешествие по Дагестану и Закавказью. Казань, 1850.

ж — Бертильон Я. Статистика движения населения во Франции / Пер. проф. Янсона. СПб., 1889.

3 — Binger. Du Niger au golfe de Guinee par les pays de Kongo et le Masse.

Зз — Богуславский H. Д. Япония. Военно-географическое и статист, обозрение. СПб., 1904.

з — Bornstein М. Zwyrodnienie. Warszawa, 1904.

I — Broca Paul. Memoire d’antropologie zoologiqne. Paris, 1877.

И — Броунов П. И., Ф ay сек В. А. Библиотека естествознания.

и — Брэм. А. Жизнь животных. СПб.: Изд. П. П. Сойкина, 1902.

К — Bourlot J. Histoire de l’homme antediluvien. Paris, 1868.

к — Buchner Ludwig. Sechs Vorlesungen iiber Darwin’sche Theorie von der Verwandlung der Arten und die erste Entstehung der Organismenwelt. Leipzig, 1872.

Л — Булгаков Д. Г. Пинчуки: этнографический сборник. Собрано в Пинском уезде Минской губ. СПб., 1890.

М — Waitz Г. Antropologie der Naturv lker. Leipzig, 1877.

м — Вейссман А. Лекции по эволюционной теории / Пер. с нем. В. Елпатьевского и Г. Риттера., под редакцией В. Н. Львова. М., 1905.

ма — Weissmann A. Neue gedanken zur Vererbungsfrage. Jena, 1895.

мб —Weissmann A. Ueber die Vererbung. Ein Vertrag. Zweite Auflage. Jena, 1892.

mb — Велишский Ф. Ф. Быт греков и римлян / Пер. с чеш., под ред. И. Я. Ростовцева. Прага, 1878.

мг — Verd — Delisle. De la degenerescence physique et morale. Paris, 1855.

H — Верещагин В. Очерки Архангельской губернии. СПб., 1849.

о — Westermark. The history of human manage. London, 1891.

о — Властое Г. Трилогия Гезиода и Прометей. СПб., 1897.

П — Водовозова Е. Н. Жизнь европейских народов. СПб., 1877.

Р — Wutke. Geschichte des Heidenthumes. Breslau, 1852–1853.

С — Вышогрод. Материалы для антропологии кабардинского народа.

с — Наттап О. Entwieklungslehre und Darwinismus. Jena, 1892.

T — Нашу Е. Е. Fr cis de paleontologie humaine par le docteur. Paris, 1870.

У — Havelaque. Les negres.

Ф — Гааке В. Происхождение животного мира / Пер. М. Е. Лиона. СПб., 1900.

X — Hellwald Е. Naturgeschichte des Menschen. Stuttgart. Ц — Геллъвалъд Ф. Естественная история племен и народов. СПб., 1885.

ц — Геккель Э. Учение об органических формах, основанное на теории превращения видов / Под ред. Ил. Мечникова. СПб., 1869.

Ч — Геллъвалъд Ф. История культуры / Пер. М. Филипова. СПб., 1898.

Ш — Герцеги. Женщина. СПб., 1901.

Щ — Гетчинсон. Очерки первобытного мира. СПб., 1899.

щ — Hildebrandt М. Eiszeiten der Erde. Berlin, 1901.

Ъ — Голоеацкий. Галицкие народные песни.

Ь — Готтенрот. Ф. История внешней культуры, одежда, домашняя утварь, полевые и военные орудия народов древних и новых времен.

ь — Hoffmann /. F. Zur Judenfrage. Statistische Erortung. Berlin, 1842.

Ъ — Гюмбер Эм. Живописная Япония. СПб., 1870.

Э — Gumplowicz L. System socjologii. Warszawa.

э — Dallemagne J. Czlowiek zwyrodnialy. Przelozyla z francuz. J. Joteyko. Warszawa, 1898.

ю — Дарвин Ч. Полное собрание сочинений. Спб.: Изд. О. Н. Поповой, 1900.

Я — Дебъер Ш. Первобытные люди. 2-е изд. СПб., 1896.

АА — Дембовецкий А. С. Опыт описания Могилевской губ. Могилев на Днепре. 1882.

