Черные крылья Ктулху

Истории из вселенной Лавкрафта

Предисловие

Перевод В. Дорогокупли

Тот факт, что столь разные авторы, как Хорхе Луис Борхес и Хью Б. Кейв{1}, Томас Пинчон{2} и Брайан Ламли{3}, обращались к творчеству Г. Ф. Лавкрафта, предполагает по меньшей мере наличие в нем тем и мотивов, способных заинтересовать самый широкий круг лиц — от высоколобых интеллектуалов до любителей примитивных ужастиков. В свое время вокруг Лавкрафта сформировалась группа коллег и учеников: Кларк Эштон Смит{4}, Роберт Ирвин Говард{5}, Август Дерлет{6}, Дональд Уондри{7}, Роберт Блох{8}, Фриц Лейбер{9} и многие другие, — которые с готовностью перенимали его стиль и манеру повествования, а также заимствовали элементы его постоянно эволюционирующей псевдомифологии. В ряде случаев Лавкрафт расплачивался той же монетой, используя некоторые их выдумки в собственных текстах. После смерти Лавкрафта в 1937 году его произведения — сначала издававшиеся в твердом переплете издательством «Arkham House», а затем на протяжении семидесяти лет выходившие в мягких обложках миллионными тиражами и переведенные на тридцать с лишним языков — продолжали подпитывать воображение новых поколений авторов, работавших прежде всего (но отнюдь не только) в жанрах хоррора и научной фантастики.

Что же именно в творчестве Лавкрафта производит столь сильное впечатление на других писателей? Одно-два поколения назад ответить на этот вопрос было бы несложно: это своеобразный, весьма изощренный стиль в сочетании с причудливой теогонией Ктулху, Йог-Сотота, Ньярлатхотепа и иже с ними. Но сегодня ответ уже не столь очевиден. К счастью, мы уже прошли этап, когда лавкрафтовский стиль служил объектом для подражания — и дело не в том, что стиль этот чем-то плох; просто он настолько тесно переплетен с его идеями и мировосприятием, что подражание становится попросту невозможным либо абсурдным. Это было бы сродни имитации характерной палитры какого-нибудь художника без малейших попыток скопировать его модели или пейзажи. То же касается и псевдомифологии, которую Лавкрафт совершенствовал от рассказа к рассказу и которая являет собой квинтэссенцию его космоса в такой степени, что любое упоминание имени божества или названия места без подведения прочной философской базы (о чем он всегда заботился) может разом превратить уважительную стилизацию в жалкую карикатуру. Следует отметить, что во многих рассказах данного сборника вообще не упоминаются имена или названия, связанные с Лавкрафтом, что не мешает всем этим произведениям оставаться лавкрафтианскими по своей глубинной сути. Собственно, сама идея создания «пастишей» — непосредственных дополнений или обработок его идей и сюжетов — давно уже себя исчерпала. Сейчас авторы предпочитают реализовывать собственные замыслы в своем оригинальном стиле. Проблематика наших дней диктует применение соответствующего, современного языка, однако ключевые положения Лавкрафта — «космицизм», ужасы человеческой и вселенской истории, пленение человеческого разума чужеродными силами — остаются не менее значимыми и даже удивительным образом приобретает новую актуальность в свете таких масштабных событий, как глобальное потепление или продолжающееся исследование дальнего космоса.

Введение к статье «Сверхъестественный ужас в литературе», откуда я взял название данной книги, задумывалось Лавкрафтом как общая формула, применимая к лучшим произведениям этого жанра с начала времен и по сей день; однако фразы типа «читателя охватывает чувство запредельного страха» или «не скребутся ли в окно богомерзкие пришельцы из расположенных за гранью Вселенной миров» намекают на то, что формула эта относится прежде всего к его собственному творчеству. Стержнем этого творчества, по признанию самого Лавкрафта, был «космицизм» — термин, впервые употребленный в его ныне широко известном письме к Фарнсуорту Райту{10} от 5 июля 1927 года в связи с повторной отправкой в журнал Weird Tales концептуальной повести «Зов Ктулху»: «Все мои истории основаны на постулате о несостоятельности либо ничтожности обычных человеческих законов и интересов перед лицом бесконечного космоса». Именно эти слова побудили меня при составлении данного сборника принимать к рассмотрению и рассказы, не связанные напрямую с «мифами Ктулху». Нетрудно заметить, что некоторые авторы здесь обыгрывают другие лавкрафтовские сюжеты, в лучшем случае имеющие лишь касательное отношение к этим мифам. Тот факт, что трое авторов (Кейтлин Р. Кирнан, В. Х. Пагмир и Брайан Стэблфорд) пошли по пути оригинальных и очень разных вариаций на тему «Модели Пикмана» — рассказа, по общему мнению, если и связанного с «мифами Ктулху», то лишь в минимальной степени — демонстрируют возможность отдать дань легендарным Ктулху или Аркхэму даже без упоминания о них в самом тексте. Как раз по этой причине я тщательно выбрал подзаголовок: «Истории из вселенной Лавкрафта».

Что интересно, некоторые из этих историй представляют собой неординарное сочетание лавкрафтианских ужасов с произведениями, казалось бы, совсем иного рода: брутальным детективом («Младшие демоны» Нормана Партриджа), историей психологического террора («Жестокость, дитя доверия» Майкла Циско), современными городскими легендами с депрессивно-криминальным уклоном («Хватка спрута» Майкла Ши и «Метки» Джозефа С. Пулвера). Это наводит на мысль, что лавкрафтианские средства выражения вполне совместимы с очень разными авторскими стилями, убедительными доказательствами чему могут служить «There Are More Things» («Есть многое на свете») Борхеса и «На день погребения Моего» Пинчона. Впрочем, даже произведения сборника, наиболее близкие к оригиналам Лавкрафта, отмечены новаторским подходом и свежестью авторского взгляда. Так, Николас Ройл в рассказе «Роттердам» возвращается на место действия лавкрафтовского «Пса», но, помимо данного обстоятельства, мало что в этой утонченно-атмосферной истории напоминает всемерно нагнетаемый ужас первоисточника.

Отчетливое чувство места, бывшее неотъемлемой частью как личных, так и литературных воззрений Лавкрафта и придавшее поразительную реалистичность вымышленным городам вроде Аркхэма или Инсмута, характерно и для многих рассказов данного сборника. Сан-Франциско в «Хватке спрута» Майкла Ши, пустыни Юго-Запада в историях Дональда Р. и Молли Л. Берлсонов, тихоокеанский Северо-Запад Лэрда Баррона и Филипа Холдемана описаны живо и ярко, в духе лучших новоанглийских вещей Лавкрафта, и описания эти так же надежно основаны на личном опыте авторов. Конечно, было бы неверным утверждать, что эти писатели всего лишь переместили топографическое правдоподобие Лавкрафта в иные, выбранные ими регионы; скорее, их внимание к деталям ландшафта обусловлено пониманием того, в какой степени историческая и топографическая насыщенность текстов Лавкрафта позволяет — быть может, парадоксальным образом — передавать ощущение космического размаха даже лучше, чем это удавалось Эдгару По при описании всяких фантастических мест.

Одним из самых примечательных явлений последнего времени — хотя его истоки можно проследить вплоть до 1921 года, когда Эдит Минитер под псевдонимом Мистер Гудгилл опубликовала остроумную пародию «Фалько Оссифракус»{11}, — стало превращение самого Лавкрафта в героя чужих произведений. Еще при жизни многие поклонники воспринимали его как фигуру почти мифическую: мрачный, изнуренный отшельник с вытянутым лицом и впалыми щеками, одиноко бродивший по улицам ночного Провиденса, как поступал его кумир По почти столетием ранее. Разумеется, такая характеристика не лишена серьезных изъянов (исследуя историю двухлетнего пребывания Лавкрафта в Нью-Йорке, можно узнать, каким общительным и разговорчивым он бывал на собраниях клуба «Калем»{12}) — однако этот образ удачно согласовывался с лавкрафтовскими текстами, формируя воображаемый портрет «истинного» сочинителя хоррора. Будучи материалистом и атеистом, Лавкрафт вряд ли одобрил бы собственное возрождение в виде призрака, как это происходит в рассказе Джонатана Томаса «Манящий Провиденс», но ему наверняка пришлось бы по душе проявляемое автором внимательное и бережное отношение к его родному городу. «Сюзи» Джейсона ван Холландера извлекает из небытия мать Лавкрафта и делает ее в какой-то мере ответственной за уникальные черты лавкрафтовского воображения, особо проявившиеся уже после ее смерти. Не поддающийся четкой классификации рассказ Сэма Гэффорда «Кочующие призраки» разрушает барьеры между психологическим хоррором и сверхъестественными ужасами, а то и между художественным вымыслом и реальностью — пронзительная горечь и ощущение неумолимости рока, которыми наполнена эта история, перекликаются с участью многих злосчастных персонажей Лавкрафта.

На первый взгляд может создаться впечатление, что рассказы из этого сборника слишком сильно различаются по тону, стилю, настроению и атмосфере, образуя в совокупности нечто хаотичное. Но если даже и так, это лишь подчеркивает широту охвата, демонстрируемую лавкрафтианской литературной традицией. Также это является свидетельством того, насколько разными путями современные авторы приходят к Лавкрафту, чтобы воспользоваться его творчеством как краеугольным камнем для своих собственных оригинальных произведений. Если все обстоит таким образом, мы вполне можем рассчитывать на сохранение устойчивого интереса к Лавкрафту со стороны как читателей, так и авторов на протяжении всего двадцать первого века.

С. Т. Джоши

Еще одна модель Пикмана (1929)

Кейтлин Р. Кирнан

Перевод С. Лихачевой

Кейтлин Р. Кирнан — один из самых популярных и успешных современных авторов, работающих в жанре хоррора. Из-под ее пера вышли сборники коротких рассказов «К Чарльзу Форту с любовью» (To Charles Fort, with Love, 2005) и «Истории боли и чудес» (Tales of Pain and Wonder, 2000; испр. изд. 2008) и романы «Шелк» (Silk, 1998; удостоен премии Барнз & Славное Первое Плавание — за лучший дебютный роман), «Порог» (Threshold, 2001), «Низкая красная луна» (Low Red Moon, 2003), «Убийство ангелов» (Murder of Angels, 2004) и «Дочь Псов» (Daughter of Hounds, 2007). Также Кирнан написала роман по сценарию современного фильма «Беовульф» (HarperEntertainment, 2007). Четырежды лауреат премии Международной гильдии ужаса.

Кинематограф я никогда не жаловал — мне куда больше нравится театр, я всегда предпочту живых актеров мельтешащим аляпистым призракам, увеличенным и расплесканным по стенам темных прокуренных залов со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Я, по-видимому, так и не сумел отрешиться от знания о том, что мнимая динамика — это на самом деле оптическая иллюзия, хитроумная последовательность неподвижных образов, сменяющихся перед моим взором с такой быстротой, что я вижу движение там, где его на самом деле нет. Но в течение нескольких месяцев, перед тем как я наконец-то познакомился с Верой Эндекотт, меня, несмотря на эту давнюю предвзятость, все чаще и чаще влекло в бостонские кинотеатры.

Самоубийство Тербера{13} потрясло меня до глубины души, хотя, оглядываясь назад, я понимаю — задним-то умом всяк крепок, а толку? — что у меня должно было хватить присутствия духа, чтобы предвидеть подобный исход. Во время войны — La Guerre pour la Civilisation[1], как сам Тербер ее частенько называл, — друг мой служил в пехоте. Он участвовал в Сен-Миельской операции{14}, когда генералу Першингу так и не удалось отбить у немцев Мец. Тербер остался в живых — и не прошло и двух недель, как уже изведал все ужасы Мёз-Аргонского наступления{15}. В начале 1919 года Тербер вернулся из Франции домой — бледным, издерганным призраком того юноши, с которым я познакомился в студенческие годы в Род-Айлендской школе дизайна. Теперь мы общались реже и реже, а если и встречались, разговоры наши то и дело сворачивали с живописи, скульптуры и вопросов эстетики на все то, чего он насмотрелся в грязных окопах и на руинах европейских городов.

А потом еще его упрямая одержимость этим мерзким извращенцем Ричардом Аптоном Пикманом — наваждение, быстро переросшее в то, что лично я счел не иначе как психоневротической фиксацией на чертовом ублюдке и на кощунственных мерзостях, переносимых им на холст. Когда два года спустя Пикман бесследно исчез из своей убогой «студии» в Норт-Энде{16}, эта фиксация только усиливалась, пока наконец Тербер не пришел ко мне с невероятным, кошмарным рассказом. В ту пору я от него лишь отмахнулся — как от бредовых порождений больного разума, не выдержавшего бессчетных ужасов войны, кровопролития и безумия, свидетелями которых Тербер стал на берегах реки Мёз, а потом в глухомани Аргонского леса.

Но я уже не тот, каким был прежде — когда мы с Тербером сидели ввечеру вдвоем в обшарпанном баре близ Фэньюэл-Холла{17} (не помню, как бар назывался, я в него не то чтобы постоянно захаживал). Так же как Уильяма Тербера изменила война и все то, что он пережил в обществе Пикмана, — чего бы уж там ни произошло на самом-то деле, — так изменился и я, изменился целиком и полностью: сперва — из-за внезапного самоубийства Тербера, а затем — из-за киноактрисы Веры Эндекотт. Не думаю, впрочем, что рассудок мой помутился; если понадобится, я готов подтвердить перед судом, что нахожусь в здравом уме, пусть и испытавшем сильнейшее потрясение. Но теперь я поневоле смотрю на окружающий мир иными глазами, ибо после того, что я видел, не может быть возврата к былому, неоскверненному состоянию невинности и благодати. Нет возврата к священной колыбели Эдема, ибо вход охраняют пламенеющие мечи херувимов, и разум не в силах — если только не придут на помощь шок или истерическая амнезия — просто-напросто взять да и позабыть откровения странные и жуткие, явленные мужчинам и женщинам, кои дерзнули задавать запретные вопросы. И я солгу, если стану уверять, будто не понимал и не подозревал, что путь, на который я встал по доброй воле, приступая к своему расследованию после дознания и похорон Тербера, приведет меня туда, где я в итоге и оказался. Я это знал — знал достаточно хорошо. Я еще не настолько низко пал, чтобы уклоняться от ответственности за свои собственные действия и их последствия.

Тербер и я, помнится, встарь спорили о применимости такого литературного приема, как повествование от первого лица: Тербер доказывал его эффективность, а я оспаривал достоверность подобных историй, ставя под сомнение и мотивацию вымышленных авторов, и способность персонажей-рассказчиков вспомнить в точности, подробно и ясно, конкретные разговоры и последовательность событий в стрессовой, зачастую опасной ситуации. Наверное, по той же причине мне трудно воспринимать движущуюся картинку в кино, ведь я знаю про себя, что на самом-то деле она не движется. Я подозреваю, это — свидетельство некоего сознательного нежелания или бессознательной неспособности достичь того, что Кольридж называл «добровольным отказом от недоверия»{18}. А теперь вот я сажусь записать свой собственный рассказ, хотя и свидетельствую, что в нем нет ни единого слова преднамеренного вымысла, и о публикации этих заметок я, безусловно, даже не помышляю. Тем не менее в изложении моем неизбежно встретятся неточности — вследствие объективной ограниченности повествования от первого лица, о которой я уже говорил выше. То, что я сейчас пишу, — это моя добросовестная попытка восстановить события, связанные с убийством Веры Эндекотт и ему предшествующие; именно так текст и следует воспринимать.

Это — моя история, подкрепленная скудными документами, которыми я располагаю. В какой-то степени это и ее история тоже; и здесь же маячат призраки Пикмана и Тербера. Положа руку на сердце, я уже начинаю сомневаться, что, записав ее, обрету исцеление, которого так отчаянно жажду, — что смогу заглушить треклятые воспоминания, ослабить их власть надо мною и, если уж совсем повезет, снова обрету способность засыпать в темноте и покончу с разнообразными одолевающими меня фобиями. Слишком поздно понял я навязчивый страх бедняги Тербера перед туннелями метро и подвалами и теперь могу присовокупить к нему свои собственные страхи, не важно, рациональны они или нет. «Думаю, тебя больше не удивляет, что я избегаю метро и всяческих подвалов», — сказал он мне в тот день в баре. Я-то, понятное дело, удивился — более того, усомнился в нормальности дорогого и близкого друга. Ну, по крайней мере, на этот счет мои сомнения давно развеялись.

На «большом экране» я впервые увидел Веру Эндекотт всего-то-навсего во второстепенной роли в «Женщине моря» Джозефа фон Штернберга{19}, в кинотеатре на Эксетер-стрит. Но мое первое с ней знакомство состоялось куда раньше.

Имя актрисы и ее лицо впервые попались мне на глаза, когда я рылся в бумагах Уильяма: разобраться в них меня попросила Эллен Тербер, старшая сестра, единственная из его родственников, кто еще оставался в живых. Задача оказалась не из простых: в тесной, довольно обшарпанной комнатушке, которую Тербер снял на Хоуп-стрит в Провиденсе, уехав из Бостона, царил настоящий хаос. Повсюду валялись письма, рукописи, журналы, незаконченные работы, включая монографию о фантастическом жанре в искусстве — она-то и сыграла столь значимую роль в сближении Тербера с Ричардом Пикманом тремя годами раньше. Я не слишком-то удивился, обнаружив в этом беспорядке несколько эскизов работы Пикмана, выполненных либо углем, либо пером и тушью. Здесь, среди личных вещей Тербера, они казались довольно неуместными, памятуя, какой ужас, по его же собственным словам, со временем стал внушать ему Пикман. И уж тем более памятуя о заверениях Тербера, будто он уничтожил единственное доказательство, способное подкрепить невероятную историю о том, что он якобы слышал и видел и что забрал из подвальной студии Пикмана.

День стоял жаркий, июль заканчивался, уже почти уступив место августу. Обнаружив эскизы — семь штук в картонной папке, — я унес их в другой конец комнаты и разложил на узкой продавленной кровати в углу. Я был неплохо знаком с работами Пикмана, и, должен признаться, то, что я видел, никогда не производило на меня впечатления столь глубокого, как на Тербера. Да, безусловно, Пикман обладал недюжинным и своеобразным талантом, и, наверное, тот, кто непривычен к образам сатанинским, чуждым и чудовищным, сочтет их и пугающими, и отталкивающими. Я всегда объяснял то, с каким успехом Пикману удается передать сверхъестественное, главным образом его нарочитым сочетанием фантасмагорических сюжетов и строгой, скрупулезной реалистичности стиля. Тербер тоже это отмечал; более того, отдельную главу своей неопубликованной монографии почти целиком посвятил анализу стиля и техники Пикмана.

Я присел на кровать, чтобы рассмотреть наброски как следует; пружины матраса громко застонали под моим весом, и я в очередной раз задумался, с какой стати мой друг довольствовался жильем настолько жалким, когда наверняка мог позволить себе гораздо лучшее. Как бы то ни было, я проглядел рисунки и, по большей части, не усмотрел в них ничего особенно примечательного: должно быть, Пикман подарил их приятелю, а может, Тербер даже заплатил за них небольшую сумму. В двух я опознал эскизы к одному из полотен, упомянутых в тот день в баре на Чатэм-стрит, — к тому, что называлось «Урок»: на нем художник изобразил стаю песьеподобных нелюдей-вурдалаков, обучающих малое дитя (подменыша, как полагал Тербер) трупоедству. Был там еще один, довольно небрежный набросок — как мне показалось, одного из особенно внушительных памятников на кладбище Коппс-Хилл{20} — и еще два неряшливых изображения каких-то сгорбленных, похожих на горгулий тварей.

Но внимание мое привлекли последние два эскиза из папки. Оба, гораздо более завершенные, чем все прочие, представляли собою превосходные рисунки обнаженной натуры; учитывая выбор предмета, я бы усомнился, что автор их — Пикман, если бы не его подпись внизу каждого листа. Ни в том ни в другом не ощущалось ничего порнографического, и, учитывая авторство, это меня тоже изрядно удивило. В тех работах Ричарда Пикмана, что я видел своими глазами, я не обнаружил ни единого свидетельства интереса к женскому телу; в клубе любителей живописи перешептывались, что он-де голубой. Но об этом человеке ходило столько слухов до того, как он исчез, причем многие откровенно сфабрикованные, что я на эту тему особо и не задумывался. Какими бы сексуальными предпочтениями автор ни обладал, эти два эскиза дышали восхищением и свидетельствовали о близком знакомстве с женским телом, явно основанном не только на академических этюдах и не заимствованном из работ других, менее эксцентричных художников.

Пока я рассматривал эскизы обнаженной натуры, думая, что хотя бы эти два, пожалуй, выручат доллар-другой, чтобы помочь сестре Тербера покрыть непредвиденные расходы, вызванные смертью брата, а также и его невыплаченные долги, взгляд мой зацепился за подборку газетных и журнальных вырезок, тоже вложенную в папку. Стопка оказалась преизрядная; я еще тогда предположил и по-прежнему думаю, что Тербер воспользовался услугами специального бюро. Примерно половину составили описания выставок, на которых были представлены и работы Пикмана, по большей части за период с 1921 по 1925 год, до того как его подвергли остракизму и лишили возможности публично выставляться. А вот остальные, по-видимому, были отобраны главным образом из сенсационных и бульварных газет и журналов, таких как «Фотоплэй» или «Нью-Йорк ивнинг график»; и все эти статьи до единой либо были целиком посвящены актрисе по имени Вера Мари Эндекотт, уроженке Массачусетса, либо содержали упоминания о ней. Среди вырезок нашлось и несколько фотографий: ее сходство с женщиной, позировавшей Пикману для двух эскизов обнаженной натуры, не оставляло места сомнениям.

Было что-то такое особенное в ее высоких скулах, в форме носа, в характерной жесткости всего облика — невзирая на красоту старлетки и сексапильность. Позже я подметил нечто общее между ее лицом и лицами «киновампов» и роковых женщин, таких как Теда Бара, Ева Галли, Мюзидора и в особенности Пола Негри{21}. Но, как мне теперь вспоминается, мое первое впечатление от Веры Эндекотт, не искаженное кинообразом (хотя, безусловно, на восприятие повлиял тот факт, что газетные вырезки хранились вместе с работами Ричарда Пикмана, среди личных вещей самоубийцы), было таково: вот — женщина, очарование которой, по всей видимости, не более чем романтический ореол, скрывающий ее истинное, зверское обличье. Странное впечатление, не отрицаю; я сидел в душной комнате пансиона, солнце медленно клонилось к закату, я читал статьи одну за другой, а некоторые перечитывал не по одному разу. Я был уверен: в них наверняка где-нибудь да найдется подтверждение тому, что женщина, изображенная на эскизах, и актриса, которая начала сниматься в киностудиях Лонг-Айленда и Нью-Джерси, прежде чем индустрия переместилась на запад, в Калифорнию, — действительно одно и то же лицо.

По большей части вырезки не представляли собою ничего особенного — обычные киношные сплетни, инсинуации и сенсации. Но тут и там кто-то — предположительно, сам Тербер — подчеркнул отдельные абзацы красным карандашом, и, проанализировав эти строки все вместе, вне контекста сопутствующих статей, я усмотрел любопытную закономерность. По крайней мере, такую закономерность мог себе вообразить либо читатель, который сознательно искал ее и потому был предрасположен ее обнаружить, не важно, существовала она в действительности или нет, либо кто-то вроде меня, кто натолкнулся на эту подборку вырезок из желтой прессы в таких обстоятельствах и в такой атмосфере ужаса, которые вынудили бы читателя провести параллели там, где объективно никаких параллелей и быть не могло. Тем летним вечером я полагал, что одержимость Ричардом Пикманом заставила Тербера свести воедино абсурдно жуткий набор сплетен об этой женщине и что я, все еще оплакивая потерю близкого друга и находясь в окружении незаконченных трудов его жизни, всего-то-навсего обнаружил посреди всего этого беспорядка еще одно из свойственных ему заблуждений.

Женщина, известная кинозрителям как Вера Эндекотт, родилась в весьма своеобразной семье с Северного Берега{22} Массачусетса и, вне всякого сомнения, происхождение свое постаралась скрыть: так, вскорости после прибытия в Форт-Ли в феврале 1922 года она взяла себе сценический псевдоним. Она также измыслила для себя новую биографию и утверждала, будто родом не из сельского округа Эссекс, а из бостонского Бикон-Хилла{23}. Однако уже в 1924 году, вскорости после того, как она впервые сыграла заметную роль (в фильме «Небо под озером» студии «Биограф»), несколько популярных обозревателей принялись публиковать свои подозрения касательно ее предыстории. Ее отца-банкира отыскать так и не удалось и не составило труда доказать, что в Виндзорской школе для девочек она никогда не училась. К 1925 году, после того как она сыграла главную роль в фильме Роберта Дж. Виньолы{24} «Конь-Зима», репортер из «Нью-Йорк ивнинг график» объявил, что на самом деле отцом Эндекотт является некий Искариот Говард Сноу, владелец нескольких гранитных карьеров на Кейп-Энн{25}. Его жена Мейкпис происходила не то из Салема, не то из Марблхеда{26} и умерла в 1902 году, при родах, произведя на свет их единственную дочь по имени не Вера, но Лиллиан Маргарет. Среди вырезок не нашлось никаких свидетельств того, что актриса опровергала эти утверждения или вообще на них отвечала, хотя в Ипсуиче и его окрестностях о семье Сноу и об Искариоте Сноу, в частности, ходила дурная слава. Невзирая на все ее богатство и влиятельность в местных деловых кругах, семья жила нелюдимо; из уст в уста передавались слухи о колдовстве и ведовстве, об инцесте и даже каннибализме. В 1899 году у Мейкпис Сноу родились близнецы, Олдос и Эдвард, но Эдвард появился на свет мертвым.

Вот что содержалось в вырезке из «Киддерз уикли арт ньюз» (от 27 марта 1925 года) — а с этим печатным изданием я был хорошо знаком, ведь именно там имя актрисы впервые называлось в связи с Ричардом Пикманом. «Мисс Вера Эндекотт с Манхэттена» фигурировала в числе приглашенных на премьеру выставки, где были представлены и несколько наименее провокационных полотен Пикмана, хотя об известности актрисы не упоминалось. Тербер обвел ее имя красным карандашом и поставил рядом два восклицательных знака.

К тому времени, как я натолкнулся на эту статью, над Хоуп-стрит уже сгустились сумерки; читать стало трудно. Я прикинул, не включить ли старую газовую лампу у кровати, но вгляделся в полумрак, сгущающийся среди беспорядка и обветшалой мебели неопрятной комнатушки, и меня внезапно охватила безотчетная тревога — даже сейчас мне не хотелось бы назвать ее страхом. Я убрал вырезки и семь набросков обратно в папку, засунул ее под мышку и схватил шляпу со стола, погребенного под пишущей машинкой, стопками бумаг и библиотечных книг и горами немытых тарелок и пустых бутылок из-под содовой. Несколько минут спустя я уже был на улице и, стоя под фонарем, вглядывался в два темных окна комнаты, где неделю назад Уильям Тербер вложил в рот дуло пистолета и спустил курок.

Я только что пробудился от очередного кошмара: они участились, они становятся все более яркими и жуткими; зачастую мне удается проспать за ночь лишь час-другой, не больше. Я сижу за письменным столом, наблюдаю, как по небу разливается серовато-фиолетовый зодиакальный свет, и слушаю, как тикают часы — точно какое-то гигантское заводное насекомое уселось на каминную доску. Но разум мой прочно застрял во сне про затхлый частный кинозал близ Гарвард-Сквер, принадлежащий узкому кружку поклонников гротескного кино, — именно там я впервые увидел «движущиеся» картинки с участием дочери Искариота Сноу.

Об этой группе я узнал от знакомого из фондов Музея изобразительных искусств: он рассказал, что кружок собирается нерегулярно, обычно не чаще чем раз в три месяца, посмотреть и обсудить такие фантастические и противоестественные картины, как «Ведьмы» Беньямина Кристенсена{27}, «Призрак оперы» Руперта Джулиана{28}, «Носферату. Симфония ужаса» Мурнау{29} и «Лондон после полуночи» Тода Браунинга{30}. Ни эти названия, ни имена режиссеров ничего мне не говорили; как я уже отмечал, я кинематограф не жаловал. Это произошло в августе, всего-то две недели спустя после того, как я вернулся в Бостон из Провиденса, по возможности приведя в порядок дела Тербера. Я по-прежнему предпочитаю не задумываться, что за злосчастный каприз судьбы приурочил показ этого, на мой взгляд, нечестивого и заслуженно обойденного вниманием публики фильма к тому самому времени, когда мне случилось обнаружить пикманские эскизы Веры Эндекотт и узнать об интересе к ней Тербера. Картина была снята где-то в 1923–1924 годах. Мне сообщили, что она приобрела дурную репутацию после смерти режиссера (еще одно самоубийство). Спонсоры фильма остались неизвестны; похоже, он так и не продвинулся далее незавершенного предварительного монтажа, который я и видел тем вечером.

Однако взялся я за перо не затем, чтобы написать сухой отчет о том, как обнаружил этот неоконченный фильм без названия, но для того, чтобы попытаться хоть отчасти передать свой сон, который уже начал распадаться на бессвязные, туманные обрывки. Подобно Персею, который дерзнул посмотреть в лицо горгоне Медузе лишь опосредованно, через отражение в своем бронзовом щите, я считаю должным и нужным осмысливать эти события и даже мои собственные кошмары по возможности не напрямую. Я всегда презирал трусость и, однако ж, вглядываясь в прошлое над этими страницами, отмечаю в себе явные признаки малодушия. И не важно, что я ни с кем не намерен делиться своими заметками. Если я не стану писать честно, тогда писать вообще смысла нет. Если это рассказ о призраках (а мне так кажется все больше), так пускай он и будет рассказом о призраках, а не сумбурными воспоминаниями.

Во сне я сижу на деревянном складном стуле в той самой темной комнате, озаренной одним-единственным лучом света из будки киномеханика. Стена передо мною превратилась в окно, глядящее на иной мир или, может, внутрь его, — в мир, лишенный звука и почти всех красок: его палитра сведена к спектру мрачных черных и слепяще-белых тонов и бессчетных оттенков серого. Повсюду вокруг меня — другие зрители, они курят сигары и сигареты и бормочут что-то себе под нос. Я не в силах разобрать, что они говорят, но, если на то пошло, я и не особо пытаюсь. Я не могу оторваться от этой безмолвной гризайлевой сцены, и в мыслях моих ничего другого, почитай, и не осталось.

«Ну, теперь-то ты понимаешь?» — спрашивает Тербер со своего места рядом со мною; я, наверное, киваю, а может, и шепчу что-то в знак подтверждения. Но не отвожу глаз от экрана — не отвожу даже на секунду, чтобы рассмотреть его лицо. Ведь я, чего доброго, столько всего пропущу, если только рискну отвернуться хотя бы на мгновение; кроме того, у меня нет ни малейшего желания смотреть в лицо покойнику. Тербер надолго умолкает, он явно доволен — ведь я нашел дорогу в это место и своими глазами увижу малую частицу того, что в итоге итогов довело его до крайнего предела безумия.

Она здесь, на экране, — Вера Эндекотт, Лиллиан Маргарет Сноу, — стоит у кромки каменистой заводи. Она нага, как на эскизах Пикмана, и поначалу развернута спиной к камере. Узловатые корни и сучья старых, похожих на ивы деревьев низко склоняются над озерцом, их плетевидные ветви задевают поверхность воды и изящно колеблются туда-сюда, потревоженные тем же ветерком, что ерошит коротко подстриженные волосы актрисы. И хотя в сцене этой нет ровным счетом ничего зловещего, она пробуждает во мне такое же благоговение и смутную тревогу, как гравюры Доре к «Неистовому Роланду» и «Божественной комедии»{31}. Ощущается в этой картине напряженное ожидание и предвосхищение чего-то недоброго; я гадаю, что за тонкие, продуманные намеки там разбросаны, чтобы такой, почти идиллический вид рождал предчувствие настолько пугающее.

И тут я осознаю, что актриса держит в правой руке что-то вроде фиала и чуть наклоняет его — так, чтоб содержимое, густая смолянистая жидкость, капала в заводь. По воде медленно расходятся концентрические круги — на мой взгляд, слишком медленно, чтобы быть следствием земных законов физики, так что я списываю их на комбинированные съемки. Едва фиал пустеет или, по крайней мере, перестает осквернять заводь (а я вполне уверен, что заводь и впрямь осквернена), женщина опускается на колени в ил и бурьян у самой воды. Откуда-то сверху, здесь, в одном зале со мною, доносится шум крыльев — точно голубей вспугнули. Актриса полуоборачивается к зрителям, точно и она тоже каким-то образом уловила этот звук. Плеск крыльев быстро стихает, и снова слышится лишь механический стрекот проектора да перешептывания мужчин и женщин, набившихся в затхлую комнатушку. На экране актриса разворачивается обратно к заводи, но я уже успел убедиться, что лицо ее — в точности то же, что на газетных вырезках, обнаруженных в комнате Тербера, то же, что набросано рукой Ричарда Аптона Пикмана. Фиал выскальзывает из ее пальцев, падает в воду, и на сей раз никаких кругов не расходится. Никакого всплеска. Вообще ничего.

Тут изображение начинает мерцать, экран вспыхивает слепящей белизной, и в первое мгновение мне кажется, что кинопленка, по счастью, застряла, так что, может статься, смотреть дальше мне не придется. Но женщина тотчас возникает вновь, и заводь тоже, и ивы, — картина воспроизводится кадр за кадром. Женщина стоит на коленях у края заводи, и мне вспоминается Нарцисс, оплакивающий Эхо или своего утраченного близнеца; и ревнивица Цирцея, отравившая затон, в котором купалась Сцилла; и проклятая леди Шалотт Теннисона{32}, а еще мне снова приходят в голову Персей и Медуза. Самого этого существа я не вижу, вижу лишь неясного, обманчивого двойника, и разум мой цепляется за аналогии, и смыслы, и ориентиры.

А на экране Вера Эндекотт или Лиллиан Маргарет Сноу — та или другая, эти двое всегда были едины, — наклоняется вперед и погружает руку в озерцо. И снова никакой ряби не расходится по гладкой обсидиановой поверхности. Но вот женщина в фильме начинает говорить, ее губы нарочито двигаются, не производя ни звука, так что я слышу лишь невнятное бормотание в прокуренном зале да потрескивание проектора. Именно тогда я вдруг осознаю, что ивы — это вовсе не ивы; все эти изогнутые стволы, ветви и корни — на самом-то деле переплетенные человеческие тела, мужские и женские, и кожа их в точности имитирует слоистую ивовую кору. Я понимаю, что никакие это не лесные нимфы, не дочери Гамадрии и Оксила{33}. Это пленники, это приговоренные души, навечно скованные за грехи свои; какое-то время я могу лишь потрясенно глядеть на беспорядочное смешение рук и ног, бедер, грудей и лиц, на которых бессчетные века оставили отпечаток неизбывной агонии этого искажения и преображения. Мне хочется обернуться и спросить у соседей, видят ли они то же, что и я, и как достигается подобная иллюзия, ибо все эти люди наверняка знают больше меня о прозаической магии кинематографа. Хуже того, тела не вовсе неподвижны; они еле заметно подергиваются, помогая ветру колебать длинные лиственные ветви туда и сюда.

А затем глаза мои снова обращаются к озерцу: оно задымилось, над водой тягуче клубится серовато-белый туман (если это по-прежнему вода). Актриса еще ниже наклоняется над странно неподвижным затоном, и я понимаю, что меня тянет отвернуться. Какое бы существо ни пыталась она призвать или умилостивить в тот запечатленный кинооператором момент, я не хочу его видеть, не хочу узнать его демонический облик. Губы ее по-прежнему шевелятся, руками она помешивает воду, поверхность которой между тем остается гладкой как стекло, словно ее и не тревожили.

Так в Регий по волнам она идет:

Сухой стопою — средь бурлящих вод.{34}

Но одного моего желания недостаточно, и смятения — тоже, и я не отворачиваюсь, либо потому, что околдован наряду со всеми прочими, пришедшими посмотреть на эту женщину, либо потому, что некая глубинная, аналитическая часть моего существа подчинила меня себе и готова рискнуть вечным проклятием в попытке разгадать эту тайну.

«Это всего-навсего кино, — напоминает мне мертвый Тербер с соседнего места. — Чего бы она ни сказала, не забывай: это только сон».

А мне хочется ответить: «Именно это с тобой и случилось, да, милый Уильям? Ты позабыл, что это только сон, и обнаружил, что не в состоянии пробудиться к ясности сознания и к жизни?»

Но я не говорю ни слова, и Тербер ничего к тому не прибавляет.

Не понимая, от чего бежит,

Спасаясь от себя самой, она

Свой страх влачить с собой принуждена.{35}

«Блестяще», — шепчет какая-то женщина в темноте у меня за спиною, и: «Потрясающе», — бормочет кто-то — по-видимому, дряхлый старик. Я не отрываю глаз от экрана. Актриса перестала баламутить заводь, вытащила руку из воды, но все еще стоит там на коленях, неотрывно глядя на черное как сажа пятно, оставшееся на ее пальцах, ладони и запястье. Может, думаю я, за этим она и пришла, за этой отметиной, по которой ее признают, хотя мой сонный разум страшится даже предположить, кто или что отличит ее по такому синяку или кляксе. Женщина шарит в тростниках и во мху и достает кинжал с черной рукоятью, который затем заносит высоко над головою, словно совершая жертвоприношение незримым богам, — и взрезает сверкающим лезвием руку, до того отданную воде. И мне кажется, я наконец понимаю: и фиал, и взбалтывание заводи были лишь приготовительным чародейством перед тем, как принести эту куда более драгоценную дань или искупление. Кровь ее каплет, разбрызгиваясь и раскатываясь по поверхности заводи, как капли ртути по твердой столешнице, и вот нечто начинает понемногу обретать форму и поднимается из сокрытых глубин, и даже без звука понятно, что ивы кричат и раскачиваются, точно во власти ураганного ветра. Мне сдается, что перед распростертой Верой Эндекотт или Лиллиан Маргарет Сноу образуется что-то вроде рта — или влагалище, или слепой безвекий глаз, или некий орган, способный служить всеми тремя сразу. Я по очереди обдумываю каждую из этих версий.

Вот уже пять минут, как я отложил перо и только что перечитал вслух все написанное, пока зодиакальный свет сменялся восходом и первыми безотрадными лучами нового октябрьского дня. Но прежде чем я верну эти страницы в папку с эскизами Пикмана и вырезками Тербера и отправлюсь по делам, к коим призывает меня утро, мне хотелось бы сознаться: то, что мне приснилось и что я занес на бумагу, совсем не совпадает с тем, что я видел в тот день в кинозале близ Гарвард-Сквер. И это отнюдь не весь кошмар, пробудивший меня и заставивший, спотыкаясь, кинуться к письменному столу. Даже притом, что я торопился все записать, слишком многое из этого сна от меня ускользнуло, а ведь сны никогда не повторяют в точности, а порою даже и близко не напоминают то, что я видел на стене в свете проектора, тот обманчивый поток недвижных образов, притворяющихся «оживленными». Вот что я снова и снова втолковывал Терберу, а он никогда не соглашался: любой рассказчик по определению ненадежен. Я не солгал, нет. Но все это не ближе к правде, чем любая другая волшебная сказка.

После того как я пробыл несколько дней в пансионе в Провиденсе, пытаясь навести какой-никакой порядок в хаосе безвременно оборвавшейся жизни Тербера, я стал собирать свое собственное досье на Веру Эндекотт: еще несколько августовских дней я провел, роясь в фондах бостонского Атенеума, публичной библиотеки и библиотеки Уайденера в Гарварде{36}. Я с легкостью воссоздал по кусочкам и историю восхождения актрисы к славе, и скандал, в результате которого она сошла со сцены и пристрастилась к алкоголю в конце 1927 года, незадолго до того, как Тербер пришел ко мне со своими дикими россказнями о Пикмане и подземных вурдалаках. Куда труднее оказалось отследить ее причастность к определенным теософским и оккультным обществам от Манхэттена до Лос-Анджелеса, — а ведь в этих кругах вращался и сам Ричард Аптон Пикман.

В январе 1927 года, после того как предыдущей весной Вера Эндекотт заключила контракт с «Парамаунт пикчерз», в ходе съемок фильма по роману Маргарет Кеннеди «Верная нимфа»{37}, в бульварную прессу стали просачиваться слухи о том, что Вера Эндекотт много пьет и употребляет героин. Поначалу эти голословные заявления вроде бы ничуть не обеспокоили актрису и повредили ее кинематографической карьере не больше, чем когда-то — раскрытие ее настоящего имени, Лиллиан Сноу, или публичное обсуждение ее одиозных родственников с Северного Берега. Затем третьего мая она была арестована — как сообщалось поначалу, всего-навсего во время налета на подпольный бар где-то на Дюранд-драйв, в местечке среди отвесных, поросших кустарником каньонов над Лос-Анджелесом, неподалеку от Голливудского водохранилища и Малхолландского шоссе. Несколько дней спустя, после того как Эндекотт освободили под залог, всплыли куда более странные свидетельства касательно событий той ночи, и к седьмому мая статьи в «Ван-Найс колл», в «Лос-Анджелес таймс» и «Геральд-экспресс» описывали сборище на Дюранд-драйв уже не как подпольный бар, а как нечто куда более жуткое — от «ведьминского шабаша» до «упадочной, кощунственной, разнузданной ведьминской и гомосексуальной оргии».

Но последней каплей стало разоблачение и вовсе чудовищное: журналисты выяснили, что одна из многих женщин, обнаруженная той ночью в обществе Веры Эндекотт, проститутка-мексиканка по имени Ариадна Дельгадо, была доставлена в Голливудский пресвитерианский медцентр — в «Королеву ангелов» — в коматозном состоянии, с многочисленными ножевыми ранениями, от которых пострадали ее торс, грудь и лицо. Дельгадо умерла утром четвертого мая, так и не придя в сознание. Вторая «жертва» или «участник» (в зависимости от газеты), молодой и неудачливый сценарист, фигурирующий в списке просто как Джозеф Э. Чапмен, был помещен в психиатрический изолятор многопрофильной больницы округа Лос-Анджелес сразу после волны арестов.

И хотя, по-видимому, предпринимались попытки замять это дело — и юристами киностудии, и, вероятно, представителями лос-анджелесского полицейского департамента, — десятого мая Эндекотт арестовали вторично и предъявили ей многочисленные обвинения по статьям «изнасилование», «содомия», «убийство второй степени», «похищение» и «растление». Подробности касательно конкретных обвинений варьировались от источника к источнику, и тем не менее одиннадцатого мая Эндекотт была снова отпущена под залог, а четыре дня спустя офис Эйсы Киза, прокурора лос-анджелесского округа, внезапно в силу непонятной причины обратился с просьбой снять с актрисы все обвинения{38}, и Высший суд Калифорнии округа Лос-Анджелес удовлетворил ходатайство, столь же необъяснимым образом пересмотрев статьи обвинения (здесь, безусловно, стоит упомянуть о том, что окружной прокурор Киз и сам вскорости был обвинен в сговоре с целью получения взяток и в настоящее время ожидает суда). Так что восемь дней спустя после ее первого ареста в доме на Дюранд-драйв Вера Эндекотт оказалась на свободе и к концу мая вернулась в Манхэттен после расторжения ее контракта с «Парамаунтом».

Страницы газет и бульварных журналов пестрели бессчетными подробностями этого дела, приобретавшими тем большую значимость в свете ее отношений с Ричардом Пикманом. Во-первых, кое-кто из журналистов упоминал о находке с места преступления — о «непристойном идоле» и «отвратительной статуэтке, вырезанной из чего-то вроде зеленоватого мыльного камня»: сообщалось, что один из осуществлявших арест полицейских описал ее как «скорченную, похожую на собаку тварь». В одной из статей говорилось, что статую осмотрел местный археолог (по имени не названный) и, по-видимому, пришел в тупик относительно ее происхождения и культурной принадлежности. Домом на Дюранд-драйв владел, а возможно владеет и по сей день, человек по имени Бичем, который общался с Алистером Кроули{39} во время его четырехлетнего пребывания в Америке (1914–1918) и был связан с несколькими герметическими и теургическими организациями. И наконец, всего несколько месяцев назад сценарист Джозеф Чапмен, едва выписавшись из больницы, утопился в Тихом океане где-то поблизости от Малибу{40}. В единственной коротенькой статейке о его смерти, которую мне удалось отыскать, упоминалось о его причастности к «скандальному происшествию на Дюранд-драйв» и приводился небольшой отрывок якобы из его предсмертной записки. В нем, в частности, говорится:

«О Господи, как возможно человеку забыть, сознательно, полностью и бесповоротно, все то, что имел несчастье видеть я? Чудовищные мерзости, кои мы совершали и коим дозволяли совершаться в ту ночь, и события, коим мы положили начало… как мне избавиться от чувства вины? По правде говоря, я не могу и больше не в силах бороться, а я ведь пытался день изо дня… Я слыхал, эта женщина Эндекотте [sic!] вернулась на восток, и я надеюсь, во имя ада, она получит то, что заслужила. Подаренную ею кошмарную картину я сжег, но, даже сделав это, я не чувствую себя чище или менее гнусно. От меня не осталось ничего, кроме призванного нами гниения и распада. Я больше не могу».

Прав ли я, предполагая, что Вера Эндекотт подарила одну из картин Пикмана злополучному Джозефу Чапмену и это сыграло какую-то роль в его безумии и смерти? Если так, то сколько еще человек получали от нее такие подарки и сколько таких полотен сохранилось в тысячах миль от промозглой подвальной студии близ Бэттери-стрит, где Пикман их создавал? Мне не хотелось об этом задумываться.

После заявленного возвращения Эндекотт в Манхэттен я не нашел в печати никаких сообщений о ее местонахождении и занятиях вплоть до октября сего года, вскоре после исчезновения Пикмана и моей встречи с Тербером в баре близ Фэньюэл-Холла. В колонке светской хроники в «Нью-Йорк геральд трибьюн» вскользь упоминалось, что «актриса Вера Эндекотт» была в числе приглашенных на торжественном открытии новой выставки шумерских, хеттских и вавилонских памятников древности в музее Метрополитен{41}.

