Полли Хо-Йен

Мальчик в башне

© Polly Ho-Yen 2014.

This edition published by arrangement with Darley Anderson Children's Book Agency and The Van Lear Agency LLC

© Белитова П.Н., перевод на русский язык, 2020

© Широнина Ю.А., художественное оформление, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

* * *

Первым людям, прочитавшим «Мальчика в башне», – моему папе и Дэну

Часть первая. До

Глава 1

Если хочется, чтобы суббота стала понедельником – что-то пошло не так.

Я смотрю в потолок. Туда, где шелушится краска, на пятно, похожее на неровный кружок, на тонкую дрожащую паутину – и вспоминаю холодные серые понедельники, когда приходилось просыпаться в школу. Я с трудом сползал с кровати и в полудреме одевался, отказываясь верить, что снова пришло время вставать.

Я бы все отдал за еще один такой понедельник. Подобных дней не было с тех пор, как появились блюхеры.

Они пришли тихо и незаметно, словно подкрались на цыпочках, пока мы все ненадолго отвернулись.

Наверно, я был одним из первых, кто их увидел. Я этим не горжусь. Когда знаешь, какие ужасные разрушения может вызвать всего парочка блюхеров, быть на месте первым уже не хочется.

Мне кажется, я узнал о них раньше остальных потому, что любил подолгу сидеть на подоконнике, разглядывая мир с высоты. Я видел все: миниатюрные дороги, крыши домов, похожие на брокколи верхушки деревьев. И конечно, я видел блюхеров и разруху, которую они оставляли за собой.

Вид из окна сильно изменился. Мне стало казаться, будто я выдумал все, что было До. Мне приходилось напоминать себе о том, что я видел раньше: магазины и суету, машины и людей, здание моей школы из красного кирпича и серый квадрат детской площадки.

Кто-то говорит, что нельзя жить прошлым. Но я не могу не разделять вещи на две воображаемые коробки: До и После. И думать о том, что было До, гораздо легче.

Во времена До, когда я болел или маме было плохо, я оставался дома, садился на подоконник и смотрел, как другие дети выходили поиграть. Они выбегали из крошечной черной дверцы, словно маленькие цветные муравьи, такие быстрые, что я не мог отличить их друг от друга.

Но я всегда мог высмотреть Гайю. Она носила ярко-розовую куртку, которую было видно за милю. Гайя всегда гуляла по кромке детской площадки. Я никогда не видел ее в центре или в компании. Она обходила площадку снова и снова, всегда одна. Ходила по кругу.

Но, как я уже сказал, все это было До.

Я больше не вижу других детей. Я не знаю, куда делась Гайя.

Глава 2

Все началось с дождя.

– Ади, не забудь надеть сапоги, – каждое утро говорила мне мама Майкла. – И куртку!

Майкл и его семья жили в соседней квартире. Мы часто слышали их голоса через стену. Я быстро привык к завываниям его сестры – она начинала плакать, когда не получала, чего хотела.

Мама Майкла заходила за мной перед школой. Теперь я ходил туда с Майклом и его сестренкой. Мы ехали вместе в лифте, а потом их мама переводила нас через дорогу.

Мне нравилась семья Майкла, но, честно говоря, я предпочитал идти один, потому что тогда я мог ходить по заборам. Я пытался хотя бы раз не упасть, но у меня никогда не получалось. Мама Майкла это не одобряла. Когда один раз я попытался запрыгнуть на забор, она очень громко цокнула языком, и я больше так не делал.

На той неделе было бы очень трудно пройтись по забору и не упасть, потому что дождь не прекращался ни на минуту. Было скользко и мокро. Через лужи приходилось перепрыгивать – такими они стали огромными. И становились все больше с каждым днем. Они превратились в бездонные озера, и некоторые приходилось опасливо обходить по самому краю. Казалось, что если ступить туда, то уйдешь под воду с головой.

Мне нравились глубокие грязные лужи. Можно было встать в центре, и у тебя будто пропадали ноги.

В первый день дождя на прогулке мы именно этим и занимались: бродили по мутным лужам, которые набрались в ямках на детской площадке.

Помню, утром был настоящий ливень, но к обеду он превратился в морось. За обедом Гайя заметила, что учителя все выглядывают в окна и быстро переговариваются друг с другом.

– Они говорят о прогулке, – сказала Гайя.

Я отвлекся от кучки вялой брокколи на тарелке. Придумывая, как бы сделать так, чтобы меня не заставили доедать, я сдвинул ее на край тарелки, чтобы кучка выглядела как можно меньше.

– Мистер Бентон говорит, что нам нужно… нужно побегать, – продолжила Гайя.

Я посмотрел на группу учителей, которые взволнованно оглядывались вокруг.

– А мисс Фарравей говорит, что у многих детей… нет… нет курток. Сегодня. Что не у всех с собой есть куртки сегодня. – Гайя немного сощурила глаза, чтобы лучше видеть, что говорят учителя.

Ведь она их не слушала на самом деле. Гайя могла понимать, о чем говорят люди, глядя на их губы. Кажется, это началось с того, что она плохо слышала в детстве. Сейчас у нее есть штучка в ухе, которая помогает ей слышать, но Гайя все равно читает по губам. Конечно, человек должен смотреть в ее сторону, чтобы она могла видеть рот. И Гайя не всегда понимает правильно, но общий смысл обычно может уловить.

– Да. Мы идем на улицу. Мистер Бентон очень злится и говорит, что нам нужен свежий воздух… даже… если… если у нас… нет курток. Угу. Идем гулять.

Всего через пару минут учителя дунули в свисток и объявили, что будет прогулка на улице и чтобы мы взяли куртки, если они у нас есть.

Гайя улыбнулась мне. Слегка. Она не пыталась хвастаться, но нам обоим нравилось, что благодаря ее таланту мы часто первыми понимали, что происходит. Таким способом мы много чего узнали. Мы обнаружили, что мистер Уивер и мисс Браун жили вместе: Гайя увидела, как они спорят о том, что заказать на ужин. (Мисс Браун хотела китайскую лапшу, а мистер Уивер – рыбу с картошкой.) Мы даже узнали, как звали мистера Бентона, когда он разговаривал в коридоре с мистером Челмсфордом, директором нашей школы. Мы бы ни за что на свете не догадались: мистера Бентона звали Гордон.

Детская площадка выглядела серой и неприветливой, но, несмотря на это, ребята визжали и кричали, прыгая по лужам. Я поискал взглядом Гайю. Она ушла раньше меня, пока я проглатывал остатки брокколи, которые меня заставили доесть. В конце концов, у них даже не было особого вкуса. Просто сырость. Зеленая сырость.

Гайя стояла у большой лужи, и я поспешил к ней. Она стояла на самом краю, и я тут же подумал, что она упадет в воду, если не будет осторожной. На ней не было резиновых сапог, только обычные черные ботинки. Она опустила скругленный носок в лужу и тут же вытащила. А потом проделала то же самое с другой ногой.

В этот же момент, как только она опустила в воду носок другого ботинка, группка ребят пробежала прямо рядом с ней. Чтобы удержаться на ногах, Гайе пришлось шагнуть вперед. В самую лужу.

Я подбежал к ней.

– Гайя, ты не промокла? – спросил я.

Мы посмотрели на ее блестящие, намокшие ботинки. Потом друг на друга.

Гайя засияла улыбкой, и вот уже мы хохотали так сильно, что нам было все равно, что творится вокруг. Знаете, так иногда бывает, когда смеешься. Мы хохотали, а другие дети, толкаясь, окатывали нас водой из луж, но нам было все равно.

– Мисс Фарравей говорит, что это… с ума… сумасшествие. Зачем их… выпустили… на улицу, я не знаю. Они все… вымокли.

Мы с Гайей спрятались под старым навесом. Теперь все были мокрые. И не чуть-чуть, а до последней нитки. Гайя следила за взрослыми, чтобы узнать, не отправят ли нас обратно в школу.

– Миссис Брук говорит, что уже всё. Нет… уже почти всё. Давайте… отведем всех… под крышу, пока… Ох, она отвернулась.

Мы поторопились к скамейкам позади. Миссис Брук дунула в свисток, и все столпились под навесом. Стоять у скамеек было лучше всего. Больше места.

С того дня нам не разрешали выходить гулять. Вместо этого мы смотрели фильмы на экране в коридоре. Неспокойной, ерзающей массой мы сидели на полу. Окна запотевали, и дождь было не видно, но слышали мы его хорошо. Учителя увеличивали громкость на полную, но это все равно не могло заглушить размеренный стук капель по крыше.

Гром тоже был. В основном днем. Темно-серые облака выползали из-за горизонта, и все вскрикивали от низкого раскатистого грохота. У нас мало что получалось сделать в такие дни.

Я точно не помню, сколько это длилось. Люди говорили про рекордное количество осадков за месяц, вспоминали сезон дождей в Индии, и все в таком духе. Я могу сказать только, что дождь не прекращался. Даже когда казалось, что лить перестало, можно было выглянуть в окно и увидеть легкую рябь на лужах от крошечных капель. Дошло до того, что ты больше не чувствовал сухость, даже когда лежал в постели под одеялом.

Звуки воды были повсюду. Крыши и стены домов протекали, поэтому мы слышали не только шорох дождя снаружи, но и громкий ровный стук капель, падающих в ведра и миски.

Гайе дождь нравился. Она говорила, что будто заново проснулась. Иногда она поднимала лицо к небу, под капли дождя. Они скатывались по ее щекам, будто слезы. Некоторые дети не понимали, что она делает, и смеялись над ней. Но я знал, что ей нравилось ощущение. Как мне нравилось ходить по заборам.

Наверно, поэтому мы и дружили – потому что понимали такие вещи.

Мне нравились другие ребята, но иногда казалось, что между нами была какая-то невидимая стена, от которой я никак не мог избавиться. Вот как с Майклом. Мы каждый день ходили в школу вместе, размахивая сумками туда-сюда, но никогда по-настоящему не разговаривали. Я не помню, пытался ли я начать разговор. Там, где должны были быть голоса, в голову приходили только равномерные звуки шагов.

Я не знаю, когда я повстречал Гайю, но я не могу вспомнить время, когда ее не было.

Кажется, сначала подружились наши мамы, и, хотя они перестали видеться, я каждый день встречал Гайю в школе. Правда, она жила в другом квартале. Ее башня стояла через дорогу от моей, и мы жили на семнадцатом этаже, будто напротив друг друга. Нам это нравилось.

Наши башни были очень похожи друг на друга, но не во всем. Когда я был поменьше, думал, что какой-нибудь великан, как в сказке «Джек и бобовый стебель», мог прийти и поднять наши дома с земли и соединить их вместе, как конструктор Лего. Мне казалось, они подходили друг другу.

Но я больше не верил в великанов-людоедов. Или в бобовые стебли, которые вырастали до неба и вели в странные, опасные места. Я знаю теперь, что есть вещи гораздо более страшные. Гораздо более настоящие.

Глава 3

В нашей квартире мне больше всего нравится вид из окна. Увидеть можно что угодно. Просто нужно знать, куда смотреть.

Я всегда мог разглядеть старика без ботинок, который спал на скамейке в парке, и службу доставки, которая привозила коробки молока в ближайшие магазины и парковала машину на тротуаре. Я даже видел тонкие серые спины двух маленьких собачек, которых каждое утро выводил на прогулку хозяин. Я начал узнавать разных людей и даже мог сказать, в какое время они выходят на улицу.

Но мне всегда нравилось замечать что-то новое. Или такое, что можно увидеть только сверху. Например, оказалось, что на крышах автобусов нарисованы большие буквы и цифры, которые легко читались из окна.

Я не всегда смотрел только вниз. Мне нравилось наблюдать, что происходило и в облаках. Я всегда думал, что крошечные самолетики напоминали карандаши, проплывающие по небу. Даже не верилось, что в них летели люди – они были такими тонкими и маленькими.

– Это потому, что они очень далеко, Ади, – сказал мне как-то учитель.

Я не стал говорить, что я это прекрасно понимаю. Просто меня поражало, как люди могут быть так высоко в металлической капсуле с крыльями.

В такие дни мне казалось, что сидеть в высокой башне было безопаснее. Подо мной были квартиры, и под ними тоже были квартиры. Они поддерживали меня. Благодаря ним я никогда не упаду. А что держит в воздухе самолет?

Маме тоже нравился вид из окна.

– Только представь себе, Ади, кто-то готов за это деньги платить, а нам не нужно. Это все наше. В любое время. Нужно просто выглянуть из окна.

Мы часто сидели бок о бок, наблюдали за миром и гадали, на что похожи облака.

Прошли недели с тех пор, как мы сидели так в последний раз. Но я все прекрасно помню. Я пришел в гостиную, размахивая сумкой и напевая мелодию, которую Гайя услышала по радио и, сама того не замечая, тихонько пела весь день. Я вообще не люблю петь, когда кто-то может услышать, даже если это мама или Гайя. Обычно я просто прокручиваю мелодию у себя в голове. Но тогда я не думал, что мама будет в комнате.

– Как красиво, Ади. Подойди поближе и спой мне еще.

Мама сидела у окна. Ее глаза слегка покраснели. Она была в платье, которое я не видел на ней уже давно. Оно почему-то напоминало мне летние вечера, когда идешь спать, а за окном еще светло и в голове у тебя такая странная усталость от беготни на солнце.

– Посиди со мной. Расскажи, как день прошел.

Я скинул сумку на пол и присел рядом с мамой. Она положила ладонь мне на голову словно проверяла, нет ли у меня температуры.

– Что делал в школе сегодня? – спросила она.

– Ничего.

– Ничего? Опять? Понятно.

– А что ты сегодня делала?

Мама посмотрела на меня с хитрецой.

– Сегодня? – сказала она. – Ничего.

Мама засмеялась, похлопала меня по голове и ушла на кухню. Она вернулась с двумя мисками шоколадного мороженого.

– Держи, милый. Иногда ничего не делать может быть очень тяжело, – сказала она, протягивая мне ложку.

Забавно – когда мама дала мне мороженое, я подумал только: откуда она его взяла?

Глава 4

Наверно, нужно рассказать немного о моей маме. В чем-то она не похожа на других мам. А в чем-то их не отличить.

Она велит мне чистить зубы. Иногда читает мне перед сном. У нее красивое лицо, по которому можно понять, что она добрая, а еще смешная. У нее самая приятная улыбка в мире: ее сначала не замечаешь, а потом она вдруг освещает все вокруг.

Это мама придумала мое имя. То есть я знаю, что всем остальным имена тоже мамы дают. Но в подготовительной группе был еще один мальчик по имени Адеола и еще несколько с именами Адесойе, Адейеми и Адефеми, поэтому мама сказала называть меня Ади.

– Коротко и просто, – добавила она.

И теперь все меня так зовут. Иногда мне кажется, что мое полное имя совсем забыли.

Даже мне самому «Адеола» кажется каким-то чужим. Я его редко слышу. Иногда Гайя, когда злится, говорит что-то вроде: «Адеола, не перебивай меня, я еще не закончила», – и я не сразу понимаю, что она обращается ко мне.

Штука с моей мамой в том, что она не очень любит выходить из квартиры. То есть она вообще никогда не выходит. К этому пришлось приспособиться.

Я помню, у нас был серьезный разговор о том, что я уже взрослый, а значит, могу ходить в школу сам. Вскоре после этого мама сказала, что я настолько взрослый, что могу сходить в магазин за продуктами, и мы вместе написали список покупок. Потом настал день, когда она дала мне свою банковскую карточку.

– Ади, ты придешь и оглянешься вокруг и подождешь, пока рядом никого не будет. Если кто-то вдруг подойдет, уходи и вернись позже. Ты понял?

– Да, – сказал я. Я понимал, что это было немножко опасно, и что мне, наверное, нельзя это делать, но в основном я был рад, что мама мне доверяет.

– Так, повтори, что ты должен сделать. Если рядом никого не будет.

– Я вставлю карточку в автомат. Потом наберу пин-код: 5-4-3-7. Потом нажму кнопку «Выдача наличных», потом кнопку «50 фунтов» и буду ждать.

– И потом ты заберешь деньги. Не забудь, Ади! Деньги вылезут из щелочки внизу. Ты их заберешь и сразу же пойдешь домой.

– Да не забуду я деньги, мам. Ты что, думаешь, я совсем глупый? – Я пытался пошутить, но мама посмотрела на меня странно:

– Никогда так не говори. Я не думаю, что ты глупый. Ни капельки. Чтобы я больше не слышала от тебя таких слов, хорошо? Никогда не думай, что ты глупый.

Я сглотнул и отвернулся. Мама обычно так не делала. Не говорила мне прямо в лицо, так близко.

Забирать деньги из автомата оказалось легко. Я делал все в точности так, как говорила мама, и все обходилось без проблем. Но я не сказал бы, что мне это дело нравилось. Я всегда очень волновался по пути домой. Вдруг что-нибудь случится? Задует ветер и вырвет деньги у меня из рук, например. Я сжимал их так сильно, что по дороге к башне купюры из мягких и гладких превращались в теплые и помятые. Но когда я отдавал их маме, я всегда ощущал что-то вроде гордости или счастья.

– Умница, Ади, – сказала мама после моей первой вылазки к автомату и улыбнулась мне.

Это была быстрая улыбка, уголки ее губ дернулись вверх и снова опустились, но я обрадовался. Мама давно не улыбалась.

– Вот, возьми. – Она сунула мне в руку одну помятую купюру. – И вот список. Возвращайся скорее.

Мама нацарапала список на старом конверте. Большая пачка молока, белый хлеб, макароны, хлопья.

Она смотрела на меня выжидающе, и я понял, что она не просила, а велела. Вот, возьми. Возвращайся скорее. И я сходил в магазин и принес полосатый пакет с продуктами. Мама наградила меня еще более широкой улыбкой, и я понял, что сделаю что угодно, лишь бы она улыбнулась еще раз.

Вот так все и началось: она перестала водить меня в школу, и ходить в магазин, и забирать деньги. А потом я вдруг осознал, что мама не выходила из дома уже несколько месяцев. После этого одним вечером она попросила меня приготовить ужин. И следующим вечером тоже. И следующим, и послеследующим. Я просто подогревал то, что было на сковородке, и кидал хлеб в тостер. Я был не против.

Но я решил рассказать Гайе. Я хотел узнать, делает ли она то же самое для своей мамы.

Я помню точно, в какой день я рассказал Гайе. Это был день, когда перестал идти дождь.

День, когда рухнул первый дом.

Глава 5

– Я не могу это есть: слишком жарко, – сказала Гайя. Мы сидели в столовой над тарелками с едой. Тонкий кусочек мяса, две масляные картошки и ярко-рыжие кружочки морковки плавали в коричневой подливке.

День, когда закончился дождь, был самым жарким за долгое время. После мокрых носков и влажных курток забавно было внезапно оказаться в таком пекле. На прогулке все лежали прямо на асфальте, наслаждаясь солнечными лучами.

Гайя была права. От жары даже не хотелось есть. Солнце светило сквозь окна так ярко, что мне приходилось щуриться.

– Я попытаюсь сбежать, – сказала Гайя, поднимаясь на ноги.

– Гайя, – сказал я. – Можно задать тебе вопрос?

Она снова села.

– Твоя мама просит тебя иногда ходить в магазин? – спросил я.

– В смысле?

– Моя мама просит меня ходить за покупками. А ты ходишь?

Гайя слегка сощурилась:

– В смысле «просит ходить за покупками»?

Я понял, что Гайя теперь не отстанет, пока не узнает все подробности, поэтому я рассказал ей, что происходило дома. Начиная с того дня, когда мама попросила меня сходить в школу самому, и заканчивая тем разом, когда она отдала мне свою банковскую карточку.

Кое о чем я умолчал, правда.

Но все равно был не готов к тому, как озабоченно нахмурилась Гайя:

– Ты не должен все это делать.

– Мама говорит, что я уже взрослый. Что я хорошо справляюсь.

– Но… но… если этим занимаешься ты, то что делает твоя мама?

Хороший вопрос. В основном она спала. С тех пор, как она перестала выходить из дому, мама постоянно жаловалась на усталость.

«Мой хороший, мне просто нужно немножко поспать», – говорила она, и я закрывал за собой дверь спальни и не садился к ней на кровать и не рассказывал, как я ничего не делал в школе.

– Когда это началось? – спросила Гайя.

Я ткнул вилкой в кусочек мяса. На тарелку закапала подливка, словно капельки дождя в лужу.

– Ади? – тихо позвала Гайя.

Много месяцев назад я пришел домой и услышал, как мама плачет. Хотя «плачет», наверно, неправильное слово, хотя она действительно плакала. Слезы бежали по ее щекам и падали с подбородка на мокрое пятно на юбке. А еще она стонала. И кричала. И орала. И завывала. Все вместе.

Эти звуки напугали меня.

– Мам, – сказал я.

Но мой голос потерялся в ее рыданиях. Я решился положить руку ей на плечо, и только тогда она повернулась ко мне.

Сначала мама будто не видела меня, но постепенно к ней пришло осознание. Она протянула руки и прижала меня к себе, сильно.

– Все хорошо, – сказала она и повторяла это снова и снова: – Все хорошо, все хорошо.

Мама не переставала плакать.

А я думал, что это я должен был успокаивать ее, потому что, когда мама взглянула на меня, я увидел ее лицо.

Мама была ранена. Один глаз заплыл так, что она не могла его открыть как следует, а под другим виднелся синяк. На лбу была фиолетовая шишка, а на щеке кровоточил порез, похожий на страшную пародию улыбки.

– Что случилось? Что случилось? – спрашивал я, но мама не отвечала.

Она сморщила лицо, всхлипывая еще громче. Казалось, порез на ее лице тоже плакал.

– Мамуль? – Я не понимал, что я хотел спросить, пока не произнес вслух:

– Кто это сделал?

– О Ади, – шептала мама. – О Ади, о Ади.

И я тоже начал плакать, хотя всей душой не хотел. Я хотел позвонить в полицию и в «скорую». Я хотел сделать что-нибудь, чтобы маминому лицу стало лучше. Я хотел сделать много чего, но получалось только плакать маме в плечо, а она укачивала нас, чтобы мы оба забыли о ее ранах. При всем моем хотении я лишь свернулся у нее на руках и отчаянно рыдал от того, что случилось.

Мы так и уснули вместе, в объятиях, но проснулся я в одиночестве в темной спальне.

– Мам? – В тусклом свете мой голос был крошечным и одиноким.

– Я… – Мамин голос был грубым и хриплым. – Я здесь.

Она сидела на диване в темноте. Я порадовался, что света не было, потому что так я не мог видеть ее израненное лицо. А потом мне стало стыдно.

– Мама! – крикнул я, будто потерял ее, и я снова забрался ей на руки и уткнулся лицом в мягкую ткань ее кофты. Я понял в тот момент, что мама даже не сняла пальто.

– Все хорошо, Ади. Все хорошо. Засыпай, – сказала мама.

И я заснул.

Я знал, что случилось что-то плохое, но никак не мог спросить маму, что именно. Я пытался. Правда. Но слова не хотели выходить наружу.

Мне было страшно. Страшно, когда я думал, где мама так поранилась. Страшно от мысли, что это может случиться еще раз. Может, поэтому я был не против сходить в магазин. Ведь если пойду я, с мамой ничего плохого не произойдет. Она будет дома, в безопасности.

Я никому не сказал о случившемся, даже Гайе. Я не хотел, чтобы это было по-настоящему, а если никому не говорить, то оно становилось менее настоящим, правда? Мне кажется, мама тоже так считала, поэтому она не пошла в полицию или к врачу.

В чем-то маме становилось лучше. Ее лицо тут же начало заживать. Сначала оно было сиреневым, потом каким-то синим, а затем желтоватым. Порез на щеке больше не выглядел таким болезненным. Я думал, что все станет, как раньше. Мама будет приходить с работы и рассказывать забавные истории, которые случились в магазине. У нее всегда так хорошо получалось описывать покупателей – я прямо видел их перед собой. Или будет заглядывать в холодильник, как она иногда делала, а потом захлопывать его и объявлять: «Ади, пойдем отсюда», – и мы поедем в «Макдональдс».

Вместо этого мама ушла в себя, закрылась от внешнего мира.

Каким-то образом Гайя все это поняла, хотя я ничего не говорил.

– Может быть, с твоей мамой что-то не так, – мягко сказала она, прерывая поток воспоминаний.

Я сморщился после ее слов, и Гайе, наверно, не хотелось озвучивать следующую мысль, но остановить себя она не смогла:

– Может быть, ей сходить к врачу?

Сказано было шепотом, но я услышал.

Врач. Он сделает маме лучше. Вроде хорошая идея. Мамино лицо зажило, но не все ее раны были снаружи, не все было видно, но их тоже нужно было лечить.

В тот день я пришел домой и тут же направился в мамину спальню.

– Мам, я дома, – сказал я громко.

Она пошевелилась во сне и пожала плечами, отчего ее тело сильнее погрузилось в постель.

– Вставай, мам, – сказал я. – Я дома. Я дома.

В спальне стоял какой-то затхлый запах. Не то чтобы он был неприятный, но он не был чистым и свежим. Я вспомнил, как мама собиралась на работу. Ее одежда всегда выглядела опрятной и пахла приятно, как цветы. Я думал, что так должны пахнуть облака.

– Ади, – тихо сказала мама. – Будь умницей и поиграй в гостиной, ладно? Я очень-очень устала. Мне нужно еще немножко поспать. А потом я выйду, хорошо?

– Ты постоянно уставшая, – сказал я. – Мам, тебе не кажется, что нужно к кому-нибудь сходить?

– К кому сходить? О чем ты? – Мамин голос зазвучал резко, как расстроенная скрипка.

– Например… к врачу, – сказал я.

– Я просто устала, Ади. Мне нужно поспать, – ответила она. – И мне станет лучше. Врач мне не поможет. – Даже говорить ей было трудно.

– А вдруг, мам?

В ответ она отвернулась. Я перешел к другой стороне кровати. Мама не спала, просто смотрела в стену. Может, она никогда не спала, а лежала вот так, не двигаясь, разглядывая стены.

– Мам, – позвал я, но она даже не пошевелилась. – Мам! – сказал я громче. Она даже не дернулась. – Вставай! Ты должна! Тебе нужно на работу! – И снова я вспомнил, какой красивой была мама, когда собиралась по утрам.

Сначала мне показалось, что мама меня не услышала, но потом я заметил, как по ее щекам катятся крупные слезы.

– Я не могу, Ади. Я не могу туда пойти.

– А как же работа?

– Я сказала, что больше не вернусь. Это случилось… это случилось… – Мама дышала все чаще и чаще, будто ей не хватало воздуха. – Это случилось прямо рядом с магазином.

– Что, мам? – сказал я. – Что случилось? – Я боялся задавать этот вопрос с той самой ночи, как мама вернулась домой вся в крови.

– Они, – сказала мама и повернулась на другой бок, сотрясаясь от рыданий.

Я положил руку ей на плечо и почувствовал дрожь, всю ту боль, что пронзала ее тело. Прошло много времени. Мама успокоилась и заснула, и я тихонько вышел из комнаты.

До того как мама заплакала, я был зол на нее, и мне это не нравилось. Часть меня понимала, что мама не виновата. Но был в моей голове голос, который шептал: а старается ли она? Почему она не попробует встать с постели?

Но сейчас мне было только грустно и одиноко.

Я включил телевизор и сделал погромче, чтобы мама могла слышать через стену. Раньше мы всегда смотрели телевизор вместе. Мама смотрела мои передачи, а я – ее. Ей очень нравились кулинарные шоу, и я начал перещелкивать каналы, пытаясь найти какое-нибудь. Если мама не могла увидеть, что там готовят, то хотя бы могла послушать.

Но кулинарных шоу в это время не было, поэтому я включил новости. Там говорили о том, что обрушился старый заброшенный паб. Я его сразу узнал: он стоял рядом с нашей башней. Я ходил мимо него по пути в большие магазины. Паб был высокий, старомодный, с заколоченными окнами – он давно пустовал. В последний раз я заметил между кирпичами какие-то растения. У них были серо-зеленые листья и фиолетовые цветы, похожие на рожки мороженого.

Никто не мог объяснить, почему паб рухнул. Кто-то там недавно его купил и теперь был очень недоволен, что здание превратилось в груду камней.

Ведущие перешли к другой теме. Я вдруг понял, как громко они говорили, и мне стало стыдно. Я зажал кнопку на пульте. Звук становился тише и тише, пока не пропал совсем.

И я сидел в тишине, смотрел на экран, пытаясь угадать, что там говорили, по движению губ, как делала Гайя.

Но я ничего не понимал.

Глава 6

Я не оставил попыток достучаться до мамы.

На следующий день она попыталась вручить мне список покупок, но я решил, что пойду в магазин только вместе с ней.

– Ну, Ади, – сказала мама, когда я не протянул руку за дрожащим листочком бумаги. – Хлеб заплесневел. Ты же не хочешь есть плесневелый хлеб? Знаю, что не хочешь.

– Давай пойдем вместе? А потом зайдем к врачу? – спросил я.

Мама не ответила. Она начала часто дышать и отвела взгляд. Но я успел заметить в ее глазах упрек. На мгновение она винила меня в том, что дыхание дается ей с такой болью. Потому что я позвал ее с собой. Я вырвал список у нее из руки и выбежал из квартиры, спустился на лифте и перешел через дорогу. Только добравшись до магазина, я понял, что забыл взять деньги.

– Ади, прости меня, – сказала мама, как только я вошел. За все это время она не сдвинулась с места, будто ее приморозили. – Я понимаю, что для тебя это совсем не весело.

Я молча засунул руку в банку, где мы хранили деньги, и достал пятифунтовую купюру, сложенную несколько раз в маленький квадратик.

Я не мог смотреть на маму. Мне казалось, что я ее подвел, и это было ужасное чувство. Оно давило мне на грудь и не хотело проходить.

– Пойдем вместе. Это хорошая идея, – сказала мама.

Я обернулся. Она выглядела так, будто сейчас расплачется, но при этом кротко кивала, будто говоря «Да, да, я смогу».

– Точно, мам? – Мне не верилось. Было так радостно, что я даже не мог улыбнуться.

Мама еще раз странно кивнула. Она выпрямилась, слегка шатаясь, и пошла к двери, держа меня за руку.

Каждый шаг давался с трудом. Я вспомнил улиток и как они ползают, по чуть-чуть подталкивая себя вперед. Мама переступила через порог и сделала еще несколько крошечных шагов. Радости моей не было предела, но задача перед нами стояла непростая. Магазины и кабинет врача казались бесконечно далекими. Мы словно начали взбираться на гору, но не могли увидеть вершину, потому что ее скрывали плотные белые облака.

Около лифтов мама снова начала странно дышать. Она сильнее сжала мою руку, и я попытался сжать ее ладонь в ответ, чтобы подбодрить ее, но, по-моему, мама даже не почувствовала – так крепко она меня держала.

– Я не могу, Ади. Извини, я не могу.

Она развернулась в сторону нашей квартиры, встретившись со мной взглядом на мгновение. Ее глаза кричали: «Не заставляй меня, мне очень плохо».

А потом я остался в коридоре один. В пустоте эхом раздался хлопок закрытой двери.

Я сходил в магазин и почти смог вернуться домой, не заплакав. На кассе какая-то женщина положила мне в сумку леденец и сказала:

– Держи, малыш, не расстраивайся.

– Спасибо, – ответил я.

– Не за что, милый, – сказала она, и к глазам у меня неожиданно подступили слезы.

Я больше не хотел говорить с доброй женщиной и убежал, не дожидаясь сдачи.

Я шел мимо старого паба, который недавно обрушился. Теперь это была груда кирпичей, но я разглядел в развалинах вывеску с изображением мужчины. Я так переживал из-за мамы, что и забыл про тот выпуск новостей.

Когда я наконец вернулся домой, мама была в спальне. Я не стал заходить к ней. Я надеялся, что она спала, а не лежала в темноте с открытыми глазами, дожидаясь наступления утра.

Глава 7

Я знал, что мне нужно сделать, чтобы маме было проще. Я делал это раньше и продолжил делать сейчас.

До того как я попытался вытащить маму на улицу, я научился быть абсолютно тихим, чтобы не будить ее, когда я возвращался из школы. Я называл это игрой в тишину.

У меня было много разных тактик. Например, снимать крышку с чайника, чтобы он не свистел, когда закипала вода. Или ходить по дому на цыпочках, стараясь быть как можно тише. Потом я понял, что шумлю гораздо меньше, если хожу очень медленно и осторожно, распределяя вес на всю ступню. Так не скрипел пол.

Еще я не спускал воду после того, как сходил в туалет. Знаю, звучит противно, но я сразу закрывал крышку, и было не так плохо. Потом мама смывала, когда вставала.

А иногда я находил приятные сюрпризы: что-то, означавшее, что мама выходила из квартиры. Такое бывало нечасто, но я каждый день с волнением ждал, что вот вернусь домой и найду улику. Один раз подошвы ее туфель были чуть-чуть мокрые. Я каждый день проверял ее туфли. Иногда попадалось что-то выделяющееся, чего не было раньше. Я был безумно рад, когда как-то раз обнаружил на диване одинокий апельсин, и невероятно доволен, когда на кухонном столе возникла газета. Улики встречались все реже, но каждый раз придавали мне надежды.

