Вильям Сассин

Вирьяму

Униженные и восставшие

Вильям Сассин принадлежит к молодому поколению африканских писателей. Он родился в 1944 году в Канкане (Гвинея) за четырнадцать лет до завоевания его родиной независимости. Получив высшее образование в столичном Политехническом институте, он с 1966 года работает преподавателем математики, а в 1973 году выпускает свой первый роман — «Святой господин Бали», рассказывающий о работе — и нелегкой судьбе — сельского учителя. Его второй роман, «Вирьяму», выходит в свет в 1976 году, а вскоре третий — «Молодой человек из песка».

Таким образом, лишь детские годы будущего писателя приходятся на время, когда его народ не был свободен, и все же, подобно писателям старшего поколения, он в своем творчестве постоянно обращается к теме колониализма. Особенно большое место она занимает в романе «Вирьяму». Почему? Ведь, казалось бы, с национальным порабощением на африканской земле давно покончено. Но писатель убежден в том, что страшное прошлое отбрасывает длинную и густую тень — тень, которая падает на современность и будущее.

Один из персонажей романа «Вирьяму», старик Ондо, языком и образами народа высказывает мысль, которая очень важна для понимания взглядов писателя. Он говорит о двух душах, которые несет в себе колонизованный африканец. Самая тяжелая, потому что менее благородная и более закрепощенная, — это душа его предков. Вторая — его собственная. Первая душа, родившаяся и умершая при колониализме, отягчена всеми грехами своей прежней телесной оболочки. Каждый раз, когда ее пытаются возвысить, она столь громко расхваливает второй душе скотские наслаждения грязи, в которой прежде пребывала, что та начинает так отбиваться да противиться, что вдвоем им почти всегда удается заставить человека дрогнуть.

Мысль писателя ясна. Освободиться от политического господства колониальной державы — это лишь половина дела. Важно, чтобы и люди освободились от оскверненной рабством и страхом души, стали свободны и независимы.

Вирьяму — небольшая, затерянная в лесах деревушка. Где точно: в Анголе, Мозамбике, Португальской Гвинее, — Вильям Сассин не сообщает. В его глазах Вирьяму — это символ тысяч и тысяч африканских деревень, рассеянных по африканскому континенту. Но это и узел человеческих судеб, каждая из которых по-своему значительна. Повествуя о них — трагических, страшных в своей безысходности, героических, писатель стремится понять и судьбы своей родины Африки. Вильям Сассин ведет рассказ час за часом, внимательно прослеживая линии жизни своих героев до той кульминационной точки, за которой — пропасть. Хотя действие в романе сжато в несколько суток, со страшной медленностью тянется повествование, минута за минутой отсчитывающее время.

Это позволяет писателю внимательно вглядеться в каждого, о ком он рассказывает. Его портреты точны, жизненны, стиль изображения реалистичен. И все же как фантастичны населяющие Вирьяму люди! Старик Келани, ищущий забвения в наркотиках, полубезумный, преследуемый демонами Ондо, пария деревни юноша-альбинос Кондело, ищущий смысла жизни и смерти писатель-неудачник Кабаланго… А рядом португальцы — ограниченный фанатик, изувер ди Аррьяга, озверевший садист Амиго… Колониализм до неузнаваемости меняет лицо человека.

Для африканской литературы вообще характерно, что писатель выступает в роли учителя, в роли активного пропагандиста своих идей. Это предопределяет взаимоотношения романиста и его героев. Между ними и писателем всегда сохраняется более или менее ощутимая связующая нить. Как ни самостоятельно развитие образа, как ни самобытен характер, как ни оригинален духовный мир изображаемой личности, она вместе с тем — проводник, а в некоторых случаях и иллюстрация авторских мыслей и взглядов и иногда — оппонент писателя. Роман «Вирьяму» не составляет исключения из этого правила. Недостаток ли это? Активная публицистическая позиция автора придает его произведению яростную, гневную силу. В то же время в романе нет характеров, которые были бы «подогнаны» под авторскую концепцию и выглядели надуманными, фальшивыми масками его идей.

В африканской литературе немало произведений посвящено теме колониализма. Достаточно вспомнить творчество сенегальца Сембена Усмана, кенийца Нгуги Ва Тхионго, камерунца Монго Бети, нигерийца Чинуа Ачебе, ганца Айи Квеи Армы. Но и в этом ряду роман Вильяма Сассина выделяется своим драматизмом.

Для гвинейского писателя колониализм — это все еще больная, открытая рана. Он видит в нем не только экономические и политические стороны, хотя и их значение ему ясно. Зло колониализма не ограничивается тем, что судьба целого народа может быть подчинена интересам той или иной заморской монополии. Писатель с нескрываемой болью пишет о том, как колониальное рабство уродует личность. Яд расизма и самого колонизатора в конце концов лишает человеческого облика. У африканца порабощение ломает характер, человек утрачивает собственное достоинство.

Не случайно автор рассказывает о португальском колониализме. Португалия раньше других европейских держав, еще в средние века, начала захват Африки, и в её методах сохранилось что-то от свирепости времен охоты за рабами. Когда в португальских колониях зарождается национально-освободительное движение, то подавляется оно с беспощадной жестокостью. Только в Алжире борьба за национальное освобождение приобрела столь же драматичный характер, как в Мозамбике, Анголе и Португальской Гвинее. Героизм, самопожертвование, преданность народным идеалам — с одной стороны, а с другой — грубое насилие, тупая ограниченность, защита собственных привилегий — все это проявляется в португальских колониях как нигде ярко, в форме, захватывающей и потрясающей воображение.

Одна из особенно волнующих писателя тем — расизм. В его глазах он представляется ипостасью колониализма. Тонкий, наблюдательный художник, он прослеживает, как в сознании португальского офицера ди Аррьяги идеи «Великой Португалии», мысли о ее «цивилизаторской миссии» оборачиваются человеконенавистническим презрением к африканцам.

Расизм, колониализм не только уродуют души людей, они уничтожают и их культуру. Не случайно так мрачна атмосфера, царящая в Вирьяму. Деревня обескровлена, все здоровые, сильные люди забраны на рудники Алмазной компании. Участь оставшихся столь тяжела, что мысль их затуманена, подавлена. И в деревне оживают давние страхи перед населяющими окрестный мир мифическими силами — демонами, духами, призраками. Сознание опутывают суеверия — одно из них обрекает на гибель несчастного альбиноса Кондело, кровь которого якобы приносит счастье.

Народная культура сильна и хрупка одновременно. Когда народ свободен, его творческие силы раскрываются во всем своем многообразии, и он создает прекрасные эпические произведения, выразительную скульптуру, жизнерадостные песни и танцы. В самих верованиях чувствуется убежденность народа в собственных силах, не только боги вершат судьбы людей, но и люди способны лишать богов их власти, отказывая в жертвоприношениях и почитании.

Когда же народ оказывается закабален, то культура становится первой жертвой насилия. Она утрачивает органическую целостность, огромные ее пласты отмирают, не поддерживаемые более творческой мыслью народа. Разрушается созданная в течение веков оптимистическая, как правило, картина мироздания, начинают довлеть мрачные стороны древних представлений. В колониальной ночи духовное развитие народа замирает. «Пятьсот лет обездоленного детства»- говорит о той эпохе один из героев романа.

Только насильники чувствуют себя свободными в окружающем мраке. Вильям Сассин показывает, что насилие и колониализм связаны неразрывно. Постоянным, ежеминутным было насилие, совершаемое государственной колониальной машиной над всем народом. Но помимо этого он был жертвой произвола, чинимого самовластными администраторами, армейскими офицерами, европейскими поселенцами, просто авантюристами крупного и мелкого пошиба. Им всем колониальная система развязывает руки, а расизм представляет «оправдание» творимых бесчинств. «Несмотря на пять веков цивилизации, — говорит ди Аррьяга об африканцах, — все они в глубине души остаются людоедами. Но мы по-прежнему сильнее их, и если мы будем держаться с ними пожестче, то в конце концов заставим их понять, в чем заключается их выгода». Через несколько часов он отдаст приказ об уничтожении Вирьяму.

Вот почему человеческое страдание буквально пропитывает художественную ткань романа. С огромной душевной болью повествует Вильям Сассин о мученической доле жителей Вирьяму. И поистине трагическая нота звучит в сценах расправы над ними. Волна за волной нарастает насилие, зверское, тупое, бессмысленное. Чувствуется, что сам писатель потрясен открывшейся перед его воображением картиной. Но у него хватает силы довести свой рассказ до конца.

Изображая колониализм, расизм, насилие, писатель широко использует не только чисто художественные, но и публицистические средства. Он обращается к историческим документам, к газетным статьям и сообщениям. В ткани романа они не выглядят инородным телом. Напротив, собранный Вильямом Сассином документальный материал делает еще более острым его осуждение колониальных порядков. Вслед за другими писателями континента, но с особой силой он утверждает: не должен существовать строй, где человеческая личность обречена на столь безмерные унижения, на столь бесконечное страдание.

Где же выход? Его указывает история. И заслуга писателя в том, что он не ограничивается повествованием о замученных и униженных, а создает образы людей несломленных и свободолюбивых. Только те, кто бросает вызов порабощению, остаются настоящими людьми, утверждает своим романом Вильям Сассин. Даже тем из них, кто погибнет, принадлежит будущее. Писателя восхищает их мужество, душевное благородство. Он видит, что они свободны от разъедающей душу ненависти. Спасение жизни другого человека даже ценой собственной жизни для них естественный, совершаемый почти автоматически поступок.

В этих людях, пишет Вильям Сассин, заключено «то главное, что делает человека человеком, то, что побудило первого человека срубить первое дерево и открыть для себя горизонт, волю к переменам и осуществлению своих чаяний…» Ими движет свободолюбие, их поступки мотивированы любовью к народу. Вновь и вновь писатель подчеркивает, что им чужда ненависть. Командир небольшого повстанческого отряда как-то говорит: «…Наша борьба движима чувством более высоким, чем ненависть. Даже если бы ненависти к белым было достаточно, чтобы жить счастливо, я не думаю, чтобы мы удовлетворились ею. Ненависть убивает».

В этих словах выражено глубокое убеждение самого писателя. В его романе есть боль, есть сострадание, есть презрение к палачам, но нет глухой, ослепляющей ум злобы по отношению к другому человеку, как бы ни был он душевно уродлив и страшен. Но это не равнодушное всепрощенчество. Просто человеку, изуродованному колониализмом, он противопоставляет полноценную человеческую личность.

Среди многих линий романа одна из самых важных — судьба писателя Кабаланго. Его мятущийся характер, ищущий ум близки Вильяму Сассину. Но он не может принять безвольную пассивность Кабаланго, отсутствие у него чувства гражданской ответственности.

Сам Вильям Сассин прежде всего гражданин, и его роман «Вирьяму»- страстная речь в поддержку национального достоинства и свободы африканских народов. В литературе Африки его творчество занимает сейчас видное место.

В. Иорданский

Жану Сангаре

День первый

13 час. 30 мин.

Все называли его просто Амиго. На шее у него болталось странное ожерелье из трех зубов разной величины. Зубы эти принадлежали трем людям, которых он убил собственными руками. Обычно днем, прежде чем лечь отдыхать, он доставал из-под подушки старую семейную фотографию: его отец, мать и две сестры, убитые во время бунта работавших на них батраков. Затем он ставил фотографию на шкаф в своей спальне, садился на стул и, как бы свидетельствуя перед родными, показывал им зубы, один за другим.

— Слишком ты, папочка, любил дикарей. И никак не хотел верить, что все они — злодеи, не знающие благодарности. Если бы старик Да Сильва и ты меня послушались, вас бы так глупо не придушили… Когда начался бунт, вам убрать бы одного из них — и ничего бы не было… Помнишь их главаря, пузатого, кривоногого черномазого коротышку, — он еще подбивал своих дружков не выходить на работу по воскресеньям? Вот его зуб. Я как вернулся из города после ваших похорон, всю ночь его выслеживал. А когда наконец нашел, он так и подскочил. «Вы все узнали, хозяин?»- говорит. А я ему в ответ: «Да, узнал». И направил ему прямо в лицо электрический фонарик. Была глухая ночь, и вокруг никого, только он да я. Рожа у него стала совсем унылая. «Мы все жалеем о том, что так получилось, хозяин. Это госпожа, ваша матушка, нас вынудила: схватила ружье, может, только чтоб попугать, но пуля-то вылетела, и Мигель упал. Истинная правда, мы все жалеем, потому что все мы любили господина, вашего отца». Я почувствовал, что, если не буду действовать быстро, у меня не хватит сил его прикончить. Разве не он учил меня ходить? Я велел ему идти вперед. Он ничего больше не сказал, даже когда я ударил его камнем по затылку. Самым трудным оказалось вытащить у него зуб. Темень была жуткая!

А этот зуб сидел во рту у того журналиста, сукиного сына, который все вопил, что наши рабочие доведены до ручки. Они, мол, честные труженики, покорные и простодушные, а мы их эксплуатируем, как рабов. Я пригласил его к нам на плантацию и там… Вот этот зуб с дыркой — его. А этот, третий, изо рта…

— Все готово, хозяин.

Он положил фотографию под подушку, предварительно поцеловав по очереди своих родных, и последовал за слугой. Прежде чем выйти на улицу, он намочил носовой платок и положил его себе на голову. Воздух струился от жары. С порога он заметил вдалеке привязанного к дереву человека.

— Не будет он, Малик, убивать обезьянок. Ну-ка закинь веревку вон на ту ветку, а конец дай мне.

Малик протянул ему веревку, и он стал медленно тянуть ее, приподнимая с земли большую, в черных пятнах собаку. Животное изо всех сил забило лапами, царапая воздух, дернулось и вдруг пустило струю. Когда тело замерло, Амиго замотал конец веревки вокруг дерева.

— Обещал я повесить эту псину, а, Малик?

— Да, хозяин.

— Не будет он впредь убивать обезьянок, верно?

— Да, хозяин.

— Пусть солнце еще чуток подпалит ему задницу, а потом выбрось его.

Амиго вернулся к себе в спальню, протяжно зевнул и лег спать.

16 час. 10 мин.

Раби плеснула в стакан немного кофе. Она знала, что родители против того, чтобы она пила сейчас кофе. Но она вовсе не собиралась им угождать. Пусть смиряются. Ко всему прочему она взяла сигарету и закурила.

— Кури, кури, милочка. Очень полезно для здоровья, — сказала мать и взглянула на отца, который сидел, опустив ноги в таз с холодной водой.

Раби встала и пошла за старой газетой — чтобы было чем обмахиваться. Отец что-то буркнул и со вздохом вытащил ноги из таза.

Али, младший братишка Раби, толкая перед собой табурет, «ехал» по большой комнате, служившей гостиной.

— А ну пропустите, не то задавлю. — Он уперся в ноги Раби. — Мам, она меня не пускает. — И, распрямившись, захныкал.

— Али, пойди умойся, — прикрикнула на него мать.

— Это правительство долго не протянет, — изрек отец.

Он подошел к дочери и сел рядом с ней.

— Ты же знаешь, малышка, что я ни в чем не могу тебе отказать. Вот только не могу я отпустить тебя к твоему жениху.

— Но он же написал мне. Ему бы хотелось, чтобы я рожала в нашем доме. И чтоб он первым увидел нашего ребенка. Ему бы хотелось, папа…

— Я знаю… Но я знаю и то, что, если ты туда вернешься, тебя возьмут в заложницы. А он не посмеет и пальцем шевельнуть, чтобы… чтоб помешать бесчинству. Они ведь не посчитаются с твоей беременностью.

Раздался шум опрокинутого ведра и разбитой бутылки.

— О господи, что за наказание этот ребенок, — закричала мать, бросаясь в спальню.

— Малышка, — мягко продолжал отец, — я ведь там заочно приговорен к смерти. Мне только и оставалось, что укрыться здесь. Но гостеприимство португальских властей небескорыстно. Они наверняка рассчитывают в один прекрасный день использовать меня против нашего прогнившего правительства. И если они дадут мне средства, я этим воспользуюсь. Вот когда мы одержим верх, езжай куда захочешь и выходи замуж, за кого тебе нравится. А пока, малышка, прошу тебя, слушайся нас и не пиши своему жениху все без разбору. Там действует цензура, и у него могут быть неприятности.

Раби потушила сигарету. Она не знала, что и отвечать. Еще совсем недавно она гордилась своим отцом — большим начальником, капитаном Давидом. Теперь же он всего-навсего старый, опальный, преследуемый вояка, за голову которого назначено вознаграждение. Одинокий человек, вынужденный вступить в союз с дьяволом.

— Я поняла, папочка.

Старческие глаза отца просияли, и он поцеловал дочь.

Раби встала, подошла к отцу. Повешенная собака едва заметно покачивалась под лучами солнца. Чуть дальше залаяла другая. Раби повернула голову и заметила пленника.

— Пап, а почему этого человека держат, как скотину?

— У всех свои проблемы, детка… Нас это не касается.

16 час. 30 мин.

Он уселся под витриной старой заброшенной лавчонки. Черные тучи там, в вышине, до того набухли, что казалось, вот-вот упадут от собственной тяжести. Старик Келани взял две пустые бутылки и приложил их горлышком к полому звонкому чурбачку. Затем он раскурил свою льямбу[1], следя глазами за четырьмя девчушками, которые молча старательно прилаживали вокруг бедер длинные разноцветные перья и привязывали к щиколоткам поножки из ореховой скорлупы.

Старик Келани жадно сделал первую затяжку, крепко зажав зубами трубку и полузакрыв глаза. Это его собаку повесил Амиго. Старик снова глубоко затянулся. Одна из девочек приподняла ногу и потрясла ею, пробуя поножки. Старик Келани с ласковой улыбкой повернулся в ее сторону. Вчера обезьянка Амиго спрыгнула со своей палки и вцепилась девочке в шею. Собака кинулась к ней на помощь и убила обезьянку. «Где же сейчас собаку возьмешь?» — подумал Келани. В деревне осталась теперь всего одна. Но та уж больно дикая и подходит к одному только альбиносу. Старик постучал трубкой о пятку, сбивая верхний слой пепла. Прошла толстуха Мария и громко поздоровалась. Ей никто не ответил. Она ведь глухая. Девчушки весело помахали ей.

Старик Келани, перестав ощущать жару после первых же затяжек дурманом, несколько секунд отсутствующим взглядом смотрел ей вслед.

Еще совсем недавно в деревне было полно собак. То были чудесные времена процветания: торговали каучуком, а до этого рабами и слоновьими бивнями. Келани любил тогда разгуливать по улицам с тремя большими псами. Однажды начальник почты сказал ему: «Везет тебе, Келани, твои звери стоят дороже десятка негров».

Но когда каучук стал падать в цене, деревня мало-помалу начала пустеть. Тогда пришли военные — поддержать колонистов, решивших тут осесть, и проучить батраков, которые по примеру тех, что работали у отца Амиго, принялись было составлять разные требования; а потом, когда нашли алмазы, явились изыскатели Алмазной компании. И Вирьяму, а также прилегающие земли на много километров вокруг были объявлены зоною копей. Всех торговцев выдворили. Коммерция пришла в упадок, и негры стали уезжать. Его и самого чуть было не унес этот поток, но когда он уже собрался переехать в соседнюю французскую колонию, все тот же начальник почты сказал ему: «Ты всегда был разумным малым, Келани. И ничем, кроме своего бататового поля, не интересовался. Так вот, если хочешь и дальше жить спокойно, отдай мне своих собак, а я подпишу кой-какую бумагу, так что тебя никакой правительственный инспектор не тронет». «Но почему они стали нас так свирепо преследовать?»- все-таки спросил у него Келани. «Чтоб вы все пошли работать на Алмазную компанию, а она будет платить нам за вас налог».

С того самого дня он и начал курить льямбу. Все равно скоро ему пришлось вернуться, как и большинству негров, которым удалось было улизнуть, — потому что в соседней колонии их под дулами ружей загоняли на тяжелейшие земляные работы. Возвратясь, он обнаружил, что Вирьяму превратилась в вымирающую деревушку, где оставалось не больше десятка хижин, в которых обитали жалкие старики и дети. Да еще эта висящая теперь под нещадным солнцем собака…

— Мы готовы, дядюшка Келани.

Он отложил в сторону трубку и взял две деревянные палочки. Уверенно провел по бутылкам, и они зазвенели. Девчушки, прихлопывая в ладоши, тотчас встали в кружок. А он затянул долгую печальную песню. Подхваченная детскими голосами, песня сразу ожила, точно они сообщили ей частицу своей юности, зажатой между повешенной собакой, набрякшим небом и опоясывавшими деревню непроходимыми джунглями.

— Молодцы, девочки. А теперь споем все вместе.

Привязанный вдали человек зааплодировал. Легкая улыбка, эхо тех времен, когда Вирьяму блистала красотою своих черных девушек, осветила лицо размечтавшегося старика. Тогда ему достаточно было поставить калебас[2] горлом вниз на тазик для воды, чтобы заплясала вся деревня. Он внезапно оборвал песню.

Начал накрапывать дождь. А девчушки и без музыки продолжали покачивать бедрами и трястись, так что перья легонько взлетали и опадали на их худеньких бедрах.

Американо прислонил видавший виды велосипед к ступеням лавчонки и шагнул к Келани. Шумно выдохнув, он сбросил длинную, до колен, куртку.

— У тебя утюга нету? — спросил он.

— Это еще зачем?

— Хочу волосы распрямить перед вечерней мессой.

Старик Келани снова раскурил трубку. Американо улыбнулся девчушкам.

— Больно часто ты куришь эту гадость, Келани, — сказал он.

— Ты не можешь жить без своего утюга, а я — без своей льямбы… Попробуй спросить у Малика — может, он согласится одолжить тебе утюг своего хозяина-убийцы.

— Всего неделя, как я приехал в эту дрянную деревню, а уже жду не дождусь, когда снова вернусь в город. Вот там я чувствую себя в своей тарелке.

И Американо вскочил на велосипед.

— Прощай, старый хрен, — бросил он.

— Прощай, негре кальсинас[3].

Американо, уже набрав скорость, хотел было повернуться и ответить. Но, потеряв равновесие, упал. Девчушки рассмеялись.

— А это правда, дядюшка, будто Американо — большой начальник в городе?

— Все он врет, как и Ондо, его отец. Я всегда знал, что он плохо кончит. Когда он был еще маленьким, а нашей Вирьяму мог позавидовать любой город, он уже мечтал быть белым. Да только цвет кожи ему не изменить. В городе он — всего-навсего слуга и все гроши, какие получает, просаживает в барах… Очень я рад, что он измазал свою куртку. Небось спать сегодня не будет… Фелисите, пойди-ка принеси мне огоньку. Из-за этой проклятущей сырости у меня трубка погасла.

Пока девочка бегала на другой конец деревни, старик Келани, придвинув к себе свои музыкальные инструменты, снова принялся играть.

17 час. 15 мин.

Закутавшись в ветхое одеяло, старик Ондо сидел у еле теплившейся масляной лампы и слушал, как ветер свистит в щелях его хижины, сложенной из пальмовых веток и листьев. Двери он никогда не отворял из боязни напустить бесов. Рядом с ним на земле лежала засаленная Библия. В небе загрохотало, дрогнула земля, и исступленная радость медленно разлилась по его телу. Этот насквозь прогнивший, грешный мир наконец-то рухнет. Вот уже много лет он изо дня в день предвещал это. Но к нему никто никогда не прислушивался. А он упорно исполнял свою миссию, даже когда его обзывали «старым идиотом», даже когда он узнал, что его единственный сын, которого прозвали Американо, приехав в Вирьяму, не пожелал его увидеть.

Вспышка молнии осветила хижину. С оглушительным грохотом рухнуло дерево. Старик сбросил с себя одеяло и, подражая завываниям ветра, пополз на четвереньках вокруг Библии.

18 час. 00 мин.

Старая Мария надушилась и закрыла пробкой бутылку с одеколоном. На земляном лежаке, накрытом циновкой, спала девочка. Мария пинком ноги разбудила ее. Ей хотелось, чтобы отец Фидель залюбовался ею сегодня — как десять лет назад тот мужчина, что, потеряв голову, женился на ней, а потом сгинул в алмазных копях, прожив с нею всего три месяца и оставив ее беременной этой девочкой, которую Мария по настроению звала то «большая моя Лиза», то «проклятая малявка». Тогда Марии, чтобы выжить, пришлось предлагать свое тело всем подряд. Теперь же она состарилась, и только ее новый хозяин — владелец «Золотого калебаса»- соглашался второпях баловаться с нею прямо на кухне; взамен он разрешал ей отлучаться, как, скажем, сегодня днем.

Девочка смотрела на мать, а та вертелась, оглядывая себя в крохотном зеркальце, прилаженном на стуле. Мария плохо слышала, но видела отлично. И когда отец Фидель попросил, чтобы она пришла к нему одна, она сразу все поняла. Ой, как блестели у него глаза!

— Куда ты задевала мои румяна? — Зло накинулась она на дочь.

Девочка вздрогнула. Потом торопливо вскочила и подбежала к порогу.

— Ты давно выбросила их туда, мама, — сказала она.

Но Мария не расслышала. Она с размаху ударила девочку по спине, и та упала.

— Быстро найди мою банку, проклятая малявка. Не будь у меня тебя, мне б жилось куда лучше. Твой отец был сущий негодяй.

Девочка поднялась и заплакала — она всегда начинала плакать, стоило ей услышать об отце. Мария подчернила брови углем. На мгновение у нее мелькнула мысль: «Спать со священником — значит, приблизиться к богу». Но эту мысль тотчас заслонила другая: как бы не промокнуть под дождем.

18 час. 30 мин.

Развалившись на стуле, хозяин «Золотого калебаса» устало глядел на дождь. Его маленькая сухонькая жена сидела напротив и то и дело тяжело, прерывисто вздыхала.

— Ты знаешь, Робер, сколько уже времени мы тут торчим?

— И не хочешь знать, да? Так вот, через десять дней будет двадцать два года… Вернемся домой, Робер. Мы с тобой ведь уже немолоды.

Робер встал, снял со стены переносной фонарь и принялся разбирать его, чтобы протереть стекло.

— Да еще Марию вздумал отпустить…

— Она хотела пойти к полуночной мессе, — оборвал он ее.

— Робер, давай бросим все и уедем. Что дает нам сейчас эта жалкая гостиница? Один-единственный постоялец за четыре месяца… Ты только послушай, как он кашляет.

Робер зажег фонарь, встал и пошел его повесить. Из-за изъеденной термитами стойки он достал бутылку и отхлебнул глоток. Потом сел, не выпуская из рук бутылки, в небольшом пятне света, подальше от супруги.

— По горло я сыта и тобой, и страной этой, и ее климатом, и ее жителями, — неожиданно вскипела Жермена. — Посмотри, в кого я из-за тебя превратилась. Больше двадцати лет провести среди дикарей — в дыре, где малярия, болотная лихорадка, змеи… двадцать два года иллюзий. Давай расскажи мне о своем Эльдорадо: «Там, куда мы едем, дорогая, нет ни полиции, ни налогов; полно алмазов и золота, десятки слуг будут выполнять любое твое желание». Да уж, можно сказать, ты меня здорово купил.

Робер снова отхлебнул из бутылки.

— …А те невеликие богатства, какие и были в этом краю, увела у тебя из-под носа Алмазная компания. За все это время ты сумел набить нашу комнату только этими жуткими масками да звериными шкурами. Останься мы в Европе, нам по крайней мере…

— Ты прекрасно знаешь, что во Франции на меня объявлен розыск. И в других странах тоже. Я же считаюсь военным преступником… Успокойся, скоро мы начнем собираться в дорогу. Насовсем.

Постоялец захлебывался кашлем. Они услышали, как он отхаркался и сплюнул.