Чего я пытаюсь достичь с помощью этой подборки дат, смертей и несчастий, бедствий и преступлений? Среди книг Тербера я нашел экземпляр «Книги проклятых» Чарльза Хоя Форта (Нью-Йорк: Boni & Liveright, 1 декабря 1919). Сам не знаю, зачем я прихватил ее с собою и прочел: сочинения этого автора мне кажутся истерически-агрессивными, они то и дело намеренно запутывают читателя и вводят его в заблуждение. И уж этот-то вздорный ублюдок небось охотно переведался бы с «проклятыми»! Да, я вынужден признать: эти последние несколько страниц, как ни досадно, во многом напоминают фрагменты из первой книги Форта. (Вторую его книгу, «Новые земли», я не читал{42} и не собираюсь.) Форт писал о своем намерении представить подборку фактов, исключенных из рассмотрения наукой (то есть «проклятых»):

«Батальоны преданных анафеме, во главе с мертвенно-бледными фактами, извлеченными мною из могил, пойдут в наступление. Вы в них поверите — или они пойдут в наступление. Среди них есть и свинцово-серые, есть и огненные, есть и прогнившие.

Среди них есть трупы, и скелеты, и мумии, они подергиваются и пошатываются, воодушевленные своими спутниками — проклятыми заживо. Есть и великаны, они пойдут рядом, пусть и погруженные в глубокий сон. Есть и такие, что являются теоремами, и такие, что являются ветошью: они пойдут, подобно Евклиду, рука об руку с духом анархии. Тут и там запорхают маленькие шлюшки. Найдутся и шуты. Но многие — сама респектабельность. Есть и убийцы. Есть бледные испарения, и изможденные суеверия, и тусклые тени, и бойкие злые умыслы; причуды и любезности. Простодушные и педанты, странное и гротескное, искренность и притворство, мудрость и ребячливость».

Думаю, я ничего иного и не добился, рассказывая о взлете и падении Эндекотт и привлекая внимание к наиболее мелодраматичным и вульгарным эпизодам истории, которая, в общем и целом, покажется ничуть не более примечательной, чем прочие бесчисленные голливудские скандалы. Вот Форт, я уверен, посмеялся бы над моими собственными «мертвенно-бледными фактами», над моими жалкими попытками уцепиться за соломинку, как будто я мог бы представить все то же самое вполне обоснованно и убедительно, выборочно цитируя газетные и полицейские репортажи и отчаянно пытаясь сохранить разваливающуюся структуру моего рационального сознания. Пора уже отложить в сторону все эти сомнительные, неряшливые претензии на ученость. В мире и без меня достаточно Фортов, достаточно психов, и провокаторов, и всяких еретических мыслителей, чтоб еще и мне присоединяться к их рядам. Собранные мною материалы — все мои «батальоны проклятых» — будут подшиты к этому документу, и, если у кого-то однажды будет повод это прочесть, они смогут поступить с приложениями по своему усмотрению. Пора сказать правду, насколько мне оно по силам, и покончить с этим.

Это правда, что я присутствовал на показе фильма с Верой Эндекотт в затхлом кинозальчике близ Гарвард-Сквер. И что фильм этот по-прежнему тревожит мои сны. Но, как отмечалось выше, сны редко являются точным воспроизведением того, что я видел тем вечером. Там не было черной заводи, не было ивовых деревьев, составленных из человеческих тел, в воду не выливали никакой отравы из фиала. Это — лишь причуды моего спящего подсознания. Я мог бы заполнить такими кошмарами несколько дневников.

На самом деле я видел каких-то два месяца назад и за месяц до того, как лично познакомился с этой женщиной, омерзительную, но до странности прозаичную сцену. Вероятно, это был всего-то-навсего тест-фильм, кинопленка на семнадцать тысяч кадров или около того, примерно двадцатиминутный эпизод, вырезанный из полнометражного фильма. В общем и целом — не более чем откровенно порнографическая стилизация под широко растиражированные в 1918 году рекламные снимки Теды Бары, возлежащей в разнообразных пикантных позах с человеческим скелетом (для «Саломеи» Дж. Эдварда Гордона{43}).

Копия была в ужасном состоянии: киномеханик дважды вынужденно останавливал показ, чтобы склеить порвавшуюся кинопленку. Дочь Искариота Сноу, известная миру главным образом как Вера Эндекотт, возлежала обнаженной на каменном полу в обнимку со скелетом. Однако человеческий череп был заменен на другой, из гипса или папье-маше, как мне тогда показалось (и как я считаю до сих пор), больше похожий на череп какой-то уродливой собаки-макроцефала. Фоном служила голая матово-серая стена; сцену, по всей видимости, нарочно затемнили в попытке сделать низкопробный ролик более атмосферным. Скелет (и его фальшивый череп) скрепляла проволока. Эндекотт ласкала угловатые изломы костлявых рук и ног и осыпала поцелуями безгубую пасть, а потом начала мастурбировать: сперва воспользовалась правой кистью скелета, а затем принялась тереться о выступ повздошной кости.

Реакция прочих зрителей, пришедших на сеанс тем вечером, варьировалась от скучающего молчания до жадного внимания или смеха. Мой отклик сводился главным образом к отвращению и чувству неловкости оттого, что я оказался в подобной аудитории. Когда снова вспыхнул свет, я услышал краем уха, как кто-то прочел вслух два названия на коробке от киноленты: «Некрофилка» и «Песья дочь», а также две даты: 1923 и 1924 годы. Позже от одного случайного знакомца Ричарда Пикмана я узнал, что он-де работал над сценариями для какого-то кинодеятеля, возможно Бернара Натана, известного франко-румынского режиссера порнофильмов, который недавно приобрел «Пате» в дополнение к собственной студии «Рапид фильм»{44}. Не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, но совершенно уверен в одном: то, что я видел тем вечером, доставило бы Пикману бездну удовольствия.

Однако то, что в ходе просмотра накрепко засело в моем сознании, — то, что, скорее всего, и породило мои ночные кошмары с участием Эндекотт в бесконечной череде несуществующих фильмов ужаса, — явилось взору лишь в последние несколько секунд фильма. На самом деле оно возникло и исчезло так быстро, что несколько зрителей четыре раза просили оператора перемотать пленку и воспроизвести финал, в попытке удостовериться, вправду ли мы это видели, или нам только померещилось.

Утолив похоть, актриса прилегла рядом со своим любовником-скелетом, обняв одной рукою его пустую грудную клетку, и закрыла свои насурьмленные глаза. И в это последнее мгновение, перед тем как фильм закончился, возникла тень — что-то неспешно прошло между декорациями и источником света. Даже после пяти просмотров я могу лишь сказать, что эта нескладная фигура наводила на мысль о существе, находящемся куда ниже на эволюционной лестнице, нежели пилтдаунский или яванский человек{45}. Все, кто присутствовал в этом тесном и душном кинозале, сошлись на том, что у тени была престранная морда или рыло, с выступающей вперед челюстью и лицом под стать фальшивому черепу, прикрученному проволокой к скелету.

Вот так-то. Вот что я на самом деле видел тем вечером, насколько я сейчас в состоянии вспомнить. И теперь мне остается только пересказать один-единственный эпизод — поведать о том вечере, когда я наконец-то вживую повстречался с женщиной, называющей себя Вера Эндекотт.

— Что, разочарованы? Небось, не такого ожидали? — спросила она, улыбаясь неприятной, кривой улыбочкой; боюсь, я кивнул в ответ.

Она казалась как минимум лет на десять старше своих двадцати семи и выглядела как женщина, которая одну буйную жизнь уже прожила и теперь, пожалуй, начала вторую. В уголках век и губ обозначились тонкие морщинки, под глазами набрякли мешки, наводящие на мысль о хроническом недосыпании и злоупотреблении наркотиками, и, если не ошибаюсь, в ее коротко подстриженных черных волосах серебром проблескивала ранняя седина. А чего же я ждал? Теперь, постфактум, судить трудно, но меня поразил ее высокий рост и цвет ее радужки — удивительный оттенок серого. Эти глаза одновременно напоминали мне море, туман, и буруны, и гранитные валуны, за многие века отполированные прибоем до безукоризненной гладкости. Греки уверяли, что у богини Афины глаза «серые, как море»; любопытно, что они бы подумали о глазах Лиллиан Сноу.

— У меня со здоровьем проблемы, — доверительно сообщила она, и признание ее прозвучало почти как mea culpa[2], а холодные как камень глаза обратились к стулу в прихожей моей квартиры.

Я извинился за то, что до сих пор не предложил ей войти и продержал в передней. Я подвел ее к кушетке в маленькой гостиной рядом с моей студией; она меня поблагодарила. Она спросила виски или джина — и посмеялась надо мною, когда я сказал ей, что не пью. Я предложил ей чаю; она отказалась.

— Художник — и не пьет? — переспросила она. — Неудивительно, что я о вас не слышала.

Кажется, я пробормотал что-то насчет Восемнадцатой поправки и закона Волстеда{46}. Она воззрилась на меня с недоверчивым презрением. И заявила, что дает мне последний шанс: если окажется, что я еще и не курю, она тут же встанет и уйдет, убедившись, что никакой я не художник и, стало быть, заманил ее к себе в квартиру обманным путем. Но я предложил ей сигарету — «Житан-брюн», с черным табаком{47}, — к таким я пристрастился еще в колледже, и актриса вроде бы немного расслабилась. Я дал ей прикурить; она откинулась на кушетке, по-прежнему улыбаясь этой своей ироничной улыбкой и не спуская с меня серых, как море, глаз; ее худое лицо тонуло в полупрозрачных клубах дыма. На ней была желтая фетровая шляпа-колокол, не слишком-то подходящая к бордовому шелковому платью-рубашке, и я заметил затяжку на левом чулке.

— Вы знали Ричарда Аптона Пикмана, — заявил я прямо в лоб, без околичностей и, конечно же, все испортил: в лице ее тут же отразилась подозрительность.

Целую минуту она молчала: просто сидела, курила и неотрывно глядела на меня, а я проклинал про себя и собственное нетерпение, и недостаток такта. А затем губы ее вновь изогнулись в улыбке, она тихо рассмеялась и кивнула.

— Ну надо же! — промолвила она. — Давненько я этого имени не слыхала. Но да, точняк, этого сукиного сына я знала. Итак, кто же вы? Очередной его протеже или, может, просто один из его педиков: он ведь при себе вечно по несколько штук держал?

— Значит, это правда, что Пикман был нетрадиционной ориентации? — спросил я.

Она расхохоталась снова, и на сей раз в смехе отчетливо прозвучала издевательская нотка. Актриса глубоко затянулась сигаретой, выдохнула и сощурилась на меня сквозь дым.

— Мистер, мне еще не встречалась такая тварь — мужского рода, или женского, или там промежуточного, — которую этот засранец не трахнул бы, дай ему хоть полшанса. — Она помолчала, стряхивая пепел на пол. — Итак, если ты не гомик, то кто? Может, жидок? С виду вроде похож.

— Нет, — отозвался я. — Я не еврей. Мои родители принадлежали к Римско-католической церкви, а вот я, боюсь, не особо религиозен; я просто художник, о котором вы не слышали.

— В самом деле?

— В самом деле что, мисс Эндекотт?

— В самом деле боишься? — промолвила она. Из ноздрей ее сочился дым. — И не смей называть меня «мисс Эндекотт». Как будто я училка какая-нибудь или тому подобная шваль.

— То есть теперь вы предпочитаете, чтобы к вам обращались просто Вера? — пошел я ва-банк. — Или, может, Лиллиан?

— Как насчет Лили? — улыбнулась она, похоже нимало не смутившись, как будто все это были лишь реплики из сценария, который она учила на прошлой неделе.

— Хорошо, пусть будет Лили, — согласился я, пододвигая поближе к ней стеклянную пепельницу.

Она насупилась, словно я предложил ей блюдо с какой-то неудобоваримой гадостью и жду, пока она начнет есть; но, по крайней мере, стряхивать пепел на пол она перестала.

— Что я здесь делаю? — призвала она меня к ответу, не повышая голоса. — Зачем ты из кожи вон лез, чтобы со мной познакомиться?

— Это оказалось не так уж и трудно, — отвечал я.

Я еще не был готов ответить на ее вопрос — мне хотелось немного продлить нашу встречу; я ведь понимал и ожидал, что она, скорее всего, встанет и уйдет, как только заполучит то, ради чего я ее пригласил. На самом-то деле это оказалось непросто: сперва я позвонил ее бывшему агенту, а затем поочередно пообщался с полдюжиной все более сомнительных и несговорчивых посредников. Двух мне пришлось подкупить, а одного — принудить с помощью пустых угроз, ссылаясь на несуществующих знакомых в Бостонском полицейском управлении. Но в конечном счете мое усердие оправдалось: вот она, сидит передо мною, и мы с нею наедине — только я и женщина, что была кинозвездой, сыграла некую роль в нервном срыве Тербера, некогда позировала Пикману и почти наверняка совершила убийство одной весенней ночью в Голливуде. Вот женщина, которая могла ответить на вопросы, задать которые мне не хватало духа; женщина, которая знала, что за тень прошла на экране в том пошлом порнофильме. Или, по крайней мере, вот все, что осталось от этой женщины.

— Нынче не так уж много сыщется тех, кто стал бы заморачиваться, — произнесла она, неотрывно глядя вниз на дымящийся кончик сигареты.

— Ну, я всегда был парнем настырным, — сообщил я, и она снова улыбнулась.

Эта до странности хищная улыбка воскресила в моей памяти одно из моих первых впечатлений об актрисе. Когда душным летним днем уже больше двух месяцев назад я перебирал стопку старых газетных вырезок в пансионе на Хоуп-стрит, мне, помнится, померещилось, будто ее человеческое лицо — не более чем маска, сотканная волшебными чарами, чтобы спрятать от мира правду о ней.

— Как вы с ним познакомились? — спросил я, и она затушила сигарету о пепельницу.

— С кем? Как я познакомилась с кем? — Актриса наморщила лоб и нервно оглянулась на окно гостиной, выходящее на восток, в сторону гавани.

— Простите, — отозвался я. — Речь о Пикмане. Как вы повстречались с Ричардом Пикманом?

— Кое-кто сказал бы, что у вас очень нездоровые интересы, мистер Блэкман, — промолвила она.

Ее характерная плотоядная улыбка быстро гасла, а вместе с нею и скрытая угроза. Я видел перед собою женщину, от которой осталась лишь жалкая, истасканная оболочка.

— Наверняка о вас не раз говорили то же самое, Лили. Я прочел все о происшествии на Дюранд-драйв и о той девице по имени Дельгадо.

— Да уж разумеется, прочли, — вздохнула она, не отрывая глаз от окна. — Ничего иного я от настырного парня вроде вас и не ждала.

— Как вы познакомились с Ричардом Пикманом? — спросил я в третий раз.

— А это важно? С тех пор столько воды утекло. Много, много лет назад. Он мертв…

— Тела так и не нашли.

Актриса отвернулась от окна ко мне: все морщинки на лице гостьи, такие неуместные в ее-то годы, словно бы разом углубились. Может, ей и было двадцать семь лет от роду, но, если бы она претендовала на сорок, никто даже спорить бы не стал.

— Этот человек мертв, — решительно повторила она. — А если вдруг нет, что ж, значит все наши заветные желания непременно сбудутся, какими бы они ни были. — Актриса снова отвернулась к окну, и минуту-другую никто из нас не говорил ни слова.

— Вы сказали, к вам в руки попали эскизы, — наконец промолвила она. — Вы солгали, чтобы заманить меня сюда?

— Нет, эскизы со мной. По крайней мере два из них. — Я взялся за папку и развязал тесемки. — Я, понятное дело, не знаю, для скольких вы позировали. А что, их было больше?

— Больше двух, — подтвердила она. Голос ее понизился до еле слышного шепота.

— Лили, вы все еще не ответили на мой вопрос.

— А вы и впрямь настырный парень.

— Да, — подтвердил я, доставая два наброска обнаженной натуры из общей стопки и показывая ей, но в руки пока не давая.

Мгновение она разглядывала их, вяло и бесстрастно, как будто эскизы не будили в ней вообще никаких воспоминаний.

— Ему нужна была модель, — промолвила Эндекотт, снова отворачиваясь к окну и к синему октябрьскому небу. — Я приехала из Нью-Йорка, остановилась у приятельницы, а та познакомилась с ним в картинной галерее, или на лекции, или чего-то в этом роде. Моя подруга знала, что он ищет моделей, а мне нужны были деньги.

Я снова скользнул взглядом по двум наброскам углем, отмечая изгиб полных бедер, и округлые упругие ягодицы, и хвост — изогнутый, уродливый хвост, что отходил от основания копчика и заканчивался выше колен. Как я уже упоминал, Пикман тяготел к реализму и человеческую анатомию воспроизводил с тем же сверхъестественным мастерством, как и вурдалаков и демонов на своих полотнах. Я указал на хвост:

— Это ведь не вольность художника, правда?

Даже не оглянувшись на эскизы, она просто медленно покачала головой:

— В двадцать первом году я сделала операцию в Джерси.

— Лили, а почему вы прождали так долго? Я так понимаю, что подобные дефекты обычно корректируются при рождении или вскорости после того.

Она почти улыбнулась прежней улыбкой — голодной и свирепой, которая тут же и угасла на ее губах.

— У моего отца были свои мысли на этот счет, — тихо пояснила она. — Он, видите ли, всегда так гордился, что тело его дочери благословлено зримым свидетельством ее происхождения. Он был просто счастлив.

— Ваше происхождение… — начал было я, но Лили Сноу предостерегающе подняла левую руку, заставляя меня умолкнуть.

— Сдается мне, сэр, я ответила на достаточное количество вопросов для одного вечера. Тем более что эскизов у вас на руках только два и вы не сказали мне об этом, когда мы договаривались о встрече.

Я неохотно кивнул и передал ей рисунки. Она взяла их, поблагодарила меня и встала, стряхнув с бордовой рубашки не то ворсинку, не то пылинку. Я выразил сожаление, что другими эскизами не располагаю: мне, дескать, и в голову не приходило, что она позировала не только для этих двух. Здесь я, понятное дело, солгал: я знал, что Пикман, увидев тело столь необычное, конечно же, двумя набросками не ограничится.

— Нет, провожать не нужно, — промолвила актриса, едва я привстал со стула. — И не беспокойте меня больше — никогда.

— Не буду, — согласился я. — Никогда. Даю вам слово.

— Все вы, сукины дети, врете, все до единого, — отозвалась она, и с этими словами живой призрак Веры Эндекотт повернулся и вышел из гостиной.

Несколько секунд спустя я услышал, как открылась и захлопнулась дверь, а я все сидел в тусклом свете угасающего дня, глядя на мрачные памятки, оставшиеся в досье Тербера.

24 октября 1929 года.

Вот, в сущности, и все. Еще несколько слов, и я закончу. Теперь-то я понимаю, что, попытавшись воссоздать и зафиксировать эти жуткие события, я в этом не преуспел, а всего лишь высветил их под новым углом.

Четыре дня назад, утром 20 октября, посреди кладбища при Королевской часовне{48}, было обнаружено висящее на дубу тело. В газетах писали, что труп болтался в семнадцати футах от земли, обмотанный вокруг пояса и груди переплетенными джутовыми канатами и упаковочной проволокой. В мертвой опознали бывшую актрису Веру Эндекотт, урожденную Лиллиан Маргарет Сноу; в прессе муссировалась ее скандальная известность и безуспешные попытки скрыть свою принадлежность к семье Сноу из Ипсуича, штат Массачусетс, богатой, но нелюдимой и овеянной дурной славой. Тело было обнажено и выпотрошено, горло перерезано, язык вырван и губы зашиты кетгутом. На шее висела деревянная доска, на которой написали, по-видимому кровью убитой, одно-единственное слово: «Отступница».

Тем утром я уже собирался было сжечь досье Тербера вместе с моей собственной подборкой. Я донес их до очага, и тут решимость меня оставила: я уселся на пол, глядя на газетные вырезки и на эскизы Пикмана. Не знаю, что остановило мою руку, кроме разве подозрения, что, бросив в огонь эти бумаги, жизнь свою я не спасу. Если они захотят, чтобы я умер, значит я умру. Я зашел по этому пути слишком далеко, чтобы обезопасить себя, уничтожив материальные свидетельства моего расследования.

Эту рукопись, вместе со всеми сопутствующими документами, я положу в свой сейф и попытаюсь вернуться к той жизни, какую вел до смерти Тербера. Но я никак не могу позабыть строчку из предсмертной записки сценариста Джозефа Чапмена: «Как возможно человеку забыть, сознательно, полностью и бесповоротно, все то, что имел несчастье видеть я?» Действительно, как? А еще я не в силах забыть глаза этой женщины — серый оттенок камня и неспокойного моря. Или зловещую тень, промелькнувшую в последние моменты фильма, снятого, по всей видимости, в 1923 или 1924 году и, возможно, носившего название «Песья дочь» или «Некрофилка».

Я знаю, что от снов мне не избавиться — ни теперь, ни когда-либо в будущем, но молюсь, чтобы мне посчастливилось никогда больше не видеть, как пробуждаются ужасы, призванные в мир моим глупым, назойливым разумом.

Сны о пустыне

Дональд Р. Берлсон

Перевод Д. Кальницкой

Рассказы Дональда Р. Берлсона публиковались в журналах «Twilight Zone», «Fantasy and Science Fiction», «Terminal Fright», «Cemetery Dance», «Deathrealm», «Inhuman» и других, а также во многих сборниках. Из-под его пера вышли три романа (в том числе «Песнь флейты» (Flute Song, 1996) и «Арройо» (Arroyo, 1999)) и сборник рассказов «За пределами светового круга» (Beyond the Lamplight, 1996). Берлсон считается ведущим специалистом по творчеству Г. Ф. Лавкрафта. Среди его литературоведческих работ, посвященных этому писателю: «Г. Ф. Лавкрафт: критическое исследование» (H. P. Lovecraft: A Critical Study, 1983) и «Лавкрафт: потревожить вселенную» (Lovecraft: Disturbing the Universe, 1990).

Мы, странным образом преисполненные спокойствия, обитаем в царстве теней, бредем из одного томительного дня в другой и будто бы понимаем, как устроен наш мир, хотя, если говорить начистоту, видим мы не более, чем видит червь, слышим не более, чем слышит камень, и ничегошеньки не осознаем. Наше миропонимание напоминает водяного клопика, скользящего по поверхности бездонного темного моря. Внизу под ним в недостижимой глубине бесшумно движется мрачная реальность, страшная пропасть, непостижимое, полное ужасов океанское дно насмехается над нашим невежеством.

Сны стараются донести до нас то, о чем бы мы иначе не узнали, наделить наши умы неким подобием ясности, однако я даже не могу с точностью сказать, когда именно начались мои собственные сны, эти странные повторяющиеся раз за разом ночные видения. «Сны» говорю я, но, как стало понятно теперь, эти видения на самом деле являют собой один сквозной сон, безумной, но странным образом непрерывной нитью проходящий через всю мою жизнь.

Помню, как пробуждался в детстве во власти поразительных образов, которые не мог толком воскресить в памяти. Со временем сны повторялись снова и снова, и я постепенно научился удерживать в сознании чуть больше подробностей. Казалось, сны объединяет некий связный сюжет, но, по мере того как видения медленно обретали форму, я чувствовал скорее не облегчение оттого, что способен хоть что-то вспомнить, но недоумение, вызванное непонятными, неуловимыми обрывками. Сны мои как-то были связаны с одним богом забытым местом посреди обширной, опаляемой солнцем пустыни, но больше я ни в чем не был уверен.

Во времена юности сны повторялись не столь часто, и я решил, что вырос из них. Слишком занятый жизнью, я не обращал внимания на такие незначительные мелочи. Со временем сны как будто и вовсе прекратились. Я родился и вырос в городе Провиденс в штате Род-Айленд, там же поступил на обычную, но вполне достойную службу в страховое агентство, купил милый старый дом на Бенефит-стрит и намеревался остаток дней провести в простоте и довольстве. Вечера коротал за чтением Пруста, Бодлера и Шекспира, иногда прогуливался по старинным улочкам и неторопливо размышлял. Я был в ладу с собой, меня вполне устраивала моя жизнь.

Но потом сны вернулись.

Однажды осенью, пробудившись среди ночи, я лежал, силясь удержать ускользающее, утекающее прочь воспоминание. Что мне снилось? Определенно, давнишние картины из детства, хотя на сей раз я запомнил гораздо больше подробностей: повсюду, куда бы я ни кинул взор, расстилалась пустыня, огромные хрупкие шары перекати-поля бесцельно носились по иссушенным пескам, словно неведомые создания на чужой планете; под лучами слепящего солнца воздевали к небу острые листья юкки, тянулись ввысь кактусы. И еще непонятно откуда как будто доносилось тихое жужжание или урчание, хотя, вполне возможно, мне просто послышалось. Вскоре расплывчатые воспоминания совсем померкли, и я вновь погрузился в сон.

На следующую ночь все повторилось. Проснувшись, я лежал в темноте, размышляя об увиденном. И услышанном или почти услышанном.

Во сне вокруг меня вновь раскинулись иссушенные солнцем пески, то тут, то там стояли, словно часовые на страже, кактусы чолья, огромные остролистые юкки, мескитовые деревья с листвой-бахромой, пересыпались под теплым ветерком желтые пески, и слышался звук, еле различимое ворчание — такое низкое, что почти не воспринималось ухом. На мгновение ворчание стало похоже на голос, выговаривавший нечто вроде «Гваити». Но больше я ничего не сумел вспомнить.

Мне не удалось снова заснуть, и я долго бродил по тихим улицам, странным образом теряя чувство реальности. Глядя на знакомые фасады колониальных домов Новой Англии с полукруглыми оконцами над дверьми и мелкими оконными переплетами, я почему-то чувствовал себя не на месте, будто не мог определить, что более реально — знакомые городские пейзажи Бенефит-стрит, Дженкс-стрит и Колледж-стрит или продуваемая всеми ветрами пустыня из сна.

Всю свою жизнь прожил я в Провиденсе и никогда не видел пустыни — разве что на фотоснимках. Откуда же мне было знать о кактусах чолья, о юкках и мескитовых деревьях, о бескрайних лиловых небесах (воспоминания о них вернулись ко мне), о небесах, которые не застили городские дома и которые раскинулись над бескрайним океаном песка? Но каким-то образом выходило, что я обо всем этом знал.

Иногда на службе я ловил себя на том, что сижу, уставившись застывшим взглядом в пустоту, и размышляю над таинственными ночными видениями. Я начал задаваться вопросом: где же именно располагается та пустыня, если она и впрямь существует? А потом один сослуживец вернулся из отпуска из Альбукерке. Слушая его рассказы, я необъяснимым образом вдруг понял, что пустынные ландшафты из моих снов не выдумка — они находятся где-то в штате Нью-Мексико. Я никак не мог этого знать, и все же я это знал.

Со временем картины из снов вырисовывались все четче, но сами сны от этого становились не менее, а еще более пугающими, ведь я и вообразить не мог, откуда мне известны многочисленные подробности о месте, которое вроде бы было мне совершенно незнакомо. Никогда не забирался я западнее Колумбуса в штате Огайо, а юго-запад Америки оставался для меня всего лишь цветным пятном на карте, и все же пустыня из видений каким-то сюрреалистическим образом казалась пугающе знакомой.

Я смотрел на самого себя в лучах ослепительного солнца, тело мое было, как ни странно, смуглым и мускулистым, прикрывала его лишь набедренная повязка из грубой ткани. Не схожу ли я с ума? Неужели это я? Я подался вперед, чтобы лучше себя разглядеть, и тут на глаза мне упали длинные шелковистые пряди, черные как вороново крыло. Только когда я откинул их со лба и поднял взгляд, я увидел незнакомца, странным образом знакомого, стоявшего рядом со мной на горячем песке в окружении кактусов. Это был врачеватель, черты его морщинистого, словно шкурка ящерицы, лица едва угадывались, темные глаза будто хранили вековые тайны. Старик курил длинную глиняную трубку, выпуская в теплый воздух дрожащие колечки серого дыма, потряхивал ритуальной погремушкой из черепашьего панциря и нараспев произносил слова — на одном уровне сознания мне совершенно непонятные, но на каком-то другом смутно знакомые, — слова древней ритуальной песни. Врачеватель поворачивался на месте, пропевая таинственную песнь и пуская колечки дыма в разные стороны. В конце концов он описал полный круг. Когда его вневременное лицо снова оборотилось ко мне, в уме отчетливо прозвучали заключительные слова песни: «Гваи-ти, Гваити». Когда я проснулся, яркие образы еще не померкли в памяти. Почти всю ночь слонялся я по улицам, пытаясь либо понять услышанные во сне звуки, либо выкинуть их из головы. Остановившись среди больших надгробных плит на кладбище при церкви Святого Иоанна неподалеку от Бенефит-стрит, я попробовал привести мысли в порядок, но спустя некоторое время поднялся и устало побрел домой. Снова ложиться не хотелось, но, немного почитав, я провалился в сон. Насколько я помню, в тот раз мне больше ничего не привиделось.

На следующий день я взял выходной и договорился о встрече с тем, кто, как я думал, мог пролить свет на мою тайну, — профессором Карлосом Армихо из Брауновского университета. Профессор специализировался на антропологии юго-запада Америки, и как-то раз я был у него на лекции. Мне не верилось, что он обнаружит какой-то смысл в моих ночных видениях, но стоило хотя бы попытаться.

Профессор Армихо, задумчивый мужчина средних лет с тихим голосом, уютно устроился в своем университетском кабинете в окружении книг и научных журналов. Я описал ему свои сны, с каждой минутой чувствуя себя все большим дураком (и как это я допустил мысль о том, что стоит занимать этими россказнями его время?). В конце концов я едва набрался храбрости упомянуть то нелепое слово, услышанное в пустыне. Каково же было мое удивление, когда профессор ответил с легким испанским акцентом:

— Я уже слышал это слово, и притом в таком контексте, что трудно объяснить его появление во сне человека, не осведомленного о культурных традициях юго-запада. С этим словом незнакомы даже многие ученые, занимающиеся этим вопросом. Я сам слышал его лишь потому, что специализируюсь на, скажем так, мрачных особенностях преданий и обычаев юго-запада.

Слова профессора меня заинтриговали, хотя я и не был уверен, насколько подробно хочу узнать, откуда взялось странное слово, непонятным образом прозвучавшее в моих снах. Быть может, Карл Юнг был прав и все мы обладаем коллективным бессознательным, которое способно обращаться к глубоким, общим для всех областям бытия, архетипам, неведомым нашему разуму, но все же на некоем уровне связанным с какой-то иной реальностью.

— Расскажите об этом, пожалуйста.

Профессор Армихо на несколько секунд отвернулся к окну, очевидно собираясь с мыслями, а потом сказал:

— Некоторые шаманы, коренные обитатели Аризоны и Нью-Мексико, в течение многих веков практиковали один мрачный культ, который, по всей видимости, подразумевал поклонение древнему богу, неизвестному в основных пантеонах американских индейцев. — Профессор замолк, выдерживая театральную паузу (мне она показалась весьма уместной). — Этого бога, вероятно, звали Гваи-ти.

Я невольно затаил дыхание. Что было мне известно об этом? Что на самом деле желал я знать? Ничего… И все же странное имя, несомненно, являлось мне во снах.

— О культе и о божестве почти ничего не известно, — продолжал меж тем Армихо, — мало кто из индейцев слышал о них, а те немногие, кто слышал, всегда избегают этой темы. Я проводил исследования в Нью-Мексико — в местах вроде Намбе-пуэбло, где издавна практиковали весьма мрачные разновидности юго-западных магических обрядов, но даже там мне удалось отыскать лишь одного шамана, который признался, что знает божество Гваи-ти. Говорил он весьма неохотно и, я бы сказал, с явственным отвращением. Из его бессвязного рассказа я заключил, что Гваи-ти, существовавший с начала времен, перебрался под землю и очень редко являет себя злополучным бедолагам. Ходили слухи, что время от времени ему приносили человеческие жертвы индейские жрецы-отщепенцы, отвергнутые местными духовными вождями, которые в большинстве своем считали этих жрецов просто шарлатанами.

Я пытался найти во всем этом хоть какой-то смысл.

— А имя божества? Честно говоря, я подумал, что слово китайское.

Профессор Армихо кивнул:

— Мы с университетскими коллегами, специалистами по сравнительной лингвистике, устраивали весьма занимательные дискуссии касательно имени Гваи-ти. В китайском языке действительно существуют слова, похожие на отдельные элементы этого имени. Насколько я понимаю, есть слово «гваи», означающее нечто вроде «странный», «чудовищный», и слово «ти», означающее «тело», «форма». Разумеется, имеются некоторые этнологические теории, утверждающие, что в доисторические времена азиатские народы мигрировали через Берингов пролив в Северную Америку. С другой стороны, в языках коренных американцев не обнаружено решительно никаких явных азиатских лингвистических следов.

— Откуда же мне известно это имя?

— Возможно, вы слышали его где-нибудь, а потом просто забыли, — пожал плечами профессор.

Я собрался уходить и поблагодарил Армихо за потраченное время.

— Вы правы, я, вероятно, где-то услышал это имя.

Но я, разумеется, знал, что нигде его не слышал. Разве что во сне.

Спустя несколько дней сны начали обретать еще более странный характер.

Раз мне приснилось, что я, притаившись в тени, наблюдаю за некой мерзостной церемонией. Вставшие полукругом жрецы с причудливо раскрашенными телами нараспев произносили: «М’варрх Гваи-ти, х’на м’варрх Гваи-ти, пх’нгуй в’гах Гваи-ти». В другой раз мне привиделось, что я смотрю на огромную пустынную равнину, залитую лунным светом, которую опоясывали горы, почти неразличимые на таком расстоянии. Сначала вдалеке будто бы показался небольшой песчаный смерч, но вскоре стало понятно, что это бежит по пустыне юная индианка, крича от ужаса и размахивая руками. Во сне события зачастую непоследовательны, вот и в моем видении индианка внезапно очутилась рядом со мной — да так, что заняла почти все поле зрения. Откуда-то исходил низкий монотонный звук, напоминавший органные басы, и слышался голос — точь-в-точь голос того старого шамана из давешних моих видений, — он что-то произносил нараспев, и во сне я понимал этот язык: «Ее избрали, мы должны отослать ее». Через мгновение вокруг кричащей девушки сомкнулась непроглядная алчная тьма, индианка исчезла, а гудение стихло. Я проснулся весь в поту. В воздухе, казалось, еще витал резкий аромат полыни. Снова засыпать было страшно.

Но разумеется, на следующую ночь засыпать пришлось, и в этот раз я увидел стоявший на песке высокий узкий камень, который покрывали древние петроглифы, напоминавшие рунические надписи давно ушедших эпох. И снова я услышал мрачный подземный гул и заметил в тусклом лунном свете неясное движение. Но стоило мне только различить произнесенное шепотом имя Гваи-ти, как картинка вдруг сделалась зернистой, а потом и вовсе померкла.

Это был лишь вопрос времени, и вскоре я уже не мог противиться неведомой силе, что влекла меня в Нью-Мексико. Вероятно, я уже давно подсознательно решил, что мне необходимо выявить объективную истину, найдя место действия своих сновидений; и не важно, из-за какого немыслимого слияния реальностей я узнал об ином мире, столь непохожем на мою повседневную жизнь. Разумеется, я и понятия не имел, где именно среди необозримой пустыни разыгрываются сцены из моих видений.

И все же в один прекрасный день я оказался в самолете, приземлившемся в Альбукерке. Меня охватило странное чувство, будто все происходит не наяву; так обычно чувствуешь себя, впервые попав в те места, о которых раньше лишь читал. Или которые видел во сне.

В аэропорту я взял в аренду полноприводный автомобиль и поехал сначала на восток, а затем на юг. Я и понятия не имел, куда направляюсь, но чувствовал, что могу просто положиться на интуицию. Автомобиль петлял в предгорьях Сандии, и взгляд мой пленяли время от времени мелькавшие в окне терракотовые глинобитные стены и воздвигнутые против койотов изгороди. Я вырулил в пустыню. Вдалеке за бескрайними равнинами, на которых колыхалась высокая трава, клонились под ветром кусты полыни и мескитовые деревья, тянулись вверх острые листья юкки, виднелись неподвластные времени величественные плоские холмы-останцы. Помня о причинах, которые побудили меня отправиться в здешние края, столь отличные от моей родной Новой Англии, я вполне мог ожидать от встречи с пустыней смутного ощущения ужаса и тревоги, но получил совершенно иные впечатления.

Там было очень красиво. Не чувствовалось ничего зловещего в необъятных до головокружения бирюзовых небесах, в зарослях чапареля, в маячивших в отдалении серо-голубых горах, в змеившихся глубоких руслах высохших рек, в идиллических плоских холмах, похожих на безмятежных зверей, пасущихся на песчаной равнине. Я уже и сам толком не понимал, что именно ожидал здесь увидеть, но передо мной предстал чарующий и прекрасный мирный край.

Проезжая сквозь это пустынное великолепие, я вслух спрашивал себя: как же можно было допустить мысль о том, что мне встретится здесь что-то призрачное или чудовищное? Впервые за долгое время меня охватило спокойствие, и я подумал, что глупо волноваться из-за необычных, но по большей части безобидных снов. И разумеется, не стоило беспокоиться и из-за того нелепого слова, по чистой случайности напоминавшего имя из мрачных преданий юго-запада.

Солнце начало клониться к лиловым горным хребтам на западе, и я подивился красоте пустынного заката. На небе буйствовали яркие краски, которые непросто было бы запечатлеть даже талантливейшему художнику. К югу от городка Корона я свернул на узкую проселочную дорогу, по-прежнему наслаждаясь невероятными видами — кактусами чолья, островками волнистого песка и разраставшимися в свете закатного солнца тенями, которые отбрасывали остролистные юкки и мескитовые деревья. Я напомнил себе, что скоро уже стемнеет и нужно искать место для ночевки и либо вернуться в Корону, либо доехать до Розуэлла или Артижи.

Но до того хотелось бы основательнее изучить эту местность. Было что-то завораживающее в здешнем пейзаже.

Я свернул на еще более узкую дорогу. Машина подскакивала на ухабах в облаке пыли, и я не без удовлетворения осознал, что никогда еще на моей памяти не забирался так далеко от человеческого жилища. Скоро дорога превратилась в усыпанную камнями едва видимую тропу, по которой непросто было проехать даже тому вездеходу, который я выбрал. Повсюду темнели заросли чапареля, и, хоть новизна пейзажей и вызвала во мне оживление, впервые с момента приезда в Нью-Мексико я начал подозревать, что за всем этим может таиться и нечто обманчивое. Но я все еще был очарован и не испытывал особого желания возвращаться в людные места.

Наконец дорога, которая к тому моменту уже превратилась в простую череду каменистых прогалин среди кактусов и мескитовых деревьев, стала совершенно непроезжей. Я остановил автомобиль, вышел из него и направился вперед в сумерки, внимательно глядя под ноги. Раз я остановился посмотреть на едва заметную в темноте гремучую змею, которая скользнула во мрак, и услышал характерный пугающий звук — словно в вечернем воздухе зашуршали сухой бумагой. В этих местах, несомненно, следовало соблюдать осторожность, и встреча со змеей послужила достаточным поводом для того, чтобы задуматься о возвращении.

Но я приметил кое-что в отдалении, и мне захотелось рассмотреть находку поближе. В ее очертаниях чувствовалось нечто знакомое, хотя уже стемнело и видно было плохо.

Осторожно переступая через змеиные норы и колючие заросли кактусов, я дошел до высокого стоячего камня, который тянулся вверх из песка и походил на палец, мрачно указывавший в темнеющее небо.

Я смотрел и не мог поверить, что это не причудливый сон, а несомненная явь. Этого просто не могло быть, но вот камень стоял передо мной. В угасающем вечернем свете еще можно было различить древние индейские петроглифы. Это, несомненно, и был тот зловещий монолит из снов, которые я видел в Провиденсе.

Теперь же Провиденс остался где-то невообразимо далеко, в другом, более рациональном мире. Господи всемогущий, передо мной предстало то самое место из сна.

Понятия не имею, сколько я простоял там не в силах оторвать взгляд от страшного камня, но потом до моего сознания дошло еще кое-что.

Звук. Под землей непрерывно гудело, словно играли на органе в нижнем регистре.

А потом — тот другой звук.

Я так и не понял, произнес ли эти два слога голос в моем мозгу, или они действительно прозвучали, вызвав физические колебания воздуха. Эти два слога — нет, лучше о них не задумываться.

А о случившемся позднее задумываться хоть сколько-нибудь долго не следует, тем более если я желаю сохранить остатки рассудка.

В неверном свете белесой луны, сияние которой начало проникать сквозь черные бегущие облака, мне показалось, что песчаная равнина, на которой я стоял, превратилась в… Как это объяснить? Она чуть углубилась и превратилась в изрезанную впадину, темная же линия горизонта, наоборот, чуть вздернулась. Вероятно, мое подсознание среагировало быстрее разума, потому что я немедля бросился прочь, надеясь, что бегу по направлению к автомобилю, которого не видно было от камня. Я спотыкался, падал навзничь, едва ощущая, как кактусы и каменистая земля раздирают мою одежду, падал, бежал, снова падал и снова бежал, пытаясь зажать уши, чтобы не слышать гудящие звуки, которые, по-видимому, становились все выше. Эти звуки складывались в приглушенное «Гваи-ти, Гави-ти». Они доносились из тех подземных пределов, о которых я не осмеливался думать.

Мне показалось, что огромная бездна разверзалась, чтобы поглотить меня, и стоит промедлить лишь мгновение — и будет поздно, я исчезну, и никто никогда не узнает, что со мною сталось. Все вокруг будто закружилось, распадаясь чудовищным калейдоскопом смазанных картин, — песок, камни, перекати-поле, и низкие рокочущие звуки, и хмурые небеса, а я бежал и бежал, задыхаясь в облаке поднятой пыли, и от ужаса не осмеливался оглянуться через плечо. Лишь когда я уже за рулем несся на бешеной скорости по пыльной каменистой дороге, мелькнуло в голове понимание: должно быть, я все же добрался до машины раньше, чем нечто, явившееся по мою душу, настигло свою добычу.

Остаток отпуска я провел, мрачно слоняясь по ярко освещенным и многолюдным улицам Альбукерке и Санта-Фе, а потом вернулся на самолете в Род-Айленд, в Провиденс.

Теперь, когда я прогуливаюсь по Бенефит-стрит и останавливаюсь полюбоваться изящным арочным окошком над дверью или понаблюдать за холеным серым котом, безмятежно вышагивающим по старинной, мощенной кирпичом аллее, я понимаю, что некий запредельный разум способен проникнуть через немыслимые бездны времени и пространства и добраться до неосторожного сновидца. И что бы ни говорили о снах, воображении или невозможности существования в природе всяких мифических существ вроде мерзостного, пожирающего людей бога Гваи-ти, теперь я знаю точно: однажды ночью в пустынных землях Нью-Мексико я был на волосок от гибели в алчной пасти первобытного чудовища из своих снов.

Метки

Джозеф С. Пулвер

Перевод Д. Кальницкой

Перу Джозефа С. Пулвера принадлежит известный роман, относящийся ко вселенной Мифов Ктулху, — «Адепт кошмара» (Nightmare’s Disciple, 1999), а также сборник поразительно самобытных рассказов «Наступит пора крови» (Blood Will Have Its Season, 2009), которые тем не менее отдают дань творчеству Лавкрафта, Роберта У. Чамберса и других классиков «литературы сверхъестественного ужаса».

Дождь стеной. Злобный, свирепый дождь, который ревет и жаждет крови.

Денвер скрылся из вида — триста миль тому. Триста миль мокрого асфальта… А будто тысяча…

Дождь. Злобный, свирепый дождь, как будто состоящий из шипов, которые вырезают на всем свои метки. Дождь, который ревет, как его налакавшийся джина старик. Как старик, готовый пустить в ход ремень и кулаки.

Триста лет тому… а будто вчера.

Этот рейс должен был окончиться в пустыне, а не в кювете. Но время поджимало. Тик-так, тик-так. Как начальник, у которого во взгляде написано лишь одно: «СКОРЕЙ».

Ему бы выпить кофе и купить сигарет. Может, перехватить яичницу с тостом… и послушать что-нибудь — что угодно, лишь бы не бесконечную библейскую долбежку из радиоприемника. Ему бы милую игривую официанточку, и чтоб не навороченная штучка, выискивающая взглядом деньги, а такая простецкая, знающая, и чтоб глаза голубые и задница колыхается. Не замученная какая-нибудь неряха, а милая и, может, не только милая. Чтоб подмигнула игриво, доливая кофе.

Дождь на полную катушку, и каждый порыв исполнен неистовой ярости. Как поступь его старика по дощатому полу.

И так последние пятьдесят миль — да и на каждом шагу, им когда-либо сделанном.

Заклинило. Кнопки магнитолы не работают — ни тебе гребаное радио выключить, ни звук убавить. Дворники мечутся без передышки, отбиваясь от хлещущей тьмы.

Ему бы на обочину съехать и переждать. Но нужно было курево, нужно было согреться. Ему хотелось… хотелось взглянуть на что-нибудь такое, чтоб не кололо усталые глаза. Хотелось послушать что-нибудь… кого-нибудь — кого угодно, лишь бы не преподобного Джеймса Теодора Эллисона, сулящего исцеление всем, кто пришлет деньги. Исцеление за деньги. Вот так он тут и оказался. На этой дороге. В такую ночь… А в кузове Груз.

Ему бы на обочину съехать и проверить Груз. Когда он делал это в последний раз, триста шестьдесят пять миль тому, то чуть не завалился в кювет, а Груз шарахнуло о стенку кузова. С грохотом. Дрянные шаровые опоры, поганые шины, никудышные рессоры — дерьмовый «понтиак», ведро с гвоздями. Эта развалюха даже новая никогда не была горячей штучкой, мурлычущей по дороге в нирвану{49}, то ли дело «шевроле». «Ничего нет лучше плавной красавицы „шевроле“. И чтоб красная и вся блестит на солнце, как яблочко в карамели, — не это черное убожество». А тут еще такая срочность. Если Груз поврежден, ему крышка. Так мистер Феникс сказал. Пообещал. Неумолимый, как сама смерть, раз только глянет и почти ничего не говорит.

Но это же не он виноват. Не он виноват, что мистер Феникс выдал ему такую тачку. Погнал в рейс на лысой резине. Только не по нынешнему дерьму. Это мистер Феникс виноват. Только вот попробуй скажи ему — и ты труп.

Мистер Феникс в красном галстуке, да еще с красной булавкой для галстука! Запонки тоже красные… Этот красный цвет. Бросался прямо в глаза. Буравил. Жег алчным ядом. Мистер Феникс и его коты — целых пять котов, четыре черных, словно полночь, и один дымчато-серый. Лизали мистеру Фениксу руки. Пялились. Смотрели прямо в глаза. Буравили.