Аа — Де Мортилъе Г. Доисторическая жизнь / Под ред. Штернберга. СПб., 1903.

ш — Деникер. Человеческие расы / Пер. Ранцова. СПб.: Изд. А. Большакова и Д. Голова, 1902.

АБ — Domeny de Rienzi М. G. L. Oceanie ou cinquieme partie du mond. Revue geographique et ethnographique. Paris, 1843.

аб — Дрэпер Дж. В. Истории умственного развития Европы / Пер. М. В. Лучицкой, 3-е изд.

АВ — Дюмон-Дюрвилъ Ж. С. С. Путешествие вокруг света, составленное из путешествий Магеллана, Тасмана, Демшера, Ансона и пр. СПб.: Изд. Плюшара, 1843.

АГ — Жозан Э. Физический мир женщины / Пер. с французского. СПб., 1897.

аг — Жоли. Г. Психология великих людей / Пер. с французского. 2-е изд. СПб., 1890.

Аг — Zaleski W. Krolestwo Polskie pod wzgledem statystycznym. Warszawa, 1900.

АД — Казанцев И. Описание Киргиз-кайсак. СПб., 1867.

ад — Карамзин Н. М. История государства российского. СПб.: Изд. А. С. Суворина.

АЕ — Camino et Legamey. Costumes suedois d’apres les dessines origineaux communiques par M. de D. et C. Paris.

ae — Kende M. Die Entartung des Menschengeschlechts. Halle, 1901.

АЖ — Klemm. Allgemeine Culturgeschiehte der Menschheit. Leipzig, 1843.

АЗ — Клеменц Д. А. Древности Минусинского музея. Томск, 1886.

аз — Кольб Г. История человеческой культуры / Пер. А. А. Рейнгольдта.

AI — Kolberg Oskar. Lud.

ai — Котт-Фон Б. / Пер. с нем. А. Таскина. СПб., 1874.

Ai — Kraus F. Die Eiszeit und die Teorien uber die Ursachen derselben. Ravensburg.

АИ — Кристман Ф., Оберлендер P. Новая Зеландия и остальные острова Южного океана / Пер. с нем. СПб., 1885.

АК — Krzywicki L. Ludy. Zarys antropologii etnicznej. Warszawa, 1893.

ак — Крживицкий Л. Физическая антропология. СПб.: Изд. О. Н. Поповой, 1900.

АЛ — Крживицкий Л. Психические расы.

AM — Lapuge G. Vacher de. L’aryen son role social. Paris, 1899.

ам — Lebon G. L’home et les societes. Paris, 1881.

Am — Lebon G. Les civilisations de l’lnde. Paris, 1900. AH — Леббок Д. Начало цивилизации / Под ред. Д. А. Коропчевского. 2-е изд.

АО — Lemoine. Du Sommeil. Paris, 1855.

АП — Letourneau. Devolution du mariage et de la famille. Paris, 1888.

АР — Летурно Ш. Эволюция рабства. M., 1898.

АС — Летурно Ш. Эволюция воспитания. СПб., 1900. АТ — Летурно Ш. Эволюция торговли / Пер. с франц. Богданова.

АУ — Летурно UI. Эволюция торговли / Пер. О. Капелюша. СПб.: Изд. О. Н. Поповой, 1899.

АФ — Липперт Ю. История семьи / Пер. с нем. Н. Шатерникова. СПб., 1897.

аф — Липперт Ю. История культуры / Пер. А. Островского, П. Струве. СПб., 1895.

АК — Ломборозо Ц. Женщина-преступница / Пер. Г. И. Гордона.

ах — Ломборозо Ц. Гениальность и помешательство / Пер. К. Тетюшиновой. СПб., 1905.

АЦ — Ломборозо Ц. Преступление / Пер. Г. И. Гордона. СПб., 1900.

ац — Ляйелъ Ч. Руководство к геологии / Пер. Н. А. Головкинского. СПб.: 1860.

АЧ — Максимов. Год на севере. СПб., 1859. ач — Майо Смит Р. Статистика и социология. М.: Изд. С. Скирмунта, 1901.