А еще были совсем замечательные дни, когда мама по-настоящему меня удивляла. Я приходил с уроков, а она не спала. Иногда даже умывалась и красила губы. А потом вдруг доставала что-то такое, чего я не покупал и чего нельзя было найти в ближайших магазинах.

Как тот день, когда она принесла шоколадное мороженое. Я сразу понял, что она сходила за ним в супермаркет, потому что только там продавали такое, с кусочками бисквита и карамелью. Наше любимое. Раньше мы его постоянно ели. «Скоро будет заменять нам обед!» – смеялась мама, похлопывая наши полные животики.

Мама легко могла купить шоколадку или конфеты в ближайшем киоске, но нет, она прошла мимо них до конца улицы и купила наше любимое шоколадное мороженое. Купила для меня. Это был знак от нее: мне становится лучше, Ади, правда. И знаете? От этого мороженое было в сто раз вкуснее.

В тот день, когда я попытался взять маму с собой в магазин, никаких улик не было. Я пришел домой в тихую нетронутую квартиру.

Я начал играть в тишину и медленно прошел к подоконнику. Я не издал ни звука.

Внизу простирался наш город. Я нашел место, где рухнул старый паб.

Может, мне сейчас так кажется, потому что я знаю, что было дальше, но вроде бы я заметил что-то странное в том каменном завале. Место, где раньше стоял паб, будто бы отливало синевой. И камней было как-то мало. Я думал, в большом высоком здании их должно быть больше.

Помню, я решил, что завалы уже начали разбирать, а синева была просто игрой света. Тогда я не знал, что это были важные детали.

Я занес паб в свой альбом. Нарисовал, как он выглядел раньше и как выглядел после разрушения. И название тоже записал. «Джордж».

На каникулах мисс Фарравей раздала нам большие зеленые альбомы, чтобы мы рисовали или записывали все, что было вокруг.

– Все-превсе? – спросил я.

– Все, что тебе интересно, – сказала она. – Или можно вклеить что-нибудь красивое.

Свой альбом я особо не заполнял, только приклеил картинку от хэппи-мила и нарисовал дома, которые видно из окна. А вот рисовать башни было сложно. Они никогда не получались прямыми.

А теперь вот я нарисовал паб.

Откуда мне было знать, что это только начало?

Глава 8

Кроме меня и Гайи, о маме знал еще один человек – мама Майкла.

За пару недель до того, как я рассказал все Гайе, я несколько дней не ходил в школу. Мама перестала вставать с кровати, и я не хотел оставлять ее одну.

Что-то было не так, потому что мама перестала есть. И забыла смыть воду в туалете тоже. Запах становился невыносимым, и мне пришлось прервать игру в тишину и смыть самому.

Я несколько дней не находил улик. Каждый день я приходил домой и по двадцать минут отчаянно искал хоть какой-нибудь знак, что мама выходила из дому, и не находил ничего. По утрам я приносил ей хлопья с молоком, а потом еще что-нибудь вечером, но к еде она не притрагивалась.

Похоже было на Рождество пару лет назад. Я оставил печенье для Санты, но утром оно так и лежало на тарелке. Я спросил у Гайи, что случилось с ее подарком для Санты, и она сказала, что у нее остались только крошки да хвостик морковки.

То же самое было и с зубной феей. Я все клал и клал свои зубы под подушку, а они никуда не девались. Гайя предположила, что проблема в моем квартале, потому она получала серебряную пятидесятипенсовую монетку за каждый зуб.

Но сейчас я понимаю, в чем дело.

В один из тех дней, когда я не ходил в школу, у нас закончились еда и деньги, поэтому я пошел к банкомату с маминой карточкой. Я знал, что лучше так не делать. Я переживал о том, что может случиться, если кто-то меня увидит, но я не ел с прошлого дня и решил рискнуть.

У банкомата стоял старик с палочкой. Я долго прятался за деревом и ждал, пока он закончит свои дела. Наконец старик уковылял прочь. На улице больше никого не было, так что я ввел мамин пин-код и приготовился забрать деньги.

– Ади! – Кто-то позвал меня как раз в тот момент, когда автомат пропищал о выдаче купюр.

Я не оборачивался, просто схватил деньги и побежал домой так быстро, как мог. Я не пошел в магазин и до вечера сидел дома, пытаясь не обращать внимания на урчание в животе.

Через пару часов в дверь постучали. Я не хотел подходить, но потом услышал голос мамы Майкла:

– Я знаю, что ты дома, Ади. Открывай.

Я не двигался с места.

Она добавила:

– Ади, я видела тебя сегодня у банкомата. Мне нужно поговорить с твоей мамой.

После этого я открыл дверь.

Мама Майкла очень долго сидела в спальне моей мамы. Я пытался подслушать, о чем они разговаривали, но они перешептывались так тихо, что ничего нельзя было разобрать.

А потом мама Майкла повела меня к себе в соседнюю квартиру на ужин.

Мы ели курицу с рисом. Мне пришлось сидеть рядом с сестрой Майкла, которая тыкала в меня своей розовой пластиковой вилкой. Майкл на меня не смотрел. Мне кажется, ему не хотелось, чтобы я сидел с ними за одним столом, и он притворялся, что меня нет.

Курицу полили липким сладким соусом. Он был ужасно вкусный. Я бы такой не смог приготовить. Я кушал жадно и облизал пальцы, когда на тарелке ничего не осталось, а потом заметил, что мама Майкла смотрит на меня встревоженно.

На следующий день без четверти девять она уже стояла у нас на пороге. Она ничего не объяснила, и с мамой мы об этом не разговаривали, но я знал, что должен был пойти с ней.

– Ади, ты готов? – звала она. – Мы уходим.

Мне приходилось бегом догонять три фигуры – Майкла, его маму и сестру. Они никогда не ждали меня. Я должен был успеть до того, как они зайдут в лифт.

– Ади, ты готов? Мы уходим.

Каждый день. В одно и то же время каждый день до закрытия школы.

Когда прекратились дожди и все изменилось.

Глава 9

В чем-то школа мне нравилась. Мне нравилось, что ты всегда знаешь, что будет дальше, нужно только посмотреть на расписание. Еще мне нравилось, что наша учительница, мисс Фарравей, всегда была с нами. Каждый день в девять утра она забирала нас с детской площадки, всегда с улыбкой, и никогда не было такого, чтобы она не пришла.

Но больше всего в школе мне нравилась Гайя.

Самой большой радостью для меня было видеть ее улыбку или слышать ее смех, и я всегда ужасно расстраивался, если кто-то ее обижал.

Как в тот день, когда мы сажали семена.

Никогда этого не забуду.

В тот день в школе все говорили о складе, который рухнул, прямо как паб. Некоторые ребята проходили мимо развалин по пути на уроки и теперь рассказывали нам о разбитом стекле и странных металлических штуках, которые от него остались.

Мисс Фарравей пришлось хлопать в ладоши, чтобы мы услышали ее за своей болтовней. Когда все замолчали, она объявила, что сегодня мы будем сажать семена подсолнухов. Даже не глядя на Гайю, я знал, что она улыбается.

Гайя обожала что-то выращивать. Как-то она рассказала мне о маленьком садике, который жил у нее на подоконнике: горшочек с мятой и старый комнатный цветок, который ее мама собиралась выкинуть, потому что он выглядел увядшим, но Гайя его выходила. И она всегда собирала что-нибудь еще. Зеленый листик с тротуара или колючий каштан. Я никогда не видел ее сад, но прекрасно мог его себе представить.

В тот день мы сидели за разными столами. Я выбрал себе оранжевый горшок и попытался нацарапать на нем свое имя. У меня не получалось. Как бы я ни нажимал, карандаш не оставлял следов на пластике.

Потом я посмотрел на других ребят за моим столом. Они писали свои имена на маленьких наклейках. Я отложил карандаш и попытался закрыть рукавом царапины на своем горшке. Поискал взглядом наклейки, но их нигде не было. И спросить я никого не мог, потому что все уже говорили о чем-то другом. Оставалось только поднять руку, позвать мисс Фарравей и объяснить, почему я все прослушал.

Я не делал это нарочно, но иногда, если кто-то, кроме мамы и Гайи, разговаривал со мной, я будто улетал куда-то далеко-далеко. Голоса становились приглушенными, и я переставал понимать, что мне говорили. Многие учителя злились на меня за это, кричали: «Ты меня не слушаешь!», чтобы привлечь мое внимание. Мисс Фарравей так не делала. Она была гораздо добрее и иногда даже повторяла свои слова несколько раз, специально для меня. Но я все равно иногда отвлекался.

Я уже было поднял руку, но Гайя встретилась со мной взглядом и вздернула брови, будто спрашивая: «Ты в порядке?» Одними губами и как можно четче, чтобы Гайе было проще меня понять, я произнес: «Наклейки». Гайя кивнула, встала с места и подошла к столу мисс Фарравей, где в маленькой зеленой корзинке лежали белые листочки бумаги.

– Гайя, ты же брала одну, – удивилась мисс Фарравей.

– Я сделала ошибку, и мне нужна другая, – ответила Гайя, и мисс Фарравей кивнула и отвернулась.

Возвращаясь на место, Гайя незаметно передала наклейку мне. Я нацарапал на ней свое имя и приклеил на свой горшок, как сделали другие ребята.

– Спасибо, – беззвучно прошептал я Гайе. – Я твой должник.

Она только улыбнулась и вернулась к работе.

Теперь мы наполняли наши горшки землей. Она была липкая и черная и пахла дождем. Мне очень нравилось ее мять. Гайе тоже. Я понял это, увидев, как она возилась с землей. Брала щепотку и растирала между пальцами, чтобы земля падала в горшок, словно снег.

– Мисс Фарравей, Гайя разводит грязь! – крикнул кто-то из ее соседей по столу.

– Садоводство – дело грязное. Придется запачкать руки, – сказала мисс Фарравей. – Но так как мы не на улице, лучше быть поаккуратнее. Хорошо, Гайя? Спасибо.

Гайя кивнула, но по тому, как она сжалась, я понял, что ей немного стыдно.

Затем мы выбирали, какое семечко подсолнуха посадить. Можно было взять только одно. Свое я выбирал долго. У него были толстые полоски посередине и тонкие – у краев. Пальцем я сделал в земле ямку, положил туда семечко и закопал.

Я взглянул на Гайю. Она еще не посадила свое. Она держала семечко в руке и будто шептала ему что-то.

– Мисс Фарравей, Гайя разговаривает с семечком! – крикнула девочка напротив нее.

Весь класс рассмеялся. Мисс Фарравей успокаивала их несколько минут. К тому времени Гайя уже засунула семечко в горшок и сидела, уставившись в коленки, чтобы я не видел ее лицо.

Вскоре после этого мы пошли гулять. Гайя шагала впереди меня. Я хотел ее догнать, но вдруг услышал разговор:

– Ну что, сделала?

– Да, я вошла, и мисс там не было… Она на нас смотрит. Чокнутая Гайя.

Услышав имя, я остановился позади двух девочек.

– Куда ты его дела?

– Выкинула. Теперь она будет говорить с пустым горшком.

– Ха!

– Какая же она ненормальная.

– Ага. Чокнутая.

Они смотрели прямо на нее. Они не знали, что Гайя может понять, о чем они говорят, даже с другого конца площадки. И по выражению ее лица я догадался, что Гайя разобрала все, что они сказали.

Я не знаю, хороший ли я Гайе друг. Я был очень-очень зол, но я не такой человек, который подошел бы к этим девочкам и сказал: «Хватит над ней издеваться!» Другой, может быть, даже ударил бы их. Такие люди есть, но я не из их числа. Я даже не такой друг, который знает, как поднять Гайе настроение. Я не побежал к ней и не сказал ничего хорошего, ничего утешающего.

Я подумал немного и решил, что мне нужно сделать.

Я вернулся в класс. Мисс Фарравей еще отсутствовала, но мне все равно нужно было торопиться. Я подошел к своему горшку и раскопал семечко. Затем я нашел горшок Гайи с ее аккуратно выведенной витиеватой подписью и закопал семечко в нем.

В конце концов, я был не один такой с пустым горшком. Было еще несколько ребят, у которых ничего не взошло.

Только не у Гайи. Ее подсолнух вырос выше остальных.

Глава 10

На следующий день обвалились еще два здания: мебельная мастерская и чей-то дом. Один из тех маленьких домиков, что стояли рядком, прижавшись друг к другу. Мы проходили мимо него по пути в школу. Выглядело все так, будто кто-то вырезал дом, как кусок пирога.

Я спросил маму Майкла, кто жил там раньше, но она только шикнула на меня. Она не хотела об этом говорить.

– Слышала о рухнувших домах? – спросил я Гайю.

«За кого ты меня принимаешь?» – говорил ее взгляд.

– Конечно, слышала, Адеола. Все об этом говорят.

– Прости. Я помню. Просто мама ничего мне не говорила, и я не знал… – Я затих. «Я не знал, насколько все серьезно». Наверно, это звучит немножко глупо, но иногда тяжело понять, насколько велика проблема, пока не поговоришь о ней с кем-нибудь.

Гайя взглянула на меня ласково:

– Все довольно плохо, Ади. Никто не знает, отчего это происходит. Люди боятся.

Я отвел взгляд.

– Нам нужно просто проснуться и услышать, что за ночь ничего не рухнуло, – продолжила она. – Тогда, мне кажется, все успокоятся. Слышал о домике с бабушкой?

Я покачал головой.

– Дом, в котором она жила, рухнул недавно. Ее тело нашли под завалами.

Несколько мгновений мы оба молчали.

– Знаешь, что странно? – спросила Гайя. – От дома осталось очень мало кирпичей. Должно было быть намного-намного больше. То же самое было с пабом, и со складом, и с тем, другим домом.

– С мастерской, – подсказал я.

– Что?

– Это была мебельная мастерская.

– Точно, мастерская. Так вот, мне кажется, что кирпичи кто-то ворует.

– Думаешь, кто-то специально разрушает дома? – спросил я. – Чтобы украсть кирпичи?

– Я не знаю, – сказала Гайя. – Но как еще это можно объяснить? Вот ты как думаешь, почему они разваливаются?

– Не знаю. Я думал, может, с домами было что-то не так.

– Но почему конкретно они? И почему так внезапно? Все в одно время!

– А почему кто-то ворует кирпичи именно так?

– Я не знаю, – сказала Гайя. – Может… может… потому что это монстр… которому нравится кушать кирпичи из Камбервелла?

– Точно! – воскликнул я. Мне понравилась эта идея. – И он терпеть не может кирпичи из других районов.

– Ага, он попробовал кирпичи в Элефант-энд-Касл и выплюнул их обратно!

– А в Пекхэме они просто ужасные – слишком соленые.

– И он приходит по ночам, потому что стесняется есть на людях.

Мы рассмеялись.

– Он никому не желает зла, – продолжил я. – На самом деле он добрый монстр. Ему очень жаль, что та бабушка умерла.

Улыбки быстро исчезли с наших лиц. Это уже была не шутка, это было на самом деле. Однажды ночью кто-то заснул, думая, что все в порядке, а на следующее утро не проснулся, потому что оказался под обломками собственного дома.

– Что же на самом деле происходит? – задумалась Гайя. – И когда это закончится?

Я промолчал, хотя в голове у меня тоже вертелся вопрос: сколько еще людей пострадает?

Оказалось, я переживал не зря.

Глава 11

В тот вечер нашу школу показывали по телевизору. Репортер стоял у входных дверей, прямо там, где мы ходили каждый день. Было видно табличку с крупной надписью «Мальчики» над входом, которая висела еще с давних времен, когда мальчишки и девчонки заходили через разные двери. Репортер говорил что-то о том, нужно ли закрывать нашу школу или нет.

Я забежал в мамину комнату, распахнув дверь с такой силой, что она стукнулась о стену.

– Мам! Вставай! Мою школу по телевизору показывают!

В комнате стоял странный затхлый запах. Шторы были задернуты, хотя на улице было еще светло.

– Мам? – Я присел рядом с ней.

Мама с головой накрылась одеялом и была похожа на неподвижный айсберг. Казалось, что откинь я сейчас одеяло, я увижу только кучку подушек, и окажется, что все это время мама меня разыгрывала. Может, как раз в эту минуту она покупала наше любимое мороженое.

Я откинул одеяло, но подушек там не оказалось. Мама лежала с закрытыми глазами, сжавшись в комок. Я потыкал ее пальцем – она не шевелилась. Тогда я потряс ее, аккуратно поначалу, а потом сильнее. Мама застонала и перевернулась на живот. Я испугался, что она не сможет дышать, лежа лицом в подушку, и перевернул ее обратно на бок. Она глубоко вздохнула, но продолжила спать.

– Мам! – крикнул я. – Мама! – Я закричал громче: – Мам! Мама! Мам!

Ее веки задрожали, и она открыла глаза.

– Ади, – прошептала она и попыталась смочить губы.

– Мам, вставай!

– Что случилось?

– Мою школу по новостям показывают. Иди посмотри.

– Не сейчас, Ади. Потом. Принеси мне воды, пожалуйста.

– Но мы все пропустим, – сказал я и, вспомнив, что говорил репортер, добавил: – Школу могут закрыть.

– Ох, – сказала мама, ее глаза закрылись, и она снова заснула.

Я вернулся в гостиную. Школу уже не показывали, но продолжали говорить о том, что происходит с другими зданиями. Говорили весь вечер или, по крайней мере, до того момента, как я выключил телевизор и пошел спать. Они не могли остановиться. Других тем не было.

Тогда я понял, что Гайя была права. Люди боятся. И они перестанут бояться, только если проснутся однажды утром и услышат, что за ночь ничего не рухнуло.

Но этого не случилось. Дома продолжали распадаться на части. Я слышал по новостям, что несколько человек погибли, потому что в тот момент, когда обвалились полы и стены, они спали.

Люди, которые знали о том, как строить дома, рассказывали по телевизору о фундаменте, а другие говорили о каком-то терроре.

Здания исчезали только по ночам. Никто не видел, как это происходило. Мы просто вставали утром, а некоторые из них уже превратились в руины. Из окна я видел все больше темных пятен между домами. Новые появлялись каждый день.

Было решено, что ночью улицы будут патрулировать полицейские. Возможно, им удастся понять, что происходит. И мы все тоже смотрели. Я видел много зажженных окон в нашем квартале. Чудно́, но мне было не так одиноко теперь. Не я один изучал улицы. Однажды вечером я насчитал семьдесят восемь лиц. Нам всем очень хотелось понять, что происходит.

Глава 12

В один ужасный день нас созвали на школьное собрание. Все учителя избегали наших взглядов. У них были красные глаза.

Мистер Челмсфорд объявил, что Лейлы из пятого класса и Мехди из первого больше нет с нами. Их дом обвалился, когда они были внутри. Я не сразу понял, что мистер Челмсфорд имел в виду.

Мы не могли поверить, что их больше нет. Все казалось таким ненастоящим.

На следующий день учительница подготовительных классов, миссис Брук, не пришла на работу. Вместо нее был новый учитель, которого никто не знал. На собрании нам сказали, что она тоже скончалась. Все вокруг теперь постоянно плакали – не только потому, что нам было жаль Лейлу, Мехди и миссис Брук, но и потому, что мог погибнуть кто-то еще.

Каждый день мы недосчитывались людей, и в конце концов мы перестали проводить собрания.

Глава 13

Каждый день я искал Гайю.

Комок нервов сжимался все сильнее и сильнее с каждой минутой, пока я не находил ее взглядом. Я даже и не думал, что Гайя может так же переживать обо мне, но как-то раз она сказала:

– Может быть, тебе не стоит разгуливать по улицам после школы?

В то утро по новостям сообщили, что обвалилось еще пять зданий. Наши надежды были напрасными – что бы это ни было, оно не останавливалось. С каждым днем обвалов становилось все больше.

– Но нам нужна еда. В холодильнике скоро ничего не останется, – сказал я.

Но, сказать по-честному, одному на улицах мне было неуютно. Хотя бы потому, что по пути мне встречалось много разрушенных зданий, и я знал, что в некоторых из них погибли люди.

Но на самом деле, несмотря на то что дома обваливались только по ночам, даже под приятным светом солнца улицы перестали казаться безопасными. Наш крошечный мир менялся, и никто не знал почему.

Гайя будто читала мысли.

– Я знаю, что это случается только по ночам. Но все так сильно изменилось, – сказала она. – Мне просто кажется, что тебе не стоит ходить одному.

Я покачал головой. Мама постоянно спала и на улице не бывала уже давно. Позвать с собой я мог только маму Майкла, но я толкнул его случайно пару дней назад на детской площадке. Он повернулся ко мне, оскалившись:

– Ты зачем это сделал?

– Извини, – сказал я. – Я не нарочно.

– Держись подальше, понял?

Раньше я никогда с Майклом не разговаривал и удивился, как тихо он говорил и как злобно звучали его слова.

– Хорошо, – сказал я.

– Не знаю, почему мама о тебе заботится, но я тебе не друг.

– Хорошо, – повторил я, не придумав, что еще можно ответить.

– И не надо ныть, Ади, – сказал Майкл, развернулся и ушел.

Я не собирался ныть, но был удивлен. Шокирован даже. Я знал, что никогда особо Майклу не нравился, но даже не представлял, насколько он меня не любил.

Гайя сказала, чтобы я о нем даже не думал, но при этом поставила ему подножку в столовой.

– Извини, – приторно улыбнулась она.

Майкл оскалился, как на детской площадке.

В общем, я не хотел ни о чем просить его маму.

– Маме сейчас не очень хорошо, – сказал я Гайе.

– Я не про твою маму. – Глаза Гайи заблестели. – Я пойду с тобой.

– Нет, – сказал я. Или даже выкрикнул. Я не хотел, чтобы Гайя приближалась к рухнувшим зданиям.

Забавно, что каждый из нас был убежден, что другому надо держаться от них подальше.

– Да и в любом случае, – продолжил я, – твои родители тебя не отпустят.

Гайя улыбнулась.

– А мы им не расскажем, – сказала она.

Глава 14

– Что там у тебя в списке? – спросила Гайя. Мы как раз свернули с дороги в сторону магазинов.

Дело вот в чем: мама перестала давать мне списки покупок. Я уже знал, что нужно брать, мне было несложно, но Гайя такое бы не одобрила. Когда я только начинал ходить за продуктами, Гайя говорила, что мама дает мне список, чтобы я нормально питался и не тратил все деньги на ерунду вроде чипсов и шоколадок.

Я не хотел, чтобы Гайя сердилась на маму, поэтому сказал:

– Я покупаю одно и то же. Я и без списка знаю, что взять. – И понадеялся, что Гайя закроет тему.

Она ничего и не сказала, и я сначала порадовался, а потом понял, почему она замолчала. Мы стояли напротив одного из обвалившихся зданий.

Не знаю, что тут раньше было. Оно пустовало давно, еще до того, как упало. Оно было большое, из красного кирпича и с огромными, но разбитыми окнами.

Теперь на его месте был пустырь. Полиция натянула красно-белые ленты вокруг него, а внутри мы увидели двух мужчин в касках, которые разглядывали оставшиеся от здания булыжники.

– Пойдем, – сказал я и потянул Гайю за руку.

Мы двинулись дальше и пошли мимо паба – того самого, который рухнул самым первым.

Гайя остановилась, но я продолжил идти, и ей пришлось бежать, чтобы догнать меня.

– Ты не заметил?.. – начала Гайя.

Я ждал продолжения, но оно не последовало.

– Чего? – спросил я.

– Ты не заметил ничего странного?.. – И снова Гайя замолчала. Она оглянулась посмотреть на паб.

– Не знаю, – сказала она. – Не знаю.

– Чего? – спросил я снова.

– Мне показалось, кирпичи выглядели слегка… наверно, это странно. Но мне показалось, что они выглядели слегка… синими.

– Синими?

– Знаю, это странно. Но я уверена: они были синие.

– Посмотрим на обратном пути.

– Хорошо. Только… Я не знаю. Мне кажется, нам не нужно туда ходить. У меня какое-то странное чувство там.

Я тоже это ощущал. Неужели все потому, что мы знали, что случилось с этими домами? Или дело в другом? Я не мог объяснить это чувство, но мне хотелось побыстрее уйти. Что-то заставляло меня.

Мы как можно быстрее купили продукты и направились домой. На обратном пути мы никого не встретили. Мужчин в касках, которые до этого копались в завалах, видно не было, да мы и недолго там стояли.

– Может, ты и права, – сказал я. – Может, они и правда немного синие.

– Думаешь, на них что-то насыпали или пролили? – сказала Гайя.

– Нужно посмотреть поближе.

– Может быть, завтра. После школы. Не сейчас.

– Да, не сейчас, – согласился я.

Мы поспешили домой.

– Спасибо, что сходила со мной, – сказал я.

– Не за что, – ответила Гайя. – Мы, наверно, зря боимся. Если не считать тех, кому не повезло оказаться внутри, завалы никому не вредят. Можно спокойно проходить мимо.

– Да, ты права, – сказал я.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по домам.

Глава 15

Тем же вечером я сел смотреть телевизор, но передачу прервали срочными новостями. В тот момент я доедал ужин. Я приготовил печеные бобы с хлебом и как раз гонял по тарелке два последних боба, пытаясь подцепить их вилкой то медленно, то быстро, но они скатывались обратно, как бы я ни старался.

Я все еще глядел в тарелку, когда заговорила ведущая. Ее голос звучал взволнованно.

– Мы только что получили очередные новости, касающиеся растущего числа обвалов строений на юге Лондона – феномена, который пока не могут объяснить. Сегодня вечером двое рабочих были обнаружены мертвыми на территории одного из завалов. Мужчины занимались изучением того, что осталось от заброшенного склада, который обрушился две ночи назад. Передаем слово Биллу Франклину который находится на месте происшествия.

На экране появился мужчина, стоящий напротив груды булыжников. Тех самых, которые мы с Гайей разглядывали всего пару часов назад.

Вилка выпала у меня из руки и с громким звоном упала в тарелку.

– Спасибо, Кэти. Я стою прямо напротив того места, где сегодня примерно в семь часов вечера обнаружили тела рабочих. Их опознали как Ричарда Лейтона и Фрэнка Стюарта. Оба занимались исследованием завалов рухнувшего склада. Тревогу подняли, когда ни один из них не вернулся домой. Неизвестно, что именно здесь произошло, однако, как можно видеть у меня за спиной, полиция огородила всю близлежащую территорию. Обстоятельства смертей рабочих устанавливаются.

На экране появились большие фотографии двух мужчин. Они оба улыбались. У одного были румяные щеки и добрые морщинки вокруг глаз. Другой выглядел моложе, с бледным лицом и желтоватыми волосами.

Я сразу их узнал.

Это были те самые мужчины в желтых касках. Мы с Гайей видели их по пути в магазин.

Глава 16

О происшествии говорили весь вечер. Угроза внезапно стала серьезнее. Те мужчины скончались не во время обвала, их смерть наступила по другой причине. Кто-то говорил, что их гибель не имеет отношения к происходящему со зданиями, что это совпадение. Пока не сделают какое-то «вскрытие», точно ничего нельзя сказать.

Но это никого не останавливало. Обсуждения продолжались еще долгое время.

Я не включал свет, поэтому комната освещалась только экраном телевизора. Я сидел допоздна, смотрел передачу, хотя ничего нового там не говорили, только повторяли одно и то же.

Это прямо как с обвалами. Никто не мог объяснить, что происходит.

Глава 17

Следующим утром, едва я пришел в школу, я отправился на поиски Гайи. Она сидела под подсолнухами. До свистка на линейку еще оставалось время.

Гайя выглядела уставшей, будто слишком мало спала прошлой ночью.

– Гайя, ты видела новости? – спросил я. – Видела, что случилось с теми мужчинами в касках?

– Да, видела, – ответила она, но больше ничего не сказала.

– Как думаешь, отчего они умерли?

Гайя молчала.

– Как ты думаешь… когда мы проходили мимо того места по пути назад и никого не встретили… думаешь, они уже…

Крупные капли слез скатились по ее лицу. Она смотрела вперед, глаза круглые, взгляд стеклянный.

– Гайя, что случилось? – спросил я. – Ты из-за них расстроилась? Не переживай.

Но что бы я ни говорил, поток слез не прекращался. Они бежали по щекам к подбородку, оставляя мокрые линии на ее лице, пока Гайя не вытерла их рукавом своей кофты.

– Гайя, все хорошо, не переживай.

Прозвучал свисток. Гайя всхлипнула и еще раз вытерла рукавом лицо.

– Не нужно нам было выходить вчера на улицу, – сказала она. – Это могло случиться и с нами.

Она медленно поднялась на ноги, и мы пошли на линейку.

Мы вошли в класс и сели на свои места, но на партах не лежало никаких заданий. Обычно учебный день начинался с того, что мы решали задачки по математике, но сегодня доска была пустой и никто не достал наши учебники. Мисс Фарравей сидела за своим столом и смотрела на нас пустым взглядом, будто не могла вспомнить, зачем она здесь или зачем мы пришли.

– Мисс Фарравей, – подал голос Пол, – у нас учебников нет.

– Да, точно, – сказала мисс Фарравей. – Учебники.

– И на доске нет задач, – продолжил Пол.

– Ну, – сказала мисс Фарравей. Казалось, что она хотела продолжить свою мысль, но вместо этого замолчала. И за учебниками она тоже не пошла.

– Мисс Фарравей, вы в порядке? – спросила Олу. Она всегда была очень доброй, помогала ребятам, которые падали на площадке, отводила их к медсестре за пластырем или компрессом.

– Да, – ответила мисс Фарравей, но ее глаза налились слезами.

– Мисс Фарравей! – воскликнула Олу и вскочила со стула, чтобы утешить нашу учительницу.

– Спасибо, Олу. Я в порядке. Спасибо. Садись, милая.

А затем она начала по-настоящему плакать. Никто не знал, что сказать и что делать. Такого раньше никогда не случалось. Учителя не плачут. Или плачут, но не на наших глазах.

Олу замерла на полпути до своей парты. Некоторые девочки тоже стали всхлипывать, и я подумал, знают ли они, почему мисс Фарравей плачет.

Я посмотрел на Гайю. Она уставилась в стол, сосредоточенно глядя в одну точку на парте.

В конце концов мисс Фарравей вышла из класса. Просто встала и ушла. Через несколько минут пришла мисс Арнольд, наша завуч, и дала нам несколько задач, хотя мы все были слишком потрясены, чтобы их решать.

– Мисс Арнольд, с мисс Фарравей все хорошо? – спросила Олу.

– Как вы видели, она очень расстроена. Для многих сейчас очень тяжелое время. Что вы думаете о том, что происходит?

– Мне страшно, – тут же ответил кто-то.

Я обернулся и увидел, что это был Майкл.

– Мне тоже, – согласились еще несколько ребят.

– Я каждую ночь боюсь, что весь наш квартал рухнет, – сказал Пол. – И не могу спать поэтому.

– Я боюсь выходить на улицу, – сказала Олу.

– Я боюсь, что с моей мамой и сестренкой что-нибудь случится. Они днем остаются дома, – сказала Марта. – Что, если я вернусь из школы, а нашего дома не будет? Что мне тогда делать?

Один за другим мы рассказывали о своих страхах и переживаниях. Мисс Арнольд ни разу не сказала, что нам не нужно волноваться или что все будет хорошо. Она только грустно улыбалась каждый раз, когда кто-то начинал говорить.

Мы с Гайей молчали.

Я слушал голоса ребят. Они звучали высоко и напряженно, будто натянутая струна, которая грозится вот-вот лопнуть. Мне больше не хотелось их слышать. Я чувствовал, как сжималась моя грудь, становилась все меньше и меньше, словно кто-то пытался засунуть туда маленькую квадратную коробку. Я стал быстрее дышать. Мне казалось, что я задыхаюсь.

Я услышал свое имя. Я поднял взгляд: мисс Арнольд стояла рядом, положив руку мне на плечо.

– Ади, ты в порядке? – спросила она.

Я кивнул, но она не перестала смотреть на меня озабоченно, и в тот момент мне стало жаль, что я не мог рассказать ей всю правду. Мне хотелось заплакать, как плакали другие, чтобы мисс Арнольд меня успокоила. Мне хотелось сказать ей, как страшно мне было.

Но как бы я ни хотел, я не мог сделать то, что делали остальные.

Глава 18

У нас была физкультура на улице. Мы стояли длинными шеренгами поперек площадки и бросали друг другу цветные мячи. Гайя сказала, что у нее болит живот, и сидела на заборе, наблюдая за нашей игрой. Она постоянно натягивала рукава на ладони и обнимала себя за плечи, словно ей было холодно, хотя день стоял солнечный и жаркий.

К обеду ей, кажется, стало лучше. Она немного поела, тщательно прожевывая каждый кусочек и глядя куда-то далеко, а потом вдруг повернулась ко мне и спросила:

– Как думаешь, что теперь будут делать после смерти тех рабочих?

– Не знаю. Никто не знает, как они умерли. Я всю ночь новости смотрел. Там повторяли одно и то же. Что устанавливаются обстоятельства их смертей.

– Я не думаю, что их кто-то убил, – сказала Гайя.

Я посмотрел на нее вопросительно:

– Если никто их не убил, то как они умерли?

– Мне кажется, – продолжила Гайя, перейдя на шепот, – что это как-то связано с завалами.

– С завалами?

– Не зря у нас были плохие предчувствия. С ними что-то не так.

– Но как они могли убить двух рабочих, которые просто стояли рядом?

– Я не знаю, что именно с ними не так, Адеола. Просто говорю, что они как-то с этим связаны.