— …Ты права, — продолжал Робер. — В самом деле, пора нам сматываться. Пойдем-ка, я тебя сейчас удивлю: такого грандиозного, великолепного сюрприза тебе еще никто в жизни не устраивал. Ты увидишь, что стоило здесь двадцать лет плесневеть.

Он взял жену за руку и вышел с нею.

19 час. 05 мин.

Каждый день в один и тот же час тем же привычным, почти ритуальным движением собета[4] Сампайо на глазах у зачарованных приятелей — хромого Мануэля, своего двоюродного брата Жоао, бывшего капиты[5] Аллого, хвастуна Васконселоса и старика Келани — доставал из чехла свой маленький приемник.

— Когда я работал в Алмазной компании, у меня было такое же самое радио, — сказал Васконселос, глядя, как Сампайо крутит туда-сюда ручку приемника.

— Если б оно у тебя было такое же самое, — передразнил его старик Келани, — тебе пришлось бы заплатить за него все свое жалованье за десять лет.

Жоао встал и пошел перевернуть бататы, которые пеклись в золе посреди хижины.

— Это все дождь мешает хорошенько настроить, — пробормотал Сампайо.

Наконец они услышали ясный, громкий голос: «Завтра открывается совещание министров иностранных дел африканских государств, срочно созванное для обсуждения мер, которые необходимо принять против участившихся нарушений границ португальцами…»

— Найди-ка нам что-нибудь другое, Сампайо, — попросил Аллого.

Жоао, дуя на пальцы, вернулся на свое место. От сильного порыва ветра приподнялась крыша. Сампайо выключил радио.

— Если дождь не кончится, в будущем году жди голода, — предрек Мануэль. — Будь у меня здоровые ноги, я б уехал попытать счастья в городе, — продолжал он.

— Слишком стало темно, Сампайо, — заметил Васконселос.

Сампайо потянулся и, вытащив из-под ящика масляную лампу, чиркнул спичкой.

— Не гаси, — попросил старик Келани, торопливо доставая из кармана трубку.

— Больно ты много куришь, — проворчал Сампайо, протянув ему огонек.

— Я сейчас видел Американо, сына старика Ондо, — заметил Келани. — Он тоже принялся было меня оговаривать, а я ему и ответил, что он любит утюги, а я — льямбу. И он, и я каждый на свой манер стараемся подладиться к жизни с португальцами… Меня, к примеру, этот табак делает волшебником… С его помощью, стоит мне захотеть, возвращается все, что я потерял, а вот Американо…

— Да все мы так. Либо сделайся черным португальцем, либо оставайся португальским негром, — прервал его Аллого. — Только чтобы, как ни верти, белые могли сказать, что все мы счастливы.

— Жоао, пойди-ка взгляни, готовы ли бататы, — сказал Сампайо. — Лучше набивать брюхо, чем говорить о политике. Как-никак я тут считаюсь представителем администрации и не хочу неприятностей.

— Он прав, наш собета, — согласился Мануэль. — Мы с вами родились почти что вместе с нашей деревней, и, думаю, она нас не переживет. Всем нынче на все наплевать, так что скоро тут снова будут сплошные джунгли.

— Ничего еще не потеряно, пока альбинос у нас в руках, — заявил Сампайо.

Жоао принялся вытаскивать и резать бататы.

— Думаю, в будущем месяце великий соба[6] Мулали придет за ним и тогда…

В небе громыхнуло так сильно, что все смолкли.

— Ты бы лучше, Сампайо, сходил поглядел, надежно ли он привязан, — посоветовал старик Келани.

Собета поднялся и вышел.

— Я приберег калебас пальмовой водки, чтоб распить после мессы. Но можно сделать это и сейчас, — предложил Васконселос. — Отличная водка. Пойду-ка я схожу за ней.

В дверях он столкнулся с растерянным и промокшим Сампайо.

— Сбежал он! Альбинос сбежал! — выкрикнул собета.

19 час. 18 мин.

Стало совсем темно. Как будто ветер подхватил тьму и разметал ее повсюду. Хрустнув суставами, отец Фидель встал и вышел из комнаты. Вернулся он с громадной свечой. На столе валялись листки бумаги, почти все чистые. Только два или три были исписаны мелким изящным почерком и пестрели вставками. Проповедь для вечерней мессы. Послышался робкий стук в дверь. Отец Фидель радостно бросился отворять.

— Это я, отец мой, — проговорила Мария.

— Так входи же, дитя мое.

Она повесила на дверь пань[7], которым прикрывалась от дождя.

— Я не могла раньше из-за дочки. Она житья мне не давала, все хотела за мной увязаться, так что мне пришлось…

— Ничего-ничего. Главное, что ты уже здесь, — сказал отец Фидель.

И он сделал вид, что вытирает плечи Марии рукавом сутаны. Пальцы его задержались на ее тяжелых грудях.

— Не могу я сегодня, отец мой, — вдруг объявила она.

Отец Фидель снял с двери пань и протянул ей.

— Не забудь, дитя мое. До завтра, — проорал он.

Мария скрылась в пелене дождя, а он вернулся к своему рабочему столу. На чем он остановился?

Ударил гром. Отец Фидель посмотрел на небо. Настоятель однажды сказал им: «Миссия ваша состоит в том, чтобы окрестить возможно больше неверных». И вот он многие годы только тем и занимается. Так что теперь в Вирьяму у всех христианские имена, хотя многие начинают потихоньку брать себе мусульманское имя. «Внушайте им, что Христос един. И если они не будут вас понимать, отбирайте у них игрушки, ибо там, куда вы едете, люди еще не вышли из детского возраста…» На другой стороне улицы возле «Золотого калебаса» он заметил движущееся пятно света. Кто-то направил луч электрического фонарика на часовню. Потом свет погас… И отец Фидель снова почувствовал себя одиноким и навсегда покинутым. Стоя у окна, он прислушался: с улицы донесся звук женских шагов. Тишина. Затем раздался чей-то истерический смех. И опять тишина. В темноте он ощупью добрался до стола и, навалившись, обхватил его руками изо всех сил. На мгновение он невольно представил себе Марию, грациозно, точно юная девушка, снимающую с себя пань. Он крепче стиснул стол, словно в руках у него был беспрестанно мучивший его дьявол… Затем устало уронил голову, вслушиваясь в шум дождя.

19 час. 50 мин.

Человек и собака тупо глядели перед собою. Река разлилась и унесла мост. Человек нагнулся и потер щиколотки и запястья в местах, натертых узлами от веревки. Собака, поскуливая, подошла к хозяину и потерлась мокрой шерстью о его рваные штаны. Тот присел на камень, снял с головы большой лист банановой пальмы и накрыл им животное.

— Мы ведь с тобой братья, правда? Как я хочу, Терпение, чтобы нас убили вместе. И тогда мы уж точно вместе отправимся в рай. Не слушай их, когда они говорят, будто у тебя нет души… Я знал, что ты меня не оставишь. Потому как ты-то знаешь, что я не сумасшедший и не злой. Люди все такие — каждому охота иметь своего сумасшедшего. Потому как рядом с сумасшедшими можно надуться от гордости и благодарить за милость небеса… Терпение, а ты веришь, что там, наверху, что-то есть? Найдем мы друг друга после смерти? Скажи, что веришь.

Собака сбросила банановый лист, отошла на несколько шагов, потом вернулась и принялась ходить вокруг человека.

— Что это все время говорю я один, — заворчал на нее Кондело, — потому-то, видно, они и решили, что я вовсе на них не похож. А скажи ты им хоть слово, и они оставили бы нас в покое. Ну, к примеру, объяви ты им: «Я-то собака, а вы все живете как собаки. Зачем же нам враждовать?…» Да не бойся ты молний, господь бог карает ими только злых… Какой у нас сегодня день, Терпение? Я спрашиваю, потому что, будь сейчас рождество, мы попросили бы Санта-Клауса наведаться к нам с мешком игрушек. Он как пить дать согласится — особенно если узнает, что ты — собака. Попроси у него, Терпение, маленьких котиков. Вот он удивится. А я ему объясню, что ты просто любишь играть с маленькими зверушками. Потом я упрошу его дать нам самолет, чтобы улететь подальше от дождя и от людей.

Он снова поднялся, сделал шаг по направлению к мосту, помедлил и нагнулся к собаке. Они пошли назад.

— Вот когда мы взлетим на нашем самолете, — продолжал Кондело, — мы будем смотреть на них. И только они сделают какую-нибудь глупость, тут же обзовем их сумасшедшими и вволю посмеемся над ними.

Он отбросил в кусты банановый лист.

— Надо поторапливаться, Терпение, пока они не устроили на нас охоту. А знаешь, почему они хотят схватить меня? Попробуй-ка сообразить…

20 час. 30 мин., в 150 км от Вирьяму.

Комендант ди Аррьяга зажег сигару и тотчас ее потушил; с минуту он держал ее в толстых пальцах и разглядывал, точно странное насекомое, а потом вдруг нервным движением расплющил в пепельнице. «Всех их надо вот так же давить», — подумал он.

— Я прочитал твой рапорт, — вспомнив о том, что перед ним стоит сержант Джонс, сказал он. — Но сукин ты негритянский выкормыш, уже пятьсот лет, как мы здесь стараемся научить вас работать. Цивилизация — это четкость и эффективность. Болтать, произносить цветистые фразы — пожалуйста. Трепать языком вы все мастаки, а вот составить вразумительный рапорт…

— Но, господин комендант, у меня не было времени…

— Времени! У вас никогда нет времени, чтобы как следует выполнить работу. Не приди мы, у вас не было бы времени спуститься с деревьев… Так как же все было?

— Господин комендант, позавчера была, значит, была…

— Если ты не в состоянии вспомнить, давай дальше.

— Господин комендант, позавчера, как раз у выхода из деревушки Ока, в шестидесяти километрах отсюда, они напали на нас. Мы, само собой, оказали сопротивление, но темень стояла такая, что мои люди только и думали, как бы спастись. На рассвете мы снова собрались, но при перекличке недосчитались Микаэла, Анаклето, Гнилой Картошки, Оркенсо и… и вашего сына. Тела тех четверых мы нашли… А сына вашего, похоже, они, господин комендант, увели с собой. Тогда мы тронулись в путь. Я хотел доложить вам сразу по прибытии, но вас не было, господин комендант. Вот и все, господин комендант.

— Нет, Джонс, это еще не все. И я прошу мне поверить, что это еще не все. Мы не негры и не метисы — ни я, ни мой сын. А чистокровного португальца безнаказанно не похищают. Слышишь?

Ди Аррьяга вынул вставную челюсть, облизал ее и вставил на место.

— Он даже не военный. Просто студент. Ему захотелось побывать в этой колонии, чтобы составить себе представление об их знаменитом освободительном движении… Так что, Джонс, ты отвечаешь за все, что произойдет с ним. Моли бога, чтобы я поскорее нашел его целым и невредимым.

— Я буду молиться, господин комендант.

— И разузнай, да поживее, куда они затащили его. Я останусь здесь до завтра, до полудня. Можешь идти.

— Слушаюсь, господин комендант.

Оставшись один, комендант ди Аррьяга взял рапорт сержанта Джонса, скомкал его и швырнул в корзину для бумаг. Зазвонил телефон.

— Сегодня вечером я не приеду, Тереса. Агостиньо исчез. Я тебе потом расскажу.

20 час. 30 мин., в глухом лесу, в 90 км от Вирьяму.

Они шагали под дождем молча, упрямо; самый молодой снял очки и сунул их в левый карман; правой рукой он сжимал маленький крестик. Где-то очень далеко послышался звук самолета, похожий на жужжание навозной мухи.

— Это не про нас. Но лучше нам избегать больших дорог, — бросил тот, что шагал впереди.

Держа винтовку под мышкой, он прокладывал путь и чертыхался всякий раз, как спотыкался о пень.

— Не слишком ты устал, хозяин? — спросил молодого человека боец, замыкавший цепочку.

— Меня зовут Агостиньо, — раздраженно ответил тот.

— А меня, хозяин Агостиньо, зовут Луис. Впереди тебя идет Эдуардо, перед ним — Энрике, а самый первый — командир. Его зовут…

— Хватит, Луис, — приказал командир.

— Не могу я молчать, командир, в такую темень. Человеческий голос ночью — вроде как солнечный луч…

Они спускались, скользя по склону, в русло ручья. Энрике оступился и упал. Эдуардо на ощупь отыскал его и помог подняться. Вдвоем они подхватили Агостиньо и довели его до противоположного берега.

Заквакала громадная, судя по звуку, жаба. Потом две. Потом тысяча. На юге ударила молния, рассыпав сноп искр. И снова, вместе с монотонным шумом дождя, возвратилась тишина.

— В следующей деревне сделаем привал, — объявил командир.

23 час. 35 мин.

Кабаланго поднялся не зажигая света. Над потолком из старых циновок возились крысы. Он порылся в чемодане и достал электрический фонарик. С самого его приезда шел дождь. А дождь всегда его успокаивал. Только дождь, казалось ему, легко может смыть следы белого пришельца и возродить подлинное лицо Африки, таинственное, волнующее, — Африки, где сосуществуют души людей, животных и растений. Пискнула, забилась наверху крыса. И весь потолок заходил ходуном. Давно уже Кабаланго не был в таком согласии с самим собою. Глубокий покой, ощутимый столь же явственно, как эта наполненная влагою ночь, проникал в раскрытое окно, принося с собой приятный запах прелой листвы. Скоро в родной деревне его тело под землей медленно начнет преображаться, становиться частью этой вечно возрождающейся дикой растительности, и его неудавшаяся, иссякнувшая жизнь сольется с корнями прекрасного дерева — он уже видел себя на его верхушке последнею веткой, покачивающейся над мирской суетой. Яростный приступ кашля напомнил ему о том, что он приговорен. Он вытер кровь с губ. Потом подошел к окну и посветил фонариком туда, где видел днем привязанного к дереву альбиноса. Луч фонарика уперся в завесу дождя. «Разве я несчастнее его?»- подумал он и взял с кровати, по которой ползали тараканы, свое старое пальто.

В зале, служившем одновременно и баром, хозяйка со смехом напевала веселую песенку. Увидев его, она замолчала и, в испуге всплеснув руками, подошла к мужу. Вода ручьями стекала по стенам.

— Вы собираетесь выходить, мсье? — спросила она. — Мы потеем в этой дыре вот уж двадцать с лишним лет, но ни за что на свете носу наружу не высунули бы в такую погоду, — добавила она.

— Спокойной ночи, — пожелал Кабаланго.

От порыва ветра закачалась лампа. Робер поднял голову.

— Не возвращайтесь слишком поздно, — посоветовал он. — И будьте осторожны — наш альбинос сбежал.

Сеялся мелкий дождик. Кабаланго, прежде чем выйти, поднял воротник пальто и торопливо кинул в рот две таблетки гарденала. Скоро настанет облегчение, и ему уже не так трудно будет выносить боль от лезвия, что медленно поворачивается у него меж ребрами, там — в легких.

Хозяйка, хлопнув в ладоши, крикнула: «Оле!» — и ее радостный возглас долго еще преследовал Кабаланго в ночи, непроглядной, как черная тушь.

23 час. 42 мин., в 85 км от Вирьяму.

— Заночуем здесь.

Молния на несколько мгновений осветила печальную, покинутую деревушку. Похожую на кладбище. Они вошли в просторную продолговатую комнату, где валялись сломанные скамьи. Командир и Агостиньо остались в доме, а остальные тотчас принялись за дело. Энрике вскоре вернулся со снопом соломы и бросил ее на землю, а Эдуардо своим мачете принялся рубить деревянную доску. Луис достал из пластикового мешочка коробок и чиркнул спичкой. Густой дым повалил от кучки соломы и тотчас рассеялся, прорезанный длинным языком жаркого, алчного пламени. Наконец они смогли оглядеться. Классная комната. На обрушившейся до половины стене еще висел кусок черной доски.

— В самое время разожгли костер. А то, боюсь, батареи в моем фонарике сели, — сказал командир.

Энрике и Эдуардо положили винтовки на землю и опустились на корточки у огня.

— Мне привязать хозяина Агостиньо, командир? — спросил Луис.

Командир, взглянув на молодого человека, кивком головы предложил ему подойти к огню.

— Нет нужды, Луис. Он никуда не может уйти. Мы и сами-то, по-моему, немного заблудились. Самое лучшее теперь — попробовать добраться к своим через Вирьяму.

Луис разделся и принялся похлопывать себя по груди, чтобы разогнать кровь. Агостиньо робко подошел к огню и опустился на корточки рядом с остальными.

Эдуардо пододвинул ему кирпич, в то время как командир достал из-под рубашки толстую лепешку из просяной муки. Она пахла потом.

— Я не голоден, — сказал Агостиньо.

Командир разломил лепешку пополам, затем одну половину разделил на четыре части, а другую положил к огню.

Они уже принялись было за еду, как вдруг Агостиньо дрожащим голосом спросил командира:

— А что вы собираетесь делать со мной?

От страха ли, от холода у него стучали зубы. Командир посмотрел на своих товарищей. Он уже два дня ждал этого вопроса и все же почувствовал себя неловко. Убивать ему приходилось. Но только в бою. То были враги. Португальские солдаты. А этот хрупкий юноша в очках с толстыми стеклами, похожими на иллюминаторы…

— Давай сожрем его, командир! Я, к примеру, никогда еще не лакомился португальцем, — бросил Луис обычным своим хриплым голосом.

Эдуардо улыбнулся.

— Совсем недавно тут жили люди, — заметил Энрике. — Они чуть больше остальных верили в будущее, ведь деревня находилась в освобожденной нами зоне.

Как бы в подтвержденье его слов, молния высветила кусок черной доски. Дождь снова полил как из ведра. Агостиньо обхватил руками колени.

— Агостиньо, замрите, — вдруг прошептал Энрике.

Агостиньо даже не понял, что это произнес человек, сидевший напротив. Раздался странный свист. Юноша почувствовал толчок, и в ту же секунду резкий крик боли разнесся по комнате. Открыв глаза, Агостиньо увидел извивавшуюся в руке Энрике длинную тонкую черную змейку. Энрике сунул голову змеи под свой башмак и раздавил ее. Потом сел, поддерживая руку.

— Все-таки успела меня укусить.

На предплечье у него виднелись две маленькие кровоточащие ранки.

— Должно быть, жар выжил ее из твоего кирпича, Агостиньо, — сказал командир. — Луис, давай побыстрей твой охотничий нож.

23 час. 45 мин.

Кабаланго остановился на пороге часовни — несмотря на дождь, в ней было полно народу. Проповедь священника удивила его: «…это значит распахнуть двери и окна души нашей и впустить в нее стенания больного мира и тошнотворный запах горя».

Старик Келани шумно храпел рядом с Мануэлем, который самозабвенно ковырял в зубах. Мария улыбалась. Амиго в одиночестве сидел на первой скамье и время от времени зевал. Прямо за ним Американо, завладев рукою девчонки, красноречиво кивал ей на дверь.

— Ну и скучища, — процедил Васконселос, повернувшись к Жоао.

Капитан Давид взял орех колы и нагнулся в полутьме, чтобы закопать его у себя в ногах, приговаривая при этом: «Господи, помоги мне обрести покой…» И в эту минуту, словно сорвавшаяся пружина, вскочил старик Ондо.

— Не слушайте его! — закричал он, воздев дрожащий палец и устремляясь к священнику. — Он сам — воплощение зла. Задерите ему сутану, и вы увидите там хвост сатаны!

Возмущенный ропот поднялся даже среди задремавших было людей. Оттолкнув священника, Ондо вскочил на кафедру, чтобы его лучше было слышно, и во всю мочь завопил:

— Пусть даст нам выпить или заткнется. Обманщик он.

Кто-то робко зааплодировал.

— Что такое зло? Мы все это знаем. И отец Фидель тоже. Хватит ему дрожать при виде каждой бабы. Пусть лучше скажет нам, как нужно бороться с португальцами, чтобы, наконец, услышать глас знаменитых этих труб. Пусть объяснит, почему альбинос…

— Снова понес черт-те что, — бросил Амиго. — Свяжите его.

На Ондо навалились, скрутили его и понесли к выходу, а он все кричал:

— Пусть даст нам выпить или заткнется!

Когда восстановилось спокойствие, поднялся Сампайо:

— Альбинос убежал. Наш соба Мулали отблагодарит каждого, кто поможет мне быстро его поймать.

23 час. 56 мин.

Они положили Энрике к огню.

— Сегодня ведь праздник, верно, командир? — прошептал он.

Командир пожал плечами и ласково взял в ладони его правую руку. Левая рука Энрике лежала неподвижно, уже почти омертвевшая. Все знали, больше ничего сделать нельзя.

— Если бы мне сказали, что я умру в тот день, когда люди везде поют и пляшут… — продолжал Энрике.

Он грустно улыбнулся и попытался было встать, но командир силой удержал его, а Луис вытер ему пот со лба тряпицей, испачканной его кровью.

Агостиньо склонился к нему и пощупал пульс. Он еле бился. Никогда еще Агостиньо не приходилось видеть умирающих — он лишь читал о них в книгах, где непременно раздавался нежный шелест крыл улыбающихся толстощеких ангелочков, которые появлялись, гордо неся свиток с надписью: «Погиб за португальскую империю». Впервые ему захотелось совершить что-то значительное, сотворить чудо. Скажем, дотронуться до этого человека, который только что спас ему жизнь, и изгнать из его тела медленно подбирающийся к сердцу яд.

— Я благодарю вас, сеньор, — тихо произнес он.

Энрике его не услышал. Глядя широко раскрытыми глазами на видневшийся сквозь брешь в потолке кусочек неба, он попросил пить; но когда Эдуардо принес ему воды, жизнь уже покинула его.

День второй

7 час. 20 мин.

Наконец он решился встать с постели. Еще одна бессонная ночь… И эта комедия вместо мессы, достойным завершением которой было объявление премии за голову альбиноса. И снова — клопы, москиты и крысиный писк. Но больше всего мучений доставляли ему легкие, которые все с большим и большим трудом вбирали в себя воздух. Скоро смерть. Его смерть. Мысль о ней, вновь завладев разумом, не оставит его теперь весь день. Быть может, следующей ночью она даст ему передышку на два-три часа, если он решит, как вчера, шлепать по грязи до полного изнеможения.

На улице по-прежнему лил дождь. А если из-за плохой погоды автобус, проезжающий тут каждую неделю, опоздает… Он достал из заднего кармана несколько купюр. Только и осталось, чтобы продержаться до конца недели. У него возникло желание бросить в комнате свой старый чемодан, выйти, будто на прогулку, и больше не возвращаться. Но куда идти?

Пешком, в его состоянии, он дотащится разве что до конца деревни, да там и подохнет. Сказать правду хозяевам гостиницы? Вчера у них был такой счастливый вид, что, возможно… Нет, они тут же велят ему освободить комнату. А где ему тогда жить? Конечно, можно бы попросить пристанища у кого-нибудь из деревенских. «И наградить хозяев своей болезнью?»- подумал он.

Но, если он останется, а из-за дождя автобус не придет, хозяева «Золотого калебаса» наверняка просто так его не выпустят. Быть совсем рядом со своей могилой и не иметь возможности к ней прикоснуться! Внезапно он вспомнил о предложении Сампайо: если ему удастся поймать альбиноса, он попросит соба оплатить его счет за гостиницу. Тогда он продолжит путь с высоко поднятой головой и сможет достойно похоронить исковерканную свою жизнь, никому ничего не задолжав.

Он отворил окно и сел лицом к востоку, дрожа от волнения и пытаясь собрать воедино воспоминания, растерянные в туманах Европы.

«В некотором царстве…» Так каждый вечер, когда опускалась ночная прохлада, звучал надтреснутый голос матери, а на небе в это время зажигались тысячи маленьких звездочек. Он ушел однажды, как другие уходят в поле, не оглянувшись, надеясь вскоре вернуться удостоенным всяческих почестей. Вскоре. А прошло почти восемь лет, долгих, черных лет, полных разочарований, огорчений, порушенных надежд, голода и холода. Теперь, вернувшись, он каждый вечер сверлил глазами небо, пытаясь прочесть и разгадать мерцание вечных, родных с детства звезд. Но каким же блеклым казался теперь их свет! Словно за время его отсутствия они безмерно удалились — обманутые свидетели загубленной мечты, которую когда-то он им поведал.

«В некотором царстве…» Она без устали рассказывала ему одну и ту же сказку, но вкладывала в нее столько убежденности, поглаживая его еще не отягощенную сомнениями головку, лежавшую на ее коленях, что по ходу повествования он всегда представлял себя всемогущим принцем, который воздвигает для всех обездоленных своей деревни самый чудесный на свете дворец.

«В некотором царстве…» Иной раз, когда он прикидывался спящим, она шептала: «Я видела сон, будто ты стал большим человеком и всюду гремят фанфары, возвещая о твоем приближении. А я, гордясь тобою, сижу рядом…»

В тот день, когда он объявил о своем намерении отправиться за море, она и не пыталась его удержать. Быть может, она уже слышала звуки фанфар? Восемь месяцев спустя она умерла, нисколько, наверное, не сомневаясь, что где-то далеко все встают при появлении ее сына. Он же тогда еще только начинал бродить по улочкам, с подведенным от голода животом и распухшими, одеревеневшими от холода ногами. Ни разу у него не хватило смелости написать ей.

Он прочитал немало книг о страданиях, какие выпадают в Европе на долю африканцев, но почти все они были написаны снисходительным пером тех, кто сегодня, удовлетворенно потирая руки, охотно воссоздает в стенах роскошных своих жилищ маленькую грустную картинку своей прежней жизни.

Из скольких же поющих разноцветных нитей выткан широкий ковер его собственной жизни? Руки его отныне годны лишь на то, чтобы вытирать кровавые плевки или подносить ко рту все возрастающие дозы успокоительного. Ну и, быть может, еще на то, чтобы схватить альбиноса, о котором он ничего не знает и который ему ничего плохого не сделал. Для того только, чтобы иметь право поехать и лечь в землю, где его ждет мать, нежная, мечтательная душа, подле которой, приблизившись к звездам, он вновь познает бессмертную легенду о бедном юноше, сумевшем завладеть царством.

Прокричал петух. Кабаланго провел рукой по глазам. Тучи над деревьями наливались, сгущаясь в первых утренних лучах. И вернулась тишина — грозная в шелесте крыльев множества перепуганных птичек.

В баре, расположившись за одним столиком, выпивали Васконселос и капитан Давид. При его появлении они умолкли и откинулись на стульях, прячась в полумраке, обступившем со всех сторон полуобгоревшую свечу. Жермена еле слышно, словно мышка, сновала мимо белесого прямоугольника окна. Ему почудилось, что он оказался в уже виденной им где-то обстановке. Но где? Там, откуда он приехал, люди всегда вставали вот так же, на рассвете. Сумрачные и уже усталые. Не будь этого моросящего на улице дождя, свечи и тишины, напоминающей о покое и неспешном росте растений… Быть может, потому он и решил вернуться, чтобы окончательно похоронить свою жизнь. Мысль о смерти рассердила его. Стремясь прогнать ее, он вышел на середину залы и попросил воды.

— Вы хорошо спали?

И, не дожидаясь ответа, Жермена попросила его подождать. Со вчерашнего дня она помолодела лет на десять.

— Милости просим, молодой человек, подсаживайтесь к нам, — предложил чей-то голос.

Васконселос нагнул было голову к свету, но тотчас медленно, как черепаха, втянул ее обратно во тьму. На столе виднелись лишь четыре руки. Внезапно одна из них исчезла и вернулась, щелкнув пальцами.

— Жермена! — раздался резкий окрик.

Следом за рукой возникла жирная грудь и маленькая квадратная головка, посаженная прямо на плечи: капитан Давид.

— Неужели правда мост разрушен? — спросила Жермена, появляясь с бутылкой в руке.