Он ненавидел котов. Его старик ступал точно кот — так же плавно и ловко, даже спьяну. А потом в ход шли когти. Кровь. Красная. Все вокруг делалось красное.

Тогда… и сейчас. Красное.

Всю жизнь он пытался от этого уехать. На полной скорости. И вот оно опять. Поджидает впереди. Если он припозднится. Если повредит Груз. Красное. Только и ждет, чтобы пустить в ход когти.

«К хренам собачьим этот долбаный дождь. Будто тварь из ада вылакала все гребаное пиво во всех задроченных барах на этой стороне Миссисипи и мочится теперь».

Было бы у него время, он бы съехал на обочину и вырубил радио. По крайней мере, заткнул бы льющиеся оттуда нравоучения преподобного Отриньте-свои-грехи-и-молите-Господа-о-прощении. Но мистер Феникс сказал: ровно в пол-одиннадцатого. Сказал, будет ждать. Ждать. В красном, аккуратно затянутом галстуке. С красной булавкой для галстука! С красными запонками. И наверняка со своими чертовыми котами. Которые лижут ему руки.

«Каким же больным надо быть, чтобы позволять зверью себя лизать. Сплошные гребаные микробы. Коты лижут себе зад, а там микробы. Вырядился так, будто он из старинной семьи толстосумов, весь из себя высший класс, а сам просто гнида. Как и его коты, которые лижут дерьмо».

— Гребаные опасные твари. Завывают, что твой саксофон. Так и вьются, будто эта ниггерская музыка их заводит.

«Вот бы извести всех поганых котов, как бывало в Европе, когда сжигали ведьм».

Он смотрит на часы на приборной панели. Сто миль до места, а осталось меньше часа.

Дождь. Все сильней. И преподобный Джеймс Теодор Эллисон мелет языком, будто все на свете знает.

И его старик втирал, будто все на свете знает.

И мистер Феникс вел себя так, будто все на свете знает.

И дождь лил, будто всему на свете конец.

И гребаные эти коты с голодными глазами — пялятся, будто все на свете им подавай.

— К хренам все на свете! Заберу свои бабки, рвану в Мексику на пляж, сниму симпатичную мексиканскую деваху. И пусть эти паскуды проклятые остаются тут, а я буду просто валяться кверху пузом. Чтобы не мчаться больше невесть куда. Пошло оно все.

«Из огня да на пляж. И прости-прощай, дерьмо. Буду день-деньской валяться в теньке. На мягкой подушке, зеленой или голубой — под цвет моря. Пялиться на красоток-девчонок{50}, которые не дадут мне от ворот поворот. Завтра солнце взойдет, все проблемы останутся позади, и я рвану в свой Городок-Сахарок{51}… Может, даже садик прикуплю — разведу там ту сладкую мексиканскую дрянь».

Шестнадцать часов под проливным дождем. Лишь раз поутихло на минуту, и удалось притормозить у обочины и отлить. Шестнадцать часов за рулем, а время наступало на пятки. Часы, которые влекут его вперед. Подталкивают. Миля за милей. Подталкивают. Подгоняют. Издеваются. Миля за милей. Минута за минутой. Осталось меньше пятидесяти минут, и часы хотели завершить дело. А он — смыться оттуда. А этот гад, преподобный Джеймс Теодор Эллисон, все талдычил: «Конец уже рядом…» У самого-то, наверное, рядом розовый зад малолетнего алтарного служки. А злобный свирепый дождь все не ослабевал…

Десять часов назад спустило колесо, и эта неудача здорово подпортила ему планы, такие четкие и ясные. Продолбанные планы. Пошли прахом. Такое чувство, будто уже неделя тому. Конец всем надеждам остановиться и поужинать. Было бы так душевно — яичница с тостом и горячий черный кофе, но… Дождь, часы, спущенное колесо положили всем планам конец. День на исходе, и он жертва. Дохлый зверек на дороге, которого сбили, расплющили, на которого наезжали снова и снова, пока он не превратился в месиво. Красное. Красное месиво, ради которого никто не остановится. По которому никто не будет скучать. Даже часы.

У него разболелась голова. Час за часом пялился на дворники, которые надрывались, отбиваясь от дождя. Никакого кофе, и в брюхе пусто. И голова разболелась. Он хотел спать. Есть. Хотел проснуться, и чтоб под боком что-нибудь теплое и приятное. Сговорчивое. Хотел, чтобы закончилось это дерьмо. Сию секунду.

Чтобы прекратился гребаный дождь. Пусть мистер Феникс построит ковчег и уплывет со своими гребаными котами куда-нибудь в Бабалуму{52} или на Занзибар. Он хотел, чтобы это все закончилось, хотел получить свои деньги. Сию секунду.

Если б только дождь немного поутих и попался бы на пути магазин или заправка, где еще не все отправились на боковую. Всего-то кружечка яванского кофе, пачка сигарет, и он бы дотянул до самого конца.

В самом конце ждет мистер Феникс. Стоит рядом с тем камнем. Паучья улыбочка сделается ядовитой, и он спросит, где Груз.

Наверняка останется сухим, даже если по-прежнему будет лить как из ведра. И наверняка у мистера Феникса под толстыми черными стеклами красные глаза. Если припомнить, он ведь никогда не видел мистера Феникса без солнечных очков — ни днем ни ночью в кромешной темноте. У альбиносов красноватые глаза, — может, и у мистера Феникса тоже?.. Даже если сам он чернее пикового туза, чернее любого старика-блюзмена с Миссисипи с убитым взглядом и печалью в глазах. Да. У него красные глаза. Точно как у тех демонов из ада в жутких старых фильмах.

С мистером Фениксом много чего не так. Вечно наряжается в нелепую алую хламиду. Фараоном, что ли, себя возомнил или папой римским? А все то египетское барахло, которое валяется у него в офисе, — будто гребаный страхолюдный музей. А тот случай на станции Хеннепин, когда собаки шарахнулись с воем, будто мистер Феникс их огрел своей жуткой палкой, а ведь он стоял к псам спиной футах в двадцати, не меньше. А его ароматизированные сигареты, у которых кончик светится адовым огнем, да и запашок такой, будто их и правда скрутили в аду. А голос как из колодца, громовой голос — у библейских стариков-пророков, верно, был такой, у тех, что проклинали и грозили Страшным судом. Голос непроглядно-черный и мудрый. Умудренный в делах минувших.

Но сначала нужно было туда доехать. Обогнать тикающие часы, которые тянули его в неведомое. Нужно было выбраться из этого дождя.

Дальний свет включен, фары высвечивают змеящуюся дорогу. Дождь путает время и пространство. Дождь. Здесь и сейчас. Здесь и тогда. Как бич Господень.

Знак — тот самый знак. Знак утверждал: уже скоро. Слева. Почти на месте. Долгие часы, и вот он уже почти свободен. Свободен и сможет уехать в Мексику. С заработанными деньгами. За такие деньги будет ему и яичница с тостами, и курево, и милая мексиканская деваха. Каждый день валяться на пляже, и никакого дождя. Ни одной гребаной капли! И никогда больше не придется иметь дел с мистером Фениксом. Не придется смотреть на эту каменную улыбку, от которой кровь в жилах стынет. Не придется слушать вопли чертовых котов. Он купит двух собак и ни одного кота не подпустит к своему мексиканскому домику на пляже. Знак утверждал: уже скоро.

Пятьдесят тысяч долларов. Уже скоро. День-деньской в одиночестве и с банкой холодного пива, навеселе, захочется вздремнуть — вздремнет, разве только вздумается деваху позвать. Все, что только пожелает, — уже скоро.

Часы напролет в темноте. Ни неба, ни линии горизонта. И теперь… Мокро, бесконечно, снова и снова. Безбрежно. Минута за минутой. Ни облаков. Минута, еще одна. Ни луны. Час за часом. Дождь.

Левиафан.

Выбрался. В тягостно-жаркое лето. Кактус. Песок. Луна, низкая и будто полная сил, довольно улыбается. Проповедь преподобного Джеймса Теодора Эллисона тут же прервалась, смолкла. Юкки, согбенные старые уродины, кривые и будто мертвые. Посередине дороги желтая полоса, совершенно сухая, не тронутая безжалостным дождем. И все на этой полночной картине абсолютно сухое.

Слева в отдалении холм. К нему ведет нечто наподобие дороги. На тормоза. Налево возле большого камня, так ему и говорили. Песок приглушает звук колес. Медленно, чтобы не поднять пыль. Опоздал на три минуты, и встречаться с мистером Фениксом не хочется.

«Понтиак» останавливается перед тремя большими камнями-стражами, белыми, будто кость. У них нет ни глаз, ни рук. Но камни все равно кажутся ему опасными. И будто пульсируют. Им здесь не место. Он касается материнского распятия под рубашкой, а потом ступает между стражами.

Выходит из отбрасываемой ими густой черной тени на белый песок. «Песок из костей намололи, — думает он. — Из моря костей».

Еще два шага, призрачных шага. Такое чувство, будто он поднимается на высокий холм к огромному темному дому, а в руках несет что-то омерзительное и никому не нужное. Он ощущает себя маленьким и незначительным. Останавливается. Не помнит, нужно ли доставать из кузова Груз. Забыл указания. Может, была бумажка с планом и она пропала? Он хочет вернуться. Но не знает куда.

Вспыхивает спичка, и обитель ночи рассекает горящий шрам. Мистер Феникс, без своей шляпы с темными полями, лицо сияет чернотой от края и до края. Мистер Феникс, вырезанный прямо из яркого лунного света. Улыбается. Этой своей окаянной честной и молчаливой улыбкой, от которой желудок сводит, которая может ударить, как пуля в грудь. Мистер Феникс сидит за столом в полотняном шатре. Из магнитофона, стоящего у его ног, доносятся звуки саксофонов (двух саксофонов?), льется слепая космическая, созерцательная музыка, утраченная музыка неведомого пикирующего хищника{53}, очнувшегося ото сна, голодного, начавшего охоту. Саксофоны визжат и воют, будто треклятым котам с их черными душами подпалили хвосты. И сами коты теснят друг друга, лезут облизать мистеру Фениксу руки. А мистер Феникс напевает: «Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца, — тонкие каменные губы едва шевелятся — воскрешает давно минувшее вчера.

«Выходит, я не наркотики вез. И не краденое старье». Тут поклоняются дьяволу? Он оборачивается к «понтиаку». Смотрит на кузов. На кузов, в который так и не заглянул.

— Здравствуй, Джонни.

— Простите, я опоздал, но этот дождь…

— Дождь?

— Закончился тут неподалеку. Дичь какая-то. Будто заслон проехал, через который дождю не прорваться.

— Нечасто промышляет дождь в Огненных Покоях.

Мистер Феникс снял черные очки, от его руки поднимались тоненькие витые струйки дыма.

Красные глаза. Немигающие. Уставились на него, вонзились, и было в них одно только презрение.

«Вот дерьмо, это… нечестиво!» Он открывает рот, но все слова мигом гаснут, а внутрь врывается обжигающий воздух.

Темный человек даже не шелохнулся. Как проклятые тени, неотделимые от забытых тайн, коты сидят по краям стола.

«Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца. Тонкие каменные губы едва шевелятся.

«Как мистер Феникс это делает?» Для верности он тянется рукой к левому бедру, но там пусто. Пистолет-то есть, но остался на сиденье в машине. Он так торопился, что забыл его. Торопился покончить со всем, поскорее выбраться отсюда, получить свои деньги.

Лунный свет льется через разрывы в облаках. В воздухе пахнет пожирающей свет чернотой. А черный человек даже не шелохнулся. И музыка все громче, бурлит, терзает.

И ему, глупому и испуганному, остается только смотреть. На яркие красные глаза. Он хочет, чтобы настал конец всему этому. Хочет получить деньги — свои деньги! Хочет уехать в Мексику. Хочет, чтобы все закончилось здесь и сейчас. Но ему только и остается смотреть.

Черный человек допел свою песню. Красные глаза подернулись холодом. Улыбка ширится.

— Вот мы и тут. Тьма и свет в тенях на холме. Тьма и свет, кто-то дает, кто-то берет.

«Черт, Груз. Он ведь все еще в кузове».

— Точно. Простите. Я принесу Груз.

Взвивается низкий смех.

— Не нужно. С этим я сам разберусь.

— Но он у меня. В кузове. Как ваш человек и сказал. Я его не трогал. Даже не взглянул ни разу… Можно забрать свои деньги? И уехать?

— Деньги? Ах да, деньги. Успокойся, мальчик мой. Деньги тебе не понадобятся, да и никогда не были нужны. Только не там, куда ты отправишься.

Эта каменная улыбка.

Наживка. Его обманули.

«Отправлюсь? Да я за гребаным пистолетом сейчас отправлюсь. И он отдаст мои деньги… Две пули в лоб ему всажу, чтоб не выеживался. И котов проклятых перестреляю».

— Джонни, я вижу по твоему лицу: ты хочешь причинить мне вред и уйти. Этому не бывать. Все двери открываются по моей воле. У меня есть еще несколько минут в запасе, так позволь позабавить тебя рассказом о тебе и проделанном тобою пути. Твоя любезная матушка была пьянчужкой и шлюхой — нет, денег за распутство не брала, но за пару стаканов дешевого пойла охотно раздвигала ноги. А мне кое-что было нужно — сосуд, чтобы поместить туда каплю своей сущности, дабы свершилось деяние под одной звездой, отмеченное в древние времена. Я напел ей в ушко, купил джина, и она… как бы это сказать? Трахалась, как крольчиха. Взобралась на меня верхом и оторвалась по полной, как червячок в спелом яблоке. Когда я уходил, она спала, истекая моим семенем.

Его обжигает черный смех.

— Ее я больше никогда не видел, но присматривал за тобой. В ту ночь, когда ты родился, луна была огненно-красной. Мать не рассказывала тебе о Зареве? Мои звери были там — наблюдали, прокрались в твой первый сон. Поставили на тебе метку, а потом доложили мне. По мере того как убелялись годы, отгрызаемые зубами времени, я периодически отправлял кого-нибудь из слуг приглядеть за тобой. Вспомни адвоката, который вдруг появился из ниоткуда и избавил тебя от проблем с законом, когда умерла та девица. Этого слугу я использую от случая к случаю. А Питт… Даже червя страшит запах того, что он предает земле. Ты никогда не задумывался, почему это хладнокровное чудовище опекало тебя в тюрьме? Моя работа. А помнишь тот вечер, когда твой отец упал с лестницы и умер, жертва мрачной попойки?

Мистер Феникс пальцем гладит по шее сидящего справа кота.

— Меса был там в ту ночь на страже, удостоверился, что гадкое ничтожество отправилось в Лабиринт, Где Воют Проклятые. Не мог же я допустить, чтобы тебе навредили. Каждый раз, когда ты рисковал, впадая в крайности, я устранял проблему.

Он ошарашен этой картиной своей жизни, развернувшейся в телескопе памяти, спина покрывается мурашками. Он хочет выбраться с этой смертельной арены, хочет, чтобы флюгер оборотился в другую сторону. Хочет чего-нибудь вменяемого. Хочет другую жизнь — не ту, которая сложилась из обломков сотни шабашей, которую унесли тысячи стаканов выпивки. Он так ошарашен, что не может кричать. Рот словно зашили намертво.

— Ты вел темную жизнь, полную насилия, — неужели ни разу не задумывался, почему за все тридцать два года твое тело не испортил ни один шрам?

Ослабевший разум подавлен. Он отчаянно пытается подобрать слова. Подобрать ключ к свободе.

— Вижу, ты хотел бы выторговать себе свободу в обмен на пустой ящик в кузове. Да, Джонни, в том ящике нет ничего.

Последнее слово будто могила.

— Видишь ли, для… Как бы нам это назвать? Быть может, для этого Пролога к Нежданной Удаче… Ты должен был прийти по своей воле. Груз послужил лишь средством. Вижу, ты пытаешься понять причину всего этого… Скажу прямо. У меня много имен. Нынешней ночью поэзия камня и ветра позвала меня, Открывающего Путь. Мы с тобой явились сюда, чтобы отворить дверь. Ту дверь, что отмыкает жатва.

«Жатва? Смерть?»

Он сбежал бы — ключ наготове в замке зажигания «понтиака», — но понимает, что скован, по колени погрузился в песок, из которого не выбраться.

Руки у мистера Феникса светятся. От паучьих пальцев поднимаются струйки смоляного дыма. В ладони клинок. Черный человек встает. Каменная улыбка все шире.

Он наконец обретает дар речи и спрашивает с присвистом:

— Дверь — куда?

— Этого ты никогда не увидишь и не сможешь понять.

Он потерян и потрясен.

— Я не…

— Единственное, что тебе нужно понимать, — здесь прольется кровь.

Хватка спрута

Майкл Ши

Перевод А. Питчер

Майкл Ши — автор лавкрафтианского романа «Цвет вне времени» (The Colour out of Time, 1984), сборника рассказов «Полифем» (Polyphemus, 1987), а его рассказ «Толстая морда» (Fat Face) из межавторского цикла «Мифы Ктулху» неоднократно публиковался в различных антологиях, в частности в «Ктулху 2000» (Cthulhu 2000, 1995). Среди его работ — четырехтомная серия романов о приключениях Тощего Ниффта (Nifft the Lean, 1982–2000), причем первому роману, «Ниффт Проныра», в 1983 году присуждена Всемирная премия фэнтези. Он также автор нескольких научно-фантастических повестей и был номинантом премий «Хьюго» и «Небьюла».

Рики Дьюс, невысокий жилистый парень двадцати восьми лет, вот уже три года непьющий, работал ночным продавцом в магазинчике Махмуда. За окнами сгущалась ночь, а Рики сидел на табуретке у кассы, и с его хитрой ирландской физиономии не сходила довольная ухмылка. Стена у него за спиной была заставлена бутылками всевозможного спиртного.

Занятие не бей лежачего, легкий заработок, не то что горбатиться с автопогрузчиком на складе. У Рики уже был любовно отреставрированный «мустанг» 1964 года выпуска, а еще удалось поднакопить деньжат — почти десять штук. Пора бы и решать, куда податься дальше, но отсиживать здесь смену до двух часов ночи, вообще-то, было в кайф.

Кайф не от кокса, не от колес, не от шмалева, не от выпивки — Рики все это не интересовало, особенно выпивка, гори она ясным пламенем в своих бутылках, вон как сияет, только теперь на фиг не нужна. Так бы и сидел здесь, весь такой неприступный, наслаждаясь простыми радостями жизни.

Хотя, конечно, и в этом занятии не обходилось без раздражителей. Попадались борзые покупатели, особенно ближе к полуночи.

Вот и сейчас Рики услышал приближение одного такого типа.

По улице изредка шуршали автомобили, промежутки между ними заполняла долгая тишина, а по тротуару вдруг сбивчиво зашаркали шаги. Походка целеустремленная, но все равно нетвердая. И это весьма кстати напомнило Рики о том, что именно он — единственный островок спокойствия и света в радиусе полумили, в большом городе, глухой ночью.

Тут на пороге магазинчика Махмуда возник высокий сутулый негр. Молодой, но в каком-то нелепом, не молодежном прикиде, с кудлатой шевелюрой, стремящейся к афро. Нейлоновая спортивная куртка огромного размера, свисавшая до колен, явно провела пару ночей в подворотне; под курткой виднелась темная футболка с полуразборчивой надписью на груди: кто-то или что-то там «РУЛИТ». Парень казался укуренным, но высокие брови были вопросительно изогнуты, а блестящие черные глаза смотрели проницательно, как если бы истинный он лишь прикрывался этой оболочкой и был далеко не так прост, как выглядел.

Но поначалу он ввалился в магазин, под яркий свет, как самый обычный пьянчуга.

— Добрый вечер, — с улыбкой произнес Рики; он всегда без предрассудков относился к посетителям.

Парень подошел к прилавку и оперся о него ладонями — не нахраписто, а словно бы излагая официальное предложение, пусть и спьяну.

— Привет. Меня зовут Андре. Мне нужны твои деньги.

Рики хохотнул:

— Надо же, какое совпадение! Мне тоже.

— О’кей, братан, — беззлобно, покладисто сказал Андре и, будто обдумывая встречное предложение, выпрямился и на шаг отступил от прилавка. — Тогда я тебе жопу на шнурки буду резать, пока денег не дашь.

Эта странная картина насмешила Рики еще больше, но парень достал огромный нож, ловким движением выкинул лезвие и угрожающе повел им вокруг, хотя и не делая выпадов. От неожиданности Рики чуть не упал с табуретки.

Разозлившись — нет, ну надо же так лохануться! — он с трудом унял дрожь в ногах и завопил:

— Фигасе! Всего-то с ножом?! Вот с этим долбаным ножом ты меня грабить собрался? Вот я тебе сейчас покажу нож!

Он выхватил из кармана складной нож и щелчком раскрыл лезвие, машинально пытаясь прочесть, что все-таки накарябано большими буквами над словом «РУЛИТ» на футболке парня.

Теперь Андре выглядел совершенно трезвым. Он махнул ножом над прилавком, целя Рики в голову, и тот резко отшатнулся.

— Ах ты, говнюк! Еще один такой финт, и я тебя проткну на…

Выкидной клинок рыбкой мелькнул у него перед носом. Рики, запрокинув голову, резанул по протянутой руке и почувствовал, как упруго подалась плоть, пропоротая кончиком ножа.

Андре быстро отступил на шаг и… расслабился. Спрятал нож и выставил руку вперед. По внутренней стороне предплечья тянулась кровавая полоса. Андре стоял, будто хвастаясь порезом. Рики доводилось видеть кровоточащие раны, и свои, и чужие, но рану на теле негра он видел впервые. На черной коже кровь выглядела ярче, алее, а плоть под кожей багровела жутче. Оба завороженно смотрели, как кровь впитывается в эластичную манжету куртки Андре.

— Вот и все, — сказал негр, сунул другую руку в карман и вытащил изящный серебристый мобильник. — Щас звякну копам, скажу, пусть присылают «скорую», потому что какой-то белый долбанутый глист, то есть ты, кинулся на меня с ножом ни с того ни с сего, просто потому, что я мелочь попросил. А прежде чем они заявятся, я свое перышко на фиг скину. И не важно, поверят мне или нет. Увидят, что ты меня подрезал, и загребут нас обоих в кутузку. А у тебя небось приводы есть. В общем, сам думай, шеф. Гони деньгу, хоть какую, и я отсюда свалю. Мне много не надо. Десятки хватит.

Рики ошалело посмотрел на него:

— Десятки? Ты из-за десяти долларов под нож подставился?

— Не нравится десять, гони сотню. Но, вообще-то, хватит и десятки. И подвези меня. Тут недалеко, на Район.

— Ха, тебе и денег дать, и подвезти? Я пока еще в своем уме. Значит, довезу тебя до точки, а там ты с меня еще бабок стрясешь. В лучшем случае, — досадливо сказал Рики, в голос которого невольно вкрались примирительные нотки; он и в самом деле водил близкое знакомство с сан-францисскими копами, в основном из-за разборок по пьяни. Хотя этот странный тип его чем-то заинтриговал. Была в Андре какая-то удивительная закавыка. Вместе с уличным запашком он волнами источал напряжение, будто его что-то жгло изнутри. На футболке Рики вроде бы разобрал три корявые буквы: Т — Х — У.

— И чем я на ту десятку разживусь? — выкрикнул Андре. — Ни фига я с тобой не сделаю. Просто так положено. Положено, сечешь? Правило такое. Деньги и транспорт с другого стрясти.

— А поподробнее нельзя? Почему это вдруг деньги и транспорт с другого?

Андре умолк. Уставился на Рики, будто что-то в нем разглядывал, а потом оценивал увиденное. Глаза у него поблескивали черными опалами, в сияющих сферах которых переливались медленные мысли…

— А потому, — наконец сказал он, — что процедура такая. Без этого мне не увидеть того, кого надо.

— Это кого же?

— Не скажу. Не разрешается.

Время подходило к закрытию. Рики разбирало любопытство, и Андре, ясное дело, понял это по его взгляду. Отчего Рики и ерепенился.

— Нет уж, колись. Скажи хотя бы, что…

— Так, вяжи базар! — Андре раскрыл мобильник; толстые, чуть приплющенные на концах пальцы ловко и быстро забегали по крошечным кнопкам. Послышался слабый, но пронзительный писк набираемых цифр, и далекий голос произнес: «Служба спасения». — Меня подрезали! В винном магазине. Ножом пырнули!

Рики отчаянно замотал головой и обреченно поднял руки. Андре схлопнул жалобно пискнувший мобильник.

— Не боись, не ошибешься. Говорить об этом нельзя, а вот увидеть — увидишь. Своими глазами. Только надо по-быстрому. Нечего тут валандаться. Я тебе вот что скажу: раз уж ты при делах, то и тебе кой-чего перепадет. По высшему разряду. Чесслово, сам увидишь. Помоги мне узел завязать.

Андре вытащил из кармана на удивление чистый носовой платок, ловко — как у него все ловко получается, подумал Рики, — сложил его в импровизированную повязку. Рики туго обмотал порез, связал концы аккуратным прямым узлом и, касаясь раненой руки, ощутил, как между ним и странным негром возникает какая-то связь, будто, останавливая кровь, он становится опасно сопричастным к неизвестным целям этого психа.

Дождавшись конца перевязки, Андре вытянул раскрытую ладонь. Рики вложил в нее десятку.

— Спасибо, — сказал Андре. — Ну, где твоя тачка?

Синий «мустанг» с ревом несся по Шестнадцатой улице через старые кварталы Миссии. Светофоры мигали желтым. Кое-где под уличными фонарями околачивались пьянчужки; по тротуарам торопливо шли редкие прохожие, поеживаясь под натиском темноты. По большей части «мустанг» катил через пустынную бетонную сцену безлюдного города.

Рики любил водить машину в это время ночи и часто разъезжал по городу просто так, чисто для удовольствия. В детстве он остро чувствовал колдовское притяжение полуночных улиц и мозаики городских огней и до сих пор не утратил способности различать потусторонние тени, колышущиеся под сияющей паутиной света и словно бы обретающие очертания, — так для первобытного человека звездные скопления ночного неба складывались в созвездия. Сегодня присутствие на соседнем сиденье безумного окровавленного Андре придавало ночным огням диковатое, зловещее очарование.

«Мустанг» проехал под эстакадой автомагистрали в направлении залива и повернул на юг по Третьей улице. Замелькали длинные кварталы громадных безликих зданий, а потом Третья улица чуть вильнула, и автомобиль покатил по Району.

Ломбарды, склады, винные магазины. Отовсюду несло дешевой бормотухой и всевозможной наркотой. Район переливался огнями, как продолговатый драгоценный камень. Светофоры здесь работали в дневном режиме.

Их огоньки тянулись вдаль, будто гигантский удав с красными и зелеными чешуйками, сияющими сквозь легкую дымку тумана, что поднимался с залива. Под светофорами на перекрестках толпился народ, образуя изолированные участки бурной жизни, как лужицы на берегу после прилива. Стайки людей в мешковатых нейлоновых куртках, ярких, облепленных броскими логотипами, казались сюрреалистическими пастелями в ядовитом изумрудно-рубиновом сиянии светофоров. Стоя и беседуя, они перемежали порывистые движения лениво-замедленными, как живность в бушующем море.

Сигналы светофоров переключались в медленном ритме прилива. Судя по всему, они были настроены на движение в час пик. Два квартала — зеленый, а потом красный. Долго-долго. Синий «мустанг», один из немногих автомобилей на дороге в этот призрачный час пик, еле полз по длинной самоцветной змее — два квартала и остановка, два квартала и остановка, — а «морская живность» на перекрестках с любопытством разглядывала машину.

В принципе, Рики не имел ничего против езды на красный по пустынным улицам, но здесь этого делать не следовало, чтобы не оповещать всех о своем страхе.

— Да пошли вы все! — На четвертом светофоре Рики не выдержал, снял ногу с тормоза и покатил дальше. Медленно. Не доходя до двадцати миль в час.

«Мустанг», не останавливаясь, ехал и на красный, и на зеленый, как будто по загородной трассе. Яркая праздная публика на перекрестках смеялась ему вслед, пару раз что-то крикнули; и теперь уже чудилось, будто огромный водяной змей улицы выплывает в быстрый поток. Перед глазами Рики на мгновение возникла необозримая иллюзорная стена с еще не просохшими разводами граффити, а сам он и все вокруг превратились в полужидкие существа, колышущиеся в акватической вселенной…

Ни с того ни с сего впервые за три года Рики вдруг захотел выпить. Сначала он удивился этому желанию. Потом испугался. А потом разозлился.

— Андре, я дальше не поеду. Признавайся, куда тебе надо, лишь бы неподалеку. Или звони в службу спасения, я уж как-нибудь выкручусь. У тебя у самого небось приводов выше крыши!

— Ну и черт с тобой! Вот сюда сверни. — Улочка за углом была вся застроена жилыми домами — некоторые заброшены, — а на дальнем перекрестке у винного магазина тусовалась «морская живность». — Притормози на свету, чтоб виднее было.

Рики припарковался на обочине. Стайка людей на главной улице осталась позади, в двух третях квартала, а лужица света у винного магазина была гораздо ближе. Фанатичная физиономия Андре склонилась к Рики. От негра исходило почти осязаемое напряжение; воздух между ними как будто дрожал и глухо потрескивал электрическими разрядами.

— Вот, — прошипел Андре. — Вот, бери, только подвези меня в горы, еще пару миль. Ну, посмотри. Пересчитай. Да бери же! — Он ткнул Рики под ребра толстым рулоном свернутых купюр.

Там были двадцатки, и полтинники, и сотки… Тысяч пять, а то и больше.

— Ты… дерьмо ты, Андре! Из-за десятки под нож подставился, а у самого тут…

— Не, ты слушай!

Люди потянулись от лужицы света у винного магазина к «мустангу», а в зеркало заднего вида Рики заметил такое же движение от светофора на перекрестке с Третьей улицей.

— Мне нужны были деньги за пролитую кровь, — пояснил Андре. — И не важно, сколько крови было пролито и сколько за нее заплачено. Твоя десятка? Видишь, сколько я за нее тебе отвалил? За нее и за то, что подвезешь еще пару миль.

Местные лениво брели к «мустангу» с обеих сторон улицы. Рики пощупал деньги и решил, что если он не доведет это бредовое дело до конца, то никогда себе этого не простит.

— Лады, — сказал он.

— Ну вот, подвезешь пару миль, — сказал Андре, — и еще кое-что сделаешь. Пойдешь со мной.

— Не, ты борзеешь, говнюк! Сколько можно-то, а? Чем дальше, тем…

— Пойдешь со мной, последишь за встречей — и ступай восвояси. Никаких подстав, никаких подвохов. Для допуска нужны кровные деньги и свидетель. Ну да, я тебе соврал. Мне нужно, чтоб ты все засвидетельствовал.

У «мустанга» остановились какой-то амбал в фиолетовом спортивном костюме и доходяга в ядовито-зеленом комбинезоне. Оба типа улыбались и жестами просили опустить окно. С боков машину огибали тени, подкравшиеся сзади, льнули к водительской двери.

Но в этот миг Рики четче всего видел лицо Андре — узкое, напряженное, под клочковатыми прядями афро. Негр словно бы погрузился в транс. Его взгляд, да и вся его душа как будто преисполнились какого-то священного ужаса. То, к чему стремился Андре, не имело никакого отношения ни к самому Рики, ни к тому, что Рики мог вообразить. И Рики ужасно захотелось узнать, что это такое.

— Я покажу тебе… — начал Андре. — Слышь, а как тебя зовут?

— Рики.

— Я покажу тебе, Рики, силу и славу. Они здесь, среди нас, слышь, только ты ничего не видишь. Ха, а вот эти уроды все видят.

«Мустанг» окружили со всех сторон. Позади выросли фигуры в алых капюшонах; золотистый велюр курток оттопыривали кулаки, сунутые в карманы. К водительской двери (окно открыто, локоть торчит наружу, пять штук на коленях) подступили двое в темных очках, увенчанные грозовыми тучами встрепанных волос; на лбах и щеках чернильными языками пламени темнели спирали маорийских татуировок. Три тощих пугала в ярких нарядах оперлись о капот машины и завели какой-то разговор, поводя сдвинутыми вбок козырьками бейсболок, будто лезвиями ножей. Рики заметил, что все собравшиеся смотрели только на Андре. Сам Рики будто превратился в невидимку и мог свободно разглядывать все эти экзотические пиратские рожи.

А глаза у всех были суровые. В них теплился ужас и отвращение, как будто Андре совершил нечто кошмарное, но во взглядах мелькала и пронзительная зависть, и восхищение его отчаянной дерзостью. До Рики наконец-то дошло, что дело и впрямь предстоит серьезное.

Андре оглядел флибустьерские рожи своих братков. По лицу его скользнула едва заметная улыбка.

— Разуй глаза, Роки, — прохрипел он. — Учись у этих дураков. Вот что такое благоговейный страх. Вот что такое изумление. И то, что я покажу тебе в горах, тебя изумит.

Он плечом толкнул дверь и выбрался на тротуар. Ростом он был вровень с амбалом в лиловом спортивном костюме, только худой, как тростинка. Зато голос у него гремел.

— Эй, братва! Слушай сюда. Ну-ка, поглядите на меня. Все смотрите. Хотите видеть? Хотите видеть что-нибудь еще, кроме дерьма? Вот и смотрите. Вот это — настоящее. А не какая-нибудь фигня. Видите, вот она, правда — настоящая, до дрожи, так, что волосы дыбом. Смотрите и ужасайтесь. Все смотрите. Видите, вот она, сила! Вот она, слава!

Рики обвел взглядом черные лица, окружившие машину. Все глаза были прикованы к беснующемуся тощему безумцу. Андре сдернул с плеч нейлоновую куртку. Зашуршав, она упала на тротуар, прошелестела, будто вздыхая, и осталась лежать, как сброшенный кокон. Андре натянул ткань футболки, показывая всем надпись.

С водительского сиденья Рики не было видно, кто именно там РУЛИТ. Но по лицам всех присутствующих было понятно: надпись говорит им о многом. Все эти лица выражали восторг, и ужас, и какую-то… надежду? Застывшую, смутную — но надежду. Рики решил, что обитатели этих опасных улиц охвачены общим видением. Внезапно он понял, что все эти глаза видят кошмарное, невообразимое зрелище, некую неописуемую катастрофу.

Андре рявкнул, хрипло и отрывисто, как морж:

— Смотрите! Я встретился с Ним, и глядел Его глазами, и был там, где Он, отныне и вовеки веков. И вот что я скажу вам, дворняги мои драгоценные. Это меня поглотило. Палящий ветер Его дыхания испепелил мою плоть, мое время, мои кости. Я приблизился к вечности. Приблизился к бесконечности!

Беснующийся пророк задрал футболку к шее. Рики посмотрел на его спину и вздрогнул, как от тычка в грудь. С левой стороны торс Андре был вполне нормальным, сухощавым и жилистым, а с правой стороны торчали обнаженные позвонки — и все. Половины туловища не было вообще. Лишь из-под края задранной футболки виднелась какая-то гнутая точеная скоба — реберная кость, словно бы высеченная из камня.

Все как один шарахнулись прочь. Руки взметнулись вверх, не поймешь, то ли рефлекторным защитным жестом, то ли в восхищении.

Рики газанул, и «мустанг» сорвался с места, но в тот же миг Андре запрыгнул на сиденье и хлопнул дверью. Со стороны это выглядело так, будто Рики похитил бесценное сокровище, а не сбежал, дрожа от ужаса.

Мимо проносились темные кварталы, посеребренные лунным светом, но Рики не сводил глаз со своего изможденного спутника. Теперь он четко видел надпись на футболке, но все равно ее не понимал: «КТУЛХУ РУЛИТ».

Вскоре он снова съехал на пустынную обочину и выключил двигатель. В этом квартале горел единственный тусклый фонарь. По большей части дома были без окон, без дверей…

Лишь тишина отделяла Рики от человека, который, судя по всему, перенес немыслимое увечье ради какого-то неведомого божества. Рики взглянул в глаза Андре.

Это было своего рода первым испытанием — убедиться, что он посмеет взглянуть Андре в глаза. Оказалось, что посмел.

— И несмотря на вот это все… — неуверенно начал Рики, имея в виду тошнотворное жуткое чудо, — ты вполне себе… живой.

— Да уж, поживее тебя, а когда поглотят меня всего, я буду еще живее и буду жить вечно!

Рики затеребил пачку банкнот:

— Если тебе так надо, чтобы я с тобой пошел, скажи мне честно: зачем тебе свидетель?

— Потому что Тот, с кем я встречаюсь, хочет, чтобы Его увидел новенький. Он не хочет тебя знать. Он хочет, чтобы ты знал Его. — Во тьме блестящие глаза Андре полыхнули огнем тайного, недоступного Рики знания.

— Ага, он хочет, чтобы я его знал. А потом что?

— А потом — как тебе вздумается. Захочешь — уйдешь, захочешь — сможешь видеть Его, как вижу я.

— А это как? Ну, как ты его видишь?

— Повсюду и всегда.

Рики задумчиво погладил рычаг переключения передач:

— Выбор за мной, без дураков?

— Никто тебя принуждать не будет. Но твое восприятие мира изменится.

Рики включил передачу, и синий «мустанг» с ревом рванул в путь.

— Поворачивай направо, — сказал Андре. — Поедем на вершину вон той горы.

«Пара миль» оказалась очень долгой. Дорога струилась под «мустангом», будто река времени, медленным потоком проносились мимо старые, а потом и вовсе ветхие дома, незастроенные участки на крутых склонах перемежались полуразрушенными хижинами, окна и двери которых были заколочены листами фанеры, покрытой граффити.

Теперь дорога шла в гору, и в Рики всколыхнулось чувство опасности. Он мчался в зловещую неизвестность! Тут у человека половины тела нет! После такого увечья люди не ходят и с ножами на других не бросаются.

А он вот бросился. И ничего.

Домов стало еще меньше. Теперь их скрывали огромные старые деревья. Под кучами палой листвы дремали мертвые автомобили, тускло светились окна спален, доказывая, что и в этих голодных высотах еще теплится жизнь.

«Мустанг» взбирался по склону, справа и слева виднелись соседние гряды, тоже облепленные крышами и деревьями. Все гряды сходились к одной вершине, а когда Рики глянул вниз, то увидел, что сверху они напоминают гигантские спутанные щупальца, погруженные в густой туман, что поглотил сверкающего змея.

У вершины дорога шла через овраг, в конце которого тускло поблескивала широкая цистерна городского водосборника, полускрытая кронами деревьев и крышами домов.

— Нам нужен дом вон там, за водосборником. Туда ведет дорожка между деревьями, только она крутая и темная. Поэтому езжай потихоньку, а потом глуши мотор. Я выйду первым, поговорю с ней.

— С кем?

Андре не ответил. Прежде чем начался спуск, Рики успел мельком заметить щупальца холмов, пронзившие полосу тумана, и представил, как они тянутся дальше, в черные глубины залива, и жадно рыщут по дну в поисках еды.

— Вон туда, — сказал Андре, указывая вперед. — Там в кустарнике есть проход.

«Мустанг» с ворчанием пробирался по темному лиственному туннелю; поднялся ветер, зашуршал сухой дубовой листвой.

Вдалеке показалась сумрачная прогалина. На ней стоял приземистый дом, столь темный, что он казался лишь сгустком теней. На крыльце тускло светился желтый огонек. Похоже, фонарь. По одну сторону от фонаря маячила темная фигура, с другой стороны виднелись темные очертания фигуры поменьше.

Рики выключил двигатель. Андре тяжело, длинно вздохнул и вышел из машины. В тишине шепталась листва. Шаги Андре прохрустели по двору. Негр поднялся по скрипучим ступеням крыльца и замер, не доходя до двух теней у тусклого огонька. До Рики донесся… хриплый, стонущий вздох? Да, медленное, клокочущее, надсадное дыхание.

Голос Андре изменился, стал басовитее и жестче.

— Я вернулся, матушка Хэгг. Принес плату. Привел свидетеля. — Андре оглянулся и сказал: — Выходи… как там тебя зовут?

Рики вышел из машины. Его охватило странное чувство, что здесь, в этой тишине, называть свое имя очень опасно. Ну, ничего не поделаешь. Раз он здесь, то можно и представиться.

— Рики Дьюс, — громко произнес он.

Назвавшись, он в следующий миг четко разглядел фигуру поменьше: у фонаря сидел здоровенный черный пес; шерсть на морде серебрилась от старости, а из пасти свисал, мелко подрагивая, багровый язык. Пес, не сводя глаз с Рики, яркой ложкой языка жадно пробовал ночь на вкус…

Хрипло дышал не пес, а матушка Хэгг. Из пещеры ее грудной клетки глухо прозвучало:

— Покажи плату, дурачок.

Андре, чуть пригнувшись, что-то протянул псу. Над склоненной спиной Андре Рики ясно разглядел старуху. Ее спутанные дреды белели, как поганки, черный монолит древнего лица оплыл от времени, глаза блестели лужицами смолы на корявой доске черного дерева. Темные очертания тела скрывали массивное кресло, оставляя на виду только подлокотники, покрытые затейливой резьбой с изображением когтистых геральдических чудовищ — каких именно, Рики не разобрал, но ему почудилось, что они вот-вот с рычанием вырвутся из-под громадных ладоней матушки Хэгг.

Собачий язык лизнул то, что протягивал Андре, — десятку, полученную от Рика. Мастиф засопел, принюхался, потом снова провел языком по купюре и облизнулся.

— Заходите, — сказала матушка Хэгг. — Оба.

Ее хриплый, глубокий голос странно завораживал, тянул за собой, как отступающая волна прибоя. Рики подошел к крыльцу. Андре поднялся по ступенькам, Рики двинулся следом. С каждым шагом ему казалось, что впереди расширяется какое-то огромное пустое пространство. Даже взойдя на крыльцо, Рики так и не приблизился к матушке Хэгг, и до него словно бы издалека долетал ее запах — какая-то паленая гарь, точно от залитых водой углей костра, на котором жгли мясо и кости. Пес встал.

Крыльцо они пересекали очень долго. Пес шел впереди, небрежно вывалив яркий факел языка. Зверь покосился на них алым глазом и через широкий дверной проем провел их в большое темное помещение, откуда в лицо Рики пахнуло соленой сыростью.

Здесь откуда-то сочился холодный белесый свет, как будто туман, поглотивший Район, окутал горы, и теперь его сияние проникало в этот мрачный дом. У внешних стен просторного, не разделенного перегородками помещения там и сям виднелись альковы и ниши; в них кое-где стояла ветхая громоздкая мебель: то кресло, то диван, то письменный стол, заваленный древними свитками. Эти укромные закутки — подобно вещественным напоминаниям о давних событиях, участники которых рассыпались прахом в незапамятные времена, — словно бы отмечали ход времени в мрачной темноте.

Рики рассеянно подумал, что идут они уже очень долго. В белесом свете казалось, что мебель покрыта то ли пушистым слоем пыли, то ли потеками грязи, как прибрежные скалы. Рики втянул в ноздри холодный запах прибоя. Кое-где в нишах виднелись окна, но тьма за стеклами была другого оттенка, и в ней колыхались, влажно поблескивая, узловатые переплетения тонких теней…

А деревянные панели на стенах были сплошь покрыты затейливой резьбой. В туманном сиянии тускло поблескивали темные волнистые выступы замысловатых рельефов с изображениями сплетенных в узлы змеящихся хвостов, когтей и напряженных мышц или каких-то головоногих созданий с жадными щупальцами и тяжелыми клювами, в которых бились несчастные жертвы.

Стены помещения сдвинулись, в конце прохода возникла лестница, и пес, не останавливаясь, повел Андре и Рики вверх по крутым стертым ступеням. У Рики кружилась голова. Черный пес тяжело взбирался по лестнице, словно волок на эшафот повозку с приговоренными к смерти. Внезапно Рики ощутил, что их влечет к себе какая-то неведомая великая сила. Андре, шедший впереди, дрожал и подергивался в потоке этой жуткой энергии. Рики почудилось, что Андре вольно или невольно защищает его своим телом от кошмаров, реющих вокруг, будто порывы солнечного ветра.

С вершины лестницы слетало затхлое дуновение пустоты. Они оказались в каком-то древнем и более примитивном строении. Высокие своды, все те же резные стены — величественный проход оканчивался громадной темной аркой. Половицы отзывались гулким стуком, как доски помоста над бездной. Черная арка была вделана… в выгнутую стену. Металлическую.

— Цистерна! — невольно выдохнул Рики. — Это же цистерна водосборника.

Пес остановился, обернулся. Андре тоже обернулся, с укоризной посмотрел на Рики, но пес скосил алые глаза — только зрачки сверкнули — и, высунув багровый язык, лукаво, по-бесовски оскалился. Резные стены внезапно ожили, под мохнатым слоем пыли вздувались рельефные мышцы, сплетались конечности, кривые клювы жадно пронзали тела жертв…

Пес отвернулся и повел их дальше. Пахнуло водой из водосборника, повеяло чем-то металлическим, морским. Пес задышал натужно, гулко, как матушка Хэгг. В проеме арки стояла непроницаемая чернота, темнее окружающей мглы. Чем ближе они подходили, тем громче звучал стук собачьих когтей, будто удары деревянных барабанов в джунглях. Пес повалился на брюхо и замер, тяжело дыша и тихонько постанывая. Андре и Рики остановились за ним.

Из портала на них глядела блестящая черная поверхность стеклянного листа, огромное зеркало размером с дом. В нем отражались Рики, Андре и пес. Самым ярким пятном крошечного искаженного отражения была багряная точка собачьего языка.

Андре помедлил, а потом церемонно выпрямился и шагнул в арку, поманив Рики за собой. Рики, войдя следом, сообразил, что отверстие прорезано в двойной железной стенке цистерны, — на срезе виднелись распорки.

Они оказались на узком балкончике, прикрепленном изнутри к стенке цистерны. От воды на дне железной бочки тянуло озерной сыростью. Перед ними простиралось стекло, в котором им предстояло увидеть великое откровение силы и славы.

Андре поглядел на свое отражение и повернулся к Рики:

— А вот теперь я скажу тебе, что это… как там тебя зовут? Роки?

— Рики.

— Так вот, Рики, теперь я скажу тебе, что это. Я пришел на встречу с Ним, чтобы Он увидел меня. Тот, кого Он видит, может видеть Его глазами и жить Его умом.

— А если я не хочу жить его умом?!