На секунду Гайя выглядела сердито. Потом выражение ее лица изменилось.

– И нам абсолютно точно нельзя к ним близко подходить, – сказала она взволнованно. – Ты же не будешь, правда? Подходить? Я могу принести тебе продукты из дому, чтобы ты не ходил в магазин.

Я помнил эти плохие предчувствия, но мы ходили мимо завалов вчера вечером, и с нами ничего не случилось, так что я не был уверен, что Гайя права.

– Ади? Ты обещаешь? Не подходи к ним.

– Хорошо, – сказал я.

Лучше было согласиться, иначе Гайя начала бы паниковать. Я не стал говорить, что забыл купить молока, а то, что стояло у нас в холодильнике, загустело и стало кисло пахнуть. И я не стал говорить, что снова собираюсь в магазин. Так Гайя не будет переживать.

Вечером на улице была куча полицейских. Одни стояли шеренгой перед завалами, другие ходили туда-сюда с большими остроносыми овчарками, которые вынюхивали что-то на тротуаре и около стен.

Я решил пойти в ближайший ларек. Это был маленький магазинчик, но зато там стоял холодильник с молоком. До него было недалеко. Я шел той же дорогой, где вчера мы ходили с Гайей, но у завалов не останавливался и ускорил шаг у того места, где нашли тела двух мужчин. Наконец я добрался до ларька и купил большую бутылку молока, чтобы хватило надолго.

– Осторожнее там, сынок, – сказал продавец, передавая мне сдачу. Он посмотрел в окно, будто ждал, что сейчас что-то случится. От холодной бутылки у меня тут же замерзли руки, но я не стал дожидаться пакета. Мне хотелось вернуться домой как можно скорее. Мне все больше казалось, что Гайя была права и мне не стоило выходить из дому. Не знаю, отчего было такое ощущение. Может, от ее слов, а может, в воздухе действительно витало что-то угрожающее, шептало нам: «Вы все в опасности».

Я решил бежать. Я четко представил следующие несколько минут. Я побегу назад по дороге, сверну на первом повороте, промчусь мимо полицейских и по прямой добегу до своей башни, открою дверь и захлопну ее за собой.

Дверь сделает «Бам!». Проще простого. Я буду в безопасности.

Глава 19

Я побежал прямо с порога магазина. Тяжелую бутылку молока я прижимал к груди, как ребенка, и поэтому бежал медленнее, чем мог бы.

Я свернул в сторону полицейских, не упуская из виду свою башню, маячащую впереди. Зря я вообще вышел на улицу.

Я пробежал мимо полицейских. Один скучал, другой зевал, третий явно хотел пойти домой и сесть ужинать.

Вдруг раздался крик. От неожиданности я остановился и обернулся. Зря. Надо было продолжать бежать.

Один из полицейских свалился на землю. Полицейские слева и справа от него попытались его поднять, но тоже упали. Как будто внезапно заснули. Их шлемы ударились об асфальт. Клац, клац, клац. Один за другим.

Они напомнили мне фишки домино. Один падал и толкал другого, а тот толкал следующего, все ближе и ближе ко мне.

Я не знал, что делать. Так странно, когда у тебя есть только доля секунды, а нужно что-то решить. Невероятно, о скольких вещах можно подумать за один миг. Часть меня хотела им помочь. Другая боялась, что я тоже засну и свалюсь на тротуар, а еще одна часть, самая громкая, вспоминала Гайю.

Гайя кричала: «Беги!»

И я побежал.

Я уронил бутылку. Она взорвалась, коснувшись земли. Я мчался изо всех сил.

Я нырнул в башню и побежал наверх по лестнице, а потом вперед по коридору. Я забежал в квартиру и захлопнул за собой входную дверь и остановился только в своей комнате, закрыв дверь и там.

Прятаться больше было негде.

Я долго не мог отдышаться – то ли от бега, то ли от увиденного.

Что случилось с теми полицейскими? Почему они вдруг потеряли сознание? Главный вопрос не давал мне покоя: они просто заснули или случилось что-то гораздо серьезнее?

Они умерли?

Вечером это показали по новостям.

Группу полицейских обнаружили мертвыми. Рядом с тем местом, где нашли двух рабочих. Обстоятельства их смертей также устанавливались.

Глава 20

На белых автобусах со спутниковыми тарелками на крышах к нам приехала толпа людей. В школе все очень всполошились, когда узнали в них телевизионщиков.

Мы наблюдали за ними из-за забора детской площадки. На плечах у них, словно попугаи, сидели большие черные видеокамеры. Репортеры выглядели серьезными и взволнованными на камеру, а когда съемки завершались, репортеры смеялись и уходили курить. Некоторые из них начали снимать рядом с нашей школой.

После этого я убежал на другую сторону площадки и пошел искать Гайю. Она тоже спряталась подальше от камер. Сидела под подсолнухами и подбирала камушки с земли.

Я присел рядом.

– Гайя, вчера вечером… – начал я и замолчал. Я не хотел признаваться, что не послушался ее, но мне нужно было рассказать кому-нибудь, что я видел. – Вчера вечером я видел, что произошло.

– Ты о чем?

– Я видел, что произошло с теми полицейскими.

– Из окна?

– Нет, с улицы. Я был рядом, когда это случилось.

Гайя подняла голову и посмотрела мне прямо в лицо.

– Я забыл взять молоко и решил сбегать в магазин, и когда я пробегал мимо полицейских, они начали падать на землю. Один за другим. Как будто их усыпляли. Я сразу убежал оттуда. Я не знал, что они умирают, правда. Я думал, они засыпали.

– Им было больно?

– Нет, наверное. Они просто падали. Все случилось довольно быстро.

Гайя ничего не сказала. Кажется, она что-то обдумывала.

– Как считаешь, отчего они умерли? – спросил я.

– Не знаю, – ответила Гайя. – Но я все еще думаю, что это связано с обломками рухнувших зданий. Полицейские же стояли рядом с ними, верно?

– Да, рядом с тем местом, где нашли тех двух мужчин. Но они были на улице перед ними, а не прямо на камнях.

– Ты давно выглядывал из окна? Видел, каким образом распадаются дома?

– Ты о чем?

– Есть закономерность.

Гайя сунула руку в карман, достала сложенный лист бумаги и протянула его мне.

На нем был рисунок. Я сообразил, что это карта. Карта нашего района. Там были башня Гайи, и мой квартал, и наша школа. А еще множество красных точек с цифрами. Вместе они собирались в неровный круг. В центре круга Гайя нарисовала звездочку, помеченную словами «Паб Джордж» и цифрой один.

– Я заполняю ее каждый вечер. Красные точки – это обвалившиеся здания. Цифры означают день, в который они рухнули. Сколько прошло дней с того момента, как обвалился паб. Видишь, они расходятся наружу? Цифры два и три находятся близко к пабу, а девятки и десятки уже дальше.

– А вот это что? – Я ткнул в красную точку с единичкой и двойкой рядом.

– Это двенадцать. Двенадцать дней спустя. Похоже, что теперь падают пропущенные здания.

– А это наши кварталы, – сказал я, указывая на неровные очертания двух башен. Одна была помечена заглавной буквой Г, другая – заглавной буквой А.

– Ага, – кивнула Гайя.

– Они так близко к другим обвалившимся домам. – Они стояли рядом со зданиями, которые развалились через пять дней после паба. – Мы… мы… можем быть следующими.

– Да. Именно так, – сказала Гайя.

– Ты кому-нибудь это показывала?

Гайя пожала плечами.

– Интересно, знает ли об этом полиция? – вслух подумал я.

– Уверена, что знают, – ответила Гайя. – Может, они это скрывают, чтобы не было паники.

– Ты о чем?

– Ну, я вчера говорила об этом с мамой. Она хочет, чтобы мы собрали вещи и уехали.

– Уехали? – Мой голос был резким и дрожал одновременно. – Куда?

– Мама хочет к тете. Она живет в Брайтоне. Мама говорит, что нужно уезжать, пока не поздно.

– Брайтон? Это где?

– На юге. Около моря. Я там была один раз, когда была маленькой.

– Значит, вы уезжаете?

– Папа не хочет уезжать.

– Хм. То есть вы остаетесь?

– Скорее всего. Папа обычно добивается своего. Вы с мамой уже разговаривали?

– Нет. Честно говоря, я не уверен, что она знает о том, что происходит. Наверное, я тоже остаюсь. Держи, – сказал я, протягивая Гайе карту.

– Можешь забрать, если хочешь. Будем заполнять вместе. Вернешь мне завтра.

– Хорошо, – сказал я и положил карту в карман.

Мы оба даже не догадывались, что завтра мы не увидимся. И послезавтра. И послепослезавтра тоже.

На следующий день нашу школу закрыли.

Глава 21

Большинство людей решили уехать. Я видел их из окна. По тротуарам двигалась целая процессия. Люди несли свои вещи в ярких сумках или тащили в огромных чемоданах. Все, что у них было.

Я долго пытался разглядеть среди них Гайю и ее семью. Может быть, ее папа передумал и они прямо сейчас ехали в Брайтон, к тете. Может быть, ее родители ругались, потому что не могли убедить друг друга, а Гайя с братьями пытались не слушать крики, доносившиеся из-за тонких стен.

Я не мог знать. Телефона у нас не было. У мамы был мобильный, но я не имел понятия, где он лежит.

Я вытащил из кармана карту, которую мне дала Гайя, и водил пальцем по точкам и цифрам, пока не остановился на ее квартале. Я скучал по ней.

Я пытался не думать о том, что, возможно, никогда ее не увижу, но эта мысль все вертелась у меня в голове, и мне было от нее очень плохо. Я успокаивался, только разглядывая карту. Это было последнее воспоминание о Гайе. У меня не осталось фотографий, только картинки в голове и эта самая карта.

Я надеялся, что Гайя выбралась. Надеялся, что она была вдали от груды камней и руин, в которые превратились наши улицы. В домах теперь было опасно. Кирпичи, стены и двери перестали нас защищать.

А может, Гайя уже приехала туда, в Брайтон. К морю. Я море видел всего один раз, на экскурсии во втором классе, и оно меня напугало. Такое большое, бесконечное, тянущееся до самого горизонта. Я признался Гайе, что мне страшно, и она держала меня за руку, пока мы бродили на мелководье, и крепко сжала мою ладонь, когда накатили волны и забрызгали нас до пояса. Кажется, я тогда вскрикнул, но с Гайей рядом мне было не так тревожно.

Мне так хотелось ее увидеть. Наверно, можно было уехать с ее семьей в Брайтон, сбежать отсюда.

Уехать было хорошей идеей, но маму я бросить не мог.

Глава 22

Через пару дней после закрытия школы к нам домой пришла мама Майкла и сказала мне собирать вещи. Затем она распахнула дверь маминой спальни и стала кричать, чтобы мама поднималась. Чтобы спасала сына. Спасала себя. Мама посмотрела прямо сквозь нее, будто никто и не ругался вовсе, перевернулась на другой бок и заснула.

Тогда мама Майкла схватила меня за руку и начала почти что кричать на меня. Сказала, что я поеду с ними, это для моей же безопасности. Сказала, чтобы я собрал вещи и ждал ее.

Я закрыл за ней дверь и запер ее большим ключом, которым мы почти никогда не пользовались. И цепочку повесил тоже. Потом я задвинул дверь комодом. Поднять я его не мог, потому что комод был слишком тяжелый. Мне пришлось толкать сначала одну сторону, потом другую. Так, маленькими зигзагами, я дотолкал его к двери. Заняло это немало времени, но к приходу мамы Майкла я успел.

Когда она поняла, что я не собираюсь открывать ей дверь, мама Майкла начала очень громко кричать. Громче, чем на маму. «Ади! Ади! Ади!» – повторяла она мое имя снова и снова. Я даже слышал, как к ней присоединилась сестра Майкла. Но долго это не продолжалось. Я услышал затихающие звуки их шагов. Они тоже уехали.

После этого я пошел за продуктами. Это было опасно, но холодильник у нас почти опустел.

Я вышел из башни, но к магазинам повернул не сразу. Сначала я посмотрел в сторону башни Гайи. Там ли она еще? Я начал считать этажи, начиная с первого, пока не дошел до семнадцатого, и попытался разглядеть что-нибудь в темных окнах.

Может, прямо в этот самый момент Гайя смотрела на меня?

На всякий случай я поднял руку и осторожно помахал. Потом почувствовал себя как-то глупо, опустил руку и побежал в сторону магазинов.

Ближайший был закрыт, серые ставни опущены, так что мне пришлось идти в мини-супермаркет дальше по улице.

Кроме меня, других покупателей внутри не было. Я ходил вдоль рядов, набирал корзинку продуктов. Многие полки были пустыми. Я решил побаловать себя и купить шоколадное печенье с белым зефиром внутри. Потом вспомнил, что нужно взять туалетную бумагу.

Продавец был очень высокий и явно нервничал. Он не переставал оглядываться вокруг, будто ожидал, что кто-то выскочит из-за полок и нападет на него. Я разложил покупки в два пакета. От тяжести их ручки впивались мне в ладони, оставляя розовые полоски на коже. Я отошел от магазина всего на пару шагов и увидел, что вывеску на двери поменяли на ЗАКРЫТО.

Я едва успел вовремя.

Улицы пустовали, и мне вдруг стало очень неуютно. По дороге не проезжали машины или автобусы, что было очень странно. Обычно на главной дороге их собиралось так много, что всем приходилось стоять в пробке. У нас даже говорили, что это единственная постоянная вещь на свете. Может, солнце не встанет или день окажется неудачным, но на главной дороге всегда будет огромная пробка.

Мне не нравилось, как пусто теперь выглядела улица.

Я не подозревал, насколько привык, когда вокруг ходят люди и ездят туда-сюда машины. Без всего этого я чувствовал себя одиноким. С тяжелыми сумками я не мог бежать, а обычный шаг казался медленным и утомительным. Тогда я стал играть в особую игру, о которой никому, даже Гайе, не рассказывал.

Я представлял, что за мной идет какое-нибудь животное.

Может, оно прячется за мусоркой или крадется из-за угла. Это могло быть любое животное. Были слоны, жирафы, лошади и даже кролики, хотя обычно это кошка или собака. Иногда я представлял животное, которое ходило за мной раньше. Часто появляется черно-белый пес, пару раз я видел маленького полосатого котенка.

Я представляю, что животное идет за мной до дома, так что я могу обернуться и его увидеть. Когда я подхожу к своему кварталу, оно подбегает поближе, и мы поднимаемся по лестнице вместе. В такие дни я всегда иду по лестнице, потому мне нравится представлять, как зверек убегает вперед, а потом ждет, когда я его догоню. Или сидит на перилах и спрыгивает вниз, когда я подхожу.

И я думаю, что животным лифты не нравятся. Им кажется, будто их заперли.

Потом в квартире я кормлю его любимой едой. Это я тоже только воображаю. Я не накладываю настоящую еду. Потом я стелю ему подстилку на ночь, и все.

Наверно, это вроде как воображаемые друзья, поэтому я о них никому не рассказываю. Не хочу, чтобы меня считали странным. Я с ними не разговариваю, с животными. Обычные фразы говорю, вроде «Сюда, малыш!», или «Все хорошо, не бойся», или «Я тебя не трону», но все только в моей голове, чтобы мама не услышала и не проснулась. И имен у животных тоже нет.

А еще они всегда наутро исчезают. Первый раз я очень долго обыскивал весь дом, заглядывал даже под кровать и шкафчики на кухне. Вдруг оно потерялось или застряло где-нибудь? Но дома никого не было. Я все равно искал их на всякий случай. Может, когда-нибудь они не будут исчезать и мне не будет так грустно по утрам.

В тот день ко мне пришел черно-белый пес. Он знал меня, поэтому лизнул мне руку и посмотрел таким любящим взглядом, которым собаки смотрят на хозяев. Я был рад его видеть и погладил его по голове, как ему нравится. Мы шли вместе, пес держался рядом. Я взял пакеты в одну руку, а другую положил ему на спину.

Мы никого не встретили по пути. Один раз пес остановился и понюхал воздух, будто что-то учуял, но потом продолжил идти, и вскоре мы добрались до башни. По лестнице он шел чуть впереди, иногда оборачивался проверить, что я не отстал.

Ночью пес спал у меня в ногах. С ним рядом мне было проще заснуть. Я проснулся рано, когда было темно, а пес еще спал, свернувшись в клубок.

Когда я встал утром под лучами солнца, пес исчез. Мне показалось, что я мог увидеть ямку на одеяле, где он спал. Она была теплой, так что, может, пес ушел совсем недавно.

Я почти не искал его. В глубине души я знал, что снова остался один.

Глава 23

Я уже рассказывал, что к нам приезжали телевизионщики, да? Так вот, после закрытия школы их стало еще больше.

Было странно видеть знакомые улицы по телевизору. Они выглядели как-то не так. Серые, темные, узкие.

Иногда у жителей района брали интервью. Они рассказывали, как страшно им было; многие говорили, что собирают вещи и уезжают.

Помню, одна женщина сказала: «Теперь и дома опасно, и на улицах. Куда нам деваться?» У нее на коленках сидел ребенок и играл с ее кудрями.

Я всегда думал, вдруг Гайю или ее маму покажут по телевизору. Они расскажут, что уезжают, и я тогда точно буду знать, что Гайя в безопасности. Я подбегал к телевизору каждый раз, когда серьезный голос ведущего сменялся на чей-нибудь другой. Вдруг это они, вдруг это Гайя? Но нет, я так их и не увидел.

Большую часть времени я проводил у телевизора. Ведь делать было нечего. Иногда мне снился голос мамы Майкла. Она звала меня в школу, и я резко просыпался, думая, что нужно бежать на уроки, а потом вспоминал, что мама Майкла уехала, а школы больше нет.

Забавно. Иногда на уроках, особенно когда были контрольные или задавали длинные сочинения, мне очень хотелось пойти домой, включить телевизор и ничего не делать. А сейчас я сидел дома, смотрел телевизор целый день, и мне хотелось вернуться в школу. Я скучал по мисс Фарравей, по нашему теплому пестрому классу. Я скучал по книгам, которые нам читали вслух. Я скучал по Гайе.

Иногда у меня без причины болела голова. Я мечтал выбежать на улицу, ощутить дуновение ветра, но я не решался покидать башню без нужды. Иногда в голове был какой-то туман, и я ничего не мог с этим поделать. Я просто смотрел телевизор, даже с головной болью, потому что так я мог слышать других людей.

Как-то раз по телевизору начали говорить о «блюхерской катастрофе». Так называлась улица, где нашли тела двух рабочих и полицейских: Блюхер.

В телевизоре говорили о происходящем и размышляли, нужно ли высылать военных. Проблема в том, что они не знали, с чем сражаются, поэтому военные – это, конечно, замечательно, только непонятно, кто враг.

Участники передачи начинали потеть и краснеть, когда не все соглашались с их словами. Потом они подключили какого-то мужчину по видеосвязи. У него были пухлые красные щеки, которые тряслись, когда он говорил.

– Господин премьер-министр, какие действия принимаются для помощи пострадавшим в Блюхерской катастрофе? – спросили его. – Мы не видим каких-то усилий.

– Нет, вы не правы, – ответил мужчина, а потом он начал говорить очень много слов, которые казались какими-то пустыми. Я не знаю, как это объяснить. Он говорил много, но все это было совершенно бессмысленно.

Я знал немного о премьер-министре, но никак не мог поверить, что за нашу страну отвечает вот этот человек с красными отвислыми щеками и нервными бегающими глазками. Мне все казалось, будто он не знал, что нужно сказать и что нужно сделать, а если даже премьер-министр не знает, что остается нам?

Передачу я скоро переключил. На другом канале говорили о числе погибших и показывали их знакомых, их семьи. Они плакали и рассказывали, как сильно им не хватает ушедших.

После этого я телевизор выключил.

Интересно, что после передачи с премьер-министром называть происходящее Блюхерской катастрофой стали все. Иногда произносили неверно – «блухерская» или «блушерская», но через какое-то время все стали говорить правильно.

Очень быстро люди стали называть этими словами все ужасное. Обвалился дом и под завалами погибла группа подростков? Блюхерская катастрофа. Женщина упала замертво на дороге, возвращаясь из магазина? Блюхерская катастрофа.

Для людей разницы не было. Может, в этом они были правы.

Именно так растения и получили свое имя. Блюхеры. Кто-то по телевизору назвал их так однажды, и имя прижилось.

Глава 24

О блюхерах долгое время никто не знал.

Я слышал множество возможных причин и предположений, почему рушились здания и погибали люди. После тех случаев с рабочими и полицейскими смерти случались каждый день.

Это было бесконечно страшное время.

Иногда из окна я видел неподвижные фигурки людей. Приезжала «скорая», врачи в пестрых куртках окружали тело и уносили его прочь.

После закрытия школы я очень долго не выходил из квартиры. У меня выстроилась своя рутина – еда, телевизор и выглядывание из окна. Первым делом поутру я готовил завтрак для себя и мамы и убирал квартиру. Мамину порцию я относил ей в спальню и оставлял на тумбочке. Мама всегда спала. Потом я смотрел утренние новости.

Я надеялся, что включу новости и нам объявят о новом открытии, благодаря которому на улицах и в домах снова станет безопасно. Когда-нибудь же это случится, правда?

После новостей я садился на подоконник и смотрел в окно. Я видел голые пустыри там, где раньше стояли дома. Будто кто-то пришел и разобрал здания по кирпичику. Я обновлял карту Гайи, отмечая новые обвалы. С каждым днем красных точек становилось все больше.

Потом я готовил обед. Что-нибудь простое: бутерброды с сыром или суп из банки. Потом снова смотрел то в телевизор, то в окно, а затем готовил ужин.

Мне всегда казалось, будто я чего-то жду. Что снова станет безопасно. Или что мама проснется. Иногда я смотрел телевизор и вдруг слышал, как скрипнула дверная ручка в спальне. В такие моменты мне очень хотелось подбежать к маме, спросить о куче разных вещей, обнять ее, но я себя останавливал и молча сидел в гостиной перед телевизором.

Я прибегал так один раз, и маме это не понравилось.

Я вскочил на ноги, как только услышал скрип дверной ручки.

– Мам! – сказал я. – Я теперь все время дома. Школу закрыли, потому что на улицах опасно. Многие уезжают. Может, нам тоже уехать? Только нужно быть осторожнее, потому что можно упасть и умереть…

Я был так рад. Я ни с кем не разговаривал с того дня, как мама Майкла пыталась забрать меня с собой и я сходил в магазин. Тот высокий нервный продавец был последним, с кем я говорил. Это было шесть дней назад.

Мама что-то зашептала, и мой поток слов остановился.

– Стой, стой, стой, – говорила она.

Мама повернулась в сторону ванной и посмотрела на меня, как в тот раз, когда я уговаривал ее сходить со мной в магазин. Ее глаза едва открывались, словно ото сна у нее слиплись веки. Но я понял, что они хотели сказать: «Перестань говорить. Мне плохо».

Мама зашла в ванную. Я услышал, как она смывает воду в туалете. Потом мама вернулась в спальню.

Я все понял. Теперь, когда мама выходила из комнаты, я сидел смирно, только поворачивал голову в ее сторону. Иногда она кивала мне коротко, но ничего больше.

Я очень скучал по Гайе и нашим разговорам. Особенно после всего происходящего. Я так хотел поговорить с ней и послушать ее размышления. Считает ли она все еще, что обвалы и смерти людей связаны? Забавно ли ей, как мне, оттого, что по новостям теперь постоянно упоминают название Блюхерского проезда? Кажется ли ей страшным это слово, особенно если повторить его несколько раз подряд?

Приходилось только воображать наши разговоры и самому придумывать, что сказала бы Гайя. Это не то же самое, что поговорить с ней по-настоящему, но мне помогало. А иногда я вспоминал наши старые разговоры.

– Знаешь, что я услышала по радио утром? – однажды спросила Гайя, когда мы сидели на детской площадке. – Какие-то ученые проводили опыты над растениями, чтобы узнать, относятся ли они одинаково к родственным и к чужим видам.

– Ух ты, – сказал я.

– Угадай, что они обнаружили.

– Что они относятся одинаково. Это же растения.

– А вот и нет! Оказалось, что они менее агрессивны по отношению к родственным видам. Они занимают меньше корневого пространства, чтобы их родственникам было где расти. Потрясающе, правда?

– Но откуда они знают, какое растение им родственник?

– Ученые этого еще не поняли. Никто не знает, как они друг друга узнают.

– Странно.

– Правда, здорово? На самом деле мы так мало знаем о поведении растений.

– Да. Наверно.

Гайя очень любила рассказывать мне всякие интересные факты. Что-то такое, о чем я раньше не задумывался, или не понимал, или не слышал. Часто они были связаны с растениями, потому что Гайя их очень любила. Мне так хотелось хоть еще разок услышать от нее что-нибудь удивительное о нашем мире. Благодаря Гайе я понял, на какой замечательной и странной планете мы живем.

Я продолжал заполнять ее карту. Наверное, так я чувствовал себя ближе к ней. Каждый день я рисовал и пронумеровывал красные точки. Места на карте почти не оставалось. Точек стало так много – почти весь лист покрылся красным.

Я скучал по Гайе еще больше, когда случалось что-то новое, потому что мне хотелось обсудить с ней произошедшее. Иначе это казалось каким-то нереальным, будто и не происходило вовсе.

Как-то раз по всем каналам показывали одно и то же: интервью с кудрявой светловолосой женщиной. Ее лицо заполняло весь экран. Я заметил морщинки у нее вокруг рта, там, где кожа сминалась от улыбки. Но женщина не улыбалась. Она обнаружила, что именно убивает людей. Она нашла что-то у них в глотках, настолько маленькое, что это нельзя было увидеть невооруженным взглядом. Женщина использовала специальный микроскоп.

Она назвала это «споры».

Я не знал, что такое споры и откуда они берутся, но я был рад, что увидел эту женщину. Она сказала, что лучше всего находиться в помещении и по возможности не выходить на улицу. Я надеялся, что Гайя тоже услышала про эти споры, если она до сих пор в своей башне. У нас снова кончалась еда, и я планировал сходить в магазин, но теперь решил никуда не выходить.

В конце концов, я решил попросить еды у соседей. Я не был снаружи уже несколько дней, и мне было страшновато выходить из квартиры.

«Так вот что мама чувствует», – подумал я.

В коридоре никого не было. Я слышал только свои шаги. Я осторожно вышел из квартиры, оглядываясь по сторонам, будто за углом поджидала опасность.

Ближе всего к нам была квартира мамы Майкла, но я знал, что они уехали, поэтому стучать не стал. Однако, проходя мимо, я заметил, что дверь была слегка приоткрыта. Я осторожно толкнул ее, и она распахнулась. Мне открылся вид на покинутую квартиру.

– Есть кто-нибудь? – позвал я, хотя знал, что квартира пустая.

Внутри был ужасный беспорядок, будто ураган прошелся. На полу валялись одежда, книги, вышвырнутые со своих полок. Шкафчики на кухне были открыты. Весь окружающий хаос освещала лампа в гостиной. Я подошел и выключил ее.

Я зашел на кухню и забрал несколько банок консервов и пачку риса из ближайшего шкафчика. Я решил записать, что взял. Если жизнь вернется к тому, как было, и семья Майкла приедет обратно, я верну им все, что унес.

Я сделал из переда рубашки небольшую сумку, закинул туда банки и рис и побежал домой.

Дверь я оставил слегка приоткрытой. Может, они очень спешили и забыли ее запереть. Я никогда не видел, чтобы ее оставляли открытой.

«А может быть, – сказал голос в моей голове, – мама Майкла оставила ее открытой специально, чтобы ты мог взять у них еду, если понадобится».

Я никогда не узнаю точно, но что-то мне подсказывало, что дверь действительно оставили открытой для меня.

Глава 25

Я теперь так много смотрел телевизор, что почти перестал понимать, о чем там говорят. Он просто издавал шум, от которого ныла голова. Гайя говорила, что помногу смотреть телевизор вредно, так что я стал выключать его иногда и заниматься чем-нибудь другим.

Иногда я играл в такую игру, которую назвал «Пятеро в домике». Для нее нужно было освобождать стол.

У себя под кроватью я хранил баночки из-под йогурта. Их было много, и все они выглядели одинаково, потому что я снял с них наклейки и тщательно их вымыл, чтобы не пахли.

Я выставлял эти баночки вверх ногами на стол так, что свободного места не оставалось. Получался маленький город. Потом я делал пять шариков из мятой бумаги и прятал их под баночками. Иногда я клал по одному шарику под пять разных баночек. А иногда, например, три под одну и две под другую. Как мне хотелось. После этого я перемешивал все баночки, двигая их по столу, чтобы я не знал, под какими из них лежат бумажные шарики.

Цель игры: поднять нужные баночки и найти пять шариков – пятерых в домике. Я давал себе десять попыток.

Игра была сложная, я побеждал всего пару раз, но мне очень нравилось, потому что играть я мог долго. Я тщательно раздумывал, какие десять баночек мне выбрать.

Еще я заполнял свой альбом. Раньше, когда я мог выходить наружу, я вклеивал вырезки из найденных на улице газет. Сейчас мне приходилось перерисовывать картинки, которые я видел по телевизору.

Иногда я смотрю на страницу, где впервые написал их имя.

Они называются БЛЮХЕРЫ.

Мы очень долго их искали.

Множество страниц описывали все ужасное, что произошло до того момента.

Впервые мы увидели эти растения сразу после обнаружения спор. Я играл в «Пятеро в домике», поэтому телевизор был выключен. Когда я включил его снова, на весь экран показывали блюхера.

Конечно, я тогда не знал, что это такое, поэтому сначала подумал, что он очень красивый. Он переливался, а сверху у него тянулась штука, похожая на семечко подсолнуха. Только она была круглая, как мячик, размером где-то с мой кулак, а на кончике у нее торчал стебелек.

Красивым мне показался цвет. Почти синий и почти серебряный. Я бы не смог нарисовать такой карандашами и даже красками. Мой рисунок получился вообще не похожим на настоящего блюхера.

И что странно, цвет будто двигался. Не менялся, а двигался. Не знаю, как лучше объяснить.

– Мы ведем прямой эфир из зоны Блюхерской катастрофы, – говорил ведущий, – где обнаружили это растение. Ученые не смогли определить его происхождение и подтвердили, что это абсолютно новый вид.

Наверное, их назвали растением, потому что у них были эти штуки, похожие на семечко, и стебли. Хотя на растение они не походили. Я даже не знаю, на что они были похожи.

Когда я понял, на что смотрю, я перестал считать их красивыми. Серебристо-синий цвет напоминал мне о ножах, о тяжелых грозовых тучах, а то, как он двигался, – хищника, который беззвучно выслеживает добычу, готовясь наброситься на нее.

Нет, блюхеры не были красивыми. Они были злыми, страшными, смертоносными.

Теперь они появлялись везде.

Я видел их из окна. Сначала это были небольшие серебристо-синие пятнышки, потом они покрыли всю землю. Они вырастали очень быстро. Иногда я даже успевал заметить, как пятнышки разрастались и наливались цветом.

По телевизору показывали людей, которые много знали о растениях и грибах. Я не понимал, о чем они говорят. Я разобрал некоторые слова, например плодовое тело или химические трассы, и записал их в альбом, но так и не понял, как блюхеры устроены.

Зато я теперь точно знал, почему рушатся здания. Все из-за блюхеров. Гайя была права. Обвалы и смерти людей на улицах действительно связаны. И в том и в другом виноваты блюхеры.

Они не только выпускали в воздух смертельные споры, они еще питались бетоном, камнем, стеклом и металлом. Блюхеры вырабатывали какую-то жидкость, которая их растворяла. У нее тоже было название. Инимы или инзимы – что-то такое.

Блюхеры.

Само слово было тяжелым. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел их переливающиеся серебристые головы. Я чувствовал их голод, отчаянно и стремительно пожирающий наши дома. А потом я открывал глаза и видел их вокруг, на земле.

Когда я впервые услышал, что блюхеры едят наши дома, я пошел полежать с мамой. Я думал об услышанном, и мне захотелось обнять ее крепко-крепко, но я побоялся ее разбудить, поэтому просто приложил лоб ей к спине и подвинулся поближе. Мама была теплой, твердой, настоящей.

Мне захотелось, чтобы она проснулась. Мне было страшно.

Наверно, я всегда боялся, что наша башня обвалится, как все остальные дома, но не думал, что это реально может случиться. Башня высокая, слишком большая, чтобы упасть. Но блюхеры тоже становились больше. Что, если они уже начали ее пожирать?

Я заставил себя встать и выглянуть в окно. Со вчерашнего дня я толком не видел улицу, только спал и смотрел телевизор.

Я выглянул в окно и ахнул. До самого горизонта все было покрыто серебристо-синим цветом блюхеров. Город сравняли с землей.

Как-то раз на уроке мы катали глиняные валики. Выглядело похоже. Будто взяли гигантский валик и катали по городу.

Какие-то дома еще стояли. Другие башни тоже. Я даже видел свет в окнах пару дней назад.

Один раз я досчитал до семнадцатого этажа в башне Гайи и увидел там свет. Я сказал себе, что это ничего не значит. Может, они не выключили свет, когда уезжали. Я вспомнил квартиру Майкла. Они тоже забыли выключить лампу.

Но частичка меня не переставала думать, что Гайя могла быть там, что ее папа заставил их остаться. Тогда они были в ловушке. Как я с мамой.