В голосе ее слышались отзвуки страха и беспокойства, которые она пыталась скрыть. Она протянула бутылку Кабаланго и торопливо отошла, ссутулясь, втянув голову в плечи, словно боялась услышать утвердительный ответ, который, точно могильная плита, придавил бы ее тщедушное тельце, вчера еще трепетавшее от счастья, безмерным грузом двадцати двух лет, похороненных в сырости, ревматизме, скуке.

— Вы знаете, юноша, до чего может довести страх?

С тех пор как он сумел примириться со смертью — пусть даже беспредельное его безразличие было лишь ежедневным подарком наркотиков, — Кабаланго не любил напоминаний о своем возрасте. Ему было бы легче примириться со своим состоянием, если бы длинная, костлявая, согбенная фигура вызывала у людей впечатление, будто перед ними — старик.

— Вы слышите меня, юноша?

— Меня зовут Кабаланго, мсье.

— А меня — капитан Давид. А соседа моего — Васконселос… Так что, господин Кабаланго, приходилось вам испытывать настоящий страх? Скажем, страх смерти?

Что он может на это ответить? Зачастую хмурого неба, или сумрачного утра, или стакана спиртного вполне достаточно, чтобы чувствовать себя несчастнейшим из людей.

— Вы не согласились бы помочь нам схватить альбиноса, господин Кабаланго? — спросил Васконселос.

И в лицо Кабаланго ударило тошнотворным запахом алкоголя. Он встал и отворил окно. Шум дождя и свежий ветер. Пламя свечи дрогнуло, полегло и угасло.

— Да, ночи у меня становятся все длиннее, — вздохнул капитан Давид.

Откуда-то донесся смех Жермены.

— Иной раз, как, скажем, сегодня утром, мне кажется, что остались только ночь да сумерки, точно я привез сюда с собой ту тюрьму, куда меня упрятали именем народа, — продолжал он. И умолк, отвернувшись в сторону, откуда все еще слышался прерывистый смех хозяйки. — Раньше я молился… — снова заговорил он.

Кабаланго расслабился. Слова, слетавшие с толстых губ капитана, его исполненный горечи голос наполняли бар пронзительным ощущением затишья и примиренности.

— Я часто молился до нашего злополучного переворота и даже потом, в тюрьме. А это все началось через сутки после моего побега. Я переоделся женщиной, чтобы выбраться из города, и, смешавшись с толпой, добрался до одного из перекрестков. Там болтались на веревке двое моих друзей. И у каждого из них висел на груди лист бумаги: «Народ, вот твой палач». Когда их сняли, люди набросились на трупы и стали плевать на них. По-моему, кто-то даже помочился им на лица…

Он слушал капитана, и ему казалось, что перед ним расцветает цветок на вершине каменистой горы. Кабаланго хотелось, чтобы капитан говорил еще и еще, ибо он знал уже, что, когда иссякнет поток признаний, этим печальным утром рядом с ним будет человек такой же конченый, как и он сам.

— Вот куда я хотел бы вернуться когда-нибудь, пусть даже безоружным… Только мне невыносима мысль, что кто-то плюнет на мое безжизненное тело. Здесь все нам завидуют, потому что считают нас свободными. А вся свобода в том только и состоит, что ты можешь снова предстать перед смертью. Во всяком случае, мою смерть они жаждут изобразить как фатальную неизбежность. Нет уж…

По деревне разлился протяжный, тоскливый вой собаки.

— Наверняка это его собака, — заметил Васконселос. Кабаланго проглотил таблетки гарденала.

— Теперь одна она и осталась в деревне, — добавил Васконселос, по-прежнему не открывая глаз.

Каким далеким казался его голос! Словно ветер донес до заброшенной гостиницы слабое эхо жалобного возгласа.

— Как знать, может, они уже пустились в погоню?

Снова раздался заливистый хохот Жермены.

— Никто не пошевелится, капитан, пока не станет светлее, — заверил его Васконселос. — А хозяина этого пса я хорошо знаю еще с тех пор, как он мальчонкой был. Вирьяму тогда была городок что надо. Я работал неподалеку, в алмазных копях. Даже эта гостиница была в ту пору хоть куда; мы не имели права зайти сюда пропустить стаканчик, но когда шли мимо, все-таки гордились тем, что есть такая в нашем поселке… Самый был обыкновенный мальчишка — ну, может, чуть больше тянулся к тем, кому живется одиноко, вроде священников или разных там кошек, собак. Обходительный такой всегда был. Иной раз и ко мне зайдет. Я жил один. При наших заработках жениться было невозможно. Он частенько помогал мне стряпать и не раз говорил: «А Иисус и вправду был». Я так до сих пор и не знаю, спрашивал он или сам так думал. Или вдруг спросит пришепетывая: «А все люди любят Христа?»- скверная у него такая привычка просовывать язык между зубами. Получается вроде змеиного шипения — не больно приятно… Были ли у него родители? Он, к примеру, никогда не спрашивал, как положено в его возрасте: «А где мама, а где папа?», только глядел на меня подслеповатыми глазками и говорил: «А почему я такой белый?» Он и в самом деле был такой белый! Весь словно противным белым налетом покрыт. Даже волосы и те белые. Самый что ни на есть альбинос. Вечно ходил в полосатом пане — ни дать ни взять раскрашенная фигурка. Спал он где придется. Моя хижина находилась позади школы. Прекрасная была школа, но только для детей наших хозяев. Давно уж как ее нет… Иной раз, когда крики детишек выводили меня из себя, я смотрел поверх ограды, и всегда почти он сидел, прижавшись спиной к дереву, замотавшись в пань чуть ли не с головой, чтоб не видеть комьев грязи, которыми другие мальчишки швыряли в него, вопя от радости, если попадали. А он потом спокойно раздевался и шел мыться. Однажды он попросил у меня разрешения повесить свой пань на ограду и при этом добавил: «Я — сын отца Фиделя». И опять то ли спрашивал, то ли был в этом уверен. В общем-то действительно поговаривали, будто он незаконный сын нашего священника. Я и мать его знал. Но о покойниках худо не говорят…

За окном клубились тяжелые тучи. Пока Васконселос говорил, у Кабаланго мелькнула мысль, что главное, быть может, не в том, чтобы выбраться из постели, а в том, чтобы лечь в заботливо приготовленную, находящуюся в избранном тобою месте постель. И прежде чем заснуть вечным сном, суметь — пусть в тщеславной попытке отринуть горечь сознания своей ничтожности — спокойно прошептать: «Во всем ты меня обштопала, но конец я сам сотворил. Проклятая жизнь».

— Вы правы, — неожиданно для себя произнес он.

Все с удивлением на него посмотрели. Ему хотелось что-нибудь добавить, все равно что, лишь бы показать, что он не грезит наяву, но он почувствовал, как сгусток крови медленно поднимается к горлу…

На улице, согнувшись над лужей, задыхаясь, он прочистил горло. А когда поднял голову, то увидел старика Ондо, с жалостью глядевшего на него.

Толстое серое одеяло, обернутое вокруг живота, доходило старику до щиколоток. В одной руке он держал палку, в другой — пачку свернутых бумаг. С силой, какую трудно было предположить, глядя на его высохшие руки и торчащие ребра, он подхватил Кабаланго под локоть и потащил за собой.

7 час. 25 мин.

Кондело боязливо высунул руку из громадного дупла. Одна, две — тяжело шлепнулись на нее крупные капли дождя.

Только тут он понял, что собаки рядом с ним нет. Человеческие голоса. Он глубже вжался в полость ствола и съежился там, точно испуганный ребенок, обхватив мускулистыми руками колени. «И у нас, Терпение, тоже есть мама. Отцы — они не имеют значения. Когда мы с мамой увидимся, не рассказывай ей о том, что я вчера тебе говорил, не то она рассердится и побьет всех людей. Мы только попросим ее помочь нам взять солнце. И знаешь, что мы с ним сделаем? У меня есть план — если я его тебе расскажу, ты станешь мной гордиться… Мы проведем однажды солнце над миром, низко-низко, над самыми головами людей, и — хоп! — волосы у всех завьются, и — хоп! — кожа у всех станет черной. Я тоже постою под этим душем, который всех сделает равными, и — хоп! — нет больше альбиноса. Вот уж мы посмеемся над нашими хозяевами. Посмотрят они утром на свою кожу и воскликнут: «Черт побери!»- совсем как Амиго, когда он чего-нибудь не понимает. Никто уже не обернется на улице и не станет в страхе кланяться, приветствуя их; они ужас как рассердятся, а мы. — мы спрячемся за дерево и повеселимся всласть. А потом, насмеявшись, мы отберем у них наше солнце, и ты сядешь перед ними, чтоб они не могли сбежать, потому что правда ведь иной раз жжет, как огонь. Ты оскалишь клыки, чтоб они поняли, что мы не шутим. А я — хоп! — протолкну солнце в их раскрытые от ужаса рты, до самого сердца. И когда я вытащу солнце, все станет такое светлое, и мы скажем нашей маме: «Мама, не делай им ничего. Мы сами их очистили».

Терпение раздвинул кусты, скрывавшие вход в убежище; он выпустил из зубов большую крысу и поднял голову, навострив уши… Альбинос на четвереньках торопливо подполз к собаке.

— Я слышал твой лай, где ж ты был? — проворчал он. Он высунул голову, проверяя, нет ли кого поблизости. Небо над головой неустанно громоздило тучи. Видно было, что оно вот-вот метнет на землю свои водяные копья.

Кондело положил крысу на плоский камень и принялся ногтями раздирать ее. Собака улеглась перед ним, положив голову на лапы.

— А знаешь, Терпение, мы не только солнце попросим у нашей мамы… ты-то небось дальше сегодняшнего дня и не заглядываешь? Что ж, может, ты и прав.

Он оторвал лапы и голову крысы и протянул их собаке.

— Надо нам поторапливаться, а то снова начнется дождь или они догадаются, что мы не могли далеко уйти. И зачем только мост дал воде себя унести? Я ведь хотел стать великим доктором. Но знаешь, что мне на это ответили?… С того дня я и начал понимать, что альбинос — это не просто человек с другим цветом кожи. Это знамение свыше, которое позволяет лучше разглядеть глупость людскую. Постой, я объясню тебе: предположим, ты идешь к собаке, которая слабее тебя. Ты располагаешься у нее и говоришь: «Все твое добро принадлежит мне, потому что я сильнее тебя. А раз я тебя сильнее, значит, ты и не собака вовсе». И если ты хочешь заставить эту твою собаку примириться с новым для нее положением раба, ты должен внушить ей, что она тоже выше других собак. Если твоя собака не протестует, значит, она принимает установленную тобой собачью общественную лестницу, то есть принимает твое превосходство… Вот и у людей что-то в этом роде: португальцы — хозяева над неграми, а те — мои хозяева… Но на этот раз мы с тобой так просто им не дадимся. Пошли скорее: за деревней, там, в той стороне, земля так близко подходит к небу, что стоит только встать на цыпочки, и мы увидим нашу маму. А уж она-то поможет нам спрятаться.

Он встал и направился к луже — вымыть рот и руки, выпачканные кровью крысы.

8 час. 10 мин.

То и дело ему приходилось перепрыгивать через лужи. Ноги его увязали в красноватой, размякшей от воды земле; а старик Ондо шагал рядом с ним напрямик, будто шел по ровному асфальту.

На одном из поворотов старик вдруг притянул его к себе и прошептал:

— Я знаю все.

И для вящей убедительности потряс кипой бумаг.

— Все тут, друг мой, — заявил он. — Все. Но кто мне поверит? Впрочем, они все знают. Тсс! Ты ничего не слышал, и мы никогда не встречались. Тсс!

Старик Ондо повернулся к нему спиной и, ловко раздвигая высокую траву, зашагал вниз по склону — туда, где среди деревьев пряталась небольшая полуразрушенная хижина. Кабаланго увидел, как Ондо вошел в нее, но тотчас высунул голову и боязливо огляделся. Когда взгляды их встретились, старик приложил палец к губам. И, видимо, удовлетворившись этим, исчез в хижине, резко опустив за собою циновку, закрывавшую вход.

Кабаланго вытер о траву туфли. Стоило ему нагнуться, как жгучие шипы тотчас вонзались в легкие. Боль разлилась до самого затылка, и он быстро выпрямился. Отошло. Лишь слегка еще кружилась голова, так что он вынужден был несколько раз глубоко вздохнуть. Он не был врачом, но догадывался, что скоро конец. И, словно пытаясь убежать от судьбы, прибавил шаг. Это было первое, чему он научился в Европе. Быстро ходить. Ходить только быстро. И, как он это часто делал там, он решил утомить себя ходьбой. Однажды, любуясь прекрасным городом с громадными башнями, он решил про себя: чтобы преуспеть, надо пошевеливаться. Это полезнее, чем верить в удачу. Но, научившись ускорять шаг, он лишь кружил и кружил вокруг самого себя, пока у него не созрело желание связать в один узел, призвав в помощники родную деревню, и жизнь свою и смерть. Разбередив душу колючими этими воспоминаниями, он попытался отогнать их, и они словно бы отступили, но тотчас снова стали накатывать огромными волнами, которые с ревом обрушивались на него, и он то слышал высокомерные голоса своих многочисленных хозяев, то встречал снисходительные взгляды консьержек, то натянутые улыбки иных сослуживцев, до капли рассчитывающих свою дружбу…

Кто-то негромко окликнул его, избавив от дальнейших мук. Отец Фидель, обмотав шею толстым шарфом, поманил Кабаланго, предлагая зайти. Дом священника был покрыт листами жести от разрезанных бочек. Все в нем дышало чистотой. Длинный пустой стол и три стула. И всюду — кресты, самые разные, большие и маленькие. В глубине комнаты, за зеленой занавеской — кровать, виднелись только ее деревянные ножки. Утренний свет сочился сбоку, из окна, и освещал часть пола из хорошо пригнанных досок и стену, где вечно умирал Христос, чьи муки усугубили неумелые руки резчика, покрывшие все тело его и голову шишками и вмятинами.

— Входите, сын мой, — пригласил отец Фидель. — Да пребудет с нами покой господень.

Кабаланго вслед за священником прошел в глубь комнаты. Послышалось легкое постукивание по жестяной крыше. Дождь. Священник как-то по-кошачьи устроился на стуле, поджав под себя худые ноги. В пятне света вырисовывался его профиль — приплюснутый нос и толстые, влажные губы. Глубоко посаженные глаза под выпуклым лбом беспокойно моргали, глядя на тень, которая мгновение назад бесшумно появилась за занавеской, выгнув темную горизонтальную линию кровати.

Внезапно Кабаланго стало жаль священника. Проснулось чувство, которое холод Европы, казалось, полностью в нем вытравил. Увидев лицо отца Фиделя — а такого наивного, мягкого лица он не видел давно, — Кабаланго почувствовал себя виноватым, сам не зная в чем. И тут же, несмотря на очистительные воды наркотика, затоплявшие нервы, сердце его забилось, ударяя в слабую грудь и напоминая, что болезнь скоро одержит верх. Тень на кровати свернулась было клубком и снова вытянулась.

И небо, наглухо застланное тучами, похожими на черный матрас, и голос, который мог бы принадлежать Христу, всходящему на Голгофу, и приглушенный свет, исторгавший тени из бесчисленных крестов, висевших на стене, и неумолчный шум дождя, извечно приобщающего к жизни неукротимую растительность вокруг деревни, и чье-то незримое присутствие, заставлявшее время от времени поскрипывать кровать…

— Я больше недостоин носить сутану. — Голос священника звучал тяжело и глухо, в нем слышалась таинственная, волнующая вибрация — так прокатывается последняя дробь тамтама по безжалостным джунглям. — Вы здесь чужой, но уже вчера во время мессы вы успели все услышать. Сын мой, я тут ни при чем — это рождается у меня в горле, спускается, словно пылающая жидкость, в низ живота и застывает там комом. И так всегда — с тех пор как я начал понимать различие между полами… А когда я женщин не вижу, мне еще хуже.

«В некотором царстве…» Сколько раз Кабаланго втайне желал, глядя, как звезды поют над изящной, со множеством косичек, головкой его матери, жениться на принцессе, чье сердце столь же необъятно, как и ее царство? Гримасничающая физиономия жалкой старухи, учащенно дышавшей от похоти, возникла перед его глазами, и он услышал ее хриплый, подбадривающий шепот. Это была его первая женщина. Кабаланго наткнулся на нее, когда его впервые выгнали из комнаты. Она согласилась его приютить, но потребовала, чтобы он провел с ней ночь. А через месяц она решила отделаться от него. «Слишком ты устал, мой мальчик», — сказала она в качестве оправдания. Потом были другие — и помоложе, но все — проститутки. И ни одна ни разу не сказала ему, даже в те минуты, когда оба согласно уносились куда-то: «Я люблю тебя». Одна юная студенточка призналась: «Мне хотелось убедиться, что черный мужчина лучше белого». И его принцесса медленно угасала, отравляемая ядом этих мимолетных связей.

— Считается, что священник должен быть чище других…

Почему никогда не рассказывала ему мать о человеке падшем, а потом спасшемся? От чего человек может спасаться? Прежде всего от себе подобных, как, скажем, деревенский альбинос, или от страха, что не сумеет смыть плевки, как капитан Давид, или от самого себя, как этот божий человек, измученный своими желаниями. А сказка помогает найти согласие со звездами, почерпнуть в их сиянии силу и мужество, необходимые, чтобы одолеть пустыню дня. Но какую же сказку нужно сочинить, чтобы те, кто решился взять в руки оружие, научились наконец читать в глубинах неба, проникая взором сквозь световую завесу солнца, предостерегающие письмена, начертанные в звездном мерцании?

— Отец мой, — сказал Кабаланго, — с некоторых пор все мои мысли снова и снова устремляются к звездам… Быть может, именно к ним и надо обращаться, когда…

— Я все испробовал, сын мой, — прервал его священник. — Но нужда в звездах может возникнуть и днем, когда их, к сожалению, не видно. Я испробовал все — вплоть до исповеди первому встречному. Думаю, вы уже слышали, будто я — отец нашего альбиноса… Я не отрицаю, у меня были отношения с его матерью; впрочем, ни одному мужчине она ни разу не отказала. Однажды в свое оправдание она сказала мне: «Здесь ведь так мало женщин, отец мой, а мне все равно нечего терять». И в самом деле, в то время неподалеку от деревни обнаружили крупное месторождение алмазов. Все негры обязаны были там работать. Поначалу кое-кто, в том числе и ее жених, пытался сбежать. Их схватили и забили до смерти. А вскоре пожаловали военные. И оцепили все вокруг колючей проволокой, чтобы негры никуда не могли податься. Раз в три месяца, прочистив рабочим желудки и дав рвотное, администрация разрешала им на два дня пойти повидаться с семьями. Португальские солдаты повадились спать с деревенскими женщинами; вот тогда-то она и переселилась в заброшенную хижину, совсем рядом с их лагерем. Каждый вечер, только зайдет солнце, перед ее дверью выстраивалась очередь… Бог порицает такие вещи. Я пробовал вмешаться и говорил с комендантом, но он мне ответил: «Мои люди — негры, и им нужны женщины, так что эта негритянка заслуживает скорее благодарности. А не будь ее здесь, я боюсь даже представить себе, что бы тут творилось. Вы же знаете, отец мой, что в Вирьяму живут и португалки. И я прислан сюда защищать и их покой». Тогда я сказал себе, что, в конце концов, она, должно быть, послана нам богом, чтобы наши девочки и женщины не пострадали. В один прекрасный день она родила, и все от нее отвернулись, потому что ее младенец не походил на других. Видно, на нем лежала печать гнева и проклятия господня. Мальчик оказался альбиносом. А два года спустя один пьяный солдат вспорол ей живот за то, что она ему отказала. Преступник по-прежнему служит в армии, зовут его, по-моему, Джонс… Я взял ребенка к себе, что еще больше упрочило слух о моем отцовстве. А дотом и я в свою очередь подло бросил его. Время от времени он приходил ко мне учиться читать.

Священник умолк и облизал губы.

— Отец мой, подайте мне вашу коробку с табаком, — попросила лежавшая на кровати тень.

Отец Фидель порылся в карманах сутаны и, достав жестянку, сунул ее за занавеску.

— …Никогда он не говорил со мной о матери, — продолжал священник, — только все спрашивал: «А я могу у вас учиться?» Однажды, когда я сидел с начальником почты, — как я уже говорил вам, Вирьяму в то время так разрослась, что у нас был даже начальник почты, — итак, в тот день альбинос по привычке своей вошел неслышным, кошачьим шагом и, будто продолжая прерванную беседу, тоненьким, нежным голосом проговорил: «Мне хотелось бы стать великим доктором». Когда он замолчал, начальник почты взглянул вверх — точно хотел удостовериться, что голос не донесся до него с небес, но тут же оправился от изумления и со свойственной человеку, привыкшему командовать неграми, грубостью сказал: «Ах ты паскудыш, ублюдок-альбинос, нам и без тебя с неграми хлопот выше крыши». Ребенок улыбнулся и легкими шажками, словно скользя по полу, тихо пошел к двери. «Отец мой, этот может когда-нибудь наделать дел. Ну, конечно, дурное семя… Доктор! А потом что? Вам бы надо из него сделать доброго христианина, отец мой», — добавил начальник почты. Мы посмотрели друг на друга, и невольно мне на ум пришли слова святого Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему…» Начальник почты, словно угадав мои мысли, проговорил: «Противящийся власти противится Божию установлению». И это означало, конечно, что мне следовало беспрестанно внушать ребенку, что нет лучше порядка, чем тот, который установили у нас португальцы. Больше мальчик никогда сюда не приходил.

Перед уходом начальник почты угрожающе произнес: «Если вы не сумеете сделать из него доброго христианина, я сам его выдрессирую». В неустанных моих заботах по распространению евангельского учения я в конце концов забыл о мальчике, пока однажды не обнаружил его склоненным над мертвой птичкой; он держал в руках маленькое тельце, и я услышал, как он прошептал: «Если я настоящий человек, сделай, Иисус Христос, так, чтобы она ожила». Заметив меня, он тотчас сунул птичку под пань и спросил: «Л Христос умер и за воробьев тоже?» Тогда я подумал, что пора бы начать наставлять его в вере, но, несмотря на все мои усилия, он ни разу даже близко не подошел к церкви… Но я все еще вижу его в кошмарах, которые снятся мне: всюду, куда бы я ни шел, он стоит на моем пути, точно в саване — кожа-то у него ведь белая, — и кричит мне: «Цвет моей кожи вопиет о грехах ваших, отец мой. Если вы хотите избавиться от меня, сорвите с себя сутану…» Как мне хотелось бы спасти его душу! Но теперь я боюсь его! Вы никогда его не видели, сын мой, нет?

— Видел, отец мой. Я даже думал о том, сколько сумею заработать, если мне удастся поймать его.

— Во имя неба, не делайте этого, сын мой!

Голос его вдруг взорвался воплем — словно взмолился испуганный зверь, прячущийся под сутаной, и старый священник сник, будто раздавленный собственным криком. Тень на кровати приподнялась и нетерпеливо вздохнула.

8 час. 30 мин.

— Ты выбросил собаку, Малик?

— Да, хозяин. Перед тем как ее выбросить, я, как вы велели, протащил ее за хвост по деревне, а потом взял толстую палку и перебил ей все кости. Голову тоже размозжил.

— Значит, моя обезьяна отомщена как следует.

— Келани, у которого жила собака, похоже, проплакал всю ночь, хозяин.

— Твои братья, Малик, только и умеют, что смеяться да плакать.

Амиго сел на табурет, перед которым стояло ведро воды. Малик взял губку и намылил ее.

— Сколько раз тебе говорить, чтоб ты лучше грел воду? — проворчал Амиго, сунув в ведро два пальца.

— Куска сухого дерева не найти, хозяин. Я никак не мог развести огонь.

— Это что же, я, значит, и кофе не смогу на завтрак выпить?

— Выпьете, хозяин. Я вчера налил горячей воды в термос.

— Да не дери ты мне кожу, свинья. Тихонько три… А что, правда, Малик, будто кровь альбиноса приносит счастье?

— Так говорят, хозяин. Но Кондело давно уже предназначен великому соба Мулали. Нагните голову, хозяин: на шее еще остался черный след от вашего ожерелья… Великий соба очень рассердится, когда узнает, что альбинос сбежал. Очень. Я думаю, Кондело — последний альбинос в наших краях… А теперь, хозяин, поднимите голову и не открывайте ни рта, ни глаз.

Малик ополоснул хозяину лицо.

— Когда я был совсем маленький, — продолжал Малик, — я как-то раз спросил у отца, правда ли, что альбинос тоже человек; отец у меня любил обо всем поразмыслить. И он ответил мне: раз вы, белые, которым известно все, никогда не защищали их, значит, хоть они и выглядят как люди, вы считаете их хуже нас, негров. — Он несколько раз зачерпнул кружкой воды и вылил ее на голову хозяину. — Если бы у Американо были такие волосы, как у вас, хозяин, он был бы счастливейшим из людей. А теперь встаньте.

Амиго встал, слуга же нагнулся и принялся снова намыливать губку. Затем присел на корточки, чтобы вымыть низ хозяйского живота.

— Тихонько, тихонько. Я боюсь щекотки, — сказал Амиго. — Малик, а ты веришь в бога? — неожиданно спросил он.

— Имя, которое я ношу, хозяин, — мусульманское имя. Но все же если по правде, то я частенько хожу в церковь, потому как отец Фидель что-что, а говорить умеет. Он даже как-то раз уговорил меня выбросить последний фетиш нашей семьи. Может, потому я и не могу никак скопить денег, чтоб жениться и…

— Никогда вы не ответите прямо, что ты, что твои братья, — с укоризной сказал Амиго.

— Так ведь нелегко это, хозяин. Очень нам хорошо раньше жилось с нашими идолами. Я, к примеру, никак в толк не возьму… Вытяните, пожалуйста, левую ногу, хозяин. Мы-то вот в бога верим, а верит ли он в нас? Нас, негров, очень это смущает. А раз так…

— Ты давно не видел своего младшего двоюродного брата? — снова прервал его Амиго.

Малик набрал опять воды и осторожно ополоснул хозяина с головы до ног.

— Да он такой проходимец, хозяин, — сказал Малик, снимая с гвоздя полотенце.

— Тогда пришли мне до полудня другого мальчишку. А то вот уж две недели, как у меня никого не было.

— Если хотите, хозяин, я могу позвать Американо. Он вчера вечером просил у меня ваш утюг, но я отказал.

Они вышли из тесного помещения, служившего ванной; старый слуга вместо зонтика держал над головой хозяина полотенце. Проводив Амиго до порога дома, Малик направился к хижине Американо.

— Эй, Малик! — крикнул Амиго. — Ты чистил мое ружье?

— Да, хозяин.

— Когда вернешься, приготовь поесть.

— Слушаю, хозяин.

— Да не забудь собрать хвороста.

— Не забуду, хозяин.

8 час. 55 мин.

Человек, от которого Кабаланго только что вышел, тоже боялся смерти. Кабаланго легко представлял себе, как тот стоит посреди реки жизни в том месте, где воды, сдавив его со всех сторон, усугубляют все слабости плоти, которые он, взывающий к лику прячущегося в тумане, непонятного бога, тщетно пытается вырвать из грешного тела. Но как, наверное, и слепой этот бог, Кабаланго тоже не мог понять, почему священник вдруг стал признаваться ему в постыдных своих грехах. Что двигало им — отчаяние, усталость или расчет? Или то, что Кабаланго лишь проезжий чужеземец?

Ему повстречались два негра; тот, что был постарше, поздоровался, и он услышал, как другой спросил:

— А если я соглашусь, он даст мне свой утюг?