— У тебя все равно не получится. Ты же не принес плату. Ты только кое-что увидишь. И вот тогда поймешь, что если у тебя в душе живет тяга к неизведанному, то плату обязательно надо принести. Впрочем, все это зависит от тебя самого. А сейчас смотри и учись.

Он снова повернулся к зеркалу и надтреснутым голосом выкрикнул:

— Йа, йа! Йа фхтагн!

Зеркало едва заметно дрогнуло, вдоль огромного обода появилась тончайшая белая полоса, за пределами которой показалось что-то черное, чешуйчатое, как морщинистая шкура морского зверя… и Рики понял, что смотрит в зрачок громадного глаза.

Рики застыл на месте, словно врос в помост.

Внутри гигантского зрачка головокружительным калейдоскопом замелькали искры, складываясь в полуночное видение: в черной сфере возник весь залив Сан-Франциско, обрамленный свернувшейся в кольцо змеей прибрежных огней…

Перед ними раскинулась панорама залива; по сверкающим позвонкам мостов проносились трассирующие красные и белые огоньки. Рики и Андре смотрели на панораму, а панорама проникала в их сознание. Оцепенев, они погрузились в ее великолепие, а она незаметно, медленно искажалась. Видение дрогнуло, соскальзывая в самый центр огромного зрачка. В глубине этой искажающейся картины Рики заметил какую-то странность. У восточной оконечности моста Бэй-Бридж портовые краны Западного Окленда — громадные четвероногие монстры, динозавры на гусеничном ходу, — поднимали и опускали стрелы, будто в церемонном почтительном поклоне… а слева от них исполинские цистерны нефтеперерабатывающих заводов в Бенише и чуть западнее, в Ричмонде, начали медленно, тяжело вращаться вокруг своей оси, как планеты под действием неумолимой центростремительной силы сокращающегося зрачка.

Андре закричал, то ли обращаясь к Рики, то ли прощаясь с миром:

— Я вижу, как все рушится. Все-все! Смотри!

Последнее слово прогремело гулким, невероятно мощным басовитым раскатом — вряд ли у Андре хватило бы сил на подобный крик. Звук разбудил ветра в ночи, и они набросились на Рики, будто он парил посреди ночного неба в зрачке. И на Рики снизошло откровение. Он узнал разглядывающее его существо. Он понял, что это чудище возглавляет вечное странствие титанов по эонам безмерного Пространства-Времени. Великие Древние шествовали сквозь вихри Вселенной, бороздили сломленные континенты, сеяли разрушение и смерть. Целые миры служили им пастбищем, они ступали по трупам племен и народов.

Потрясенный Рики осознал, к какой грани подвел его Андре, этот фанатик, явившийся из ночи. Сейчас, глядя на Андре, он видел перед собой человека, абсолютно одинокого накануне величайшего события в его жизни. Как же высоко он стремился взлететь на крыльях ночных ветров! Какой хрупкой казалась его бренная оболочка! Как велика была его безумная жажда неведомого!

Андре вздрогнул, подобрался и поглядел на Рики, будто на чужака, на невежественного обитателя захолустья, не ведающего, в каком мире живет.

— Со спрутом… — сказал он. — Со спрутом, Рики, возвеличишься! В голове все перемешается, но все это можно вместить, сохранить в себе. А потом увидишь, как Он все поглотит. И вот тогда поймешь. Не все. Чуть-чуть. Но поймешь. И узнаешь.

Андре повернулся к глазу, напрягся, глубоко вздохнул и зычно выкрикнул:

— Вот мой свидетель. Я иду!

Он сиганул с балкона в зрачок, на миг с ним столкнулся, замер в полете, словно бы ударившись о стекло, а в следующее мгновение повис крошечной четкой точкой в огромном перевернутом конусе звездной ночи над медленно вихрящейся панорамой черного залива с мелководьями и берегами, обтянутыми лентами света. Галактический мегаполис с бездной в своей сердцевине все еще — теперь медленнее — искривлялся, сворачиваясь воронкой и втягиваясь в центр зрачка…

Рики обнаружил, что тоже парит внутри, стоит на широком поле холодного воздуха в ночном небе, чувствуя на лице ленивое дуновение ветров к средоточию взгляда Древнего.

Адское действо начиналось медленно, но неотступно. Сияющий сложносоставной венец города разрушался по кирпичику в четкой последовательности, все расширяющимися кругами; здания превращались в скопления точек, их подхватывал вихрь, а люди, высыпаясь из домов горстями зерен, кружили в воронке ночи, в ужасе или в экстазе воздевали исчезающие руки, источали свою сущность из облачных лиц, и черные ветра развеивали их в клочья…

Гигантские узловатые щупальца, шире магистральных туннелей, оплетали величавые арки мостов, скручивали их, разламывали на куски; полотно самих автомагистралей — эстакадных рек света — распадалось на волокна, красные и белые огни машин взмывали в воздух, подхваченные ураганом, возникшим в пытливом оке Великого Древнего.

Вместе с этим ослепительным видением Рики обрел и внутренний взор. Ему стали ясны причины происходящего. Он изведал голод странствующих титанов, их неумолимое желание поглотить любой островок света в извечном царстве Тьмы и Холода. Он знал, что множество миров, как и этот мир, бесконечной вереницей исчезает в пасти мрачных ледяных гигантов, и над развалинами крыш и стен вьется дым душ, втягиваясь тонкой струйкой в замшелую пропасть Его ужасающих челюстей…

Стояла непроглядная тьма. И почти полная тишина, которую нарушал лишь шелест палой листвы. Влажные прикосновения тумана холодили лицо.

Рики тряхнул головой, и мгла чуть рассеялась. Он вытянул руку, коснулся шершавых досок. Он был на крыльце, в одиночестве. Ни фонаря, ни кресла. Вообще никого. Он медленно, неуверенно ступая, двинулся вперед, и под ногами захрустела, сминаясь, сухая палая листва.

Ничего себе хрень ему привиделась. Между прочим, по трезвяне. Но ведь привиделась же. А теперь внимание — вопрос: кто он такой?

Он прошел по траве двора, усеянной звездочками листьев, ступая уже увереннее. Ноги больше не казались чужими. Да, это знакомое тело Рики, легкое и послушное. А вот и его «мустанг», по начищенному капоту шуршат дубовые листья. И все же кто он такой?

Если подумать, в каком-то роде он — вот этот автомобиль; он долго копил деньги на машину, а потом доводил ее до ума. Синий «мустанг» с готовностью откликнулся на его прикосновение и с урчанием покатил по лиственному туннелю, оставив позади дом — развалину без дверей и без окон. И все же Рики Дьюс… кто он теперь?

Он выехал из зарослей и помчался по извилистому шоссе. Внизу виднелся залив, затянутый влажным саваном тумана, под которым сверкала и переливалась самоцветная змейка, пересекающая Район. Рики привычно закладывал повороты, съезжая по одному из щупальцев гор, впивающемуся в море.

Рики надо было что-то сделать. Бесспорно, и это тело, и эти нервы принадлежали ему, Рики, но он не знал, кто он сейчас; из него как будто выдрали огромный кусок. Он должен был сделать что-то ужасное, любым путем отыскать утраченное, хотя бы малую толику самого себя.

Руки его привычно двигались, зная свое дело. Он въехал в туман, уверенно ведя машину по извилистой трассе, и остановился на обочине у винного магазина, там, где они припарковались совсем неда… Когда? Целую вечность назад. Он вышел из «мустанга».

Рики страшился того, что ему предстояло совершить, и, чтобы разделаться с этим поскорее, шагал быстро, не раздумывая, обменявшись со своими новыми знакомцами лишь коротким кивком. Он спешил в магазин. Кивнул маорийцам в темных очках, парням в бейсболках с острыми козырьками, типам в алых капюшонах и с золотистыми карманами. Он торопился, но все же успел заметить, что все они смотрели на него с каким-то непонятным изумлением.

— Бутылку «Джека Дэниелса», — сказал он продавцу, вытащил купюру из рулона не глядя и на сдачу получил ворох двадцаток.

Араб, восхищенно уставившись на Рики, сунул бутылку в бумажный пакет.

Из любопытства Рики спросил:

— Я странно выгляжу, что ли?

— Нет, — ответил продавец и добавил еще что-то, но Рики уже отвернулся — ему не терпелось выйти на улицу и приложиться к бутылке.

Погоди-ка, он что, добавил «Пока еще нет»?

Рики вышел из магазина, открыл бутылку и сделал два больших, жадных глотка.

И с нетерпением предвкушал, что вот сейчас виски на него подействует. Он ощутил жаркую волну в центре своего существа, сгусток энергии в животе и влил в себя еще три щедрых глотка. Теперь он стоял, ожидая внутреннего потрясения, чуть пошатываясь от выпитого.

И вот — накатило: жар, смятение, легкое онемение. И ничего больше. Никаких чудес. Никакого зова труб. Никаких огненных колес… Он только что выхлестал полпинты виски, но, по сравнению с недавно виденным чудом, никакого эффекта не ощутил.

И так Рики понял, что теперь он — другой, пока еще незнакомый себе самому.

— Как жизнь? — поинтересовался амбал в лиловом спортивном костюме; лицо у него было как у сурового тольтекского истукана, а губы кривились в неуместно веселой ухмылке.

— Живется, — сказал Рики. — Выпить хочешь?

— «Джека»?

— Ага. Бери всю бутылку. И крышку держи.

— Спасибо, не надо. — Амбал крышку не взял и тут же приложился к бутылке, косясь на Рики странным понимающим взглядом типа «так я и думал».

Рики смотрел на него. Он совершенно не представлял, что дальше случится в его жизни. Вот сейчас ему просто было интересно смотреть, как амбал хлещет виски…

Амбал причмокнул:

— Все по-другому, правда? — Он ухмыльнулся Рики и взмахнул бутылкой. — Теперь ничего не имеет значения. Ну, то есть я так понимаю. Мне вот и с бухла хорошо. А ты… ты ж с этим Андре был… Свидетелем.

— Был. Что с того? Вот скажи мне, какой в этом смысл?

— Нет, это ты мне сам скажешь. Я точно знаю, что на такое не пойду. И никто из моих знакомых на это не пойдет. А ты этого не знал, правда?

— Вот и объясни, какой в этом смысл.

— А какой пожелаешь. Кстати, насчет желаний. Я тут хочу тебе кое-что показать. Можно?

— Ага. Показывай.

— Давай отойдем в сторонку… вот сюда, за угол.

Они свернули на сумрачную автостоянку, заросшую сорняками. Там стояли какие-то люди, но, завидев Рики, тут же разошлись.

— Я тебе вот что покажу… — Амбал вытащил бумажник и раскрыл его.

Только вначале он раскрыл его у себя под носом, поглядел внутрь, и довольное выражение смягчило ольмекские черты его лица{54}. На миг он замер, с наслаждением рассматривая содержимое бумажника.

Потом он протянул раскрытый бумажник Рики. Там оказалась толстая пачка купюр — потертые банкноты, мятые, как старая кожа. На некоторых купюрах виднелись пятна.

— Я купил его у того, кто шлепнул владельца, — торжественно произнес ольмек. — Честнее не бывает. Кровные денежки, запятнанные кровью. Хочешь, продам тебе банкноту. За пять сотен. Тебе Андре вон сколько отвалил. Ну, ты ж понимаешь — это выгодная сделка.

Рики оставалось только улыбнуться. Наконец-то у него появилась возможность определить, как велика допущенная им оплошность.

— Слушай, — сказал он ольмеку. — Допустим, куплю я кровные деньги. Но тогда мне нужен свидетель. Ты как? Будешь моим свидетелем? За… почти за пять штук?

Ольмек помолчал из уважения к названной сумме, а потом решительно ответил:

— И за десять не буду.

— Значит, продешевил я с Андре?

— Как по мне, то да. Хотя здесь свидетеля можно купить вполовину дешевле.

— Ладно. Я подумаю.

— Ну, ты знаешь, где меня искать, если что. Спасибо за виски.

Рики задумался… Надолго.

Кочующие призраки

Сэм Гэффорд

Перевод А. Питчер

С детства Сэм Гэффорд с увлечением поглощал комиксы, телепрограммы, старые фильмы ужасов и книги Лавкрафта. Неудивительно, что он решил стать писателем. Его рассказы и повести печатались в журналах и в небольших издательствах. Гэффорд также известен как исследователь творчества Уильяма Хоупа Ходжсона, а сейчас работает над романом о Джеке-потрошителе.

— …Ктулху никогда не существовало. Азатота никогда не существовало. Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат, Нуг, Йеб — никого из них не существовало. Я их всех выдумал.

Я сидел в небольшом кабинете Г. Ф. Лавкрафта и слушал его бормотание. Дело было в 1937 году. До его смерти от рака желудка оставался почти год. Я должен был ему об этом сказать. Предупредить его, что боль в животе — не просто расстройство, а серьезный недуг, лечением которого следует заняться немедленно. Однако, когда я попытался объяснить все это Лавкрафту, он не стал меня слушать.

— А знаешь, что хуже всего? — гнусаво продолжил он. — Меня будут помнить… если будут, конечно… лишь за то, что я выдумал целый пантеон чудовищных богов. Точнее, украл их у Дансени{55}.

Я возразил, что это неправда. Что он не просто расширил идею мифической космологии, но и создал нечто большее, только он все равно меня не слушал. Все это было очень странно, и беседа приняла совершенно не тот оборот, которого я ожидал. Не скажу, что Лавкрафт был совсем уж огорчен, но жаловаться ему было на что.

Я смотрел на него, понимая, что надо рассказать ему о многом, но так ничего и не сказал. Времени на это не было, и воспоминания уже меркли.

Я проснулся в своей квартире. По подушке тянулась струйка слюны. Проверил — прозрачная, без примеси крови. Как обычно, болела голова и ломило виски. Выполз из постели, включил телевизор и начал одеваться. По Си-эн-эн передавали что-то о беспорядках на Ближнем Востоке (все это меня давным-давно не интересует, беспорядки то и дело возникают то здесь, то там), и я переключился на «Cartoon Network», где шел «Скуби-Ду». Показывали серию из моего любимого первого сезона (самого лучшего, еще без всяких там приглашенных звезд и дурацкого Скрэппи-Ду — какой идиот его придумал?), с призраком из космоса, у которого была светящаяся голова и жуткий смех. В детстве меня это очень пугало. Тогда меня вообще много чего пугало, а потом я узнал, что по-настоящему страшен только рак мозга. На самом деле нет ни богов, ни чудовищ. В реальной жизни. Вместо вампиров и призраков — неизлечимые болезни.

Я почистил зубы и принял лекарство. Посмотрел на часы: на работу нужно выходить через час, так что времени достаточно. Сел досматривать мультик, дожидаясь конца, когда, как обычно в «Скуби-Ду», команда ловит преступника. Мне это всегда очень нравилось.

На работе я привычно прикидывался, что радею за дело, хотя это не имело никакого значения. Я — обыкновенный продавец в обыкновенном книжном магазине. Ничего особенного. Ничего из ряда вон выходящего. Работаю за справочной стойкой; самое скучное занятие — целыми днями выслушивать просьбы и объяснения седовласых старушенций: «Опра{56} по телевизору говорила про одну книгу, я названия не запомнила. Такая, с черной обложкой».

Мои коллеги-продавцы стараются на меня не смотреть. Волосы у меня уже почти отросли, но есть в больных раком что-то, отличающее их от всех остальных. Может, это запах или какая-то незримая «система оповещения». Короче, на больных раком смотрят иначе. Меня это особо не волновало. Не нужны мне такие друзья — со странностями, все в тренде, да еще и непонятной сексуальной ориентации. Ничего общего ни у меня с ними, ни у них со мной.

Призрак Лавкрафта брел за мной по отделу справочной литературы, показывал книги, в которых были ошибки. Терпеть не могу, когда он так делает.

— Опухоль увеличивается, — изрек доктор Лайонс с мрачной торжественностью судьи, выносящего смертный приговор. — Вот на этом снимке она была размером с виноградину, а теперь — почти со сливу.

Слив я никогда не ел, поэтому их размеры представлял слабо. Но сообразил, что сравнение не из лучших.

— Значит, лечение не помогло?

Доктор Лайонс вздохнул:

— Нет. Радиотерапия лишь чуть-чуть задержала рост. А теперь мы ее прекратили, и опухоль стала увеличиваться. Химиотерапия, похоже, не действует. Остается хирургическое вмешательство, хотя рекомендовать его я не могу.

— Да, вы предупреждали, что операция слишком опасна.

— Предупреждал. Но ничего другого не остается. — Врач вышел из-за стола. — Майкл, поймите, если опухоль не удалить, она продолжит разрастаться.

Меня это не особо впечатлило.

— Майкл, без операции вы умрете.

Я задумался. Смерть — не самое плохое. Уж точно не хуже химиотерапии. И нищеты.

— И сколько мне осталось?

— Если рост опухоли не замедлится, то в лучшем случае — от четырех до шести месяцев. И состояние будет тяжелым.

Он пустился в объяснения нарушений мозговой деятельности. Как пострадают моя речь и зрение. Как ухудшится координация движений. Короче говоря, описал живого мертвеца.

Я поблагодарил его и ушел. Недоумевающий доктор Лайонс догнал меня в вестибюле и поинтересовался, почему я не соглашаюсь на немедленную операцию. Я посмотрел на него.

— На операцию у меня нет денег, — сказал я и направился к выходу.

Доктор Лайонс меня не остановил.

Роберт Ирвин Говард сделал карьеру на книгах о сильных и смелых мужчинах, покоряющих миры и подчиняющих всех своей воле. Он создал вселенную, населенную варварами с мечами в мускулистых руках и злыми волшебниками, с помощью магии рвущимися к власти. Я не помню у него персонажей, умирающих от рака или страдающих еще каким-нибудь недугом. Хотя это неудивительно, учитывая его личные обстоятельства и болезнь матери.

— Между прочим, Боб Два Пистолета{57} покончил с собой, — сказал Лавкрафт.

— Ну, для этого есть много способов. Один из них — ничего не предпринимать, — ответил я.

Не так давно мне попалась на глаза статья о враче, который изобрел новый способ лечения рака. Нет, не персиковыми ядрышками, а травяными сборами. И особой диетой. Я прочел много книг на эту тему. И Нормана Казинса{58} тоже. Изредка их советы как будто срабатывали, но по большей части никакой пользы не приносили. А мне не хватало терпения строго соблюдать все рекомендации, хотя, в общем-то, особого выбора не было.

На работе я навел справки о книге этого врача. Как ни странно, в магазине нашелся экземпляр. По содержанию — один в один кулинарная книга. Лекарственная составляющая — смесь всяких целебных трав и витаминов, которые продаются в магазинах здорового питания, ну и специальная диета, макробиотическая, исключающая мясо и жиры. Короче, типичная ерунда, но лицо доктора на фотографии было добрым, поэтому я купил книгу. Пробивая на кассе мою покупку, начальница нервничала, и смотреть на нее было сплошное удовольствие. Ясно ведь, зачем мне именно эта книга, но никто и словом не обмолвился.

— Оказывается, какой-то умник утверждает, что мой Шуб-Ниггурат символизирует венерическую болезнь, — трагическим шепотом сообщил Лавкрафт. — Представляешь?

Это я от него слышал постоянно, как минимум раз в день. Тема его очень волновала, что, в принципе, понятно, учитывая его характер и воспитание.

— Ага, представляю, — ответил я.

Моя начальница сделала вид, что не слышит. Она привыкла к тому, что я все время разговариваю сам с собой.

По дороге домой я зашел в единственный местный магазин здорового питания и купил там целебные травы по списку из книги. По большей части названия трав были мне незнакомы, да и продавцу тоже. Кое-какие ингредиенты отсутствовали, пришлось их заменить другими. По мнению продавца, другие травы и витамины были ничем не хуже недостающих. Я ему не поверил, но иного выхода не было.

В ресторанчике по соседству я заказал здоровенный стейк и порцию картошки фри. Устроил себе прощание с мясом. Ассорти из морепродуктов заказывать не стал — из уважения к Лавкрафту, который, как обычно, оглядывался по сторонам и бормотал: «О боже, ну и жрут же эти птички!»

Дома я начал читать книгу. Добрый доктор считал, что длительное употребление его травяной смеси и витаминов в совокупности с диетой способно замедлить рост раковых опухолей, а в некоторых случаях — даже излечить рак полностью. Я расставил баночки витаминов на столе. Смешал травы в нужных пропорциях. Изучил, что, когда и сколько принимать. Принял первую дозу. Добавил к ней таблетки доктора Лайонса. Утверждалось, что эти таблетки с длинным непроизносимым названием — «новейшее средство борьбы с раком». Так что вреда от них не будет. В конце концов, я за них платил. Между прочим, они очень дорогие. В Америке быть бедным и больным далеко не всем по карману.

Вечером по телевизору смотреть было нечего. Кабельные каналы показывали какую-то тягомотину, поэтому я поставил кассету со старым «Ночным сталкером»{59} и решил что-нибудь почитать. Взял сборник «Ужас Данвича и другие истории» — по привычке, чтобы еще раз перечитать «Мглу над Инсмутом». Я очень люблю эту повесть, но Лавкрафт не оставлял меня в покое.

— Болезни, болезни, — ворчал он. — Все только о них и говорят. А критики и вовсе утверждают, что все мои сочинения были написаны из страха перед болезнями. Венерическими. Или опасаясь психического расстройства. Как будто нельзя просто сочинить историю. Почему обязательно должна быть какая-то причина!

— Это еще полбеды, — сказал я. — Ты лучше Ходжсона{60} почитай. Вот кто боялся болезней.

Это его заинтересовало, и он уселся читать сборник рассказов Ходжсона. Разумеется, малотиражное репринтное издание — первое издание я себе позволить не мог, да и вообще его редко публикуют.

Лавкрафт читал быстро и тихо. Чтение его всегда успокаивало. Иногда он хмыкал или негромко посмеивался, если прочитанное ему нравилось.

Вскоре я уснул.

Я шел по улицам Инсмута, мимо храма эзотерического ордена Дагона (в его подвалах таилась зловещая тень), мимо жилых домов, которые, однако же, выглядели необитаемыми. Проходя мимо бакалейной лавки, я приветственно махнул рукой продавцу, как две капли воды похожему на Фрэнка Лонга{61} (надеюсь, ему жилось легче, чем настоящему Лонгу). Разумеется, мне встретился и Зейдок Аллен{62}, мы с ним поговорили за жизнь, посмеялись.

— Смерть — забавная штука. Когда не зовешь — приходит, а как позовешь, то не дозовешься, — пошутил он без малейшего признака акцента жителя Новой Англии.

Из бакалейной лавки вышел Лавкрафт-рассказчик, и Зейдок направился к нему, что-то бормоча на ходу, видно упражняясь в местном выговоре. Им предстояла увлекательная встреча.

Я сидел на берегу и смотрел на Дьяволов риф. Мерзкое зрелище. Скала, торчащая из воды. За ней океанское дно обрывалось в бездну, где обитали Глубоководные.

Какие-то рыбаки (типично инсмутской внешности) предложили мне искупаться.

— А вы поплавайте в океане, не бойтесь.

Вот уж действительно, чего мне боятся. Я разделся (во сне я ничего не стесняюсь… и мне никогда не снятся кошмары из разряда «прийти в школу нагишом») и забрел в воду. Мне уже доводилось плавать во сне, но я никогда далеко не заплывал. На этот раз все складывалось по-другому. Вода, теплее и тяжелее обычного, приняла и ласково обволокла меня. Я доплыл до рифа и залез на скалу.

Отсюда мне было видно, как на груде камней у самой кромки воды Зейдок рассказывает Лавкрафту свою историю. И тут до меня дошло, что раньше я видел и слышал только то, о чем говорилось в рассказе Лавкрафта. На Дьяволовом рифе я никогда не бывал, да и рассказчик, помнится, тоже. Он только упоминает, что собирался вместе с кузеном поплыть к загадочному рифу и окунуться в глубь черной бездны, но самого рифа не описывает. И все же я был здесь, на скале, касался шершавых камней и, глядя в океан, ощущал притяжение глубин.

Я медленно погрузился в воду и поплыл.

Проснувшись, я обнаружил на подушке кровавое пятно. М-да, плохи дела. Потрогал нос — на пальцах осталась кровь. Внезапно голову сдавили невидимые тиски, я откинулся на подушку и с трудом сдержал крик.

Лавкрафт безмолвно сидел в кресле, поглаживая невидимого кота, которого на самом деле не было, но он все-таки был.

Спустя несколько минут боль отпустила. Я сел. Футболка на груди была залита кровью. Приступ был далеко не первым, но, пожалуй, самым худшим из всех.

— Доктор Лайонс предупреждал, что будет еще хуже, — напомнил Лавкрафт.

Я проигнорировал его бесполезное замечание и пошел умываться.

Чуть позже я приготовил завтрак. Естественно, никаких макробиотических продуктов, рекомендованных в книге доброго доктора, у меня не было, так что я обошелся яичницей с беконом. От вредной пищи откажусь потом, хотя, если подумать, отказываться-то и незачем. Наоборот, лучше предаваться излишествам. Последние месяцы жизни веселее провести, шатаясь по барам, напиваясь вусмерть, неправильно питаясь и затаскивая в постель незнакомых девиц (если, конечно, желающие найдутся). В общем, оторваться по полной.

Лавкрафт укоризненно посмотрел на меня.

— Да знаю я, знаю, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я, как ты когда-то, сидел взаперти и молча страдал, жуя холодную консервированную фасоль с сухарями{63}.

— Может быть и хуже, — ответил он.

Куда уж хуже, подумал я и сказал:

— А может быть и лучше.

Мысленно подсчитав деньги на банковском счете, я пришел к выводу, что их впритык хватит на один крутой загул или на полгода стремительно уменьшающейся дееспособности. Гм. Весело.

— А как же твой сон? — спросил Лавкрафт.

Я уставился на него. Я уже давно привык к тому, что призрак, которого здесь и вовсе не должно быть (и чего он ко мне привязался? что я ему сделал плохого?), задает вопросы в самое неподходящее время, но это было что-то новенькое.

— Какой сон?

Он посмотрел на меня. Я прекрасно знал, что он имеет в виду, а он продолжал смотреть на меня с тем особым выражением, которое появлялось на его лице, когда я пытался уклониться от ответа. В один прекрасный день он предложит мне визитную карточку с надписью «Г. Ф. Лавкрафт, совесть». Говорящему сверчку Джимини до него далеко{64}.

— Сон как сон.

Не сводя с меня глаз, он наконец произнес:

— Вот, почитай. Может, что-нибудь поймешь.

И швырнул мне томик Ходжсона, «Пираты-призраки». Я так и не разобрался, как ему удается двигать всякие предметы, но голова болела так, что думать не хотелось.

Я взглянул на книгу и сказал:

— Уже читал.

— Прочти еще раз. Судя по всему, ты связи так и не уловил.

Он отвернулся и снова стал гладить кота. Черного котенка по кличке… нет, в наше политкорректное время эту кличку лучше не упоминать{65}.

Да уж, как аукнется, подумал я.

Я принял смесь целебных трав и витаминов, потом добавил к ней чудо-таблетку доктора Лайонса. Ну, все одно пойдет на пользу. Оделся и ушел на работу. По дороге обнаружил томик Ходжсона в кармане пальто. Кто его туда сунул — он или я? А, какая разница.

В отделе оккультной литературы я заметил Кецию Мейсон{66}, которая, усмехаясь, читала какую-то нью-эйджевскую книжку о ведьмах и колдовстве. Кеция ни капли не походила на юных красавиц и модниц, которые обычно играют ведьм в фильмах и телесериалах. У ног Кеции терся Бурый Дженкин, поглядывая на хозяйку сверкающими голодными глазами. Это тоже что-то новенькое. Обычно меня сопровождает только Лавкрафт, а не его герои.

Эдгар Аллан По всю жизнь провел в нищете и умер в сточной канаве на балтиморской улице. Что само по себе говорит о многом. Он так и не испытал прижизненной славы. И Лавкрафт тоже. И Говард. Нет ли в этом какой-то закономерности?

Помню только, что в тот день я обслуживал Ньярлатхотепа. Разумеется, этого и следовало ожидать. Если уж появились Кеция с Дженкином, то и без Черного человека не обойтись. Он подошел к кассе, выложил на прилавок пару книг (по проблемам самосовершенствования, из разряда «Я — о’кей, ты — о’кей» и полез в карман за бумажником. Мне стадо очень смешно, потому что, сами понимаете, зачем Ньярлатхотепу бумажник. Что он в нем хранит — водительское удостоверение? Выданное где? В Кадате? И фотографии Кеции и Азатота? С кем связаться, если произойдет несчастный случай? А из чего вообще сделан бумажник? Я расхохотался, и он посмотрел на меня. Он был черный. Не в смысле обычный человек с черной кожей. Нет, Ньярлатхотеп был полной противоположностью света. Он улыбнулся, обдав меня своим дыханием. К моему удивлению, оно пахло не гнилью и разложением, а вязкой приторной сладостью, чем-то напоминающей жаркие летние ночи, когда зной льнет к коже, а пот льется ручьями. Глаза у меня закатились, и я исчез.

В библиотеке Мискатоникского университета я и Лавкрафт в образе Генри Армитеджа{67} стояли над трупом существа, убитого сторожевым псом. Если выше пояса оно было странным, то ниже пояса «начиналось нечто совершенно неописуемое». Уилбер Уэйтли погиб, пытаясь украсть «Некрономикон».

— Он что, в книжном не мог его купить? — сказал я.

Армитедж уставился на меня.

Зверь был поднят. Я стоял в полях Данвича, перед домом Фраев, несчастных, обреченных Фраев. Было три часа ночи, но я видел все, как в ясный полдень. Даже издалека я слышал испуганный разговор по телефону. Деревья у дома гнулись, раздвигаемые невидимым существом. Мне оно представлялось чем-то вроде Годзиллы, разрушавшего центральный Токио, потому что я, как всякое дитя информационного века, воспитывался на образах этого зацикленного на самом себе жанра.

Раздался треск дерева. Крыша дома провалилась внутрь. Послышались ужасные крики. За несколько мгновений дом был разрушен до основания, а невидимое существо вернулось в лес. «Семьи и дома Элмера Фрая в Данвиче больше не было».

Я отправился на Часовой холм, где должна была произойти последняя схватка. Этот путь я и раньше проделывал с Лавкрафтом / Армитеджем, но сейчас все казалось иным. Лицо обвевал ветер. Тело ощущалось весомым, настоящим, а не бесплотным туманом, как прежде. Иногда я был Райсом. Иногда я был Морганом. А однажды, всего на минуту-другую, я оказался Армитеджем и осыпал порошком невидимое Азатотово отродье.

Надо мной, как положено, возникло искаженное мукой полулицо, только на этот раз оно замерло и посмотрело прямо на меня, не обращая внимания на остальных.

— Ну, чего уставился? — спросило оно, а потом, исполняя свою роль, должным образом исчезло.

Я думал, что оно вот-вот скажет: «Ты от меня нигде не скроешься» — но этого не случилось. После этого мы вернулись к испуганным жителям деревни, и Армитедж произнес свою речь.

«Следите за небом!{68} — беззвучно повторял я его слова. — Следите за небом!»

Жители деревни уставились на меня, подозревая, что на холме порошком осыпали не того, кого требовалось.

Жаль, что я в этот раз не встретился со старым колдуном Уэйтли. С ним всегда интересно разговаривать, особенно когда он пропустит пару стаканчиков.

Я очнулся на больничной койке.

Разумеется, мне это было знакомо, и ничего удивительного в этом не было, но и ничего хорошего тоже. Во рту четко ощущался вязкий медный вкус. Что тоже не сулило ничего хорошего. Прищепка на пальце соединяла меня с каким-то аппаратом, а где-то позади весело попискивал монитор сердечной деятельности (интересно, почему их всегда ставят позади? Можно подумать, что от одного их вида у пациента сердце остановится). Сил не было вообще, полное изнеможение. Моя одежда куда-то исчезла, на мне был больничный халат. В кресле у койки сидел Лавкрафт.

— Боже мой, что они сделали с городом! — воскликнул он, увидев, что я пришел в себя. — Мост снесли. Снесли мост, исторический памятник, чтобы высвободить место для новой магистрали и сделать центр города живописнее, — саркастически фыркнул он.

— Где я?

Занавески вокруг койки были задернуты, но никаких больничных шумов я не слышал, поэтому сообразил, что нахожусь не в отделении интенсивной терапии. В палате было светло, значит еще день. Или уже? И какой?

— Ты в больнице Род-Айленда. Между прочим, это филиал больницы имени Джейн Браун. Я сходил в палату, где умер, — там теперь комната отдыха медсестер. Все меняется.

Я дернул шнурок, вызывая медсестру.

Через несколько минут появилась толстуха в белом халате и рассказала, что я несколько дней пролежал без сознания, после того как меня привезли в больницу на «скорой».

— У вас был приступ, — пояснила она и добавила, что в стационар меня направил доктор Лайонс и что она немедленно известит его о том, что я пришел в себя.

Потом она ушла, но вначале заставила меня принять лекарство.

— Болеутоляющее, — сказала она, не вдаваясь в подробности, какое именно.

Инспектор Леграсс, проходя мимо моей палаты, приветственно кивнул Лавкрафту и прошествовал дальше, волоча за собой какого-то безумного болотного поселенца{69}.

Чуть позже меня навестил доктор Лайонс, почему-то очень похожий на Джеффри Комбса в «Реаниматоре»{70}.

— Майкл, — сказал он.

— Доктор Лайонс, — ответил я, подражая голосу Джека Уэбба. — Где Билл Гэннон?{71} Говорят, он избил жену и его арестовали за рукоприкладство.

Он посмотрел на меня, как на дрозофилу под микроскопом:

— Что?

— Да так, неудачная шутка про телевизионную программу. Как я здесь очутился?

— С вами случился приступ, — сказал доктор Лайонс, усаживаясь в кресло.

— Какой приступ?

Он помолчал, подыскивая слова.

— Вы были на работе, помните?

Я кивнул.

— Вы обслуживали покупателя. Негра. Внезапно вы с криком набросились на него, просили оставить вас в покое. Точнее, как мне сообщили, вы сказали ему (цитирую): «Сгинь, призрак, не преследуй меня и проклятую ведьму прихвати с собой!» Припоминаете?

— Нет. Ничего не помню. Я в самом деле так себя вел?

— К сожалению, да. Ваши коллеги попытались вас успокоить, но у вас начались судороги, и вы потеряли сознание. В больнице вы уже два дня.

Я попытался сосредоточиться на его словах, но мне очень мешали чужеродные пространственные существа, явившиеся «из глубин мироздания»{72} и мельтешившие над головой врача.

— Но почему?

— Ваша опухоль увеличивается, давит на те участки мозга, которые отвечают за двигательные функции и память. Неизвестно почему, но рост опухоли значительно ускорился. — Помолчав, он добавил: — Майкл, у вас начались галлюцинации.

— Правда?

— При таком расположении опухоли это довольно обычное явление. Однако я надеялся, что до этого еще очень далеко.

Доктор Лайонс/Герберт Уэст встал — явно для большей важности — и заявил:

— Майкл, вам необходима операция.

— Мы это уже обсуждали.

— Знаю. У вас нет ни денег, ни страховки. Но мы что-нибудь придумаем. Без операции не обойтись.

Я посмотрел на него и понял, что легче согласиться.

— Ладно.

— Отлично. Я договорился, вас прооперируют через два дня, а до тех пор останетесь здесь, мы за вами понаблюдаем. Договорились?

Я кивнул.

— Ну хорошо. Отдыхайте. Я к вам еще зайду.

После его ухода я полежал еще минут десять, потом встал, оделся и вышел из палаты. Лавкрафт последовал за мной. Меня никто не остановил. На меня никто не обращал внимания, — интересно, меня вообще видели или у них в Род-Айленде так принято?

Домой я вернулся на автобусе.

На автоответчике меня дожидалось одинокое сообщение. От моей начальницы.

«Майкл… Как ни печально, но я должна известить тебя, что мы приняли решение тебя уволить. Надеюсь, ты понимаешь, чем оно вызвано. Мы не можем допустить повторения сегодняшнего инцидента. Я знаю, у тебя большие проблемы, но мы не рискуем нарушать закон. Так что прости. Чек на сумму твоей последней зарплаты отправлен на твой домашний адрес. И… в общем, на работу больше не приходи. Надеюсь, у тебя все будет хорошо».

Я принял дополнительную дозу витаминно-травяной смеси и прилег на кровать.

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Лавкрафт.

Я ничего не ответил.

Лавкрафт стоял у окна, хотя смотреть было не на что. На нем был старый отцовский костюм, почти по размеру, только широковат в плечах. Кажется, это был один из костюмов, которые украли в Нью-Йорке{73}.

— Знаешь, а я читал обе твои биографии, — наконец сказал я. — И Джоши, и де Кампа.

— Ну, Джоши все-таки старался вникнуть в особенности эпохи, — сказал он, поморщившись. — А де Камп, хотя мы с ним и относительные современники, все равно не понял, как она на мне отразилась.

— А вот о подробностях твоей смерти не упоминают ни тот ни другой. О том, что ты чувствовал на смертном одре в больнице имени Джейн Браун.

Он обернулся ко мне. Узкое лицо со впалыми щеками выглядело осязаемым, а подбородок даже лоснился.

— Пора спать, Майкл, — сказал он, впервые обращаясь ко мне по имени.

Я уснул.

Профессор Уилмарт/Лавкрафт рассказывал о черном камне. Экли отправил посылку с камнем, и она пропала{74}. Я показал ему камень из «Черной печати» Мейчена{75}. Камень его заинтересовал, но не слишком.

— Нет, это не совсем то, что нам нужно.

Он поставил для меня пластинку, и я услышал странный потусторонний голос:

— Ньярланотхепу, Могущественному Посланнику, должно поведать обо всем. И Он облечет себя в подобие людей, надев восковую маску и одеяние, что скроет его, и снизойдет из мира Семи Солнц, дабы осмеять…[3]

Я ничуть не удивился, узнав свой голос.

Уилмарт/Лавкрафт не обратил никакого внимания.

Внезапно мы перескочили вперед. Я оказался в доме Экли. Уилмарт/Лавкрафт беседовал с Экли, который сидел в кресле напротив, накрытый огромным халатом. Экли описывал Юггот{76} и огромные города из черного камня. Через какое-то время Уилмарт/Лавкрафт отправился спать, и его место занял я.

— И что же вы ищете? — спросил Экли своим странным надтреснутым голосом.

— Да ничего особенного, — ответил я. — Просто мне всегда было любопытно — ну, всем нам, — кто вы такой на самом деле. Под маской. Кто вы? Кто-то из Грибов? Или Ньярлатхотеп?

— А вы сами взгляните.

Я протянул руку и снял маску. Под ней оказался Лавкрафт.

— Ну конечно, кто же еще, — сказал он.

Мне никогда не нравился Кларк Эштон Смит. Да, он хороший писатель, но его книги мне не импонировали. Лавкрафта, Говарда и Смита называли «тремя мушкетерами» журнала «Weird Tales», однако же любимцами читающей публики были не они, а Сибери Квинн{77}. Иллюстрации к произведениям Лавкрафта ни разу не появлялись на обложке журнала, — видимо, Маргарет Брандидж{78} была не в состоянии изобразить Ктулху, а полураздетые девы в беде в рассказах Лавкрафта не фигурировали. Иначе он прославился бы гораздо быстрее.

Следующие несколько дней были очень странными.

Разумеется, на операцию я не явился. Один раз позвонил доктор Лайонс, требуя объяснений — куда я пропал и в чем дело. Больше он не звонил. Да и вообще никто не звонил. Время от времени я проверял, работает ли телефон, но все было в порядке.

Я перестал проверять телефон, когда вместо длинного гудка в трубке раздался низкий гортанный голос: «Глупец! Уоррен мертв!»{79}

Потом началась сумятица снов. Иногда они снились мне, когда я спал. Иногда — когда бодрствовал. Невольно вспоминались прочитанные истории, где о реальности снов известно всем, кроме того, кому они снятся. В «Кладбище домашних животных» главный герой (не помню, как его зовут, в фильме его играет Дейл Мидкифф; кстати, неплохой фильм, бывали экранизации Кинга и похуже) прогуливается ночью с призраком мертвого студента. Студент ведет его по тропе к кладбищу домашних животных и предупреждает его не заходить за ограду. Тут сразу можно вывешивать яркий неоновый знак «Территория вендиго-зомби». И, проснувшись, герой с удивлением обнаруживает, что ноги у него заляпаны грязью. Когда я это читал, то не испытывал ни малейшего страха. Разумеется, сны реальны. Они всегда реальны. А тогда я только подумал: «Ну вот, теперь ему придется отмывать всю эту грязь».

Сны. Приходит время, когда реальными остаются только сны. В снах нет рака, есть только чудовища, боги, демоны, гулы и то, что можно схватить и удержать. То, с чем можно сражаться и победить. А как ухватишь рак?

Вскоре я перестал есть. Непонятно, почему я раньше до этого не додумался. Вкуса еды я давно не разбирал, ощущал только медь во рту. Лавкрафт меня поддержал. Мы вели долгие беседы, лишь изредка прерывались, когда что-то кралось по лесу или в стенах. Я продолжал принимать смесь трав и витаминов с добавками таблеток доктора Лайонса до тех пор, пока не исчерпал все запасы. Время от времени появлялись гончие псы Тиндала{80}, а как еда закончилась — перестали. Ултарские кошки{81} в гости не заглядывали, предпочитая оставаться на Луне.

— Я умираю? — спросил я Лавкрафта.

— Может быть. Кто знает? Что такое смерть? Я понятия не имею.

— Но ты же умер.

— Неужели?

Я наконец-то отыскал в «Пиратах-призраках» то место, о котором говорил Лавкрафт.

На корабле завелись пираты-призраки, которые умыкали матросов. В тумане за кораблем шли призрачные суда. Рассказчик пытается объяснить, что происходит:

«…если бы где-то поблизости от нас в „перегородке“ между мирами{82} не зияла изрядная брешь, мы бы не могли ни видеть наших соседей, ни ощущать их присутствие. То же самое относится, вероятно, и к ним: при обычных условиях они не видят нас и не могут вторгаться на наш план бытия, но чем больше изъянов в окружающей нас атмосфере, тем реальнее для нас они становятся. Или, лучше сказать, тем сильнее становится наша способность воспринимать их как материальные объекты. Вот и все, яснее объяснить не могу».

Я все больше и больше времени проводил в снах. Не знал, какой сегодня день и месяц. Кабельное телевидение отключили, в чем не было большой беды, потому что следом отключили электричество. Я лежал в кровати, бродя по закоулкам своего сознания, среди странных предметов, в нездешних местах, и в конце концов оказалось, что я почти не бываю в крошечной род-айлендской квартирке. Когда я туда возвращался, голова раскалывалась от боли. Мозг представлялся мне большим черным пятном. Если бы я мог приподняться и посмотреть в зеркало, то наверняка увидел бы, что глаза у меня стали чернее черного.

Почти всегда меня сопровождал Лавкрафт, но иногда я бродил по мирам в одиночку. Во плоти. Там я был осязаем и весом. А здесь я был почти бесплотен, как привидение. Там меня привечали. Пожимали руку, хлопали по плечу и зазывали в гости. Здесь со мной был только Лавкрафт, но однажды я проснулся, а его больше не было. Он последовал дальше, и, для того чтобы с ним снова увидеться, нужно было себя отпустить.

Нет, я не воспарил, как рассказывают в передачах о клинической смерти и предсмертных состояниях. Отделившись от себя, я провалился сквозь землю. Я ушел по ту сторону сна, следом за Джо Слейтером{83}, в тот неведомый край, где давным-давно далекая звезда сияла над Олатоэ{84}.

Земля под ногами превратилась в палубу. Корабль несся в неведомые запретные воды, из которых внезапно возник остров.

Асенат смотрела на меня из глаз Эдварда Дерби{85}. Я всадил шесть пуль ему в голову.

Я тянулся к гладкой поверхности стекла.

Я восторгался звуками музыки Эриха Цанна, а немой мертвец взывал к чему-то за окном{86}.

Я вгрызался в тело капитана Норриса под шорох убегающих крыс{87}.

Я развернул фотографию в уголке картины Пикмана{88}.

Я дрожал от страха в доме Наума Гарднера, когда сияние вырвалось на свободу{89}.

Я… стал… вымыслом.

Отель «Палаш»

Лэрд Баррон

Перевод М. Клеветенко

Лэрд Баррон — автор получившего признание сборника рассказов «Последовательность имаго и другие истории» (The Imago Sequence and Other Stories, 2007). Его рассказы печатались в журналах «Sci Fiction» и «Fantasy & Science Fiction», а позднее вошли в антологии «Лучшее за год: Фэнтези и хоррор» (The Year’s Best Fantasy and Horror), «Лучшее за год: Фэнтези» (The Year’s Best Fantasy) и «Лучшее новое фэнтези — 2005» (Best New Fantasy 2005). В настоящее время работает над первым романом.[4]

В последнее время Першингу снился его давно пропавший друг Терри Уокер. Сам Терри являлся редко, сны напоминали картинку на экране камер наблюдения: черно-белые, без звука, без актеров. Деревья, туман и движущиеся, словно в театре теней, фигуры на фоне стены. Временами он выныривал из сна под чей-то шепот — и тогда ему чудилась странная фигура в дверном проеме. Затуманенный мозг немедленно заполнял пустую оболочку: отец, брат, умершая жена, но нет, не они. Когда в голове прояснялось, тени стирал утренний свет, а шепоты поглощал шелест вентилятора. Интересно, это симптомы теплового удара или чего похуже?

Сентябрь выдался убийственно жарким. Система кондиционирования вышла из строя черт знает когда, и, похоже, чинить ее никто не собирался. О поломке небольшой толпе разгневанных жильцов, подловивших его на выходе из подсобки со шляпой в руке, объявил комендант Фрейм. Комендант божился, что не знает, почему система вышла из строя. «Мои люди работают над этим!» — крикнул он, спасаясь бегством. По мнению пессимистов, под «людьми» подразумевался Хопкинс, единственный на все здание уборщик, который еще лучше коменданта Фрейма умел забиться в нору и сидеть там, не высовывая носа. Никто не видел его на протяжении нескольких дней.

Чтобы выжить в чрезвычайных обстоятельствах, повторявшихся в последнее время слишком часто, Першинг Деннард поступил, как прочие долгожители отеля «Палаш», — он приспособился. Накинул на вентилятор китайского производства мокрую простыню и плотно зашторил окна. И разумеется, позаботился, чтобы в холодильнике не переводилась выпивка. Днем он впадал в спячку: дремал в полутьме на диване в обнимку с кувшином ледяной водки с содовой. Впрочем, это лишь самую малость облегчало его страдания.