Я никогда не боялся высоты, но тогда я посмотрел вниз, и земля вдруг показалась очень далекой, а пол под ногами будто задрожал. Мне пришлось сесть на стул и не двигаться, чтобы снова стало нормально. Я долго не мог встать.

Я не знал, что мне делать. Уезжать было поздно, потому что в воздухе были споры. Скоро блюхеры начнут есть нашу башню, и она упадет. Я не смогу спасти ни себя, ни маму. Один точно не смогу.

Нам нужна была помощь.

Я решил позвонить в полицию. Они приедут и спасут нас. У них наверняка есть маски, которые надевают на лицо, чтобы ничего не попало в рот. Они принесут две для меня и мамы, и споры до нас не доберутся.

Телефона у нас не было. У мамы был мобильный, но я не имел понятия, где он лежит. Я покопался в каких-то сумках и ящиках комода и в конце концов обнаружил его под кучей нераскрытых конвертов. Он не работал. Батарея была разряжена. Я видел у мамы зарядку, но не знал, где она сейчас. Я заглянул во все шкафы в гостиной и на кухне и даже в шкафчик в ванной, но ничего не нашел. Скорее всего, зарядка лежала в маминой спальне.

Мама держала шторы закрытыми, поэтому в комнате было темно. Я попытался нащупать зарядку на полу руками, потом попытался заглянуть в шкаф, но дверь стукнулась обо что-то, когда я ее открыл.

Мама пошевелилась. Она ничего не сказала, но я не стал дальше искать. Я не хотел ее разбудить.

Я мало что мог делать, поэтому большую часть дня смотрел телевизор. По каждому каналу говорили о блюхерах. Лучше бы показали что-нибудь другое. Я от них устал. Наверно, стоило выключить телевизор, но я хотел послушать других людей, а не голос в моей голове, который все спрашивал, как мы собираемся выжить. В конце концов я оставил телевизор включенным на всю ночь и заснул прямо на диване.

Первым, что я услышал утром, были громкие, разозленные голоса людей. На сцене перед зрителями сидели восемь человек.

Зрители спрашивали о блюхерах и хлопали в ладоши, когда люди на сцене отвечали. Я не понимал, что они говорят, но они часто повторяли одно слово. Я записал его в альбом, чтобы не забыть.

Загрезненъе.

Я не знал точно, что оно значит, но звучало оно серьезно. Я переключил канал на новости. Там рассказывали о попытке поджечь блюхеров. Показали пожарника, который держал шланг. Он нажал на кнопку, и вместо воды из шланга вырвалось пламя. Несколько блюхеров оказались в огне.

Сначала за огнем ничего не было видно. Казалось, что блюхеры сгорели. Потом дым развеялся, и мы увидели, что они совсем не пострадали. Ни капельки.

Я записал это в альбом.

Глава 26

Когда я проснулся утром, было очень тихо. Я лежал в постели, не двигаясь, и слушал. Ни звука. Я повернулся на бок, и кровать громко скрипнула, нарушив тишину. Мне кажется, я слышал эхо.

Медленно я поднялся с кровати. Я слышал, как мои ноги коснулись пола, как зашуршали волосы, когда я почесал голову, и как стукнули зубы, когда я сглотнул.

Почему я не слышал ничего, кроме себя? Где все?

Я не хотел выглядывать наружу. Боялся того, что мог там увидеть – или не увидеть. Я дошел до окна маленькими шажками, забрался на подоконник и посмотрел вниз, на улицы. Хотя их и улицами уже нельзя было назвать. Дороги начинались непонятно где. Все съели блюхеры.

На улицах ничего не двигалось. Не проезжали автобусы, машины и скорые. Не ходили люди. Не мелькали велосипедисты. Все это давно пропало. Раньше летали вертолеты, но тем утром небо было абсолютно пустым. Я даже самолетов не видел.

Карту Гайи я перестал заполнять уже давно. Для красных точек совсем не осталось места.

В тишине мне было неуютно, и я решил включить телевизор, но экран не загорелся. Я попробовал снова. Ничего не произошло.

Я вспомнил, что телевизор был включен всю ночь. Наверно, он сломался, пока я спал. Я вытащил вилку из розетки и вставил снова, но починить телевизор не смог.

Без голосов из телевизора мне стало одиноко. Конечно, со мной была мама, но последнее время она почти со мной не разговаривала. Мне даже стало казаться, что она специально поднимается, только когда я сплю. Последние пару ночей, когда я засыпал, я слышал, как открывается дверь.

Я решил нарисовать новую картинку в альбоме. Я изобразил широкое пустое небо и покинутую землю. Закончил я быстро.

После этого, чтобы занять себя, я решил пораньше приготовить обед. Я открыл кран, но вода не полилась. У нас иногда так случается. Тогда кран будто плюется перед тем, как выпустить воду. В тот день он так не делал. Я крутил ручки туда-сюда так долго, что забыл, куда их надо повернуть, чтобы открыть или закрыть кран.

Я попробовал открыть кран в ванной, но он тоже не работал. Я даже зашел в квартиру к Майклу и попробовал включить воду там.

У нас в холодильнике оставалось немного молока и пара пачек апельсинового сока, но ничего другого попить не было.

Я налил чуть-чуть молока в чашку и отпил. Оно оказалось прокисшим и ужасным на вкус, и я едва не выплюнул его на пол. Успел добежать до раковины.

Я перелил одну пачку сока в стакан, потом отлил половину в другой. На цыпочках я прошел к маме в спальню и оставил ее стакан на тумбочке. Свой сок я пил осторожно, сидя на диване в гостиной.

Тот день тянулся очень медленно. Мне снова захотелось в школу.

Я немного поиграл в Лего и несколько раз перечитал свои записи в альбоме, но в основном я будто чего-то ждал.

Я поиграл в свою любимую игру «Смертельный взгляд». Не знаю, почему я так ее называю. Обычно, когда в нее играют, все садятся в круг, кто-то тебе подмигивает, и ты притворяешься, что умираешь, и издаешь смешные звуки. В моей версии никто не умирал и можно было играть одному.

Нужно было выглянуть в окно и выставить перед собой палец. Потом ты закрываешь один глаз, но открываешь второй, и наоборот, и делаешь так несколько раз, чтобы всегда был открыт только один глаз. Палец будет словно прыгать с одного места на другое.

Цель игры: попытаться поставить палец так, чтобы он прыгал между двумя вещами. Я, например, любил выбирать два дома, которые виднелись из окна.

Если получится так сделать, то ты молодец, и можно играть дальше.

Но в тот день я долго не играл. Игра уже не казалась такой веселой.

Та ночь была по-особенному темная. Черная, густая, она наступила быстро, будто кто-то накрыл нас одеялом. Я не знал, что такое бывает. Я не сразу понял, что фонари на улице не включились. Я вообще не видел света, даже в башне Гайи.

Я хотел включить свет в квартире, но лампочки не зажигались. Я пощелкал каждый выключатель – даже в маминой спальне, – ни один не работал. В отчаянии я бегал по квартире, нажимая на каждый выключатель еще раз – на всякий случай. Свет не включался. Я никак не мог отогнать темноту.

Просто сидел в ночи, прижимая колени к груди и положив на них голову. Пытался спрятаться в себя, как черепашка. Я задрожал и не мог перестать. Я дрожал всем телом, словно от холода. Зубы стучали друг о друга. Я пытался перестать, но дрожь превратилась в слезы, которые стекали по лицу. Я издал звук, похожий на стон. Почти как мама в тот день, когда она пришла в порезах и синяках.

В конце концов я позвал маму, но она не ответила. Мой голос был ужасно тихим.

Я попытался представить, как кто-то из моих зверюшек пришел меня навестить. Может быть, сова подлетит к окну, такая белоснежно-белая, с огромными крыльями. Я ее впущу и покормлю мышами. Но в ту ночь никто не пришел, и я старался об этом не думать, потому что раньше такого не случалось.

В конце концов я представил, что рядом со мной сидит Гайя. Я закрыл глаза и вспомнил ее лицо. Я представил, что она рассказывает мне что-нибудь странное и удивительное.

– Ади, ты знал, что есть такие грибы, которые живут под землей? Они очень умные, потому что соединяются с корнями деревьев и дают им воду, чтобы те росли. А деревья, в свою очередь, дают им пищу, чтобы те жили. Классно, правда?

– Ага, – ответил я, представляя, как корни расползаются паутиной.

– И они вот так помогают друг другу.

– Как друзья?

– Точно! Как друзья! – улыбнулась Гайя.

Благодаря ей я смог задремать.

Но я постоянно просыпался, надеясь, что увижу утро, но каждый раз я открывал глаза, и за окном было темно.

Всякий раз я с трудом засыпал снова.

Мне казалось, что ночь никогда не закончится.

Часть вторая. Сейчас

Глава 27

Вот что со мной случилось.

Вот почему я до сих пор в башне, окруженный блюхерами.

Я часто задумываюсь: есть ли еще люди, которые, как и мы, оказались в ловушке? И почему никто нас не спасает, как в телевизоре? В телевизоре, если случается что-то плохое, обязательно кто-то приезжает и спасает всех.

Но с нами такого не произошло.

Я вижу, как падают дома. Иногда это случается, как раз когда я смотрю в окно. Сначала появляется волна блюхеров. Они извиваются вокруг здания, разъедают кирпич слой за слоем. Потом стены едва заметно наклоняются, и целый дом вдруг заваливается на землю. Здания падают одновременно и медленно, и быстро. Сначала медленно, будто ничего и не происходит, а затем ускоряются и в одну оглушительную секунду превращаются в груду камней.

Как-то раз я увидел обвал одного из маленьких домов. Когда он начал наклоняться, я заметил, как на первом этаже открылась дверь и оттуда выскочила чья-то фигурка. Она побежала по диагонали, отчаянно пытаясь добраться до безопасного места, но всего через пару секунд свалилась на землю из-за спор. Ее тело лежало не двигаясь. Кажется, это была женщина с короткими темными волосами. Она была похожа на мисс Арнольд, но я не был уверен, что это точно она.

Затем один за другим серебристо-синим переливом пришли блюхеры. Сначала появилась всего парочка, потом собралась целая группа, и на секунду они замерли, будто ждали чего-то. А потом они накрыли тело, и больше я его не видел.

Я часто думаю о Гайе. Я всей душой надеялся, что она сбежала и с ней сейчас все хорошо. Я представлял, что она где-то за городом. Я не знаю, как выглядит Брайтон, но я придумал себе, что там все зеленое, и очень много деревьев, и почти нет домов, и совсем нет блюхеров.

После сна у меня во рту ужасно сухо. Я разливаю пополам очередную пачку апельсинового сока и маленькими глотками попиваю свою часть, но кончается сок все равно слишком быстро. Я будто ничего и не пил, во рту просто стало как-то липко и апельсиново. Я открываю еще одну пачку сока, наливаю половину и выпиваю ее как мне хочется – большими, жадными глотками.

Потом я чищу зубы. Без воды это сложно. Паста прилипает к зубам. Они потом будто в песке, но мне нравится мятный вкус. От него мне полегче, особенно когда начинает болеть голова. Будто кто-то пытается выжать мой мозг, словно губку. Наверно, это оттого, что я давно не пил воду. Всем известно, что апельсиновый сок – это хорошо, но вода – лучше всего.

Мы выучили это в школе, когда выращивали семена. Нам всем нужна вода, и без нее нам становится плохо. Мы перестали поливать некоторые росточки подсолнухов, и они завяли и не могли стоять прямо.

Я иду к себе в спальню поискать свой портфель. Нахожу его забытым под кроватью и достаю оттуда тетрадки. Листаю ту, куда записывал все о наших подсолнухах, пока не нахожу нужное слово.

И вспоминаю урок.

– Они обезвожены, – сказала мисс Фарравей. – Это означает, что им не хватает воды. Повторите, что с ними?

– Они обезвожены, – хором сказали мы.

Так я себя и чувствую: увядший, уставший. Мои ноги меня не держат. Я вырезаю из тетрадки слово, написанное крупными черными буквами, и вклеиваю его в альбом.

У меня ОБЕЗВОЖИВАНИЕ.

В конце концов я засыпаю, что забавно, потому что ночью я не мог нормально спать, а сейчас день, и я едва держу глаза открытыми. Но когда я просыпаюсь, мне становится хуже, не лучше.

Странно. Обычно после сна всегда становится лучше. Мама говорила, что я был на подъеме, когда просыпался. Но не сейчас. Голова болит сильнее, а язык кажется распухшим. Глотать тяжело.

Я вспоминаю о последней пачке сока в холодильнике. Больше всего на свете мне хочется ее выпить. Я представлю, как пью прямо из горлышка до последней капли и пачка сжимается со смешным звуком. Но это последняя пачка. И мне нужно поделиться с мамой.

Внезапно мне в голову приходит отличная идея – зайти в квартиру мамы Майкла. Как я раньше об этом не подумал? В прошлый раз я особо не искал, но у них на кухне наверняка есть что-то попить, я уверен.

Кухня мамы Майкла очень чистая и опрятная. В раковине нет гор посуды, и вообще все очень аккуратно. В шкафах полно еды. Всякие банки, пачки, соусы. Но попить ничего не было.

Я нахожу только полупустую бутылку апельсинового сквоша. Чтобы пить сквош, в него нужно добавлять воду, и я не знаю, можно ли пить без нее. Я решаюсь заглянуть в шкафы в гостиной и нахожу кучу бутылок с жидкостями.

Всего их десяток, и они довольно большие. В одних, похоже, вода, в других вроде как яблочный сок, но потом я приглядываюсь и понимаю, что это напитки для взрослых. Алкоголь. Но мне выбирать не из чего, да и вряд ли они такие уж плохие, так что я решаю отнести их и бутылку сквоша к себе в квартиру.

Приходится сходить туда-сюда пару раз. Когда я наконец переношу все, что хотел, я открываю бутылку с чем-то похожим на воду. Наливаю жидкость в кружку – пахнет резко. Делаю глоток и не могу проглотить – на вкус будто яд. Я выплевываю жидкость обратно, но все еще чувствую этот противный вкус. Приходится запивать его апельсиновым сквошем без воды. Так немного лучше. Теперь у меня во рту странная сладковатая пушистость. Я принюхиваюсь к жидкости, которая похожа на яблочный сок, но она пахнет еще хуже. К ней я даже не притрагиваюсь.

Я сворачиваюсь в комок на диване и закрываю глаза. Меня тянет спать, но я ужасно хочу пить. Даже больше, чем раньше. Я не могу перестать думать о стаканах прохладной воды. Потом я вижу их во сне. Мне снится, что я пью воду, а потом – что я в ванной и могу пить прямо из-под крана и воду в ванной, хотя она вся в мыльной пене. Во рту вода холодная, но в ванной мне тепло и хорошо. Я уже собираюсь нырнуть под воду, как что-то резко меня будит.

Какой-то звук.

Я просыпаюсь так резко, что у меня кружится голова. Мне кажется, что я куда-то падаю, но на самом деле я просто лежу на диване.

Звук похож на шорох, чьи-то шаги, но слышу я его не из маминой комнаты. Он исходит из-за входной двери.

Мое сердце бьется в груди, будто я много бегал, а потом вдруг остановился. Тогда сердце колотится очень быстро, бум-бум-бум. Его почему-то слышно в ушах.

Наверное, мне нужно сходить посмотреть, что издает этот звук, но мне не хочется. Я замираю на месте и жду, когда кто-то постучит в дверь или скажет что-нибудь, но ничего не происходит. Дальше только тишина.

Тогда я решаюсь подойти к двери. Открываю ее медленно-медленно. Не знаю, что я ожидал увидеть, но точно не это.

Огромная бутылка воды. Стоит на полу, будто все это время ждала, когда я открою дверь. На ней нет записки или какой-нибудь другой метки, но я знаю, что это для нас. Кто-то принес нам эту бутылку. Я гляжу по сторонам – никого. Даже шороха больше не слышно.

Моя первая мысль – это Гайя. Я представил, как она выглядывает из-за колонны. Мне кажется, я вижу ее макушку.

– Гайя! – кричит воображаемый я.

Она выпрыгивает из-за колонны, расставив руки в стороны:

– Сюрприз, Ади! Наверно, ты ужасно хочешь пить.

Я все смотрю в коридор, всем сердцем желая, чтобы там появилась Гайя, но через пару минут понимаю, что я абсолютно один.

Глава 28

Бутылка такая большая, что мне приходится тащить ее обеими руками, и даже так я едва могу ее приподнять. Останавливаясь через каждые несколько шагов и почти волоча бутылку по полу, я умудряюсь донести ее до кухни.

Я пытаюсь перелить воду в стаканы, не расплескав ни капли. Это трудно, ведь бутылка тяжелая. Держать ее и стакан одновременно очень неудобно. Но в конце концов у меня получается, и я начинаю пить.

Я выпиваю целый стакан всего за пару секунд и едва не выпиваю мамину порцию тоже. Быстро отношу ее стакан к ней в спальню и наливаю себе еще. Это самая вкусная вещь в моей жизни. Забавно, ведь раньше у воды совсем не было вкуса.

На наклейке у бутылки нарисованы горы на фоне голубого неба. Они зеленые, со снегом на вершинах. Картинка мне понравилась. Я отдираю ее от бутылки – потом вклею в альбом. Затем я слышу как поднялась мама.

– Где ты это взял? – спрашивает она.

– Нашел снаружи.

Она идет на кухню, и я слышу, как она открывает краны – это скрипучий, сухой звук.

– Мам. Краны больше не работают. Попей воды из бутылки.

– Почему они не работают? Нам нужно их починить. – Мама громко зевает, а потом выпивает сразу два стакана.

Она не знает, понимаю я. Я думал, может, она слышала новости через стену или выглядывала в окно, но нет. Мама не знает, что все изменилось. Внезапно мне захотелось спросить у нее, будем ли мы в порядке, но вместо этого я пытаюсь ее успокоить:

– Все будет в порядке, мам.

– Конечно, Ади.

Мама целует мою макушку и уходит в спальню. На секунду мне кажется, что она свернет и подойдет к окну посмотреть на улицу. Но мама идет дальше и закрывает за собой дверь. Я рад, что она прошла мимо. Ее слишком сильно шокирует новый вид из окна. Там почти ничего не осталось.

Я выпиваю еще один стакан воды, подолгу держа ее во рту и наслаждаясь влагой. Потом я пытаюсь понять, кто к нам приходил. Спасатели? Тогда почему они не постучали? Почему только оставили воду? Нужно пойти и найти их.

Я выхожу из квартиры и поднимаюсь по лестнице. Лифты не работают, как и все остальное. Я решаю пройти мимо каждой квартиры, начиная с верхнего этажа.

Все двери, как обычно, закрыты, так что в чем-то это похоже на любой другой день, когда я выходил погулять по башне. Но сейчас нет ее обычных звуков и запахов, и башня кажется совершенно другой. Обычно слышны голоса детей и голоса их мам, которые кричат, чтобы дети вели себя потише. И можно почуять, что готовят на обед или кто печет пирог. Скорее всего, квартиры, мимо которых я иду, давно покинуты. Нет ни звуков, ни запахов, только затхлая пустота.

Но, спустившись на пару этажей ниже своего семнадцатого, я вдруг что-то чую и останавливаюсь.

Это хороший запах, будто жарят мясо.

Я нахожу дверь, откуда он доносится, и прижимаю к ней ухо. Я совершенно точно слышу, как кто-то двигается внутри, но пока не стучу. Просто стою и вдыхаю аромат. Это самый наивкуснейший запах в моей жизни. Я просто втягиваю его через нос, а мне уже кажется, что я его ем. Наверное, это курица. Я вспоминаю про курицу с рисом, которую когда-то приготовила мама Майкла.

Я так занят мыслями о еде, что не замечаю, как кто-то подходит ко мне сзади. Раздается голос, и я подскакиваю на месте.

– Ты парень с семнадцатого, да?

Я киваю. Не считая маму, это первый за несколько дней человек, с которым я разговаривал. Я его знаю. Это смотритель башни, он живет в подвале. У него грубоватый голос, и он выглядит слегка сумасшедшим, но я тут же забываю про это, потому что он говорит:

– Кажется, тебе неплохо бы что-нибудь съесть.

Он открывает дверь квартиры и пропускает меня вперед.

Глава 29

Это не курица, но что-то похожее. Мясо чуть темнее, но кожица такая же аппетитная и хрустящая, и на вкус замечательно. Я проглатываю свою порцию и запиваю парой чашек воды. Только закончив кушать, я осознаю, что сижу за маленьким столом с двумя людьми, которых не знаю. Мне становится неуютно.

Мало кто вот так сразу пригласит тебя домой на обед. И мама всегда предупреждала не разговаривать с незнакомцами. Но то были нормальные времена, а сейчас времена блюхеров, и все стало по-другому.

Одну незнакомку зовут Дори. Это в ее квартире мы сидим. Я Дори никогда раньше не видел, хотя она говорит, что живет в башне уже очень долгое время. У нее седые волосы – наверно, длинные, но забранные в пучок на затылке. На ней три кардигана. Это заметно, потому что они все разного цвета. Один коричневый, второй темно-красный, третий желтоватый.

На шее у Дори висит цепочка с большим овалом на конце. Она видит, что я его разглядываю, и показывает, что его можно открыть. Внутри картинки. Фотографии трех человек, один из них еще совсем ребенок. Дори говорит, что это ее дети. Я спрашиваю, живут ли они с ней, но Дори только качает головой и некоторое время молчит.

Второго зовут Оби. Я часто видел его в башне – он исправлял всяческие поломки, – но имени его я не знал. Оби постоянно выглядит сердитым, даже когда мы едим обед, приготовленный Дори. Мне всегда казалось, что ему не нравятся дети, но думаю, именно он принес нам воды. У Дори стоит такая же бутылка, но Дори слишком маленькая и не унесла бы ее. Мне кажется, под слоями одежды она не крупнее меня.

– Спасибо за воду, – говорю я Оби.

Он не отвечает, только кряхтит как-то, будто хочет сказать «Да не за что».

– Ади, твоя мама в порядке? – спрашивает Дори.

– Да, – говорю я, – но ей очень хотелось пить.

– Как думаешь, она поесть хочет?

Я не знаю, что ответить. Мама конечно же с удовольствием что-нибудь съест, но не думаю, что она пойдет к Дори в гости. Так что я отвечаю, что не уверен.

– Давай я положу еду в тарелку, а ты отнесешь ей наверх. Как тебе такое?

– Отлично, – киваю я.

Мне нравится Дори. Мне спокойно в ее квартире, и, хотя здесь тоже не работает телевизор, но не так тихо, как у нас. Наверно, потому, что вокруг полно разных интересных вещей.

Например, горы и горы книг. Куда ни посмотри, везде лежит стопка. Некоторые такие высокие, что грозят свалиться тебе на голову. Книги распиханы по самым разным местам: под креслом, на кухонных шкафчиках. Я никогда в жизни не видел столько.

Книги я люблю, но у нас дома их немного. У меня в комнате есть парочка, но они побитые, а некоторые порваны. Книги Дори выглядят золотыми. Страницы пожелтели со временем, как Дори – покрылась морщинками. Видно, что они старые друзья.

Среди книг валяются всяческие вещицы. Необычные ракушки, старые печатные машинки, огромная птичья клетка. Я заметил мисочку с полосками белой бумаги.

– Предсказания, – говорит Дори. – Выбирай.

Я беру одну бумажку и читаю: «Твои текущие вопросы превратятся в успехи».

– Забирай, – говорит Дори, и я аккуратно кладу бумажку в карман. Потом приклею ее в альбом. – Держи, Ади. Для твоей мамы. Передавай ей привет, хорошо?

Дори дает мне тарелку горячей еды. Пахнет изумительно. Я говорю ей спасибо и поднимаюсь из-за стола. Оби открывает мне дверь. Сам я не могу, потому что держу тарелку.

На секунду я останавливаюсь. Я хочу вернуться в эту квартиру, но не знаю, как об этом попросить. Я хочу увидеться с ними снова, чтобы мне было не так одиноко, пока мама спит.

Дори будто читает мои мысли.

– Заходи в любое время, – говорит она. – И жду тебя на ужин, юноша!

А потом Оби добавляет:

– Я занесу вам еще воды.

Я осторожно поднимаюсь по лестнице к себе на этаж, стараясь не расплескать мамин обед, и чувствую себя ужасно счастливым.

Глава 30

– Этот повесим здесь, а этот – в ванной. И держи фонарик.

Оби дает мне розовый фонарик и показывает, как поднять ручку и завести его. Он принес несколько ламп для квартиры и маленькие фонарики для меня и мамы.

Оби не просит увидеться с мамой, но дает ее фонарик мне. Он желтый.

– Покажешь своей маме, как его заводить, хорошо, парень? – говорит Оби.

Я знаю, что он скоро уходит. Он поднялся к нам на этаж после ужина у Дори. Я снова нес тарелку еды для мамы.

Сегодня мы ели пирог. Дори запекла в середине маленькую фарфоровую птичку, ее голова и клюв выглядывали прямо из теста.

– Спасибо Оби за выпечку, – сказала Дори.

Я не понял, что она имела в виду, и спросил Оби:

– Это вы испекли?

Он усмехнулся:

– Нет, я просто нашел ингредиенты.

– Ладно, мне пора. Увидимся утром, парень.

– Спокойной ночи, Оби, – говорю я. – И спасибо за фонари.

Мама спит, отвернувшись к стене. Я стараюсь бесшумно поставить тарелку с едой на тумбочку и забрать пустую, оставшуюся с обеда. Мне очень хочется рассказать маме о Дори и Оби. Хочется сказать, что я в порядке, что за мной приглядывают. Почему-то мне важно, чтобы она это знала. Но я не решаюсь ее разбудить. Я кладу фонарик рядом с тарелкой и на цыпочках выхожу из комнаты. Покажу, как его заводить, потом, когда мама проснется.

Это очень интересные фонарики, потому что им не нужны батарейки. Надо просто крутануть ручку пару раз – и зажигается свет. Я решаю раскрутить свой насколько возможно, чтобы свет долго-долго не гас.

Какое-то время я рисую Дори и Оби. Дори у меня получилась, а вот Оби рисовать тяжело. Я не знаю, как нарисовать человека, который сердит и добр одновременно.

Затем я выключаю лампу и играю с фонариком, лежа на диване. Теперь мне не страшно в темноте. Я вожу лучом света по комнате, разглядывая каждый угол. Так можно заметить вещи, которые обычно не видно. Я нашел узенькую трещину, которая бежала по потолку от одной стены до другой, и тонкую дрожащую паутинку в углу. Руками я делаю животных из теней. Они танцуют на потолке и бегут к окну.

Вот тогда я его замечаю. Еще один луч. Из соседнего дома светит фонарик.

Из дома Гайи.

Я включаю и выключаю фонарик несколько раз и жду. Фонарик из дома Гайи моргает мне в ответ. Я еще раз включаю и выключаю фонарик, только быстро, три раза, чтобы получались вспышки, а потом оставляю его включенным на несколько секунд. Фонарик в соседнем доме делает то же самое.

Я слышал, что есть специальный код, который люди используют для общения с помощью фонарей, но я его не знаю, и человек в соседнем доме не знает тоже, как мне показалось. Мы просто копируем действия друг друга. Мы не можем передать слова, но нам удается сказать кое-что гораздо более важное. Мы говорим: «Я здесь, и ты здесь, и я тебя вижу».

Мы передаем друг другу сигналы добрую часть ночи. Потом человек из дома напротив машет лучом из стороны в сторону и выключает фонарик.

Наверно, он прощается. Желает спокойной ночи.

Я пытаюсь заснуть, но все никак не могу перестать думать о лучике света из соседнего дома. Кажется, он был на том же этаже, что и я. На семнадцатом. Не выше и не ниже.

Я не переставал думать, что это была Гайя.

А что, если она передавала сигналы не просто так? Что, если она просила о помощи?

Глава 31

На следующее утро я первым делом выглядываю в окно, чтобы посмотреть на башню Гайи. С высоты видно, что блюхеры полностью окружили квартал. Я даже могу разглядеть их блестящие синие тела, переплетенные друг с другом. Что страшнее – они двигаются. Непонятно только, это они качаются на ветру или ползут к башне Гайи в поисках обеда? Земля вокруг башни сплошь покрыта синевой – так много блюхеров там собралось.

У меня появляется страшная уверенность, что они начали жрать. Не только этот дом, но и все остальные, что еще не упали. Я почти чувствую их голод. Блюхеры окружают здания, их серебристо-синяя окраска пульсирует от каждого движения, словно ритм сердца. Едва заметно, но не прекращаясь. Один удар, затем другой, затем третий… пока не рухнет дом.

Совсем скоро они съедят все, и здания обрушатся. Первые этажи уже заметно тоньше остальных. Долго они не простоят.

Я отсчитываю семнадцать окон до квартиры Гайи и изо всех сил пытаюсь разглядеть кого-нибудь внутри, но дом слишком далеко. Но я знаю, что там есть кто-то живой. Если я ничего не сделаю, он погибнет под завалами. И я боялся произносить это вслух, но что, если это Гайя?

Мне нужно найти Оби. Он придумает, что нужно сделать.

Я бегу вниз и останавливаюсь сначала у квартиры Дори. Мне кажется, она знает, где живет Оби.

Дори открывает дверь сразу же.

– Как ты вовремя, Ади, я только поставила вариться кашу.

Она видит мое лицо и замолкает.

Дори отправляет меня в подвал. Она не спрашивает, что случилось, и не велит успокоиться, просто смотрит на меня и говорит:

– Поищи в подвале, Ади.

Я здесь почти не бывал. Вдоль потолка бегут толстенные трубы, а прямоугольные окна такие крошечные, что без включенных ламп не видно, куда идешь. Часть меня ужасно боится, что я потеряюсь в этих коридорах и никогда не увижу свет, будто это лабиринт, а не парочка комнат и проходов. Я выкидываю эту мысль из головы и иду вперед, выкрикивая имя Оби.

– Напугал меня, парень, – говорит Оби, выглядывая из дверного проема.

«Он шутит, – думаю я. – Как я могу кого-то напугать?»

Я рассказываю Оби о сигналах фонариком – что это может быть моя подруга Гайя, и о том, как блюхеры окружили здания. Оби меня не перебивает. Он хмурится и часто потирает лицо, но не говорит ни слова, пока я не заканчиваю рассказ.

Я так волновался о Гайе и был так рад найти Оби, что едва заметил, где мы находимся. Знаете такое ощущение, когда думаешь одновременно о двух вещах и они занимают все место в голове? Я заканчиваю говорить и оглядываюсь вокруг.

Наверно, мы в квартире Оби. Она крошечная – всего одна комната, да и то маленькая. Я замечаю единственную кровать, аккуратно заправленную красно-зеленым одеялом, и небольшой комод.

Здесь мог жить кто угодно. На хозяина указывают только фотографии на комоде. На одной из них Оби стоит рядом с незнакомой мне женщиной. Правда, он улыбается от уха до уха, а значит, это не может быть Оби. Может, его близнец.

Я хочу спросить, кто это, и уже было открываю рот, как вдруг вспоминаю, зачем пришел. Вспоминаю о Гайе, запертой в башне, о море блюхеров, которые пожирают ее дом.

– Пожалуйста, помогите, – говорю я.

Оби отвечает так медленно и тихо, что я едва разбираю слова.

– Мы должны попытаться их спасти, – говорит он.

– А как же споры?

– Мы должны попытаться, – повторяет Оби.

Глава 32

В течение следующего часа я узнаю множество вещей о работе Оби. Оказывается, у него есть связка ключей, которые могут открыть любую дверь в башне. Представьте, он может зайти в любую квартиру в любое время.

– Только если нужно что-то починить, Ади, – говорит Оби, пока я с открытым ртом рассматриваю блестящие медные ключики. – А не потому, что мне захотелось.

– Но вы можете открыть какую угодно дверь в доме, правда?

– Да, конечно.

– Даже от моей квартиры?

– Да.

– А вы так делали раньше? – Я бросаю на него осторожный взгляд.

– Твоя мама меня впускала, так что не приходилось.

– Понятно.

– Как она поживает? – быстро и тихо говорит Оби.

– Нормально, – отвечаю я. – Она… она…

– Все хорошо, Ади. Главное, что она в порядке.

– Мне кажется, она не знает, что происходит, – продолжаю я.

– А… Непросто тебе.

– Ну… – Я не хочу отвечать однозначно.

– Тяжело, когда не можешь поговорить с кем-то, кого любишь.

– А с кем вы разговариваете? – спрашиваю я.

Оби негромко смеется, хотя я не понимаю почему.

– Я? – Он задумчиво чешет бороду. – Наверно, с Дори.

– Значит, вы ее любите?

– Ну, Дори женщина славная. Возможно, в каком-то смысле я ее и люблю. Но… – Оби замолкает, и я вспоминаю женщину с фотографии. Может, это ее Оби любит?

– Но?

– Но все меняется, правда же?

– Вы ее любите, да? – спрашиваю я, указывая на фотографию на комоде.

Оби берет фотографию в руки и долго на нее смотрит.

– Сесиль, – говорит он. – Замечательная женщина была.

– Где она сейчас?

Оби смотрит на меня пристально и с такой силой ставит фотографию на место, что она падает плашмя. Ему приходится поднимать ее снова и ставить правильно.

– Ушла, – говорит он.

Затем встает. Разговор окончен.