Как все, кто чувствует, что жизнь разбита, и в одночасье связывает себя с другой, еще более неудавшейся жизнью, Кабаланго смог оторваться от отца Фиделя, окруженного призрачными распятиями с тяжелым взглядом языческих идолов, лишь только когда надрывно крикнул: «Простите меня великодушно»; он бросился к выходу, и тень священника слилась в его глазах с тенью, лежавшей на кровати; Кабаланго искал слова, которые могли бы помочь несчастному оправдать самого себя, но для этого нужно было, чтобы он, Кабаланго, оказался сильнее лежавшей на кровати тени и к тому же не боялся сорваться и начать рассказывать о собственном стоическом безразличии, о том, как он без единой жалобы решил противостоять жестоким ударам судьбы.

Какой-то ребенок обогнал его. Малыш вдруг поскользнулся и упал. Кабаланго помог ему подняться. По грязным коленям стекали струйки крови. Кабаланго взял его за руку.

— Где твои родители?

Ребенок зажмурился, преодолевая боль, затем проворно обтер руки о тесные трусишки, врезавшиеся в попку, и, ковыряя огромный грушеподобный пупок, указал пальцем на маленькую хижину, мимо которой только что пробежал. Далее все развивалось медленно, неспешно, как того требовали понятия вежливости и гостеприимства. Пока старик Келани приглашал его войти, Кабаланго услышал женские голоса и дважды повторившийся шлепок по сухой, натянутой из-за недоедания коже ребенка, напомнивший звук тамтама.

— Прошу, чужеземец, окажи мне честь…

Отказаться? Но почему? К тому же, может, удастся — не нарушая приличий — разуться и выжать из носков воду.

— Благодарю тебя за маленького Шакупу.

— Ну, это пустяки, — ответил Кабаланго. — Однако малыш расшибся. Надо бы поскорее подлечить ему ранки.

— Ничего, и так обойдется. Да у нас и лекарств-то нет.

Старик сел на циновку; Кабаланго неуклюже опустился следом за ним — ему никак не удавалось удобно устроить ноги.

— Ты прямо ни дать ни взять белый, — сказал Келани.

Упрек? Но Келани улыбнулся, показывая, что не хотел его обидеть. Обнажились чересчур редкие верхние зубы.

— Разувайся, господин. Прошу тебя, будь как дома.

«Как дома? А где это? Я ведь уехал добывать себе царство и…»

— Ой-ой-ой! Ты промочил ноги. И даже брюки внизу все мокрые. Зарай! Зарай!

Он мог бы так назвать свою принцессу. Такое имя вызывало бы у него желание целовать ее и показывать ей с балкона дворца, как пляшет от счастья их народ.

— Она еще не привыкла к новому имени, совсем недавно ее звали Жозефа.

Женщина подошла сзади, подтянув пань до самых подмышек.

— Отдай ей твои носки, господин. Она сейчас их постирает и высушит; и брюки тоже. Зарай, отведи его в спальню.

— Нет-нет. Носки я дам, а брюки не стоит.

— Господин у нас проездом, верно?

— Да.

— Из Европы приехал?

— Да.

Односложные ответы Кабаланго привели старика Келани в замешательство.

Подданные перестали плясать и, замерев, в своих черных сутанах похожие на обломанные сучья, подняли вверх кулаки — они грозили ему. Неужто за то, что по рассеянности он не помешал дьяволу обрядить их в сутаны?

— Может, я плохо говорю по-французски, господин?

— Нет. И зови меня Кабаланго.

— Французский я учил в соседней стране, но уж больно давно… Я и теперь нет-нет да и схожу туда. Здесь редко найдешь работу. А когда она есть, так только каторжная.

Келани вдруг на мгновение умолк, насторожившись, словно кот. Но то просто дождь снова застучал по траве.

— И все же я благодарю бога, — успокоившись, продолжал Келани, — я-то ведь вольный…

Отчего он с такой грустью произнес слово «вольный»?

— Хотя здесь вольным можно стать, только когда совсем уж ни на что не гож. Стар я, слишком стар, даже для самого себя, Кабаланго.

— Почему же ты не захотел жить в другом месте?

— Почему?

Келани поднял руку. Искал слово поточнее? Рука безвольно упала на колени, как бы подчеркивая всю бессмысленность его жизни.

— Трудно это.

А почему сам он так стремится в родную деревню — затем только, чтобы там умереть?

— Понятно. Как тебя зовут?

Келани улыбнулся.

— У меня два имени, как и у моей двоюродной сестры Зарай. Для португальцев я — Этьен. А для себя самого — Келани… Мне известно, что я теряю, живя здесь, но я знаю и то, чего лишусь, если поеду куда-то еще.

— Ты хочешь до конца разделить жизнь твоих соотечественников?

— Этого я не говорил…

Келани снова превратился в недоверчивого кота; в голосе появились покорные, чуть ли не раболепные нотки — кот испугался. Неужели Келани принимает его за провокатора? К отцу Фиделю он испытал жалость. Теперь в нем возникло чувство, близкое к состраданию… или нечто вроде симпатии. Сострадание или симпатия? Кабаланго никак не мог дать точное определение своему чувству. В мир белых он вошел, как входят в ярко освещенное пространство. Но в мире том оказалось великое множество запертых дверей. Крепко запертых. И отворить эти двери, за которыми таились несметные богатства, можно было лишь с помощью неведомых слов. А пока он, надрываясь, стремился набрать их как можно больше, другой мир, напоминавший о себе певучими и мужественными звуками родного языка, отходил все дальше и дальше. Итак, симпатия или сострадание?

— Я просто хотел сказать, что тобою руководит чувство братства, — попытался прояснить свою мысль Кабаланго.

— А я уж подумал, что ты говоришь о… о… Слова никак не могу вспомнить, — сказал старик Келани.

— О солидарности?

— Во-во. Я решил было, ты толкуешь о солидарности. Потому что братство хозяева мои еще терпят, а уж солидарность — ни-ни.

Старик Келани снова размяк. Да, конечно же, он достоин симпатии. «Если бы я еще говорил как следует на банту…» Но теперь он, Кабаланго, — всего лишь клочок ничейной земли, где, мешая друг другу, растут слова двух языков.

Взгляд его упал на радиоприемник, висевший на стене, над головой Келани.

— Вот оно, братство-то, — проговорил тот и кивнул, не оборачиваясь, в сторону приемника. — Беда только — не работает.

— Ты хорошо говоришь на своем языке? — спросил Кабаланго.

— Конечно. Я вообще-то банту. А ты?

— Я — тоже. Но язык я почти забыл.

Келани взглянул в лицо Кабаланго и, удовлетворенный увиденным, протянул ему руку.

— Ты куришь трубку, Кабаланго?

— Нет. Я болен. Но если хочешь, кури: мне это не мешает.

— Пришли они к нам в пятнадцатом веке, а сейчас у нас — двадцатый. Так разве мы — банту, брат мой?

Кабаланго никогда не задавал себе подобного вопроса. Что же ответить, чтобы обрести полное согласие с самим собою и с этим человеком, который позволил голосу братства заснуть во чреве мертвого транзистора?

Дождь. Ветер донес до них букет влажных запахов земли. В дом стремительно вошел мужчина. И принялся тщательно вытирать ноги о груду тряпок.

— Это мой зять, Сантос.

Прежде чем поздороваться, Сантос вытер руки о свои залатанные штаны.

— Я вот говорил нашему брату Кабаланго — он проездом у нас, — что португальцы здесь уже больше четырехсот лет.

Сантос улыбнулся. Потом опустил голову и принялся с силой растирать себе грудь.

— Кабаланго — тоже банту, — продолжал старик Келани, — он приехал из Европы.

Этим Келани как бы сказал: можешь его не опасаться. Кабаланго вытянул на минутку ногу и снова подогнул ее под себя. Только сейчас он заметил в углу большой застекленный шкаф, в котором громоздились стопками пиалы. На других полках — пузатые горшки, стаканы. Рядом со шкафом — огромная и очень высокая кровать, застланная пестрым ковром. Все это создавало впечатление, что живут тут люди состоятельные. Однако слева зияла пустота, еще больше сгущавшая сумерки. Кабаланго смутно различил там свернутые циновки. За стеной слышались тихие женские голоса.

Напротив сидел мужчина, готовый доверить ему, Кабаланго, — без всякой уверенности в том, что на него не донесут, — и собственную жизнь, и жизнь своего зятя. И все только потому…

— Так, значит, и ты — банту?

Только потому, что он — банту. Часто именно так он и представлял себе свою империю — большая единая семья. Даже имя у них должно быть одно, а если вдруг империя распадется, стоит лишь сказать: «Я — Кабаланго», и тотчас получишь помощь от другого Кабаланго.

— Да, банту из соседней страны, — ответил он.

Теперь они еще решат, что их беды ему безразличны. Это самое худшее, что только может случиться в его империи. Страна распадется, и подданные сбегут. Вместо того чтобы каждый, словно кусочек расколотого зеркала, отражал единую сущность. Этот образ зеркала, разбитого на кусочки, настолько овладел его сознанием, что он, к собственному изумлению, произнес одновременно с Сантосом:

— Это белые разделили нас.

Простая констатация факта? Голос его невольно вторил воинственной интонации Сантоса, и он услышал в нем эхо былой силы, которая оторвала его когда-то от родной деревни, воздвигнув перед ним вершины будущего его царства.

— Ты не забыл главного, Кабаланго, — сказал Сантос, подсаживаясь поближе к нему.

— Если бы я мог снова научиться так же удобно сидеть на земле, как вы, быть может, мне…

Послышался детский смех. И тотчас — словно подхватывая веселье — захлопали в ладоши, заглушая монотонный стук дождя по крыше. Тихо — будто зажурчал ручеек — возник дрожащий голос, долетел до них и заполнил всю хижину песней, какую часто пела ему мать, подбадривая сиротку: расти, расти, становись большим и сильным. Ему почудилось, что голос этот — как бы нить, которую разматывает память, возвращая его к единственно важному воспоминанию детства, смешанному со всеми тайнами и чарами джунглей.

— …быть может, мне еще и удастся снова стать банту, — закончил Кабаланго, когда голос умолк.

Старик Келани прислонился к стене, машинально посасывая угасшую трубку.

— Да, белые… — начал Сантос.

Остального Кабаланго не слышал. Белые. Слово это вышагивало в его мозгу, тяжело стуча башмаками по асфальту; башмаки давили все на своем пути. Не щадили ни трав, ни животных.

«В некотором царстве…» Принц Кабаланго непременно обрядил бы своих подданных в поющие туфли, и во всем царстве воцарился бы вечный праздник.

— Португальцы всегда оказывались сильнее, потому что мы не связывали братство с солидарностью, а раз так…

Кто это сказал? Келани или Сантос? Когда Кабаланго, склонившийся над затекшим коленом, поднял голову, он встретил дружеский взгляд Сантоса.

— Знаешь, Кабаланго, что означает для моего зятя слово «солидарность»? Он говорит, что это — пиф-паф. А братство, говорит он, это…

— Ты чем занимаешься, Сантос? — прервал старика Кабаланго.

— По правде говоря, — не без колебания признался тот, — по правде говоря, я работаю на наш фронт освобождения. Время от времени помогаю товарищам переходить границу или передаю им сведения о перемещении колониальных войск.

— Если бы все банту протянули друг другу руки… — сказал Келани.

— А ты, Кабаланго, скольких банту ты мог бы уговорить помогать нам в нашей борьбе? — прервал его Сантос.

Скольких? Великий принц Кабаланго, окруженный своими подданными, доведенными до скотского состояния несметными силами зла, прошептал про себя: «Братья мои, с этого дня во всех иссушенных сердцах должен звучать призыв: «Жаркий огонь предков вспыхнул, наконец, в глубине остывших черных душ, вот уже пятьсот лет спящих мучительным сном на этой затихшей земле!» Довольно вам покорно склоняться перед горестями и превратностями судьбы…»

— Ты не отвечаешь, Кабаланго?

Он вздрогнул, точно его укололи.

— Я никогда никого ни в чем не убеждал, — ответил он. — Какими словами…

— Достаточно было бы рассказать об этой собачьей жизни, о молчании, в котором повинны все, о великих принципах…

— Амиго вчера повесил мою собаку, — тихо сказал старик Келани.

Сантос умолк и, положив руку на плечо Кабаланго, не без иронии с улыбкой заметил:

— Очень ленивая была собака: с голоду готова была подохнуть, лишь бы не охотиться.

Келани поднялся и ушел туда, откуда доносилась песня.

— Я думаю, говорить нужно было бы о смерти.

— Почему, Кабаланго?

— Потому что смерть здесь не проблема, жизнь — проблема. А надо, чтобы проблемой снова стала смерть.

Ему хотелось бы добавить: «Надо, чтобы я стал последним банту, который поверит в сказку», но он не решился.

— Ты хочешь сказать, что все мы в плену скорее у смерти, чем у жизни?

— Да, что-то в этом роде. Пусть человек будет волен в своей смерти, а не считает ее знамением судьбы…

Старик Келани вернулся с носками Кабаланго и протянул их ему.

— Знаешь, Кабаланго, почему он повесил мою собаку? — спросил он. — Знаешь, что он сегодня утром сделал с ее телом?… Он приказал своему слуге расколошматить ее, растоптать, раздавить, раз…

Кабаланго вспомнил о соратниках капитана Давида, которых повесили, а затем сняли с виселицы и надругались публично. Он принялся натягивать носки, пытаясь отрешиться от жалобного голоса старика Келани, но в ушах вместо этого с нарастающей силой зазвучали крики отчаяния тысяч несчастных; потом крики эти слились в оглушительные стенания скорбящих, и ему почудилось, будто на мгновение промелькнули перед ним лица матери, капитана Давида, отца Фиделя и маленького сиротки, подпрыгивающего в надежде дотянуться до звезд.

— Он еще первый бросится ловить нашего альбиноса, — заключил Келани.

— А в чем альбинос провинился? — спросил Кабаланго.

— Да ни в чем! Только в том, что он альбинос, — ответил Сантос. — Считается, что кровь альбиноса приносит удачу. Вообще-то многие наши вожди охотятся за ним.

— Разве можем мы по-прежнему считаться банту? — дрогнувшим голосом с трудом произнес Кабаланго.

— Мы — португальцы уже пятьсот лет, — насмешливо заметил Сантос.

9 час. 45 мин., в 65 км от Вирьяму.

Больше двух часов они шли молча. В чаще, сквозь которую они пробирались, он временами, казалось, различал в тени густых намокших ветвей силуэт Энрике. Командир шагал впереди, со свистом разрубая мачете воздух и расчищая путь в этом могильном склепе из листьев и лиан, среди которых роились насекомые. Время от времени над ними погромыхивал гром; при каждом его ударе джунгли покорно замолкали, и тогда, по мере того как отряд продолжал непреклонное свое продвижение, надсадное уханье мачете командира разносилось над зеленым, испуганным чудовищем, словно крик, возвещающий о победе человека. Потом джунгли снова устремлялись ввысь хитросплетеньем зеленых крон, и ему хотелось в утробном вое выплеснуть из себя свой ужас. Как бы в подтверждение тщетности попытки к бегству где-то тоскливо взвыла обезьяна, но крик оборвался, едва успев вылететь из ее груди.

Зачем понадобилось ему искушать дьявола? Его отец, комендант ди Аррьяга, узнав, что он не хочет поступать в колониальную армию, прислал ему в прошлом месяце длинное письмо. Семья их, напоминал отец, немало сделала, чтобы Португалия стала империей, и сохранить ее — святое их дело. Это был самый уязвимый из его доводов. «Нельзя допустить, чтобы кто-то имел право сказать, что один из ди Аррьяга умер не во славу Священной Отчизны!»- писал в заключение отец. Ему пришлось надеть очки, чтобы разобрать мелкий, нервный, узловатый почерк: «Агостиньо, недолго ждать того часа, когда придет сильный человек, который подведет итог ущербу, наносимому все более многочисленными бандами глупцов нашему народу, взрастившему тех непризнанных крестоносцев, что, презрев счастье детей своих, и по сей день несут спасительный свет христианства туда, где еще царит варварство. В Бразилии мы уже достигли чуда — учредили справедливое, многонациональное общество…»

— Хозяин Агостиньо, ставьте ноги след в след командира, не то вас и вправду змея укусит, — сказал Луис.

Агостиньо услышал в его голосе неизбывную усталость, точно Луис оставил частицу себя там, рядом с Энрике, под тяжестью холмика вязкой земли.

Далее его отец, комендант ди Аррьяга, писал: «Ценою тысячи ухищрений, исполненных любви, милосердия и упорства, мы начали понемногу достигать и в других наших провинциях поистине чудесных результатов: из отвратительных гусениц мы превратили негров в куколок, которые могли вот-вот обернуться великолепными бабочками. Однако глупцы, мечтающие занять наше место, подговорили негров взломать свой кокон с помощью оружия. Глупость — болезнь заразная, и кое-кто уже подцепил ее микробы, усвоив первую заповедь своих вожаков — вопиющую ложь. И хотя этих головорезов, нападающих на мирные португальские семьи, всего какая-нибудь сотня, они объявили себя освободителями. Однако благодаря энергии нашей администрации и доблести нашей армии мы здесь по-прежнему заставляем всех уважать порядок и законность.

Приезжай к нам на каникулы. Об этом что ни день говорят твои мать и сестра. Пожив у нас, ты сможешь составить себе впечатление о величии и благородстве нашей миссии. И тогда ты увидишь, сколь нуждается Священная наша Отчизна в том, чтобы еще один ди Аррьяга продолжал высоко нести знамя Цивилизации…»

Выйдя на поляну, над которой висела пелена тумана, прорезаемая полосками дождя, они снова увидели небо, и командир объявил привал. Перед ними вставала, ожидая их, новая стена джунглей. Агостиньо подумал, что и там тоже полно опасностей.

Они расположились прямо под дождем. Командир разломил оставшийся со вчерашнего дня кусок лепешки. Агостиньо с отвращением взял свою долю и брезгливо понюхал, прежде чем откусить. Эдуардо встал и, обломив ветку, вернулся на место. Он тщательно ободрал с нее листья. Они что же, собираются бить его? Не успел Агостиньо сойти с самолета, отец ему сказал: «Даже те, кого ты видишь сейчас здесь, хоть и одеты они так же, как мы, прячут под маской услужливости невероятный садизм… Ты еще узнаешь их, сын…»

— Возьми-ка, Агостиньо, — сказал Эдуардо, протягивая ему пригоршню листьев. — Надо хорошенько разжевать их и проглотить сок. Помогает от лихорадки.

Действительно, у листьев был привкус хины. По примеру остальных Агостиньо взял лист, положил его между двумя кусками лепешки и отправил все в рот.

— Нам придется обходить некоторые деревни, — сказал командир. — Ваши могут схватить нас.

— Что вы собираетесь делать со мной?

— Вот установим связь с фронтом и решим твою судьбу, — ответил командир. — Но в принципе мы меняем вас на товарищей, захваченных твоим отцом.

— Значит, мы еще не в свободной зоне? — спросил Агостиньо.

Командир уловил в его тоне иронию. Но никак не отреагировал — лишь приказал своим спутникам проверить оружие.

— Ничего-то вы не понимаете, молодой человек, — только и сказал он.

Потом, достав из кармана промасленную тряпку, стал протирать винтовку.

— Вы знаете, что в Португалии вас считают мелкими бандитами, из которых коммунисты сколачивают шайки? — продолжал Агостиньо.

И, чтобы немного смягчить наивность и глупость своего утверждения (на какую-то секунду перед ним всплыло лицо отца, произносящего эти слова), он с вызовом сказал:

— Даже у нас, в Португалии, и то время от времени появляются мелкие правонарушители.

Вместо ответа командир вскинул винтовку и подстрелил птицу. Луис бросился ее подбирать. Джунгли на мгновение поглотили его и вытолкнули обратно.

— Если ты еще раз оставишь винтовку, Луис, — проворчал командир, — я отдам ее другому.

— Извиняюсь, командир, но, промедли я, нам бы птицу нипочем не найти.

Снова тишина, хранящая в себе, словно укрытое в памяти эхо, звук выстрела.

— Вы мне не ответили, командир, — продолжал Агостиньо, скорее стараясь взорвать эту дикую тишину, нежели желая услышать объяснение.

Эдуардо прицелился в него и, нажав на спусковой крючок, щелкнул губами: «Пам! Пам!» Луис, увидев, как Агостиньо вздрогнул, громко расхохотался. Агостиньо же, стремясь вернуть себе присутствие духа, выплюнул кусок лепешки.

10 час. 16 мин.

Он не выдержал и постучал в соломенную дверь жилища старика Ондо. Быть может, невидимая рука, со вчерашнего дня тянувшая нить между ним и альбиносом, проявит себя, наконец, более определенно. Никто не ответил, и он приоткрыл дверь; в нос ударил спертый, резкий запах, какой бывает в овчарнях, — он чуть не задохнулся. При его появлении старик Ондо дунул на фитиль масляной лампы. Затем взял в руки большую черную книгу. Очевидно, Библию. В одном углу хижины стояла лужа, а над ней, сквозь дыру в крыше, виднелся кусок бледного неба. Узнав Кабаланго, старик Ондо потряс неизвестно откуда взявшейся кипой листков, словно продолжая прерванный разговор.

— Все здесь, — вскричал он исступленно. — Никто не хочет меня слушать, потому что я — их нечистая совесть. Но господь когда-нибудь меня услышит и отделит зерна от плевел.

Голос его креп, ширился, и Кабаланго подумалось: если бы человек этот стоял сейчас посредине гулкой долины, весь мир услышал бы его. Однако здесь, в промозглой хижине, где ботинки Кабаланго утопали в грязи, слова, рожденные мощным, яростным вдохновением старика, теряли свою значимость.

— Ты доказал уже величие своего ума, чужеземец, посетив старика Ондо. Так послушайся же моего совета: уходи скорее отсюда, ибо деревня эта прогнила насквозь, до корней деревьев. И когда ты услышишь позади себя крики отчаяния или смертной муки — не оборачивайся… Каждому, чья родина порабощена, чужеземец, нужно возвышать не только свою душу. Нужно отвечать и за души своих предков, а это тяжелее всего, ибо они больше нашего были отягчены низменными инстинктами и крепче закованы нашими властителями. А уж потом нужно заботиться и о своей. Да, отныне каждый негр должен носить в себе две души. Вот почему нам бывает так трудно приобщиться к святости. Ибо первая душа, родившаяся и умершая при колониализме, осквернена всеми страхами прежнего плотского своего обиталища, и от земного пребывания в ней осталось лишь головокружение взлета. И всякий раз, когда ты пытаешься возвысить ее, она принимается так нахваливать твоей собственной душе скотские наслаждения грязи, а та в ответ так отбивается да противится, что вдвоем им почти всегда удается заставить тебя дрогнуть — либо из покорности, как, к примеру, Келани, либо из угодливости, как, к примеру, Малика, либо из стыда за себя, как, к примеру, единственного моего сына Американо, либо… А не то тебя так ослепят всяческими суевериями и предрассудками, что ты уже готов принять участие в охоте на него.

— В охоте на кого? — переспросил Кабаланго.

— Я говорю о нашем альбиносе. Вчера они не дали мне говорить. Но в том-то все и дело, чужеземец.

Пальцы Ондо снова погрузились в кипу листков, он так торопился найти нужное место, что рассыпал их.

— Я все хорошо помню, — сказал он, складывая листки. — Тогда я не был еще таким, как теперь. А был одним из первых ассимиладо[8] в нашей округе… Отцы иезуиты научили меня читать. Но их давно прогнали, ибо они слишком рьяно верили в то, что все люди равны. Я тоже, впрочем, в это верил, пока их не изгнали отсюда. А потом наши хозяева легко убедили меня в том, что равенство измеряется степенью «цивилизованности». Благодаря высокому рождению — отец мой был великим соба, — образованию и данной мною клятве отказаться от всех привычек и обрядов предков я стал ассимиладо, то есть как бы приемышем, имеющим чуть больше прав, чем другие негры, но гораздо меньше, чем белые. И тогда я стал смотреть на моих братьев сверху вниз. Я нещадно их эксплуатировал — не хуже любого белого — на моей плантации, занимавшей добрых сорок гектаров. Вот тут-то и были обнаружены неподалеку алмазы. И все быстро покатилось под гору. Меня вынудили продать плантацию, и я пошел работать в контору Алмазной компании. Время от времени, когда несчастные парни пытались бежать из шахт, меня призывали вспомнить о «патриотизме», и я помогал белым ловить их. Так что по убеждениям я был тогда истинным португальцем…

Как-то раз я узнал, что мать альбиноса убили. Мы были из одной деревни. И когда встречались, она нередко называла меня «брат мой». Я и до сих пор не знаю, что заставило меня взяться за поиски убийцы — ведь никто не подавал никакой жалобы. Быть может, этим я хотел показать, что способен защитить подданную моего отца? Впрочем, «стал искать убийцу»- громко сказано, потому что он направо и налево хвастался своим преступлением. А может быть, я счел необходимым дать людям понять, что ее ребенок принадлежит мне? Не стану скрывать от тебя: с самого его рождения мы, трое или четверо метисов и ассимиладо, прямо-таки благодарили небо за такой дар. Я часто ходил — да, думаю, и другие тоже — с подношениями к его матери, так что она больше двух лет могла не торговать собой. Говорят, кровь альбиноса, если смешать ее с кое-какими травами, дает силу и могущество. Когда я был совсем маленький, отец однажды привел к нашей хижине связанного альбиноса. Две ночи все мы плясали от радости. На третью ночь, при мне, отец подвел альбиноса к большому калебасу и ударом ножа убил его. Затем он разрубил тело на куски и поделил его между всеми жителями деревни. Иные куски он тщательно упаковал и отослал своим ближайшим друзьям. Потом кровью альбиноса он умыл меня, всех моих братьев, вымазал себе руки и лицо и сделал подношение семейному фетишу. Я рос в спокойной и непоколебимой уверенности, что отныне я защищен от злой судьбы, и, когда стал ассимиладо — а это большая удача, — увидел в том лишь волшебное действие крови принесенного в жертву альбиноса…

Но на поиски убийцы несчастной женщины меня подвигли не угрызения совести. По правде говоря, я собирался лишь пристыдить его публично, поскольку он был всего-навсего солдат, да к тому же, по матери, негр. Но в ответ на мои увещевания он стал божиться, что от преступления своего даже получил удовольствие, так как жертва его — самая обыкновенная шлюха, которую небо решило покарать, послав ей сына-альбиноса. И поскольку все, казалось, одобряли его, он подозрительно, с видом превосходства, посмотрел на меня и сказал: «Может, ты защищаешь ее потому, что она называла тебя «брат мой»?» Вот тут-то, наверно, я и заколебался, а он тем временем все говорил, что раз совесть его совсем не мучит — значит, его направляла рука всевышнего. И добавил: мол, жалеет только об одном — надо было уж заодно прирезать и ее ублюдка-сына. «Меня бы мигом тогда повысили в чине. Правда, и теперь еще не поздно», — самодовольно заключил он.

В ту пору отец Фидель взял уже под защиту несчастного малыша. Я женился — так человек прикладывается к бутылке, чтобы забыться. Время от времени я отправлялся на розыски Кондело — альбиноса, — но если он и подпускал меня к себе, то идти ко мне в дом всегда отказывался; позже я узнал, что приходить ему запретила моя жена — из страха, как бы ребенок, которого она ждала, не родился альбиносом… Впрочем, если бы я мог знать, каким он вырастет, я заставил бы ее избавиться от этого ребенка. Ты видел моего сына, чужеземец?

Голос Ондо звучал все тише, он вел свой рассказ устало, монотонно — в тон унылому шуму дождя, и Кабаланго почувствовал, что вырывается из мистической атмосферы хижины и слова старого ассимиладо, пытавшегося разобраться в душах человеческих, теряют силу.