АШ — Марков Е. Очерки Кавказа.

Аш — Материалы для статистики Финляндии. СПб., 1859.

аШ — Меч С. Швеция и Норвегия. М., 1904.

ААш — Мижуев. Передовая демократия. 3-е изд. СПб., 1905.

ААшш — Movimento della popolazione nell’anno 1903. Matrimoni, nascite e morte. Roma, 1905.

am — Морозов M. С. Материалы к антропологии, этиологии и психологии идиотизма. Дисс. СПб., 1902.

АЩ — Мошков В. А. Скифы и их соплеменники фракийцы. Варшава, 1890.

ащ — Моммсен Ф. Римская история / Пер. И. Д. Ахшарумова. М., 1877.

Ащ — Моммсен Ф. Римская история / Пер. А. Веселовского. 1880.

АЪ — Mouhot Н. Voyage dans les royaumes de Siam, de Cambodge, de Laos et autres parties centrales de L’lndo-Chine. Relation extraite du journal et de la correspondence de l’autenr par Ferdinand de Lanoye. Paris, 1872.

А’Ъ — Muller M. Essays.

а’ъ — Народонаселение и учет о народонаселении / Пер. проверен С. Булгаковым. М., 1897.

АЭ — Народы России. Этнографические очерки. СПб., 1871.

АЮ — Narbutt Т. Dzieje starozytne narodu litewskiego. Wilno, 1835.

АЯ — Неймайр M. История земли / Пер. Улига, под ред. А. А. Иностранцева. СПб., 1903.

БА — Нидерле. Доисторическая археология Европы.

ББ — Никифоровский Н. Я. Очерки простонародного житья бытья в Витебской Белоруссии. Витебск, 1895.

Бб — Ницше Фр. Утренняя зоря / Пер. с нем. М.: Изд. книжн. скл. Д. П. Ефимова.

6Б — Ницше Фр. По ту сторону добра и зла. М., 1901.

бб — Ноллъ. Аптропология. СПб.: Изд. А. Ю. Маноцковой, 1901.

БВ — Нордау М. Вырождение.

бв — Нордау М. Париж. Очерки и картины истинной страны мильярдов / Пер. с нем. Фукса. Киев, 1902.

БГ— Peuroux de la Condreniere. Memoire sur les sept especes d’homme et sur les canse des alterations de ces especes. Paris, 1814.

БД — Perthy M. Die Antropologie. Leipzig und Heidelberg, 1874.

ЪЖ — Петри Д. Ю. Антропология. СПб., 1890.

БЗ — Peschel О. Nauka о lndach (Ethnologia) przelozona z niemieckiego i pomnozona przez professora D-ra T. Wislockiego. Warszawa, 1876.

Б1 — Плосс. Женщина в естествознании и народоведении / Пер. с нем. М. Бартельса. Под ред. А. Г. Фейнберга. СПб., 1898.

6i — Предания о народных, русских суевериях, поверьях и некоторых обычаях. Заимствовано из «Словаря русских суеверий», изданного в 1782 г. М., 1861.

БИ — Пржевальский Н. Монголия и страна тангутов I и III. СПб., 1875.

БК — Пржевальский П. Третье путешествие. СПб., 1883.

Б Л — Пясецкий П. Я. Путешествие по Китаю. СПб., 1880.

БМ — Racinet. Le costume historique… types principaux du vetement et de paurre… recueil publie sous la direction de M. A. Racinet. Paris, 1888.

БН — Рагозина. История Халдеи с древнейших времен до возвышения Ассирии.

БО — Ранке И. Человек / Пер. с нем. А. Л. Синявского, М. Е. Лиона. Под ред. Д. А. Коропчевского. СПб., 1903.

БН — Ранке. И. Физические различия человеческих рас / Пер. с нем. Д. Красова. СПб., 1903.

БР — Ратцель Ф. Народоведение / Пер. Д. А. Коропческого. СПб., 1900.

бр — Raffy С. Lectures d’histoire moderne. 5 edit. Paris, 1879.

БС — Reclam Carl. Der Leib des. Menschen. Stuttgart, 1878.

БТ — Реклю Э. Земля и люди. СПб., 1898.