– Так, пошли спасем твою Гайю. Пока блюхеры до нее не добрались.

Оби выходит из комнаты, но я задерживаюсь на секунду, разглядывая радостные лица. У Сесиль яркая, дружелюбная улыбка. И я теперь знаю, кто стоит с ней рядом. Никакой не близнец, а сам Оби, когда он был очень счастлив.

Я бегу за Оби, который уже скрывается в конце коридора.

Вскоре я узнаю, что Оби известно обо всех, кто жил в башне. Он знает не только мою маму, но и маму Майкла, и что она вкусно готовит тоже. Он знает о дедушке со второго этажа, который никогда не выходил из квартиры – из-за того, что был очень старенький, а не как моя мама. Ему каждый день приносили поесть, а когда стали рушиться здания, приехала его дочь и забрала его.

Оби знает о семье, чья мама пекла ароматные пироги. Он знает о женщине, у которой была кошка, которая родила котят. Он знает о каждом.

Оби приводит меня в квартиру на одном из нижних этажей. Там стоит странный запах лекарств. Как у тех штук, которыми мажут царапины и говорят, что будет не больно, но это неправда. В квартире все коричневого цвета: стулья, диван, даже стены и люстры.

Оби поднимает из-за стула два серебристых баллона, из которых торчат тонкие прозрачные трубки с маской на конце. Потом мы идем в квартиру парой этажей выше.

Там полно фотографий с джунглями, пустынями и всем таким прочим. На столе в гостиной стоит огромная ваза с увядшими цветами. А еще там очень много книг, но они совсем не такие, как у Дори. По книгам Дори видно, что их читали десятки раз, а эти все большие, блестящие и новенькие.

Оби выходит из спальни с огромным рюкзаком. Я такие видел – трудно представить, что один человек может такой нести. Оби отдает его мне. Хотя рюкзак большой, в нем ничего нет, поэтому он легкий. Мы возвращаемся в подвал, в квартиру Оби; я несу рюкзак, Оби несет баллоны с кислородом.

Оби протягивает мне непрозрачный скотч:

– Наклеишь поверх маски, когда скажу. Без дырок, понял?

Он кладет баллоны в рюкзак, крутит что-то сверху, и слышится негромкий свист. Потом он надевает рюкзак на спину и садится на кровать, натягивает маску и велит ее заклеивать.

Я стараюсь как могу, честно, но волнуюсь ужасно. Женщина по телевизору говорила, что споры очень маленькие. Наверняка они смогут пробраться через скотч. Я заканчиваю обматывать маску скотчем, Оби достает из комода шарф и оборачивает его вокруг лица, так что видно теперь только его глаза. Потом он находит очки для плавания и надевает их тоже.

Оби выглядит чудно и безумно, но потом говорит:

– Лучше лишний раз подстраховаться. – И я соглашаюсь.

– Жди меня у Дори. Вниз ни в коем случае не спускайся. Обещаешь, Ади? Я могу случайно запустить в башню споры, когда буду выходить, так что жди у Дори, понял?

– Понял, – говорю я. – Удачи.

Этих слов недостаточно. Потому что на самом деле я думаю: «Пожалуйста, пусть все будет хорошо, пожалуйста, возвращайтесь скорее, пожалуйста, спасите Гайю».

А еще я думаю, что Оби – самый храбрый человек на всем белом свете.

Глава 33

Прошло два часа с тех пор, как ушел Оби.

Дори побледнела, когда я рассказал ей о случившемся, но потом быстро покачала головой и сказала:

– Он скоро вернется.

Сейчас она учит меня играть в Джин Рамми.

Раньше я никогда в карты не играл. Мне понравились те, что с лицами: валеты, дамы и короли.

Дори на это отвечает:

– Давай им всем лица сделаем?

Мы так и поступаем. Рисуем на каждой смешные глаза и улыбки. У Дори хорошо получается. Одну карту она делает похожей на меня: кучерявые волосы и легкая полуулыбка. Это двойка бубен.

В Джин Рамми играть весело. Гораздо веселее, чем в мои игры, даже с животными. И кон идет довольно долго.

Дори раздает нам по семь карт и говорит, что нужно собрать три карты одного типа и четыре – другого. Можно собирать либо карты с одинаковым значением, то есть три валета или четыре семерки, или то, что Дори называет «стрит». Это когда числа идут по порядку: три, четыре, пять. Собрать стрит тяжело, потому что все карты должны быть одной масти.

Один раз мне показалось, что я выиграл, и я выкрикнул «Рамми!», как учила Дори, но мой стрит не был одной масти, поэтому мы продолжили.

Сейчас я собираю карты с одинаковым значением. Это проще. Мне нужна только одна карта, пятерка пик, – и я выиграл.

Мы играем молча, но Дори часто улыбается мне поверх веера карт. Мне кажется, ей очень нравится играть.

– Рамми! – кричит Дори и шлепает карты на стол с такой силой, что он трясется.

Мы играем еще пару конов. Дори выигрывает два раза, а я один. Приходит время обеда.

– Хочешь сходить к маме, пока я готовлю, Ади? – спрашивает Дори.

– Можно я посижу с вами, подожду Оби? – говорю я.

– Конечно. Поможешь мне с обедом.

Дори спрашивает, умею ли я резать лук.

– Думаю, да, – отвечаю я, и она дает мне ножик, доску и несколько луковиц, у которых сверху выросла зелень.

Оказывается, лук я режу довольно плохо, поэтому Дори показывает мне, как надо. Нужно сделать рукой мостик, взять луковицу и разрезать ее пополам. Потом отрезать верхнюю часть с зеленью и снять коричневую шелуху. И только после этого можно резать луковицу на кусочки.

– Они должны быть маленькими, – говорит Дори.

Вожусь я довольно долго.

В глазах начинает щипать, и я, сам того не желая, понимаю, что плачу. Слезы текут по лицу вниз и на разрезанный лук.

– Дори, почему я плачу? Это из-за лука или из-за Оби?

«А может, из-за Гайи?» – пробегает мысль.

– Это из-за лука, Ади. От него все плачут. Именно поэтому он мне и нравится. Иногда хорошо поплакать – это полезно.

Я не совсем согласен. От слез у меня все плывет перед глазами. Приходится останавливаться и вытирать их рукавом. Но в конце концов я заканчиваю резать лук, и Дори обжаривает его на маленьком пламени из синей канистры. Дори говорит, что такие канистры берут в походы и что Оби нашел несколько в башне.

Сковородка кажется слишком большой для маленькой плиты, но Дори крепко держит ее за ручку через полотенце.

Она передает сковородку мне, а сама копается в коробке на полу и достает две банки консервов. Одна с говядиной, другая с томатами. Дори добавляет их содержимое к луку, и вскоре квартира наполняется аппетитным запахом. Затем она добавляет в сковородку уже готовый рис и делит получившееся блюдо на четыре миски. Одну мне, одну ей, одну маме и одну Оби.

– Налетай, – говорит Дори.

Мы садимся за стол и молча обедаем.

– Отнесу мамину порцию наверх, – говорю я.

Дори открывает мне дверь, хотя я нес миску одной рукой.

Я захожу в нашу квартиру и тут же понимаю, что что-то не так. Раздается звук, будто что-то ломается или раскалывается. В голову сразу приходят мысли о ссорах.

– Мам? – зову я.

В ответ ужасный звук повторяется.

– Мама!

Теперь я волнуюсь. Что-то точно не так.

Я иду в гостиную и ставлю миску с маминым обедом на стол. Мамы там нет. Я снова слышу грохот – он доносится с кухни. Там же я нахожу маму. В руках у нее тарелка. Она роняет ее на пол. Я бросаюсь вперед и, удивляя самого себя, ловлю ее. Осторожно ставлю тарелку на стол, но мама снова тянется за ней.

– Мам, хватит! – кричу я.

Мама смотрит на меня. Кажется, она не сразу понимает, кто я.

Я напоминаю:

– Это я, мам. Ади.

Она начинает плакать. Огромные слезы катятся по ее щекам, слишком большие, будто ненастоящие.

– Что с нами случилось? – спрашивает она. – Что случилось?

Мама издает то ли вой, то ли стон, а слезы все не прекращаются.

– Все хорошо, мам, – говорю я и помогаю ей перейти через осколки на полу. На ней нет обуви, и я боюсь, что она порежется, но мне нужно вывести ее из маленькой серой кухни и подальше от посуды.

В гостиной мама бежит к окну и бьет кулаками по стеклу. Окна дребезжат и трясутся.

– Что случилось? Что случилось?

– Это все блюхеры, мам, – отвечаю я, но это конечно же не помогает, потому что мама не знает, что это.

– Почему? Почему? – кричит она, сползая на пол и сворачиваясь в комочек.

– Все хорошо, мам. Все будет хорошо.

Я глажу ее по спине. Она содрогается от рыданий.

– Все хорошо, – повторяю я снова и снова, пока сам не начинаю в это верить.

– Мам, может, тебе пойти полежать? – предлагаю я.

Я не думал, что она меня слышит, но мама встает и медленно идет в спальню, опираясь на мое плечо.

Она сама забирается в постель, а я ставлю на тумбочку ее обед. Какое-то время смотрю, как мама засыпает, потом выхожу из комнаты и тихонько закрываю за собой дверь.

В квартире снова тихо. Я иду на кухню и убираю с пола осколки тарелок. Постоянно находятся крошечные кусочки, тонкие и острые. Один впивается мне в палец. Я морщусь и вскрикиваю.

Без Дори мне одиноко. Хочется вернуться к ней в квартиру, но вместо этого я выглядываю в окно посмотреть на башню Гайи. Может быть, я увижу Оби? Я опускаю взгляд вниз и несколько страшных мгновений пытаюсь разглядеть кого-нибудь внизу, но улицы пусты, и я выдыхаю.

Оби, наверно, смог пробраться внутрь башни Гайи, но почему он не возвращается?

Уже заметно, что с башней сделали блюхеры. Как будто здание сбросило слой кожи. Долго оно не простоит.

А потом мне в голову приходит мысль. Такая очевидная, что я не могу понять, почему не думал ее раньше. Сначала я боялся, что наша башня развалится, что ее съедят блюхеры. Потом я встретил Оби и Дори, и мне стало спокойнее. Будто мне не нужно больше бояться за свою жизнь. Но как Оби и Дори помогут нашей башне? Как они защитят нас от блюхеров? Мы, получается, тоже в опасности!

Могут ли жители соседней башни видеть, как съедают нашу? Даже если Оби их найдет, зачем им бросать свой дом, если наш точно так же разваливается?

Но в то же время мне кажется, что это неправда. Я был в подвале, причем сегодня, и не видел там никаких щелей или дыр. Я ходил мимо стен – они были целые. Но почему?

Я приподнимаюсь с подоконника и прижимаюсь лбом к стеклу. Так можно смотреть прямо вниз. Вокруг нас собрался толстый слой серебристых блюхеров, но они почему-то не трогают наши стены. Будто там защитное поле, через которое они не могут пройти. Свободное место между ними и нами.

Они не едят наши стены. Блюхеров что-то останавливает.

Глава 34

Мне остается только ждать возвращения Оби.

Я иду обратно к Дори. Она сидит в одном из своих оранжевых кресел, закинув ноги на столик, и читает книгу.

– Любишь читать? – спрашивает она.

– Да, наверно, – отвечаю я.

Дори говорит, что у нее есть книжки, которые могут мне понравиться, и начинает искать их по стопкам.

– Посмотри эти. – Она передает мне несколько.

Я выбираю ту, которая называется одним словом: «Мальчик». Она рассказывает о чьем-то детстве, о забавных вещах, которые случились с автором, когда он был маленьким.

Читать сперва сложно, но вскоре я уже представляю себя рядом с героем. Вот он прыгает в море на каникулах в Норвегии. А вот подсовывает дохлую мышь в банку с конфетами в кондитерской.

Все это кажется таким далеким, пришедшим из мира, где происходит что-то интересное. Книга наполняет мою голову цветом. Я представляю синее море, крутые зеленые берега, пятнистую оранжевую рыбу, которую ест герой. Совсем не похоже на серость зданий и дорог или на странное серебро блюхеров. Мне нравится. На минуту я даже забыл, что жду возвращения Оби.

Я как раз читаю про остров, когда мы слышим чьи-то шаги в коридоре. Мы с Дори переглядываемся, а потом вскакиваем на ноги и бежим к двери. На пороге стоит Оби. Он хмурится, будто не ожидал нас увидеть.

Я так рад, что бросаюсь его обнимать. Оби похлопывает меня по спине. Мне кажется, он не знает, что еще можно сделать.

– Нашел кого-нибудь? – спрашивает Дори. – Кто-нибудь с тобой пришел?

Оби тяжело опускается на стул.

– Да, – отвечает он.

Мы ждем продолжения, но Оби молчит. Повисает тишина, и я знаю, что мне не стоит ее нарушать, но я должен.

– Вы нашли Гайю? – осторожно спрашиваю я.

Оби поднимает взгляд:

– Нет. Детей там не было.

Он отворачивается, и никто больше не произносит ни слова.

Мы сидим так довольно долго.

Я едва держусь. Куча вопросов всплывает у меня в голове, словно воздушные шарики, которые вот-вот лопнут: Вы были в квартире Гайи? Они уехали? Она оставила мне что-нибудь? Записку, например?

Но мне остается только гадать: кого привел к нам Оби?

Глава 35

Дори задает вопрос, только когда начинает готовить ужин.

– Есть будут, Оби? Мне нужно знать, сколько готовить.

– Приготовь еще одну порцию.

Так мы узнаем, что Оби привел только одного человека.

Мне ужасно хочется спросить, кто это, и почему он не пришел к нам поздороваться, и знает ли он, где сейчас Гайя, но Оби выглядит уставшим, будто его занимают мысли о чем-то другом, так что я помогаю Дори с ужином и молчу.

Мы готовим макароны с грецкими орехами. Я раньше такое не ел, и мне хочется сказать, что я не очень люблю орехи, но понимаю, что так делать неправильно.

После ужина Оби забирает одну порцию и уходит, а Дори предлагает мне сыграть в Джин Рамми перед сном. Мы играем два кона, один раз побеждаю я, другой – Дори, а потом я возвращаюсь наверх к маме.

Странно, что Оби не рассказывает нам, что случилось. Я говорю это Дори, но она отвечает только «Наверно, у него свои причины» и «Не нужно его торопить».

Этой ночью мне как-то не по себе. Не видно больше сигналов фонариком из соседней башни. Снаружи сплошная темнота. Хотя я знаю, что есть еще мама, Оби и Дори, мне почему-то становится одиноко.

Посреди ночи меня будит ужасающий грохот. Словно стон, взрыв и дребезг одновременно. Очень громко и очень близко. Мне становится страшно. Окна трясутся так, будто по ним ударили чем-то тяжелым.

Потом я понимаю, что случилось.

Рухнула башня Гайи.

Глава 36

Утром я спрашиваю Оби и Дори, чем могу им помочь. Они обсуждают, сколько у нас осталось еды, и на сколько дней ее хватит. Я не очень внимательно их слушал.

Вдруг Оби говорит:

– Ади, с этим ты нам поможешь, хорошо?

– Да, у тебя хорошо получится, – вторит ему Дори.

Они улыбаются, кивают головами и объясняют, что я должен сделать.

Мне нужно ходить по квартирам и приносить оттуда все, что можно съесть. И мне нужно говорить Оби, если я найду воду.

С тех пор, как упала башня Гайи, мне ничего не хотелось делать. Оби сказал, что Гайи там не было, но я знаю, что он не мог обыскать всю башню. Что, если Гайя где-то пряталась? Где-то не в своей квартире?

Я хочу спросить об этом Оби, но мне не нравится задавать ему много вопросов. Я не боюсь, мне просто кажется, что ему это не понравится.

Заниматься чем-то полезным – это хорошо, но я все равно думаю о Гайе. Все вспоминаю те времена, когда мы были вместе. Все вокруг напоминает мне о ней.

После обеда с Оби и Дори я вспомнил тот раз, когда Гайя пригласила меня на ужин. Это случилось после того, как я рассказал ей о маме.

– Приходи в гости сегодня, – сказала Гайя. – Сразу после школы.

– А твоя мама знает, что я приду? Ты ее спрашивала?

– Нет. – Гайя была удивлена моим вопросом. – Она запретит, если я спрошу, но если ты просто придешь, она тебя прогнать не сможет.

– Я не знаю, – сказал я.

Мы с Гайей могли видеться только в школе. Это было такое неписаное правило. Не знаю, откуда оно пошло, но взрослым не всегда нужно указывать нам, что делать. Иногда мы сами понимаем, чего они хотят.

– Твоей маме знать необязательно! – воскликнула Гайя. – А я покажу тебе свой сад. Мяту очень вкусно добавлять в чай. Приходи, Ади! Будем есть джолоф! Тебе разве не хочется?

Гайя сделала мне большое одолжение. Она была готова разозлить свою маму, только чтобы я хорошо поел, но я никак не мог согласиться. Я бы перешел невидимую черту. Как я вернусь к маме с полным животом вкусной еды и ничего ей не скажу?

– Ладно. Как хочешь, – сказала Гайя, и я понял, что она обиделась.

– Просто… мама…

– Ничего страшного, Ади. Я же сказала, как хочешь.

Иногда от таких воспоминаний больнее всего. Больнее даже, чем от счастливых. Надеюсь, что я увижу ее снова когда-нибудь и за все извинюсь.

Я решаю при первой же возможности узнать у новенького про семью Гайи. А пока я говорю про себя: «Гайя, ты в порядке, Гайя, ты в порядке, Гайя, ты в порядке». Все знают: если о чем-то много думать, оно наверняка сбудется.

Мы решили приносить еду в соседнюю квартиру чтобы лучше видеть, сколько мы нашли. У Дори слишком мало места, чтобы все хранить. Оби дает мне сумку на колесиках, которую можно катить за собой, чтобы складывать туда еду. Он говорит начать с верхних этажей и передает мне большую связку ключей от квартир.

Двери я должен оставлять незапертыми, потому что нам придется использовать чужие туалеты. Наши больше не спускают воду, и нам нужно использовать другие, иначе будет плохо пахнуть.

В первой квартире еды много. Похоже, тут жила большая семья. На холодильнике висят детские рисунки, а на полу в гостиной валяются игрушки. Наверно, уезжали в спешке, потому что повсюду раскидана одежда, а все шкафы оставлены открытые. Я по квартире особо не хожу, сразу иду на кухню.

Несмотря на то, что все давно уехали, заходить в чужие квартиры как-то странно. В квартире мамы Майкла такого не было, потому что я их знал и был там раньше. А сейчас ощущается по-другому, будто я преступник. Но нам нужна еда, и люди здесь больше не живут, так что я становлюсь на стул и открываю кухонные шкафчики. Там полно всего, что можно было бы унести к Дори. В этот момент мне в голову приходит идея. Я сделаю то же, что сделал, когда забирал из квартиры мамы Майкла бобы и рис: я составлю список всего, что взял. Так, если башня не рухнет, и мир вернется в норму, и приедут хозяева, мы сможем все вернуть.

Мне становится гораздо спокойнее. Я бегу к себе, нахожу альбом и ручку и возвращаюсь. Наверху странички пишу номер квартиры и начинаю список. Банки кокосового молока, пачки риса и фасоли. Я нахожу несколько ямсов, которые еще можно есть. Других овощей нет. Оби сказал не открывать холодильники. Они не работают уже давно, так что внутри все попортилось.

Сумка быстро заполняется, но еда в квартире не заканчивается. Я иду вниз к Дори. Спускаться приходится долго, потому что сумка тяжелая и тащить ее по лестнице неудобно. Она прыгает на каждой ступеньке с громким стуком. Наконец я добираюсь до квартиры, где мы будем хранить еду. Дори меня ждет.

Она вытаскивает все из сумки и начинает сортировать – это ее сегодняшняя работа. Я иду наверх с пустой сумкой, но по пути забегаю к себе в спальню и хватаю рюкзак. Он не такой большой, как у Оби, но места в нем достаточно, и нести его легче.

В этот раз я складываю еду только в рюкзак – так будет проще спускаться по лестницам. За раз я уношу меньше, зато двигаюсь быстрее, и через пару таких забегов у нас собирается значительная кучка еды: всяческие пачки и консервные банки, бутылки с маслом. Я нашел несколько упаковок печенья, а в одной квартире – шесть плиток шоколада.

– Думаю, пора нам отдохнуть. И пообедать, – говорит Дори.

Она берет несколько консервных банок, и мы возвращаемся к ней в квартиру. Кушаем суп с картофелем и луком. Я раньше такой не ел и не был уверен, что он мне понравится.

Дори видит, что я сомневаюсь.

– Ади, даже если не нравится, тебе нужно поесть.

Суп на вкус неплохой. Или скорее никакой. После обеда мы немного играем в карты и возвращаемся к работе.

Оби с нами не обедает. Дори говорит, что мы увидимся с ним позже. Перед уходом Дори дает мне тарелку супа и пачку крекеров, чтобы я передал маме.

День проходит быстрее обычного. После обеда я нахожу несколько больших бутылок с водой, о которых нужно будет рассказать Оби, и оранжевую сетку с луком, которой Дори очень обрадовалась. Я исписал четыре страницы альбома списками с едой.

И вот уже я стою перед дверью Дори. Из квартиры доносятся голоса Оби и Дори, а в воздухе витает вкусный запах нашего ужина. Но внутрь я пока не захожу. Не знаю почему.

Я стою снаружи и слушаю, о чем они говорят. О том, что кто-то расстроен.

Наверно, это тот человек, которого Оби привел из другой башни. Я слышу, как Оби говорит: «Ему нехорошо», и «Это никому не нужно видеть», и «Нам нужно за ним приглядывать». А потом они начинают говорить о собранной еде, и я решаюсь войти.

После ужина Дори рассказывает, что я сегодня хорошо поработал и теперь могу сходить в соседнюю квартиру и выбрать себе что-нибудь вкусненькое.

Это похоже на странный такой магазин. Я иду к дивану, куда Дори сложила сладкое. Там кучкой лежат всякие печенья, похожие на лодочки пирожные и большие плитки шоколада.

Я копаюсь в них некоторое время, пока не нахожу то, за чем пришел. Я нашел ее в самой первой квартире. Пластиковую коробочку печенья чин-чин. Маленькие хрустящие кусочки.

Раньше его мне готовила мама. Она разрешала мне резать тесто на маленькие квадратики и кидала их в горячее масло. Затем часто-часто помешивала и выкладывала их на тарелку с бумажным полотенцем. Их запах потом долго витал на кухне, даже когда мы все съедали.

Я трясу коробочку – внутри что-то есть.

– Хороший выбор, парень, – говорит Оби, и мы сидим и кушаем чин-чин, пока он не заканчивается.

Глава 37

Следующий день проходит почти так же. Я приношу еду с верхних этажей, а Дори раскладывает ее по разным кучкам в квартире. Пачки риса и макарон лежат в ванной, бутылки стоят на кухне, а консервы хранятся в спальне.

После обеда Дори говорит, что я могу немного отдохнуть от беготни и разложить консервы. Я очень долго собираю из них замок с четырьмя высокими башнями по углам и бойницами на стенах. Дори замечает мое творение и смеется.

– Не совсем то, что я имела в виду, Ади, но все равно замечательная работа, – говорит она, и я краснею от похвалы.

Иногда мне кажется, что я, Дори и Оби всегда жили вместе и что мы так и будем жить вечно. Но тем вечером, когда я подходил к двери квартиры Дори, я услышал кое-что новое. Не низкий, раскатистый голос Оби, не певучую речь Дори, а что-то другое. Я не стал сразу открывать дверь, будто хотел приготовиться.

Наверно, это человек из башни Гайи, которого спас Оби. Он сможет рассказать мне про Гайю. Возможно, он ее знает. Возможно, видел, как они уезжали. У меня замирает сердце. Я ужасно волнуюсь, из-за чего стою на пороге еще несколько минут и только потом стучу в дверь.

– Это Ади, – слышу я голос Дори. – Заходи, Ади!

Я медленно открываю дверь.

– Ади, я же говорила тебе не стучать, – журит меня Дори. – Можешь заходить прямо так.

За столом сидит высокий худой мужчина. У него соломенного цвета волосы, по виду давно не стриженные, и спутанная светлая борода, из-за которой его лицо кажется очень длинным.

Дори говорит мне:

– Это Бен. Ади, поздоровайся.

– Здравствуйте, Бен, – говорю я. И молчу. Мне хочется сразу же спросить его о Гайе, но что-то в нем меня останавливает.

Глаза у Бена красные, будто он их долго-долго тер, а волосы торчат в разные стороны и выглядят грязными.

Конечно, мы все не очень-то чистые последнее время. Мы почти никогда не моемся. Оби говорит, что вода слишком дорогая, чтобы тратить ее на умывание. Вместо нее мы пользуемся влажными салфетками, но с волосами ничего не поделаешь. У Оби, правда, волосы так не торчат.

Я решаю подождать со своими вопросами.

В тот вечер Бен в основном молчит, даже когда мы рассказываем друг другу о своих любимых животных (у меня это собака, у Дори – слон, у Оби – горилла). И не говорит «Спасибо, Дори, было очень вкусно» после ужина, как делаем мы с Оби. Он просто сидит и очень медленно жует.

После обеда Дори накладывает мамину порцию в тарелку:

– Ади, отнесешь и вернешься в карты поиграть? Или увидимся утром?

Я хочу ответить, что вернусь, но тут Бен подает голос.

– Где его мать? – спрашивает он.

А потом переводит взгляд с меня на Дори и Оби.

Никто не говорит ни слова.

Это одна из тех вещей, которые мне понравились в Дори и Оби. Они будто сразу знали, что я не хочу говорить о том, что мама не выходит из квартиры. О самой маме они, конечно, спрашивают. Часто говорят: «Как у мамы дела, Ади?» или «Надеюсь, маме сегодняшний ужин понравится». Иногда я рассказываю им всякие истории о ней. Но они никогда не спрашивали: «Почему мы ни разу ее не видели?» или «Что с ней не так?». И они никогда не злятся, когда говорят о ней.

Вот мама Майкла была не такая. Она постоянно повторяла: «Не знаю, о чем твоя мать думает», да еще так злобно, будто выплевывала слова, как зернышки апельсина.

– Почему он один? – говорит Бен. Его голос становится громче, а взгляд – тяжелее. Кажется, его глаза мечут молнии.

Я вижу, что Оби и Дори пытаются сообразить, что ответить. Они не хотят говорить, что она не может выйти из квартиры, но в то же время, кроме этого, сказать нечего. Поэтому я просто говорю правду.

– Вот как, – говорит Бен. – Она плохо ходит?

– Нет, не в этом дело, – отвечаю я. – Она не хочет выходить из квартиры. Не то чтобы не может, просто ей не нравится.

Бен так пристально на меня смотрит, что у него слезятся глаза. Потом я понимаю, что он плачет. Дори кладет руку ему на плечо, потому что Бен уже рыдает и совсем на меня не глядит. Он опустил голову к тарелке с едой.

– Пойдем, Ади, – говорит Оби. – Я тебя провожу.

Я встаю и, хотя я не хочу уходить, не спросив Бена о Гайе, выхожу вместе с Оби за дверь и поднимаюсь по лестнице наверх. Сейчас лето, и еще долго будет светло, а значит, нам не нужно брать с собой фонарики. Я говорю об этом Оби, и он кивает.

– Почему Бен заплакал, когда я рассказал о маме? – спрашиваю я.

Ответ Оби меня удивляет, потому что я думал, что мама была одна такая.

– У Бена была жена, немного как твоя мама, – говорит он. – Не любила выходить из спальни. Она умерла. Поэтому он плакал.

Не могу поверить, что есть еще такие люди, и что они жили недалеко от нас, в башне Гайи.

Наверное, остались только те, кто не мог уехать, как мама, и я тоже остался, потому что не мог ее бросить, и жена Бена, и сам Бен, потому что он тоже не мог бросить ее.

Интересно, почему остались Дори и Оби? Надо спросить у них как-нибудь. У них должна быть причина.

Нас так много в этих башнях, друг на друге, одна семья над другой, над второй, над третьей. Тянемся в небо. Может, и совсем не странно, что в башне Гайи был кто-то, как мама.

Может, там были своя Дори и свой Оби. А может, даже и свой Ади.

Мы доходим до моей квартиры. Оби предлагает мне немножко подождать, а потом вернуться, если хочется. После этого он уходит, а я слушаю, как затихают его шаги.

В маминой спальне тихо и темно. Я приоткрываю шторы, и последние лучи солнца ложатся на стену желтой линией.

Мама не просыпается. Я забираю грязную тарелку и осторожно ставлю ее ужин на тумбочку. А ведь мама даже не видела Оби, или Дори, или даже Бена. Интересно, задумывается ли она, откуда я беру всю эту еду и куда ухожу днем? Или она до сих пор считает, что я хожу в школу? Видела ли она, что сотворили снаружи блюхеры?

Я смотрю на ее лицо. Она такая тихая и неподвижная, но все равно слышно легкие вдохи. На цыпочках я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь.

Только по дороге к Дори я вспоминаю, что забыл задернуть шторы, но от этого мне становится даже радостнее. Потому что завтра утром мама проснется в лучах солнца, а не в темноте.

Глава 38

Следующим вечером Дори просит меня отнести Бену ужин. Наверно, он не хочет кушать с нами. Теперь он живет в квартире этажом ниже.

На ужин сегодня была «мешанина», как ее назвала Дори. Рис, фасоль, нарезанный лук и крупные кусочки сосисок – все пожаренное в одной сковороде. Мне понравилось.

Я стучу в дверь, и Бен говорит мне войти. Он лежит на диване и смотрит в потолок. Даже не двигается, когда я прохожу в комнату. Я ставлю тарелку на столик и иду на кухню за вилкой. Кладу ее рядом с блюдом и говорю:

– Оно очень вкусное.

– Дори хорошо готовит, – отвечает Бен, и я удивляюсь: мне кажется, Дори он такого не говорил.

Я думаю спросить его о Гайе, но Бен на меня даже не смотрит, будто хочет, чтобы я ушел, поэтому я иду к двери. Потом слышу, как он зовет меня:

– Ади, вернись на секундочку.

Я возвращаюсь в комнату. Бен поднялся и теперь сидит, уставившись куда-то вперед.

– Как твоя мама? Она справляется?

– Думаю, да, – отвечаю я.

– Когда моя жена Иви узнала о спорах, она была рада, как мне показалось, что теперь есть причина оставаться дома. Я больше не мог ее заставлять. Она все повторяла: «Но как же споры? Мы теперь не можем выходить из квартиры». – Он замолкает ненадолго, а затем спрашивает: – Твоя мама так делает?

Я ничего не говорю, но сажусь рядом с ним на диван.

Мы сидим вместе, не глядя друг на друга.

Бен продолжает:

– Я умолял Иви уехать. Ну, когда все собирались. Говорил ей, что башня рухнет и мы погибнем, но ей было все равно. Она меня не слышала. Перестала слушать. Я знал, что она не сможет, она пять лет из квартиры не выходила, но я все умолял и умолял ее, пытался ее уговорить.

Потом одним утром мы проснулись, и вокруг было тихо. Я решил, что мы единственные остались. Ничего не работало, воды не было, электричества. Я знал, что мы долго не протянем. Блюхеры наступали, и остановить их было некому.

А потом той ночью я увидел свет в этой многоэтажке. Это ты был, да? Оби сказал, что это был ты…

Я киваю.

– Я видел, что ваш дом как-то защищен, что блюхеры его не трогают. А наш медленно разваливался. Я надеялся… надеялся, что вы за нами придете. Это был наш единственный шанс спастись. Я поверить не мог, когда услышал голос Оби с лестницы. Прямо чудо какое-то.

Но Иви была не готова. Она не хотела идти. Сказала оставить ее там. Но я не мог уйти без нее. Мы ее заставили. Она сопротивлялась, дралась, плюнула Оби в лицо. Она плакала и кричала. Я никогда от нее такого не слышал. Это был словно другой человек, а не моя жена. Иви всегда была очень мягкой, она никогда никому не делала больно.

Нам удалось дотащить ее до нижних этажей. Оби сказал, что выведет ее первой. Мы надели на нее кислородную маску, завернули в шарфы и все, что у нас было. Она больше не дралась, у нее будто кончились силы. Оби пришлось нести ее на руках. Она не могла стоять. Я смотрел за ними из окна.

Они прошли почти половину пути, оставалось немного. И тут она будто ожила. Стала дергаться в разные стороны – Оби не мог ее удержать. Я его не виню. Я виню себя. Я должен был ее нести. Может, она бы не сопротивлялась, если бы я ее держал. Она упала на землю и стащила с себя маску и шарфы. И умерла. Просто вдохнула – и все. Буквально за секунды.

Я видел, что Оби пытался вернуть ее к жизни, но в конце концов ему оставалось только взять ее маску и возвращаться. Он сказал только: «Времени мало» – и стал надевать на меня маску. Вывел меня из здания и повел к вашей многоэтажке. Нам пришлось проходить мимо Иви, она лежала прямо на дороге.