Першинг млел в шезлонге, пялясь на лопасти вентилятора, кромсавшего синие тени на потолке, а телевизор рябил между большими пальцами его задранных ног. Он прислушивался. Мышь скреблась за штукатуркой. Вода в трубах клокотала морским прибоем. Из вентиляционных отверстий долетал смутный скрежет и лязганье с нижних этажей, подвалов и подземных глубин под зданием.

Иногда шипение воды в трубах распаляло его воображение. Он видел загадочные пещеры и перевернутые леса из летучих мышей под их сводами, древние реки, бурлящие в полуночных гротах, перед тем как низвергнуться в кромешную тьму в облаке красных брызг, к пульсирующему сердцу из магмы и серы. Ветры из глубин завывали, выкликая его по имени. Эти образы пугали его больше, чем он готов был признать, и он гнал их прочь, сосредоточившись на бейсболе и скрипе, которые издавали суставы. В бытность геодезистом ему пришлось перелопатить достаточно земли и взобраться на немалое количество холмов. И каждый взмах лопаты, каждый удар мачете в джунглях не прошли даром для мышц и костей.

Чаще всего со щемящей болью, которую не испытывал уже тридцать шесть лет — большую половину жизни, — он думал о Терри Уокере. Это было нездорово. Так говорил его психоаналитик. Так писали в книгах. Впрочем, стоит ли удивляться, что порой искушение поглодать эту старую кость пересиливало?

У всякого, кто провел жизнь не в стенах монастыря, есть свой скелет в шкафу. В этом смысле Першинг ничем не отличался от прочих. Его катастрофа случилась очень давно; трагическое происшествие, которое он с маниакальной одержимостью переживал снова и снова, недели и месяцы, пока не смирился, не научился жить с чувством вины. Он поступил правильно, когда запер память на чердаке, зарыл воспоминания в пыльном углу подсознания и стал смотреть на произошедшее со стороны, словно на поучительную историю, которая случилась с кем-то другим.

Першинг всю жизнь был убежденным агностиком, и ему казалось, что сейчас, на закате его дней, Святочные Духи Прошлых Лет{90} выстроились в очередь, чтобы устроить ему испытание, а жара вызвала бредовые фантазии, заставляя усомниться, поступил ли он правильно, отказавшись от церковного утешения и покаяния.

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году они с Уокером заблудились во время полевых исследований и тридцать шесть часов бродили в глуши. После шести или семи лет, проведенных в экспедициях, ему следовало бы усвоить, что опасно отдаляться от базового лагеря, как поступили они в то злосчастное утро.

Поначалу они просто шли куда глаза глядят, лишь бы сменить обстановку. Затем он увидел что-то — кого-то, — смотрящее на него из-за деревьев, и решил, что это один из тех бездельников, что слонялись неподалеку от лагеря. Дело происходило в уединенной гористой местности в дебрях полуострова Олимпик{91}. По краям возвышенности стояли фермы и ранчо, но не в пределах этих десяти миль. Кто-то — судя по телосложению, мужчина — присел на корточки, всматриваясь в землю. Незнакомец махнул Першингу, нормальный дружеский жест. Лица он не разглядел, но убедил себя, что это Морис Миллер или Пит Кабельос, заядлые любители пеших прогулок и ревностные хранители экологической чистоты горной местности, где работала экспедиция. Человек выпрямился и поманил их рукой, после чего исчез за деревьями.

Терри застегнул куртку и, встряхнув головой, двинулся за незнакомцем. Першинг, которому было все равно, куда идти, потащился следом. Добравшись до места, где стоял тот человек, они обнаружили дорогой рюкзак, из тех, с какими выбираются на природу жители пригородов. Яркая желто-зеленая ткань была изодрана в клочья. А рюкзак-то новехонький, закралась в голову Першингу нехорошая мысль.

«Вот черт, — заметил Терри, — никак медведь кого-то задрал. Надо вернуться в лагерь и сказать Хиггинсу». Как руководитель экспедиции, Хиггинс в этом случае должен был выслать поисково-спасательный отряд. Они так бы и поступили, но стоило им повернуть назад, как Пит Кабельос окликнул их из глубины зарослей. Его голос отразился от скал и валунов. Недолго думая, они устремились на крик.

И вскоре совершенно утратили ориентацию. В лесу все деревья одинаковые. Небо заволокло тучами, лишив их возможности сориентироваться по солнцу или звездам. Компас Першинга остался в лагере вместе с остальным оборудованием, а компас Терри вышел из строя — конденсат попал под стекло, лишив стрелку подвижности. Безуспешно побродив несколько часов, выкликая товарищей, они решили спуститься вниз по склону и неожиданно оказались в таинственной, заросшей кустарником низине. Теперь им было не до шуток, хотя в тот вечер, когда они заночевали под проливным дождем, обоих одолевало скорее смущение, нежели предчувствие неминуемой беды.

У Терри с собой нашлось немного вяленого мяса, а Першинг всегда таскал в жилетном кармане непромокаемые спички. Под кроной массивной старой пихты они развели из сухого мха и валежника костер и, глодая жесткое мясо, сетовали на злую судьбу. Напоследок вяло поспорили о том, чей голос слышали утром: Пита, Морриса или кого-то еще.

Першинг задремал, привалившись к мшистому стволу, и вскоре увидел кошмарный сон, где он бродил по окутанному туманом лесу. В тумане явственно ощущалось чье-то зловещее присутствие. Фигуры возникали из-за стволов и замирали в молчании. Их злоба и враждебность были буквально осязаемы. Необъяснимая логика сна подсказывала ему, что эти существа наслаждаются его страхом и жаждут подвергнуть его невыносимым пыткам.

Его разбудил Терри, заявивший, что уловил какое-то движение за кругом догорающего костра. Дождь молотил по листьям, заглушая любые шорохи, поэтому Терри ничего не оставалось, как подкинуть веток в огонь. Грея руки над костром, они принялись рассуждать, был ли незнакомец, окликнувший их утром, владельцем рюкзака. Прагматик Терри предположил, что тот человек ударился обо что-то головой и теперь в горячке шатается вокруг.

Першинга одолевали более серьезные опасения. Допустим, тот человек и впрямь убил ни в чем не повинного путешественника, а после заманил в глушь их двоих. Другая мысль терзала исподволь. Его бабушка, происходившая из семьи суеверных аппалачских горцев, все детство пересказывала им с братом истории о неприкаянных душах и старинные легенды о духах-маниту{92}, а также менее известные поверья о лесных тварях, которые выслеживают случайных путников и вмиг исчезают, стоит лишь тем обернуться. Даже уютно свернувшись у очага с кружкой какао в руке, в окружении родных, он дрожал от страха, что уж говорить об их теперешнем положении.

На следующий день дождь зарядил с новой силой, а тучи опустились еще ниже. Правила поведения в чрезвычайных ситуациях предписывали оставаться на месте и ждать спасателей, вместо того чтобы бесцельно кружить в тумане. Около полудня Терри отошел, чтобы набрать воды из ручья в пятидесяти футах от лагеря. Больше Першинг его не видел. Впрочем, нет, видел, даже дважды.

Першинг перебрался в отель «Палаш» в тысяча девятьсот семьдесят девятом году спустя несколько месяцев после безвременной кончины Этель, его первой жены. Со второй женой, Констанс, он познакомился на гостиничной вечеринке. Они поженились в восемьдесят третьем, в течение двух лет у них родились Лиза-Анна и Джимми, а в восемьдесят девятом они развелись. Констанс утверждала, что их отношения были обречены с самого начала, потому что он так никогда и не смирился с утратой Этель. Конни не выносила, когда Першинг разглядывал старые пыльные фотоальбомы под аккомпанемент вышедших из моды мелодий, которые прослушивал на древнем проигрывателе, припрятанном в чулане вместе с бутылками скотча. Несмотря на любовь к крепким напиткам, Першинг не признавал себя алкоголиком — считал, что употребляет умеренно.

На протяжении их брака он часто заявлял о своем желании съехать. Некогда отель «Палаш» знавал лучшие времена — семиэтажный комплекс в стиле ар-деко, гордо возвышавшийся на лесистом склоне холма с видом на пристань и деловую часть города. Никто понятия не имел, кому пришло в голову назвать гостиницу столь воинственным именем. Ее построили в тысяча девятьсот восемнадцатом вместе с четырехзвездочным рестораном, роскошным клубом-казино и громадным танцевальным залом. Место для шикарной публики, призванное привлечь не только местных богатеев, но и голливудских звезд, знаменитых спортсменов и политиков. Сменив нескольких владельцев, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом гостиница была куплена корпорацией со Среднего Запада и перестроена для сдачи внаем недорогих квартир. Однако даже сегодня, изрядно пострадав от переделок ради увеличения полезной площади, спустя полвека и немалое число косметических операций, старушка еще хранила следы былого лоска и монументальности.

Тем не менее Першинг и Конни всегда считали, что тесные комнатушки никогда не заменят собственного дома с двориком и забором. Конечно, это место плохо подходило для того, чтобы растить детей, но рецессия обанкротила геофизическую фирму, в которой трудился Першинг, и деньги иссякли.

Конни все же удалось вырваться — она уехала в Кливленд, где вышла замуж за банкира и теперь, по слухам, жила в трехэтажном особняке, этакая светская львица в белых перчатках, королева гламурных вечеринок в саду, которая мельком проглядывает колонки светской хроники в поисках собственного имени. Першинг был рад за нее и детей, да и сам испытывал некоторое облегчение. В былые времена в его крохотной квартирке с одной спальней было не протолкнуться.

Впрочем, он тоже не сидел на месте — из старой квартиры Першинг перебрался на шестой этаж, в номер сто девятнадцать, который прежний комендант (в те времена Андерсон Хек) с иронией окрестил президентским люксом. По его словам, до Першинга этот номер занимали только двое, ибо так называемый люкс был достаточно просторен, чтобы жильцы держались за него до самой смерти. Предыдущим жильцом был библиофил, до пенсии служивший в Смитсоновском институте. После себя он оставил множество книг и фотографий, но родственники не торопились вступить в права наследства. Грузовой лифт, как обычно, оказался неисправен, а пассажирский доверия не вызывал. Поэтому комендант предложил Першингу три месяца не платить за квартиру, если тот возьмет на себя труд упаковать и снести вниз ящики с книгами и прочими вещицами, которые остались от покойного.

Першинг трудился не зря. Три дня он в поте лица вычищал будущее жилище, а на то, чтобы перетаскать туда свои жалкие пожитки ему потребовалось три часа. Что было потом — совсем другая история.

В октябре Першингу исполнялось шестьдесят семь. Ванде Бланкеншип, его подружке на протяжении последних девяти месяцев, было за сорок. Сколько именно, она предпочитала не уточнять, а он так и не удосужился заглянуть в ее водительские права. Он полагал, что скорее под пятьдесят, хотя Ванда следила за собой, ходила с подружками на пилатес, отыгрывая у беспощадного времени несколько лет. В шутку он именовал ее охотницей за древностями и расхитительницей могил, когда Ванда шутливо толкала его в плечо или несильно ударяла в пах, что обычно случалось у всех на виду. Она была библиотекаршей — расхожая эротическая фантазия, иронически воплотившаяся в его жизни, его вторая или третья молодость; правда, теперь ему приходилось регулярно принимать маленькие голубые таблетки, чтобы хоть как-то соответствовать этому статусу.

Девять месяцев означали, что их отношения вышли из зоны неопределенности и опасно приблизились к точке невозврата. Его, словно краба в котелке с постепенно теплеющей водичкой, устраивало, что Ванда оставалась у него пару ночей в неделю. Он даже небрежно упоминал о ней в ежемесячных телефонных разговорах с Лизой-Анной и Джимми, хотя раньше предпочитал держать подобную информацию при себе. Гораздо сильнее настораживало, что она оставила свою зубную щетку в шкафчике, а шампунь на полке в ванной. Однажды, засидевшись в «Красной комнате», он не сумел найти запасного ключа и не сразу вспомнил, что несколько недель назад отдал его Ванде, поддавшись минутной слабости. «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!»{93} Он спекся, чего уж там, особенно учитывая погоду.

— К тебе? Боже правый, ни за что на свете! — воскликнула Ванда во время последнего телефонного разговора. — Мой кондиционер в полном порядке, так что лучше приходи сам. — Затем усмехнулась в трубку: — Эх, доберусь я до тебя.

Першинг хотел было возразить, но слишком расплавился в шезлонге, чтобы спорить. К тому же он понимал, что в случае отказа Ванда примчится сюда на метле, чтобы вытолкать его взашей. Признав свое поражение, он повязал один из шикарных галстуков, которые выбирала Констанс, и пустился в путь — пешком, по удушающей послеполуденной жаре, предпочитая этот способ передвижения с тех самых пор, как в тысяча девятьсот восемьдесят втором продал свой «эль камино». Он полюбил долгие пешие прогулки еще во время экспедиций в глуши и немного гордился тем, что его легкий прогулочный шаг вызвал бы одышку у большинства людей вчетверо моложе его, задумавших с ним состязаться.

Першинг не любил бывать в ее маленьком коттедже в тихом пригороде. Он не имел ничего против самого дома, если бы там не было слишком чисто и опрятно и если бы всякий раз, когда наступало время садиться за стол, Ванда не расставляла на нем хрупкую фарфоровую посуду. Он жил в постоянном страхе уронить, разлить или опрокинуть что-то своими большими неуклюжими руками. Ванда только смеялась над ним, обычно говоря, что ее чашки и тарелки передавались из поколения в поколение, так что пора бы им разбиться, а поэтому совершенно незачем так зажиматься. Разумеется, подобные утешения только усиливали его паранойю.

Ванда приготовила на ужин курицу с дыней, а на десерт полагалось вино. Его желудок плохо переносил вино, а еще от вина у него болела голова, но, когда она открыла послеобеденное мерло, он улыбнулся и осушил бокал, как стойкий солдат. Повел себя по-джентльменски, к тому же не хотел давать ей повод задуматься о его слабости к напиткам покрепче. Муж Ванды спился, поэтому Першинг рассуждал, что всегда может использовать свой прогрессирующий алкоголизм как путь к отступлению. Если зайдет слишком далеко, можно опрокинуть бутылку «Абсолюта», словно бутылку газировки, что неминуемо закончится для него сердечным приступом. Свобода дороже! Впрочем, пока он не собирался раскрывать карты.

Они уютно устроились на диванчике, млея от вина и наслаждения в благословенной прохладе гостиной, когда Ванда как бы между прочим спросила:

— Так откуда взялась та девушка?

Сердце упало, на коже выступил пот. Такой вопрос не предвещал ничего хорошего.

— Детка, я пользуюсь успехом. Какая из них? — проронил он с невинным видом.

Сердечный приступ, о котором он рассуждал, кажется, был ближе, чем он рассчитывал.

Ванда улыбнулась:

— Та, что выходила из твоей квартиры прошлым утром, идиот.

То, что он знать не знал никаких девушек, кроме нескольких официанток на вечеринках, едва ли облегчит его участь. Невозможно отрицать, что он заглядывался на многих девушек, и теперь гадал, заслуживает ли за это мучительной смерти. Вместо того чтобы попытаться убедить ее, что никакой девушки не было и в помине, или объяснить все невинной ошибкой, он не придумал ничего лучшего, чем глупо спросить:

— А что ты там делала в такую рань?

После чего в мгновение ока оказался за дверью. Закатное небо отливало пурпурным и оранжевым. Липкий от пота, домой он добрался не скоро.

На следующий день он решил расспросить соседей. Никто не видел и знать не знал никакой девушки. Никто также не видел Хопкинса, а вот его-то видеть желали многие. Даже Бобби Силвера — для друзей просто Слая — не возбудила таинственная незнакомка, а большего любителя клубнички Першинг в жизни не встречал. Слай лишь выдал короткий смешок и ткнул Першинга локтем под ребра, когда тот описал ему девушку, которая якобы выходила из его квартиры. Молодая (относительно), темноволосая, в теле, короткое черное платье, яркая помада.

— Не слышал, когда они собираются починить систему? Тут жарче, чем в аду, — сменил тему Слай и растянулся на скамейке рядом с колоннами главного входа, обмахивая себя старой панамой.

Марк Ордбекер, школьный учитель математики, который жил прямо под Першингом с женой и двумя детьми, посоветовал ему позвонить в полицию.

— Пусть придут и проверят.

Они стояли у двери квартиры Ордбекера. Сосед прислонился к притолоке, безуспешно пытаясь впихнуть в визжащего отпрыска молоко из бутылочки. Его лицо покраснело и блестело от пота. Марк признался, что по сравнению с домашними заботами начало учебного года покажется отпуском. Его жена укатила на восток, на похороны.

— Стоило ей уехать, и все пошло наперекосяк. Если погода не переменится, вернется она аккурат к моим собственным похоронам.

Старший сын Ордбекеров, мальчик пяти лет по имени Эрик, стоял позади отца. Волосы и щеки блестели от пота, но лицо было бледным.

— Привет, Эрик, — поздоровался Першинг, — я тебя не заметил. Как дела, малыш?

Обычно Эрик вел себя шумно, или, как сказала бы Ванда, не давал никому расслабиться. Сегодня мальчик не отходил от отца, так и стоял, обхватив руками его ногу.

— Не обращайте внимания, скучает по маме. — Марк наклонился к Першингу и тихо объяснил: — Сепарационная тревога. Не может заснуть с тех пор, как она уехала. С детьми бывает непросто. — Он неловко взъерошил волосы сыну. — А что до вашей странной посетительницы, то я бы вызвал копов. По крайней мере, подайте заявление, и, если эта особа явится к вам с ножницами посреди ночи, а вы стукнете ее по голове клюшкой для гольфа, у полиции уже будет зацепка для предварительной версии.

Першинг поблагодарил соседа за совет. Впрочем, никто еще не убедил его, что все это не более чем совпадение или плод разыгравшегося от ревности воображения Ванды. Он еле удержался, чтобы не постучаться к Филу Уэзли, который жил напротив. Фил Уэзли был старше Першинга на десять лет и поселился в отеле несколько лет назад. Болтали, что в прошлом он показывал фокусы со сцены. Одетый с иголочки и неизменно любезный, Фил Уэзли держался особняком. В городе у него была контора по оказанию магических услуг: чтение карт Таро, гипноз, спиритические сеансы и прочая магическая дребедень. При встрече они здоровались, вместе ждали за дверью коменданта Фрейма, и этим их отношения исчерпывались. Першинга это устраивало.

— Да нет, что за ерунда! — сказал себе он.

Першинг всегда закрывал дверь на задвижку, с годами утратив уверенность в том, что сумеет одолеть грабителя. С его-то больными коленями и спиной. По счастью, никаких следов взлома не обнаружилось, ничего, кроме свидетельства Ванды. И Першинг решил, что изображать сыщика-любителя на такой жаре себе дороже.

Упрямица Ванда не звонила. Гордость мешала ему позвонить первому. И все же ее молчание и то, что он поминутно смотрел на часы, злило. Не в его правилах было переживать из-за женщин, — судя по всему, он скучал по Ванде больше, чем ему хотелось.

Когда солнце повисло на западе оранжевым шаром, температура достигла пика. В квартире было нечем дышать. Он дотащился до холодильника и, широко расставив ноги, встал в трусах перед открытой дверцей, омываемый ледяным сиянием. Все лучше, чем ничего.

Вдруг позади него раздались шепот и хихиканье. Першинг резко обернулся. Звук исходил из пространства между кофейным столиком и книжной полкой. Из-за плотно задернутых штор в комнате висело синеватое марево, мешавшее видеть. Он попятился к раковине, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег верхний свет. Это придало ему смелости продолжить изыскания. К его номеру примыкал номер Фрэнки Уолтона. Старина Фрэнки был глуховат и включал радиоприемник на полную мощь. Порой через стену до Першинга доносились возгласы бейсболистов и рев толпы, но хихиканье раздавалось откуда-то сверху, прямо за его спиной.

Думаешь, кто-то спрятался у тебя под столом? Не глупи, Перси. Хорошо, что твоя подружка не видит, как у тебя трясутся коленки, словно у последнего труса.

Тщательный осмотр позволил определить, что звуки исходят из вентиляционного отверстия возле окна. Он грустно хмыкнул и расслабился. Ордбекер разговаривал с сыном, звук поднимался вверх. Ничего удивительного: гостиничная акустика отличалась своеобразием. Першинг встал на колени и приложил ухо к отверстию, немного стыдясь того, что подслушивает, но не в силах удержаться. Люди разговаривали; впрочем, это были не Ордбекеры. Странные сиплые голоса шли откуда-то издалека, пропадая в атмосферных помехах.

Кишки. Почки.

Ах, и то и другое восхитительно.

А еще железы. Потому что молоденькие.

Ганглии для меня. Или мозг. Высосать, пока свеженький.

Хватит! Ночью приступим. Возьмем одного…

Раздалось хихиканье, слов было не разобрать, затем наступило молчание.

Ш-ш-ш! Стой! Кто-то подслушивает.

Не болтай ерунду.

А я говорю, подслушивает. Слышит каждое наше слово.

Откуда ты знаешь?

Он дышит.

Першинг прижал ладонь ко рту. Волосы у него встали дыбом.

Я слышу тебя, шпион. В какой квартире ты живешь? На первом? Нет-нет. На пятом или шестом.

Сердце выскакивало из груди. Да что ж такое творится?

Мы выясним, где ты, дорогой слушатель, и нанесем тебе визит. Когда ты заснешь.

Рассмеялся ребенок, или взрослый подражал детскому смеху.

Мы тут внизу всегда готовы тебя оприходовать, как мюмзики в мове{94}…

Глубоко в недрах здания шумно пробудился вентиляционный агрегат, как случалось каждые четыре часа, когда воздух прогоняли по трубам. Его шипение заглушило хриплые угрозы, которые спустя несколько минут стихли вместе с отключением вентиляции.

Першинга мутило. Кишки? Железы? Он схватил телефон, чтобы набрать 911, но вовремя спохватился. Что, ради всего святого, он скажет диспетчеру? Зато он отлично представил себе, что диспетчер ответит ему: «Прекращайте смотреть на ночь фильмы ужасов, мистер Деннард».

Он ждал, пристально всматриваясь в отверстие, словно оттуда могла выскочить змея. Ничего не происходило. Сначала таинственная девушка, теперь это. Такими темпами скоро начнешь шарахаться от собственной тени. Деменция первой стадии, как у дорогого папочки. Мама и дядя Майк поместили отца в сумасшедший дом, когда тому исполнилось семьдесят, но отец начал впадать в безумие задолго до этого. Его состояние ухудшалось до тех пор, пока он не перестал соображать, что происходит вокруг. Сыновья представлялись ему призраками его фронтовых товарищей, и он с криком пытался выпрыгнуть из окна, когда они приходили его навестить. Слава богу, еще задолго до того матери хватило ума перепрятать его пистолет сорок пятого калибра. Говорили, что бабушка пережила нечто подобное с дедушками. Впереди у Першинга маячила вовсе не радужная перспектива.

«Но ты же еще не впал в деменцию и не допился до чертиков. Ты ясно слышал их голоса. Господи Исусе, кто они такие?»

Першинг прошелся по комнатам, включая свет, посмотрел на часы и решил, что в его состоянии лучшим лекарством будет сбежать куда-нибудь на пару часов. Все равно куда. Надел костюм — привычку всюду ходить в костюме он перенял у дяди-профессора, — для завершения образа добавил фетровую шляпу и вышел. Ему повезло вскочить в последний автобус до центра, оказавшийся горячей духовкой на колесах. Кроме него, двух подростков и водителя, в автобусе не было никого, но за день машина успела пропитаться вонью бесчисленных потных подмышек.

Автобусную станцию заполнила обычная толпа усталых пенсионеров и нищих работяг помоложе. Студенты с забавными прическами, в татуировках и пирсинге составляли меньшинство. Первые спешили домой или на ночную смену, вторые ехали тусить на дачах приятелей или у пляжных костров. Было тут и полдюжины крепких ребят с цепким взглядом, в куртках и мешковатых спортивных костюмах, несмотря на удушающую жару. Олимпию никак не назовешь большим городом{95}, но свою «норму» драк и разборок — особенно в северной четверти, в районе пристани и доков, — она выбирала с лихвой. Никто, если не хотел нарваться на неприятности, не осмеливался бродить после захода солнца вокруг старой консервной фабрики.

Однако в тот вечер обошлось. От станции он быстрым шагом миновал несколько полузаброшенных промышленных зданий и складов, свернул направо и некоторое время шел мимо закрытых тату-салонов, спортивных и книжных магазинов, пока не свернул в переулок, где направился к тускло освещенной деревянной вывеске «Мантикора лаунж». Это малоприметное заведение было рассчитано на публику посерьезнее, чем типичные клиенты центровых ночных клубов и спортбаров. Внутри был оазис прохлады, пахло пивом и лимоном.

Как всегда в будний вечер, посетителей здесь было немного: две юные парочки занимали столики рядом со сценой, где по выходным играли рок-группы. За стойкой восседали двое упитанных джентльменов в хороших костюмах. Судя по «ролексам» и по тому, как сияли в мягком барном свете их стрижки волосок к волоску, типичные деляги-лоббисты из тех, что осаждают законодательное собрание штата.

Мел Клейтон и Элджин Бейн замахали ему от столика у окна. Мел работал инженером-консультантом и предпочитал синие, жестко накрахмаленные рубашки. Социальный работник Элджин носил черные водолазки, очки а-ля Бадди Холли{96} и перед женщинами на вечеринках корчил из себя поэта-битника. На такой случай он даже таскал в кармане мятую пачку ароматизированных сигарет. Вне зависимости от количества выпитого «Джонни Уокера» Элджин мог большими кусками цитировать Керуака и Гинзберга. Першинг знал цену нелепому позерству друга, его заемному цинизму — иначе при его работе долго не протянешь. Шестьдесят-семьдесят часов в неделю Элджину приходилось иметь дело с психами, морально и физически униженными женами и детьми. О чем они могли ему поведать? Под маской циника всегда скрывается идеалист — самое подходящее определение для Элджина.

У Элджина был дом в Йелме{97}, а Мел жил на втором этаже отеля «Палаш». Вместе с тремя-четырьмя другими приятелями они собирались в «Мантикоре» или «Красной комнате» по меньшей мере раз в месяц. Последнее время, по мере приближения пенсии, когда дети разъехались учиться, все чаще. Сказать по правде, эти двое были ему ближе собственного брата Карла, который жил в Денвере и с которым Першинг не общался по нескольку месяцев.

Каждую осень они втроем, иногда прихватив кого-нибудь из родных, отправлялись в Блэк-Хиллс, где у деда Элджина была охотничья сторожка. Никто из них не охотился, им просто нравилось сидеть на грубо сработанном крыльце, жарить маршмеллоу и попивать горячий ром у костра. Першинг любил эти вылазки на природу — никто из друзей не рвался бродить в глуши, пробуждая его давние страхи. Разве что порой, когда лаяли койоты, ветер тревожно шумел в кронах или ночной лес казался особенно мрачным, Першингу становилось не по себе.

Мел заказал ему «Виски сауэр», неизменно настаивая, что платить должен только он. «Лучше вы, ребята, чем моя бывшая, поэтому пейте, не стесняйтесь!» Першинг в глаза не видел знаменитой Нэнси Клейтон, но именно из-за нее пятнадцать лет назад Мел очутился в отеле «Палаш». Впрочем, судя по любвеобильности Мела, выгнать его у первой жены были все основания. Теперь она жила с новым мужем в Сиэтле, в доме у озера Вашингтон, который достался Мелу потом и кровью. Впрочем, со второй женой, Реджиной, Мелу повезло. У Реджины была собственная пекарня в Тамуотере, и она неизменно снабжала булочками Першинга и его друзей. Добрая и щедрая женщина без лишних слов привечала пеструю толпу приятелей Мела.

Некоторое время они просто болтали, в основном проклиная погоду, затем Элджин спросил:

— Что тебя гложет? К виски почти не притронулся.

Гложет. Першинг сморщился, помолчал, затем возмутился про себя. Чего ради скрытничать? Ему хотелось рассказать о том, что случилось. Иначе зачем он приплелся сюда, поджав хвост?

— Я… я что-то слышал дома. Какие-то люди шептались в вентиляционном отверстии. Я понимаю, звучит дико, но я не на шутку перетрусил. То, о чем они говорили…

Мел и Элджин обменялись взглядами.

— Так о чем они говорили? — спросил Элджин.

И Першинг рассказал им.

Затем он кратко упомянул про девушку, которую видела Ванда.

— Меня беспокоит, что это продолжается уже какое-то время. Пару недель я слышал звуки, но не придавал этому значения. А теперь не знаю, что и думать.

Мел уставился в стакан, Элджин нахмурился и обхватил подбородок ладонью, вероятно бессознательно подражая роденовскому «Мыслителю»:

— Хм, странно. Я бы сказал, мне не по себе. И заставляет предположить…

— …нет ли у тебя в квартире жучков? — закончил Мел.

— Жучков?

— В тебе говорит многолетний подписчик «Фортеан таймс»{98}, — заметил Элджин. — Черт, из вас с Фрименом вышла бы неплохая команда!

Рэнди Фримен был радикалом старой школы. В шестидесятых он курил травку и пламенными речами уложил в койку немало ярых поклонниц Че Гевары. Фримен иногда выпивал с ними в «Красной комнате».

Мел пропустил мимо ушей выпад Элджина:

— Я не шучу. Это просто как дважды два, детка. Готов поспорить, кто-то установил жучки в квартире Перси.

— Бога ради, — надменно отмахнулся Элджин в своей обычной манере. — Кому в целом свете придет такое в голову? Да никому!

— По-моему, жучки — это перебор, — сказал Першинг. — С другой стороны, слышали бы вы, что они говорили. Даже не знаю.

— Да ну тебя. — Элджин отхлебнул виски, не скрывая скептицизма.

— Черт подери, ребята, я же не утверждаю, что жучки установили спецслужбы! Может быть, кто-то из соседей развлекается таким образом. Мало ли на свете чокнутых.

— Замок не взломан, — напомнил Першинг Мелу. — И не вздумай сказать, что это проделки Ванды, иначе придется тебе врезать.

— Нет, это не в ее духе. У кого еще есть ключи?

— Прежде всего, у коменданта, — сказал Элджин. — Если ты решил придерживаться версии Мела, то он первый на подозрении. Впрочем, если окажется, что это был соседский телевизор, ты будешь выглядеть форменным придурком.

— Очень смешно. Вопрос в другом: что мне делать?

— Элджин прав. Не стоит себя накручивать. Похоже, я сгустил краски.

— Наконец-то свет истины воссиял. Я в уборную. — Элджин встал, прошел через бар и исчез за большим горшком с папоротником.

— Не возражаешь, если я переночую у тебя на диване? — спросил Першинг. — Я не создам проблем, обещаю.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Мел. — Джина не будет против. Только учти, что она встает и начинает ходить по квартире в четыре утра. — Он огляделся, нет ли поблизости Элджина. — А завтра я заскочу к тебе, посмотрим, что там творится. Фримен недавно свел меня с одним малым из Такомы, у него магазинчик с мини-камерами и микрофонами. Позаимствую у него кое-какие приборы, и тогда все выясним.

После того как они пропустили еще по коктейлю, Элджин отвез их в отель «Палаш». Прежде чем уехать, он высунул голову из окна машины и сказал:

— Только без глупостей.

— К кому он обращается? — спросил Мел через плечо.

— К обоим, — ответил Элджин, завел мотор и исчез в темноте.

Реджина уже спала. Мел на цыпочках бродил по темной квартире в поисках одеяла и подушки для Першинга и чертыхался, врезаясь в мебель. Два настольных вентилятора работали на полную мощь, но в комнате было влажно, словно в оранжерее. Покончив с приготовлениями ко сну, Мел достал из холодильника упаковку «Хейнекена» и протянул бутылку Першингу. Они развалились на диване и стали смотреть запись игры «Маринерс»{99}, приглушив звук до минимума. На седьмой подаче Мел сдался. Физиономия уныло вытянулась, означая, что на сегодня с него хватит. Мел пожелал Першингу спокойной ночи и неверной походкой поплелся в спальню.

Першинг досмотрел игру только потому, что был не в силах дотянуться до пульта. В конце концов он вырубил телевизор и уснул на диване. Пропитанная потом одежда облепила его, словно вторая кожа. Сердце билось неровно. Кухонный ночник бросал таинственные отблески на стены, выхватывая из темноты куски пейзажей Энсела Адамса{100} и слюдяные глаза зверушек на полке. Несмотря на все свои тревоги, уснул он, стоило только смежить веки.

Раздался чувственный женский стон. Звук мгновенно вытолкнул Першинга из сна. Стон повторился, приглушенный стеной спальни Мела и Джины. Он досадливо воззрился в потолок. Чертова Мела растащило на секс после выпивки. И тут футах в пяти слева от него — куда не проникал свет — раздался шепот. Голос протянул нараспев: «Старичок, старичок…»{101}

Это было все равно что из жары нырнуть в темные воды холодного озера. Он подскочил так резко, что заныли шея и спина. Хорошо хоть голос отдавался эхом, а значит, его источник был не так уж близок. Свистящий фальцетный шепот доносился из темноты на фоне посторонних шумов. Першинг сполз с дивана, и его страх перерос в более подходящее случаю чувство — гнев. На карачках он добрался до вентиляционного отверстия.

— Эй, мразь! — проговорил он, поднеся губы к самой решетке. — Я тебе бейсбольной битой коленки перебью, если не заткнешь свой поганый рот!

Все это было не более чем бахвальством. У себя дома в стенном шкафу Першинг хранил луисвилльскую биту{102} с подписью самого Кена Гриффи-младшего{103}. Но вряд ли он смог бы переломать ею колени кому бы то ни было.

Свист резко прервался, наступило молчание. Першинг вслушивался так напряженно, что у него заныл череп. «Так-то лучше, уроды, — подумал он со злобным удовлетворением, — закрыли варежку». Удовольствие портила гадкая мыслишка, что его мучители (или мучители Мела, это ведь его квартира?) решили на время заткнуться только для того, чтобы спокойно прочесать лестницы и коридоры старого здания.

Наконец он встал, пошел на кухню выпить стакан воды и просидел там за столом, пока в окнах не забрезжил рассвет и заспанная Джина не притащилась варить кофе.

На следующий день к двум пополудни температура достигла сорока градусов. Першинг купил Ванде две дюжины роз, коробку конфет и отослал с посыльным. Покончив с этим, он забрался в темный уголок кофейни с кондиционером и один за другим заказал полдюжины фраппучино, убивая время до встречи с Мелом.

Мел ухмылялся, как школьный хулиган, нагруженный оптоволоконным кабелем, прибором для измерения электромагнитных колебаний и потрепанным чемоданчиком с инструментами. Першинг спросил, доводилось ли ему заниматься этим раньше. Мел ответил, что выучил пару трюков, когда служил во флоте.

— Постарайся ничего не сломать, — попросил его Першинг.

Раз десять он порывался пересказать Мелу события минувшей ночи. Если это происходило в разных квартирах на разных этажах здания, версию о банальном розыгрыше придется отбросить. Першинг не видел способа открыться другу и не утратить его доверия, поэтому хранил молчание, с несчастным видом наблюдая за приготовлениями.

Втащив оборудование в квартиру, Мел расстелил на полу чехол, чтобы не повредить деревянные половицы, и принялся раскладывать инструменты с таким нарочитым усердием, словно собирался делать операцию на открытом сердце. В течение пяти минут он отвинтил старинную медную решетку, посветил в вентиляционное отверстие фонариком и поковырялся там большой отверткой. Затем проверил дыру вольтметром, ничего подозрительного не обнаружил, не поленился обойти с прибором всю квартиру, проверяя остальные вентиляционные люки, лепнину и розетки. Першинг таскался вслед за ним со стаканом газировки, чтобы хоть как-то оправдать свое бездействие.

Наконец Мел выключил прибор, вытер лицо и шею влажной тряпкой, допил лимонад и разочарованно покачал головой:

— Вот зараза, тут везде чисто. Ничего, кроме тараканов.

— Ничего, я их вытравлю. Говоришь, чисто? Выходит, это все причуды здешней акустики. Или у меня воображение разыгралось.

— Похоже на то. Поговори с соседями, вдруг они что-то слышали.

— Ну уж нет. И так на меня косятся после того, как я приставал ко всем с расспросами насчет той девушки. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

— Лишь бы дальше не случилось ничего плохого. — Мел с безутешным видом собирал инструменты.

Зазвонил телефон.

— Детка, я люблю тебя, — раздался в трубке голос Ванды.

— И я тебя, — сказал Першинг. — Надеюсь, тебе понравились цветы.

Мел показал ему большой палец и вышел. Ванда спросила, не хочет ли он заглянуть к ней сегодня, и Першинг с трудом удержался, чтобы не выдать свою радость.

— Раз это свидание, заскочу за бутылкой вина.

— Не вздумай, ты ни черта не смыслишь в вине. Уж лучше я сама, главное, приходи.

— Слава богу, — сказал он, положив трубку.

Помириться с Вандой было большим облегчением, но куда больше его обрадовала возможность переночевать вдали от отеля. «Это все хорошо, трусишка, — сказал он себе. — Но что ты будешь делать на следующую ночь? А потом?»

Двадцать лет он носился с идеей переезда. Всякий раз, когда зимой отключалось отопление, летом ломался кондиционер или лифт надолго выходил из строя, Першинг присоединялся к толпе недовольных жильцов, которые писали грозные письма отсутствующему домовладельцу, угрожали привлечь власти, подать в суд и окончательно съехать. Возможно, момент настал? Впрочем, в глубине души он понимал, что никуда отсюда не денется. Он стал частью гостиницы, которая обступила его, словно живая могила.

Ему снилось, что он проснулся, оделся и вернулся в отель. Во сне он ощущал себя пассажиром внутри собственного тела, заводным устройством. Воздух в помещении застоялся, как будто его много дней не проветривали. Впрочем, что-то было не так: его квартира казалась не настоящей, а кем-то тщательно скопированной, вроде сценической декорации. Некоторые предметы выглядели слишком четкими, прочие сливались с фоном. Сахар в стеклянной сахарнице светился и пульсировал, то ярко вспыхивая, то пригасая. За окнами свинцовые тучи царапали крыши, радиоантенны вибрировали, передавая сигнал, который отзывался в голове. Зубы сводило, словно от скрежета металла о металл, из носа пошла кровь.

Першинг открыл дверь ванной и встал на пороге. Перед ним зияла пещера. Тьма вздымалась, источая влажную вонь, словно пещера была гнойником в сердце какой-то органической массы. Волны пурпурной радиации колебались на расстоянии фута или, возможно, миль, из глубин доносился звонкий скрежет, как при столкновении ледяных глыб.

— Это не пещера, — сказал Бобби Силвер. Он стоял внутри, окруженный тенями, которые заставляли его морщинистое лицо сиять подобно стеклянной сахарнице. — Мы под открытым небом. Сейчас около полуночи по местному времени. Впрочем, в основном мы живем под землей. Нам нравится темнота.

— Где? — прошелестел он сухими губами.

— А то ты не знаешь, — рассмеялся Слай. — Не придуривайся, братишка, мы несколько месяцев внедряли это в твой мозг…

— Невозможно, я никогда не снимаю мою шапочку из фольги.

— …наша система вращается вокруг коричневой звезды, и там холодно, поэтому мы гнездимся в холмах и курганах, которые образуют зиккураты и пирамиды. Чтобы не замерзнуть, мы плаваем в крови, выжимая ее из слабых, словно сок из апельсина.

Першинг узнал голос из отверстия.

— Ты ненастоящий. Почему ты притворяешься Бобби Силвером?

— Если я сниму это, ты перестанешь меня воспринимать. Снять?

Слай ухмыльнулся, схватил себя за щеку и потянул. С хлюпаньем плоть растянулась, словно ириска. Слай подмигнул, отпустил пальцы, и кожа вернулась на место.

— Самое важное внутри. Узнаешь, когда мы придем за тобой.

— Я не хочу ничего знать, — сказал Першинг. Ему хотелось с криком броситься наутек, но это был сон, и, не в силах сдвинуться с места, он мог только возмущенно бормотать.

— Нет, Перси, хочешь, — промолвила Этель сзади. — Мы тебя любим.

Он резко обернулся, и Этель улыбнулась ему мягкой, нежной улыбкой, которую он помнил так хорошо и которая являлась ему во снах. Затем она положила ладони ему на глаза и толкнула его во тьму.

Он прожил у Ванды неделю, словно преступник, нашедший приют в церкви. К несчастью, это позволило ей вообразить невесть что (хотя он и сам толком не знал, что она должна вообразить), но ему любой ценой требовалась передышка от жаркого, внушающего ужас ада, в который превратилась его квартира. До этого времени он ночевал у Ванды меньше дюжины раз. Впрочем, она никак не прокомментировала его переселение.

Двадцать шестой день рождения Джимми выпал на воскресенье. После утренней службы в лютеранской церкви Ванды, красивого кирпичного здания в пяти минутах от отеля «Палаш», Першинг уединился на тихой автостоянке для персонала и позвонил ему.

Джимми хотел стать архитектором с первого класса. В конце концов он стал строителем, что представлялось Першингу родственной специальностью, впрочем, его мучило подозрение, что Джимми так не думает. Сейчас сын жил в Калифорнии и сезонно перемещался по западному побережью вслед за работой. Першинг поздравил его и сказал, что открытка в пути. Он надеялся, сын не заметит вчерашнего штампа на марке, — он вспомнил о дне рождения только вчера и заскочил на почту перед самым закрытием.

В обычном состоянии он таких вещей не забывал: открытки, телефонные звонки, редкие визиты Лизы-Анны в те времена, когда она училась в Беркли. Ее отчим, Бартон Инглз-третий, был спонсором ее колледжа, и это неизменно злило Першинга, чей доход позволял лишь изредка навещать дочь и присылать ей время от времени небольшой чек. Окончив университет, Лиза-Анна работала в агентстве по временному найму в Сан-Франциско, и ее скромная по тамошним меркам зарплата, к стыду Першинга, превышала его пенсию.

К концу разговора, после поздравлений и непременных расспросов о превосходной калифорнийской погоде и работе, Джимми сказал:

— Пап, мне неприятно начинать этот разговор, но…

— Ну, ну, чего ты хочешь? Только не говори, что денег.

Джимми неуверенно хмыкнул:

— Нет, я бы скорее попросил у Барта. Он тот еще скряга, но ради матери в лепешку расшибется. Нет… даже не знаю, как сказать. Ты, случаем, не начал пить? Или курить траву? Не хочу тебя обидеть, но я должен спросить.

— Ты шутишь?

Последовала долгая, очень долгая пауза.

— Ладно, придется сказать… Пап, ты звонил мне в четверг около двух часов ночи. Ты пытался изменить голос…

— Что-что? — Першинг не верил своим ушам. — Я в жизни не занимался подобной ерундой, Джеймс. — Он задохнулся и покрылся потом, но вовсе не от жары.

— Пап, успокойся, у тебя участилось дыхание. Я не шучу, я решил, что ты перебрал и нажал на первый попавшийся номер из памяти телефона. Это было бы даже смешно, если бы не было так жутко. Можешь не верить, но ты пел в трубку.

— Но это был не я! Я всю неделю прожил у Ванды. Уж она-то заметила бы, если бы я надрался и принялся названивать семье. Сейчас позвоню ей…

— А что, если кто-то удаленно управляет твоим планшетом? Мы живем в двадцать первом веке, пап. Звездочка, шестьдесят девять. Это ведь твой номер?

— Ox, — вздохнул Першинг. Кровь прилила к животу, и ему пришлось заслонить глаза рукой — от сияния мостовой закружилась голова. — А что именно пел тот человек?

— «Старичок-старичок», или как там называется эта детская песенка. Хотя ты — или они — добавил к ней пару крепких словечек. Голос срывался в фальцет. Когда я перезвонил и спросил, что происходит, они рассмеялись. Ужасно неприятный смех. Признаюсь, я не поверил, что ты способен издавать такие звуки.

— Это был не я. Пьяный, трезвый — не важно. Можешь быть уверен, я найду мерзавца. Здесь уже случались такие вещи. Ванда видела весьма подозрительную особу.

— Ясно. Тогда, наверное, лучше вызвать полицию?

— Согласен.

— И, пап, позволь я расскажу о нашем разговоре маме и Лизе до того, как ты позвонишь им. Особенно маме. Она с ума сходит.

— Значит, им тоже звонили.

— Той же ночью. Да уж, повеселились они на славу.

Когда сын сказал, что должен бежать, и повесил трубку, Першинг смог только что-то промямлить в ответ. Внезапно рядом возникла Ванда, тронула его за плечо, и он едва не ударил ее. Оцепенев от изумления, она уставилась на его кулак.

— Господи, детка, ты меня испугала, — промолвил он.

— Я вижу, — ответила она. А когда он приобнял ее, Ванда не ответила на объятие. Оставалось надеяться, что ее скованность — это лишь кратковременное последствие стресса. Першинг снова облажался. При всем желании он не смог бы сильнее навредить их отношениям.

— Мне очень, очень жаль, — произнес он, ничуть не кривя душой. Он не рассказал Ванде о том, что происходило в отеле. Одно дело — поделиться этим с друзьями, совсем другое — рассказать подружке или дорогому тебе человеку. Скрытность Першинг унаследовал от отца, который привык прятать тревоги под маской равнодушия, эта черта отличала всех мужчин в семействе Деннардов.

Она смягчилась и чмокнула его в щеку:

— Ты какой-то дерганый. Что-то случилось?

— Да так. Я видел, как мальчишки из хора обменялись странными знаками, и решил, что малолетки задумали стянуть мой кошелек.

К счастью, это объяснение устроило Ванду, и на пути к ее машине она взяла его за руку.

Гроза надвигалась. Они с Вандой сидели на заднем крыльце ее коттеджа, с которого открывался вид на Блэк-Хиллс. Тучи поглотили горы. От влажного ветра затрепетали барные салфетки под недопитыми бутылками «Короны», а высохшие кленовые листья зашуршали над головой.

— Вот и засухе конец, — сказала Ванда.

— Надо поскорей убрать со стола.