бт — Реклю Э. Человек и земля. СПб.: Изд. Брокгауза и Ефрона, 1905.

Бт — Romanes G. I. Darwin und nach Darwin. Ubersetz. von D-r B. Vetter. Leipzig, 1892.

БУ — Спенсер Г. Основания социологии. СПб.: Товарищ. И. Д. Сытина, 1898.

бу — Спенсер Г. Опыты.

Бу — Спенсер Г. Основания биологии.

БФ — Соболевский А. И. Великорусские народные песни. I. СПб., 1890.

Бф — Соловьев С. М. Истории России. СПб.: Изд. товарищест. «Общественная польза».

6Ф — Statistica delle cause di morte nell’anno 1902. Roma, 1905.

бф — Strati С Н. Naturgeschichte des Menschen. Stuttgart, 1904.

БХ — Стенли Г. M. Как я отыскал Ливингстона / Пер. с англ. СПб.: Изд. Д. Е. Кожанчикова, 1874.

БЦ — Сумцов. Культурные переживания.

бц — Taine. Н. Voyage en Italie 2 edit. Paris, 1905.

БЧ — Талъко-Грынцевич Ю. К этнографии Китая. БШ — Тваръянович К. Материалы к антропологии армян. Дисс. на соиск. ую. степ, д-ра медицины.

БЩ — Тэйлор Э. Первобытная культура / СПб.: Изд. журнала «Знание», 1872.

БЪ — Тэйлор И. Происхождение арийцев и доисторический человек. М., 1897.

БЬ — Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства. 1889.

БЪ — Топинар. Антропология / Пер. Мечникова. СПб., 1897.

БЭ — Topinard. L’antropologie. Paris, 1895.

БЮ — Fedorowski М. Lud okolic Zarek, Siewierza i Pilicy. Warszawa 1888.

бю — Fere Ch. La Famille nevropathique. Paris, 1894. Бю — Fere Ch. Degenerescence et criminalite. Paris, 1900. БЯ — Fischer T. Chr. I. Uber die Probenachte der deutschen Bauermadchen. Leipzig, 1901.

бя — Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столет. СПб., 1884.

BA — Vogt С. Vorlesungen uber den Menschen seine Stellung in der Schopfung. Giessen, 1863.

ва — Фохт К. Современные вопросы антропологии. СПб.: Изд. И. И. Ламанского, 1867.

ВБ — Фохт К. Человек и место его в мироздания / Пер. А. Кашина. СПб., 1865.

вб — Foret A. Die sexuelle Frage. Munchen, 1905.

BB — Frazer J. G. The golden bouch, a study in comparative religion. London, 1890.

bb — Фуллъе А. Психология французского народа / Пер. с франц. Кончевской. СПб., 1899.

ВТ — Харузин. Сборник сведений для изучения быта крестьянского населения России. М., 1890.

BE — Chamberlain A. F. The child, a study in the evolution of man. London, 1890.

ве — Zeller J. Histoire resumee d’ltalie. Paris, 1901.

ВЖ — Чубинский IT. П. Труды этнографическо-статистической экспедиции в западно-русский край. СПб., 1872.

ВЗ — Шеин И. В. Русские народные песни. М., 1870.

ВI — Шеин И. В. Материалы для изучения быта и языка русского населения северо-западного края. СПб., 1890.

ВИ — Шендриковский И. И. Материалы к антропологии бурят (селенгинцев) Дисс. СПб., 1894.

ВК — Шимкевич В. Биологические основы зоологии. СПб., 1902.

вк — Шимкевич В. Будущее человечества. Изд. товарищ. М. О. Вольфа.

ВЛ — Schmidt К. Die Geschichte der Antropologie. Dresden, 1865.

BM — Sprengel M. C. Bibliothek der neusten und wichtigsten Reisebeschreibungen zu Erweiterung der Erdkunde nach einem systematischen Plane bearbeitet und in Verbindung mit eiuigen andern gelehrten gesammelt und herausgegeben… Weimar, 1801.

BH — Ястребов И. С. Обычаи и песни турецких сербов. Из путевых записок. 1886.

Пятикнижие Моисеево

ВО — Книга Бытия.