Она словно спала: волосы лежали веером вокруг головы, глаза закрыты. В ореоле света, исходившего от блюхеров. Такой я увидел ее в последний раз – сияющей и красивой…

Я не знаю, что сказать. Пытаюсь придумать что-нибудь, но Бен продолжает:

– Я так разозлился на Оби, когда мы пришли. Я винил вас всех. Если бы не вы, мы бы умерли вместе, когда башня рухнула. А теперь Иви нет, и я не знаю, что мне без нее делать. Я ничего не понимал. Не уверен, что пойму когда-нибудь. Но теперь я знаю, что здесь никто не виноват. Это все ее фобия. Она была сильнее, чем я думал. Оби помог мне это увидеть. И я хочу сказать спасибо, Ади, что нашел нас. Когда увидел мой фонарик и просигналил в ответ. Ты дал нам шанс. Ты не знал, что Иви не хотела уходить. Но все равно спасибо. Спасибо, что пытался нас спасти.

Слезы бегут по его щекам и падают на брюки, оставляя мокрые кружочки, но Бен их не вытирает. Они продолжают падать. В комнате так тихо, что я слышу, как они ударяются о ткань.

Мы долго сидим вместе, оба молчим. Тарелка с рисом стоит на столе перед нами нетронутая.

У меня в голове слишком много информации, будто она переполнилась, и мысли стали выпадать наружу. Я думаю о том, как грустно сейчас Бену и как грустно, что его жены больше нет с нами. Он считает, что я его спас, а я ведь думал только о Гайе. От всех этих мыслей наворачиваются слезы, но я держусь.

Не хочу плакать перед Беном.

Уйти и оставить Бена одного в слезах кажется невозможным, но в конце концов он говорит:

– Ступай, Ади. Спасибо за ужин.

Нельзя сказать, что я боялся Бена раньше, просто не доверял ему так, как Оби и Дори. Но теперь, когда он рассказал о своей жене и я видел, как он плачет, все стало по-другому. Мне кажется, мы стали лучше понимать друг друга. Мне кажется, я могу ему доверять.

Я собираюсь уходить, но у самой двери оборачиваюсь.

– Бен, вы знаете Гайю? Она жила на семнадцатом. С двумя братьями.

Бен смотрит на меня и пытается вспомнить, о ком я говорю:

– Семья с тремя детьми? Да, одна девочка и двое мальчишек. Кажется, знаю.

– А не знаете, где они?

– Собрались и уехали, как и все остальные. Кроме меня с Иви, там никого больше не оставалось.

– О, хорошо, – говорю я. – До завтра.

– Пока, Ади. Спокойной ночи.

И хотя от множества мыслей болит голова, я улыбаюсь, шагая по коридору.

Я мысленно обращаюсь к Гайе.

«Ты в порядке, – говорю я. – Ты в порядке, ты в порядке».

Глава 39

Следующим утром, перед тем как спускаться вниз, я смотрю в окно. Я, как раньше, сижу на подоконнике, прижимая лоб к стеклу.

Вид изменился до неузнаваемости. Непонятно, где раньше стояли дома, или где ездили машины, или где была детская площадка. Теперь все выглядит одинаково. Я даже не могу понять, где точно стояла башня Гайи.

Земля была бы абсолютно плоской, если бы не деревья. Я вижу их вдалеке – наверно, раньше там был парк. Деревья зеленые и пышные, будто им нравится, когда вокруг нет зданий.

Серебристо-синий цвет блюхеров двигается и переливается. Кажется, они более синие, чем раньше. Но теперь проглядывает третий цвет. Зеленый. Среди блюхеров, там, где раньше лежал асфальт или стояли кирпичные здания, росло что-то еще.

Наш дом теперь единственный. Последняя башня. Не могу понять: этот новый мир выглядит больше или меньше? С одной стороны, кажется, будто он уходит в бесконечность, а с другой стороны, без домов, башен и кварталов это просто пустое место. Даже то очень высокое здание, у которого должна была быть острая верхушка, уже развалилось. Мне кто-то говорил, что это был небоскреб. Его строили несколько месяцев и так и не достроили, но оно все равно было выше всего вокруг. А теперь даже непонятно, где оно раньше стояло.

Я изображаю в альбоме нашу башню, окруженную блюхерами, но размеры у меня выходят неправильные. Блюхеры получились гораздо больше, чем они есть на самом деле: они доставали аж до пятого этажа.

Потом я понимаю, что и не знаю на самом деле, какого они размера. Я видел их только сверху, и никогда – снизу.

Оби принес нам воды – я ставлю бутылку на кухню для мамы. У Дори мы воду только пьем и больше ничего с ней не делаем. Даже, например, посуду не моем. Дори просто приносит новые тарелки с чьей-нибудь кухни. «Та-да!» – говорит она, раздавая нам чистую посуду. На ее этаже теперь есть квартира, где лежат горы грязных тарелок. Пахнет там довольно плохо, и я стараюсь туда не заходить. А когда приходится, я делаю глубокий вдох и надеюсь на лучшее. И все равно это проще, чем мыть посуду.

Я не знаю, что мы будем делать, когда вода закончится. Никак не могу забыть те дни, когда не работали краны. Кажется, это было так давно, но от одной только мысли о них у меня кружится голова. Помню, как лежал на диване вялый, сонный, беспомощный.

На завтрак Дори приготовила кашу. Она густая, сероватая и прилипает к тарелке. Мне кажется, мне не понравится.

– Нужно полить сиропом, Ади. Ее только так кушать можно, – говорит Дори и кладет себе в тарелку большую ложку темно-желтой густой жидкости. – Пальчики оближешь.

Я делаю то же самое, но Дори говорит «Больше, Ади!», так что когда я начинаю есть, мне нравится. Каша горячая и сладкая, и я быстро уплетаю свою порцию.

В поисках еды я поднимаюсь в одну из квартир, куда еще не заглядывал, и наполняю рюкзак, как обычно. На лестнице я встречаю Оби и Бена. Они тащат вниз бутылки с водой.

Оби говорит «Доброе утро, Ади», когда проходит мимо, а Бен молчит. Только слегка кивает и пытается улыбнуться.

– Здравствуйте, Оби. Здравствуйте, Бен, – отвечаю я.

Я думаю: «Будь в порядке, Гайя, будь в порядке, Гайя, где бы ты ни была». Каждый раз, когда вижу Бена, вспоминаю, что Гайя уехала. Я думаю о ней каждый день, всей душой желая, чтобы с ней все было хорошо.

Дни проходят так же, как проходили до появления Бена. Только теперь он с нами, помогает Оби. И ест тоже с нами, но почти не разговаривает. Он все еще очень расстроен. Иногда я слышу, как он плачет.

Иногда в конце дня, если я не могу все унести, Бен помогает мне собирать еду, и я каждый раз понимаю, как одиноко мне раньше было в этих пустых, покинутых квартирах.

– Неплохой улов сегодня, Ади, – говорит однажды Бен по дороге к Дори.

Я несу тяжелый рюкзак, лямки врезаются мне в плечи. Бен неуклюже тащит большую ярко-синюю сумку, отставляя ее в сторону, чтобы не била по ногам.

– Как у тебя дела? – продолжает он.

Я задумываюсь над вопросом.

– Я в порядке.

– Знаешь, это нормально, если на самом деле… это не так, – говорит Бен. – Это нелегко. Жить с кем-то, кому… так плохо.

Я молчу, концентрируюсь на ходьбе, шаг за шагом.

– Бывают хорошие дни, бывают плохие. В хорошие дни кажется, что все меняется к лучшему, а в плохие… В плохие – что мир пытается тебя задавить.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Иногда мир кажется невыразимо огромным, а иногда – крошечным и слишком темным. Как черная пещера, у которой сжимаются стены.

– Но нужно верить в эти хорошие дни, – добавляет Бен.

Я вспоминаю, как мама покупала нам большие пачки мороженого, как я забывал о тех вечерах, когда она не могла встать с кровати.

Эти воспоминания кажутся золотыми.

Я смотрю на Бена:

– Я верю.

– Хорошо, – говорит он.

Больше мы ничего не говорим.

Мне кажется, мы поняли друг друга.

Теперь, когда с нами Бен, Оби ведет себя по-другому. Будто постоянно приглядывает за Беном краешком глаза. Странно: иногда мне хочется, чтобы все снова стало так, как было до прихода Бена. Когда были только я, мама, Дори и Оби.

Мне кажется, тогда Оби помогал бы я, а не Бен. Но я не люблю так думать, поэтому отгоняю эту мысль прочь.

Как-то раз, правда, Бен повреждает спину, поднимая что-то тяжелое. Ему приходится пойти прилечь и отдохнуть.

Я переживаю немного. Мне кажется, что это случилось из-за меня, из-за того что я думал нехорошие мысли, потому что на следующий же день Оби просит меня помочь.

Но я быстро об этом забываю.

Ведь я наконец-то узнаю, почему блюхеры не могут разрушить нашу башню.

Глава 40

Мы с Оби спускаемся в подвал. Я не был там с тех пор, как Оби выходил из башни. Когда я приматывал ему кислородную маску к лицу.

Мы проходим мимо комнат с огромным количеством бутылок с водой внутри. Их очень много. Я знаю, что Оби следит за водой, но я понятия не имел, сколько ее на самом деле.

Я так и говорю Оби, но он ничего не отвечает. Только издает негромкий звук, похожий на кряхтение и вздох одновременно.

В подвале изменилось одно: двустворчатые двери, которые ведут в коридор, на улицу, теперь наглухо запечатаны. Щели между створками и под потолком заклеены скотчем. А щель внизу заткнута какой-то тканью. А еще прямо поперек коридора к стенам приклеен большой кусок прозрачного пластика.

Оби видит, на что я смотрю.

– Чтобы споры не занесло, – объясняет он.

Мы проходим мимо комнаты с банками краски и заходим в комнату с пакетами чего-то белого и чего-то коричневого.

Подойдя поближе, я читаю надписи: СОЛЬ КАМЕННАЯ, СОЛЬ АНТИОБЛЕДИНИТЕЛЬНАЯ, КАМЕННАЯ КРОШКА. Кучи пакетов. Почти до потолка.

Оби закидывает один из пакетов, что побольше, себе на плечо. Выглядит тяжело и неудобно, но Оби выходит из комнаты, и я следую за ним. Мы поднимаемся на пятый этаж.

Посередине коридора лежит кучка вещей. Несколько пестрых шарфов, пластиковая лопатка – такими еще копают почву в садах, – ведро и защитные очки. Оби надевает очки и заматывает лицо шарфами, совершенно за ними скрываясь. Видны только стеклышки вместо глаз.

Он пересыпает часть соли из пакета в ведро и берет в руки лопатку. Я подумал, что он пойдет в одну из квартир, но Оби оборачивается и смотрит на меня. Будто он только что вспомнил, кто пришел ему помогать.

– Тебе нужно завернуться в шарф. Возьми один у Дори и возвращайся.

Я бегу наверх и, добравшись до Дори, дышу так часто, что едва могу говорить. Но, несмотря на мои вздохи, Дори все понимает. Она достает из нижнего ящика комода два шарфа и отдает мне.

Я бегу вниз к Оби. Он будто не сходил с места, пока я бегал к Дори.

Оби помогает мне завернуться в шарфы и затягивает их так крепко, что я боюсь задохнуться. Но нет, становится просто жарко и слегка тесно.

– Я зайду в эту квартиру и выйду через пять минут. Если не выйду, за мной не заходи.

– А что мне тогда делать? – спрашиваю я.

– Ничего. Возвращайся к Дори и расскажи ей, что случилось.

– А что может случиться?

Я слышу в своем голосе странную дрожь. Будто он сейчас сломается.

– Ну, это значит, что до меня добрались споры, – мягко отвечает Оби.

– Но почему? Откуда там споры?

И вот тогда Оби объясняет мне, как он все это время защищал нашу башню.

Блюхеры не могут прикасаться к соли. Они засыхают и умирают, если дотронутся до нее. Оби сначала этого не знал, но именно соль спасает нашу башню.

Оби узнал об этом сразу после того, как все уехали, так что он не мог никому рассказать. Никто больше не знает.

– Но они скоро догадаются, – говорит Оби. – Если даже такой старикашка, как я, смог. Но сейчас все бегом бегут от спор. Боятся их разнести. Поэтому здесь летать перестали и никто нас не спасает.

По крайней мере, так думает Оби.

Я спрашиваю, что он делает с солью. Оби отвечает, что просто высыпает ее в окно. Бо́льшая часть летит на землю, но что-то попадает на окна и выступы. Куда бы соль ни приземлялась, она работает: блюхеры не могут до нас добраться.

Еще Оби говорит, что это объясняет нам кое-что о спорах. Они не пролетают выше и не растут на верхних этажах – значит, они не могут высоко подниматься. Почему-то споры держатся поближе к земле.

– Но, Оби, откуда вы знали? Откуда вы знали про соль? – спрашиваю я.

– Ну, это звучит притянуто за уши, честно говоря, – признается Оби, – но когда я был в твоем возрасте, мама читала мне книжки. Твоя мама тебе читает?

– Да, – киваю я.

Я скучаю по тем временам. Комната освещалась лампой, и мы могли видеть только страницы книги перед нами. Я прижимался к маме, а ее мягкий голос уносил нас в далекие края.

– Так вот, моя мама читала мне книжки, – продолжает Оби. – Вернее, одну книжку. Она у нас была единственная. Но историй там было полно. Все у меня в голове крутились.

Была там одна про человека, который так разозлился на жителей одного города, что решил засыпать его солью. Целый город. В наказание. Проклясть его. Как там было? «И сражался Авимелех с городом весь тот день, и взял город, и побил народ, бывший в нем, и разрушил город и засеял его солью». Вроде как если засолить землю, то на ней ничего не сможет вырасти. Так вот, когда я был маленький, я все думал про этого Авимелеха: он разрушил целый город с помощью такой простой вещи! Целый город не мог выращивать еду.

Когда появились блюхеры, я вспомнил про Авимелеха. Я подумал: «А захотят ли они проклятый город, засеянный солью?» Так что как-то раз я закрыл лицо и вышел наружу, несмотря на споры. Близко не подходил, но раскидывал соль и попал на одного блюхера. Это было не прямое попадание, но говорю тебе – не знаю как, не знаю почему, но это сработало. Он засох прямо на глазах.

У нас были запасы каменной соли в подвале – я ей зимой дорожки посыпаю, – но я решил собрать еще. И я попробовал позвонить в полицию и рассказать им о своей находке. Мне сказали только, что запишут информацию, и поблагодарили за звонок. Думаю, они не понимали всей важности. Или им часто звонили с подобными теориями. В любом случае, меня никто не послушал.

Нам не нужно их жечь. Просто посыпем солью землю, и блюхеры уйдут. И если я это обнаружил, то обнаружит и кто-нибудь еще. И тогда за нами приедут и спасут нас. Остается только ждать, Ади. Мы здесь не навсегда.

Я никогда толком не думал, что нас могут спасти. Наверно, часть меня считала, что мы так и останемся в башне. Я, мама, Оби и Дори. И теперь еще и Бен. Неужели я забыл, насколько велик мир за нашими стенами? Забыл, каково выходить на улицу?

Оби говорит, что пора сыпать соль и что он вернется, когда соль в ведре закончится. Потом мы пойдем в следующую квартиру и в конце концов обойдем по кругу всю башню.

Я должен только насыпать соль в ведро и следить, чтобы Оби был в порядке. Он говорит, что споры вряд ли залетят так высоко, но лучше поосторожничать, поэтому мы завернуты в шарфы. На всякий случай.

Я спрашиваю, заходит ли Бен в квартиры вместе с Оби. Оби отвечает, что Бен так же, как я, ждет в коридоре.

– Зачем рисковать двумя жизнями? – говорит он.

Мы потуже затягиваем шарфы, и Оби заходит в первую квартиру. Он отдает мне свои наручные часы, чтобы я отсчитывал пять минут, и идет внутрь.

Я смотрю, как секундная стрелка бегает по кругу, но минутная стрелка будто совсем не движется. Часы Оби сделаны из металла. Мне нравится ощущать их вес. Они гладкие и прохладные на ощупь.

В конце концов мне надоедает смотреть за стрелками, и я начинаю перекидывать часы из ладони в ладонь и считать. На счет двести пятьдесят шесть я слышу, что Оби велит мне закрыть глаза. Я отвечаю, что закрыл, и слышу, как открывается дверь.

Через несколько мгновений Оби разрешает мне открыть глаза, мы насыпаем новую порцию соли в ведро, и Оби идет к следующей двери. Мы повторяем то же самое от квартиры к квартире, пока у нас не кончается соль. Нам приходится возвращаться в подвал за новым пакетом и продолжать до тех пор, пока он не кончается тоже.

– Оби, откуда вы знаете, что этого хватит? – спрашиваю я.

– Я не знаю, – говорит он. – Нам нужно будет последить за ними. Посмотреть, что они будут делать дальше. Если покажется, что завтра они растут в нашу сторону, мы сделаем все заново. Если погода не изменится, все будет в порядке.

Я спрашиваю, что он имеет в виду.

– Ну, уже много дней стоит сухая погода. Если пойдет дождь, то всю соль смоет. Тогда их ничем не остановить.

– Но ведь дождь может пойти в любой момент, – говорю я, вспоминая те долгие дни перед приходом блюхеров, когда с неба постоянно лило. А потом вспоминаю другие дни, когда утром небо голубое и солнце светит, а к обеду собираются серые облака и повсюду разливаются лужи.

Пока нам с погодой везло, но все может измениться в любую секунду.

– У нас много соли, Ади, – говорит Оби. – И помни, кто-нибудь еще сообразит, что она от них помогает.

Я молчу, все еще думая о тяжелых облаках, которые душили наше небо.

– И тогда нас спасут. Обязательно спасут.

Я знаю, что Оби пытается меня ободрить, но голос у него не такой, как обычно. Он слишком настойчивый, слишком радостный, и хотя Оби улыбается, глаза у него грустные.

Очень похоже, что Оби что-то скрывает.

Глава 41

Следующим утром я залезаю на подоконник и пытаюсь разглядеть блюхеров. Соль работает. Невидимая линия, которую они не могут пересечь, еще держится.

Небо голубое. Будет хорошая погода. «Дождь не пойдет, дождь не пойдет». Если много раз так подумать, оно сбудется.

Я много размышляю о маме. Она перестала выходить на улицу где-то год назад, сразу после того, как я увидел ее израненную и в слезах. Бен говорил, что его жена не выходила на улицу семь лет. Гораздо дольше, чем мама. Никак не перестану думать, что маме лучше, чем жене Бена. Может, она больше не так больна.

Думаю, если приедут нас спасать, она сможет выйти наружу. А если нет – нас теперь много, мы сможем ее вынести. Есть я и Оби, и Дори поможет, и Бен, думаю, тоже. Ей придется пойти с нами. С ней не случится то же самое, что случилось с женой Бена. Я об этом позабочусь.

Я спускаюсь вниз на завтрак. Дори тихонько напевает песенку. Она объявляет, что на ужин будет кое-что особенное, но не говорит что именно. Это сюрприз.

Оби и Бена нигде не видно. Дори говорит, что они уже поели и занимаются водяным баком на крыше. Наверно, беспокойство проявляется у меня на лице, потому что Дори решает меня приободрить:

– Не переживай. Ты же знаешь, они будут очень осторожны. И ты слышал теорию Оби, что споры не залетают так высоко.

Мы едим крекеры с арахисовым маслом и горстку консервированных фруктов. Мне не очень нравятся такие фрукты, потому что мне всегда кажется, что у них металлический привкус, даже если другие ничего такого не ощущают. Поэтому я пытаюсь проглотить фрукты быстро, не пережевывая.

Я отношу маме завтрак и иду в поисках еды на еще не исследованный этаж. В первой квартире плохо пахнет, и я нахожу только пару банок корма для собак. Рюкзак у меня почти пустой, так что я иду в следующую квартиру.

С первой же секунды я понимаю, что хозяин любил печь торты. Я нахожу мешочки муки, маленькие красные баночки какао-порошка, пачки яиц, пакетики цветной посыпки и съедобных серебряных шариков.

Я останавливаюсь у фотографий на стене. На каждой изображены красивая женщина и двое маленьких мальчиков. Они младше меня, кареглазые, с темными кудрявыми волосами. На каждой фотографии они улыбаются. Интересно, где они сейчас? Улыбаются ли они так же, как на этих фотографиях?

У нас в квартире есть несколько наших с мамой фото. Есть одна, где я еще совсем малыш, а мама улыбается широко-широко. Есть другая, с моего дня рождения: я сижу у мамы на коленях, передо мной стоит белый торт. Мне грустно, когда я на них смотрю, потому что все изменилось. У нас нет новых фотографий. Люди не фотографируются, когда им грустно.

Я складываю муку в одну кучу, а все сладкое – в другую. В конце концов у меня собирается семь кучек разной еды. Придется ходить несколько раз, чтобы унести все вниз.

Но прямо перед тем, как я начинаю складывать еду в рюкзак, я замечаю что-то в окне. Кажется, снаружи что-то двигалось. За деревьями.

Что-то или кто-то пробежал и скрылся из виду. Я смотрю и смотрю в точку, где я что-то заметил. Снова вижу какое-то движение, около куста. Будто кто-то за ним прячется.

Я снова вглядываюсь, но ничего не вижу. Я мог бы уговорить себя, что там никого нет. Но я продолжаю смотреть, снова и снова пробегая глазами по кустам, пытаясь разглядеть, что там двигалось.

Я уверен, что там кто-то есть, что он смотрит на башню прямо сейчас. Может этот кто-то в маске, как Оби, но у него кончается воздух.

Я думаю: «Может, им нужно прийти в башню, как Бену и его жене».

Я думаю: «Может, их тоже нужно спасти».

Я знаю, что я не герой. Не супермен в ярко-красном плаще, который всем поможет. Я боюсь, и переживаю, и не хочу умирать. А если выйду из башни, умереть я могу легко.

Но внутри меня есть что-то бо́льшее, отчего я разворачиваюсь и бегу к двери. То чувство, когда я сидел рядом с Беном, а он благодарил меня за подаренный ему и Иви шанс. Я раньше такого не ощущал. Это какая-то уверенность, что я делаю что-то правильное. И сейчас правильно попытаться и спасти того человека снаружи.

Я знаю, что нельзя терять время. Мне нужно бежать к нему, сейчас же. Бен говорил, что Иви умерла за секунды на открытом воздухе. Что, если у человека в кустах мало воздуха? Или он ранен и не может пройти последний отрезок до нашего дома? Что, если это его последний шанс?

Нет времени искать Оби, или Дори, или Бена. Я бегу вниз в подвал как можно быстрее. Ноги перепрыгивают через ступеньки так быстро, что я боюсь споткнуться и что-нибудь сломать. Но я не падаю.

Я добегаю до самого подвала. Поднимаю потрепанный рюкзак с серебряным баллоном, который мы нашли раньше. К нему все еще прицеплена маска. Я кручу штучку сверху, как делал Оби, и слышу тихое шипение, доносящееся из маски. Прикладываю ее к лицу ее и делаю вдох. Работает. С трудом надеваю рюкзак. Он слишком большой для меня, но я справлюсь.

Потом я приклеиваю маску, как приклеивал Оби. На себе это делать тяжелее. Я постоянно запутываю скотч, он прилипает сам к себе, и мне приходится начинать заново.

Наконец я надеваю старые очки для плавания и обматываю лицо шарфами.

Я готов.

Глава 42

Чтобы выбраться наружу, мне придется приоткрыть угол пластика, который Оби растянул поперек коридора, и оторвать скотч от дверей.

Я чувствую себя ужасно виноватым – Оби сделал все это, чтобы нас защитить, – поэтому, уходя, пытаюсь как могу вернуть все на место. Самое страшное, что может случиться, – это споры в башне. Неважно будет, спасу ли я кого-нибудь, если при этом в башне все умрут.

Я понял, насколько мне страшно, только тогда, когда мои руки перестали меня слушаться. Они казались слишком большими и онемевшими, будто их отрезали. Я сглатываю слюну и концентрируюсь на скотче. Приходится тянуть изо всех сил. Он отрывается с громким рвущимся звуком, который пронзает меня насквозь и оставляет неприятное тяжелое чувство внутри.

Я не знаю, правильно ли поступаю. Я не Оби, и не знаю, что я делаю. Я просто парень с семнадцатого.

Но в чем-то, наверно, я все-таки похож на Оби. Когда я рассказал ему про свет из соседней башни, он ответил, что мы должны попытаться спасти этих людей, а я как раз это и делаю. Я пытаюсь спасти человека, которого видел из окна. Я не могу его бросить.

Пол в коридоре за двустворчатыми дверьми посыпан толстым слоем соли. Ноги утопают настолько, что я вспоминаю зиму и снег, хотя эти сугробы коричневато-оранжевые, а не белые. Забавно, как мы замечаем такие вещи, будто мозг пытается обмануть тебя и заставить забыть, зачем ты пришел. Притворяется, что все хорошо, что страх не бежит по венам и не заполняет каждый уголок сознания.

На входной двери тоже скотч. Мне приходится оторвать почти весь. Он издает последний оглушающий звук, который разносится эхом по коридору, и я наконец дергаю ручку и выхожу наружу.

Как описать что-то совершенно непохожее на все, что ты видел в своей жизни?

Я открываю дверь и чувствую первое дуновение ветерка. Он такой холодный и неожиданный, что мне хочется вернуться назад. Но шок проходит, и ветер кажется свежим, прохладным и замечательным. Уже совсем забыл, каково это.

Я прохожу по соли, рассыпанной вокруг башни. Она хрустит у меня под ногами. Я слышу свое дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох. Оно громкое, потому что на мне маска.

Постоянно боюсь, что какая-нибудь крошечная спора проберется мне под маску и я ее вдохну. Вокруг их, должно быть, тысячи, летают и кружатся, а я не вижу. Воздух абсолютно чист.

А потом я подхожу к блюхерам. Где-то они выросли мне по колено, а где-то гораздо, гораздо выше. Вблизи они красивые. И странные. Как будто внутри у них течет какая-то жидкость. Расползается кругами, никогда не останавливается.

У блюхеров прозрачная кожица, через которую можно видеть их внутренности. Жидкость напоминает мне бензин в лужах – у нее такие же цветные переливы. Или когда надуваешь мыльный пузырь, и он не лопается сразу, а висит в воздухе и переливается. Розовым, зеленым, желтым.

Но только блюхеры выглядят не совсем так. Такого я никогда раньше не видел. Не растение и не дерево.

У взрослых блюхеров стебли толстые, как канаты у нас в спортивном зале. Помню, они казались ужасно громоздкими. Мы залезали по ним наверх, и большинство из нас добиралось до самой вершины. Но по блюхерам, мне кажется, не заберешься. Они гладкие и блестящие – сразу соскользнешь вниз, если попытаешься.

Меня тянет их потрогать. Мне кажется, они будут мокрыми и склизкими, как желе. Или как улитки, которых мы находили на детской площадке.

На верхушке стеблей у каждого блюхера растет что-то большое и кругловатое с острым кончиком. У каких-то эта штука размером с палец, у других – больше, чем моя голова. Большие выглядят распухшими и надутыми, как воздушные шары. Будто лопнут, если их ткнуть чем-нибудь острым. Я иду осторожно, боясь их потревожить.

Среди блюхеров видно множество всякой зелени. Высокие тонкие растения с большими длинными листьями, пушистый кустарник с голубенькими цветочками сверху. Трава такая высокая и густая, совсем не похожая на грустные газоны, которые я помню. Она выглядит блестящей и плотной, будто через нее будет трудно идти.

Я не понимаю, как все это выросло на месте зданий. От них не осталось ни следа. Даже дорога покрыта желто-зелеными листиками, которые лежат на земле, словно ковер.

Я отодвигаю листья мыском ноги. Почва под ними почти черная – не тот коричневый песочек, который разлетался у нас с лопаток, словно пыль. Она гораздо, гораздо темнее, влажная и рыхлая, похожая на шоколадный торт, который мы ели на дне рождения у Гайи. Только еще темнее.

Я стою среди блюхеров, настолько удивленный всем вокруг, что почти забываю, зачем я вышел.

Движение в кустах. Там лежит человек, ждет, когда его спасут и отведут в башню.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь сообразить, куда мне идти. Из окна все выглядело совсем по-другому. Сначала я не могу понять, где я видел движение. Мне приходится обойти вокруг башни несколько раз, и только после этого я узнаю корявую ветку дерева, похожую на человеческую руку, которая была недалеко от того места, где прятался человек.

Я подхожу ближе и, кажется, вижу движение в траве. Я замираю, и меня опять накрывает неприятным чувством: может быть, я видел что-то, а может, и нет, и теперь момент упущен, и я никогда не узнаю точно.

– Тут кто-нибудь есть? – кричу я. Сквозь маску мой голос звучит глухо. Из-за пластика и шарфов меня совсем не слышно.

Снять я ничего не могу, поэтому подкрадываюсь к кустам, не отрывая глаз от того места, где, кажется, что-то двигалось. Из-за блюхеров и колючей растительности идти тяжело. Двигаться приходится медленно и долго.

Я добрался до нужного места и вдруг услышал, как меня зовут откуда-то издалека. Знакомый голос. Голос Оби.

Я поднимаю взгляд, смотрю на башню и вижу две крошечных точки на крыше. Оби и Бен. Они меня заметили. Я не могу разглядеть их лица, но слышу, что они кричат.

Они повторяют одно и то же. Каждый раз громче.

«Возвращайся назад!»

«Возвращайся назад!»

Глава 43

Странно это, когда время замедляется, а потом снова ускоряется.

Так иногда говорят о времени. «Эта неделя такая длинная» или «Сегодня день пролетел быстро».

Сам я раньше такого не замечал. Иногда ночи казались длинными, потому что я просыпался и думал, что уже утро, а потом понимал, что на улице еще темно. Но никогда не было такого, чтобы время останавливалось. И вот сейчас, когда я снаружи, с маской на лице, окруженный зелеными кустами, а Оби и Бен кричат мне с крыши, время остановилось.

Вокруг меня блюхеры.

Внезапно голоса Оби и Бена становятся ужасно далекими и тихими.

Я замечаю, что рядом со мной возвышается блюхер. Он растет рядом с кустами. А потом я не помню, что случается первым, потому что все происходит очень быстро. Или медленно – как посмотреть.

В один момент я думаю, что нужно крикнуть Оби и Бену в ответ, сказать, что я в порядке. А в другой наступает такая особая секунда, прямо перед тем, как что-то случается.

Будто мир вокруг делает вдох.

Понимаю ли я это? Может, и нет. Может, я помню это мгновение тишины, потому что знаю, что будет дальше.

Я смотрю вперед, в кустах что-то двигается, и в эту же самую секунду верхушка ближайшего блюхера лопается.

Хлоп.

Время останавливается. Наступает момент, когда я осознаю, что верхушка лопнула и из нее брызнула жидкость. Прямо на меня.

Капли словно замерзают. Становятся похожими на длинные тонкие струйки воды. Фонтан брызг, и я стою прямо под ним. А потом время запускается снова, и я чувствую, как жидкость просачивается на одежду, как намокают шарфы, в которые я завернут.

Я не могу двигаться. Я не знаю, могу ли я двигаться.

Я стою на месте. Жидкость стекает по моей спине, по моим щекам. Я покрыт ей с ног до головы, и если эта штука вредна для людей, у меня нет шансов. Но я все чего-то жду. Жду, когда тело заболит, когда я начну умирать.

Кожа слегка чешется и немножко липкая, но я не могу понять, болит ли у меня что-нибудь или нет. Кажется, кожа нагревается. Я боюсь, что мне будет становиться все жарче и жарче, но ничего такого не происходит. Я просто стою, словно парализованный, и чего-то жду.

Жидкость попала на очки. Все вокруг стало слегка расплывчатым, но видеть можно.

А еще я вижу цвета блюхеров, и это очень странно. Все вокруг выглядит совсем по-другому. Как будто я смотрю в лупу, из-за которой все плывет и меняет цвет. Куст передо мной больше не зеленый. Голубые цветочки теперь розовые. Краем глаза я вижу, что башня выглядит совершенно черной, словно огромная нависающая тень.

Я стою так очень долго и наконец понимаю, что я в порядке. У меня ничего не болит.

Я слышу, как Бен кричит мне вернуться назад. Все это время они не прекращали меня звать. Просто я заблокировал все звуки.

Я знаю, что должен вернуться, но я вышел наружу, чтобы спасти человека, и пока никого не нашел.

В кустах что-то двигалось, когда взорвался блюхер.

Я медленно обхожу его и присаживаюсь, чтобы поискать под ним. С рюкзаком это тяжело.

Никого нет.

На темной почве видны чьи-то маленькие следы, но что бы это ни было, его больше нет. Я смотрю в единственную сторону, куда можно было убежать. Вокруг растут распухшие блюхеры и густая трава. Деревья тоже, но они гораздо выше, чем я помню, и закрывают свет.

Я вдруг понимаю, что если пойду в ту сторону, то никогда не вернусь.

Я стою у куста, решаю, что нужно вернуться, и понимаю, как все это глупо. Я выбежал из башни на помощь человеку, которого не было. Я мог умереть, когда взорвался блюхер или из-за спор, и я мог заразить ими всю башню. Все из-за того, что мне показалось.

Понурый, я поворачиваюсь и иду в сторону башни. Слышу, как стихает голос Бена. Будет ли Оби злиться за то, что я выходил? Или поймет, зачем я это сделал?

А потом я слышу другой звук. У меня из-за спины. Хлоп, хлоп, хлоп. С таким звуком взрываются блюхеры.

И еще кое-что. Тоненькое мяуканье.

Я оборачиваюсь. Блюхеры лопаются, один за другим, ближе и ближе ко мне. Кто-то их взрывает.