— После того как отец Фидель отвернулся от Кондело, начальник почты продал мальчишку одному соба. Так что если теперь они его схватят, то, наверно, принесут в жертву.

Кабаланго закашлялся.

Когда, сплюнув, он обернулся, старик Ондо стоял на коленях и благоговейно целовал ему ноги. И вдруг обратился к Кабаланго со страстной, душераздирающей мольбой:

— Не покидай меня, чужеземец. Один я чувствую и вижу их; и они знают, что я совсем один. Они недовольны тем, что я тебе все рассказал. Только и ждут, когда ты уйдешь, чтобы обрушить на меня ненависть свою и захватить в свои сети мою душу. Разве ты не слышишь, как она на плечах моих взывает о помощи? Помоги мне, чужеземец, спасти ее. Молю тебя.

Кабаланго выбежал под дождь, унося с собой тягостное воспоминание о несчастном, распростертом на грязном полу своей хижины в неистовой попытке спасти свою душу.

11 час. 30 мин.

Собака семенила впереди, опустив голову, принюхиваясь к вьющейся в траве тропинке. Следом бежал альбинос, с наслаждением вдыхая напоенный свежестью воздух. Он приостановился, укрывшись за ветвями, прислушался и, успокоившись, в приливе радости снова пустился в путь. Однажды отец Фидель рассказал ему про человека такого доброго, что птички слетались к нему и клевали пищу у него из рук. Л почему же он, Кондело, всегда внушает им страх?

— Ведь я никогда не причиню вам никакого зла, — сказал он, обращаясь ко всем птичкам на свете. Он долго раздумывал над этим, прикидывая и так, и сяк, потом с грустью, как человек, отвергнутый себе подобными, сказал: — Вас тоже пугает цвет моей кожи, да? Но вы спросите у Терпения.

При звуке своего имени собака оглянулась, подбежала к нему и потерлась о его ноги.

— Я вот говорю птицам, что ты не обращаешь внимания на цвет моей кожи. Слушай, Терпение, ты ведь зверь, может, ты понимаешь их язык. Расскажи им, что мы с тобой задумали сделать, когда доберемся до нашей мамы. Но только погоди, дай нам хорошенько спрятаться. Не то ты своим лаем еще наведешь на наш след людей… Сегодня вечером, к примеру, ты выйдешь из нашего укрытия и с верхушки дерева, на которое я помогу тебе взобраться, позовешь птичек. А когда они прилетят, я тихонько приближусь и, пока ты будешь говорить с ними, стану гладить их по головкам, они поймут: я — добрый, и тогда мы все возблагодарим ночь, которая умеет уравнять все цвета… Господь бог, сотворяя человека, должен бы был приклеить сердце ему на лоб. Тогда мелким тварям легко было бы узнавать, к кому можно приближаться, а к кому — нет. Мы скажем об этом нашей маме и еще попросим у нее большое поле с хорошенькими домиками, где поселятся те, на кого охотятся люди.

И они побежали друг за дружкой по склону. Со дна долины Кондело заметил высокую гору, одетую деревьями и тишиной. Собака посмотрела на него, радостно виляя хвостом.

11 час. 30 мин.

Кабаланго сел, моля бога, чтобы кашель не напал на него здесь, среди людей. Амиго небрежно развалился на стуле, держа между ног большое охотничье ружье; на столе перед ним стояла коробка с патронами. Робер открыл коробку, взял два патрона и внимательно их осмотрел. Жермена сделала то же самое. Амиго с важным видом наблюдал за ними. Из кухни вышла Мария и с вечной своей улыбкой подошла к столу.

— Вы звали меня, господин?

Робер даже не поднял головы. А Жермена глубоко вздохнула и, зажмурясь, быстро положила патроны обратно в коробку. Амиго громко расхохотался; Робер же, явно нервничая, движением руки отослал служанку.

— Зовешь ее, она не слышит, а когда не зовешь — тут как тут, — проворчал Робер.

— Все они такие, эти негры, — бросил Амиго и опять расхохотался. Затем, переведя дух, вытер глаза и с серьезным видом добавил:- Все — сволочи. — Тон был такой жесткий, что Кабаланго обернулся. Амиго заметил это и вызывающе повторил:- Точно, все сволочи, до единого. Как-то раз я велел слуге прибрать мои вещи, а то валяются где попало, — и знаете, где я нашел их на другой день? В холодильнике: все мои трусы он сложил в морозилке — хорошо еще, что холодильник не был включен.

— Вы правы, Амиго, — подхватила Жермена, — из них даже хорошего боя не сделаешь.

— И учтите, Жермена: если и найдется хоть один, пригодный на что-нибудь, он никогда не живет долго. — Высказав эту великую мысль, Амиго закрыл коробку с патронами и сунул ее в карман.

— Как же вы их хорошо знаете! — воскликнула Жермена.

— Еще бы, я ведь тут родился.

Робер, казалось, только сейчас заметил Кабаланго; развернув стул, он сел к нему лицом и спросил, не хочет ли Кабаланго выпить. И, не дожидаясь ответа, крикнул:

— Мария! Мария!

— Пари держу, что не услышит, — усмехнулся Амиго.

— Не беспокойтесь, я за ней схожу, — сказал Кабаланго.

Как только он вышел, Жермена придвинула стул к Амиго.

— Он не из местных и, видно, тяжело болен. И при этом такой замкнутый, что никак к нему не подкатишься…

— Если он вам надоест, — прервал ее Амиго, — позовите меня: больной он или здоровый, я ему мигом дам пинка.

— О, теперь это не так уж и важно: мы скоро возвращаемся, — сказал Робер.

Он откупорил бутылку и снова наполнил стаканы. Не успел он разлить вино, как Амиго поднес свой стакан к губам. Кабаланго вернулся. Вскоре появилась и Мария со стаканом воды.

— А он бережлив, наш чужеземец.

Кабаланго выпил воду, не обратив внимания на реплику Амиго.

— Слушай, чужеземец, бумаги-то у тебя в порядке? — продолжал Амиго уже более миролюбивым тоном.

Кабаланго сделал вид, будто шарит по карманам, но португалец театральным жестом его остановил:

— Я спросил, заботясь исключительно о ваших интересах! А то у нас тут начали шнырять разные проходимцы, явились сюда вроде бы освобождать страну, — объяснил он.

— Все это и подгоняет нас поскорее уехать, — сказала Жермена. — Но если и дальше будет так лить, я не представляю себе, когда же сможет прийти автобус.

«Неужели мне не удастся достойно дожить даже до собственной смерти? Ведь если автобус задержится, что будет со мной?»- подумал Кабаланго. Амиго попросил подать еще одну бутылку и взглянул на Жермену.

— Вы, как мужчина, не должны позволять ей волноваться понапрасну, Робер, — покровительственным тоном изрек он. — Вы ведь давно поселились в Вирьяму и должны бы знать, что эти так называемые «освободители» всего-навсего шайка трусливых, голодных фанфаронов, от которых любая страна жаждет поскорее избавиться. Их агрессивность старательно направляют в определенную сторону, снабжают их оружием и говорят: «Ступайте, освободите ваших братьев», от души желая, чтобы они поскорее свернули себе шею. Но на сей счет они могут не волноваться. Мы всех их прикончим. Потому что наша страна не колония, а провинция Португалии. Да и от кого освобождать-то? От нас, что ли, которые родились здесь и чьи предки научили их не пожирать друг друга?

Все это Амиго выпалил одним махом, будто тысячу раз повторенный урок, нежно похлопывая Жермену по сухоньким ручкам.

Когда он умолк, Робер откупорил бутылку.

— Благодарю вас, друг мой. Но мне нужна ясная голова: предстоит ведь еще заниматься альбиносом, — вздохнул Амиго.

— Да-да, я вчера узнал, что он сбежал, — сказал Робер.

— Уезжать надо поскорее, — повторила Жермена. И передернула плечами, будто собираясь взлететь. — Как его увижу, так прямо бога благодарю за то, что у меня нет детей, — добавила она.

— А я вот доволен: это будет мой первый альбинос, — сказал Амиго.

— Помнишь, Робер, тот день, когда ты его напоил?… Вы бы, Амиго, поглядели на мужа, когда они сидели тут рядом — Робер и тот, весь белесый, а глазки моргают, моргают и бегают по сторонам. Я тогда спряталась и принялась молиться: «Хоть бы с дорогим-то моим ничего не случилось».

Робер напыжился и вдруг заговорил нараспев, как выходцы из марсельских трущоб:

— Вообще-то говоря, она права, Амиго, я видал кое-что и похуже негритянского альбиноса. — Он еще выше задрал свою вытянутую, как тыква, голову и, зажмурившись, допил стакан. — Мои родители были небогаты, — продолжал он тихо, будто читая молитву, — но в глаза это не бросалось. Жили себе скромно и жили. Все мечтали сделать из меня человека… В школе поначалу я учился хорошо. Тогда они уж и вовсе размечтались и даже стали залезать в долги, потакая всем моим капризам. Как у любого француза из средних слоев, представление о жизни у них было чисто обывательское. Получить диплом и стать чиновником. Они не понимали, что я много занимаюсь лишь затем, чтобы доказать самому себе: могу, мол, вбить себе в голову всяких знаний не меньше, чем любой другой… И только потом, уже кончая школу, я не на шутку заскучал; причиной тому и пример отца, который в конце каждого месяца выкладывал на стол свое скудное жалованье и, деля его на смехотворно малые кучки, приговаривал: «Это — на квартиру, это — на жизнь, это — на то, это — на се»… И вот, представляя себе размеренную жизнь чиновника, какую они определили и для меня, думая о все растущей сумме долгов, я решил, что должен приготовить им какой-нибудь сюрприз — взять и совершить нечто грандиозное. Но грандиозное люди совершают только в книжках. Если ты это уразумел, значит, стал взрослым. Я ночи напролет представлял себе, какие подвиги совершу, но первый же луч солнца все рассеивал, возвращая меня к монотонному существованию, слагавшемуся из бесчисленных условностей. И вот в один прекрасный день я понял — точно на меня вдруг снизошло озарение: вся жизнь состоит из глупейших ограничений, каждый сам кузнец своего счастья и для каждого хорошо лишь то, что ему по вкусу. Эта теория как нельзя более отвечала моим чувствам — вернее, она подкрепляла бредовые полеты моей фантазии, давая им моральное обоснование, делая их чуть ли не реальными. И тогда самая грандиозная мысль, которой я до сих пор инстинктивно побаивался, завладела всем моим существом. Мысль о мошенничестве. Хочешь преуспеть — будь, по примеру великих мира сего, чуть менее честным, чем другие, то есть чуть более изворотливым. Тут как раз началась война. Я выждал немного и, едва стало ясно, что победа за немцами, начал с ними сотрудничать. Для начала я засадил кредиторов моих родителей, а потом и других людей, которые отказывались признавать все то, что нацизм нес усталому, не способному на великие дела миру. В награду нацисты позволили мне заняться черным рынком — я даже начал преуспевать. Когда же произошла знаменитая высадка, меня объявили военным преступником… Так что, Амиго, я видел кое-что и похлеще, чем ваш альбинос.

— Вот тогда-то Робер и познакомился со мной, — с гордостью заключила его супруга, — и мы приехали сюда.

— В общем-то, мы не жалеем, — подхватил Робер. — Да, мы хлебнули немало, но теперь все это вот-вот кончится. Вчера я сделал Жермене сюрприз из сюрпризов и…

Жермена сунула руку под стол и ущипнула супруга. Амиго уловил ее движение, но сделал вид, будто ничего не заметил.

— Лучше расскажи ему, Робер, что говорил тебе альбинос.

— Ах да, верно… Когда он появился на пороге, мне пришла в голову мысль, что я никогда еще не видел пьяного ребенка. Вино, как известно, развязывает язык, и мне захотелось узнать, что таится в голове у такого парнишки. Он выпил один стакан, другой — все с видом этакого невинного чертенка. Я уже начал терять терпение и готов был вытолкать его взашей, как вдруг он возьми да и спроси меня, почему, мол, он — ни настоящий негр, ни метис? Потом положил руку рядом с моей и говорит: «Кожа у меня белее, чем у вас, а я не белый». Мне приятно было видеть, как он скис, и я порадовался тому, что мне пришло в голову напоить его. А он все сильнее впивался ногтями мне в руку, так что в конце концов я не выдержал и отдернул ее, мазанув при этом его по плечу. Плечо, чувствовалось, было худенькое — он и весь-то ведь тощий — и покрыто желтоватым пушком. А уж холодное — как лед! Я сразу вспомнил белых ящериц, что сидят на стенах, — кажется, их зовут гекконы. И вот у меня вдруг возникло ощущение, будто передо мной геккон, — то же чувство бывает, когда дотронешься до ящерицы — будто вымазался в грязи. Такого человека нельзя полюбить — этого и требовать невозможно: милосердие не может быть безграничным, это уже мазохизм. У нацистов мне как раз и нравилось то, что они стремились создать царство любви, но любви разумной. Нельзя же, в самом деле, требовать, чтобы любили человека, похожего на этих омерзительных гекконов.

Робер замолчал и плеснул себе вина в стакан.

— Прости, Робер, но ты уж расскажи, что произошло потом, — подсказала супруга.

— Когда я вырвал у него руку, он прикрыл глаза. И стал до того похож на мертвеца, что я испугался и окликнул его.

— Да-да, я хорошо помню. Я даже выскочила к вам из комнаты: подумала, не обокрал ли он нас и не удрал?

— А он глубоко так вздохнул, — продолжал Робер, — и сказал, что когда-нибудь станет великим доктором. Я не выдержал и рассмеялся, ведь как раз накануне начальник почты сказал мне, что намерен продать его одному соба. Обалдуй засмеялся вслед за мной; тогда, разозлившись, я заявил ему: пусть кожа у него и белая, он черней любого негра, и мать у него была грязной шлюхой, а сам он проклят навеки. Долго еще я по-всякому его обзывал. А когда замолчал, с трудом переводя дух, он только и сказал, что, может, все это и правда, но только он никак не поймет почему… И уже возле самой двери добавил: «Еще говорят, будто я плохо пахну».

Амиго поднялся и взял ружье.

— Они и правда все отвратительно воняют. Но от этого голубчика я быстренько вас избавлю. — И, уже выходя на порог, добавил:- Постараюсь добыть и вам немного его крови. Она приносит удачу.

13 час. 00 мин., в 150 км от Вирьяму.

Комендант ди Аррьяга не спал. Потому что он не спал никогда. По этой причине одни восторгались им, другие же побаивались. Но глаз он не смыкал только потому, что боялся быть захваченным врасплох. Кем?… Комендант знал: никто и не догадывается о терзающем его вечном страхе, боязни всех и вся. Лишь это и имело значение. Он размышлял. Он любил поразмышлять. Перед мысленным взором коменданта развертывался его прямой, как стрела, жизненный путь.

Вчера жизнь была светлой, ясной и сияющей, как лиссабонское солнце. Как смех его племянника Пинто, звеневший в обширном парке их поместья, когда играли в мяч. Как глаза его родителей, когда они узнали, что он решил, следуя семейной традиции, избрать военную карьеру. Как урчанье мотора его первого автомобиля, который, правда, у него отобрали за то, что он задавил какого-то кретина пешехода. Как образование, начатое в изысканной школе святой Изабеллы и завершенное в общевойсковом училище, которое он закончил в чине майора. Как приезд в эту страну — он тогда спросил у секретаря губернатора, встречавшего его у трапа парохода: «А что, португальцам здесь хорошо?»

Сегодня жизнь тоже определяется фактами и прежде всего — существованием Тересы. Почему он на ней женился? Брак, пожалуй, единственное пятно на его карьере. Перед его глазами возникла Тереса — пухленькая, с длинными черными волосами, плотоядно поблескивающими глазами и чувственным ртом. А главное — с тяжелой грудью, подрагивавшей на бегу. Сразу по окончании училища его отправили в Вирьяму подавлять негритянский бунт — там он ее и встретил. Она казалась совсем покинутой — одна в большом пустом доме отца, убитого во время мятежа. Ди Аррьяге удалось в кратчайший срок восстановить спокойствие, обезглавив всех бунтарей. С тех пор Тереса словно только на него и молилась. Он быстро распознал ее неутолимую жажду любви, и ничто не помешало ему всецело подчинить ее себе. Даже когда он узнал, что она уже не раз делала аборты.

А теперь она превратилась в болтливую, грязную, похотливую старуху. Желание обладать ею возникало у него все реже. Впрочем, она не жаловалась, прелюбодействуя со всеми черными слугами по очереди. Что с ней поделаешь? Не может же он перебить всех слуг! Тогда она станет спать с другими. Ведь негров тут — видимо-невидимо! Самое простое, конечно, было бы всех их вообще уничтожить. Всех до единого. Если бы не Лиссабон, где нынче все стараются обходить острые углы, боясь глупцов, которые орут на весь мир: «Скандал, возмутительно!»- и которых пыталась поддержать горстка безрассудно восставших офицеров — к счастью, уже арестованных. Да разве этим идиотам вдолбишь, что негры превратили в нимфоманку его супругу, а теперь еще похитили сына.

Комендант мечтал, чтобы жизнь его походила на высокое гладкое дерево, на котором нет ни единой ненужной ветви. Настоящий флагшток. Однако не все еще потеряно. Что-то говорило ему, что круговерть событий, которую глупцы называют пробуждением сознания колониальных народов, может привести его прямехонько к высокой должности в Лиссабоне — конечно, при том условии, что ему удастся победить генерала ди Спинолу, ратующего за вывод войск из колоний. Он разыщет похитителей сына и, расправившись с ними, даст достойный урок всем этим так называемым «освободителям».

Завтрашний день уже казался ему золотистым, приветливым, многообещающим — чем-то вроде прекрасного, громадного, залитого светом замка, вздымающегося над еще затянутой туманом долиной. Но железной своею волей он скоро разгонит туман — комендант был в этом уверен. И тогда, стоя на высокой башне и взирая с ее высоты на несметное множество покорных, выстроенных по линейке черных точечек, он крикнет им: «Давайте вместе трудиться во славу нашей Священной Отчизны — Португалии!»

За дверями внезапно послышались детские голоса. Комендант взял со стола челюсть и вставил в рот. Обошел письменный стол, открыл ящик и достал оттуда горсть мелких монет.

Едва завидя его, дети закричали: «Счастливого праздника! Счастливого праздника!» Комендант улыбнулся.

— Сначала постройтесь в ряд, — приказал он и снова улыбнулся. — Вот, глядите, как я вас люблю. — С высоты лестницы он заметил на другой стороне улицы родителей, не решавшихся подойти ближе. Один из солдат-туземцев пальцем указал им в сторону городских трущоб, как бы отсылая их туда.

— Оставьте их в покое, — приказал комендант ди Аррьяга.

Снова повернувшись к детям, он величественно сошел с лестницы и роздал монеты. Потрепал несколько щечек, благосклонно провел пальцами по нескольким затылкам. И велел повторить за ним: «Если я забуду тебя, Лиссабон, пусть язык мой присохнет к нёбу». Эта фраза напоминала псалом из Библии, который очень нравился коменданту.

Затем он подозвал солдата и вкатил ему затрещину. С головы солдата упал красный берет. И он наклонился, чтоб его подобрать.

— Когда португалец творит добро, никогда не мешай туземцам глядеть на него, — сказал комендант.

— Слушаюсь, господин комендант, — улыбнулся солдат.

Комендант ди Аррьяга хлопнул в ладоши, и дети бросились врассыпную. Родители тотчас отобрали у них деньги и жестами выразили благодарность коменданту. Ди Аррьяга вернулся в кабинет и снял телефонную трубку.

— Джонс еще не вернулся? Хорошо, как только приедет, пришлите его ко мне.

Повесив трубку, комендант направился к настенной карте и отметил несколько деревень — исходя из сведений, собранных сержантом Джонсом, и того, что сам знал о повадках партизан. У похитителей его сына было два дня форы. А как повел бы себя он на их месте? Комендант погрузился в размышления… Внезапно в голове его всплыло название «Вирьяму». Деревня находилась достаточно близко от места нападения и в то же время совсем рядом с границей. Наверняка они там остановятся, чтобы пополнить запасы продовольствия и немного передохнуть, тем более что в Вирьяму португальцы никогда не чувствовали себя уверенно. К счастью, теперь в деревне остались одни старики да дети.

Нужно опередить преступников, пока они не перешли границу, прихватив с собой Агостиньо. Если они и вправду похитили его, то, возможно, станут просить выкуп или попытаются его обменять. Если же… Ди Аррьяга увидел узкое, по-детски наивное лицо Агостиньо, его огромные очки. Нет, не устоять ему против соблазна обменять сына, а правительство может увидеть в том проявление слабости и трусости…

Да еще этот проклятущий Джонс куда-то запропастился. Комендант подошел к окну. Напротив — кабинет секретаря канцелярии, превшего в белом полотняном костюме и пробковом шлеме, надвинутом почти на глаза; секретарь что-то говорил стоявшему перед ним капита. Когда он замолчал, капита повернулся к находившемуся тут же старику, угрожающе подняв сплетенный из шкуры бегемота хлыст:

— Слыхал, что говорит хозяин? Если не найдешь сбежавших из твоей деревни людей, тебе это дорого обойдется.

Старик только протянул руки к секретарю, показывая свое бессилие. Секретарь отер лоб рукавом и ушел в свой кабинет. Комендант ди Аррьяга снял телефонную трубку:

— Педро, я сейчас за тобой наблюдал. Если ты и дальше будешь так себя вести, я отправлю тебя в такое место, где ты научишься работать как следует.

— …

— Ты мне зубы не заговаривай. С тех пор как ты здесь, у нас удрало человек пятнадцать, а то и больше. Конца этому не видно.

— …

— Что?! И это ты называешь «делать все возможное»? Кто сказал тебе, что они не люди? Мы как раз для того тут и находимся, чтобы они окончательно не превратились в скотов. Конца не видно потому, что ты не умеешь их наказывать. «Если не найдешь их, тебе это дорого обойдется»… — и ты думаешь, подобными приемами заставишь их повиноваться? Погоди, сейчас увидишь, как надо действовать в таких случаях.

Комендант ди Аррьяга положил трубку, взял большую металлическую линейку, сбежал вниз по лестнице и оказался у веранды кабинета секретаря. Подозвав капита, он сказал:

— Объясни своему соба — этой старой обезьяне: если через минуту он не откроет нам, где прячутся двое его односельчан, получит пятьдесят ударов по пальцам этой линейкой.

В ответ старик соба лишь протянул руки коменданту.

— Ага. Дурачком решил прикинуться?

И ди Аррьяга начал бить. Поначалу звук был сухой и резкий, но по мере того как отлетали ногти, он становился все глуше — точно отбивали мокрое белье. Брызнула кровь, и капли ее запачкали белый костюм секретаря. Старик упал на колени, но рук не убрал. Ди Аррьяга прекратил избиение, вытер линейку и пинком в грудь опрокинул старика навзничь.

— Не волнуйся, заговорит старик, — сказал он, увлекая секретаря за собой в кабинет. — Иногда первую порцию они выносят. Но стоит дать ранам немного затянуться, а потом снова начать бить, как боль становится просто нестерпимой…

Ди Аррьяга замолчал, с трудом переводя дух, и только тут заметил, что секретарь повернулся к нему спиной. Он подошел к Педро, достал носовой платок и стал помогать ему стирать пятна крови.

— Пойми, Педро, все, что мы тут делаем, — в интересах отчизны. Каждый негр, которого мы поставляем компаниям, приносит нашему правительству огромные барыши: компании ведь платят нам за них кругленькую сумму, да и большую часть их жалованья мы получаем в твердой валюте, а им выплачиваем в нашей валюте, которая, как известно, не так уж высоко котируется, я уже не говорю о деньгах, которые мы взимаем за выдачу им паспортов и возобновление их — это ведь тоже идет нам, да еще… Во всяком случае, в жестокости мы их не перещеголяем. Они похитили моего сына, Педро, так что сейчас не время разводить антимонии с этими дикарями.

Комендант взглянул на часы и, взяв линейку, предложил Педро следовать за ним.

Увидев их, старик соба вздрогнул. Пальцы его распухли, стали вдвое больше. Он снова протянул их коменданту. Ди Аррьяга замахнулся и ударил линейкой изо всех сил. С первого же удара под разбитым мясом обнажились кости. Но только комендант замахнулся во второй раз, как прибежал солдат: звонил телефон. И ди Аррьяга передал орудие пытки секретарю.

21 час. 00 мин.

Никогда Кабаланго не было так хорошо. Тьма стояла непроглядная, и вздымалась она до самого неба, поглощая все кругом — и звуки, и пространство. Порой он вытягивал руку и дотрагивался до ветвей скрывавших их деревьев, чтобы убедиться, что они действительно существуют — и он сам, и альбинос — в этом бездонном океане мглы. А рядом дышали джунгли, мощно и спокойно, словно часовой, стойко вынесший миллионы таких же застывших ночей.

Кабаланго закашлялся.

— Я долго шел, пока разыскал тебя, — сказал Кабаланго.

Альбинос снова шевельнулся — Кабаланго понял: он старается лечь поудобнее и заснуть. Нужно либо идти, либо лежать вытянувшись, чтобы слиться с безграничностью этой ночи.

— Да, я долго шел, — повторил Кабаланго. — Одна девчушка указала мне, где ты скрываешься, но я недостаточно хорошо знаю эти места. И потом, я болен, быстро задыхаюсь.

— Тебе еще повезло, что ты не упал в одну из старых шахт.

— Я думал, как бы опередить того, другого, и отыскать тебя… Ты даже не спрашиваешь, кто он — этот другой!

— Когда тебя ищут двое, редко бывает, чтоб оба желали тебе добра.

Кабаланго вдруг испугался, как бы альбинос не увлек его по скользким склонам своей житейской философии. Прошлое теперь было так близко!

— Из Европы я вернулся, только чтобы умереть в родной деревне. Ты как считаешь, это правильно?

— В наших краях сказали бы, что ты, верно, когда-нибудь поел кошатины, — ответил альбинос.

Еще одно поверье. Быть может, поверья — это последнее воплощение надежды, подумал Кабаланго.

— Еще у нас тут говорят: плод от дерева недалеко падает, — добавил Кондело.

Альбинос замолчал. Интересно, встревожились ли хозяева гостиницы, заметив его отсутствие? Никто никогда не тревожился за него. Мучительный приступ кашля заставил его стать на колени; Кондело дотронулся до него кончиками пальцев — какие они были холодные! Кабаланго вспомнил гекконов, о которых говорил Робер, и невольно отклонился.

— Смотри, простудишься, — сказал альбинос и неловким, резким движением человека, которого всегда отталкивают, прижал к груди Кабаланго свою скомканную рубашку.

Наверху залаяла собака.

— Ты знаешь какие-нибудь сказки? — спросил Кабаланго.

От рубашки альбиноса, сшитой из грубой хлопчатобумажной ткани, пахло потом. И Кабаланго казалось, будто она — некое живое теплое существо, перечеркнувшее одним своим присутствием в этой влажной тяжелой ночи отталкивающий призрак геккона. Возможно, сказка, сложенная из волшебных слов детства, скорее помогла бы ему сблизиться с этим человеком, чем бессловесная рубашка, хотя бы и отданная в знак дружбы.

— Ты тоже любишь сказки?

Кабаланго хотелось в окружавшей их мгле найти и понимающе пожать руку альбиноса. На мгновение он увидел мать, склонившуюся под усыпанным звездами небом.

— Пока человек любит сказки, ничто еще не потеряно… — сказал Кабаланго и чуть было не добавил: «ни для него самого, ни для человечества», он наверняка произнес бы эти слова, если бы принял гарденал. Теперь же он сказал только:- Если ты веришь в сказки, значит, любишь свою мать.