ВП — Исход.

ВР — Левит.

Периодические, повременные издания и энциклопедические словари

вт — Библиотека самообразования / Под ред. проф. Фаусека.

Вт — Большая энциклопедия / СПб.: Изд. товарищ. «Просвещение», 1902.

ВУ — Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь.

ву — Варшавский Дневник. Ежедневная газета.

ВФ — Wisla. Польский этнографический журнал. Варшава.

ВХ — Вестник Европы.

ВЦ — Живая старина.

ВЧ — Естествознание и география. Журнал.

ВШ — Журнал министерства народного просвещения.

ВЩ — Записки Императорского географического Общества.

ВЪ — Записки Императорского русского географического общества по отделению Этнографии.

ВБ — Записки кавказского отделения Императорского русского географического общества.

ВЪ — Zbior Wiadomosci do antropologji krajowej. Krakow.

ВЭ — Известия общества археологии истории и этнографии при Императорском казанском университете.

ВЮ — Известия восточно-сибирского отдела Императорского русского географического общества. Иркутск.

ВЯ — Издание Императорской Академии наук.

ГА — Исторический вестник.

ГБ — Klosy. Журнал. Варшава.

Гб — Cotesbach-Delden. La grande encyclopedic inventaire rasonne des sciences, de lettres et des arts. Paris.

гб — Larousse Piere. Grand dictionaire universel du XIX siecle.

ГВ — Materyaly antropologiczno-areheologiczne i etnogra-ficzne. Krakow.

ГГ — Melusine. Revue de mythologie, litterature pupnlaire, traditions et usages.

ГД — Memoires de Pacademie imperiale de science de S.-Petersbourg.

ГЕ — Мир Божий. Журнал.

ГЖ — Научное Обозрение.

ГЗ — Научное слово.

гз — Природа. Популярный естественно-исторический сборник. М., 1876.

Г1 — Revue des traditions populaires.

ГИ — Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа.

ги — Труды варшавского статистического комитета. Варшава, 1906.

ГК-Folk-Lore.

ГЛ — Zeitschrift des Vereins fur Volkskunde. Im Auftrage des Vereins herauszugegeben von Karl Weinhold. Berlin.

ГМ — Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете.

ГН — Эйленбург А., Афанасьев М. И. Реальная энциклопедия медицинских наук. СПб., 1903.

ГО — Этнографическое Обозрение.

ГП — Ethnologische Mitteilungen aus Ungarn. Budapest.

Примечания

1

D-r Ch. Fere. La Famille nevropathique. Paris, 1894, 242.

Content

В. Мошков
2062. Исторические пророчества о будущем России

Механика вырождения

Механика вырождения

I. Вступление

II. Различие между науками «точными» и «неточными»

III. Ублюдочность рода человеческого

IV. Вырождение в истории

V. Наука о вырождении

VI. Периодичность в истории

VII. Исторический цикл

VIII. Знакомство древних с историческим циклом

IX. Значение подъемов и упадков в экономии природы

Х. В чем заключается упадок

XI. В чем состоит подъем

XII. Аномалии исторического цикла

Правильный прямой исторически цикл из средневековой истории Германии от 873 до 1273 г

Германия

Золотой век, первая половина УПАДОК. 873–923 гг

Золотой век, вторая половина ПОДЪЕМ. 923–973 гг

Серебряный век, первая половина УПАДОК. 973-1023 гг

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1023–1073 гг

Медный век, первая половина УПАДОК. 1073–1123 гг

Медный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1123–1173 гг

Железный век, первая половина УПАДОК. 1173–1223 гг

Железный век, вторая половина УПАДОК. 1223–1273 гг

Великое междуцарствие 1256–1273 гг

Обращенный довольно правильно исторический цикл из истории древнего Рима от 322 г. до Р. X. до 128 по Р. X