И тут я его вижу.

Он убегает подальше от громкого звука.

Маленький худой кот. Он прыгает мне на руки и начинает урчать. Как будто знает, что я пришел за ним.

Я разворачиваюсь к башне и вдруг понимаю, что меня что-то останавливает. Я смотрю вниз, на ноги. Тонкий серебристый стебель блюхера обвился вокруг моей лодыжки.

И начал сжиматься.

Глава 44

Я отчаянно пытаюсь освободить ногу, но хватка у блюхера железная. Сдвинуться с места невозможно.

Я верчу головой, все еще прижимая к себе кота, пытаясь найти способ выбраться из этой ловушки. Блюхер сжимает ногу так сильно, что мне становится страшно: вдруг она просто сломается?

Я кричу и прячу лицо в мягкой кошачьей шерстке. «Наверно, это конец».

Блюхеры лопаются с оглушительным звуком, словно гром, от которого сотрясаются стены. Кажется, что весь мир взрывается. А еще моя грудь, мои ребра, живот, легкие.

Вдруг я слышу какой-то свист и шипение, и давление на ногу ослабевает. Передо мной стоит Оби, лицо скрыто за шарфами и защитными очками. А за моей спиной – усохшее тело блюхера.

Оби машет рукой, чтобы я шел за ним. Наверно, если бы он мог, он бы кричал: «Возвращайся назад, Ади!»

Я бегу за ним сломя голову, хотя нога ужасно ноет. Оби открывает дверь в башню, я забегаю внутрь, и он захлопывает ее за нами с громким бум. Я стою спиной к двери, слушая последние хлопки блюхеров. Потом наступает тишина.

Оби швыряет пустое ведро на пол. Оно катится, лязгая, и останавливается у стены. Я пытаюсь успокоить дыхание – оно вырывается из груди неровными выдохами – и пытаюсь осознать, что произошло снаружи. Это все Оби. Он бросил ведро соли в схватившего меня блюхера. Он спас мою жизнь.

Оби снимает с меня шарфы, маску и очки. Мне удается сказать: «Я в порядке, Оби, я в порядке», – но вряд ли он меня слышит. Оби стаскивает с моей спины рюкзак и бежит в комнатку дальше по коридору за полотенцем, чтобы я вытер лицо.

Кот спрыгивает у меня с рук и садится рядом с рюкзаком. Глядит на нас. У меня ужасное чувство, что Оби на меня злится. Оно зарождается где-то в желудке и ползет вверх, превращаясь в комок в горле и головную боль.

Я жду его первых слов. Мне страшно, что он начнет кричать. Он выглядит злым. Его лицо скрючено так, что не видно глаз.

– Что случилось? – спрашивает он. Он все еще не снял шарф, закрывающий рот, и его плохо слышно. – Что случилось? – повторяет он, и ужасное чувство проходит. Он не будет кричать, он будет слушать.

Я рассказываю, что видел из окна. Как подумал, что это человек, которому нужна помощь. Как побежал в подвал одеваться и что времени звать кого-то еще не было.

Как жидкость блюхера брызнула прямо на меня и что мне не было больно. Как стебель обвился вокруг моей ноги и что в конце концов я никого не нашел.

Кроме него.

И я показываю на кота, который все еще сидит у наших ног, будто терпеливо ждет, когда моя история дойдет до нашей встречи.

Глава 45

– Как назовешь его, Ади? – спрашивает Дори, почесывая животик кота.

Он валяется между нами на диване, нежась в лучах солнца. Дори была в восторге, когда узнала, как я его спас.

– Ты смелый мальчик, Ади, – говорит она. И настаивает на том, чтобы дать коту банку тунца. Оби запрещает, утверждая, что кошачьего корма ему будет достаточно.

Оби отправляет меня в квартиры, где держали кошек, чтобы я собрал банки кошачьего корма и пачки лакомств в форме рыбок. Еще я нахожу лоток и мешок беленьких камушков, которые нужно туда насыпать. Все это очень тяжелое. Мне приходится останавливаться и переводить дыхание. Я думаю попросить Оби помочь, но, хоть он на меня и не кричал, мне кажется, он все-таки немножко злился за то, что я вышел наружу и принес кота. Поэтому я не спрашиваю.

– Не знаю. Есть идеи? – говорю я.

– Может, Блюх? – говорит Дори. – Потому что он спасся от блюхеров. Настоящий герой, правда?

– Хм, может, Ребус? – говорит Оби. – Что вот в этих кошках? Почему на него не действуют споры?

Он глядит на кота подозрительно. В ответ тот прыгает ему на коленки.

– Эй, слезай! Слезай! – бурчит Оби, но кот только устраивается поудобнее.

Оби прав. Странно, что его не убили споры. Интересно, есть ли еще животные, на которых они не действуют?

Я не могу придумать коту имя. Ему много какие подходят. Дымка, например, потому что шерстка у него серая, с темными полосками вокруг носа и на хвосте. Но у меня всегда была такая странная идея, что у животных уже есть имена, которые им дали их мамы, а потом приходят люди и дают им другие имена, которые животным не нравятся. Мне, например, не хотелось бы, чтобы мне меняли имя. И я хочу подождать. Кот мне сам покажет, как его зовут. Но говорить об этом Дори я стесняюсь, потому что больше никто так не думает.

– Тебе нужно придумать ему кличку, – говорит Дори. – Это твой кот теперь. Будет отзываться. Смотри, он уже повсюду за тобой ходит. Знает, что ты его хозяин.

Дори напевает какую-то песенку, которую пела все утро, и уходит на кухню налить нам чаю. Даже Бену кот нравится. Он тоже пришел к Дори меня проведать и остался. Он долго привязывал пробки и шарики из бумаги к веревочке, а теперь возит свое творение по полу, чтобы кот за ним побегал.

В первый раз мы собрались вот так все вместе, не за обедом. Обычно мы встречаемся только за едой, потому что дел у нас много.

У меня слегка чешется кожа. Это все от антигрибкового порошка, которым меня заставил обсыпаться Оби. Оказывается, в той комнатке рядом с дверью наружу нужно «обеззараживаться» после выхода на улицу. По сути, нужно избавиться от спор, если они как-то на нас попали. Оби написал мне инструкцию, которую я приклею в альбом.

Он обустроил комнатку как раз перед походом в соседнюю башню за Беном и Иви.

Сначала нужно снять всю одежду и положить ее в пакет, потом в другой пакет, а потом в мусорный мешок. Потом, когда ты совсем голый и слегка замерзший, нужно закрыть рот, зажмурить глаза и посыпать себя антигрибковым порошком. С ног до головы.

Потом, когда кажется, что уже все, нужно проделать это еще раз. Я был белый, как простыня. Кстати, Оби говорил мне, что делать, из коридора. Меня он при этом не видел.

Потом нужно подождать десять минут. На всякий случай. Это самая ужасная часть, потому что хочется уже вернуться домой и лечь на диван или что-нибудь скушать, но приходится стоять в этой комнате и чего-то долго-долго ждать, слегка подрагивая от холода. Но, наверно, это все не так страшно, если помогает от спор. По крайней мере, со мной был кот. Его тоже пришлось хорошенько посыпать.

Он, правда, постоянно слизывал порошок, а потом мотал головой, будто говорил: «Это невкусно, и я не хочу, чтобы оно на мне было».

Потом нужно достать из комода полотенце, чтобы прикрыться, и можно выходить.

Оби обеззараживался после меня, а я пошел в его комнату за одеждой. Она, конечно, была мне очень велика, но я в ней только дошел до квартиры, где переоделся в свое.

Оби оделся, запечатал двери, заклеил коридор целлофаном и решил посолить пол.

– На всякий случай, – сказал он. Оби постоянно так говорил.

Мы распределили соль по всему коридору, потом пошли к Дори и с тех пор не уходили.

Пока мы занимались подвалом, Оби со мной особо не разговаривал. Я все хотел спросить: «Оби, вы на меня не злитесь?», но никак не решался.

В конце концов, я задал ему вопрос, который, как мне казалось, был на уме у Оби тоже. Возможно, из-за него он и не разговаривал.

– Оби?

– Да?

– Почему меня схватил тот блюхер? Они же не едят людей. Зачем он зацепился мне за ногу?

– Да, я вот тоже думаю, – сказал Оби. – Возможно, это из-за твоего дружка.

– Из-за кого? Из-за Гайи?

– Нет, Ади, – сказал он мягко. – Из-за кота. Ты же его на руках держал, когда блюхер в тебя вцепился, верно?

Я кивнул. Мы посмотрели на кота. Он играл со своей тенью под лучами солнца.

– Давай-ка на него посмотрим поближе. Принеси его сюда.

Я пошел и взял кота на руки. Он тут же стал мурлыкать, положив голову мне на плечо. Очень дружелюбный котик.

– Так, посмотрим. Что у нас тут?

Он потрогал тонкий и грязный красный ошейник у кота на шее. Снял его аккуратно и повертел в руках, пока не нащупал маленькую металлическую пряжку.

– Не уверен, конечно, но думаю, что ему она нужна была.

– Но она такая маленькая! – воскликнул я.

– Они голодные, – мрачно произнес Оби.

Больше мы об этом не разговаривали.

Оставшуюся часть дня мы сидим у Дори в квартире, кушаем имбирное печенье, которое я нашел неделю назад, и играем с котом. Оби и Бен почему-то очень уставшие. Они валяются на диване, а Дори в это время возится с синяком у меня на ноге, который остался от блюхера. Чтобы немножко нас отвлечь, Дори сажает нас за стол и учит новой игре в карты, которую она называет «Память».

Она раскладывает карты на столе лицом вниз, так что ими покрыта вся поверхность. Нужно переворачивать одну карту, чтобы все ее видели, а потом посмотреть вторую – если она такая же, но другой масти, ты кладешь себе в кучку обе. И так далее.

У меня, Бена и Оби сначала плохо получается, а Дори, наоборот, забирает себе все пары. Потом вдруг Оби находит очень много, и у него собирается большая стопка карт. Потом Бен и я находим несколько.

К концу игры всем очень хочется узнать, кто же сумеет забрать оставшиеся на столе карты.

Бен смеется, когда Оби раскрывает неверную карту. Кот спит у меня на коленях, теплый и мягкий. На эти несколько часов я забываю, как совсем недавно был уверен, что скоро умру.

Глава 46

Этим вечером нам очень повезло с ужином. Дори ставит перед нами тарелки с мясом и рисом и, как обычно, громким счастливым голосом произносит «Та-да!». Напоминает мой последний день рождения, когда Гайя выпрыгнула передо мной из-за дерева с криком «С днем рождения!».

Мы не ели свежее мясо с того раза, когда я впервые обедал с Оби и Дори. Сегодня то же самое мясо, немного похожее на курицу, но на вид – и на вкус – темнее.

Мы едим с большим аппетитом. Наступает такая тишина, когда всем очень вкусно и они жуют, не разговаривая. Мне нравится такая тишина. Негромкое постукивание вилок и ножей по тарелкам и множество маленьких знаков, которые показывают, как все довольны ужином.

Дори нарушает тишину. Она словно не может сдержаться. Ей очень хочется что-то сказать.

– Вам нравится сегодняшний ужин? – спрашивает она.

Мы все отвечаем «Да, Дори» и «Да, спасибо».

– Угадаешь, откуда это мясо, Ади? – продолжает Дори.

Я задумываюсь. Ничего подобного в других квартирах я не находил, и мы давным-давно не открывали холодильники и морозилки.

– Нет, – отвечаю я, – но мы уже ели такое, когда я вас встретил.

Дори прижимает ладони к щекам. Оби улыбается.

– Верно! – восклицает Дори. – То были последние в холодильнике, до отключения электричества. Но эти свеженькие. – Она поворачивается к Бену. – Бенджамин, тебе нравится? Знаешь, откуда оно?

Бен отвечает, что ему нравится и что он не знает. Опять наступает тишина, а потом Дори снова задает вопросы:

– Ади, знаешь, что это за мясо? Угадаешь?

– Курица? – говорю я.

Дори качает головой. Ее рот растянулся в улыбочку, от которой по ее лицу побежали мелкие морщинки.

– Бен? А ты знаешь?

– Нет, Дори, – отвечает он.

– А котик? – Дори кидает коту кусочек мяса. – Ты наверняка знаешь, что это.

Кот нюхает мясо, тут же его съедает, поднимает взгляд и мяукает, будто в ответ.

– Правильно, котик. Это оно, – говорит ему Дори.

– Так что это за мясо, Дори? – спрашиваю я.

– Раз уж ты спросил, Ади, я могу тебе ответить, что это нежная грудка прекрасного мясистого сочного голубя! – Дори почти сияет.

– Но где вы его взяли? – спрашиваю я. Я не знал, что голубей можно есть.

Дори выглядит еще более довольной и выпрямляет спину:

– Поймала.

– Но как? – продолжаю я. – Они всегда улетают, если к ним подойти.

Помню, как пробегал мимо стаи на тротуаре и как их они серым облаком взмыли вверх.

– Может, покажу тебе завтра. Нам пригодится еще парочка, – говорит Дори.

Она смотрит на Оби, и тот улыбается ей в ответ. Будто знает секрет, которого не знаем мы.

Глава 47

Следующим утром я спускаюсь к Дори. Голубь бежит за мной по пятам.

После того, как Дори покормила его мясом, он не переставал просить добавки. Даже запрыгнул на стол, когда мы доели, и принялся вылизывать тарелки.

Может быть, он пытался показать мне, что его зовут Голубь. Поначалу звучит смешно, но имя ему подходит. Его серые полоски похожи на перья, к тому же они подходящего цвета.

Кажется, ему, как и мне, очень хочется поохотиться на голубей. Он вертится у меня под ногами – я чуть не спотыкаюсь об него, – а потом запрыгивает мне на плечи и сидит там, как охотничья птица.

Дори ждет нас на диване. Сегодня она надела какую-то плоскую шляпу.

– Позавтракаем попозже. Когда поймаем первого, – говорит Дори.

Из угла комнаты она выкатывает сумку на колесиках, с какими ходят в магазины и с какой я поначалу искал по квартирам еду.

– Внутри все, что нам нужно, – говорит Дори, легонько ее похлопывая. – А Голубю придется нас здесь подождать.

Голубь смотрит на нас большими глазами. «Не оставляйте меня», – словно говорит он.

Кажется, Дори тоже так подумала.

– Прости, мальчик, но так надо.

Она кладет парочку кошачьих лакомств в блюдце с розочками и золотой каемкой. Пока Голубь их ест, мы уходим.

– Раньше я боялась рисковать – из-за спор. Иначе мы давно бы уже птиц ели. Мы на всякий случай наденем шарфы, но Оби считает, что споры высоко не залетают, поэтому мы пойдем на верхние этажи, и все будет в порядке.

В итоге мы идем на пятнадцатый этаж и находим квартиру с пустым балконом. Дори достает шарфы, и мы обматываем ими лица. Дори говорит мне что-то, но из-за шарфа ее не слышно, поэтому она делает небольшую дырку для рта и произносит:

– Сначала нужно привлечь на себя их внимание.

Она достает из тележки прозрачный пакет с семенами.

– Пойдешь со мной? Или внутри подождешь?

Я отвечаю, что пойду с ней.

Дори проверяет что-то в кармане и спрашивает:

– Готов?

Она поправляет шарф, чтобы снова прикрыть рот, открывает балконную дверь, и мы выходим наружу.

Насколько хватает глаз, все вокруг покрыто зелеными растениями и странного цвета блюхерами. Верхушки деревьев похожи на пушистые зеленые облака разных оттенков, а полянки травы между ними сливаются в интересные формы. Там виднеются другие цвета: красный, желтый, синий. Наверно, это проросшие цветы.

А вот голубей не видно. Но Дори начинает их звать.

Она складывает руки рупором и издает ухающий звук.

У-у, у-у, у-у.

Снова и снова. Сначала так, потом чуть-чуть по-другому. Потом она достает из пакета горстку семян и жестом велит мне сделать то же самое.

Серенькие тельца взлетают с деревьев и двигаются к нам. Слышен трепет их крыльев. Они приземляются на свободные места на балконе. За секунды до этого Дори бросает свою горсть на пол, и голуби тут же бросаются их клевать.

Я бросаю свою, и птицы суматошно перебираются к ней. Мы скармливаем им еще парочку горстей, а потом Дори передает мне в руки весь пакет.

Она кидает горсть семян рядом со стеной и сразу же низко наклоняется. Никто из голубей ее не видит, все они заняты поеданием семян. Дори делает быстрый шаг и хватает ближайшего. Она прижимает напуганную толстую птицу к груди, достает из кармана сумку и запихивает голубя внутрь.

Дори бросает последнюю горсть в воздух за перила, и голуби дружно улетают за ними. Когда все они скрываются из виду, мы возвращаемся внутрь.

Крепко заперев дверь и сняв шарфы, Дори слегка приоткрывает сумку, чтобы я мог посмотреть на голубя. Она держит птицу крепко, он не нервничает, просто разглядывает нас с легким интересом. Дори похожа на меня, когда я вчера обнимал Голубя перед сном.

– Тихо, мой хороший, тихо. Не бойся. – Дори разговаривает низким голосом, похожим на ее уханье на балконе.

– Откуда вы знаете, как это делается? – спрашиваю я.

– Отец показал. Это проще простого, нужно только делать все быстро. Своего первого голубя я поймала, когда была даже младше тебя. Лет в пять. Запихнула его в сумку и с тех пор их и ловлю. До всех этих блюхеров я только голубиное мясо и ела, никакое другое. Я спускалась в тот садик – знаешь, где трава около дома растет, – звала голубей и бум! Вот и обед. Эх, жаль, что духовки не работают. Я бы приготовила печеного голубя или голубиный пирог. Но жаркое тоже ничего.

Соседи думали, что я ужасно странная. Наверно, так и есть. Всегда кормила голубей. Люди их не любят, называют летучими крысами, и все в таком духе. Ничего они не понимают. Не знают, что у них еда летает прямо под носом.

Одна дамочка даже вызвала полицию – хотела заставить меня прекратить их кормить! А я им говорю, я же ничего не нарушаю, верно? И они ничего не могли сделать, потому что это правда. Просто попросили немного думать о других. Тогда я стала приходить по ночам, чтобы меня не видели. Наверно, кому-то голуби просто не нравятся. Они их слегка боятся. Не видят, какие они красивые. Как вот этот малыш, например.

– Мне они нравятся, – говорю я.

В голове всплывает одно серое утро. Пожилая женщина кормила голубей недалеко от башни. Мама Майкла неодобряюще цокнула языком, когда мы проходили мимо. Вокруг женщины было просто море голубей, а на земле валялись белоснежные хлебные крошки. Все-таки я видел Дори раньше.

– Ладно, хватит с тебя моей болтовни. Пора завтракать! – восклицает Дори.

Глава 48

Дори сажает голубя в клетку у себя в квартире. Он распушает перья и прижимается ко дну, становясь похожим на пушистый мячик. Кот внимательно за ним следит, но потом понимает, что птица никуда не денется, и садится под стол, к нашим ногам.

На завтрак снова каша. Сироп уже заканчивается, поэтому она не такая сладкая, как мне нравится.

После завтрака мы идем наверх, и Дори с легкостью ловит еще двух голубей. Потом спрашивает, не хочу ли я попробовать.

Она объясняет мне, как выбирать голубя, которого будешь ловить. Потом нужно не сводить с него глаз, будто остальных птиц не существует. А затем нужно быстро схватить его снизу вверх. Все просто.

Но у меня возникают трудности. Когда приходит время хватать птиц, я сомневаюсь, и они улетают. После пяти неудачных попыток Дори советует представлять, что я поднимаю своего кота, и тогда у меня получается. Я ловлю маленького бело-серого голубя с черными глазками.

Мне вдруг хочется показать его Гайе. Хочется, чтобы она видела, как я его ловлю и успокаиваю, прижимая к груди. У нее бы отлично получалось ловить голубей.

«Покажу ей, как их ловить, когда увижу ее в следующий раз», – решаю я.

Но другая мысль возникает у меня в голове: «Что, если я больше не встречу Гайю? Что, если мы не выберемся из башни? Что, если я ее не найду? Что, если я никогда больше ее не увижу?»

От этой мысли мир будто переворачивается. Мне становится плохо. Я больше никогда не смогу с ней поговорить. Это ужасное, ужасное чувство.

Я забываю, что делаю, и моя хватка ослабевает. Голубь машет крыльями, и я больше не могу его удерживать. Он стремительно взмывает в небо и скрывается из виду.

– Ничего страшного, – говорит Дори. – Хочешь еще раз попробовать?

Я киваю, но больше ни одного не могу поймать. Не могу перестать думать о Гайе.

– Давай на этом остановимся, Ади, – говорит Дори через некоторое время. Она кладет руку мне на спину и слегка сжимает плечо. – Мне кажется, ты по кому-то скучаешь. Верно? Узнаю это лицо. Вижу такое же в зеркало, когда по кому-то скучаю.

– По кому вы скучаете?

– По мужу, детям, родителям. По сестрам и братьям.

Я хочу спросить, где они сейчас, но Дори продолжает говорить:

– И знаешь, что я поняла, Ади? Это хорошо, когда ты по кому-то скучаешь. Это значит, что тебе этот человек небезразличен. Это значит, что у тебя в жизни есть любовь, и неважно, рядом ли этот человек или нет. И тогда мне стало не так плохо. Так что, о ком бы ты ни думал, твои любовь и забота сейчас направляются к нему. Тот человек все поймет и почувствует и наверняка направит свою любовь в ответ.

Я не знаю, что ответить. Просто иду за Дори по коридору и занимаю себя игрой, в которой пытаюсь наступать на те же самые места, куда наступала она. У меня очень хорошо получается. Если бы я получал за это очки, у меня набралось бы больше сотни.

Так мы играли с Гайей, но она злилась и говорила: «Хватит ходить за мной по пятам, Адеола, и говори со мной нормально». Мне кажется, Дори не знает, что я делаю, потому что не просит прекратить.

Мы возвращаемся в квартиру. Дори вытаскивает из клетки первого голубя и идет на кухню за острым разделочным ножом. Потом мы идем в одну из квартир, где у нас хранится еда.

– Ади, ты когда-нибудь видел, как кого-нибудь убивают? – спрашивает Дори.

Я вспоминаю один раз, когда видел, как собака выбежала на дорогу. Но машина затормозила прямо перед ней, и собака спокойно убежала. Я отвечаю Дори, что не видел.

– В наше время люди стараются не вспоминать, что мы убиваем нашу еду. Если только ты не вегетарианец, конечно. Можно пойти в магазин и купить целую курицу – в смысле, раньше можно было – и даже руки пачкать не надо. Она уже ощипана, завязана и упакована, можно сразу в духовку. Убивать животных – это чья-то чужая работа. Мы этого больше не видим. Так теперь мир устроен.

Когда я была маленькой, все держали куриц и уток. Кто-то даже коз или свиней. И это было нормально. Мы привыкли видеть безголовых кур, которые бродили туда-сюда. Это означало, что скоро будем кушать.

– Дори, почему безголовые куры куда-то ходили?

– Потому что, милый Ади, мама только-только отрезала им головы. Так их раньше убивали. Но штука в том, что их тело продолжало двигаться, так что они шатались туда-сюда, но безголовые. Это жутковато немного. Отец говорил, что это не очень-то уважительно, и научил меня другому способу. Быстро и без крови. Показать?

Я киваю.

Дори одной рукой берет голубя за ноги и поднимает его вниз головой. Она говорит ему что-то низким голосом, но я не могу разобрать что. Потом она кладет другую руку вокруг его шеи, так что его голова оказывается откинута чуть назад. Резко Дори дергает одну руку вверх, а другую вниз.

Мне кажется, я слышу негромкий щелчок. Голубь дергается, но Дори крепко его держит и продолжает говорить низким, мягким голосом. Через пару секунд птица безвольно повисает.

Я подхожу поближе посмотреть на мертвого голубя. Его глаза открыты, но безжизненны. Той силы, благодаря которой он хлопал крыльями и отчаянно клевал семена, больше нет.

Куда она делась? Может, она вокруг нас, висит в воздухе, пока ее не унесет ветер?

– Дори, что вы ему говорили? – спрашиваю я.

– Просто что-нибудь хорошее. И еще спасибо за то, что накормил нас. Если бы меня убивали ради еды, я бы хотела услышать что-нибудь приятное. Что мне благодарны.

– Да, наверно, я тоже бы хотел.

Мы глядим на мертвого голубя еще немного. Потом Дори кладет его на стол и уходит за остальными птицами. С ними она так же осторожна и разговаривает мягким шепотом. Вскоре они превращаются в теплые тушки в ее руках.

Дори показывает, как их ощипывать. Сначала мне не хочется, но я решаю попробовать, и у меня неплохо получается. Дори называет меня Быстрые Пальчики, потому что я быстро справляюсь. Перья отходят гораздо легче, чем я думал. Дори говорит, это все потому, что голубей убили недавно. И что мы можем не бояться навести беспорядок, потому что эта квартира теперь будет нашей Ощипывательной. Серые перышки витают в воздухе и ложатся на ковер, словно снег.

Потом Дори показывает, как отрезать часть крыла, которую не едят, осторожно отрезает два кусочка от тела птицы и говорит, что они называются грудкой. Мясо пурпурно-красное и выглядит сочным.

– Только взгляни на это добро, Ади, – говорит Дори. – Нам оно очень поможет.

Остается только выбросить части, которые не пойдут на еду, и убрать перья. Дори говорит, что они пришли из воздуха, так что туда мы их и вернем.

Мы бросаем их с балкона высоко-высоко в голубое небо. На мгновение кажется, что они превратятся в голубей и сейчас улетят, но тушки только падают вниз к подножию башни.

Перья кружатся в воздухе, словно тихий серый шторм.

Глава 49

Мне кажется, маме нравится голубиное мясо. Она оставляла на тарелке кусочки еды, которая ей не нравилась, но голубя съедала всего. Я так давно не бывал в квартире – собирал еду или ловил голубей, – что, вернувшись утром, очень удивляюсь, когда вижу маму напротив большого окна в гостиной.

Я подхожу к ней. Мой альбом лежит открытый на столе, совсем не там, где я его оставил, под подушкой. Наверно, мама его читала. Он открыт на странице, где я написал:

Как убитъ и приготовить голубя.

Инструкции и иллюстрации.

Мы молчим. Просто стоим и смотрим в окно. Снаружи все больше, гуще и зеленее. Солнце подсвечивает блюхеров. Они повсюду.

Первой говорит мама. Ее голос слегка хриповат, и ей приходится пару раз прокашляться.

– Почему наш дом еще стоит? – говорит она тонким голосом.

Я пытаюсь объяснить про блюхеров, соль и споры, которые не залетают высоко, и что нам везло с погодой, потому что дождя не было давно и соль до сих пор не смыло.

Я понимаю, что немного похож сейчас на Оби. Я рассказываю все так, как говорил бы он. Я завершаю объяснение тем, что если даже мы узнали про действие соли, то кто-нибудь еще это обнаружит и спасет нас.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает она.

Нужно столько рассказать, что я не знаю, с чего начать.

Рассказать ли ей про тот день, когда я вышел наружу и на меня лопнул блюхер и я думал, что умру?

Или, может, про тот день, когда я впервые встретил Оби и Дори и мы сидели вместе за маленьким столом и ели голубя, хотя я и не знал тогда, что это был голубь?

Или начать с самого начала и рассказать про день, когда закрыли школу, как я так и не попрощался с Гайей, как мама Майкла пыталась забрать меня с собой и я забаррикадировал входную дверь?

Все это время мама спала в своей комнате, пряталась.

Интересно, выгляжу ли я по-другому? Старше? Выше, может? Что во мне изменилось с тех пор, как мы оказались заперты в башне?

Мама вот выглядит так же, только волосы стали длиннее. Все то же доброе лицо и улыбающиеся карие глаза. Будто она не меняется из-за того, что не делает ничего нового с появления блюхеров. Она не стояла перед ними, не видела, какие они высокие и серебристые. Никогда не говорила с Оби или с Дори. Перед ней не плакал Бен. Она все та же. Она не изменилась.

Вы когда-нибудь вглядывались в кого-то так долго, что его лицо словно начинало меняться? Глаза становились меньше, или рот становился больше, или нос будто вырастал? Так происходит сейчас, когда я пытаюсь ответить маме. Ее лицо становится каким-то нелепым, искаженным, и я забываю, на кого смотрю. Это чужое лицо. Незнакомое.

– Что случилось, Ади? – говорит она. – Нас много осталось?

На меня накатывает странное чувство. Я с самого начала хотел, чтобы мама была именно такой, как сейчас, но когда она стоит передо мной и задает вопросы, мне становится неуютно.

В основном я рад, потому что это гораздо лучше, чем когда она постоянно спит. Но есть что-то еще. Что-то похожее на злость.

Я вспоминаю времена, когда мама еще выходила из квартиры. Как мы сидели на траве на улице. Забыл уже, где это происходило и что мы делали, но мы были счастливы. Там, в прошлом, светило солнце.

Я помню, как мама провожала меня в школу, как мы ходили по магазинам и ели в кафе, как все остальные. Но теперь эти хорошие воспоминания затмеваются другими. Где мама спит в кровати, отвернувшись к стене. Где я выношу пустую посуду из ее спальни и приношу новую. Вот об этом я вспоминаю, когда думаю о маме.

Я говорю то, что давно хотел сказать. Так давно, что перестал об этом думать.

– Если выйдешь со мной из квартиры, я расскажу, что случилось.

Если ты выйдешь.

Если.

Глава 50

Мама смотрит на меня пристально.

– Хорошо, Ади, – говорит она.

Вот так просто. Я открываю входную дверь, мама высовывается наружу, оглядывает коридор и переступает через порог. Вдвоем мы спускаемся вниз по лестнице.

Мама идет не так быстро, как я. Мне приходится останавливаться и ждать, когда она меня догонит. На каждом этаже мы замедляемся и смотрим в окно.

– Все пропало, – повторяет мама раз за разом. – Даже не верится. Все пропало.

Мама предлагает сыграть в игру. Мы закрываем глаза и представляем, как все выглядело раньше, а потом называем, что видим.

– Я вижу самолет в небе, – говорит мама.

– Я вижу крыши автобусов с цифрами, – говорю я.

– Я вижу центр города, – продолжает она, потом считает до трех, и мы открываем глаза.

Воображаемые картинки сменяются серебром блюхеров и зеленью растений. Мы играем еще пару раз, и каждый раз, открывая глаза, я удивляюсь. Благодаря маме, я вспоминаю, какой жизнь была раньше.

Мне кажется, я стал забывать.

Мы подходим к квартире Дори, и я стучу в дверь. Мне немного странно. Обычно я просто захожу, но с мамой все по-другому. Я слышу шаги с той стороны, и Дори открывает дверь, широко улыбаясь.

– Заходите, заходите, – говорит она. – Очень рада вас видеть.

Дори проводит нас в гостиную, и вскоре мы болтаем и попиваем чай, будто всегда так делали. Дори и мама разговаривают обо всем, что случилось, обсуждают, как Оби нам помогает, не только защищая от блюхеров, но и распределяя воду.

Мама спрашивает Дори, скоро ли, по ее мнению, нас спасут.

– Конечно, скоро, дорогая, – отвечает Дори. – Без сомнения. Может, к нам едут уже прямо сейчас.

Она подмигивает мне.

Я рассказываю маме о голубях и о том, как я теперь умею их ловить.

– Славный у вас мальчик, – улыбается Дори, как мама вдруг со звоном ставит чашку на стол и говорит, что ей надо возвращаться наверх.

Она вскакивает на ноги и ударяется коленкой о стол. Кажется, ей плохо – ее лицо побледнело. Меня она не ждет. Просто выходит из квартиры, не попрощавшись.

У меня горят уши. Я не знаю, куда деть глаза. Надеюсь, Дори не обижается на маму за внезапный уход. Когда я наконец поднимаю взгляд, Дори смотрит прямо на меня.

– Ты же понимаешь, Ади, – говорит она мягко, – что я считаю твою маму очень храброй женщиной? Надеюсь, она заглянет еще раз. Если захочет.

Я не знаю, что ей ответить. Как объяснить Дори, что мама вряд ли придет когда-нибудь еще?

Глава 51

Следующим утром, правда, когда я захожу в спальню за грязной посудой, мамы там нет. Ее нет ни в квартире, ни в коридоре, ни на лестнице.

Я зову ее, и Голубь громко мяукает в ответ, будто помогает ее искать.

Мааа-ам, мааа-ам.

Ее нигде нет.

Раньше я всегда знал, где ее найти, и мне становится страшно. Вдруг она пошла наружу? Вдруг не поверила нашим рассказам о спорах?

Я бегу к Дори за помощью, но останавливаюсь перед самой дверью. Я слышу мамин голос. И Дори. И Оби с Беном.

Не слышно только меня.

Внутри все сидят за столом и завтракают, как мы делаем каждый день. Только теперь прибавился один стул, для мамы. Мне говорят «Доброе утро, Ади» и «Как спалось?».

Мама протягивает руку и взъерошивает мне волосы. Она выглядит хорошо. Здоровой, а не как вчера.

Утром она долго не задерживается в гостях, но приходит пообедать. Так же и на следующий день. В день после этого она помогает нам с Дори ощипать голубей и приготовить обед.