В его сознании понятие «мать» сливалось с понятием «Африка», «земля»- со всем тем, что, хоть и меркнет по сравнению с видимыми совершенствами человека, волновало его на протяжении жизни, столь краткой по сравнению с немой вечностью смерти. Неужели на него еще действуют опадающие волны наркотика? Альбинос вдруг спросил:

— А ты знал свою мать?

— Она рассказывала мне чудесные сказки, — ответил Кабаланго, и лицо матери тотчас возникло перед его глазами.

— Хочешь, я кликну Терпение? Он тоже очень любит сказки. Он обычно молчит, но если бы ты его знал, ты увидел бы, как он закрывает глаза, когда слушает их.

— Расскажи мне какую-нибудь сказку, где я умер бы не от туберкулеза, а погиб бы как герой.

Главное — возжелать заново пережить свою смерть. Нашел ли он в конце пути истину? Однако… Неужели у него остались одни сказки?

— А герой — это кто? — спросил альбинос.

— Это тот, кто прокладывает путь.

— Вроде пророка?

— Нет. Пророк только указывает путь, — ответил Кабаланго. — Жизнь пророка важнее смерти. Его превращает в святого смерть, а героя — жизнь.

Они снова умолкли. Рубашка альбиноса начала согревать Кабаланго. На мгновение ноги их соприкоснулись. От этого прикосновения Кабаланго вздрогнул…

Они услышали над собой учащенное дыхание собаки, затем она снова убежала куда-то.

— Я забыл, как тебя зовут.

— Кабаланго.

— Слушай же; жила-была маленькая планета Земля. Говорила она на языке планет. Иной раз, когда все гасло — и свет, и звуки, — она обращалась к другим планетам, узнавала, что у них нового, и рассказывала о себе. Дети ее, к счастью, не понимали, что она говорила. Но животные догадывались. И до того пугались, что сразу умирали или бежали куда глаза глядят. У нашей маленькой планеты душа была поэтическая. И однажды ночью она сочинила для других планет стихи:

Как-то раз человеку сказали:

«В рай ведет прямая дорога».

Запихал он в свою котомку

Одиночество и бессилье,

Запер память на ключ и пустился

Прямиком к желанному раю,

Чтобы первым в него поспеть.

В рай ведет прямая дорога.

Человек прошел без оглядки

Длинный край, где любовь звенела.

«Посторонитесь, посторонитесь —

Я хочу туда первым поспеть!»

В рай ведет прямая дорога.

Человек прошел без оглядки

Страшный край, где война ревела.

«Посторонитесь, посторонитесь —

Я хочу туда первым поспеть!»

В рай ведет прямая дорога.

Он отталкивал чьи-то руки,

Отводил от кого-то взоры.

«Посторонитесь, посторонитесь —

Я хочу туда первым поспеть!»

В рай ведет прямая дорога.

Так всю жизнь упрямо шагал он

И вернулся на то же место,

Где дорога его начиналась:

Он забыл, что Земля кругла.

И опять человеку сказали:

«В рай ведет прямая дорога».

Вытряс он из своей котомки

Одиночество и бессилье

И пошел бок о бок с людьми[9].

Другие планеты расхохотались — да так, что их слезы затуманили все небо. «Неужели все дети у тебя такие глупые? Ну и истории ты рассказываешь, Земля!»- сказали они.

К несчастью, дети Земли действительно все больше выказывали свою глупость. Загрязняли Землю тысячами ненужных вещей, наносили ее телу глубокие раны, изъязвляли ее кожу огромными, отвратительными нарывами, а то вырубали на ней деревья, чтобы прикончить бедных животных, которые еще не вымерли. Ох, как было ей стыдно, что друзья ее могут об этом узнать! Ведь от них она никогда не слышала жалоб. Она заставляла себя казаться счастливой, но голос ее против воли становился все печальней и печальней. Другие планеты догадывались о том, что с ней происходит, особенно после того, как она прочитала им свое последнее стихотворение.

Когда она закончила, друзья сказали ей на языке планет: «А мы-то считали тебя такой счастливой!» Тут она не удержалась, заплакала и сказала: «Вам не понять…»- и продолжала плакать. «Не плачь, малышка Земля, мы тебя очень просим». Но она продолжала плакать: «Если бы вы только знали: ведь дети мои теперь повсюду, где только могут, скапливают бомбы». «Мы покажем им, как безобразничать!»- возмутились другие планеты. «Нет, нет, прошу вас, не причиняйте им зла», — взмолилась Земля. «Но ты понимаешь, что они убьют тебя?»- отвечали планеты. «Нет, нет, вы уж меня простите, но не причиняйте им зла: это же мои дети, — вновь повторила Земля. — Да и потом, не все они плохие», — добавила она. «Ты говоришь так, — возразили другие планеты, — желая их спасти, но мы теперь знаем, что надо делать».

В то время жил на земле один человек по имени Кабаланго. Он был очень беден. И всюду на своем пути Кабаланго говорил несчастным: «Земля должна стать для нас царствием небесным». Много раз его сажали в тюрьму, потому что слова его тревожили власть имущих. Но только освободят его, он еще громче возглашал: «Они превратили нашу Землю в большую тюрьму со множеством застенков. Крушите все решетки, крушите все границы! Освобождайте нашу Землю!»

И вот раз старая нищенка, услышав его, сказала: «Все-то ты вздор мелешь, трус — вот ты кто». И толпа принялась скандировать: «Трус! Трус!» Кабаланго понял тогда: они правы. Он решил покончить с речами и взял в руки винтовку. Никогда раньше не убивал он человека и знал: ему будет трудно убить. Но он помнил, что у него есть долг перед старой своею матерью-Землей. «Трус! Трус!»- продолжала кричать толпа, когда он взял винтовку. И тогда Кабаланго понял: и этого недостаточно. «Идите за мной!»- крикнул он. И все последовали за ним в страну, где многие жители были рабами. Там Кабаланго остановился перед первым же белым колонистом и выстрелил. Тогда старая нищенка, которая обозвала его трусом, сказала, обращаясь к толпе и ко всем рабам: «Вот теперь мы можем его слушать». Но Кабаланго уже привык молчать. С винтовкой наперевес он шел из страны в страну — всюду, где умирали свобода и законность, — и пел:

Сегодня — опять ничего,

Не удалось достать ничего,

Но это пустяк, ничего.

Ведь счастлив я оттого,

Что не завишу ни от кого.

По мне, важнее всего

Избавить раба от колодок его,

Чтоб он осознал со свободой родство,—

Вот высшее торжество.

Когда планеты увидели и услышали Кабаланго, они сказали: «Не все еще потеряно для нашей подруги. Кабаланго — бомба, несущая жизнь». Их слова доставили большое удовольствие Земле, и с тех пор, как прозвучала песня Кабаланго, она повторяет время от времени всей вселенной на языке планет: «Верно, еще не все мои дети любят меня. Но я не отчаиваюсь. Ибо те, кто достиг уже зрелости, как Кабаланго, помогут другим повзрослеть».

Альбинос умолк. Их ноги снова соприкоснулись. Кабаланго приподнялся на локте и надолго застыл, склонив к Кондело голову. Альбинос отодвинул ветку, закрывавшую вход в их убежище. Только тут Кабаланго понял, что рассказу конец.

— Ты, пожалуй, словчил, — сказал он. — Это ведь не совсем сказка. И потом, ты не дал мне умереть геройской смертью.

— А оно и ни к чему. Люди всегда убивают тех, кто хочет их спасти.

— Вот в этом ты, наверно, прав.

— Люди убивают и тех, кто хочет спастись. Я, к примеру, очень хочу жить, но им нужна моя кровь, — добавил альбинос.

A-а! Значит, он не думал о нем, о Кабаланго.

— Я слышал об этом. Поэтому Амиго и хочет тебя убить.

— Почему я должен умирать для того, чтоб они жили? Если б только я мог отдать им свою кровь, а сам…

Кондело не докончил фразы. Джунгли ожили, и ночь на какое-то мгновение стала не столь враждебной человеку.

— Да, а сам… — Кабаланго подхватил конец фразы, боясь, что, когда угаснет шум деревьев, наступит мертвая тишина и придавит их своей тяжестью… И, не закончив начатую мысль, Кабаланго вдруг понял: проклятие, тяготеющее над ними, — эта больная кровь, текущая в их жилах, — делает его и альбиноса братьями.

— Будь у моей матери еще один ребенок, неужели он тоже захотел бы пролить мою кровь?

— Я хотел бы быть твоим братом, — сказал Кабаланго. — Мы оба имели бы полное право восстать против царящих в мире порядков. И мы оба могли бы крикнуть: «Освободите Землю, дайте ей счастье». Мы скажем всем, кто одинок, болен, голоден…

И когда брат попросил его рассказать в свою очередь сказку, Кабаланго захотелось продолжить легенду о герое Кабаланго, который, взяв в руки винтовку, решил освободить всех, кого оплакивает Земля.

— Брат мой, брат мой, неужели ты не знаешь никакой истории? — настаивал Кондело.

— Моя мать часто рассказывала прекрасную сказку о сиротке, который сумел завоевать царство, такое же огромное, как небо над головой.

— Погоди, брат мой, я позову Терпение. Надо, чтобы и он тебя послушал.

День третий

8 час. 00 мин.

Амиго подождал, пока пройдет Кабаланго. Потом неслышно раздвинул кусты. И сжав в руке ружье, пригнувшись, мелкими перебежками стал продвигаться к вершине горы, откуда ветер временами доносил звук человеческого голоса и тявканье собаки. А он-то думал, что альбинос постарается убежать подальше от Вирьяму, — этого Амиго простить себе не мог. Разве можно забывать, что имеешь дело с идиотом? Поскользнувшись на склоне, Амиго со всего маху грохнулся наземь. А когда поднялся, то что есть силы стал тереть налитые сонной тяжестью глаза. Проклятый альбинос порядком его измучил со вчерашнего дня.

Когда Кондело заметил Амиго, он подозвал собаку и заставил ее сесть рядом с собой. Одну руку он положил ей на морду, а другой стал поглаживать по спине.

— От людей не убежишь, — шептал он ей.

Почти бессознательно он пытался вспомнить, какой сегодня день, потому что кто-то говорил ему, будто каждый человек умирает в тот день, когда родился. Почему он не спросил об этом у своего брата Кабаланго? Наверху по небу еще бродили тяжелые стада свинцовых туч. Там тоже стояла тишина. Неужели мама оставила его? Но отчего перед самой смертью? А может быть, чтобы заслужить ее нежность, нужно выстрадать столько, сколько выстрадала она? Мысль эта показалась ему столь убедительной, что Кондело вскочил и бросился к португальцу, умоляя вспороть ему живот и перерезать горло.

— Прежде чем умереть, я хочу, чтоб мне было больно везде, — вскричал Кондело с таким отчаянием и так близко от Амиго, что тот, растерявшись, не сумел увернуться от собаки, которая кинулась ему на грудь. Он попытался сбросить ее с себя и выпустил ружье.

Собака опрокинула португальца на землю и вонзилась ему клыками в горло. А Кондело продолжал молить:

— Страдать, сначала страдать, как мама.

Когда же альбинос, наконец, понял, что льется не его кровь, он изо всех сил ударил собаку. И та, разъяв испачканную кровью пасть, выпустила добычу. Амиго был мертв. Голову его отделяла от тела громадная зияющая рана; глаза смотрели в небо с выражением боли и удивления, словно взывая к кому-то, кто похищал его душу.

Альбинос встал с колен и уселся в траве, рядом с собакой.

— Видишь, Терпение, наша мама жива, — сказал он, — вот когда ни во что не веришь, тогда и становишься добычей других… Он поймет, что мы совсем не хотели ему зла. Мама ему все объяснит, и раз он тоже страдал, она впустит его, словно свое дитя, в громадный сад, где нет ни черных, ни белых, на альбиносов.

Кондело поднялся и оттащил тело Амиго к одной из ям, чтобы там похоронить.

— Если бы знать, Терпение, — засыпав могилу, всхлипнул альбинос, — что есть на свете такая страна, где, чтобы выжить, нужно дарить жизнь другим, мы хоть сейчас уехали бы туда. Для этого я и хотел учиться. Я мечтал узнать мир и выбрать такой уголок, где никогда не увидишь пролитой крови. Никто не захотел мне помочь. Единственный человек, который занимался мной, — наш священник, но он лишь втолковывал мне, что мой отец — Христос. И если я его слушал — он давал мне поесть, а нет — грозил адом. Как-то раз я попросил Христа оживить мертвого воробышка и тем доказать, что и я — сын Христа. Но что значит для мироздания жизнь какого-то воробышка? И Христос ничего не сделал. Тогда я попросил нашу маму сказать священнику и его богу, чтобы они оставили меня в покое. И теперь я не думаю больше ни о том, ни о другом. Один я в целом свете, Терпение. Поэтому, когда они, совсем уже скоро, придут убивать меня, — беги; а если хочешь иметь друга, иди к Кабаланго. Он тоже смертник, и ты будешь ему нужен… Ну, а я, когда буду там, у нашей мамы, попрошу: пусть она переделает мир так, чтобы люди были необходимы друг другу всю жизнь и особенно — в минуту смерти.

Он умолк и долго смотрел в небо. Потом присел у могилы — голова его была пуста. Может, нужно поставить крест и прочитать молитву — он видел, что так делают! А есть такая молитва, которая помогла бы Амиго войти в просторный сад счастья, где царствует его мама?

8 час. 35 мин.

Четыре джипа стояли в ряд возле «Золотого калебаса». Из двери вышел с ведром воды худощавый офицер. При виде Кабаланго он, как вкопанный, остановился; затем, успокоившись, приподнял ведро и выплеснул воду на первую машину. Потом обогнул гостиницу и исчез в том направлении, откуда доносились грубые, крикливые голоса.

Комендант ди Аррьяга сидел лицом к двери, прихлебывая из большой чашки кофе, в то время как один из солдат стаскивал с него обувь. Зал с заляпанным грязью полом походил на бивуак. Где-то на кухне раздавался звон чашек, кастрюль и тарелок. Из темноты возникла Жермена; она торопливо просеменила к столу португальского офицера, машинально провела по столу тряпкой и снова растворилась в полутемном углу, куда не достигали лучи солнца. Раздался оглушительный удар грома, и все смолкло. Вошел Кабаланго. Из угла навстречу ему тотчас устремилась тщедушная фигурка Жермены.

— Где вы ночевали? Мы очень за вас беспокоились, — сказала она, протягивая Кабаланго руку. — Ваши вещи я вынесла в кухню. А комнату занял комендант.

«Тем лучше», — подумал Кабаланго.

— Тут уж кто главнее, — продолжала она. — Вы понимаете?

А она в свою очередь может понять, что он пришел лишь за чемоданом и тотчас вернется к своему брату, альбиносу?

— Сколько я вам должен? — только и произнес он.

— Мы не гоним вас, мсье. Просто это единственная приличная комната в гостинице. Тут уж кто главнее, мсье.

Комендант ди Аррьяга с грохотом закинул босые ноги на стол и потребовал горячей воды. Жермена отбежала от Кабаланго, а на ее месте появился Робер.

— Моя жена вам все объяснила, мсье?

— Я ухожу. Сколько я вам должен?

Кабаланго хотелось сказать: «Да перестаньте вы вокруг меня вертеться». Вернулась Жермена.

— Куда же вы собрались идти, мсье? У нас — единственная гостиница во всей округе. Да и автобус вряд ли придет раньше конца недели. Вы должны нам…

Лицемерие этой женщины начало раздражать Кабаланго. Он расплатился и сел. Болела грудь. Но на сей раз у него не просто першило в горле, что обычно вызывало желание отхаркаться. Теперь в легких будто вращалось усеянное шипами колесо, мешавшее дышать. Он чувствовал, что, если немедленно что-нибудь не скажет, старуха решит, что он расстроился из-за комнаты, и так же лицемерно станет опять его утешать.

— Я хотел бы чашку кофе, — попросил он.

И тотчас послышался сильный, властный голос завоевателя:

— Так где же вода?

— Сейчас, сейчас, комендант.

Повернувшись спиной к Кабаланго, Жермена прокричала просьбу коменданта мужу, и тот кликнул служанку.

Кабаланго с трудом поднялся. Смерть, видимо, поразит его раньше, чем он предполагал. Он заставил себя выбросить все мысли из головы, и только каждый поворот колючего колеса болью отдавался в висках. Какая была глупость — взять и выбросить пузырек с наркотиком! Но тут Кабаланго вспомнил, что решил «начать умирать по-иному»; при этой мысли перед глазами его возникло добродушное лицо несчастного альбиноса. Собрав все силы, Кабаланго встал и решительно направился в кухню.

— Выходить из этого помещения запрещено, — загремел комендант ди Аррьяга.

Только тут Кабаланго понял, что португальский офицер уже какое-то время наблюдает за ним. Он вернулся на место и снова сел, раздавленный тяжестью этого голоса.

— Не знаю, куда вы собирались идти. Но выходить из деревни запрещено. Ясно?

Следуя до конца новой своей философии, Кабаланго стоило лишь сказать «сволочь» толстому португальцу, — но разве «начать умирать по-иному» не означает, что прежде нужно помочь брату избрать самому свою смерть?

9 час. 55 мин., в 25 км от Вирьяму.

— Один видный ваш генерал написал на первой странице своей книги, наделавшей в Лиссабоне много шуму, что Португалия, без сомнения, переживает наиболее серьезный кризис за всю свою историю, поскольку Каэтану не желает признать, что ваша армия не в состоянии с помощью силы одержать верх над нашими бойцами. Генерал весьма уместно вспомнил тут об опыте Соединенных Штатов во Вьетнаме.

Агостиньо промолчал. Он был уверен, что с тех пор, как попал в плен, потерял, по меньшей мере, килограммов десять. Никогда в жизни он не ходил столько, не спал так мало, не питался так плохо. Он чисто механически переставлял ноги, тупо шагая вместе со всеми, останавливаясь, когда останавливался командир, повторяя все его движения и даже не пытаясь хоть как-то обдумать свое положение. Он знал одно: отцу никогда не найти его в этом зеленом мире. Эта их война его не интересовала. Он полностью разделял — как, впрочем, почти все его поколение — точку зрения генерала ди Спинолы. Но он был пленником, и признать, что правда на их стороне, означало бы для него вдвойне подчиниться им.

— Не все же зависит от генерала, — сказал он.

— Я знаю, хотя, если бы он захотел, мятеж полка, стоявшего в Калдас да Раинья, мог привести к государственному перевороту. Я привел тебе его слова потому, что он много сделал, чтобы ваша страна сохранила свои колонии. Ваши лидеры считают…

Луис поскользнулся на берегу речушки, которую они только что перешли, свалился в воду; командир прервал свою речь. Агостиньо невольно расхохотался. Вдвоем с Эдуардо они подхватили Луиса под руки и подняли. И Агостиньо почувствовал, что, несмотря на утреннюю прохладу, Луис весь горит. Он принужденно улыбнулся; его глубоко запавшие, воспаленные глаза смотрели в одну точку и лихорадочно блестели. Луис был явно болен. Однако, снова взяв в руки винтовку, он попытался пошутить, чтобы ободрить Агостиньо.

— Они думают, Африка — это джунгли, звери, тяжелый климат. Словом, нечто такое, с чем руки человеческие рано или поздно могут справиться. Но Африка — это прежде всего…

Командир замолчал и повернулся к ним. Протянул было руку, как бы указывая куда-то, но передумал, словно конкретизация того, что находилось в поле зрения, могла исказить его мысль, и, по очереди оглядев своих спутников, остановился взглядом на Агостиньо.

— …это прежде всего — пятно на совести бога.

Его услышал только пленник. Эдуардо изо всех сил растирал согнутую спину Луиса.

— Уже получше, командир.

Агостиньо сорвал травинку и сунул ее в рот. И вдруг, в то время как остальные готовились продолжать путь, упал на руки и несколько раз отжался. Все с удивлением посмотрели на него. Агостиньо и сам не очень понимал, что побудило его дать лишнюю нагрузку своему и без того безмерно усталому телу. Однако, поднявшись, он почувствовал себя настолько хорошо, что вдруг увидел совсем в другом свете всех этих людей, которых его всегда учили презирать. Несмотря на жалкое, убогое их существование, он обнаружил в них то главное, что делает человека человеком, то, что побудило первого человека срубить первое дерево и открыть для себя горизонт, — волю к переменам и осуществлению своих чаяний, которую он сам вместе с другими товарищами-студентами однажды познал, читая брошюры, выпущенные оппозицией против режима Каэтану, и словно бы слыша, как стучат сердца миллионов брошенных в тюрьмы португальцев. И темнокожие люди эти, с которыми все его разъединяло, предстали в его воображении символическими фигурами; уткнувшись головой в траву, Агостиньо почувствовал, как его затопляет благодарность ко всей природе за то, что она вновь открыла ему горькую правду жизни, освящающую борьбу этих людей за свое человеческое достоинство, которую они ведут скромно, без позерства, — будь то нападение на отряд португальской армии, которым командует его отец, или отказ Луиса сдаться на милость лихорадки; и Агостиньо взмолился, чтобы судьба привела его на нищие лиссабонские улочки, готового пламенными речами поднимать на борьбу свой угнетенный народ.

Командир нагнулся над Агостиньо и, решив, что он заболел, протянул ему руку. И жест этот, который несколькими секундами раньше показался бы Агостиньо ненужным и даже обидным, дошел до глубины нарождавшегося в нем нового сознания. В порыве братских чувств он обхватил командира.

— Ну, еще немного, Агостиньо, — подбодрил его Эдуардо. И добавил:- Нам ведь в равной мере нужны и черные, и белые.

Агостиньо и самому хотелось найти слова, которые выразили бы его чувства, но на ум ему пришла лишь фраза их профессора, которого расстреляли за написанное им стихотворение о свободе: «Для успеха восстания нужно рассчитывать на других не меньше, чем на себя». Тоненький гнусавый голосок профессора тотчас потонул в грохоте военных барабанов, криках страждущих и угнетенных, в гуле голосов всех тех, кто и здесь, и в его стране остался еще Человеком.

Агостиньо продолжал крепко сжимать плечи командира, точно боялся, разжав руки, лишиться того, что возродило в нем бунтарские настроения юности. Когда командир уверился, что он действительно чувствует себя лучше, маленькая группа гуськом тронулась в путь — только звук шагов нарушал тишину, повисшую между обложенным тучами небом и набухшей, ощерившейся деревьями землей.

— А если мой отец откажется обменять меня…

Быть может, теперь Агостиньо следовало бы признаться им в своей симпатии. Но закомплексованность пленника снова помешала ему. И, произнеся последние, повисшие в воздухе слова, он с трудом сдержал рвавшееся с губ признание.

— Мы о такой возможности не думали. Но если ты действительно сын коменданта ди Аррьяги, он сделает все, что мы потребуем. Так, во всяком случае, повел бы себя африканец… Но даже если он откажется, мы не станем тебя есть.

Агостиньо буквально почувствовал, как Луис и Эдуардо улыбнулись у него за спиной. Отец и правда частенько, когда Агостиньо не ложился вовремя спать, грозил отдать его негру. И всегда ему внушали — в этом же, впрочем, убеждали его и врезавшиеся в память картинки, изображавшие приключения Тарзана, — что негр глуп и жесток. Агостиньо вспомнил последнюю «находку» карикатуриста из «Голоса Лиссабона», на которую он наткнулся перед тем, как согласился на приглашение отца: негр входит в кафе и заказывает сандвич. «С чем сандвич?»- спрашивает его бармен. «Сандвич с человечиной, мсье».

Агостиньо скажет им все. Но позже, когда яснее поймет самого себя, — где-то он вычитал, что ни один человек по-настоящему не может измениться. И, может быть, поэтому чувства, обуревающие его теперь, когда родина представляется ему лишь еще одной колонией, — всего-навсего реакция излишне чувствительных нервов, которая пройдет, и тогда из глубин его существа начнет подниматься вкус к господской жизни колонизаторов, какою всегда жила его семья?

9 час. 55 мин.

Пятнадцать солдат. Все, как по линейке, выстроились перед ним в баре «Золотого калебаса». Чуть в стороне стоит сержант Джонс. Его плоская, скуластая физиономия, напоминающая кошачью морду, бесстрастна.

— Все готово?

— Да, господин комендант. Я все сделал, как вы приказали. В деревне пятьдесят четыре жителя: один португальский гражданин, двадцать один ребенок, пятнадцать женщин, один священник, один политический эмигрант с семьей, хозяин гостиницы и его жена, один приезжий и восемь мужчин, почти все — глубокие старики. И еще собета. Я хотел привести его к вам, но он мертвецки пьян, господин комендант.

— Отлично. Мы прибыли сюда, чтобы найти моего сына, полноправного гражданина Португалии. Без него я отсюда не уеду. Альфонсо, к половине одиннадцатого соберите где-нибудь всех здешних обезьян.

Выйдя на улицу, Альфонсо окинул взглядом небо, которое начало припудривать деревню мельчайшими каплями дождя. Он закатал брючины, проклиная непогоду, грязь и этих негров, которых ему придется по очереди трясти. Позади него гремел голос коменданта ди Аррьяги:

— Карнейро, возьми семь человек и перекрой все входы и выходы из деревни. Остальные начинайте прочесывать джунгли.

Когда солдаты вышли, комендант подозвал к себе Джонса.

— Они могут быть только здесь. От того места, где они на вас напали…

Джонс предупредительно следил за ходом его мыслей.

— Если бы они были здесь, господин комендант, мы бы об этом знали. Я, как приехал, сразу принялся разнюхивать. Уж эта-то деревня мне хорошо известна.

— Мне она тоже известна, Джонс, и, может быть, получше, чем тебе. Именно здесь они перерезали всех родственников моей жены. Все они тут предатели, подлые и неблагодарные…

— Прошу прощения, господин комендант. Я этого не знал.

— Ничего, Джонс. Нужно только выяснить, где мой сын. Он ведь совсем еще мальчик.

— Истинная правда, господин комендант. И такой он вежливый…

— Джонс, что бы ты сделал на их месте?

— Я бы тут же вам все рассказал, господин комендант.

— Дурак, я говорю не о местных жителях. А о тех, кто похитил Агостиньо.

— Я бы вам вернул его, господин комендант.

— Да уж, мыслитель из тебя хоть куда. Не знаю, может, смешанная кровь делает тебя таким болваном… У них же должны быть сообщники. Вне всякого сомнения.

— Я бы знал об этом, господин комендант.

— Подобную хреновину можешь молоть самому себе, Джонс. Впрочем, пойди-ка лучше помоги Грегорио.

9 час. 55 мин.

Ветер пронесся над ними, унося голоса и вплетая их в шум листвы.

— Вот так все и получилось.

Альбинос умолк и посмотрел на собаку, словно призывая ее в свидетели. Кабаланго надломил травинку, которую держал в руке, и раскрыл чемодан.

— Я верю тебе, Кондело… Вот возьми что тебе приглянется.

Альбинос опустился на колени перед чемоданом. Взял одну из рубашек и примерил. Мала. Повел плечами. Рубашка, натянувшись на спине, лопнула. Тогда он снял ее и положил обратно. Кабаланго предложил посмотреть еще, но Кондело уже уселся на корень дерева, откуда был виден прямоугольник свежевзрытой земли, где лежало тело Амиго.

Полные благодарности глаза альбиноса устремились на брата. Кабаланго смутился. Но взгляд Кондело очень быстро — так меняется выражение лица ребенка — затуманился.

— Я все никак не вспомню молитву для него, — сказал он.

Кабаланго прислонился спиною к дереву, положил ноги на чемодан. Завеса листвы мешала ему видеть могилу Амиго.

— Думал, думал… — продолжал альбинос.