Судя по мощи приближающегося грозового фронта, времени у них было не больше пяти минут. Першинг помог Ванде собрать тарелки и приборы. Пока они сновали между крыльцом и комнатой, ветер окреп. Ветер срывал листья с кленов и закручивал разноцветными вихрями. Он схватил салатник, когда первые капли упали на помост. Молния озарила долину Вадделл-Вэлли, гром раздался спустя восемь секунд. Следующий раскат последовал через пять секунд. Они стояли у окна и любовались зрелищем, пока очередная молния не ослепила их и они сочли за благо отступить вглубь гостиной.

Першинг и Ванда свернулись на диване, лениво следя за новостями на экране, когда свет моргнул. Ветер бушевал вокруг дома, сотрясая стены и рамы, словно грузовой поезд мчался по рельсам прямо под окнами или самолет запускал турбины, готовясь взлететь. Смена погоды означала конец жаре. Оба без слов понимали, что утром Першинг вернется в отель и их отношения снова увязнут в трясине неопределенности. Печаль во взгляде Ванды, ее сдержанность убеждали Першинга, что они не стали ближе, а что-то в их отношениях безвозвратно ушло.

Он думал об этом в самые темные ночные часы, когда Ванда тихо сопела рядом, положив руку ему на грудь. Как облегчилась бы его жизнь, если бы Ванда, как шутили Элджин и Мел, оказалась лунатиком и все события последних дней можно было списать на нее. «Господи, Этель, как мне тебя не хватает».

— Хьюстон, у нас проблемы, — заявил Мел, когда зашел к Першингу на ранний ужин, прихватив с собой кофе и сэндвичи с ветчиной. Мел был взволнован. — Я проверил. Не только у тебя слуховые галлюцинации. Странные вещи творятся вокруг.

Першинг ничего не хотел слушать, особенно после спокойной недели в доме Ванды. А что касается снов…

— Лучше молчи.

Он действительно предпочел бы остаться в неведении.

— Копы приходили пару раз. Оказывается, другие жильцы тоже видели девицу, которая шастала по коридорам и дергала дверные ручки. С ней был странный тип в мантии, как у священника. Бетси Трембли утверждает, что они стучались в ее дверь посреди ночи. Мужчина просил одолжить сахарницу. Бетси наблюдала за ними в глазок. Девица хихикала, а мужчина ухмылялся и прикладывал палец ко рту. Перепугали Бетси до смерти. Она велела им убираться и вызвала полицию.

— Сахарницу, — сказал Першинг. Он посмотрел в окно на тучи. Шел дождь.

— Так сказать, по-соседски. Затем я побеседовал с Фредом Нильсоном. Он струхнул, когда кто-то начал разговаривать по ночам в квартире снизу. Шептаться, как он говорит. Вот только квартира снизу принадлежит Брэду Коксу, а он за границей. Его дети заходят раз в несколько дней полить цветы и покормить гуппи. Думай как хочешь, а вокруг творится что-то неладное. Тебе полегчало?

— Я и раньше не думал, что спятил.

Мел нервно хихикнул:

— Я разговаривал с Джиной, и она утверждает, будто слышала чье-то пение, когда мылась в ванной. Пение доносилось из вентиляционного отверстия. В другой раз кто-то хихикал в кладовке, когда она одевалась. Она с криком запустила в кладовку туфлей. Имей в виду, все происходило при свете дня. Разумеется, в кладовке никого не оказалось.

— Неудивительно.

— Джина решила, ей все это кажется, и не стала говорить мне, чтобы я не подумал, будто у нее поехала крыша. Интересно, сколько людей… пережили нечто подобное и не стали никому рассказывать.

Вместо того чтобы утешить Першинга, эта мысль заставила его сердце сжаться от страха. «Мне почти семьдесят, я жил в глуши среди гризли и волков, месяцами бродил по захолустью с компасом и лопатой. После такого что может меня испугать?» Тоненький голосок отозвался фразой Слая из недавнего ночного кошмара: А то ты не знаешь?

— Надо подумать. Надеюсь, полиция разберется.

— Разберутся, куда денутся. Когда кому-нибудь полоснут ножом по горлу или забьют. А до тех пор будут отмахиваться от нас, как от кучки шизиков, и уходить в ближайшую пончиковую. Иногда по утрам лавка Джины набита копами так, словно у них там выездная конференция.

— Ванда хочет, чтобы я переехал к ней. Ну, мне так кажется.

— Это знак. Поживешь там, пока тут не устаканится.

Они прикончили сэндвичи и пиво, и Мел вернулся к себе, встречать Джину с работы. Першинг запер за ним дверь на задвижку. История о странной парочке тревожила его. Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче.

Свет моргнул и погас. Комната погрузилась в сумрак, только смутно белели окна. Ветер и дождь стихли.

— Батюшки, я думал, он никогда не уйдет.

Терри Уокер смотрел на него с верхнего дверного косяка, выгнув шею, словно заправский акробат, тогда как его тело расплывалось в темноте. Лицо было очень бледным. Терри причмокнул: казалось, ему трудно говорить, как будто рот забит кашей. Першинг не сразу понял почему. Темные кровяные ошметки стекали с губ Терри и шлепались на ковер.

— Привет, Перси.

— Ты жив, — сказал Першинг, поразившись спокойствию собственного голоса. Тем временем мозг кипел, напоминая ему, что он разговаривает с призраком.

— Как видишь.

За прошедшие годы Терри нисколько не изменился: чисто выбритый, рыжие завитки за ушами, бакенбарды по моде семидесятых.

— Это был ты? В вентиляции? Зачем ты пугал мою семью?

— Я проторчал тут целую неделю, не знал, чем себя занять. Не психуй, твоей родне нет до тебя никакого дела. А так, глядишь, появится возможность навестить их всех. Чтобы поняли, какой ты особенный.

Терри сморщил лицо в неприятной ухмылке и спрыгнул на пол, гибкий, как угорь. На нем была порыжевшая черная сутана.

— Вот черт. Похоже, ты прямиком с черной мессы. — Першинг истерически хихикнул.

Что-то в облике старого друга настораживало: количество суставов в пальцах и запястьях Терри явно превышало человеческое, как и количество шейных позвонков. Это не был тот Терри Уокер, которого Першинг знал, и в то же время до некоторой степени это был его старый друг, и от этого чувство нереальности происходящего усиливалось.

— Что ты здесь делаешь? Зачем вернулся? — спросил Першинг и тут же об этом пожалел — в улыбке Терри проступило дьявольское наслаждение.

— Обследую местность.

— Обследуешь местность? — Першинг по-новому оценил все грани значения этого словосочетания, его холодную безнадежность. Геодезическая съемка местности предшествовала разрушению старого порядка и утверждению нового, более живучего, способного к переменам.

— А что мне остается? Каждому приходится искать свою нишу во вселенной.

— На кого ты работаешь?

«Господи, пусть это будет ФБР, Министерство национальной безопасности, кто угодно!»

— Если что, налоги я заплатил и никогда не сотрудничал с американскими джихадистами. — Першинг из последних сил пытался шутить. — Ты же не собираешься доставить меня в Гуантанамо? Честное слово, я ничегошеньки не знаю.

— Миграция в процессе. Диаспора, если хочешь. Все идет, как… знаешь, когда количество достигает определенного предела, цифры уже неважны. Мы разрастаемся, словно плесень. — Во рту Терри чернели острые края, хотя это были не зубы. Язык пульсировал: росянка в луже крови. — Впрочем, не тревожься, землянин. Мы пришли с миром. — Он рассмеялся тоненьким голосом слабоумного ребенка. — Кроме того, мы предпочитаем жить в темных расселинах. Ваше солнце для нас пока слишком яркое. Возможно, позднее, по мере его угасания…

Дверь ванной скрипнула, и на пороге показалась женщина в черном платье.

— Привет, красавчик, я Глория, приятно познакомиться.

Ее плоть сияла как молоко в стакане, как сахар в стеклянной чашке.

— Он старше, чем я думала, — обратилась Глория к Терри.

— Но моложе, чем кажется. — Непроницаемые глаза Терри изучающе скользили по Першингу. — Городская жизнь не пошла тебе впрок, верно, дружище? — Он кивнул Глории. — Я заберу его. Моя очередь.

— Хорошо, милый. — Женщина прислонилась к мойке, не пытаясь скрыть скуку. — Надеюсь, хотя бы вопли будут.

— А когда их не было?

— Терри, прости меня, — сказал Першинг. — Тебя искали по всей округе. За две недели я облазил все окрестные холмы. Двести человек и собаки. Ты бы видел, что творилось. — Тайная рана открылась, и чувство вины и стыда захлестнуло Першинга. — Послушай, друг, я хотел спасти тебя. Я был совершенно раздавлен.

— Думаешь, я призрак? Как провинциально, дружище.

— Я не знаю, что думать. Может быть, я сплю и вижу сон? — Першинг с трудом сдерживал слезы.

— Не сомневайся, тебя ждут удивительные открытия, — сказал Терри. — Твой разум не выдержит, если мы не проявим осторожность. В любом случае я не собираюсь мстить за то, что тогда ты бросил меня в горах.

Женщина ухмыльнулась:

— А он бы не возражал, если бы ты оказался здесь ради мести.

— Будьте вы прокляты, дамочка, я вас знать не знаю, — сказал Першинг. — И вы не похожи на Глорию, кем бы она ни была, хоть девушкой с молочного пакета{104}. Вы носите чужие лица просто для маскировки, верно? Кто же вы такие?

— «Кто же вы такие?» — передразнила его Глория. — Дети Старого Червя{105}. Те, кто лучше вас.

— Кто мы? — переспросил Терри. — Мы раса. Старше и мудрее вас, а наши вкусы куда изысканнее. Мы предпочитаем темноту, но тебе там понравится, обещаю. — Он двинулся к полке, где Першинг хранил памятные вещи: снимки из экспедиций, семейные фотографии в серебряных рамках, всякие диковинки и безделушки, схватил четки Этель и встряхнул их. — Если не ошибаюсь, ты неверующий. Я тебя не виню. Бог Нового Завета слишком расплывчат и неуловим. Боги моей цивилизации осязаемы. Один из них, божество низшего порядка, обитает в этой системе, в пещерах одной из отдаленных от Солнца лун. Духовная жизнь приносит куда больше удовлетворения, если ты встречаешь великих, касаешься их и ощущаешь ответное прикосновение…

Першинг решил оттолкнуть Глорию и выхватить нож из подставки. Идея напасть на женщину с ножом претила ему, но Терри был крупнее, чем он, и когда-то играл в защите футбольной команды колледжа. Он собрался с духом…

— Перси, хочешь, покажу тебе кое-что? — спросила Глория. — Ты должен увидеть то, что видел Терри… когда ты бросил его одного среди нас.

Она опустила голову и закрыла лицо ладонями. Раздался звук, который напомнил Першингу треск яичной скорлупы. Кровь засочилась между ее пальцами, когда с вязким влажным хрустом трущихся друг о друга костей она отняла полусферу от лица. Внутри, в пустоте, что-то извивалось. Пока Першинг сражался с парализовавшим его ужасом, Терри подступил сзади и похлопал его по плечу.

— Она вечно так шутит. Наверное, остального тебе лучше не видеть. — Терри отечески улыбнулся ему и продемонстрировал нечто напоминающее гроздь грибов, только прозрачных и сверкающих, как рождественские гирлянды.

Темно-лиловое пламя опалило Першинга.

В рассказах уфологов о похищениях людей инопланетянами злополучных жертв обычно парализует и засасывает вверх в луче яркого света. Першинга утянули в подвальную дыру, во тьму такую непроницаемую и влажную, что она струилась по его коже. Они использовали инструменты, и, как предупреждала та женщина, он орал, только с закрытым ртом, потому что губы ему заклеили.

Бесконечная лилово-черная влажная ночь властвовала в ущелье инопланетного царства. Извивались гигантские щупальца, обитатели подземного мира бесконечной процессией прибывали по извилистым трубам и тоннелям, хихикая и пуская слюни в предвкушении его агонии. В кромешной тьме море мертвенно-бледных лиц мерцало и переливалось, словно фарфоровые маски на бале уродов. Он не различал тел, только застывшие гримасы.

Мы любим тебя, Перси, прошептало существо в образе Терри перед тем, как вонзить ему иглу в левый глаз.

Его мучители извлекли из мозга воспоминания и заставили Першинга заново пережить прошлое. Особенную радость им доставили события самого ужасного дня в его жизни…

Когда спустя десять минут Терри не вернулся в импровизированный лагерь, Першинг отправился за ним. Дождь лил не переставая, порывы ветра терзали кроны деревьев. Першинг топтался вокруг ручья, пока не заметил шляпу Терри в кустах. Его бросило в дрожь. Темнело в горах рано, и если он останется в одиночестве, а теперь еще и промокший до нитки… Смерть от гипотермии представлялась вполне вероятной.

Краем глаза он уловил движение. Какая-то тень пересекла лужайку и скрылась в кустах. Сердце подпрыгнуло в груди, Першинг позвал Терри и чуть не кинулся вслед за ним, но вовремя спохватился. А что, если это не Терри? Вот и походка вроде бы не его. А что, если кто-то и впрямь преследует их? Да нет, выдумки, такое бывает только в ужастиках. Но здесь, в горах, поведением управляли древние инстинкты. Обезьяна, ящерица внутри него подавали сигнал об опасности, пока он не решился дать отпор. Нащупав камень под ногами, он взвесил его в руке и двинулся вперед.

Отпечатки в грязи вели в узкую ложбину. Скальные выступы и заросли образовали над ней своего рода крышу. Гроздья поганок кучно росли между островками мха и плесени. Вода струилась по стенкам, образуя мелкие лужицы первобытной слизи. В десяти ярдах от куртки Терри свисали с поваленного ствола его штаны и рубашка. Левый ботинок валялся неподалеку. Следы вели к каменной насыпи четырех-пяти футов в высоту. Оранжевая щелочная струйка сочилась по сланцу и граниту. Что-то в этих камнях заставило Першинга вздрогнуть. Древний грот излучал враждебность. Он задрожал от ужаса, как неандерталец с факелом у логова неведомого зверя.

Две фигуры в грязных мантиях возвышались над третьей, почти обнаженной, извалянной в грязи и листьях. Время будто остановилось, затвердело в сентябре тысяча девятьсот семьдесят третьего на целых тридцать пять лет, словно киста в мозгу у Першинга. Незнакомцы схватили Терри за лодыжки, их руки были так бледны, что светились в темноте. Лица прикрывали капюшоны, но в ночных кошмарах Першинга тьма под капюшонами сочилась злобой.

Незнакомцы в мантиях изучающе смотрели на него, один из них поднял длинный, странной формы палец и поманил Першинга к себе. Затем они рассмеялись жутким смехом взрослого, подражающего ребенку, и утащили Терри во тьму. Глаза и рот Терри были открыты, голова билась о скользкие камни, руки безвольно раскинуты — перевернутый Христос, увлекаемый навстречу роковой судьбе. Незнакомцы юркнули в неприметную расщелину и исчезли.

Тот, кто притворялся Терри, освободил его и понес сквозь кромешную тьму, передвигаясь неровными зигзагами, как проколотая надувная игрушка на поверхности воды. На манер историка, врача или гида он излагал Першингу историю и обычаи своей расы. Особенное удовольствие его мучителю доставляла убежденность Першинга, что он пребывает в подземном аду.

Никакого ада. Ты пересек ось времени и пространства с помощью технологий, которые были в ходу, когда твои предки плавали в первобытной слизи. Ты в дебрях космической ночи, милашка.

Першингу казалось, что он преодолевает грандиозные скалы из плоти и костей, а их склоны и расщелины населены бесчисленными тварями с жутко развитым интеллектом. Давным-давно они оставили свои планеты, мертвые и остывшие, и отправились заселять бесконечный космос. Передвигались они в облаке тьмы — живой злокачественной субстанции, которая защищала их от гибельного света чужих звезд, распаляя их жажду крови и плоти. Эта тьма была их кислородом и кровью. Они питались ею и сами служили ей кормом.

Мы пожираем наших детей, продолжал Терри. Бессмертным не нужны потомки. Видишь ли, мы чревоугодники, и мы обожаем наш способ утоления голода. Мы поглощаем потомство любой разумной расы, в которую вселяемся… и нам у вас очень нравится. Давно уже мы не испытывали такого удовольствия.

Першинг также узрел их истинные формы, в целом гуманоидные, но мягкие, влажные и очень гибкие. Человеческие лица, которые они использовали для полевых исследований, представляли собой выращенные органические оболочки, экзоскелеты, которые должны были временно скрыть их присутствие и защитить от вредных воздействий чуждой окружающей среды. В родственной среде они ползали, извивались и прыгали.

Без предупреждения тот, кто притворялся Терри, уронил Першинга с невообразимой высоты в жидкость, которая вытолкнула и удерживала на плотной, похожей на густой сироп поверхности. Першинг задыхался от ужасающей вони гниения и нечистот. Откуда-то сверху его схватили за волосы и повлекли к невидимому берегу.

Затем он долго полз в темноте по туннелю из сырого мяса, бесконечным петлям кишок, которые сжимали его своими кольцами. Он полз и полз, подстегиваемый невидимыми демонами, которые шептали ему в ухо непристойности, гладили своими щупальцами и жалящими усиками, пока он вскрикивал и дергался в околоплодных водах содрогающихся внутренностей. Наконец впереди показался свет, и он устремился к нему, бормоча бессмысленные молитвы любым богам, которые могли их услышать.

— Здесь всегда жарко, как в аду, — сказал уборщик Хопкинс. Он восседал на высокой коробке, а на его грязный комбинезон и испачканное лицо падал красный свет от печи. — Это метафора для тебя. Что до меня, то я поддерживаю адское пламя.

Першинг осознал, что уборщик беседует с ним уже некоторое время. Он валялся в углу, одежда высохла и смердела потом и вонью скотобойни. От него шел острый аммиачный дух. Хопкинс усмехнулся, чиркнул спичкой и зажег сигарету. Вспышка озарила почти приконченную бутылку бурбона рядом с ним. Першинг захрипел и вытянул руку. Хопкинс хмыкнул, спрыгнул с ящика и протянул ему бутылку.

— Допивай, у меня там припрятаны еще три. — Он показал рукой во тьму. — Мистер сто девятнадцатый номер, верно? Да, точно. Побывали в аду? Вижу, вам досталось.

Першинг чуть не захлебнулся пойлом, которое выжигало вонь и мерзость изнутри. Наконец он поймал ртом воздух и выдавил:

— Какой сегодня день?

Хопкинс поднес к решетке печки запястье:

— Четверг, два пятнадцать дня, все в порядке. Пусть не совсем, но кому какое дело?

Вечер четверга? Он пробыл с ними почти семьдесят два часа. Интересно, его исчезновение заметили? Першинг уронил бутылку, она звякнула и откатилась в угол. Он поднялся на ноги и, держась рукой за черную от сажи стену, побрел к лестнице. Позади него Хопкинс затянул «Black Hole Sun»[5]{106}.

Вышло так, что остаток дня и большую часть вечера Першинг провел в полицейском участке на Перри-стрит. Дома он нашел приколотую к двери записку от коменданта Фрейма — тот писал, что Першинг должен немедленно связаться с полицией. Автоответчик записал перепуганные голоса Мела и Ванды, которые спрашивали, куда он подевался, и одно сообщение от инспектора Клеко, который вежливо просил его как можно скорее зайти в участок.

Першинг стащил в себя испорченную одежду и уставился на свое мягкое морщинистое тело в зеркале. Никаких отметок не осталось, только воспоминания о невыразимых словами издевательствах, от которых у него начинали трястись руки и перехватывало гортань. Удивительно, что после таких мучений на коже не осталось ни шрамов, ни повреждений, только грязные разводы и пятна. Он долго стоял под обжигающе-горячим душем, после душа надел чистую рубашку и налил стакан. Не выпуская стакана из рук, позвонил в полицию, представился девушке-оператору и сказал, что скоро явится, затем оставил сообщение на автоответчике Ванды.

В участке было безлюдно. Полицейский за пуленепробиваемым стеклом записал его сообщение и велел ему присесть. Першинг рухнул в пластиковое кресло у автоматов с газировкой. В большой комнате слева он заметил несколько незанятых столов и кабинок. Время от времени полицейский в форме проходил мимо, скользя по нему равнодушным взглядом.

Наконец появился детектив Клеко, пожал ему руку и пригласил в свой маленький кабинет. Стены были обклеены заметками и фотографиями преступников в розыске. Грязные разводы пятнали потолок, в кабинете пахло плесенью. Детектив налил апельсиновой колы в пластиковый стаканчик, протянул его Першингу, а жестянку оставил на краю стола. Детектив был крупным мужчиной с густыми усами и сильными руками. На нем была белая рубашка и черные подтяжки, под его весом кресло кренилось и поскрипывало. Он широко улыбнулся и спросил, может ли включить магнитофон, — Першинга никто не задерживает и ни в чем не подозревает, просто такова процедура.

Они обменялись вежливыми замечаниями о долгожданной прохладе, неудачном сезоне «Сиэтл маринерс» и удручающей нехватке кадров в полиции из-за рецессии. Затем плавно перешли к теме проживания Першинга в отеле «Палаш». Как давно он тут поселился? С кем знаком? Завел ли друзей? Знаком ли с Ордбекерами и их детьми? Особенно с малышом Эриком. Эрик исчез, поэтому не могли бы вы, мистер Деннард, объяснить, где пропадали последние три дня?

Першинг не мог. Он сидел напротив детектива, уставившись на магнитофон и потея. Наконец промолвил:

— Я пил. Был в отключке.

— Вот как? — удивился детектив Клеко. — А ваши друзья утверждают, что вы употребляете умеренно.

— Я не говорю, что у меня бывают запои, но порой я позволяю себе лишнего, когда никто не видит. Я начал пить в ночь на понедельник и очнулся только сегодня днем.

— И часто такое с вами случается?

— Нет.

Детектив кивнул и что-то записал в блокнот.

— Вы видели Эрика Ордбекера в понедельник, до того как запили?

— Нет, сэр, я весь день провел дома. Можете спросить Мела Клейтона, он живет в девяносто третьей. Мы ужинали около пяти.

На столе зазвонил телефон. Детектив Клеко выключил магнитофон, снял трубку и сообщил кому-то на том конце провода, что почти закончил.

— Это ваша жена Ванда. Она ждет снаружи. Нам осталась пара минут.

— Она не моя жена…

Детектив снова включил магнитофон:

— Продолжение опроса мистера Першинга Деннарда… Итак, мистер Деннард, вы настаиваете, что не видели Эрика Ордбекера в понедельник, двадцать четвертого сентября. Когда вы в последний раз видели Эрика?

— Я ни на чем не настаиваю. Я не видел малыша в тот день. Когда я видел его в последний раз? Недели две назад. Я беседовал с его отцом. По-моему, вы начали не с того подозреваемого. Разве вы не слышали о странных типах, которые шлялись по зданию? Вам следовало бы допросить их. Этих типов.

— О них не волнуйтесь. И тем не менее вернемся к вам.

И так продолжалось еще битых два часа. Наконец детектив вырубил магнитофон и поблагодарил его за сотрудничество. Больше расспрашивать было не о чем. Ванда ждала его в приемной комнате. Она была без очков, в одном из своих строгих деловых костюмов. Глаза Ванды распухли от слез. Преодолевая раздражение — Першинг еще не придумал, как объяснить ей свое отсутствие, — он обнял ее и вдохнул аромат духов в волосах. В участке потемнело: свет исходил лишь от торговых автоматов и настольной лампы на столе отсутствующего сержанта.

— Мистер Деннард? — Детектив Клеко возник на пороге кабинета, освещенный сзади экраном монитора.

— Слушаю вас, детектив.

«Что еще ему нужно? Этак дело дойдет и до наручников».

— Еще раз спасибо. Не волнуйтесь о нашем разговоре. Мы обо всем позаботимся.

Лицо детектива было в тени, только блестели глаза.

Смысл его слов дошел до Першинга только тогда, когда он забрался в автомобиль Ванды и они поехали в дорогой ресторан на пристани. Ванда заявила, что в нынешнем состоянии им не помешает шикарный ужин из лобстеров с вином. Не ради кутежа — просто восстановить подобие порядка, вернуть жизнь в нормальное русло. Она была потрясена едва ли не больше его самого. И то, что она так и не осмелилась спросить, где он пропадал целых три дня, многое сказало Першингу о ее душевном состоянии.

Мы обо всем позаботимся.

Ванда припарковалась сбоку у темного здания банка и вышла, чтобы снять наличные в банкомате. Першинг следил за ней из машины, подстраховывая на случай появления мелких налетчиков. От мысли об ужине его мутило. Ему было нехорошо. Голова болела, по спине бегали мурашки, глаза слипались от усталости.

— Знаешь, о чем я себя все время спрашиваю? — раздался шепот Терри из вентиляционного отверстия под приборной доской. — Почему ты не сказал копам о тех двоих, что утащили меня в темноту? За все эти годы ты никому не проговорился.

Першинг прижал руку к губам:

— Господи!

— Не юли. Отвечай.

Не сознавая, насколько абсурдно его поведение, Першинг рванул на себя рычажок, закрывая отверстие.

— Потому что их не было, — ответил он, больше для собственного успокоения. — Когда меня нашли, я был полумертв от холода и истощения и нес какую-то ахинею. Ты потерялся. Просто потерялся, и мы тебя не нашли. — Он вытер глаза и шумно вздохнул.

— Считаешь, твое пребывание у нас было мучительным? Нет, это был подарок. Соберись. Мы изъяли твои худшие части, Перси, мальчик мой. По крайней мере, пока. И не хнычь, мужчине твоего возраста стыдно хныкать.

— Ребенок! — с трудом выдавил Першинг. — Что вы с ним сделали, мерзавцы? Хотите, чтобы меня повесили? Разве я недостаточно страдал?

— Я уже говорил: ты ничего не знаешь о страдании. А твой дружочек Эрик, вот он знает.

Ванда обернулась к машине, засовывая купюры в кошелек. От кустов к ней протянулась тень. Терри вырос над Вандой, его мертвенно-бледная рука, словно перчатка кэтчера, зависла у нее над головой, на концах пальцы истончались, словно иглы. Терри зловеще подмигнул Першингу и приложил палец к губам. Из вентиляционного отверстия голос дьявольского чревовещателя произнес:

— Мы будем рядом. Если понадобимся. Не скучай.

Ванда распахнула дверцу, забралась в машину, завела мотор и чмокнула Першинга в щеку. Он никак не отреагировал, все его внимание поглотил прощальный жест Терри, который помахал ему рукой, прежде чем раствориться в кустах.

К еде он не притронулся. Нервы и так были на пределе, а тут еще капризничал ребенок, парочка препиралась с официантом, и от громкого смеха за соседним столиком сводило челюсти. Слабый свет исходил от свечей и канделябров. Когда Ванда отвернулась, он посмотрел под стол и в темноте не увидел собственных ног. Бутылка вина оказалась как нельзя кстати. Ванда изумленно наблюдала, как он осушил несколько бокалов один за другим.

Той ночью сны его были тихи и непроглядны, как сама пустота.

Тем временем наступил октябрь. Элджин пригласил его на выходные в дедову сторожку. Он возьмет с собой нынешнюю подружку, выпускницу местного колледжа по имени Сара, Мел — Джину, а Першинг — Ванду.

— Проведем пару дней вдали от городских огней, — сказал Элджин. — Выпивка, карты, байки у костра. То-то будет клёво.

Першинг с удовольствием отказался бы. Все на свете вызывало у него раздражение. Ему хотелось запереться в квартире и не высовывать носа наружу. С другой стороны, сидеть взаперти тоже было невмоготу. Его пугали тени. Его пугало одиночество. О пропавшем ребенке не было никаких вестей, но изо дня в день он жил в ожидании неизбежного. Только бы случайно не наткнуться на Марка Ордбекера. Першинг молился, чтобы Ордбекеры обратили свои подозрения на истинных злодеев и оставили его в покое.

В конце концов он согласился ради Ванды, которую воодушевила идея проникнуть в святая святых. Приглашение придавало ей уверенность, что теперь она допущена в избранный круг его друзей.

Вечером в пятницу они погрузили еду, теплую одежду и спальные мешки в две машины и двинулись в сторону гор. Дорога длиной в час шла через пастбища Вадделл-Вэлли к горам Блэк-Хиллс. Элджин вез их грязными проселочными дорогами в холмы. Даже спустя столько лет Першинг был поражен тем, как быстро цивилизация уступала место дикости. Так далеко забирались немногие — охотники да редкие туристы. В здешних лесах было разбито несколько лагерей лесозаготовителей, но не в пределах видимости.

Хижина Элджина стояла в конце заросшей тропы на склоне. Внизу расстилалась туманная долина. По ночам на приличном удалении мерцали оранжевые огни Олимпии. Ни телефона, ни телевизора, ни электричества. Воду приходилось добывать при помощи ручной помпы. За хижиной в лесу стоял сарай. Пока остальные распаковывали вещи, Першинг и Мел натаскали дров из сарая и развели у крыльца большой костер и еще один огонь, поменьше, в каменной печи внутри хижины. Других источников света не было.

Ванда и Джина взяли реванш, демонстрируя свои таланты у барбекю. Все запивали хот-доги пивом «Лёвенброй», стараясь избегать мрачных тем, пока Сара, молоденькая подружка Элджина, не заявила, что хижина — «отличное место на случай апокалипсиса», чем вызвала нервные смешки остальных.

Першинг улыбнулся, чтобы скрыть дрожь в спине. Он смотрел в темноту и гадал, какой именно апокалипсис воображает себе эта девочка. Наверняка таяние полярных льдов или опустынивание. Его поколение жило в страхе нападения Советов, ядерной войны или похищения зелеными человечками с Марса.

Ветер вздохнул в вышине, и сноп искр из костра взметнулся вверх. Он вздрогнул. «Господи, теперь я ненавижу лес. Кто мог знать, что этот день настанет?» Звездные поля мерцали на расстоянии в миллионы световых лет. Звезды тоже вызывали у Першинга отвращение. Ванда погладила его по руке и положила голову ему на плечо, слушая, как Элджин в который раз рассказывает о том, как в университете он с товарищами заменил флаг колледжа на флагштоке огромными розовыми подштанниками.

Сегодня старая история не казалась Першингу забавной. Смех звучал заученно, заставляя оценить неестественность всей ситуации, с этим воображаемым господством человека над природой и тьмой. За кругом зыбкого света зияла пропасть. Последние дни он пил больше обычного, догоняясь валиумом, который брал у Ванды. Но ничего не помогало Першингу забыть, через что он прошел и что видел. Сколько ни пытался, он не мог убедить себя, что его худшие воспоминания всего лишь плод ночных кошмаров. Прикосновение Ванды вызывало раздражение, сковывало. Больше всего на свете ему хотелось свернуться клубочком под одеялом и переждать, пока все плохое рассосется само.

Костер догорал, похолодало. Его друзья разбрелись по кроватям. В хижине их было две: одну Элджин взял себе, вторая досталась женатой паре Мелу и Джине, а Першинг и Ванда должны были спать на матрасе у печки. Когда пиво закончилось, Першинг выпростался из объятий Ванды, встал и потянулся.

— Я спать, — сказал он.

Ванда улыбнулась и ответила, что скоро придет. Ей хотелось полюбоваться звездами еще немного.

Першинг разделся до трусов и лег на матрас. Натянув одеяло до подбородка, он пялился на темные потолочные стропила. Кожу, покрытую липким потом, покалывало. Резкой пульсирующей болью отзывались колени и локти. Слезы скопились в уголках глаз. Он вспоминал тот день, когда беседовал с Марком Ордбекером, нескончаемую жару, испуганное выражение на лице малыша Эрика, когда тот прятался за отца. Ушки на макушке. Мальчик прислушивался к голосам, которые шли снизу, не так ли?

Кольцо фиолетового света мигнуло с грубо обтесанной балки прямо над ним. С каждым ударом сердца кольцо пульсировало и мерцало. Затем поверхность кольца дрогнула, словно вода, и изменила форму. Его лицо было влажным, но не от слез, не от пота. Он почувствовал, как делятся на части суставы пальцев, а кожа и мясо слезают с них, словно шкурка перезрелого банана. Что там Терри говорил о поедании юных и о бессмертии?

Ты можешь спросить, как мы размножаемся. Культурная ассимиляция, друг мой. Мы отрезаем то, что делает вас, низшую жизненную форму, слабыми, и наполняем вас любовью. Скоро ты станешь частью семьи и сам все поймешь.

В голове щелкнул выключатель, и Першинг улыбнулся, вспоминая, как крался в спальню Эрика, как выдернул малыша из кровати. Вяло дергались ручки, новые сородичи подбадривали его криками. Он вздрогнул в экстазе, и в дюжине мест кожа начала лопаться и расходиться в стороны. Першинг сбросил одеяло и встал, извиваясь, пьянея от откровения. Его плоть была куколкой, куколка сочилась кровью.

Терри и Глория смотрели на него с порога, обнаженные и расплывающиеся, лица искажали дьявольские ухмылки. В комнате было тихо. Он смотрел на их тела, презрительно удивляясь, что кто-то в здравом уме мог принять их — или его — за людей.

В следующее мгновение он был снаружи, под холодными-холодными звездами.

Ванда куталась в шаль, маленькая и неприметная в свете костра. Наконец она увидела его и подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Милый, ты за мной? — тревожно улыбнулась она. От забот последних дней ее лицо осунулось.

Он смотрел на Ванду из темноты. Безмолвный, потому что рот был полон крови. Затем коснулся своего лица, тронул влажную линию прямо под волосами — щель, застежку из плоти. За его спиной Терри сказал:

— В первый раз будет лучше, если ты снимешь это.

Першинг ухватился за кусок кожи и сдернул с себя последние остатки человеческого.

Отчужденное

Уильям Браунинг Спенсер

Перевод Д. Кальницкой

Уильям Браунинг Спенсер — автор новаторского лавкрафтианского романа «Резюме с монстрами» (Resume with Monsters, 1995), а также романов «Может, позвоню Анне» (Maybe I’ll Call Anna, 1990), «Зод Уоллоп» (Zod Wallop, 1995), «Иррациональные страхи» (Irrational Fears, 1998) и сборников рассказов «Возвращение Удивительного Графа и другие истории» (The Return of Count Electric and Other Stories, 1993) и «Все ухищрения океана» (The Ocean and All Its Devices, 2006).

Они возвращались на машине из Эль-Пасо, куда ездили навестить родителей Меты, и вдруг Брэд заметил на дороге какое-то мерцание, — может, это было марево над раскаленным асфальтом, а может, небольшое помрачение сознания, корчащаяся серебристая амеба — предвестница его жутких мигреней.

Некоторое время назад Мета потребовала выключить кондиционер и открыть окна.

— Обожаю воздух пустыни, — сказала она тогда, делая глубокий вдох.

«Люблю запах дизельного выхлопа по вечерам»{107}, — хотел было сказать Брэд, но не сказал.

Почти половину из своих тридцати шести лет Брэд был женат. Он любил жену, любил ту радость, с какой она воспринимала несовершенный мир, и понимал, как легко по недомыслию испортить ей хорошее настроение необдуманным циничным замечанием. К тому же грузовики, то и дело нависавшие над ними в течение дня, теперь исчезли вместе со своей вонью. С тех самых пор, как он съехал с прямой дороги, ведущей на восток, на двухполосном шоссе им не попалось ни единой машины.

Брэд убедил себя, что облако над асфальтом — всего лишь иллюзия, игра природы или его воображения, и перестал его видеть. Такова сила самоубеждения.

А потом раз — и салон автомобиля в мгновение ока заполонили осы. Невероятно, но среди воцарившейся неразберихи и паники он сразу понял, кто именно залетел в машину. Брэд отчетливо видел, как одна мерзкая черно-рыжая оса, изогнув брюшко, вонзила жало ему в обнаженное предплечье, — отвратительный, нестираемый из памяти образ. Стрекотали крылышки, ветер выл у него в ушах, тельца насекомых со шлепаньем стукались обо все вокруг. Одна оса ползла по шее, другая ужалила в щеку, и та вспыхнула огнем. Мета визжала, сам он от отвращения кричал: «Ааааааах!», выворачивая руль. Удивившись такой внезапности, «форд-рейнджер» подпрыгнул, вильнул, опрокинулся, еще раз и еще, небо и земля закрутились в нелепой схватке.

Брэд моргнул, и на него воззрились сотни тысяч звезд. Он лежал на спине и не мог полностью прийти в сознание — опасался того, что это сознание с собой принесет. Дышать было трудно: в воздухе словно висели иголки. Он медленно перекатился на бок. Мескитовые деревья, кактусы и растрепанные можжевельники отбрасывали болезненно покореженные тени на плоскую, залитую лунным светом равнину, за которой темнели далекие горы.

Брэд приподнялся на локтях, и у него захватило дух, когда боль ударила словно ножом. Он замер, пережидая, будто олень, заслышавший хищника. Потом сунул правую руку под футболку и нащупал источник боли; все оказалось хуже, чем он ожидал, — разорванный окровавленный бок и острый кончик сломанного ребра.

Брэд встал. Следовало порадоваться, что нет других, более страшных ран, что ему чудом удалось пережить аварию, но он просто вообразить не мог, что может быть еще больнее. Болью его наделили щедро, с избытком. Мета бы сказала… Мета!

Тут он увидел «рейнджер». Машина валялась на боку, пассажирская дверь была оторвана, переднее стекло разбито, из развороченного капота выплеснулась на песок яркая пена стеклянной крошки.

— Мета! Мета! — закричал Брэд и заковылял к машине.

Что-то не то творилось с левой ногой: коленную чашечку будто подменили наполненным водой воздушным шариком.

Меты не было ни в «рейнджере», ни под ним.

В свете луны все казалось бледно-серебряным, тени прорисовывались со всей отчетливостью — галлюциногенный мир, слишком четкий, чтобы быть настоящим. Брэд медленно описывал все более широкие круги и звал жену по имени. Наконец он свернул к дороге. На пути попался вечнозеленый дуб с толстым стволом, одиноко стоящий, огромный, с тысячей узловатых ветвей, будто перевитых гирляндами маленьких блестящих листьев. Подойдя ближе, Брэд обнаружил пассажирскую дверь — она досталась дубу и лежала рядом с покрытым бороздками стволом, будто щит павшего воина.

«Вот здесь-то, — подумал Брэд, — ее и выкинуло из машины».

Может, Мета за этим толстым дубом. Может, ее тело где-нибудь в невидимой издалека ложбине, которую можно заметить, только очутившись на самом ее краю?

Но за деревом не было никакой ложбины. Брэд выбрался на дорогу, прошел туда-сюда, все осмотрел, перебрался на другую сторону, где взору открывался очередной резко очерченный пейзаж, в котором не было и следа Меты. Тогда он смирился с тем, что уже знал и так: ее здесь нет. Он почувствовал бы, будь Мета поблизости, потому что был связан с ней (а когда началась ее болезнь, и того сильнее). У него внутри всегда крутился незримый компас, жило необъяснимое, но бесспорное умение чувствовать, где именно она находится.

Дома в Остине он всегда знал, в какой Мета комнате. Если жена отправлялась навестить кого-нибудь из соседей, Брэд тоже это знал, мало того, знал, к кому именно она пошла. Если машины рядом с домом не было, знал, куда она уехала (в библиотеку, в магазин, в Юношескую христианскую организацию в Таун-Лейк и так далее). В один прекрасный день Брэд понял, что точно знает, где Мета, даже если она не сказала ему, куда поехала.

Однажды, еще в детстве (им обоим тогда было по девять лет), Мета потерялась. На улице уже стемнело, а она не вернулась домой. Все соседи отправились ее искать, Брэд тоже, но один, сам по себе. В ярком свете летней луны обежал здание начальной школы, миновал ручей, где они ловили лягушек и раков, пересек поле старика Холдера. Мета нашлась в заброшенном амбаре — лежала с неестественно вывернутой ногой рядом с проржавевшей тачкой. Живая. Осознав это, Брэд испытал невероятное облегчение напополам с ужасом, понял, что чуть не потерял ее навсегда, что мир — это чудовищный механизм и все, кто попадется в него, могут испытать ужасное горе. Мета нахмурилась, глядя светло-голубыми глазами из-под спутанных рыжих волос, и сказала:

— Ты был прав насчет той веревки.

Они оба посмотрели на валявшуюся на боку в пыли шину, которая до недавнего времени служила качелями.

— Ты зачем такие глупости творишь? — завопил он.

А Мета заплакала молча, слезы лились у нее из глаз, губы чуть приоткрылись, нижняя дрожала, и Брэд подумал: «Какой же я дурак» — и понял, что в один прекрасный день он на ней женится, хотя бы для того, чтобы приглядывать, защищать (от бродившего по миру зла и от своей собственной отчаянной полубезумной любви, таящейся глубоко в сердце).

Стоя там, на пустынной дороге, он вдруг вспомнил про мобильник, достал из кармана, включил, но тут же вспомнил и то, что радоваться рано: нет сигнала, на помощь не позвать.

Отвернувшись от дороги, Брэд уставился на горы. Черно-лиловые громады теперь казались ближе. Неужели она ушла к горам? Зачем? На дороге-то скорее наткнешься на человека, которого можно попросить о помощи.

Он подумал о Мете, вообразил ее во всех подробностях, представил голубые глаза, рыжие кудряшки, высокие скулы, украшенные созвездием веснушек, которые упорно отказывались сходить, — последние следы той девчонки-сорванца из детства. Обычно Брэд успокаивался, когда представлял себе жену, ее образ заставлял его позабыть о неудачном дне на работе, о недовольном клиенте, о черной меланхолии и страхе, но теперь, когда Мета исчезла, мысль о ней не утешила Брэда, а лишь усугубила испытываемый им ужас. Ее лицо замерцало, померкло, пропало, и он осознал, что горы светятся, испускают пульсирующее сияние, покрываясь лиловыми пятнами и вызывая у него приступ необъяснимого отвращения, паники и отчаяния.

Брэд почувствовал, как сознание откатывает, словно отлив, и провалился в небытие в поисках убежища от подступающего ужаса.

Очнулся Брэд в белой комнате, залитой белым светом. Он лежал на больничной кровати, левую ногу сковывала замысловатая гипсовая конструкция, подвешенная на растяжках к стальным рамам. Где-то в области колена из этой конструкции высунулся большой, нелепого вида болт — прямо ловкий фокус какой-то. Брэд понял, что дышать трудно, хотя вроде бы вполне возможно, значит паниковать не стоит. Осмотрев себя, он обнаружил, что грудь обмотана подобием клейкой ленты, много слоев которой удерживали медицинскую марлю и бинты вокруг ребер.

Тогда-то он и вспомнил о своем ранении, вспомнил об осах.

В палату вошла женщина в штанах цвета хаки и белой рубашке и спросила:

— А где Мета?

Это была Глэдис, мать Меты, от нее так и веяло энергией.

«Где…» Но не успел Брэд раскрыть рот, как кто-то справа от него ответил:

— В буфет пошла кофе купить.

Это был Бадди, муж Глэдис. Все это время он тихо сидел на стуле и, видимо, дремал. Бадди был намного старше своей жены, лысый старик, суровый и чопорный, над ушами у него торчали пучки седых волос. Вечно всем недовольный Бадди.

Брэд не успел толком осознать слова Бадди, как на пороге палаты за спиной у Глэдис появилась Мета с картонным лотком, из которого торчали три пластиковых стакана с крышками. Она широко распахнула глаза:

— Ой! Брэд.

Глэдис повернулась и сказала:

— Господи!

Мета поставила лоток на тумбочку и подошла. Она улыбалась, а в глазах у нее стояли слезы. Брэд чувствовал себя легко, будто пылинка, чувствовал себя озадаченным, выпавшим из контекста. Разве это не Мета лежит в кровати в больнице? Разве не он навещает ее, ухаживает за ней, боится за жизнь любимой?

— Где же ты был? — спросила она со смехом, гладя его по волосам.

Разве не ему нужно задать этот вопрос?

Мета рассказала, что Брэд два дня провалялся без сознания. Они разобрались в произошедшем, вернее, попытались это сделать. В больницу заглянул шериф округа Уэйн, и Брэд с Метой рассказали ему все, что сумели вспомнить.

Шериф был крупным медлительным мужчиной с широким лицом и скорбно свисающими усами и вид имел торжественный и стоический, будто слишком много повидал за свою жизнь такого, что добром не кончилось. Он снял шляпу и представился:

— Мистер и миссис Фелпс, меня зовут Дейл Уинслоу, я местный шериф, соболезную вашему несчастью.

Шериф уселся на стул и достал из нагрудного кармана маленький блокнот и шариковую ручку.

Он рассказал им то, что удалось выяснить. Местный житель по имени Гэри Бёрч возвращался из Аул-Крик от своей бывшей, и ему попалась на дороге женщина. Он остановился и вышел из машины. Женщина была вся в крови — лицо, рубашка. Гарри подошел поближе и увидел ярдах в пятидесяти от дороги лежавший на боку «форд-рейнджер». Тут не требовалось большого ума, чтобы обо всем догадаться. У женщины перевернулся пикап, она была в шоке и не могла ничего сказать. Гарри велел ей обождать минутку, а сам пошел проверить, нет ли утечки топлива в «рейнджере», и достать ключи из зажигания. Никого больше он не видел, но на самом-то деле и не посмотрел толком. Глупо, что не посмотрел, но это даже не пришло ему в голову. Гэри хотел поскорее отвезти пострадавшую в больницу в Сило. А то вдруг она уже была при смерти, сама не сознавая того. Так иногда случается. Гарри от папаши своего слыхал, вьетнамского ветерана; парень говорит тебе: «Я в порядке», а на самом деле это и не парень уже, а отрезанная голова. Хотя, может, то была просто байка.

Как выяснилось, у Меты не было серьезных ранений. Она ничего не помнила ни об аварии, ни об осах, ни о Гэри, который забрал ее в больницу. В какой-то момент в отделении скорой помощи она начала кричать и звать Брэда, и медсестра Юнис Уилз, которая проработала в этом отделении двадцать с лишним лет, быстро смекнула, что к чему, позвонила шерифу Уинслоу и позвала из приемного покоя Гэри Бёрча.

— Это Юнис Уилз, — сказала она Уинслоу. — Гэри Бёрч только что нам женщину привез — подобрал на старом девятом шоссе, у нее пикап опрокинулся. Похоже, с ней был кто-то. Я сейчас дам телефон Гарри, а уж он расскажет куда ехать.

И Гэри рассказал. Брэда шериф нашел на обочине шоссе: тот валялся неподвижный, будто дохлый зверек, сбитый машиной, — темная куча рядом с креозотовым кустом. Точь-в-точь олень, которого зацепило автомобилем, или выпавший из пикапа мешок с мусором, который не довезли до свалки в Аул-Крик. Уинслоу и не заметил бы, если б не знал, где смотреть.