Все ведут себя так, будто мама всегда была с нами. Никто не говорит, как здорово, что мама наконец-то вышла из квартиры. Все просто рады ее видеть.

Через несколько дней я привыкаю к тому, что мама помогает Дори или Оби, к еще одному стулу за столом. Иногда мама внезапно убегает, но через пару часов всегда возвращается.

Однажды я спускаюсь вниз с припасами и слышу мамин голос из приоткрытой двери. Что-то в нем заставляет меня остановиться и послушать.

– Я не видела их лиц, – говорит она.

– Ох, милая моя, – говорит Дори. – Это ужасно.

– Их было пятеро.

– Пятеро? Против одного? О чем они думали?

– Они не думали, Дори. Просто били, и били, и пинали, и… Я думала… я думала, что не выберусь.

– Но ты смогла, милая. Ты здесь.

Консервная банка падает у меня из рук, и они замолкают. Дори выходит помочь. Мама мне улыбается. Ее глаза блестят, но она не плачет.

Я боюсь, что она устает, потому что спит теперь гораздо меньше, но когда я спрашиваю об этом, мама просто смеется и отвечает, что совсем не устала, что чувствует себя замечательно.

Мне даже не верится. Я все представляю, что настанет день, когда мама снова не встанет с кровати, и все то время, что она провела с Дори, Оби и Беном, окажется просто сном.

Я все жду этот день. Я жду и жду, но он не настает.

И когда я наконец понимаю, что мама действительно в порядке, начинается дождь.

Глава 52

Я слышу его ночью, лежа в кровати. Я наполовину сплю, наполовину мечтаю. Дождь меня будит.

Понимание приходит через пару минут. Если прислушаться, это мягкий звук, шорох дождя. Но в ту ночь он звучит оглушительно. Жутко.

Я отдергиваю шторы. Небо закрыто тучами, но уже светлеет. Дождь проливается вниз, на землю и зелень. На разбухающих блюхеров.

Я пытаюсь рассмотреть, что творится у подножия башни, не подползают ли к нам блюхеры, но из-за дождя ничего не видно. Все плывет.

Просыпается Голубь. Я беру его сонное тело на руки и кладу на плечо. Он тяжеленький и теплый. Когда отпускаю его, он ложится мне на ноги, так что я не могу двигаться.

В конце концов я с головой прячусь под одеяло, чтобы не слышать дождь, и пытаюсь уснуть. Остается только ждать утра. И надеяться, что к тому времени дождь прекратится.

Но утром дождь все идет. Облака теперь темнее и страшнее. Раздутые и тяжелые от воды внутри.

В желудке поселился страх. Я знаю, что дождь пройдет и все будет в порядке. Что за нами приедут и нас спасут. А еще я знаю, что обе эти вещи могут и не произойти. Возможно, это конец.

Мы ничего не можем с этим поделать. Ни мама, ни Оби, ни Дори, ни Бен, ни я. Башня упадет, а мы окажемся под завалами.

К Дори я иду медленно. Голубь неуверенно балансирует у меня на плече, иногда потирая ухом мое. Будто говорит: «Держись, не останавливайся».

В квартире у Дори пусто. От остальных не видно ни следа. Ни крошек на столе, ни чашек недопитого чая. Только тишина.

Я знаю, где их найти. Начинаю долгий спуск вниз и нахожу этаж, где помогал Оби сыпать соль из окон. Там никого не видно, но в коридоре лежат кучи мешков с солью.

Открывается дверь, и из квартиры выходит Оби, завернутый в шарф. Меня он не видит. Оби поднимает один из мешков и возвращается внутрь. Он выглядит уставшим. Сутулым и понурым, будто невидимая тяжесть давит на него, не давая выпрямиться. Он захлопывает за собой дверь с громким эхом.

Потом я слышу шаги. По лестнице с мешками соли в руках поднимается Бен. От хождения по лестнице и таскания мешков у него вспотело лицо. У него нет времени нормально поговорить, он велит мне идти в подвал.

Мы с Голубем спускаемся вниз. Из окон видно, как подбираются блюхеры. Они стали выше и толще, растут так близко друг к другу, будто каждый пытается растолкать остальных. Дождь омывает их блестящие тела, так что они сияют еще сильнее. Теперь они почти стеклянные. Наверно, если встать поближе, можно увидеть в них свое отражение.

Я отворачиваюсь, но едва заметное движение снова привлекает мое внимание. Мне показалось или блюхеры стали больше, чем были секунду назад? Похоже, они растут прямо на глазах.

Блюхеры стоят высокие и гордые. Теперь они не двигаются, но из-за этого кажутся еще страшнее. Словно ждут, когда я отвернусь, чтобы незаметно продвинуться вперед. Знаю, это невозможно, но глядя на их блестящие, толстые, колючие тела, я не могу отогнать эту мысль.

В подвале я встречаю маму с Дори. Они делают что-то на полу, стоя на коленках, но при виде меня поднимаются и прижимают меня к себе.

– Ты как, Ади? – спрашивает Дори. – Мы знали, что этот день настанет. Но все будет в порядке, не беспокойся. Мы с твоей мамой сыпем соль в углы и под окнами. Поможешь?

Мы работаем целый день, распихиваем белые щепотки соли по всем углам и трещинам в подвале. Занятие это долгое. Уже к полудню у меня заболели пальцы и покраснели руки. Голубь весь день наблюдал за работой или смотрел в окно. Дори сказала, что он стоит на страже.

Нам едва удается поесть. Каждый работает, пока голод становится нестерпимым, потом убегает перекусить и тут же возвращается назад. Мне хватает времени только на батончик Сникерса и парочку сырных крекеров, которые слишком долго лежали открытыми и стали немножко мягкими.

Вечером Дори заставляет нас поужинать. Она зажигает множество свечей, и комната озаряется их мягким золотистым светом. Мы кушаем липкий рис с грибами. Он жирный, и его легко глотать.

– Жаль, что голубя не получилось приготовить, – говорит Дори. – Времени не было. Но эту пачку грибов я уже давно храню.

Дори выкладывает Голубю тунца из банки, и я замечаю, что в этот раз Оби не возмущается. Он вообще сегодня по большей части молчит.

Была пара моментов, пока мы сидели за столом и наслаждались ужином, когда казалось, что у нас все хорошо. Что мы не находимся на краю гибели. Что пока мы едим нежный рис, блюхеры не сжимают нас в смертельный круг.

Но такие моменты длятся недолго. Как только мы съедаем половину, начинаем обсуждать, что сделали за сегодня и что нужно делать дальше.

Мама и Дори говорят, что подвал «засолили», поэтому они перейдут на следующий этаж. Оби говорит, что сегодня блюхеры особо не двигались, но они обязательно подберутся ближе, если мы перестанем сыпать соль. Дождь смывает ее, как только она попадает на землю. Бен предлагает сыпать соль и ночью, посменно, и все соглашаются.

Оби озвучивает то, о чем все боялись говорить. Соль заканчивается. Остались последние мешки.

– Я могу найти еще, – говорю я. До этого я молчал, и теперь все смотрят на меня. – После поисков еды по квартирам я знаю, где искать.

– Ади, – говорит Оби. – Это было бы замечательно.

Внезапно кажется, что времени доедать ужин совсем нет. Дел слишком много. Наступает ночь, но отдыхать нельзя.

Мы оставляем миски с рисом на столе и возвращаемся к работе. Голубь, правда, не хочет бросать еду. Он так громко протестует, когда я пытаюсь его поднять, что и его приходится оставить в квартире.

Дождь лил весь день и не хотел прекращаться даже с наступлением ночи. Как в то время, когда впервые появились блюхеры и начали падать дома. Все началось с бесконечного дождя.

Приходится работать при свете фонарей. Мама, Оби, Дори и Бен спускаются вниз, а я поднимаюсь наверх искать соль.

Я никогда раньше не ходил по башне в темноте. Без Голубя на плече я чувствую смесь страха и одиночества. В темноте все выглядит совсем по-другому.

Воображение подкидывает множество картинок того, что может скрываться за тенями, но чаще всего это спутанные тела блюхеров, медленно ползущие в мою сторону.

Я знаю, что в таком состоянии никому не помогу, поэтому пытаюсь сконцентрироваться на остальных.

Я думаю о Дори, о том, каким серьезным становится ее лицо, когда мы играем в карты. Вспоминаю Оби и как он всегда сутулится, когда ему грустно. Вспоминаю, как плакал Бен. Он говорил мне, что не может простить себя за смерть жены. Я вспоминаю, как маленький серый Голубь прыгнул мне на руки, спасаясь от блюхеров. Думаю о маме в свете свечей, с нами за столом на ужине. Как она улыбнулась, протянула руку и взъерошила мне волосы.

И я думаю о Гайе. «Я хочу ее увидеть. Как жаль, что мы не успели попрощаться».

Если не прекратится дождь и мы не найдем соль, все эти вещи исчезнут. Потеряются. Растворятся в воздухе. О них никто никогда не узнает.

Нет, не совсем так. Их раздавят и сожрут блюхеры.

Если через пару дней за нами приедут, то не смогут даже найти место, где стояла башня. Будут только блестящие голодные блюхеры, высокие и спутанные.

Я трясу головой. Все это важно. Это нужно спасти. Так что я не трачу время на кошмары, которое выдумывает мое воображение. Я не буду бояться того, чего нет.

Я распахиваю двери, заглядываю в каждый шкаф и забираю всю соль, которую удается найти. Иногда мне везет, и я нахожу целые пачки соли. А иногда попадаются только полупустые солонки.

Но это неважно. Нам нужно все, до последней щепотки. На каждом этаже я складываю свои находки в кучу у лестницы, чтобы другим было проще приходить и забирать их, когда понадобится. А сам спускаюсь дальше вниз.

Этаж за этажом, квартира за квартирой, солонка за солонкой.

Добравшись до своей квартиры, я присаживаюсь отдохнуть. Я думаю, «Мама не вернулась, значит, они еще работают. Надо их найти». Но в квартире так тихо, если не считать бесконечного шороха дождя снаружи, что мне тоже хочется немного побыть в тишине. Поэтому я сижу.

Я не собираюсь ложиться или закрывать глаза, но на меня накатывает ужасная усталость. Словно тяжелая волна накрывает голову или кто-то направляет на меня волшебную палочку и приказывает заснуть. Я хочу спать, и голова тянет вниз, но в то же время, как бы я ни устал, я не хочу ложиться.

Я сажусь на подоконник и выглядываю в окно. Без фонарей на улице должно быть темно. Но я вижу.

Когда глаза привыкают к темноте, я вижу каждого блюхера и их острые головки. Они тянутся вверх. Пьют дождь. Прямо как Гайя любила делать. А вижу я их потому, что они сияют. Это неяркий свет. Похоже на звездочки, которые лепишь к потолку, а они светятся в темноте. Может даже более тусклый. Но этого света достаточно. Я посидел на подоконнике пару минут и смог их разглядеть.

Потом я замечаю странное. Я понимаю, что деревья тоже сияют. Не так ярко, как блюхеры, но все же сияют. Я вглядываюсь и вижу, что светятся даже кусты и трава. Все растения, а не только блюхеры.

Они теперь связаны. Они стали частью блюхеров, а блюхеры стали частью их.

От сияющего мира у меня кружится голова. Хотя я боюсь блюхеров, и мне ужасно жаль всех людей, которые из-за них погибли, этой ночью они прекрасны. Деревья, трава и кусты теперь разделяют эту красоту.

Какой-то части меня хочется, чтобы мы могли существовать вместе. Чтобы споры не убивали нас, забираясь нам в горло. Чтобы мы жили в деревянных домах, которые блюхеры не могут есть.

Это глупая мысль. Я тут же ее прогоняю. Будто задуваю свечи на праздничном торте.

Глава 53

Спать некогда. Откуда-то в голове появляется строчка стихотворения. Обычно я стихотворения не понимаю, но это осталось со мной надолго. Или одна строчка, по крайней мере: И много миль, пока усну… и много миль, пока усну.

Я даже не знаю, насколько миля длинная. Как коридор в башне? Или как десять двухэтажных автобусов? Может быть, длиннее. Мили за милями. Звучит далеко. Когда я спускаюсь в подвал, мне кажется, я столько и прохожу. Мили за милями.

И вот я там, собираюсь позвать остальных, когда слышу их голоса из-за двери, а потом кое-что меня останавливает. Смех. Это странный звук. Он эхом отскакивает от стен, а я не могу понять, зачем кому-то смеяться, когда мы в опасности.

Потом я слышу Дори.

– Милая, не плачь, – приказывает она, но по-доброму. – Нужно подумать, что нам делать. Нужен новый план. Нельзя отчаиваться. Еще не время. Подумай об Ади. Мы вытащим его отсюда, чего бы нам это ни стоило.

Я выключаю фонарик и прижимаюсь к стене, не двигаясь и вслушиваясь в темноту.

– Они уже в доме, Дори, – говорит Бен. – Что нам остается делать? В воздухе споры. Мы можем запечатать нижние этажи, но они все равно проберутся.

– Бен прав, – говорит Оби. – Нам не хватит соли. Остается только закидать оставшейся солью того, что в трубах, забраться на верхние этажи и потом… потом…

– Ждать спасения. Они придут. Придут. Ты слушал радио сегодня? Они что-нибудь упоминали? – говорит Дори.

– У них встреча сегодня вечером, кажется. Но они считают, что выживших нет. Они не знают, что мы здесь, – говорит Оби.

Наступает долгая пауза. Слышно только, как мама плачет. Но уже тише.

– Надену-ка маску да посолю этого блюхера, – говорит Оби. – Который лезет по водопроводу. – Он почти усмехается. – Никогда бы не подумал.

– Но там же споры, Оби, – говорит мама. – Скоро они будут в воздухе.

Я представил, как Оби поворачивается к ней, как когда-то повернулся ко мне. Когда я рассказал ему про Гайю и свет в башне.

– Мы должны попытаться их остановить, – сказал он. – Для Ади.

И тогда я тихонько ухожу, распределяя вес на всю ступню, как при игре в тишину, и бесшумно возвращаюсь в квартиру. Им не нужно знать, что я все слышал.

Несмотря на ситуацию, я немного злюсь за то, что они не рассказали мне про радио. После всего услышанного, когда блюхеры лезут в башню по водопроводу, я расстраиваюсь из-за радио. Трудно объяснить почему.

Чувствую себя исключенным, наверно. Брошенным. Еще одна мысль, которую надо распутать и выкинуть. Потому что я услышал еще одну важную вещь: как далеко они готовы зайти, чтобы меня защитить?

Странно, но по их голосам казалось, что они хотят спасти меня гораздо больше, чем самих себя. Даже если они не могут на самом деле. Но Дори все равно верит, что нас спасут. А Оби пойдет в комнату со спорами, чтобы дать нам шанс выжить.

И я держусь за эту мысль, и мне хочется плакать, но еще больше хочется никогда не забывать, на что люди идут ради близких.

Глава 54

Оби сказал, что у нас почти закончилась соль, так что я иду на верхние этажи и собираю все найденные пачки в мешок. Когда он заполняется, несу его вниз. Держать приходится двумя руками.

– Ади! Ади! – Я слышу, как мама бежит вверх по лестнице и зовет меня. – Ади! Ади!

– Я здесь, мам! – кричу я. Она подбегает и обнимает меня так крепко, что я боюсь сломаться.

– Кое-что случилось, Ади, – говорит мама. – В водопровод пробрался блюхер. Они в здании.

Я вижу следы от высохших слез на ее лице и белые разводы, где она вытирала их рукой.

– Тебе нужно надеть маску, – продолжила она. – На всякий случай.

– Ты о чем? У нас всего две. Зачем мне ее надевать?

– Спускайся вниз. Мы объясним, что будем делать.

Я не хочу надевать маску.

Мне понятно, чего хочет мама. С маской я точно буду в порядке. Но я не хочу ее надевать, когда другие не будут. Больше не хочу, чтобы они меня защищали. Я хочу им помочь.

– Я не пойду вниз, мам.

Мама выглядит так, будто я ударил ее по лицу. Это первый раз, когда я отказываюсь делать то, что она сказала.

– Отнеси этот мешок соли вниз к остальным, а я пока соберу еще.

Я протягиваю маме мешок. Она сомневается.

– Нам нужна соль, мам. Отнеси ее вниз, а я принесу следующий.

– Нет, – говорит мама.

Я начинаю ее умолять, как вдруг вижу блеск в ее глазах.

– Нет, – повторяет она. – Я поднимусь за следующим.

Мама смотрит на меня, почти улыбаясь, забирает мешок и бежит вниз. Она едва не спотыкается, но тащит его за собой. Мешок ударяется о каждую ступеньку. Мне надо спешить.

Я бегу наверх, наполняю еще один мешок солью. Он не заполняется до конца, так что я вновь хожу по квартирам. В темноте я натыкаюсь на стулья и распахиваю двери, но на кухнях почти ничего не осталось. Мне кажется, я плохо ищу и начинаю паниковать.

Я вспоминаю слова Дори. Что скучать по кому-то хорошо. Это значит, что человек тебе небезразличен. Но если я не увижу Гайю, это будет плохо. Мою грудь словно пронзает нож.

Я все ищу соль – пачки, солонки, хоть что-нибудь, – а по щекам текут слезы. «Это не может быть конец, – думаю я. – Я не хочу. Я не верю, что больше никогда не увижу Гайю».

Я хватаю упаковки и банки, но от слез все плывет, и я не могу прочитать, что на них написано.

Глава 55

– Ади, это не обсуждается. Первая же трещина – и ты надеваешь маску и уходишь отсюда. Так далеко, как сможешь. Уходи, беги, если можешь, не останавливайся. Слышишь меня? – Оби все говорит и говорит, но на меня не смотрит. Он ходит туда-сюда по комнате, уставившись в пол. – Когда увидишь вертолет спасателей, возьмешь вот эти фейерверки, вставишь в землю, подожжешь вот этими спичками и убежишь подальше, пока они не перестанут взрываться. Тогда вертолет тебя отыщет. Хорошо?

Оби собрал сумку с фейерверками и едой, а еще рюкзак с серебряным баллоном кислорода. У нас остался только один. После моего приключения на улице, когда я нашел Голубя, во втором почти не осталось кислорода, и Оби израсходовал его до конца, пытаясь убить блюхера в водопроводе.

Бен с мамой высыпают остатки соли в окна, поэтому остались только я, Оби и Дори. Как в первый день, когда я нашел воду.

– Дори, пожалуйста, скажи ему.

Я отказываюсь отвечать Оби. Я не уйду из башни без них. Не уйду.

– Ади, – говорит Дори. – Ади, пожалуйста, посмотри на меня.

Я смотрю в ее доброе, знакомое лицо.

– Ты знаешь, почему мы с Оби не уехали, когда уезжали остальные?

– Нет.

– Из-за тебя. Мы знали про тебя и твою маму. И когда вы не уехали, мы тоже решили остаться. Мы не боялись блюхеров. Нам было все равно, что с нами случится. Посмотри на нас. Эти морщины не просто так. Мы с Оби прожили замечательные жизни, и благодаря тебе они стали еще более замечательными. Ади, милый, ты должен идти один. Я знаю, что ты этого не хочешь. Но ты должен дать себе последний шанс. Это все, чего мы хотим. Я, Оби, Бен. И особенно твоя мама. Я знаю, что ты по кому-то скучаешь. Я же права? Там, снаружи, кто-то есть. Так ступай и найди этого человечка. Мы не можем пойти с тобой. Мне очень-очень жаль, но мы не можем. Остался только один баллон с кислородом, и он твой, Ади. Он твой. Я знаю, что ты сможешь, потому что снаружи есть кто-то, кого ты хочешь увидеть. Пришла пора его найти.

На меня накатывает усталость. Она закрывает глаза и сжимает горло. Я слышу чей-то резкий вздох и понимаю, что он мой.

Я плачу и плачу.

И понимаю, что должен идти.

Глава 56

– Закончилась, – сказал по возвращении Бен.

Я заметил, как Дори слегка кивнула маме, когда та вошла. Мама подбежала ко мне и заключила в крепкие объятия. Я снова испугался, что сломаюсь.

– С тобой все будет хорошо, все будет хорошо, – говорит мама. Она уткнулась мне в волосы, и ее голос звучит приглушенно, но я слышу, что она плачет.

– У нас мало времени, – говорит Оби, выглядывая из окна. По стеклу бегут капли дождя.

Оби помогает мне надеть рюкзак, а мама снимает свой шарф.

Я знаю, что сейчас мне придется надеть маску, и я не смогу внятно говорить, но пока у меня есть шанс, я не знаю, что сказать. Я не умею прощаться.

Оказывается, не стоило об этом переживать.

Мама накидывает на меня шарф, как вдруг стены начинают дрожать. Оби хватает маску, натягивает ее мне на голову и принимается заматывать скотчем. Он не смотрит мне в лицо, только на маску. Потом обматывает меня шарфом, так что видны только глаза.

Фотографии падают со стен и разбиваются об пол. Я закрываю глаза. Неужели башня развалится? Неужели это конец?

– Удачи, парень, – слышу я голос Оби.

Дрожь остановилась. Башня стоит. Я не падаю на пол. Оби пихает мне в руки фонарь и пачку фейерверков. Сквозь звон в ушах я слышу Бена:

– Прощай, Ади!

– Доброй дороги, Ади, – говорит Дори.

Мама тянет меня в коридор.

– Нет времени, милый, ступай, – говорит она и толкает меня на лестницу. – Уходи. – Ее голос дрожит от слез. – Беги, Ади! Уходи! – кричит она.

Я отворачиваюсь, но перед тем, как закрываются двери, я слышу ее последние слова:

– Я люблю тебя, Ади. Я очень-очень тебя люблю.

Двери захлопываются, и я остаюсь один.

Глава 57

Я спускаюсь на нижние этажи. На стенах видны трещины. Пока они длинные и тонкие, словно паутина, но, кажется, расширяются с каждым моим шагом.

Голова болит. Я хочу вернуться, но ноги несут меня в подвал. Я прохожу мимо крохотной спальни Оби, отрываю кусок пластика от стен. Мне кажется, что я робот. Я почти не думаю, просто делаю.

Я стою перед дверью на улицу. Не мешкая, я берусь за ручку и толкаю. Что-то мешает двери открыться полностью. Высокий блестящий блюхер, тянущийся в башню.

Я протискиваюсь между ним и дверью.

Вокруг одни блюхеры. Их так много, что между ними нельзя пройти. С трудом я прокладываю путь, ищу зазоры между стволами, но я окружен. В ловушке. Я в лесу блюхеров, и выхода нет.

А потом я слышу звук, который не слышал уже очень давно. Я не сразу вспоминаю, что это. Похоже на стук сердца. Ровный и сильный. Только быстрее и громче.

Вертолет. Рядом. Прямо надо мной. Нас пришли спасать, как обещал Оби, как надеялась Дори.

Я смотрю наверх и вижу его! Он там! Висит над верхушкой башни и ждет. Ждет, пока мы доберемся до крыши. Пока залезем внутрь. Хочет нас спасти.

Я бегу обратно в башню, но не могу найти дверь. Ее не видно за густыми зарослями блюхеров, которые пожирают наш дом.

Я не знаю, как вернуться.

Выхода нет.

Глава 58

– Иди на мой голос, Ади, – сказала Гайя. – Я здесь.

Мы играли в жмурки, но не в такие, где тебя толкали другие дети. Играли только вдвоем. Мне нужно было найти Гайю, следуя за ее голосом.

– Ади, Ади, я здесь, – повторяла Гайя.

Я неуверенно пошел в направлении звука, выставив перед собой руки.

Я почувствовал что-то твердое.

– Да, нашел, – сказала она, стянула с моих глаз повязку, и я увидел ее озорную улыбку…

Я стою на улице, ищу глазами дверь и, кажется, слышу, как меня зовут. Я двигаюсь на звук, протискиваясь рядом с высоким блюхером. Останавливаюсь и слушаю. Слышу опять. Пробираюсь дальше между парочкой блюхеров, снова замираю.

Я точно слышу свое имя и двигаюсь в направлении звука. Наконец я вижу черную дверь, пробираюсь под блюхером и оказываюсь внутри башни.

Я бегу.

Слышу мамин голос. Ади, Ади, Ади.

Я взлетаю по лестнице, стягиваю с лица маску и бросаю рюкзак, чтобы было легче бежать.

Мы так быстро несемся навстречу друг другу, что при столкновении едва не падаем. Обнимаемся секунду и снова бежим.

Мама хватает меня за руку и не выпускает. Она сильнее и тянет меня за собой. На мгновение я вспоминаю, как боялся, что это мне придется тащить ее из башни, и ускоряюсь.

Мы бежим, бежим, бежим. Вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Нет времени спрашивать, где Дори, Оби и Бен, сбегал ли кто-нибудь за Голубем, будем ли мы в порядке. Мама тянет меня наверх, туда, где шумит вертолет.

Дверь на крышу уже открыта. Вертолет грохочет так сильно, что у меня сотрясается голова. По нам бьет дождь, я едва могу открыть глаза.

Вдруг мама перестает меня тянуть и выпускает мою руку. Она замирает прямо у дверного проема, будто кто-то нажал на паузу и она не может двигаться дальше.

– Мам! – кричу я, но меня вряд ли слышно. – Мама!

Ее лицо обвисло, словно восковое, глаза потускнели.

– Пожалуйста, мам, – говорю я. – Пойдем.

Я беру ее за руку и крепко сжимаю. Сначала ее пальцы безжизненны, но потом я чувствую, как мама сжимает мою руку в ответ. Я поднимаю взгляд. Она смотрит на вертолет, сощурив глаза. Вместе, плечом к плечу, мы перешагиваем через порог. На улице ветер дует нам в лицо, заставляя зажмуриться.

Вертолет повис в воздухе рядом с домом. Чтобы забраться в него, нужно переступить через небольшой зазор между ним и крышей. Внутри сидят Оби, Дори и Бен, улыбаются и протягивают нам руки.

Я иду первым. На одно головокружительное мгновение я бросаю взгляд вниз. Вниз, вниз, вниз. Земля так далеко. Вижу серебристо-синий блеск блюхеров, пробравшихся в башню, – и я внутри. Дори меня обнимает. Я оглядываю кабину, пытаясь найти Голубя.

– Где Голубь? – кричу я, но за грохотом вертолета меня никто не слышит. – Где Голубь? – кричу я снова. – Где Голубь?

Только Оби замечает, что я пытаюсь что-то сказать. Он наклоняется поближе, и я кричу ему прямо в ухо. Его лицо принимает обеспокоенное выражение, но на меня он не смотрит. Мама забирается внутрь, а Оби просто встает и спрыгивает обратно на крышу. Теперь все что-то кричат, но слов разобрать невозможно. Никто, кроме меня, не знает, куда пошел Оби. Он убегает в открытую дверь и не оборачивается.

Я пытаюсь бежать за ним. Это я должен был идти. Но мама с Дори держат меня крепко. Мне остается только кричать, чтобы Оби вернулся.

Но меня не слышно. За грохотом вертолета ничего не слышно.

Глава 59

Помните, я говорил, что, когда надо мной взрывался блюхер, время словно остановилось? Я думал тогда, что это самое долгое мгновение в моей жизни. Беру свои слова назад. Самым долгим было ожидание Оби.

Я не знаю, сколько времени ему потребуется. Пять минут или час – все кажется вечностью.

Помню, в школе я узнал, что в году 365 дней, в одном дне двадцать четыре часа, в одном часе шестьдесят минут, а в одной минуте шестьдесят секунд. Сейчас каждая секунда похожа на час, каждая минута – день.

Я не могу отвести взгляд от двери. Я всей душой желаю, чтобы оттуда наконец вышел Оби. Несмотря на это, проем пуст. Все молчат. Только грохочет вертолет и стучат наши сердца.

А потом случается вещь, от которой мне становится плохо от живота до головы и кончиков пальцев. Крыша движется. Раздается низкий, кошмарный стон. Башня разваливается.

Как раз в то мгновение, когда крыша начинает крениться, в дверном проеме появляется Оби, прижимая к груди маленький серый комок. Голубя.

Пилот вертолета пытается удержать нас на одном уровне с разваливающейся крышей, но зазор между нами и башней теперь гораздо больше. Оби бежит. Быстро. Он швыряет нам Голубя, и тот мягко приземляется в кабину.

Потом прыгает сам Оби. Он отталкивается от крыши, и она уходит вниз. Здание падает. Вертолет дергается в сторону, а Оби летит. Летит в пространстве между нами и падающей башней.

Я вижу его лицо. Он не боится и не паникует. Он спокоен. И счастлив, наверно. Счастлив. Я знаю, что это странно, но мне так показалось.

Он бы наверняка упал. Рухнул бы вниз, как тельца голубей, которые выкидывали мы с Дори. Или медленно полетел бы к земле, как перышко.

Легко и свободно кружась в воздухе.

Но Оби не падает.

Вертолет дергается вниз, и Оби врезается в длинные полозья у него под брюхом, похожие на ноги, и умудряется зацепиться за них рукой. Мама и Бен тянутся вниз и втягивают его в кабину, прямо в наши объятья.

Вертолет поднимается в небо, под нами рушится башня, а мы прижимаем Оби к себе. И крепко держим друг друга.

Часть третья. После

Глава 60

В начале дороги есть такая точка, с которой можно разглядеть синюю полоску моря над крышами домов. Ее не видно в туман или в дождь, но в остальные дни мы с Гаей всегда останавливаемся ее посмотреть.

Сегодня она там есть. В смысле, она всегда есть, но сегодня ее видно. Она блестит в лучах солнца.

Весь оставшийся путь мы с Гайей идем рядом. Она рассказывает о школе, а я по большей части молчу. Иногда мне нравится просто послушать ее голос.

Мы идем домой коротким путем, мимо парочки магазинов и вдоль шумных улиц. На тротуарах так много людей, что иногда приходится идти друг за другом, но если есть место, мы всегда встаем плечом к плечу. Гайя не замолкает ни на минуту.

Когда мы только переехали сюда, я не мог ходить этой дорогой, потому что люди узнавали меня и пытались со мной заговорить. Иногда это были хорошие люди, которые хотели просто пожать мне руку, а иногда они мне не нравились. Тогда Гайя нашла длинный путь до школы, где людей было меньше.

После нашего спасения мы стали немного знамениты. Многие хотели взять у нас интервью, но Оби сказал как-то раз, что лучше б он остался в башне, чем показался журналистам, и после этого нам расхотелось с ними общаться.

Оби был прав, когда говорил, что кто-то еще может подумать про использование соли для борьбы с блюхерами. Это поняли вскоре после того, как все уехали из города, так что, несмотря на все страхи о загрязнении, блюхеры не смогли выбраться из Лондона.

Это был единственный город, который они разрушили. Из тех, кто остался, не выжил никто, кроме нас.

Голубь в порядке. Хотя у нас теперь живет собачка по имени Олли, которой он не особо рад. Мама гуляет с ней каждое утро и вечер.

Мы не говорим о том времени, когда мама не выходила на улицу, но мне кажется, такого больше не будет.

Мы часто видимся с Беном. Он любит гулять с мамой и Олли по вечерам. Я сказал ему как-то, что ему тоже нужно завести собаку, но он ответил, что ему нравится Олли, и он пока будет гулять с ними.

Но чаще всего я вижусь с Гайей.

После Лондона мне хотелось попасть всего в одно место. Туда, где была Гайя. И мы все остались здесь жить.

Мы часто обедаем вместе: Оби, Дори, Бен, мама и я. Как в те дни, когда мы жили в башне. Мы все так же едим голубей, но теперь мы их жарим или печем пироги. Дори была права – получается очень вкусно.

Сегодня мы все собираемся на ужин, и Гайя тоже. Она часто заглядывает на наши посиделки. Иногда мы сидим вот так все вместе вокруг стола у Дори, и я почти забываю, что Гайи не было с нами раньше. Ей все нравятся, а она нравится всем. На прошлой неделе она даже поймала своего первого голубя. Но есть его не захотела. Отпустила так быстро, что Дори не успела достать сумку. Гайя сказала, что сделала это случайно, но я видел, как она подняла голубя к небу и дала ему улететь.

Мы с Гайей теперь в разных классах, но это неважно. Мы ходим домой вместе и встречаемся на выходных. И живем на одной улице, но не в башнях. Сейчас мы подходим к ее дому.

На подоконниках цветут ноготки. Из-за их яркого желтого цвета мне кажется, что это самый радостный дом на улице. Мы прощаемся у калитки, и я смотрю, как Гайя идет к двери. Она всегда оборачивается и улыбается и только потом заходит внутрь. Я ухожу, когда за ней закрывается дверь.

Мой дом отсюда недалеко. Я как-то считал шаги и насчитал шестьдесят восемь. Слишком большое число. Мне кажется, наши дома стоят совсем близко.

Голубь ждет меня, сидя на заборе. Он пищит и прыгает мне на плечо, как делал в башне.

Она теперь далеко. Иногда мне кажется, что я скучаю, а потом думаю, что больше никогда не хочу туда возвращаться. Не знаю, каким словом описать это чувство.

Мне понравилось жить у моря. Мне нравится его соленый запах. Он напоминает мне о том, что защищало нас все это время. И мне нравится его синева.

Иногда в голове возникает картинка, где меня поглощает серебристо-синяя масса. Приходится напоминать себе, что это не наяву. Что вижу я всего лишь море.

Content

Полли Хо-Йен
Мальчик в башне

Часть первая. До

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть вторая. Сейчас

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть третья. После

Глава 60