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 322–272 гг. до Р. X

Медный век, первая половина УПАДОК. 272–222 гг

Медный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 222–172 гг

Железный век, первая половина УПАДОК. 172–122 гг

Железный век, вторая половина УПАДОК. 122-72 гг

Золотой век, первая половина УПАДОК. 72–22 гг

Золотой век, вторая половина ПОДЪЕМ. 22 г. до Р. X. — 28 г. по Р. X

Серебряный век, первая половина УПАДОК. 28–78 гг. по Р. X

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 78-128 гг. по Р. X

История России, изложенная по циклам

Цикл первый

Золотой век, первая половина УПАДОК. 812–862 гг

Золотой век, вторая половина ПОДЪЕМ. 862–912 гг

Серебряный век, первая половина УПАДОК. 912–962 гг

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 962-1012 гг

Медный век, первая половина УПАДОК. 1012–1062 гг

Медный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1062–1112 гг

Железный век, первая половина УПАДОК. 1112–1162 гг

Железный век, вторая половина УПАДОК. 1162–1212 гг

Цикл второй 1212–1612 гг

Золотой век, первая половина УПАДОК. 1212–1262 гг

Золотой век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1262–1312 гг

Серебряный век, первая половина УПАДОК. 1312–1362 гг

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1362–1412 гг

Медный век, первая половина УПАДОК. 1412–1462 гг

Медный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1462–1512 гг

Железный век, первая половина УПАДОК. 1512–1562 гг

Цикл третий

Золотой век, первая половина УПАДОК. 1612–1662 гг

Золотой век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1662–1712 гг

Серебряный век, первая половина УПАДОК. 1712–1762 гг

Серебряный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1762–1812 гг

Медный век, первая половина УПАДОК. 1812–1862 гг

Медный век, вторая половина ПОДЪЕМ. 1862–1912 гг

Наступающий Железный век УПАДОК. 1912–2012 гг

Приложение

Происхождение человека

Вместо предисловия Неразрешенная загадка этнографии (Доклад, прочитанный в Обществе истории, филологии и права при Императорском Варшавском Университете 4 Мая 1903 г.)

I. Теории происхождения видов

II. Критический взгляд на различные теории происхождения видов

III. Какие поправки необходимо ввести в Дарвино-Уоллесовскую теорию происхождения видов

IV. Догадка о прародине сухопутных животных, выведенная по данным географического распространения видов

V. Ледниковый период

VI. Генеалогия человека. Его ближайший родственник — питекантроп

VII. Действие ледникового периода на европейского питекантропа

VIII. Гиатус

IX. Следы гениальности первобытного человека

Х. Появление в Европе короткоголовой расы

XI. Человечество — вид гибридный

XII. Возможна ли плодовитая помесь между белым человеком и питекантропом с точки зрения законов скрещивания?

XIII. Следы белой расы есть во всем мире

XIV. Физическое сложение и характер крайних пределов человечества

XV. Человек-хищник

XVI. Сходство крайних типов человечества с животными растительноядными и хищниками

XVII. Мнения ученых о двух крайних разновидностях человеческого рода

XVIII. Вторичные половые признаки человека

XIX. Сравнение полового диморфизма человека с таковым же у животных

XX. Женский вопрос в доисторические времена

XXI. Золотой век женщины

XXII. Материнское право

XXIII. Искусственные уродства, практикуемые с целью украшения

XXIV. Происхождение различных форм брака

XXV. Сословия

XXVI. Физические различия между высшими классами и низшими

XXII. Характер и ум низших классов

XXVIII. Происхождение царской власти

XXIX. Наша теория подтверждается фактами атавизма

XXX. Атавизм человека в сторону питекантропа

XXXI. Теория наша подтверждается фактами эмбриологического развития (Детский возраст у людей кавказской расы)

XXXII. Зрелый и старческий возраст мужчины кавказской расы

XXXIII. Эмбриональное развитие европейской женщины

XXXIV. Эмбриологическое развитее у низших рас

XXXV. Подтверждение теории народными преданиями и обычаями

Пещеры и камни

Великаны и карлики

Происхождение человека от обезьяны

Происхождение народов от смеси человека с животным

Питекантроп

Грехопадение и расселение человека по земле

Культ предков

Предания о золотом веке

XXXVI. Долголетие древнего человечества и происхождение религии

XXXVII. Происхождение языков

XXXVIII. Что такое развитие, происходящее от упражнения органов?

Объяснение знаков

Примечания