Брэд спросил шерифа про рой ос: часто ли такое случается в здешних краях?

И ему показалось, что во взгляде Уинслоу промелькнуло нечто вроде смятения. Но шериф закрыл глаза, а когда открыл их, это нечто уже пропало без следа. Уинслоу казался просто усталым.

— Трудно сказать, на что способны насекомые, — сказал он. — Про ос не слыхал, а вот термитов у нас предостаточно. Иногда еще саранча налетает откуда ни возьмись, как в Судный день. — Шериф пожал плечами. — Скажите спасибо, что живой, и забудьте.

Совет хороший, но последовать ему было не так-то просто. Брэд провалялся в больнице еще четыре дня будто в тумане. Приходили и уходили медсестры, Мета сидела на стуле возле кровати и иногда брала его руку в свои. Брэд просыпался внезапно, будто от падения в ледяную воду, сердце сжималось, словно кулак, во рту чувствовался неприятный медный привкус кошмара. Он не помнил, что именно ему снилось, — оставалось лишь чувство безнадежности и собственной незначительности. Брэд смотрел на свою руку, которую держала та, другая рука, взгляд поднимался выше — к предплечью, к плечу, к шее, к дорогому лицу, и лишь через несколько тягучих и беспокойных секунд он наконец осознавал, что смотрит на свою жену, на Мету. А ведь Брэд всегда мог найти ее, где бы она ни находилась, а теперь не чувствовал ее присутствия, когда Мета сидела подле кровати и держала его за руку. Ей он ни о чем не рассказал. Все это слишком его пугало. Брэд убеждал себя, что состояние дезориентации, видимо, вызвано болеутоляющими, которыми его пичкали, и когда дозу уменьшат, вернется и ощущение духовной сущности любимой, уверенность в том, что она где-то тут, на этом свете.

За день до выписки Брэда пришел навестить морщинистый старичок с коротко стриженной седой бородкой. На нем были светло-голубая рубашка, свободные штаны песочного цвета и коричневый спортивный пиджак. Старичок казался каким-то болезненно-бледным и носил очки в толстой черной оправе — такие человек помоложе вполне мог бы нацепить для комического эффекта. Когда посетитель представился, Брэд сказал:

— Ну что, как у меня дела? Завтра все-таки выпустят?

Старичок озадаченно нахмурился:

— Я не… — Тут он понял свою ошибку и объяснил: — Простите, я не врач. Вот так и получается, если называешься доктором в больнице. Это моя ученая степень. Преподавал в Бэйлорском университете, но теперь на пенсии.

Теперь уже удивился Брэд. Доктор Майкл Паркингтон представился еще раз и сказал, что пишет книгу о пустыне, и его в особенности интересуют разного рода необычайные истории. Он услышал о столкновении Брэда с роем ос и хотел расспросить поподробнее, если тот не против.

Делать Брэду было особенно нечего, Мета уехала на несколько часов — отправилась в аэропорт провожать родителей, к тому же ему стало интересно, что такого расскажет Паркингтон.

Тот спросил, можно ли записать рассказ об аварии на диктофон, и Брэд сначала чуть не отказал. Просто блажь, разумеется, но он охотнее поговорил бы так (разок слышал свой голос в записи, и голос этот звучал тонко и как-то жалостливо). Но Брэд сказал: «Конечно». Профессор включил небольшой диктофон размером с мобильник, и Брэд выложил ему все, что сумел вспомнить, сказав напоследок:

— Когда я стоял там, на дороге, мне сделалось худо, и я, видимо, отключился.

— Сколько раз вас ужалили? — спросил Паркингтон.

— Раз пять-шесть, — пожал плечами Брэд. — Не знаю. Недосуг считать, когда вылетаешь сквозь лобовое стекло.

Паркингтон печально улыбнулся:

— А следы укусов остались? Припухлости? Пятна?

Брэд посмотрел на свое предплечье, которое на его глазах ужалила оса. Там ничего не было. Чистая гладкая кожа. Дотронулся до щеки. И там не болело. Сегодня утром он в первый раз после аварии побрился и не заметил ни покраснения, ни припухлости.

— Нет, — ответил он чуть озадаченно. — Мне даже в голову не пришло проверить.

Паркингтон выключил диктофон и положил его в карман.

— Спасибо, мистер Фелпс, что уделили мне время.

Он встал.

— Да не за что. А скольких людей вы опросили? — спросил Брэд.

Профессор снова сел, снял очки, потер лоб и снова их надел.

— Я был бы крайне признателен, если бы вы не говорили о моем визите шерифу Уинслоу.

— Это почему?

Брэд уже немного сердился. Он не хотел, чтобы его записывали на диктофон, и надо было довериться своей интуиции, потому что… Этот тип вел себя как-то уклончиво, втягивал его в местные интриги.

— Уинслоу твердит, что мне не следует мутить воду. А на самом деле считает меня психом. Он бы страшно разозлился, узнав о моем визите. — Паркингтон оглянулся на дверь, будто опасаясь, что сию же секунду появится шериф, а потом принял решение — Брэд видел, как доктор выпрямил спину и чуть прищурился. — Я не был с вами полностью откровенен.

Паркингтон склонился над своим портфелем и принялся там копаться. Выудив какую-то книгу, он вручил ее Брэду.

— Я написал книгу.

Брэд сразу понял, что перед ним издание, напечатанное на свои деньги. Заглавие было набрано аляповатым готическим шрифтом: «Горы призраков: Атлантида в пустыне», доктор наук Майкл Паркингтон. Фотография на обложке изображала пустынный пейзаж с горами на заднем плане, на который накладывались полупрозрачные морские волны. Эта мрачная и аляповатая, сделанная на компьютере картинка покоробила эстетические чувства Брэда и в то же время вызвала у него тошнотворное ощущение дезориентации.

Брэд оторвал взгляд от книги, которую держал в руках, и посмотрел на Паркингтона:

— Так о чем же именно вы умолчали?

Паркингтон кивнул:

— О том, что, расспросив кое-кого из пострадавших от нападения зверей и насекомых, я пришел к заключению: на этих людей никто не нападал, во всяком случае физически. Полагаю, все они испытали психическое расстройство. Я имею в виду, мистер Фелпс, что осы на вас не набрасывались. Думаю, вы пали жертвой наведенной галлюцинации.

Бред с отвращением вздохнул:

— Прошлая неделя у меня не очень-то задалась, но я хорошо знаю, что именно видел.

Он протянул книгу обратно, Паркингтон с улыбкой покачал головой:

— Оставьте себе. Может, как-нибудь прочтете. Знаете, в вашей машине, как я и предполагал, не обнаружили ни одной осы. Я задокументировал еще целых пять случаев, когда на людей набрасывались стаи зверей или насекомых, и все эти случаи произошли в радиусе полумили от места, где вас нашли.

Брэд молчал.

Паркингтон поднял руку, широко растопырил пальцы и принялся загибать их один за другим:

— Птицы, летучие мыши, гремучие змеи, муравьи и — это мой любимый пример — мотыльки. Все пострадавшие, кроме одного, ехали на машине по девятому шоссе, когда произошло нападение. Все они были вынуждены покинуть автомобиль из-за налетевших на них летучих мышей, летучих муравьев, воробьев или мотыльков и, по всей видимости, на некоторое время лишились сознания. Ваш случай был единственным, когда нападение чуть не привело к гибели, хотя любое из этих происшествий могло повлечь за собой несчастный случай со смертельным исходом. Можно еще добавить, что именно об этих случаях мне стало известно лишь потому, что другие путешественники, ехавшие по той пустынной дороге, заметили брошенные автомобили и их владельцев, сбитых с толку или находившихся в полубессознательном состоянии, и остановились помочь. Вполне логично предположить, что были и другие — они подверглись нападению, когда на дороге никого не было, потом пришли в сознание и, решив не обращать внимания на странное происшествие, отправились дальше.

Паркингтон рассказал, что один человек во время нападения не был в машине. Этого человека звали Чарли Масгров. Он шел пешком, и его окружили гремучие змеи. Масгров утверждал, что пять или шесть тварей ужалили его, но анализ крови не выявил никакого яда, разве что следы спиртного, которое Чарли регулярно принимал.

— Это местный житель, бездомный алкоголик, — пояснил Паркингтон, — свидетель не очень надежный, но я склонен ему верить, потому что змеи встретились ему в непосредственной близости от того места, где произошли другие известные мне случаи, и его рассказ укладывается в общую картину.

Еще Паркингтон рассказал, что в каждом случае впоследствии не было обнаружено ни единого следа животных или насекомых, которые набросились на водителя, — ни птиц, ни летучих мышей, ни гремучих змей, ни муравьев, ни мотыльков. Женщина, на которую напали птицы, без тени сомнения подробно описывала, как они бились в машине, как повсюду летали перья, — настоящее воробьиное побоище. Логично было предположить, что даже поверхностный осмотр выявит соответствующие доказательства. Но ничего такого в машине не обнаружили.

— Насколько я понимаю, шериф Уинслоу об этом не упоминал.

— Нет, — согласился Брэд. — Возможно, потому, что шериф — настоящий профессионал и понимает, что не дело пересказывать всякие дикие домыслы потерпевшему, который едва не погиб в аварии. Сейчас начнет действовать мое лекарство, я собираюсь закрыть глаза и немного поспать. Спасибо большое за книгу.

И Брэд закрыл глаза, а когда открыл их, за окном уже было темно. Мета сидела на стуле рядом с кроватью, а на коленях у нее лежала та самая книга. Она взглянула на него, улыбнулась и сказала:

— Здесь пишут, что во время пермского периода вся эта местность находилась на дне океана. Двести пятьдесят миллионов лет назад. Кто тебе дал эту книгу?

— Один старый мореход{108}, — отозвался Брэд.

Они вернулись в Остин на взятой в аренду «хонде-аккорд». Машину вела Мета. Брэд всю дорогу провел как в тумане из-за обезболивающих. Левую ногу сковывал неподъемный гипс. В больнице ему показали, как пользоваться костылями, но от них было мало толку из-за поломанных ребер. В багажнике лежало складное кресло-каталка, на котором Брэду и предстояло передвигаться следующие полтора месяца.

Когда они добрались до дома, Брэд обзвонил друзей и родных. Ему быстро наскучило пересказывать свои злоключения, и он с безнадежной тоской представлял себе ближайшие недели.

Случилось и кое-что хорошее. Вместе с Метой они съездили на прием к ее онкологу, который с радостью сообщил, что все анализы показали отрицательный результат. Не было ни следа рака, который полтора года назад перевернул их жизни с ног на голову. В ту ночь они отпраздновали новости с шампанским и сексом.

Секс получился не очень. Брэд почему-то абсолютно уверился, что если испытает оргазм, то умрет. Потребность Меты будто бы должна была лишить его чего-то невероятно важного, поглотить это что-то, без чего ему не жить. От этих мыслей пропала эрекция, но неудавшийся оргазм, как ни странно, вызвал у Брэда огромное облегчение, словно он чудом уцелел в схватке со смертью. Так что секс получился определенно не самый худший в его жизни, хотя ничего хорошего в эротическом смысле в будущем это не сулило.

Брэд позвонил на работу, и ему пришлось разговаривать с несносным Кентом — типом насквозь фальшивым, амбициозным и беспардонным. Кент заверил Брэда, что тот может отдыхать столько, сколько понадобится для выздоровления.

— Я тебя прикрою, братишка, — пообещал он, и это Брэда совсем не обрадовало.

Но при этом никакого желания возвращаться на работу он не испытывал. Работа казалась чем-то далеким, непонятным, будто некие загадочные религиозные ритуалы, в которые он уже давным-давно не верил.

Свободного времени у Брэда было предостаточно, и он прочитал книгу Паркингтона «Горы призраков: Атлантида в пустыне». В начале автор не очень убедительно пытался доказать, что рядом с городом Сило когда-то располагалась Атлантида, а дальше в основном пересказывал обычные домыслы об утраченных цивилизациях. Единственная заинтересовавшая его (и давшая пищу для размышлений) часть повествовала об отце Паркингтона — адвокате и палеонтологе-любителе, который раз отправился в поход в горы неподалеку от Сило и встретился, по его собственным словам, с некой Сущностью. Отец Паркингтона называл это странное явление «остаточным воплощением» и собирался писать о нем книгу. Он уверился, что где-то под горами скрывается чужеродный анклав, существующий «в режиме ожидания», который, когда придет время, изменит весь мир.

Отец Паркингтона бесследно пропал в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, а перед этим его психическое здоровье сильно пошатнулось. Он страдал от паранойи и галлюцинаций, испытывал жгучую ненависть и страх по отношению к христианскому учению. Несколько раз растрепанный Паркингтон-старший являлся в одну из многочисленных церквей Сило во время воскресной службы и, окидывая всех безумным взглядом, умолял священника и его паству «умолкнуть, ведь единственное существо, которое вас слышит, чудовищно и к молитвам безразлично». Свои проповеди он по большей части произносил на каком-то неизвестном языке. Дважды его отправляли в частные психиатрические лечебницы, но там он надолго не задерживался, потому что после непродолжительного заключения становился на удивление спокойным и рассудительным. Перед своим исчезновением он оставил сыну письмо, о котором Паркингтон писал так: «Я уничтожил его, когда прочел или, вернее, когда прочел столько, сколько смог, сохраняя здравый рассудок».

Как раз эта последняя часть книги и вызвала у Брэда наибольший отклик, потому что в ней автор пытался хоть как-то объяснить то, что случилось с его отцом перед смертью. Книга, которую держал в руках Брэд, была настоящим памятником патологии в двух поколениях и потому производила гораздо более печальное и глубокое впечатление, чем можно было ожидать от очередного псевдосенсационного опуса. Нападения животных и насекомых в книге не упоминались, и Брэд решил, что они начались сравнительно недавно.

Брэду стало лучше, он уже не был прикован к креслу-каталке. Гипс с ноги сняли, а на ребра наложили более гибкий полимерный: в нем даже можно было мыться в душе. С помощью трости (с костылями у него ничего путного так и не вышло — слишком уж странные получались движения) он уже мог кое-как доковылять до кухни и обратно в спальню. Сначала такое путешествие его совершенно выматывало, но силы постепенно возвращались, в том числе и сила воли.

У Брэда было предостаточно времени для одиноких раздумий, потому что Мета по его же собственному настоянию вернулась на работу в университетскую библиотеку. По вечерам она рассказывала, как прошел день, и ее голос был для Брэда единственной нитью, связывающей его с большим миром.

Он заметил, что во время таких рассказов отвлекается и уже не различает слов. Его разум и сердце были заняты другим — он ждал (каждый день, каждый час, каждое мгновение), что снова почувствует ее присутствие. С самой аварии Мета сделалась для него невидимой… и одновременно непрозрачной. Оба эти слова хорошо ее описывали, несмотря на противоположные значения. Когда Брэд не видел Мету, она становилась призраком у него в голове. Его внутренний компас больше ее не находил. Она могла в такие моменты находиться где угодно, заниматься чем угодно, и Брэд представлял ее себе в самых диких позах: вот она свернулась калачиком среди теплых полотенец в сушилке; висит вниз головой в шкафу; улыбается с открытыми глазами, лежа под водой в ванне на втором этаже. Когда же он видел Мету, то не узнавал ее. Она будто изучала его с холодным интересом и безо всякой приязни. Изменился даже ее голос, и Брэд ловил себя на том, что восхищается: как же ловко этой женщине удается имитировать интонации его жены, за исключением разве что тончайших полутонов, идущих от самой души.

Ему бы испугаться, но Брэд не боялся — не боялся до того самого момента, когда ему позвонил шериф Уинслоу и сообщил, что Майкл Паркингтон внезапно исчез из Сило, никого не предупредив. Трудно было сказать, когда именно это случилось, поскольку он мало с кем общался. Лишь когда Паркингтон не явился первого числа платить за квартиру, кто-то (точнее, его арендодатель) наконец спохватился.

Брэд недоумевал, зачем шериф звонит ему, ведь они с Паркингтоном встречались лишь раз, но Уинслоу, видимо, ждал этого вопроса, потому что ответил, хотя Брэд так его и не задал:

— Я звоню вам, потому что мы не знаем, жив Паркингтон или мертв, а он, возможно, опасен.

Шериф объяснил, что полиция побывала в квартире Паркингтона и первое, что они там обнаружили, была стена с пришпиленными фотографиями и газетными вырезками. Пока было непонятно, имеет ли большая часть из них отношение к его исчезновению, но в процессе расследования выявилась интересная и неприятная деталь — связь между четырьмя людьми (одной женщиной и тремя мужчинами). Все они упоминались в газетах своих родных городов (Ньюарка, Эль-Пасо, Феникса и Санта-Фе), а перед публикацией соответствующих статей всех их опрашивал доктор Паркингтон.

— А еще мы обнаружили небольшой цифровой диктофон и прослушали его беседу с вами, — добавил Уинслоу.

— Все равно не понимаю, зачем вы мне звоните, — сказал Брэд, снова испытав раздражение оттого, что разрешил Паркингтону себя записать.

— Те статьи в газетах — все они про людей, пропавших без вести. И именно у них брал интервью Паркингтон. Все они исчезли в течение четырех месяцев после интервью, а он зачем-то отыскал заметки об их исчезновении и пришпилил себе на стену, следовательно, существует вероятность, что все пропавшие каким-то образом связаны с Паркингтоном. Поэтому я решил позвонить и предупредить вас на случай, если он приедет. Вероятно, впускать его не стоит.

— Думаете, он их убил?

Брэду трудно было вообразить Паркингтона в роли убийцы.

— Я не знаю, что думать. А вы?

Брэд тоже не знал и пообещал позвонить, если Паркингтон вдруг объявится в Остине.

Повесив трубку, он направился к холодильнику и достал бутылку пива. Выпил половину и решил позвонить на работу Мете.

— Сегодня она уехала пораньше, — ответили ему. — Часа два назад.

Брэд уселся на стул в кухне и допил пиво. Он совершенно не представлял, где Мета.

Хотя нет, на самом деле представлял. Не так, как раньше, когда знал наверняка. Не благодаря волшебному (утерянному и теперь такому драгоценному) чувству, но благодаря занявшей его место холодной логике. Мета ехала в Сило, в город, где все началось и где ее поджидала некая зловещая сила.

Брэд тут же собрался и тоже поехал в Сило. Он останавливался через каждые сто миль или около того, чтобы опустошить мочевой пузырь, долить бензина и закупить припасов, которые состояли в основном из пива и закусок. К такому путешествию он не был готов, потому что еще не полностью оправился после аварии, к тому же его подкосило предательство Меты: то, что она сбежала от его любви и заботы к какому-то чудовищному Казанове из Атлантиды. Да, теперь Брэд готов был признать, что верит сумасшедшим домыслам Паркингтона, вполне верит. Что-то такое засело там в горах, вернее, под горами, и это что-то разрушило его брак, а теперь затягивало к себе в логово Мету.

Брэд был измотан и ни на что не годился, ему нужно было отдохнуть. Поэтому сильно за полночь, когда до утра оставалось еще ехать и ехать, он свернул на парковку близ трассы, выключил двигатель и заснул.

А когда проснулся, солнце уже встало. На главную улицу Сило Брэд въехал далеко за полдень. Сило был городком без излишеств, нос там не задирали. Все вокруг пропиталось солнцем, тротуары раскрошились от времени, на скамейке перед рестораном «У Роя» сидели два старичка, дальше шла городская библиотека, потом парикмахерская под названием «Стрижка от Кудряшки». Брэд припарковался перед баром под названием «БГ» (раз они с Метой обедали там, когда он выбрался из больницы размяться, и потому Брэд знал, что «БГ» означает «Бар и гриль» — эдакий минималистический юмор или отсутствие оного).

Обычно Брэд много не пил, и теперь начали сказываться его вчерашние возлияния. Он зашел в «БГ», уселся за стойку и заказал пиво и сэндвич с яичницей. Заказ приняла официантка — женщина средних лет с волосами неопределенного цвета и татуировкой на плече. Татуировка изображала сердце с надписью «Дуэйн». Под сердцем уже гораздо менее искусной рукой было выбито «Козел». Глядя на эту татуировку, Брэд взгрустнул, задумался о переменчивости, свойственной всем отношениям, и заказал еще пива. А потом стал обдумывать план действий.

И понял, что никакого плана у него нет. Та уверенность, которая привела его сюда, успела за время пути истощиться, оставив после себя лишь паническое чувство покинутости. Кого он знал в этом городе? Никого. Разве что шерифа Уинслоу, но что ему сказать? Ничего разумного Брэд сказать не мог. Его бы приняли за сумасшедшего.

«Я сумасшедший?» — задумался Брэд. Но это не он — сама правда сошла с ума, и как она могла не задеть его, не запятнать его собственный рассудок?

Эти размышления прервал окрик официантки:

— Мухолов! Эй, Мухолов! Просыпайся давай! С меня пара пива, если вынесешь мусор.

Она склонилась над посетителем и трясла его за плечо. Человек поднял голову — точь-в-точь престарелая ищейка, почуявшая кролика, — и повторил: «Мусор». Это был рябой бородатый мужчина, его тяжелые веки пожелтели, как и прокуренные стены самого бара. Он спал в боковой кабинке. Кроме него, в баре было еще двое посетителей — пожилая пара танцевала под доносившиеся из музыкального автомата жестяные звуки, какие можно произвести при помощи гребенки и вощеной бумаги.

На глазах у Брэда человек прошлепал мимо стойки к двери, которая, по всей видимости, выходила в переулок за баром. Брэд подозвал официантку и поинтересовался, с кем это она разговаривала.

— Вы про старину Мухолова? — спросила она чуть недоверчиво и чуть подозрительно. — Про Мухолова?

— Так его зовут?

— На это имя он откликается. А вам зачем?

Брэд чуть помедлил.

— Я решил, что это тот человек, про которого мне недавно говорили. Только вот, насколько я понимаю, зовут его Чарли.

— Больше его так никто не зовет. Урожденный Чарли, да, Чарли Масгров, мамочкина отрада, мальчик, подававший большие надежды… Вы не поверите, но мы вместе в старших классах учились, а сейчас он выглядит как столетний старик.

— И что же случилось? — спросил Брэд.

— Дерьмо всякое, — отозвалась официантка. — Так ведь пишут на наклейках, которые цепляют на бампер? Случается всякое дерьмо. Пропил все свои блестящие перспективы, кроме одной — пить дальше. — Тут она смолкла и прищурилась. — А вы чего спрашиваете? Какое вам до Мухолова дело?

Брэд рассказал ей, начиная с истории про ос, которые напали на него с женой в пустыне. Про Атлантиду под горами не упомянул, как и про чудовище, похитившее душу Меты. Зато объяснил, как именно узнал про Масгрова.

— А, змеи гремучие! — догадалась официантка. — Хотите послушать про тех змеюк!

— Да, — согласился Брэд, не желая вдаваться в подробности и растолковывать, чего на самом деле хочет.

— Да его с этой байкой не заткнуть было. Тут все просто: стоит только сказать волшебные слова, и он вам все выложит. Гарантирую.

— И что же это за волшебные слова?

— «Угостить тебя пивом?» — сказала она.

— Тут сворачивай, — велел Мухолов.

Они поднимались в горы по извилистой дороге. Машина высоко задрала нос, будто устремившись к самим звездам. Мухолов глотнул пива из бутылки и снова принялся распевать: «Младенец Иисус меж волов и овец в яслях лежал, мысля: „Тут мне капец“»{109}.

Выудить из Мухолова (когда Брэд сперва окликнул его и назвал Чарли Масгровом, тот не отозвался) историю о гремучих змеях оказалось проще простого. Про Майкла Паркингтона ему тоже было что сказать.

— Этот тип мне втирал, что никаких таких гремучих змей я не видел. Вроде как это была люцинация. А я ему не сказал, что прочел его дурацкую книжонку. Да, на помойке нашел, с посвящением Синди-Лу и номером телефона. Видать, не выгорело у него. Книжонка-то дрянь, бред какой-то про Атлантиду.

— Так вы не верите, что в горах притаились чуждые нам силы?

Мухолов прикончил пиво и выкинул пустую бутылку в окно. Звон бьющегося стекла покоробил защитника окружающей среды внутри Брэда.

— Ну да, водится в этих горах кое-что ужасное и древнее. Дед мой много про это знал, видел раз, как оно сожрало козу: вывернуло ее наизнанку и вроде как лизало, пока коза не исчезла совсем. Дед говорил, это бог из другого мира — мира, гораздо старше нашего. Называл его «Тот». В наших краях многие про него знают, только не особо любят на эту тему распространяться.

Мухолов открыл еще одну бутылку и осушил ее.

— Ну а я считаю, гремучие змеи были самые что ни на есть настоящие.

Машина подскакивала на ухабах, по обеим сторонам дороги мелькали зазубренные скалы, причудливые силуэты, бросающие вызов силе притяжения. Все было черным, изрезанным или наполовину стертым из-за яркого подскакивающего света фар.

— Вот! Здесь тормози! — велел Мухолов.

Брэд остановил машину. Мухолов буквально вывалился наружу, зажав в руке бутылку с пивом, но тут же быстро восстановил равновесие. Брэд выключил зажигание, положил ключи в карман и тоже вышел.

Следом за Мухоловом, который шагал весьма быстро, видимо воодушевившись теперешним приключением, Брэд шел наверх. Уклон становился все круче, вокруг ровным счетом ничего не росло — точно на Луне. Брэду подумалось, что скоро придется карабкаться на четвереньках, но внезапно земля под ногами стала ровной. Впереди остановился сгорбившийся Мухолов, ветерок шевелил его грязные седые волосы.

— Кое-кто не пожалел бы деньжат за такое зрелище, — сказал он не оборачиваясь.

Брэд подошел и взглянул вниз со скального уступа. Под ними раскинулась огромная зияющая чаша, перламутровая кривизна, рай из грез скейтбордиста… или если вообразить гигантскую спутниковую тарелку диаметром в несколько миль, вдавленную в камень. Но нет, это было ни на что не похоже. Брэд знал, что никогда не смог бы это описать.

Лоб прямо над правой бровью обожгло резкой болью, будто туда впился горячий уголек. Брэд быстро прихлопнул насекомое, опустил руку, раскрыл ладонь и увидел там осу. Раздавленное тельце дрожало, потом завибрировало, все быстрее, быстрее, с пронзительным «вырррр». А потом взорвалась лиловый вспышкой, от которой у Брэда все потемнело перед глазами, да так, что когда он повернулся на голос Мухолова, то половину лица у того застило лиловое облако.

— Всегда их сюда привожу, — сказал Мухолов. — Их призывает Тот, а конец пути они проходят со мной.

— Вы привели сюда мою жену? — спросил Брэд.

— Нет. Только тебя. Она была невкусная какая-то. У нее внутри химикаты, изменили ее. Не годилась. Меня, знаешь ли, в каждое решение не посвящают, просто иногда улавливаю что-то такое. Думаю, для него она ядовита, потому оно и не стало твою жену морочить.

— Но изменило! — воскликнул охваченный яростью Брэд, которому хотелось пристукнуть этого предателя рода человеческого.

— Она его не заинтересовала.

У Брэда зазвонил мобильный телефон.

— Здесь наверху прием хороший, — заметил Мухолов.

Брэд вытащил из кармана телефон и раскрыл его:

— Алло!

— Брэд?

— Мета?

— Милый, ты где? Я тебе звонила. С ума тут схожу. Позвонила в полицию. Даже шерифу Уинслоу позвонила, хотя зачем…

Брэд отчетливо видел ее: вот она стоит в кухне, прижимая к уху телефонную трубку, глаза красные и веки, припухшие от слез. Он видел ее совершенно отчетливо, как будто Мета была прямо перед ним, мог сосчитать веснушки у нее на щеках.

Слезы в глазах, раскрасневшиеся щеки, учащенное сердцебиение — все это он видел — видел такую несовершенную сосудистую систему, эфемерное, вечно неудачливое создание, которое сотворили время и случай.

Брэд заметил, что телефон выскользнул из пальцев, отскочил от края скального карниза и рухнул в сияющую пропасть. Чуть наклонившись, он проследил на ним взглядом. На дне пропасти что-то шевелилось, нечто черное, дергающееся, насекомоподобное. Оно извивалось и росло, становилось все больше, все грандиознее и живее — так, что не мог охватить глаз. Появлялись и исчезали придатки, и существо росло, и росли в сознании Брэда его свирепый разум, жуткая воля и чуждые неумолимые желания.

Ощутив чудовищную радость, темное озарение и дикое желание принять свою судьбу, он бросился с уступа и полетел к отцу всех вселенных, где ничто и никогда не пропадало, но все пожиралось.

Книга Денкера

Дэвид Дж. Шоу

Перевод А. Питчер

Дэвид Дж. Шоу начал публиковать свои рассказы в 1980-е годы в журнале Рода Серлинга «Сумеречная зона» (Twilight Zone). Его первый роман, «Убийственный аккорд» (The Kill Riff), вышел в 1988 году. В 1990-м он опубликовал три книги: роман «Шахта» (Shaft) и два сборника рассказов «Озверение» (Seeing Red) и «Пропавшие ангелы» (Lost Angels). Затем вышли сборники «Требуется черная кожа» (Black Leather Required, 1994), «Могильные орхидеи» (Crypt Orchids, 1998), «Глаз» (Eye, 2001), «Зомби-джем» (Zombie Jam, 2005), «Разруха выплывает без даты» (Havoc Swims Jaded, 2006) и романы «Пули дождя» (Bullets of Rain, 2003) и «Камень крушит, ножницы режут» (Rock Breaks Scissors Cut, 2003). Он также автор сборника «Материалы серии „Outer Limits“» (1986) и редактор антологии «Серебряный крик» (Silver Scream, 1988).

Прошу прощения, если мои воспоминания о Денкере выглядят обрывочными. Мне известно, что его лишили Нобелевской премии; по-моему, несправедливо, но я понимаю, чем обосновано такое решение; ясны мне и унылые аргументы, и различные точки зрения, которые пришлось свести воедино для формирования приемлемого подхода, дабы не допустить яростных возмущений со стороны общественности.

Не так давно существовало поверье, которое считалось нелепым: мол, если выкрасить входную дверь дома некой особой краской, то эта дверь станет порталом в иное время. Краска была свинцовая, ее запретили и сняли с производства. А в 1934 году ею повсеместно красили двери. Причем такая дверь должна была выходить на юг. Сейчас об этом уже забыли.

Китайские садоводы обнаружили, что трупы домашних животных, похороненные по особой схеме у входа в дома и сады, не только затрудняют проникновение туда призраков, но и продлевают светлое время суток почти на полчаса. Эффективность метода варьируется в зависимости от разновидности домашних животных, числа трупов, плана захоронений и даже анамнеза половой жизни хозяев.

Подобных примеров можно привести тысячи, хотя все они, казалось бы, противоречат не только непреложным законам физики, но и элементарной логике.

Несмотря на все это, Лэнгфорда Мейера Денкера лишили Нобелевской премии. Лишили те — безликие власть имущие, которые за все в ответе, — кому делать этого не следовало. Денкер совершил великое открытие, своего рода прорыв. Тем не менее Денкера объявили шарлатаном, то есть человеком, презревшим строгие правила науки. Но в науке нет правил, есть только наблюдения, которые регулярно сменяются новыми, более достоверными.

Некоторые утверждали, что созданный Денкером портал искривления пространства не только существовал, но и действовал. Другие полагали это наглым обманом зрения и ловкостью рук, а не научным достижением. Третьи настаивали, что проведенная Денкером презентация неубедительна и бездоказательна. А когда все успокоились, то в один голос заявили, что Денкер — шарлатан. Денкер воспользовался книгой.

Аппарат Денкера представлял собой огромный готический механизм, экспрессионистский лабиринт шестеренок, цистерн, лазеров и линз. В решетчатых медных корзинах лежали груды сырой земли. Обычные камни были сжаты гидравлическими тисками на манер того, как можно изо всех сил сжимать ладонями сырое яйцо и притом его не раздавить. Под древними свинцовыми оболочками скрывались излучатели частиц. Представьте себе средневековую клепсидру, беспроводным способом подключенную к бесчисленным йотабайтам вычислительных мощностей и управляемую инженером, насмотревшимся фильмов о безумных ученых. Локализационная камера из травленой бронзы с вкраплениями прутьев химически чистого стекла весила несколько тонн и совершенно не имела аэродинамических характеристик, однако же Денкер утверждал, что как только вся конструкция попадет в измерение, где не действуют законы земной физики, то все ее свойства перекомпонуются в соответствии с новыми законами и по уровню безопасности устройство будет сопоставимо с герметичной батисферой или кабиной серийного космического корабля.

Разумеется, противники Денкера тут же объявили его безумцем.

Тут позвольте мне напомнить, что «безумие» невозможно без произвольного определения критериев «нормальности». (Как гласит известная поговорка, нормальность — безумное поведение большинства. В принципе, это прекрасно объясняет, почему существует христианство.)

Цвета способны свести человека с ума. Отсюда следует, что есть неизвестные нам спектры, вкусы и звуки, способные влиять на наш воздух и свет новыми, непредсказуемыми способами. «Звуки, которые не совсем звуки», что-то в этом роде. Нападки научных работников на Денкера на деле являются нежеланием согласиться с элементарными принципами проведения эксперимента, но в то время все стремились не опровергнуть теорию, а очернить исследователя.

Портал в иную вселенную, отличную от нашей субъективной реальности? Нечто немыслимое, отрицающее все известные нам законы физики? Замечательно.

Возможность заглянуть в непознаваемое? Тоже замечательно.

Но Денкер воспользовался книгой. Недопустимо.

А теперь задумайтесь о цели книги, не предназначенной для чтения. В чем ее смысл?

Возьмем, к примеру, обычную Библию, которая приписывает все кровопролития и разрушения в мире неким потусторонним силам. На этой книге присягают в судах; ее символизм стал частью ритуала.

Однако книга Денкера вовсе не полная противоположность и не встречное догматическое возражение, хотя некоторые выдвигали именно этот аргумент, чтобы дискредитировать Денкера. Такой вот парадокс, точнее, наглое стремление затушевать то, что отрицать невозможно.

Если у Денкера и была эта книга, то неизвестно, где он ее раздобыл.

Ученые утверждали, что книга содержит тайные, запретные знания, поэтому на протяжении тысячелетий ее и превозносили, и яростно отвергали. Приманка для фанатиков. Священный Грааль для одержимых. Смертельная награда отчаянных смельчаков. Однако же, если только она не была чем-то вроде ключа или аккумулятора — необходимое звено в логической цепочке рассуждений, — обладание книгой ничего хорошего не сулило, потому что в конце концов (как говорится в некоторых источниках) ее владельца ждала безвременная смерть. Лингвисты Денкера быстро доказали, что все имеющиеся переводы книги (накопленные за 400 лет) были совершенно бесполезны, потому что понятие неименуемого невозможно передать ни на одном из существующих языков. В переводе на латынь изощренные образы книги становились полной противоположностью их же перевода на греческий и так далее. Книга была в некотором роде гиперкубом, частично развернутым в каком-то неизвестном измерении.

Однако Денкер не стал останавливаться на этимологических изысканиях. Он привлек к исследованиям лучшие, самые гениальные и пытливые умы. Криптоаналитики занимались переводом отрывков на арабском, запечатленных на обломках фотографических пластинок, считавшихся безвозвратно утерянными. На самом крупном была запечатлена восьмая часть страницы. Потом Денкер привлек специалистов по разговорной речи, которые разбирали выражения на составные части, выискивая простейшие смыслы в витиеватых и зачастую непроизносимых загадочных заклинаниях. Полученный текст передавался международной группе тщательно отобранных экспертов, лучших в тех областях, которые представляли наибольший интерес для Денкера.

Он извлекал все сведения из одного ученого и переходил к следующему. Как результат, лечебница Радемахера постепенно заполнялась его бывшими коллегами.

Нет, они не были ни легковерными простаками, ни простодушными обывателями пресловутой «консервативной Америки», и уж тем более не были они одурманенными фанатичными последователями того или иного невероятного культа или религии. Эти великие умы, способные ориентироваться в запутанных лабиринтах сложнейших исследований, стали для Денкера всего лишь первой, второй и третьей партией пешек, разменной монетой.

Денкер следовал своим инстинктам и, надеясь обнаружить антилинейные корреляции, отправил собранные им материалы физику, страдавшему болезнью Альцгеймера. Обратился он и к вождям полинезийских племен, в языке которых отсутствовало слово «безумие». Он консультировался с философами и чародеями, с юродивыми и отверженными. Парадоксальным образом привлекал к поискам разгадок маленьких детей. И аутистов. По слухам, физик с болезнью Альцгеймера перед смертью «совершенно утратил рассудок». Но, как я уже говорил, безумцам ничего не грозит. Безумцы находятся под защитой волшебных чар, недоступных мудрецам, которые мнят, что сумасшедшим не дана способность к нормальному общению. Однако Денкеру «нормальные люди» были не нужны.

Прежде чем опубликовать свою теорию естественного отбора, Дарвин обдумывал ее двадцать лет. У Денкера не было времени на такую роскошь. В современной науке властвует агрессивная, жестокая конкуренция; рациональную стратегию сменила иная модель, по образцу космической гонки шестидесятых годов прошлого века. Рок-музыканты и прочие знаменитости не увлекаются научными исследованиями, а наши миллионеры очень скрытны и скупы. Средства для изысканий добываются с огромным трудом, ценой корпоративного спонсорства, требующего кровавых жертв и постыдного низкопоклонства; и если первое вполне объяснимо приводит к нервному срыву, то второе наносит гораздо больший вред, подрывая энтузиазм исследователей и втискивая интуицию и логику в жесткие рамки показушного прогресса. Практическая выгода становится главной и определяющей. Не избежал этой ловушки и Денкер, причем в обоих смыслах: он пошел на риск, соблазнившись головокружительными возможностями, но, используя стресс в качестве побудительного фактора, выявил свои внутренние ограничения.

Как утверждал Кольридж, «мы не потому испытываем ужас, что нас преследует сфинкс, — мы воображаем сфинкса, чтобы объяснить себе свой ужас». Борхес, развивая мысль Кольриджа, писал: «Если так, то в силах ли простой рассказ об увиденном передать смятение, дрожь, тревогу, страх и восторг, из которых соткался сон этой ночи?»{110} В этом и заключалась суть загадки о курице и яйце, которой руководствовался Денкер, проводя свои исследования. Обладая богатым воображением, он не верил, что вдохновенные озарения можно свести к математическим схемам, однако же перед ним стояла именно эта задача. Денкера больше соблазняло то, что Аполлоний Родосский называл «поэтикой неопределенности», то есть то, что на современном жаргоне означает «поступать дурно ради благих целей».

Все приведенные примеры выставляют Денкера восторженным или отгородившимся от мира претенциозным интеллектуалом. Позвольте познакомить вас с образчиком его юмора. Книгу он называл своей «ультратомбой», объединяя испанское слово «ultratumba» (буквально означающее «замогильный») с латинским выражением «ultima Thule» (то есть «северная окраина обитаемого древнего мира»), таким образом тонко намекая на то, что его изыскания устремлены одновременно за пределы и потустороннего, и известного нам мира. Точнее, того мира, который нам был тогда известен.

(Более того, слово «ультра» он использовал как искаженное словосочетание «el otro», то есть «другой, иной». Иная книга, иной склеп. Он был не только очень умен, но и остроумен.)

Надеюсь, вас не сбивает с толку ход моих рассуждений. Иногда моя память становится похожей на книгу со слипшимися страницами: огромные куски выпадают из повествования, оставляя обрывочные заметки, перегруженные излишними подробностями. А гармония, как я обнаружил, очень важна. Возможно, вы сочтете некоторые части моего рассказа слишком противоречивыми, однако же, прошу вас, не обращайте на них внимания, точнее, попробуйте взглянуть на них по-новому.

Так называемый обман Денкера вскрылся, когда созданный им аппарат изъяли и разобрали на части. При этом подтвердилось, что конструкция в общем работоспособна, однако двигатель основывался на ускорителе частиц, с виду напоминавшем подводную мину времен Второй мировой — железное сердце с подключенными к нему проводами и шлангами, по которым поступала жидкость.

Внутри было пусто.

Потому что Денкер удалил основной компонент — книгу.

Истратив три четверти миллиарда корпоративных инвестиций и презрев настоятельные требования представить законченный продукт в намеченный срок, Денкер пошел на сознательный обман. Научные методы его подвели, но, объединив их с магией, он смог представить инвесторам то, чего, по их мнению, они ожидали. Он ловко уклонялся от обсуждения истинных методов исследования, и деньги стекались к нему рекой.

Мало кто знает, на каких принципах основан и как устроен двигатель внутреннего сгорания, однако все водят автомобили. Денкер изобрел аппарат, способный разрушить границы пространства и времени, не в теории, а на практике. И его не заботило, что за этими границами может таиться орда угрюмых космических Сокрушителей или Первых Богов, некогда изгнанных из нашего мира, которым не терпится отомстить нам — таким развитым, высокотехнологичным и цивилизованным.

Один из моих старых приятелей, литературный критик, был одержим идеей дома с привидениями — особенно такого, в котором создавались великие произведения искусства. К примеру, дом-перевертыш в Голливуд-Хиллс, где Джеймс М. Кейн написал «Двойную страховку»{111}. Если настоящие писатели действительно «живут, едят, спят, пьют и срут» своими гениальными творениями, то, может быть, они и впрямь испускают некую эктоплазму, способную всколыхнуть атмосферу выбросом энергии, который обычные люди примут за привидение?

Меня интересовала не книга Денкера, сама по себе слишком опасная, а место, где ее — нет, не писали, а компоновали и составляли.

Вы, наверное, уже догадались, где оно находилось. Теперь оно мертво. Его стены безмолвны. «Заряд энергии» давным-давно рассеялся, если вообще когда-либо существовал. Никаких отрицательных воздействий. Никаких призраков.

Все это ушло в книгу.

Впрочем, к тому времени в мире возникли иные проблемы. Одним из вполне предсказуемых результатов было нарушение равновесия.

За всю историю человечества книгу не раз пытались уничтожить, не догадываясь о том, что подобные попытки заранее обречены на провал. Книгу невозможно уничтожить в том виде, в каком ею воспользовался Денкер. Ее можно только разъять, разобрать на те же части, из которых ее составили. А в полном виде ею можно было пользоваться ограниченными способами, ни один из которых не допускал ее уничтожения. Как я уже отмечал, вот еще одно противоречивое замечание. Была ли у Денкера книга, собранная в одном месте и во всей ее полноте? Этого мы никогда не узнаем. Итак, когда я ссылаюсь на «книгу», имеется в виду то, что удалось собрать Денкеру. Именно это и является для меня его главным достижением.

Неверное обращение с книгой привело к возникновению особых излучений — если угодно, можно назвать их новыми цветами и звуками. Непостижимые побочные явления, непредсказуемые сопутствующие эффекты. Вот еще одна причина, по которой Денкер настаивал, чтобы испытания его несуразного устройства из бронзы и чугуна проводились в открытом космосе.

В результате этих испытаний были достигнуты две цели. Во-первых, книга на какое-то время физически покинула пределы Земли, а во-вторых, Денкера не сразу заподозрили в обмане.

В материалах исследований Денкера я обнаружил описания ранних стадий эксперимента и упоминания о том, что книга оказывала странное воздействие на животных. Как известно, животные не обладают облагораживающим интеллектом, который служит людям критерием для определения безумия.

Тех, кто не обладает гибкостью мышления и верит в иллюзию нормальности — стабильности, постоянства, реальности, — разрыв с ней всегда травмирует. Чем больше существует правил, которые можно нарушить, тем больше будет нарушений, ведь то, что мы называем реальностью, — всего лишь интерпретационная модель, созданная человеческим разумом; эту реальность мы ежедневно переделываем, отгораживаясь от вопиющей пустоты существования и бессмысленной трагедии жизни. Бациллы об этом не задумываются. Они просто существуют. Они не могут ни ужасаться, ни восторгаться.

В экспериментах Денкера безопасность зависела от времени и пространства. Собранные им переводы — слова из книги — ни в коем случае не должны были оказаться в одно и то же время в одном и том же месте, даже в виде нулей и единиц в базах данных. Как я уже говорил, обращаться с книгой было очень и очень непросто. И научиться этому было неоткуда. Все было новым, неиспробованным, несказанным, неизведанным.

В конце концов Денкер понял, что никакого аппарата не требуется. Да, изобретение принесло ему (ненадолго) Нобелевскую премию, но на самом деле нужна была одна лишь книга. Он действительно достиг того, что мы условились называть «разрывом с реальностью», но, естественно, все предпочитают считать, что он просто спятил.

По-моему, глупо и высокомерно обвинять Денкера в участи, постигшей всю планету. Вспомните, что задолго до этого случая люди стали такими биочувствительными, что плохо переносили любые поездки. Земля эволюционирует, она больше не для нас.

Ко всему прочему надо сказать, что Денкер тоже распался на части. Его разум отправился в иное место.

Если вы отыскали меня, то наверняка найдете и Денкера, но, как я понимаю, Денкер вас не интересует. Вам, как и тем, что являлись до вас, тоже нужна книга.

Сейчас принято винить Денкера за то, как выглядит ночное небо. И за саму ночь — мне говорили, что солнце больше не всходит. Все остальное — ледяная мгла, звуки, которые издают твари, поглощая добычу, — известно мне лишь по слухам.

Как только я найду способ выбраться отсюда, я отыщу Денкера и попрошу его все это объяснить.

Обитатели Призрачного леса

В. Х. Пагмир

Перевод С. Лихачевой

В. Х. Пагмир — один из самых широко публикуемых и популярных авторов, работающих в жанре лавкрафтианских рассказов; из-под его пера вышло несколько сборников под названием «Сны лавкрафтианского ужаса» (Dreams of Lovecraftian Horror, 1999), «Долина Сескуа и другие логовища» (Sesqua Valley and Other Haunts, 2003) и «Грибное пятно» (The Fungal Stain, 2006). Издательство Centipede Press готовит к выходу антологию его рассказов о сверхъестественном.[6]

Разбудило меня хриплое карканье ворон. Я с трудом отлепился от ствола дерева, под которым задрых. Да где я, блин? Я помнил, как решил не возвращаться в реабилитационный центр, сиречь общагу для бывших зэков, где отбывал остаток срока за тройное ограбление банка, после того как оттрубил два года в федеральной тюряге. Думаю, тюремные власти выпустили меня досрочно, впечатленные моим интеллектом и хорошими манерами. Я был первым заключенным на их памяти, который запросил себе собрание сочинений Шекспира в одном томе. Я, понятное дело, никакой не высоколобый; просто меня вырастила женщина, преподававшая литературу и историю искусств в колледже. Одно из самых моих дорогих воспоминаний — это когда в день рождения (мне тогда семь исполнилось) мама сводила меня на потрясающую постановку «Цимбелина»: эту пьесу я хорошо знал, мне ж с младых ногтей на ночь Шекспира читали. Когда я пробегаю глазами знакомые строки или ловлю их на слух, я словно слышу голос матери. Любить шекспировские пьесы — то же, что любить ее.