Что-то вырастет на его собственной могиле? Ему только и удалось к концу жизни, на обломках своих надежд, создать горестное братство, вскормленное его страшной болезнью и отчаянным стремлением несчастного альбиноса уйти от своей судьбы. Вчера он признался, что хотел бы умереть героем, но герою нужны зрители, иначе он вдвойне губит свою жизнь, уничтожая и символы, связанные с его смертью. Утром, без звука, без единого показного жеста, повинуясь приказу португальского офицера, он собрал чемодан и наконец полностью осознал свое ничтожество, ибо его чаяния и действия всегда расходились, и, следовательно, в нем всегда сидело это бессознательное стремление не посягать на установленный порядок вещей. Хотя первоначально Кабаланго и намеревался помочь Кондело «сотворить свою смерть», теперь он понял: человек может по-настоящему приблизиться к другим людям лишь через собственную смерть и вся тщета человеческого существования проявляется не в жизни, подточенной, как его жизнь, но в смерти, не освященной ничьей молитвой.

— Я перебрал тысячу молитв, — продолжал альбинос. — Но каждый раз в последнюю минуту понимал: все это не то. К примеру, я подумал: «Мама, пусть Амиго там, наверху, будет счастлив». Но ведь для него счастьем было право убить альбиноса. Потом я подумал…

— Если бы бог прислушивался ко всем молитвам, люди перестали бы молиться. Потому что не осталось бы людей. Во всякой молитве почти всегда есть что-то, противоречащее молитве другого.

Кабаланго присел у дерева и потерся спиной о ствол.

— Раз так, — продолжал он, — помолимся, чтоб нас никогда не нашли. Ведь прежде всего Амиго был португалец. Не знаю, что уж они там ищут, но сегодня утром в Вирьяму появилось много португальских солдат.

И Кабаланго рассказал брату обо всем, что видел.

10 час. 30 мин.

Он пальцем пересчитал их. Сорок пять. Все собраны в часовне — одни примостились в проходах, другие сидят на скамьях или стоят в глубине. Сержант Джонс подошел к коменданту и прошептал что-то на ухо. Португальский офицер махнул рукой, как бы желая сказать, что это не имеет значения.

— Я собрал вас, жители Вирьяму, потому что вы понадобились родине. Мы пришли сюда не для того, чтобы причинить вам зло, — начал комендант ди Аррьяга.

Он сделал паузу, выжидая, пока сержант Джонс переведет; взгляд его скользнул по фигурам восьми солдат, стоявших вдоль стен часовни. Голос Джонса взвился и затих, сопровождаемый одобрительными кивками.

— Итак, мы пришли сюда не для того, чтобы причинить вам зло, — продолжал комендант ди Аррьяга. — Но бандиты захватили одного португальского гражданина. Они направились к вашей деревне, потому что, должно быть, собираются перейти где-нибудь поблизости границу. И возможно, вполне возможно, они уже тут и нашлись предатели, которые спрятали их. Еще раз повторяю: мы пришли сюда не для того, чтобы причинить вам зло. Но я должен отыскать моего сына, невинно пострадавшего, который всегда мечтал об одном — верой и правдой служить нашей общей родине.

Комендант снова сделал паузу, чтобы Джонс успел перевести. Какой-то негр с выпрямленными волосами ему улыбнулся. Интересно почему? Все же остальные, за исключением одной или двух девочек, которые пытались спрятаться за старших, хранили на лицах одинаково полусонное выражение вечной усталости. Как же могло получиться, подумал комендант, что страны, куда более могущественные, чем Португалия, позволили этим ленивым и тупым существам изгнать своих властителей. Надо обладать богатым воображением, чтобы представить себе, будто они способны к бунту и жестокости. Ему вспомнились слова отца: «Они совершенно не опасны, пока поклоняются нашим богам». В связи с чем он это сказал? Но разве те, кто похитил его сына, уверовали в других богов? Кулаки его внезапно взметнулись над головой сержанта Джонса и раскрылись в широком жесте дирижера, выбрасывая из растопыренных пальцев тяжкий гнет неукротимого желания устрашить, подмять под себя всех присутствующих.

— Помолчи-ка минутку, Джонс. Скажи им вот что: и они, и я — все мы португальцы. Пусть мои слова врежутся в них до самого пупка. Великий наш президент Салазар говорил: настоящие патриотические чувства можно испытывать только по отношению к Португалии. Иными словами, все, кто делает вид, будто хочет помочь вам через голову избранных или назначенных представителей власти, являются нашими общими врагами. Конечно, мы не кричим с утра до вечера о том, сколько каждый день строим для вас школ, дорог, мостов. Так же как не говорим о том, сколько земель, принадлежащих государству, даем вам обрабатывать бесплатно. А разве эти бандиты скажут вам, что раньше, до того, как мы появились здесь, ваши предки только и делали, что истребляли и пожирали друг друга?

И комендант ди Аррьяга умолк, с трудом переводя дух. Джонс велел всем собравшимся поаплодировать, и разразилась настоящая овация. Коменданту достаточно было закрыть гла-, за, чтобы представить себе, как однажды ему вот так же будут аплодировать, — но уже не жалкие мартышки, а настоящие португальцы — жители Лиссабона.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы ваши белые братья в метрополии хотели сменить правительство? — продолжал комендант ди Аррьяга. — Вы хоть раз такое слышали? Нет. Так почему же те, кто выдает себя за освободителей, не желают сначала показаться в Португалии? Да потому что не смеют, так как все права, обещанные и гарантированные нашей конституцией, распространяются только на португальцев. Значит, эти люди не могут быть вашими братьями, поскольку и вы, и я, повторяю, все мы — португальцы. А тех, кто подстрекает вас к мятежу, науськивают коммунисты — люди, которые не верят в господа бога.

Сержант Джонс сказал что-то на местном наречии, и все снова зааплодировали. Комендант ди Аррьяга добавил, что все присутствующие должны выказать признательность своей священной отчизне и помочь ему разыскать сына и его похитителей, а также научиться сотрудничать с властями, дабы дети их росли в культурной, процветающей стране.

— А пока я не получу доказательств, что вы ничего от меня не скрываете, никто не выйдет из часовни… — сказал в заключение комендант и повернулся к сержанту:- Ты ничего не забудешь, Джонс?

— Нет, господин комендант, я ничего не забуду.

Ди Аррьяга влез в джип и приказал ехать к границе.

11 час. 00 мин., в 20 км от Вирьяму.

Луис спустился с дерева, набрав за пазуху столько плодов манго, что рубашка едва не лопалась на нем.

— В Вирьяму мы придем ночью, — сказал командир, раздавая манго. — Там у нас есть друг. Он поможет перейти границу.

Эдуардо передал Агостиньо свой нож.

— А вот в моих краях, — сказал Луис, усаживаясь, — полным-полно высоченных кокосовых пальм. Повсюду. Но только, если захочешь орехов, надо рвать их подальше от городка. Рядом с нашей хижиной жил старый португалец, жил совсем один. У него была огромная, прекрасная плантация. Там он еще, глядишь, заговорит с кем. А вот в городке — как вернется с плантации, так сразу же за метлу и ну чистить и холить свой дворик, где у него росло пять кокосовых пальм. И каждый день, перед тем как отложить метлу, он внимательно пересчитывал орехи. А они, командир, были у него, прямо скажем, здоровущие! Вот раз заметил он, что одного ореха не хватает, и только чуть улыбнулся. Разозлись он, наверно, мы — двоюродные братья мои и я — поостереглись бы, потому как мы и сорвали этот орех в его отсутствие. Но у него был такой довольный вид! Тогда мы взяли и ночью снова отправились туда. А он поджидал нас, притаившись за домом. Каждый из нас облюбовал себе пальму, и вот мы уже наверху… Он подошел к пальме, на которую забрался мой двоюродный брат, маленький Антонио, направил на него фонарик и убил. Антонио упал к его ногам, а мы, пока он перезаряжал ружье, удрали. Всю ночь мы слышали, как он хохотал. Вы и представить себе не можете, как долго — видно, он смеялся впервые в жизни. Я как взобрался сейчас на дерево, так и услышал снова его смех.

— И его не арестовали?

Никто не ответил Агостиньо. Он понял, что сказал глупость. Командир обсосал косточку, бросил ее в кусты и, взяв другой плод, вытер его о штанину. При этом он с интересом наблюдал за Агостиньо, который, чтобы чем-то занять себя, решил, вооружившись ножом, очистить манго, — лезвие в неумелой руке скользнуло по гладкой коже плода и разрезало юноше большой палец; Агостиньо пососал ранку и сплюнул кровь. Перед глазами его возникло тело Энрике, сжавшееся от боли, когда командир пускал ему кровь. Почему он решил вместо Агостиньо принять смерть?

— В Португалии часто говорят, будто ваше движение вызвано ненавистью к белым, разжигаемой коммунистами, — сказал юноша.

Эдуардо отобрал у него нож.

— Нет, наша борьба движима чувством более высоким, чем ненависть, — ответил командир. — Даже если бы ненависти к белым было достаточно, чтобы жить счастливо, я не думаю, чтобы мы удовлетворились ею. Ненависть убивает. А мы не способны на чистое убийство. Нет, в каждом из нас живет сознание того, что он несет в себе духовное начало, которое не дает ему спать спокойно, заставляя, подобно землепашцу, сеять на поле — вместо вырванных жизней — новую жизнь. У нас вообще нет этого слова — «убивать». Мы предпочитаем говорить «принести в жертву». Потому что хотим, чтобы каждое наше действие рождало что-то. Но мы готовы, как я говорил вчера, уничтожать всех, кто приносит страдания, пока каждый не поймет: боль одного — это общая боль.

— Неясно, что вы называете чистым убийством. Однако…

Командир не дал Агостиньо закончить фразу и принялся объяснять, что чистое убийство — это уничтожение жизни, как таковой, чтобы ее не было на земле; он снова привел пример с землепашцем: нельзя убить даже маленькую травинку, хоть вырви ее, хоть сожги на поле, ибо она выросла благодаря священному жесту сеятеля, — так, по разумению любого негра, и жизнь человеческая, продленная или оборванная, принадлежит мирозданию. Агостиньо эти рассуждения показались очень уж туманными, но тут и сам командир понял, что выражается неясно, и неожиданно перешел в наступление.

— Это вы, — с укором воскликнул он, — жители Запада, придали ненависти смысл, потому что вы возвели в культ самую страшную ее форму — безразличие…

Агостиньо хотелось прервать командира и задать ему вопрос, но он почувствовал: человек этот, как и всякий, кто одержим определенной идеей, говорит лишь для того, чтобы выговориться; утром, например, он сказал: Африка — пятно на совести бога. Что же породило этот бунт, идущий снизу, — душераздирающая покорность черных братьев или узаконенное высокомерие колонистов, изображающих бога только белым?

Агостиньо снова пососал порезанный палец и снял очки. Все вокруг тотчас слилось в густом тумане, сквозь который назойливо пробивался лишь голос командира. А он, стремясь вновь почувствовать ту опьяненность, какую утром вызвало в нем желание продлить оборванную пулей жизнь профессора-поэта, расслабился, растворился, слушая, как голос окутывает его непроницаемой, пугающей завесой, сотканной из трав, растущей ввысь и вглубь, берущей силы в собственном своем тлении, удерживающей его с помощью всевластных таинственных сил. Агостиньо слушал командира и думал, что мог бы побрататься с этим человеком, если бы ему удалось, не выглядя при этом смешным, убедить его в том, что бог тоже должен участвовать в установлении справедливости.

Агостиньо услышал какие-то странные звуки, раздавшиеся рядом с ним. Он торопливо надел очки — оказалось, Эдуардо проверяет оружие.

— …И на пути к нашей победе — не надо заблуждаться — мы будем убивать. Без ненависти. Мы можем простить все зло, какое вы нам причинили, если вы в силах понять это.

Агостиньо пососал палец. Он уже забыл, о чем намеревался спросить. Ах, вот теперь он вспомнил: формулировку «Африка — пятно на совести бога» можно ведь рассматривать двояко. Более подходящий повод для спора трудно придумать.

— Года два назад, — начал Агостиньо, — я взялся распространять листовки с требованием свободы, написанные одним из наших профессоров. Был он такой тщедушный и жил так бедно, что… что, думаю, он действительно был влюблен в Справедливость и Свободу… Мы все его очень любили. Однажды он сообщил нам, что получил в наследство большое состояние и не знает пока, как его распределить, ибо его все равно не хватит, чтобы помочь всем беднякам в нашей стране. Два месяца спустя его арестовали за то, что он срифмовал Салазар и кошмар… В тот вечер, когда мы распространяли листовки, почти всех нас арестовали. ПИДЕ[10] не теряет времени даром. Профессора нашего вскоре расстреляли, а нам приписали сотрудничество с коммунистами… Мне удалось выпутаться благодаря связям отца, который, впрочем, тут же пригрозил лишить меня средств, если я попадусь еще раз… А я всегда боялся страданий. Отец часто говорил нам, что страдание никогда не выпускает свою жертву насовсем, оно всегда делает примитивными людские стремления, и, однажды познав его, человек начинает желать лишь одного — оттереть зады людей, которые ничто не в силах отмыть. Словом, в конце концов страдание представилось мне чем-то вроде неизлечимой болезни, не говоря уже о том, что всему этому постоянно сопутствовала боязнь остаться недоучкой… Я надавал отцу кучу обещаний и, оправдывая свой переход в другой лагерь, то и дело повторял самому себе: если, мол, нынешний порядок изменится, я окажусь в проигрыше, а потому у меня больше оснований идти с ПИДЕ, чем против нее. Вам трудно понять, господа, положение человека, родившегося и выросшего в среде, где не знают, что такое голод, нищета, ужас перед завтрашним днем; вам, может быть, трудно понять, как я вдруг познал страдание через боязнь страдания… Наш профессор говорил: страдание помогает познавать других в большей мере, чем самого себя. Я не придавал этим словам значения, пока не оказался свидетелем поступка вашего товарища — Энрике.

Эдуардо снова встал. Командир задумчиво качал головой, глядя на солнечный блик, лежавший у него на колене. Треснула ветка, и чья-то тень отпрянула к дереву. Две другие размытые тени приподнялись и неслышно опустились где-то возле первой. Пугающий их танец приближался, точно их притягивала полоса света, падавшая с неба. В лучах света тени обозначились резче и вдруг рассеялись, а джунгли наполнились криками и шумом: обезьяны.

Эдуардо кинул им косточки манго. Командир поправил кепи и тоже встал.

— Нужно любить свое детство, чтобы быть в согласии с жизнью, — прошептал он, снова беря в руки мачете.

— Мне очень жаль, что умер Энрике, — сказал Агостиньо. Командир бросил на него удивленный взгляд.

— Похоже, ты не такой уж закоренелый португалец, как я думал, — заметил он. — Мы ведь боремся и за то, чтобы выйти из состояния детства. Пятьсот лет обездоленного детства.

«Самое горькое, — подумал Агостиньо, — не остаться недоучкой, а ничего не суметь завершить».

— Главное — проложить путь другим, — бросил командир и как бы в подкрепление своей мысли широкими шагами двинулся вперед, замахнувшись мачете на джунгли, которые словно бросали им вызов своей неподвижностью.

Агостиньо, улыбаясь, последовал за ним. Командир явно любил выражаться высокопарно.

А обезьяны принялись кричать и раскачивать ветки деревьев.

11 час. 15 мин.

— Сколько же времени вы здесь живете?

— Скоро будет двадцать два года, — ответили они в один голос.

— Потому мы и решили вернуться домой, — добавила Жермена.

— Мы как раз об этом говорили вчера с одним из ваших соотечественников, Амиго, — сказал Робер.

— А вы не знаете, где я мог бы его увидеть? — спросил комендант ди Аррьяга.

— Его дом на другой стороне деревни, самый крайний. Вчера, расставшись с нами, он собирался пойти охотиться на альбиноса.

— А священника вы хоть немного знаете?

— О да! Даже слишком хорошо, — поспешила ответить Жермена. — Я не против негров, но, право же, стыдно доверять такому спасение наших душ. У него весь интерес только к юбкам.

— Ну, меня это не удивляет, — прервал ее ди Аррьяга. — Все они такие. Если бы любовные утехи сопровождались ударами кузнечного молота, Африка гремела бы на весь мир.

Робер и Жермена рассмеялись и умолкли, лишь увидев в дверях капитана Давида. Представившись ди Аррьяге, он извинился за то, что не был среди жителей деревни, собранных в часовне.

— Садитесь же, капитан. Все, что я сказал, касается только здешних негров… Мне говорили уже о вас.

Капитан Давид смущенно взглянул на Робера и Жермену.

— Поскольку ваша служанка тоже там, в часовне, придется вам самим побеспокоиться, чтобы нас покормить, — сказал комендант ди Аррьяга.

Супруги тотчас встали. Капитан Давид сел.

— Я получил сообщение касательно вас, — снова заговорил комендант. — Начальство мое считает, что нужно еще немного выждать. Ваш президент — страшный горлопан, и попробуй его задеть, он тут же начнет орать, что руками наемников пытаются расправиться с его народом. А мы на сегодняшний день не слишком высоко котируемся в глазах мировой общественности… Если бы дело зависело только от меня, вам тотчас предоставили бы все, в чем вы нуждаетесь, так как, имея у власти такого друга, мы были бы спокойны за порядок на здешней границе.

— Господин комендант, — прервал его капитан Давид, — у моей дочери сильнейшие боли. Она на шестом месяце беременности.

— Надо бы перевезти ее в город; если хотите, я могу взять ее с собой завтра или послезавтра — как только мне удастся заставить местных жителей заговорить. А пока помогите нам получить сведения о похитителях моего сына…

— Мы здесь всего две недели, господин комендант.

— Но вы же друг нам, капитан. Попробуйте… А кстати, капитан, вы получили письмо от генерала Гомеса?

— Когда вы соберетесь уезжать, я дам вам ответ.

— Договорились.

Капитан Давид отдал честь и вышел.

Не успел он уйти, как появилась Жермена — неслышно, точно мышь.

— Вы, кажется, предложили ему отвезти его дочь в город. А мы с мужем не могли бы поехать с вами?

— Дождитесь автобуса, мадам. Он застрял в шестидесяти километрах отсюда — мы видели его, когда проезжали мимо.

— Мы хотим, комендант, на будущей неделе быть уже далеко-далеко. Вы бы слышали, как вчера по радио подстрекали негров к мятежу!

— Напрасно вы беспокоитесь, мадам, — заверил ее комендант ди Аррьяга. — Несмотря на пять веков цивилизации, все они в глубине души остаются людоедами. Но мы по-прежнему сильнее их и если будем держаться с ними пожестче, то все же в конце концов заставим их понять, в чем заключается их выгода.

— Но их так много, комендант, по сравнению с нами, с белыми. И как вы справедливо заметили, они любят заниматься любовью. Днем и ночью. Все равно счастливы они или несчастливы. Потому они так быстро и размножаются.

— Если только я получу доказательства, что здешние туземцы так или иначе помогали бандитам, которых я разыскиваю, вы увидите, мадам, как решаются проблемы подобного рода.

— Если бы вы разыскали Амиго, он мог бы быть вам полезен. Он знает все местные обычаи. И прекрасно говорит на их диалекте, да и вообще милейший человек.

— Дома мы его не нашли. Я даже объехал вокруг деревни. И заодно все пытался понять, куда девался живший тут у вас негр.

— А вот за него, комендант, я бы не поручилась — вполне возможно, что он имеет отношение к похищению вашего сына; я как-то заглянула в его чемодан, так там одни тряпки да бумажки, а он ведь говорит, будто только что приехал из Европы, — что-то не верится.

— Да, я начинаю приходить к убеждению, что именно здесь накрою голубчиков.

— Этот негр собрал свои пожитки и направился к большой горе, туда, где раньше добывали алмазы.

— Благодарю за ценные сведения, мадам. К счастью, никому из них не пробраться на ту сторону: мост, что в трех километрах от деревни, унесло водой.

— Комендант, так можем мы рассчитывать на два местечка в ваших джипах?

11 час. 15 мин.

— Если бы, брат мой, тебе предстояло переделать мир, как бы ты все устроил?

Кабаланго было жарко, болела голова. Как ни странно, от голода он не страдал. Боль между ребрами давала о себе знать лишь легким покалыванием — точно острые шипы громадного вращающегося колеса затупились от трения о губчатую ткань его легких. Что вообще осталось от его легких, неотвратимо и безвозвратно искромсанных проклятым колесом?

— Мне никогда уже ничего не переделать, — ответил он альбиносу. — Даже свою смерть. Еще сегодня утром, когда я стоял перед этим наглым португальцем, я мог бы сделать свою жизнь более значимой, избрав другую смерть вместо той, что давно уже затаилась у меня в груди.

Они сидели на том же месте, над могилой Амиго.

— Невезучие мы оба, правда?

— Если это может доставить тебе удовольствие, Кондело, то да. Вообще-то быть невезучим — значит…

Кабаланго умолк и, нагнувшись, набрал в ладони немного земли.

— Ты уже не хочешь умереть героем, брат мой?

Кабаланго захотелось рассказать альбиносу все, что он перечувствовал, когда стоял перед португальским офицером, а потом унизительно, тайком уходил, но…

— Ты не можешь немного помолчать, Кондело?

— Почему ты не всегда называешь меня «брат мой»? — огорчился альбинос.

Кабаланго засыпал ногу землей и утрамбовал со всех сторон. Он так строил домики в детстве.

— Ты уже и в сказке не хочешь умереть героем?

— Оба мы с тобой невезучие. Тебе этого мало? — проворчал Кабаланго.

— Очень бы мне хотелось, чтоб когда-нибудь каждый при встрече со мной говорил: «Как живешь, брат мой?» Вот если б мне пришлось переделывать мир, я бы начал с этого. Как ты думаешь, получилось бы?

Кабаланго медленно вытащил ногу из формы. Земляной домик какое-то мгновение постоял, потом рухнул.

— Ничего бы не получилось, — зло ответил он, словно мстя за то, что безропотно смирился со своей невезучестью.

Кабаланго снова стал засыпать землей ногу. Неужели, если ты невезучий, надо сидеть вот так и мечтать о мире, простом и счастливом, в то время как вокруг с самого рассвета рыщут алчные убийцы?

— Брат мой, я что-то проголодался, — сказал альбинос.

Кабаланго вдруг стало жаль его. Пытаясь заглушить это чувство, он принялся осторожно вытаскивать ногу из земли. Казалось, домик схватился крепко. Но тут собака лапой раздавила его. И Кабаланго терпеливо начал все сначала. Будь он благоразумнее, не стал бы небось связывать свою судьбу с придурковатым альбиносом, а вернулся бы в Вирьяму, договорился бы с португальскими завоевателями и добрался до своей деревни. Но он тотчас осознал всю нелепость подобного благоразумия, поскольку не было никакой уверенности в том, что автобус придет вовремя. Да еще отчего-то вдруг затихла исподволь снедавшая его болезнь, отчего-то исчезла постоянная боль… К тому же Кабаланго вспомнил, что привела его к этому затравленному человеку память о дорогом голосе, связанном с чудесной сказкой. Спасать! Сама жизнь — вся пронесшаяся под враждебным небом жизнь «невезучего парня»- подвела его теперь к этому заветному слову, которому его слабые руки, отягощенные бременем несбывшейся мечты, пытались придать реальный смысл, чтобы в нем оживить волшебный голос, который, казалось Кабаланго, он явственно услышит лишь там, где голос этот когда-то звучал в устах его матери… Стремясь утешиться, он стал думать, что спасать — значит не столько тянуть человека к себе, сколько приближаться самому… Не столько одаривать, сколько делить… Все было бы так просто, да, совсем просто, если бы Кабаланго не был способен на жалость, если бы рядом с ним никто не ждал ответа на заданный вопрос. Возможно, есть еще время убежать подальше от этой могилы, которая обвиняет и его… Альбинос снова зевнул и с удовольствием потянулся. Кабаланго поднял голову и посмотрел на его мощную, морщинистую, словно у старой черепахи, шею, на грудь, в которой текла здоровая кровь, на помаргивающие глаза, и, как все одиночки, добивающиеся в мечтах того, в чем им отказывают люди, сказал в знак примирения, что, будь он господом богом, он так перестроил бы мир, чтобы все были счастливы или несчастливы вместе. Уже заканчивая фразу, он почувствовал на языке вкус свежей крови. И сплюнул на свой осевший земляной домик.

— Попали мы с тобой на крючок, да?

Кабаланго засыпал пятнышко крови землей и подправил стены домика.

— Все люди на крючке, брат мой, — поднявшись, ответил он. — Знаешь, а ты, наверно, прав, бежать ни к чему, — продолжал Кабаланго, прислонившись к дереву. — И помешали бы нам не люди. А сама земля… Теперь, после всего, что со мной произошло, и зная, что меня ждет, я хотел бы быстро и верно отыскать в себе те качества, которые позволяют человеку двигаться по прямой, а не следовать дурацкой форме глобуса.

Альбинос в свою очередь встал и запустил пальцы в густую шевелюру. Неподвижное солнце наполняло песней листву.

— Это тебя моя вчерашняя сказка так настроила, брат мой? — спросил Кондело.

— Да, в какой-то мере. Уж очень невеселая вышла история про парня, который все возвращается невольно к тому месту, откуда начал путь. Ведь это история о жителях большого европейского города, где я лишился всех своих иллюзий. Как сейчас помню их шарканье, толкотню, яростные крики рабочего люда, стоны, рождающиеся каждый вечер и каждое утро. Мир — круглый как шар, без углов, и люди — даже внутри все круглые. Да и я, наверно, тоже стал круглым… Раньше я любил писать и верил в то, о чем писал. Но когда подкралась болезнь и мне начали возвращать рукописи, я почувствовал: царство мое пусто и печально.

— Какое царство, брат мой?

— Такое же, какое хочешь построить ты со своей мамой. Только я свое царство хотел построить тут, на земле, и сам собирался в нем царствовать.

— Значит, ты очень несчастлив, брат мой?

— Сколько же шагов нужно сделать, чтобы обойти вокруг себя? — прошептал Кабаланго, будто и не слышал альбиноса.

— Когда я буду там, рядом с нашей мамой, я попрошу ее построить тебе прекрасную типографию. И ты напечатаешь все что захочешь. А если тебя не будут читать, я сяду на облако, возьму кусочек мела и по всему небу напишу твои стихи. И тогда волей-неволей им придется читать их, брат мой.

Волна безумной жалости и нежности вновь затопила Кабаланго. Слезы подступили к горлу, и ему захотелось вложить в руки альбиноса все ключи от земли и небес.

13 час. 20 мин.

— Папа, по-моему, рядом с нами пытают людей.

— Раби, порой бывает нужно запретить себе видеть или слышать. У каждого свои проблемы. Я говорил утром с португальским офицером о том, что у тебя боли. И он пообещал увезти тебя, как только…

— Папа, прошу тебя, посмотри, что делается у соседей.

Вместо ответа капитан Давид кинул в рот две таблетки снотворного.

— Мне необходимо поспать, хоть немного. Устал я, девочка. От всего устал. Не будь тебя, твоего брата, мамы, я бы…

Он замолчал — в глазах его стояли слезы.

— Если верить аннотации, самое большее через полчаса я засну крепким сном и просплю до завтра. Не смейте никуда выходить. Если нужно, закройте глаза и заткните уши. Похитили сына португальского офицера, и он приехал сюда его искать.

— Ой, папа, эти крики отзываются у меня в животе.

— Прими и ты таблетку. Тебе тоже нужно отдохнуть.

— Я просто уверена, папа, что там, рядом с нами, пытают.

— Не бросай в них камень, малышка. В каждой стране свои палачи, свои камеры пыток, свои средства унижения. Я тебе уже рассказывал, что я вынес там, у нас, пока ждал, когда меня повесят, как ликовала науськанная ими толпа. Полгода я просидел под землей, в сырой камере чуть больше собачьей конуры. Впрочем, время в этой клетке, погруженной во тьму и тишину, не чувствовалось. Дни и ночи, казалось, слились в бесконечный ледяной поток, по которому иногда пробегала рябь от стонов и воя избитых людей да от залпов экзекуционного взвода. При каждом выстреле я, не в силах совладать с собой, падал прямо… в свои нечистоты. Вытащили меня из этой могилы один-единственный раз. Хотели, чтобы я заговорил. А ведь мои признания ничего бы не прибавили и не убавили, потому что еще до ареста я был приговорен. Но меня пытали, пытали. Сначала я кричал так же, как кричат сейчас в доме Амиго. Когда боль доходит до определенного предела, крик становится беспалым. И тогда начинаешь ощущать себя просто скопищем отдельных органов, каждый из которых всеми силами старается сохранить лишь свою собственную маленькую трепещущую жизнь. Сам я не говорил ничего; это они все за меня рассказали, воспользовавшись моим голосом, которому горло передало частицу своего ужаса, и он дрожал от сознания собственной вины. Добровольно обречь себя на такое во второй раз я не желаю. Из могилы выходят лишь затем, чтобы заново учиться умирать. Даже если меня убедят в том, что все мои попытки обречены на провал, я не отступлюсь. Не упущу возможности облагородить свою смерть, которую я однажды уже запятнал. И помочь мне в том может только Лиссабон. Так что, малышка, прошу тебя, во имя всего…

Он умолк, заметив, что дочери нет. Раби рыдала, стоя у окна.

— По-моему, снотворное оказывает действие, — зевнув, сказал капитан Давид. — Прошу тебя, прими таблетку.

14 час. 10 мин., в 12 км от Вирьяму.

— У всех народов — одна родина, Агостиньо, — сказал командир и добавил:- И при желании им не так уж и трудно найти общий язык. У всех у нас — одни враги; прогоним их отсюда и из Португалии и вместе создадим общество, где…

Командир не докончил фразы, услышав раскат грома. Он поднял глаза к небу, и во взгляде его отразились вековечная усталость и отвага тех, кто продолжает начатую еще во мгле времен битву человека за то, чтобы искорка его жизни приобщилась к неиссякаемому пламени всего человечества.

«Общество, где…»- мысленно повторил Агостиньо, одной рукой обхватив Эдуардо за шею, а другой опираясь на палку: он подвернул ногу и не мог идти сам; ожидая встречи с самой главной, самой умиротворяющей мечтою своей жизни он пытался слить воедино образ своего жестокого расиста-отца с самым ничтожным негром, но в голове неотвязно звучала лишь грустная песенка, которую так часто напевал их погибший профессор. Песенке вскоре начали вторить тяжелые хлопки, все более громкие и неистовые, пока они не слились с оглушительным, тревожным ударом грома.

Агостиньо с удивлением поймал себя на том, что повторяет фразу: «При желании народам не так уж и трудно найти общий язык». Эдуардо легонько приподнял его, помогая перебраться через яму. Агостиньо же вспомнил ответ командира на его вопрос о том, доверяет ли тот генералу ди Спиноле: «Доверие объясняется отсутствием воображения. Особенно в политике».

15 час. 00 мин.

Они положили труп к ногам коменданта ди Аррьяги. Тот из солдат, что был пониже, нагнулся и ковырнул грязь, залепившую глаза мертвеца. Затем принялся скрести лицо, словно древнюю монету, и постепенно из-под слоя земли начали проступать раздутые черты Амиго.

— Вроде белый! — воскликнул второй солдат.

Комендант ди Аррьяга отвернулся, и его вырвало.

— Мы с Грегорио обнаружили бугорок свежевскопанной земли вон там, на верхушке горы. И сразу поняли: могила, только какая-то странная. Тут я и подумал…

— Врешь ты все. Это я тебе сказал копать.

Комендант выругал Грегорио. А Пепе тем временем продолжал счищать грязь с трупа.

— Господин комендант, они его задушили, — объявил он.

— Должно быть, это Амиго, — сказал ди Аррьяга. — Больше вы ничего не нашли? У него ведь, кажется, было с собой ружье.

— Вы же знаете, господин комендант, что этим сучьим детям вечно не хватает оружия. Вот они его наверняка и взяли, — сказал Грегорио.

— Крева, который шел за нами, схватил было там, рядом, альбиноса. Но, пока мы раскапывали могилу, альбинос удрал.

— Банда идиотов. Нужно было сначала помочь Креве поймать альбиноса. Надеюсь все же, Крева окажется на высоте. А вы пока приведите в порядок Амиго.

Комендант перескочил через лужу, вошел в «Золотой калебас» и подозвал Грегорио.

— Грегорио, сбегай-ка взгляни, закончил ли сержант. Если нет, возьми из моего джипа рупор, обойди деревню и кричи как можно громче, что каждые пять минут мы будем расстреливать одного жителя — все равно мужчину или женщину — до тех пор, пока они не освободят моего сына. Добавь, что я не стану их наказывать, если он окажется цел и невредим.

— Вы думаете, из этого что-нибудь выйдет, господин комендант?

— Конечно. Не станем же мы сами за ними бегать. Деревенские знают местность лучше нас. А те, стоит им понять, что я не шучу, сами сюда явятся: они же утверждают, что борются за благо всех негров вообще.

Грегорио поспешно вышел.

А комендант ди Аррьяга все больше и больше укреплялся в мысли, что похитители побывали в Вирьяму и далеко уйти не могли. Убийство Амиго выдавало их почерк. Они обычно душили португальских граждан. Трусы.

— Вы видели? — спросил комендант вошедшего Робера.

— Да. Видел, — грустно качая головой, ответил тот. — Моя супруга не вынесла этого зрелища. Ей стало плохо. Эти люди не заслуживают жалости. Так убить честнейшего христианина, Амиго!

— После моего ультиматума либо они объявятся и приведут мне сына, либо я перебью этих деревенских лицемеров всех до единого. И виноваты в том будут только они сами.

— Да вы можете пытать у них на глазах их собственную мать, комендант, — им все равно. Они ведь не такие, как мы, белые. У нас чувство человеколюбия вырабатывается образованием, культурой, всей нашей цивилизацией… А у них…

— Если понадобится, я сотру Вирьяму с лица земли, я буду преследовать их и по ту сторону границы.

— Но там уже независимая страна.

— Плевать я на это хотел, — взъярился комендант. — Именно там они и проходят тренировку, а потом являются сюда и досаждают нам.

— Простите, я схожу к Жермене, узнаю, не лучше ли ей.

Робер ушел, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза. Жермена лежала, по самые плечи укрывшись простыней. Услышав, как муж прикрывает дверь спальни, она грустно ему улыбнулась.

— После него настанет наша очередь, правда, Робер? — прошептала она.

— Милая, мы уедем, лишь только ты почувствуешь себя лучше.

Он присел на край кровати и сунул руку под простыню, всю в пятнах от раздавленных клопов, в надежде почувствовать тепло живого человеческого тела, потому что лицо у Жермены было как у покойницы.

— Они задушили Амиго, правда?

— Да. Но комендант приехал нас защищать. Он сказал, что виновные будут наказаны. Не бойся, милая.

Пальцы Робера задержались на запястье Жермены. Недоброе предчувствие охватило его, и, вместо того чтобы вытащить из-под простыни руку жены и поцеловать ее, Робер стал нащупывать пульс, отыскал его — он бился чуть слышно! Почти неразличимо. Потом исчез. Жермена смотрела на него как бы издалека, напуганная тревожным взглядом мужа. И вновь, страшась, она увидела лик смерти, отягощенной двадцатью двумя годами одиночества, высившимися в углу их спальни в виде двух объемистых ящиков, заполненных масками и статуэтками.

— Разотри мне посильнее ступни, — еле слышно произнесла она. — Я их совсем не чувствую.

И пока муж поспешно принялся исполнять ее просьбу, она шепотом добавила:

— Как же мы увезем наше богатство?

— Не думай об этом, милая. Как-нибудь устроимся. Антиквары в Европе заплатят нам кучу денег. А потом мы с тобой начнем жизнь сначала. Прежде всего мы поженимся официально. Алмазы продавать я не стану. Из них я закажу тебе колье и кольца, которые будут гореть огнем. У тебя будут меха, мы станем ездить в прекрасных больших автомобилях. И жить будем на вилле, залитой солнцем, звенящей от смеха друзей. Ты хочешь, чтобы она была на берегу моря или где-нибудь среди полей?… Ты слышишь меня, Жермена?

Он поднял голову и увидел: Жермена навсегда оставила его на этой земле. Странная счастливая улыбка расплылась по ее сморщенному личику.

Комендант ди Аррьяга толкнул дверь. И тотчас невольно отпрянул. Комната была завалена десятками надбитых горшков, сломанных гребней, грязных платьев, валявшихся по углам, старой обувью; на стене, над громадными ящиками, из которых торчали уши жутких масок и резные бивни слонов, висело громадное засиженное мухами зеркало. Он не стал продолжать осмотр.

— Это все они, негритянские ублюдки, повинны в ее смерти, — сказал ди Аррьяга, с презрением глядя на рыдавшего Робера. — Наверно, у нее случился сердечный приступ, когда она увидела труп Амиго… Да ладно, будет вам хныкать. Женщина не стоит стольких слез. Все они шлюхи.

И в последний раз дернув носом от отвращения, вызванного тошнотворным запахом грязи и отсыревшего белья, он вышел, хлопнув дверью.

15 час. 30 мин.

Он бежал что было мочи прямо вперед, не в силах остановиться. Бежал, точно в кошмаре; в безудержном желании завыть он раскрыл рот, но вместо крика услышал лишь свистящий звук одышки, смешавшийся с хриплым дыханием большой черной собаки, которая неслась вместе с ним, поджав хвост, перемахивая через кусты, петляя между деревьями, спасаясь от невидимой опасности, которая за их спиной напоминала о себе каждым хлопком выстрела.

Кабаланго споткнулся о пень и упал. Наконец, зарывшись головой в траву, он сумел исторгнуть из себя пронзительный крик ужаса. Собака вторила ему долгим лаем, который перекрыли звуки выстрелов. Потом над застывшими джунглями повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь раскатами грома. Собака подбежала к Кабаланго и принялась, поскуливая, лизать ему висок.

И тут Кабаланго разрыдался от стыда за свою слабость. Все было бы так чудесно, так отвечало бы его желанию сотворить по-иному свою смерть, наберись он мужества отправиться на поиски своего брата, альбиноса. Но, чувствовал он, где-то в глубине его души еще таится животный страх, только и ждущий, как бы подобраться к тому Кабаланго, который благодаря Кондело в воображении своем всю ночь отплясывал танец героев. Он сел и притянул к себе собаку.

— И ты тоже дал слабину, верно?

Он на коленях подполз к тому месту, где бросил ружье, и поднял его.

— Возможно, они его схватили. Ты не веришь? Если бы только я не был человеком… Да, все было бы куда проще. Вот как ты — не стесняться быть трусом, бояться, страдать от болезни, свыкнуться с одиночеством во всех его видах, наконец, смириться со своей невезучестью, прекратив жалкую и унизительную борьбу с самим собой, метания между жаждой принести себя в жертву и… и тем, что заставляет тебя поджимать хвост, а мое сердце — учащенно биться.

Раскат грома заставил его на мгновение умолкнуть. Он крепче прижал к себе собаку, как бы стремясь защитить ее.

При новом звуке выстрелов собака заворчала. Кабаланго вскочил, оттолкнув ее от себя. Собака нырнула в чащу и исчезла, поглощенная травой. Кабаланго хотел было ее окликнуть, но не хватило сил. Он снова с трудом опустился на землю; по телу пробежала легкая дрожь, и он с горечью отметил, что у него жар. И тут же дрожь усилилась, словно болезнь, получив признание, пожелала теперь полностью войти в свои права. И он всецело отдался ей, мечтая лишь о том, чтобы все его муки и вся накопившаяся в теле усталость поскорее раздавили его; погружаясь в бред, он ощутил себя неким зародышем, которого несла широченная ледяная река с плававшими на поверхности жирными кровавыми плевками.

16 час. 10 мин.

Альбинос со связанными за спиной руками стоял на коленях у края глубокой ямы.

— Одного я никак не пойму, господин комендант, почему он ну нисколечко не сопротивлялся, когда я нагнал его, — сказал Крева. — Только вокруг дерева повертелся, пока я за ним бегал. А потом я резко остановился, и он на меня налетел. Ну прямо будто я его приятель и он хотел поиграть со мной.

Крева расхохотался. Комендант ди Аррьяга подошел к Кондело и еще раз спросил его, как он посмел не вмешаться, когда бандиты, похитившие его сына, принялись душить португальского гражданина.

— Но ведь это Терпение убил его, — ответил альбинос. — Можете спросить у нашей мамы…

— Он издевается над нами, господин комендант, — прервал его сержант Джонс. — Его мать-проститутка давно умерла.

— Не такой уж он, однако, идиот.

— Господин комендант, он же альбинос. А они не люди, как мы. Хорошего в нем одна только кровь.

Джонс, в свою очередь, подошел к Кондело.

— Оглянись да посмотри хорошенько в эту яму. Если не расскажешь все, как было, тебя расстреляют, как тех, которые там уже лежат.

— Скажи хотя бы, где прячется тот негритос, чемодан которого найден рядом с могилой Амиго, — сказал комендант.

— Он — мой брат, — сказал альбинос.

— Он издевается над нами, — повторил Джонс. — Он был один у этой старой проститутки, его матери.

— Мама моя не умерла — спросите у моего брата. Она говорила с ним нынче утром и назначила ему встречу. И когда он ее увидит, то отдаст ей ружье…

— Значит, ты видел, как они убивали Амиго? — воскликнул комендант. — Хочешь прикинуться идиотом, но больше этот номер у тебя не пройдет. Клянусь, ты все расскажешь.

17 час. 30 мин.

Стоя на пороге своей гостиницы, Робер увидел, как двое солдат тащат его служанку, толстуху Марию, к месту казни. Подведя ее к яме, они тотчас отступили, и третий солдат в упор выстрелил ей в голову. Какая-то девочка бросилась к Марии, но один из солдат остановил ее и после минутного колебания потащил за дерево.

Из часовни доносились крики и мольбы. Солдат вышел из-за дерева, одной рукой поддерживая штаны, а другой волоча за ноги девочку. Он сбросил ее в яму, прямо на тело Марии, ее матери. Двое солдат вышли из хижины с охапками паней. Выломав дверь, они ворвались в соседнюю хижину. Раздался звон бьющихся горшков. Пепе пересек площадь, держа громкоговоритель у рта:

— Пожалейте ваших братьев. Сдавайтесь, не то мы сотрем с лица земли всю деревню.

Проходя мимо, он подмигнул Роберу и, обогнув «Золотой калебас», принялся снова выкрикивать ультиматум.

Роберу просто необходимо было забыть. Все забыть. Особенно прошлое, которое, точно змея, вот-вот примется разматывать в его памяти свои кольца. «Какая глупая, нелепая судьба; целая жизнь прошла, развеянная по углам этой забытой богом деревни, под линялым небом, среди ни на что не годных людишек», — подумал он. Судьба, которая в итоге доползла до тесной, забитой вещами комнатушки и, надев личину смерти, раздавила их обоих. Раздался выстрел. Робер не шелохнулся, продолжая глядеть в пустоту. Возможно, ему, наконец, удастся достигнуть необходимой трезвости ума и начать жить согласно формуле, которую он любил повторять в молодости: «Совесть — это та же болезнь…» И в конце концов, может, прав был комендант ди Аррьяга, когда вместо надгробной речи над телом Жермены сказал: «Все бабы шлюхи». Да, конечно, прав. Ведь Жермена, по сути дела, олицетворяла собой лишь его жалкое прошлое, которое ему следовало забыть вместе с ее тщедушным, высохшим телом. Дождь.

Робер почувствовал, как грудь его распирает от прилива юношеских сил. Он подбежал к навесу, перешагнул через труп Амиго и, приподняв старую бочку, достал из ямки небольшой мешочек, наполненный алмазами. Сунул его в карман и бегом выскочил на улицу. Заунывный, но резкий голос Пепе, напоминающий крик муэдзина, зловеще взмыл и затих. Прижав к бедру свое богатство, не чувствуя ветра, швырявшего в лицо струи дождя, Робер устремился к часовне; в голове его, горяча кровь, раздавались тяжелые, как удары молота, шаги нацистских офицеров, запомнившиеся с тех времен, когда он помогал им установить свой порядок. Навстречу попался солдат, неся на штыке голову старика Ондо… Двадцать два года прятаться, убегать, скрываться под чужим именем, невольно предаваясь мазохизму, двадцать два года горечи и ненависти, которые он вместе с усталой, вышедшей в тираж шлюхой мечтал сменить когда-нибудь на скромную, спокойную, озаренную солнцем жизнь пенсионера в Европе — в тех самых местах, куда зазывали календари, растравляя память изгнанников. И судьба эта, которую несколькими мгновениями раньше он проклинал, ибо ему казалось, что последняя ублаготворенная улыбка Жермены обрекает его на забвение, тоску и одиночество, на все то, что он мысленно сравнивал со стоячим, прогнившим болотом, вдруг обернулась для него — точно при вспышке яркого света — веселым, чистым ручьем, которому он должен помочь пробить дорогу к широкому, удобному руслу неукротимой подземной реки, несущей с собой порядок и умение вершить дела и омывающей сердца всех тех, кто хочет спасти мир, вернув белым власть над историей.

И пока африканские бунтари не воспользовались неразберихой и смутами, подтачивающими лиссабонское правительство, и беспорядками, порожденными выступлениями некоторых португальских офицеров, всем колонистам — он чувствовал это — надо объединиться и создать наконец могущественное, прозорливое общество, способное защитить их интересы и превратить эту страну в цитадель Цивилизации.

Настанет день, и поколения, выросшие в этом очищенном, здравомыслящем обществе, заявят, что считают большой для себя честью принадлежать к его расе — расе человека, который ради величия и прославления своих белых братьев в условиях, когда возникла угроза их физическому и умственному превосходству, предоставил в их распоряжение целое состояние, накопленное благодаря его терпению и вере в неминуемое поражение проповедующих равенство слепцов.

Весь во власти мечты, Робер натолкнулся на коменданта ди Аррьягу, прочищавшего свою челюсть.

18 час. 00 мин.

«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твоё; Да приидет Царствие Твое…» Он поднял голову и поискал глазами страдальческое лицо Христа, укрытое полумраком. Неверный свет факела проник в окно, согнав все тени к его коленям. Отец Фидель с трудом поднялся, привлеченный светом. У часовни он различил силуэты Робера и португальского офицера. Подле них стоял солдат с дымящимся факелом, который он держал над ведром с водой, откуда торчала детская головка. Робер что-то сказал, указывая пальцем на ведро, и засмеялся. Отец Фидель закрыл глаза. Мгновенно пронеслась вдруг мысль — а что сделал бы его отец? Повернувшись спиной к окну, он оперся локтями о подоконник, а на стене напротив дрожала его тень. Внезапно тень растворилась во тьме — воду выплеснули из ведра, и то, что было в нем, тяжело стукнулось о землю. Тень вернулась — она перемещалась влево, вправо, вперед, в колебаниях своих обнажая то пригвожденные ноги Христа, то дверь, разверстую в постепенно таявшую ночь. Нагнувшись, чтобы отодвинуть занавеску, скрывавшую кровать, священник понял: это тень от его головы. Зажегся другой факел, ярко, точно отблеском пожарища, осветив дом. Отец Фидель снял грязную сутану, скатал ее и швырнул под кровать. Далекий голос назойливо ввинчивался в мозг: «Пожалейте ваших братьев. Сдавайтесь, не то мы всех их перебьем». Священник дослушал до конца, но когда голос зазвучал снова, раздражая, как заигранная пластинка, он высунулся в окно — туда, в ночь, где лишь шуршал дождь да застыли фигуры палачей его жалкой паствы из деревни Вирьяму.

Отец Фидель очнулся на необъятном, вязком поле — он, подпрыгивая, бежал по нему, а поле было все усеяно безжизненными телами, и одно из них вот тут, совсем рядом, обуянное ужасом, приносило в жертву духу дерева обнаженные, тяжелые, набухшие свои груди; в мозгу священника то и дело вспыхивали бессвязные дьявольские видения, и он опять увидел это тело, брошенное там, где еще плясали, сливаясь друг с другом, тени его племени, жаждавшие возродиться, — плясали вокруг маски, глаза и рот которой, обведенные золотом, напомнили ему другую… Да, да, и ее тоже он подарил Роберу.

Трое или четверо португальских солдат возникли из темноты, жадно, словно мотыльки, налетели на факелы, потолкались около них и все вместе вошли в часовню. Раздались выстрелы.

Ветер дул, с шумом обрушивая на его плечи освежающую тяжесть дождя. Он подошел к большому распятию, но, прежде чем стать на колени, вдруг заколебался… Где-то в лавине его воспоминаний миссионер поднял прекрасное свое распятие и подозвал к себе черного мальчугана, который, стоя над зарезанным белым петухом, отчаянно старался повторить таинственные заклинания деревенского колдуна.

— …Теперь уже и речи быть не может о том, чтобы оставлять после себя хотя бы самого ничтожного свидетеля…

Опять выстрелы. Их эхо заглушило голос коменданта ди Аррьяги. Тишина…

Костлявая толпа с раскрашенными лицами, молчаливая и полная решимости, вновь прорвала земной покров и пустилась в пляс, посвященный маленькому Пангаше, исступленно скандируя его имя.

— …Мы представим все так, будто по деревне прошлись эти отвратительные вооруженные обезьяны.

Снова выстрелы. Крики. «Пангаша! Пангаша!» Священник заткнул уши.

— Меня зовут Фидель, понимаете? Фидель!! — завопил он. — Будь здесь мой отец, вы не посмели бы лишить меня рассудка. Будь он здесь, он прогнал бы вас своим фетишем… Но он недалеко — тут, рядом… Повторяю вам: меня зовут не Пангаша. Мое имя — Фидель. Если вы не перестанете, — задыхаясь, продолжал он, — то я ведь не забыл еще дорогу, на которой можно его встретить. И вы увидите, что с вами сделают мои предки.

В последнем проблеске сознания отец Фидель понял, что теряет рассудок. С уверенностью сомнамбулы он отворил дверь и направился к «Золотому калебасу». На всем протяжении недальнего пути ему попадались трупы.

Подойдя к гостинице, он тотчас вытащил из военных джипов канистры с горючим, облил бензином машины и стены гостиницы, вплоть до комнаты, где покоилась Жермена и дремали все священные маски его племени. Он чиркнул спичкой, которая на мгновение слабо осветила бедное, грешное его тело, лишенное прикрытия сутаны. Кто-то прыгнул на него сверху. И он, едва успев узнать искаженное ужасом лицо сержанта Джонса, швырнул зажженную спичку. Тяжелый рокот пожара поднялся над деревушкой Вирьяму.

Несколько месяцев спустя

Он шел по тропинке, названной «Дорогой независимости», которая разделяла пополам обширную территорию учебного лагеря. На восточной его стороне люди, обнаженные по пояс, с ружьями наперевес, то бросались вперед, то отступали, как в хорошо отрепетированном грозном танце. В командире он узнал Эдуардо. Легкая, пушистая стайка облаков скользнула по небу, унося с собой последний свет дня. Внезапно грянул приказ: «В атаку», и ансамбль распался на цепочки бегущих людей, короткими волнами накатывавшихся на цель. Он сошел с «Дороги независимости» и повернул на запад, где его тень тотчас потонула в расплывшейся тени длинного высокого деревянного барака, в котором ночевали бойцы. Он приостановился, раскуривая сигарету, и подумал, который может быть теперь час; в этот момент из медицинского кабинета до него донесся голос диктора: «Генерал ди Спинола, новая сильная политическая фигура Португалии, вновь подтверждает свое намерение…» Голос резко оборвался, и через несколько секунд его сменила бьющая по нервам музыка. Он представил себе, что вот собрались все сильные мира сего во дворце, сверкающем драгоценными каменьями… А стадо их сограждан, непоколебимо самоуверенных, толчется в излюбленном своем храме торговли среди гор разнообразной снеди; они стоят перед кассиршами, как перед судьями великого трибунала цен, а с небес — вместо вековечных рекламных текстов — несутся нескончаемые, пронзительные женские вопли, сопровождаемые нежной и долгой агонией флейты. Песня песчинок, которую разрушает и уносит малейшее дуновение ветерка…

— Если верить Спиноле, мы скоро зачехлим оружие.

Мужчина поднял глаза — перед ним стоял его друг, доктор Лванга.

— А я думаю, что только после ухода португальцев и начнется у нас настоящая борьба за деколонизацию, — сказал он, беря Лвангу под руку.

Они направились к выходу из лагеря.

— След пятисотлетнего присутствия не сбросишь с плеч, как вязанку дров, — добавил он, садясь за руль своей машины. Лванга занял место рядом с ним.

— Луис тут сейчас рассказывал мне о вашем последнем подвиге. Он клянется, что как только заживет рука, он в порошок сотрет всех, кто…

— А я все спрашиваю себя, Лванга, был ли это подвиг. Ну да ладно, что было, то было.

За первым же поворотом показался холм, возвышавшийся над лагерем; нависшая тяжелая гряда туч скрывала его вершину.

— Я заметил, что даже такой болтун, как Луис, и тот старается поскорее забыть все, что произошло в Вирьяму. Каждому из вас — лишь только кто-нибудь пытается завести разговор на эту тему — словно бы изменяет память.

— Лванга, никто не может описать всю трагедию этой деревни. А если бы кто-нибудь и сумел, люди стали бы лучше или попрятались бы от стыда. Некоторые, прочитав газеты, возмутились. Но кто сегодня помнит об этом?… За Вирьяму нам пришлось сражаться всю ночь. Счастье еще, что кто-то успел подпалить их машины и ящики с боеприпасами. Я до сих пор не понимаю, кто это мог быть, но буду всегда за него молиться… Ранили из наших только Луиса, а убили двоих — Сантоса и пленника, который и был сыном коменданта, приказавшего перебить жителей. Возможно, он хотел вмешаться и убедить отца прекратить бой, не знаю, только вдруг он бросился к ним. А они подстрелили его, сочтя одним из наших… Кабаланго же был просто великолепен. Словно с первой в своей жизни пулей послал к чертям и лихорадку, которая до тех пор мучила его. С помощью захваченных четырех португальских солдат мы все утро хоронили погибших. Ни у кого не хватило духу подсчитать, сколько их было. В живых не остался никто.

Примечания

1

Наркотический табак, вызывающий галлюцинации (прим. автора).

2

Сосуд из высушенной тыквы (прим. перев.).

3

Презрительное прозвище, применявшееся по отношению к неграм, «вкусившим» цивилизации (прим. автора).

4

Деревенский староста (прим. автора).

5

Служащий португальской колониальной администрации, исполнявший самую грязную работу; был вооружен длинным хлыстом, сплетенным из кожи бегемота (прим. автора).

6

Главный вождь (прим. автора).

7

Широкое полотнище, которое во многих районах Африки служит одеждой — как женщинам, так и мужчинам. Его обматывают вокруг тела на уровне груди, талии или бедер либо закутываются в него целиком (прим. перев.).

8

Ассимилировавшиеся. Так называли африканцев, приближавшихся по своему гражданскому статусу к белым поселенцам (прим. перев.).

9

Здесь и далее стихи даны в переводе Ю. Стефанова.

10

Название бывшей португальской политической полиции (прим. автора).

Content

Вильям Сассин
Вирьяму

Униженные и восставшие

День первый

День второй

День третий

Несколько месяцев спустя

Примечания