Ну да, сбился я с пути, грешен. Мама умерла рано, и после того мне было плевать на все. Я связался с «плохими парнями», пристрастился к мелкой уголовщине. Подсел на наркотики, что мои криминальные наклонности лишь укрепило; я уже и не мыслил себе жизни без риска. Срок-то отбыть не проблема. Читай себе хорошие книжки да повышай уровень образования. Но мордовороты и невежественные «терапевты» в реабилитационном центре меня здорово достали, так что в один прекрасный день я ушел искать работу и не вернулся: грабанул магазинчик, прихватив пару бутылок отменного виски, угнал тачку у какого-то слюнтяя и покатил себе куда глаза глядят — ехал, пока бензин не кончился. А после того, спасибо вискарю, все вроде как в тумане. Помню, я куда-то долго топал пешком, потом поднялся на холм, вошел в лесок и остановился передохнуть. Небось так и вырубился под дубом.

Когда я наконец-то очухался, уже сгущались сумерки. Небо еще отсвечивало пурпуром, над горизонтом низко висела оранжевая луна, словно гигантский диск. Мне никогда не нравилось, как луна на меня пялится, так что я в сердцах швырнул в нее пустой бутылкой. Тут я заметил и другой отблеск — движущийся источник света медленно приближался и наконец превратился в фонарь в руках у Иисуса. Этот «Христос» оказался рыжим дылдой с темными пронзительными глазами, одетым в костюмчик из двадцатых годов, судя по виду. Он остановился в нескольких футах от меня; луна в точности за его головой казалась сияющим нимбом, вроде как на картинах Чимабуэ или Джотто{112}. Застонав, я попытался встать и почувствовал, что между ног у меня мокро и разит мочой. Я расхохотался.

— Пьянство, сэр, всегда вызывает мертвецкий сон и обоссатушки, — сообщил я «Иисусу», перефразируя бессмертного Барда{113}.

— Вам нужен кров? — спросил мой спаситель.

— Кров — это было бы клево, добрый человек, — отзываюсь я, с трудом поднимаясь на ноги и изо всех сил пытаясь удержать равновесие.

Джентльмен развернулся и зашагал прочь. Сообразив, что мне нужно идти за ним, я побрел следом, спотыкаясь в густеющей тьме, миновал огромный пруд с низко стоящей водой и, наконец, выступил из-под густых дубовых крон на открытое место. Мы пересекли широкую грунтовку и подошли к двухэтажному строению на гребне исполинского холма. Я поглядел вниз: день угасал, у подножия уже заискрился огнями какой-то городишко. Дом, по всему судя, был примерно той же эпохи, что и одежда моего молчаливого провожатого. Может, во времена сухого закона тут была гостиница с подпольным баром. Иначе зачем бы ему торчать здесь, на холме, так далеко от города?

«Иисус» ввел меня в прихожую с парой стульев и комодом, заставленным изящными безделушками. На второй этаж уводила лестница. Мы прошли сквозь двустворчатые двери в очаровательную гостиную, наполненную, как мне показалось, отборным антиквариатом. Медный канделябр освещал комнату мягким светом, один из диванчиков выглядел особенно соблазнительно. Я плюхнулся на него — и погрузился в мягкую глубину. «Иисус» меня покинул; небось пошел поискать мне смену одежды. Я наклонился к низкому чайному столику перед диванчиком и взял в руки массивный фолиант, переплетенный в красную кожу, — тяжеленный фотоальбом, как оказалось.

Матушка моя преподавала историю искусств и литературу университетским балбесам, так что у нас дом был битком набит роскошными изданиями. Я с упоением рассматривал их еще ребенком, задолго до того, как начал интересоваться текстовыми пояснениями к иллюстрациям. Мама всегда поощряла во мне творческое воображение; уже после того как отец нас бросил, мы частенько играли с ней вместе, пытаясь копировать великие произведения искусства с помощью цветных карандашей, акварели и детского пластилина. (И какой же восхитительно мрачной получилась моя пластилиновая «Пьета»{114}!) Поскольку я от природы ленив, я так ничего и не достиг ни в искусстве, ни в литературе, хотя толика таланта у меня есть. Во мне прелюбопытным, трагическим образом смешались интеллект и беспутство; моим первосвященником стал Оскар Уайльд. Я в равной степени чувствовал себя как дома и в музее классического искусства, и в самой глубокой трясине Злых Щелей{115}. Искусство было одной из моих самых безобидных маний. Так что открыл я этот переплетенный в кожу альбомище и принялся рассматривать фотографии словно завороженный.

Первая из фотографий представляла собою вариацию на тему картины «Дерево с воронами» Каспара Давида Фридриха{116}, вот только вместо самого дерева центральное место в кадре занимал вопиюще тощий старикан с длинными волосами и бородой, в позе, имитирующей Фридрихово дерево. В небе над ним тучей реяли вороны; один уселся на его костлявое плечо. Фотоотпечаток был коричневого оттенка сепии; таких давным-давно не делают.

Я перевернул страницу: следующая фотография оказалась злобной пародией на «Мону Лизу». На ней изображалась ветхая, изможденная старуха; и однако ж в лице ее еще сохранились остатки былой красоты. В свое время она, верно, была обольстительна. От ее дьявольской улыбки у меня мороз шел по коже, равно как и от вида пальцев, что обхватили второе запястье, впившись в иссохшую плоть. Из-под острого ногтя выступила одна-единственная капелька крови: только она и выделялась на фотографии ярким пятном.

На следующей фотографии был «Иисус», он позировал с фонарем, облаченный в платье золотистого шелка, поверх платья был наброшен вышитый плащ; странная корона из металлических шипов венчала его чело. «Иисус» стоял под сенью дубовой рощи и стучал по древесному стволу. В отличие от двух предыдущих снимков, этот был совсем свеженький, цветной.

Я перевернул страницу и при виде следующего фото не сдержал восхищенного вздоха: этот снимок имитировал мою любимую картину, «Ночной кошмар» Фюссли{117}, причем великолепно. Где удалось отыскать существо, как две капли воды похожее на инкуба Фюссли, оставалось только гадать. Однако были в нем и пугающие странности. Злой дух на фотографии казался каким-то недоделанным: у него прискорбным образом не хватало обеих ног и всех пальцев. Одна изувеченная лапа утыкалась в его же подбородок, у самого рта; создавалось впечатление, будто тварь насыщается собственной плотью.

Женщина, на которой восседал демон, была в белом, как и на подлиннике картины, но с темными волосами; они рассыпались, скрывая почти все лицо. В отличие от оригинала, губы ее не изгибались в недовольной гримасе. Над женщиной и ее инкубом, слева от зрителя, в зазор прикроватного полога просунулся лошадиный череп.

Я заерзал на диванчике; нос мне защекотал запашок от мокрых брюк. Чувствуя себя не в своей тарелке, я захлопнул альбом, встал и пошел осматривать комнату. На одной из стен висела громадная картина: дубовая роща под покровом ночи. Над деревьями изогнулось нечто вроде бледной лунной радуги; я вспомнил, что вроде бы видел похожий эффект на какой-то из картин Фридриха. Впечатление создавалось и впрямь жутковатое. Темнеющее пространство испещрили смутные крылатые пятна, я счел их ночными птицами.

Я вдруг почувствовал, что уже не один, и развернулся лицом к вошедшим. Женщина, высокая и хрупкая, была одета в длинное черное платье винтажного шелка, с тугим парчовым воротником, расшитым рельефным золотым и серебряным узором. Изящные руки — в черных кружевных перчатках, черты изможденного лица едва просматриваются сквозь вуаль. Я различал лишь бледные, бесцветные глаза, наблюдающие за мною. Незнакомка стояла позади полуразвалившегося инвалидного кресла, а в кресле устроился инкуб с той самой фотографии, которой я только что любовался. Я всмотрелся в злоехидную, гротескную рожу, отмечая нездоровый цвет кожи, желтые глаза, нос картошкой и росчерки синих вен.

— Добро пожаловать в Призрачный лес, — выдохнул этот недомерок высоким, детским голоском. — Филипп пошел приискать вам одежду. А вам неплохо бы помыться. К спальне Перы примыкает крохотная ванная комната. Ступайте за Перой, будьте так добры.

— Спасибо, эгм…

Я замялся, не зная, как к этому существу обращаться; пожимать изувеченную ручонку мне тоже не улыбалось. Я пригляделся к его правой руке и заметил, что она отличается от той, что на фотографии: на ней было два недоразвитых пальца там, где на снимке — ни одного.

— Эблис Моран, — представился карлик, наклоняя голову.

— Хэнк Фостер, — улыбнулся я.

Безмолвная женщина протянула мне руку и повернулась к двери в углу. Я проследовал за нею в коридор, а затем, сквозь еще одну дверь, — в просторный будуар. Расстегивая пуговицы рубашки, я наблюдал, как она вошла в небольшую ванную комнату, повернула кран и принялась добавлять в текучую воду разнообразные соли из старинных склянок. Я поблагодарил хозяйку, но она, по-прежнему без единого слова, поманила меня внутрь и закрыла дверь. Я попробовал воду — не горяча ли? — затем разделся и влез в ванну. Эффект был мгновенным. Мои блаженные постанывания смешивались с паром: это расслаблялись усталые руки-ноги и грязная плоть. Я едва заметил, как в дверь тихонько вошел «Иисус» с целой охапкой свежей одежды и сложил свою ношу на закрытое сиденье унитаза. Он нагнулся, макнул одну руку в воду, затем другую; поднял их над моей головою и вылил мне на волосы пригоршню воды; я так и замер. А он, улыбнувшись, закрыл кран, поднялся и вышел за дверь.

О’кей, подумал я, надраивая себя мочалкой; я угодил в дом, битком набитый психами и гомиками. Я выдернул пробку, послушал, как, журча, утекает вода, затем вылез из ванны и схватил первое попавшееся полотенце. Осмотрел одежду: вся она оказалась из прошлого десятилетия, но подойти подошла; я посмотрелся в ростовое зеркало и в кои-то веки остался собою доволен: ничего общего с алкоголиком и наркоманом, в которого я превратился после смерти матери.

Толкнув дверь, я вошел в сумеречную спальню Перы. Полумрак частично рассеивали настенные светильники в виде старинных канделябров, где каждую свечу венчала электрическая лампочка. Вся меблировка была выдержана в темных тонах; окно завешивали длинные сине-фиолетовые шторы. Широкую кровать застилало черное покрывало. Молодая женщина покоилась на постели совершенно неподвижно — точно безжизненный прах на смертном одре. Хрупкие руки сжимали кусок крепкой веревки. Я шагнул к кровати и опустился перед ней на колени, словно собирался помолиться за душу опочившей возлюбленной. Я тронул веревку, Пера чуть повернула голову — бледные глаза уставились на меня из-под вуали.

И тут Пера запела: я видел, как губы ее чуть касались кружевной завесы. По спине у меня пробежал холодок. Я узнал песенку из любимой пьесы моей матери.

Помер, леди, помер он,

Помер, только слег.

В головах зеленый дрок,

Камушек у ног.{118}

Я не был уверен, что за реплика следует за песней, потому процитировал ту строку, которую вспомнил:

— Как вам живется, милочка моя?{119}

Пера улыбнулась, подула на вуаль, — лицо мне овеяло нежное, сладостное дуновение. Затем она отвернулась от меня и уставилась в потолок. А я задержал взгляд на висящей над кроватью картине, и в ней тоже узнал одно из самых любимых произведений моей матери: «Офелию» Джона Эверетта Милле{120}. Это отчасти объясняло, почему странная девушка пела такую песню. Я снова оглянулся на Перу: глаза ее были закрыты. Я молча вышел из комнаты.

Я понятия не имел, как пройти в гостиную, — двери были и в том и в другом конце коридора. Но тут мое внимание привлекли звуки музыки, доносящиеся из комнаты по соседству с Периной спальней. Из-за неплотно прикрытой створки тянулся аромат благовоний. Я осторожно толкнул дверь носком ботинка. На полу сидел какой-то коротышка, наигрывая мелодию в египетском духе, простенькую, но выразительную, на лютне с коротким грифом. Я заржал про себя: шибздик здорово походил на венгерского киноактера Петера Лорре{121}: ну прям один в один. Существо по имени Эблис танцевало в такт музыке. Ну, насчет «танцевало», это я, понятное дело, ему польстил, учитывая, что ног-то у бедняги не было. Однако ж держался он на культях не так уж и неуклюже и двигался весьма проворно, а время от времени даже в ладоши хлопал изувеченными ручонками. Заметив меня, плясун недобро усмехнулся, блестя охряными глазками.

Музыка смолкла; Эблис шмыгнул в инвалидное кресло — юрко, точно удирающее насекомое. Музыкант разглядывал меня, не вставая с пола.

— А, новый гость.

— Ага, — отозвался я и тут же поправился: — Вообще-то, нет. У меня машина сломалась. Один из ваших нашел меня спящим вон в той дубовой роще и привел сюда отмыться. Так что у вас здесь такое, гостиница или как?

— Или как. Просто коллекция потерянных душ, можно сказать: подобравшихся случайно — по воле судьбы. — Он пожал плечами и рассмеялся. — То есть старая карга с тебя еще подпись не стребовала?

— Простите?..

Он снова пожал плечами, встал, швырнул инструмент на узкую кровать. Над кроватью висела картина; я подошел ближе, тронул ее пальцем. Масло, не оттиск, хоть полотно лаком и не покрыто. Изображение казалось знакомым, однако вспомнить, чьей кисти работа, никак не удавалось. А особенно меня заинтересовало то, что присевший на постель коротышка как две капли воды походил на модель.

— Вау, да это прямо вы!

— Со временем это я и буду. Я уже утратил три дюйма роста.

Я обеспокоенно покосился на него, а он, поймав мой взгляд, снова рассмеялся.

— Где-то я ту картину уже видел, вот только художника не помню.

— Кокошка{122}. Это портрет одного чахоточного графа, с которым он познакомился в Швейцарии, если не ошибаюсь. Как только у меня лицо стало худеть, я начал расчесывать волосы на пробор. Руки у меня еще не так плохи, как у него, — пока.

Что за бредятина? Да, похоже, меня занесло в гнездо каких-то психов.

— Сходство и впрямь сверхъестественное, — продолжил я.

— Очень точно подмечено. Пойдемте, — промолвил он, вставая и касаясь моей руки. — Вернем вас в общую комнату.

Я выдавил из себя улыбку. Музыкант шагнул к инвалидному креслу и выкатил его в проем. Дверь в комнату Перы так и осталась чуть приоткрытой после моего ухода; сквозь щель я заметил, что она спит на кровати, сжимая веревку. Я проследовал за моим новым знакомцем в гостиную; там нас уже поджидала хозяйка. Она обернулась, улыбнулась мне: это оказалась женщина с фотографии «Моны Лизы». Пусть совсем дряхлая и несколько зловещая, она была как-то противоестественно обольстительна. Ее мелированные волосы ниспадали длинной шелковистой волной; о преклонном возрасте говорили разве что руки да лицо. Карга прижимала к груди книгу — и постукивала по кармазинной коже заостренным ногтем. Она подошла и впилась мне в лицо пронзительными синими глазами, а затем подхватила меня под руку и направила к дивану. На столике перед нами, рядом с фотоальбомом, стояла небольшая чернильница и лежало затейливое старинное перо. Старушенция игриво присела рядом и открыла фолиант: это оказалась регистрационная книга. На одной из пожелтевших страниц в столбик выстроились подписи.

— Вижу, вам счастье изменило, — проворковала дама. Я сардонически хмыкнул.

— Черт, вырубиться и обоссаться, оно мне не в новость, если вы про это. Что до счастья, с этой леди я отродясь не целовался.

Карга глубоко вздохнула:

— Этот дом построили в эпоху сухого закона. Он служил прибежищем для тех, кто вечно в бегах. — Прозвучало это как-то странно, будто старуха рассказывала историю из собственного прошлого.

«Прибежище» — удачное слово, подумал я. Я вгляделся в ее лицо: легко верилось, что в двадцатых годах она была девица что надо. В моем вкусе. Однако что-то в ее словах заставило меня призадуматься.

— А с чего вы взяли, что я в бегах?

— У вас затравленный вид. Вы потерялись и голодны. Мы можем вас приютить. Вам тут понравится… тут занятно.

— Я на мели.

— О, мы найдем вам применение. Ну же! — Старуха указала на колонку имен и взяла в руки перо. — Поставьте свою подпись вот здесь, и мы попросим Оскара подыскать вам комнату. Хм?

Я оглянулся на чувака с внешностью Петера Лорре — небось это Оскар и есть; он хитренько подмигнул мне. Я замялся. Все это походило на какую-то странную двусмысленную игру. Но мысль о комнате вдруг показалась такой манящей. Я ужасно устал и проголодался. А эта безумная хата будет всяко уютнее и занятнее, чем все, к чему я привык за последние несколько лет. Так какого черта? Я потянулся к перу; старуха поднесла его к моему пальцу и молниеносно ткнула в плоть острием. Выступила капелька крови. Проворно и ловко старуха окунула окровавленный наконечник в крохотную чернильницу, затем вложила перо мне в руку. Ноготь ее запачкался в моей крови; карга постучала им по пожелтевшей бумаге.

— Ваше имя, молодой человек. — (Я расписался и вернул перо хозяйке.) — Спасибо… Хэнк, — промолвила она, разглядывая мой автограф. — Вы ведь не против, если я стану звать вас Генри?

— Это будет клево, — заверил я, понимая, что это не просьба.

Внезапно накатила усталость, я зевнул. Парень по имени Оскар тронул меня за плечо. Я встал, проследовал за ним в прихожую и вверх по лестнице.

Комната, в которую меня отвели, маленькая, но изящно обставленная антикварной мебелью, оказалась вполне уютной. Я присел на кровать, нашел ее очень даже удобной и улыбнулся. Оскар направился к приставному столику, заставленному разным выпивоном. Я встал, присоединился к нему, плеснул себе превосходного кукурузного виски в один из низких стаканчиков с толстым дном. И протянул бутылку гостю.

— Нет, спасибо. Мне немного вот этого. — Он взял бутыль с хересом, наполнил свой бокал, пригубил.

Я снова обвел комнату глазами: взгляд мой задержался на картине над кроватью. Я подошел ближе, тронул незаконченное полотно.

— А, — вздохнул Оскар, — ваша картина.

— Никакая она не моя — она просто отвратительна!

Картина среднего размера представляла собою оригинал работы незнакомого мне художника. Основную ее часть занимал задний план, протравленный и загрунтованный, мрачный и по тону, и по сюжету. Изображен был лес; на кряжистой ветке дерева в петле висела женщина — удавка туго охватывала сломанную шею. Темные волосы падали на лицо. Внизу маячили три темные фигуры, поблекшие и неясные, — призраки, не более, набросанные чернилами и акварелью.

А на переднем плане демонстративно усмехалась демоническая тварь: она-то и приковала мой взгляд. Никогда еще произведение искусства не вызывало у меня такого страха; я таращился на полотно — и дрожал от испуга. Наверное, ужаснулся я тому, насколько реалистично выписан был вурдалак: кощунственная алчба, что горела в хищных глазах, пробирала просто-таки до печенок. Кожа на широкой морде с виду казалась жесткой и грубой; во всклокоченных волосах застряли комья грязи. Под зелеными глазами торчал мясистый плоский нос. Толстые губы изгибались, открывая крепкие квадратные зубы. Только эта фигура на картине и была выписана полностью, да так подробно и убедительно, как будто ее рисовали с натуры.

— Это одна из его неоконченных картин, — сообщил Оскар.

— Его?

— Ричарда Аптона Пикмана, из Бостона. Был такой художник — малоизвестный, но в кругах авангардистской богемы репутацию себе снискал просто ошеломляющую. Большинство работ Пикмана были уничтожены его же отцом незадолго до того, как старик покончил жизнь самоубийством в тридцать седьмом году. Это — одно из незавершенных полотен, обнаруженное в старом квартале Бостона, что пошел под снос, — там теперь складов понастроили. В тамошнем старинном здании Пикман, по-видимому, устроил тайную студию. — Осушив бокал, Оскар отставил его на антикварный туалетный столик, что служил заодно и прикроватной тумбочкой, и, выдвинув его единственный ящик, вытащил оттуда старый альбом для набросков. — Я его нашел вместе с картиной в одной лавчонке в Салеме несколько лет назад.

Мы присели на кровать, и я взял истрепанный альбом в руки.

— А вы, значит, из числа его фанатов?

Оскар пожал плечами.

Я медленно листал страницы, заполненные набросками. Пикман обладал превосходной техникой, но вот темы выбирал тошнотворные — такие же жуткие, как это мерзостное полотно.

— Фу, — простонал я, — этот парень был и впрямь одержимым: повсюду ему повешенная женщина мерещилась. Но вот странно: на всех других эскизах он нарисовал сидящих полукругом шакальих тварей, похожих на уродца с переднего плана. Но нет ни одного рабочего наброска с изображением этой троицы, уж кем бы они ни были.

Оскар забрал у меня альбом и, тщательно подбирая слова, промолвил:

— Да, мне кажется, Три Сестры, как я их называю, присутствуют только на этом неоконченном полотне. Единственная завершенная картина маслом висит в книжной лавке в одном долинном городке на северо-западе: великолепная, между прочим, вещица. На ней как раз и изображены эти собаки динго, рассевшиеся полукругом.

Я снова встал и рассмотрел нарисованного вурдалака повнимательнее.

— В жизни не видел таких тошнотворных красок. Просто жуть, одно слово. И как мне прикажете спать, пока эта тварь пускает слюну над моей головой?

— Но признайте, Хэнк, что картина эта уникальная. Пикман следовал забытой ныне традиции смешивать свои собственные пигменты. Эффект потрясающий, согласен.

Оскар небрежно листал альбом, и тут на пол выпала фотография, — верно, ее когда-то засунули между страницами. Я подобрал ее и внимательно изучил страхолюдную физиономию.

— Это он, да?

Мой новый приятель кивнул:

— Снимок сделан незадолго до его исчезновения.

Я присвистнул:

— Черт, с виду он такой же отвратный, как его нетленки. Небось с комбинированной съемкой развлекался. Ну не может же человек так на самом деле выглядеть. Что там у него с происхождением-то?

Оскар забрал у меня фотографию и воззрился на нее с восхищением.

— Я как-то побывал на его выставке в приюте инвалидов в Аркхэме. В проспекте упоминалось, что Пикман происходит из старинной салемской семьи; в его роду якобы даже одна ведьма была, ее на Виселичном холме вздернули, в тысяча шестьсот девяносто втором году.

— А, вот, значит, откуда его идефикс. Повешенная бедолага — это ж его прапрабабка. — Оскар вложил фотографию обратно в альбом и убрал его в ящик.

Глаза у меня слипались. Я зевнул.

— Да вы же с ног валитесь от усталости. В шифоньере есть пижама. Приятных снов.

Нездорово-бледное лицо скривилось в лукавой гримасе, и я тихонько рассмеялся, когда он повернулся в сторону двери. На секунду он замешкался, как будто хотел что-то добавить, да передумал; тихонько отворил дверь и выскользнул из комнаты.

А я подошел к высокому, узкому шифоньеру и обнаружил внутри ярко-желтую пижаму. Беспечно насвистывая, я разделся, швырнул одежду на стул, надел уютное хлопковое ночное белье. Песнь бури приманила меня к единственному окну; я вгляделся в ночь — и глазам моим открылось фантасмагорическое зрелище. Рощу по ту сторону дороги омывал переливчатый лунный свет. Полоса бледного сияния аркой изогнулась высоко над кронами, напоминая сцену, изображенную на картине в гостиной. Я царапнул стекло ногтями, будучи уверен, что лунная радуга нарисована на окне; но никаких чешуек краски не отколупнулось, да и шершавой поверхность не казалась. Снаружи бушевал ветер; в его завываниях я различал далекое обрывочное воронье карканье, как раньше, когда «Иисус» нашел меня под дубом.

Я снова зевнул, отыскал выключатель, вырубил неяркий свет в комнате и забрался в постель. Подняв глаза, я едва различал темную фигуру вурдалака в тусклых лучах, просачивающихся сквозь окно.

— Если приснишься, я тебя на клочки разорву, — пригрозил я пугалу и укрылся одеялом с головой.

Разбудил меня звук, который я принял было за стон ветра, пока не осознал, что доносится он из коридора за моей дверью. Я и вправду слышал какой-то шум или это лишь отголосок сна? Не важно. Мне приспичило по нужде, так что вылез я из постели и побрел в полутемный коридор, надеясь, что на этом этаже туалет найдется. Вижу, из-за узкой двери сочится тусклый свет; подхожу — ага, и в самом деле он. Унитаз оказался прямо-таки реликтовым; чтоб за собою спустить, нужно было дернуть за цепочку. Я подставил ладони под прохладную воду, потом обтер ими лицо, пропустил волосы сквозь пальцы. Освежившись, я вернулся в коридор и, обнаружив еще одну приоткрытую дверь, подкрался к ней и насторожил уши. Внутри кто-то радостно напевал себе под нос, а довольное причмокивание наводило на мысль о кормежке. Я успел проголодаться, так что толкнул носком ноги дверь и оглядел комнату.

Комната оказалось еще меньше моей спальни, мебель в ней почти вовсе отсутствовала. Стены по большей части были оклеены обоями с рисунком в черно-красную клетку, но я заметил, что позади кровати стена просто покрашена красной краской, за исключением большого черного прямоугольника прямо над изголовьем, где во всех прочих комнатах висело по картине. В углу перед комодом стоял высокий старикан с копной растрепанных седых волос. Склонившись над какой-то емкостью, похожей на антикварную форму для запекания, он накладывал в тарелку еду. Он обернулся, улыбнулся мне, и я узнал того самого хмыря с фотографии, имитирующей «Дерево с воронами» Фридриха.

— Входи, Хэнк Фостер, — пропел он высоким гнусавым голосом. — Ты, верно, изголодался. Вот, возьми, а я положу и себе.

— Благодарствую, — отвечал я, взял тарелку и подозрительно изучил перепончатое мясо и картошку, щедро залитые чем-то вроде бешамеля.

Забавный старикашка жестом указал на столик с двумя стульями, где стояло два серебряных прибора и лежали салфетки. Хозяин уселся напротив меня; я заметил, что его широко раскрытые глаза испещрены красными прожилками. Либо он псих, либо здорово обкололся. С вероятностью, и то и другое. Старикан взялся за вилку и нож и принялся аккуратно, изящно нарезать мясо на европейский манер. Чуть не уткнувшись носом в тарелку, я вдохнул аппетитный аромат. Опасливо отрезал ломтик мяса, положил его в рот. На вкус оказалось просто божественно; внезапно ощутив лютый голод, я жадно набросился на еду.

— Вкуснятина!

— Это наш ежедневный рацион; хорошо, что тебе он по нраву. Пока ты здесь, ничего другого не получишь.

Вообще-то, задерживаться я тут не собирался, но поправлять собеседника не счел нужным. По правде сказать, с тех пор как я угодил в этот дурдом, о внешнем мире я, почитай, и не вспоминал.

— А что там со временем?

— Почти рассвело. Хорошо спалось?

— Дрых как бревно.

— Ничего не снилось? Нет? Ах, блаженное забытье.

Он радостно вытаращился на меня, и я, не удержавшись, спросил:

— Друже, что у тебя за дурь-то?

Старикан аж заржал.

— Каким лучезарным светом сияют твои глаза, ха-ха!

Он поднял палец, плавно встал со стула, подошел к мини-кухне, совмещенной с комнатой. Распахнул дверцу буфета, достал стакан, наполнил его водой над небольшой раковиной.

— Запей еду, а потом положи под язык вот это. — Из кармана рубашки он извлек жестяную коробочку, открыл ее и добыл крохотную красную таблетку.

Я взял стакан у него из рук и проделал все, как он велел. Таблетка оказалась безвкусной и растворилась на диво быстро.

— Я б сказал, тебе еще соснуть не помешает. Комната тебе понравилась?

— Ничего так. Вот только чертова картина — гадость та еще.

Старикан просто поулыбался, не двигаясь с места. Я встал и подошел рассмотреть поближе стену позади кровати. Черный прямоугольник меня вроде как притягивал. Мне померещилось, будто в его непроницаемой тьме я различаю какое-то потаенное движение. Красная таблеточка начинала действовать.

— Мама преподавала историю искусств в колледже. Она десять лет назад умерла.

— И ты в мире один-одинешенек.

— Ага, и то-то мне паршиво, — горько ответил я. — Я так обломался, когда она меня бросила, — да, умерла и меня бросила! — что послал к чертям собачьим все свое утонченное воспитание и благие наставления. Я решил: я такой классный, такой крутой, тусуюсь с братвой и хожу по острию ножа. — Голос мой понизился до шепота от жалости к самому себе. — Я думать не думал, что дойду до такого.

Я неотрывно глядел на черный провал в стене и на жидкий кармазин, обтекающий его со всех сторон. Притяжение ощущалось очень явственно. Я качнулся вперед, прикоснувшись к поверхности стены, и засмеялся — рука моя словно погрузилась в какой-то сатанинский сумрак.

— А забористое у тебя зелье, приятель.

— Давай-ка вернем тебя в спальню.

Я отлепил руку от стены и обнял старикана за шею.

— Вы, чудики, напоминаете мне кой-кого из завсегдатаев маминых вечеринок. Ну, типа такие все эксцентричные эстеты. Я тут прям как дома себя чувствую.

Старикан направил меня к двери и вывел в коридор. Но когда мы дошли до моей комнаты, я внезапно уперся и оттолкнул своего провожатого.

— Тебе нужно вернуться в постель, — настаивал он.

— Нет уж, спасибочки. Видеть не хочу ту мерзкую рожу на картине.

— Но ведь это твоя картина, Генри.

Я застыл на месте и воззрился на старикана. Так меня называла только мама. От такого обращения в устах незнакомца я прям прифигел.

— Тебя как звать, приятель?

— Питер.

— Ага. Так вот, слушай, брат, я тут выйду ненадолго, подышу воздухом. Не, все норм, я дорогу сам найду. Спасибки за жрачку.

В лице его промелькнуло выражение настолько странное, что я, рассмеявшись, потрепал старикана по щеке, затем осторожно спустился по лестнице в вестибюль или как бишь его. Заметив, что в гостиной горит свет, я заглянул туда — проверить, не там ли милочка Пера. Может, удастся уговорить ее пройтись со мной вместе.

В комнате никого не было. Неяркий свет словно бы плыл вдоль стен; я было восхитился, но тут почувствовал легкое головокружение и решил присесть ненадолго на уютный диванчик. Глянцевый красный альбом по-прежнему лежал на столе; я сграбастал его и пристроил у себя на коленях. Открыл его на середине — и так и охнул. Это изображение я сразу узнал, ведь репродукция картины прежде украшала мамин рабочий стол. Размытая фотография воспроизводила аллегорический рисунок Густава Климта под названием «Трагедия»{123}. Я обвел пальцем женский силуэт. Оригинал был выполнен углем и карандашом, мелом и золотом. Фигура на снимке в точности воспроизводила позу модели — женщины со зловещей маской в руках. Однако фотография выцвела до бледно-лилового и тускло-серого оттенка, а все очертания смазались. Единственным исключением являлось призрачное лицо женщины: оно прямо-таки светилось белизною. Я едва различал пышную прическу с начесом и томную позу дамы полусвета.

Послышался какой-то шум. Я вскинул голову: Пера вкатила в гостиную Эблиса. Гном был в рубашке без рукавов; при виде его тощих рук, будто у изможденных узников Освенцима, я содрогнулся. Захлопнув альбом, я кое-как поднялся на ноги и поспешил к ним. Глаза у гнома были нездорово-желтого цвета, с покрасневшими веками. Опухшее лицо и нос-картошку исчертили сине-фиолетовые вены. На коленях у Эблиса покоилась продолговатая коробочка.

Я опустился на колени перед креслом.

— Йоу, а ты с какой дури кайфуешь?

Заморгав воспаленными глазками, гном постучал по деревянной коробочке черной культей, торчащей на месте левой руки. Я поглядел на изуродованную плоть — на бесформенный сгусток, словно бы оплавленный в пожаре. Взялся за коробочку, открыл — она оказалась битком набита черно-бурыми косячками. Я вытащил один. Из кармана рубашки коротышка извлек деревянную спичку, крепко сжимая ее двумя пальцами-обрубками. Проворно чиркнул ею по коробочке и протянул мне. Я взял косяк в зубы и наклонился к янтарному язычку пламени. Затянулся, на минуту задержал дыхание, а затем медленно выпустил дым через нос и рот.

Свет в комнате приобрел золотистый оттенок. Я попытался выпрямиться, голова на мгновение закружилась, я отшатнулся назад, столкнулся с молчальницей Перой под вуалью, уцепился за нее и вместе с ней рухнул на пол. И зарылся лицом ей в волосы, жадно впивая аромат ее бледной плоти. Я навалился на нее; Пера не сопротивлялась; напротив, едва ли не замурлыкала. Я припал губами к ее восхитительной шее и потянулся отдернуть с лица вуаль. Разъяренный Эблис выпрыгнул из кресла и кинулся на меня. Обломанный ноготь одного из уродливых грязных пальцев ткнулся мне в лицо, под самым правым глазом, норовя его выцарапать.

С проклятием я набросился на гнома, яростно завопил, попытался подняться на четвереньки. Запах крови ударил мне в нос, во рту ощущался медный привкус. Я вцепился в растрепанные волосы уродца обеими руками и с силой отшвырнул его от себя. Эблис захныкал; я рассмеялся и сплюнул. Комната вращалась и плыла, а вместе с нею и я. Попытавшись встать, я беспомощно плюхнулся на задницу. Надо мной склонилась тень — нет, не тень, благоуханный фантом. Закрытое вуалью лицо придвинулось к моему так близко, что я мог бы попробовать ткань на вкус. Чуткий язычок из-под вуали исследовал субстанцию, запачкавшую мне лицо.

Проснулся я в своей постели, но как туда попал, я не помнил. Что бы я уж там ни заглотил вместе с загадочной «травкой» сморщенного гнома, зелье явно подействовало. Горло всё еще горело, и мозг — тоже. В закоулках разума маячили тени жутких воспоминаний — призраки, которых умом объять не дано. Заслышав под окнами спальни какой-то странный звук, я с усилием поднял онемевшее тело с постели, пошатываясь, добрел до окна и выглянул наружу. В ночи виднелись темные дубы отдаленной рощи и, как мне показалось, фрагмент озаренного лунным светом пруда. А еще — танцующая тень. Тень была одета в черное развевающееся платье, но нагие руки и лицо словно бы впивали разлитый повсюду лунный свет. Прохладный воздух давил на стекло; я открыл окно и высунулся наружу, в сторону рощи. Мой свежий шрам защипало от холода; в голосе ветра я вроде как расслышал колыбельную плясуньи. Это Пера? Она тоже вкусила наркоты и теперь безрассудно резвится там под кайфом, в холодной ночи, пока гроза набирает силу? Капли дождя упали мне на лицо. Я отыскал куртку и вышел из дома.

Я пересек пустынную грунтовку, вступил под сень рощи и направился к танцовщице. Сперва я не понял, что не так с ее лицом, но затем осознал: да на ней же маска, та самая, которую держала в руках женщина на фотографии, основанной на рисунке Климта «Трагедия». Ее шея и руки были обведены золотом, плоть казалась полупрозрачной. В шуме дождя и ветра я слышал, как она тихонько напевает мелодию, напомнившую мне Малера{124}, одного из любимых композиторов матери. Грозовые облака застлали сиявшую еще недавно луну, и однако ж видел я на диво четко: мне еще показалось странным, что одежды женщины не вымокли насквозь и с белой как смерть маски не капает вода. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, плясунья застыла неподвижно лицом ко мне, прикрывая ладонями промежность.

Я направился к ней, не сводя глаз с маски, — одна только маска и казалась в ней реальной и осязаемой. Я не понимал, как это мне удается смутно различать деревья и кусты позади нее, почему я вижу сквозь нее. Я уже подошел почти вплотную, я потянулся к маске, к ее глазам навыкате и широкому круглому рту. Нежная полупрозрачная ручка легла в мою и словно бы слилась с моей кожей. Вместе мы взялись за край маски и сняли ее. Я зажмурился: нечто плотное, но мясистое легло мне на лицо.

И тут маску с меня грубо сорвали. Передо мной, держа личину в левой руке, стоял нахмуренный «Иисус».

— Филипп, — произнес я, вспомнив его настоящее имя, и заозирался. — А где Пера?

— В доме, где полагается быть и тебе. По ночам мы в лес не выходим.

— Глупости, она только что была здесь, вот с этой штуковиной на лице.

— Нет. — Филипп швырнул маску в озеро; она мгновение покачалась на воде и канула в глубину. — Возьми меня за руку.

— Э, давай-ка без нежностей, чувак.

— За руку! — приказал Филипп.

Я ухватился за протянутую мне руку и поморщился: пальцы его стиснули мою ладонь мертвой хваткой. Мне так хотелось задержаться, заглянуть в заводь, но мой похититель с силой потянул меня за собою из рощи, под дождь, через дорогу, и наконец втащил в старый мотель. Мы остановились у двери, испепеляя друг друга взглядами.

— Генри, ступай в постель.

— А за Перой ты разве не сходишь? Она ж там насмерть простудится. Да ты наверняка ее видел, она стояла передо мною, рядом с прудом.

— Это была Альма. А теперь спать.

— Блинский нафиг, ты мне не мамочка. Кто такая Альма? — (Пропустив мой вопрос мимо ушей, Филипп развернулся и направился в гостиную; я поспешил за ним.) — Кто такая Альма? Я хочу с ней познакомиться.

— Она поблекла. А теперь в постель.

— Что значит поблекла? Как ее фотография? — Я метнулся к столику и взялся за фотоальбом. Долистал до фотографии, копирующей рисунок Климта, внимательно пригляделся к изображенной девушке — совсем юной. — Ты хочешь сказать, я привидение видел? В игры со мной играть вздумал, ты, урод? Я ведь эту дурацкую маску не выдумал. Отведи меня в ее комнату.

Филипп вздохнул:

— Ты меня утомляешь.

— Да ну? Так вот, мне твои игры не по вкусу. Ладно, не показывай, я сам найду.

Филипп снова вздохнул и протянул руку.

— Оставь эти штучки, миленок. Просто покажи дорогу.

Уж не улыбнулся ли он краем губ? Филипп на мгновение зажмурился, затем повернулся и вышел из гостиной. Я проследовал за ним до конца коридора; там мой провожатый остановился перед двумя дверями, отворил одну и вошел в крохотную комнатушку. Я шагнул к узкой кровати и осмотрел стену за нею.

— Но тут нет никакой картины. Слушай, я кой-что смекнул. В каждой комнате, где я побывал, над кроватью висит картина. Кроме как здесь. Так где же картина Альмы, копия Климта?

— Разумеется, ее забрали в катакомбы.

— Покажи.

Филипп снова улыбнулся краем губ. Мы вышли из комнаты; он открыл соседнюю дверь. Сразу за порогом начинались узкие каменные ступени лестницы. Филипп достал из углубления в стене фонарь, вытащил из кармана зажигалку, невозмутимо зажег фитиль. И, по-прежнему не говоря ни слова, двинулся вниз. Пещера, куда он меня привел, походила на какое-то древнее капище, но обожествлялось здесь искусство. На стенах, подобно предметам культа, висели картины в рамах. Филипп принялся зажигать свечи, а я подошел к каменной колонне, на которой стояла небольшая обрамленная копия картины Климта, великолепно воспроизведенная в цвете.

Я заозирался по сторонам; мне померещилось, что пещера сжимается, словно ее пожирает разрастающаяся тень. Стало трудно дышать, я похолодел от страха — тьма словно бы алчно надвигалась на меня. Хватая ртом воздух, я кинулся к лестнице и, оскальзываясь, вскарабкался наверх. Через какое-то время меня догнал Филипп и закрыл за нами дверь. Он достал из кармана платок, промокнул мне потный лоб. Я раздраженно выхватил у него лоскут и грубо обтер лицо.

— Замкнутое пространство, — пояснил я.

Филипп кивнул с таким самодовольным видом, что мне захотелось его стукнуть. Но я просто прошагал по коридору мимо комнаты Перы в гостиную. На диване устроился Оскар: он как раз убирал в кожаный альбом какую-то фотографию. Я присел рядом и пригляделся: на снимке был запечатлен он сам в образе графа с картины Кокошки. Я забрал фотографию из его неловких рук — бедняга никак с ней не справлялся — и вставил ее в один из пустых кармашков. А затем завладел его кистью и рассмотрел ее повнимательнее, отмечая сернисто-желтый цвет кожи. Лицо его тоже отчасти утратило свои краски, грустные карие глаза глубоко запали, вокруг них пролегли темные круги.

— Что за чертовщина с тобой происходит?

— Древние сотворили свое колдовство.

Я уже собирался расспросить его подробнее, но тут Оскар поднял обезображенную руку и коснулся шрама на моем лице. Ноздри мне защекотал тошнотворный запах разлагающейся плоти — кожи, от которой разило смертью. Сжав эту руку в обеих своих ладонях, я прижал его пальцы сперва к носу, потом к губам. Этот смрад чем-то меня завораживал.

— Ты ужасно выглядишь, — прошептал Оскар, едва я тронул его ладонь языком. И отнял руку. — Плохо спал?

Я горько рассмеялся:

— Слишком много странного творится вокруг. Или мне мерещится; может, всему виной наркота, которой Эблис угостил меня вчера вечером? Или сегодня? Какой нынче день-то?

Оскар не ответил, он резко отдернулся и согнулся в приступе хриплого кашля. Вытащив откуда-то лоскут желтой ткани, больной прикрыл им рот, пока приступ не утих. Когда же он отнял платок ото рта, я заметил на ткани брызги крови.

— Что с тобой не так?

Оскар только отмахнулся:

— Не тревожься за меня, о себе думай. — Насупив брови, он уставился в пространство: не иначе, решал про себя, стоит ли мне довериться и впустить меня в свой мир. А затем встал и улыбнулся мне сверху вниз. — Поспи немного, Хэнк. Видок у тебя никакой.

— Нет, постой! — заорал я, хватая его за руку. — Черт подери, объясни мне, что происходит в этом богом забытом месте. Слышь, я не идиот. Я вижу связь между картинами в комнатах и фотоснимками в альбоме. Так вот, только что я пережил совершенно бредовое приключение с участием «Иисуса»…

Оскар недоуменно зыркнул на меня.

— Ну, Филиппа, — поправился я. — Мне нужно понять, с чем я столкнулся. Объясни.

— Объяснять так утомительно. Понимание приходит со временем, но на самом-то деле ничего не объясняет. Я тебе одно скажу: мы размыли границы между искусством и жизнью, реальностью и сном. И внешний мир, зачастую такой фальшивый и надуманный, до нас касательства не имеет. «Твой лютый недруг, Время»{125} нас едва затрагивает, а отвратительная современность целиком и полностью отвергается. Что там говорил зануда Паунд насчет искусства — «сотворить заново»?{126} Наш эстетический принцип куда более завлекателен: «Сотворить себя!»

По-видимому, на моем лице отразилось глубокое несогласие, потому что Оскар рассмеялся и покачал головой:

— Пойди поспи, Хэнк.

Я проводил его глазами. Его уговоры возымели успех: веки мои внезапно отяжелели. Я вытянулся на диване и закрыл глаза. Этот человек со всей очевидностью нездоров. Туберкулез зачастую считается отжившим заболеванием, современная медицина-де его почти поборола, но я помнил, что читал о совсем недавних эпидемиях в разных регионах земного шара. Инфекция эта очень древняя, ведь туберкулезные бугорки обнаруживали в мумиях, датируемых аж 2000 годом до нашей эры. Мне захотелось посмотреть на фотографию Оскара еще раз: я потянулся за альбомом, пристроил его на коленях и долистал до нужного изображения. Картина-оригинал была вдохновлена пребыванием Кокошки в одном из швейцарских институтов, где художник писал портреты туберкулезных пациентов. Глаза у меня слипались, мысли путались, но я внимательно рассматривал снимок, пытаясь понять, какое отношение он имеет к исходному полотну и как сказывается на состоянии Оскара. Мой новый приятель туманно намекнул на некую связь, но что она такое и как именно работает, оставалось непостижимой тайной.

Я закрыл глаза и уже начал было задремывать. Сознание меркло, мне вспомнился нездорово-сладковатый аромат загнивающей кожи Оскара, восхитительный запах смертности. Слюна заполнила мой рот и закапала на подбородок, я погружался в сон.

Проснулся я в темноте, потянулся на уютном диванчике и тут заметил в комнате какое-то движение. Я поднял глаза и шепотом позвал по имени: «Пера». Она зажгла покосившуюся свечку в подсвечнике, взяла его в руки и поднесла трепещущее пламя к закрытому вуалью лицу.

— Ты заснул не в своей постели. А надо в своей. Иначе не сработает.

Я поднялся, подошел к Пере, забрал подсвечник из ее затянутой в перчатку руки.

— Что не сработает?

Она рассмеялась свистящим смехом: в звуке этом ощущалось нечто нездоровое. Я легонько коснулся ее волос:

— Зачем ты прячешь лицо?

Пера принялась раскачиваться взад-вперед, я ласково приобнял ее за талию.

— Вуаль заграждает меня от мира, от слепящей реальности, — прошептала она. — Ревнивая тьма целует мое тусклое лицо, я пойду замуж за мертвую голову с костью в зубах{127}.

— Ты чушь какую-то несешь, — пробормотал я.

Пера перестала раскачиваться и прижалась ко мне.

Ее прохладное, благоуханное дыхание омывало мое лицо.

— Ты зовешь меня безумной? По-твоему, это помешательство?

Она потянулась к свече, затушила пламя двумя пальцами и опрокинула подсвечник на пол. Забавно, даже без света я видел ее со всей отчетливостью. Ткань вуали защекотала мне лицо: Пера приподняла ее и откинула на темные волосы. Я впился глазами в девичьи черты: кожа ее сияла точно глянцевый фарфор. Неестественная бледность заставила меня заподозрить, что Пера ест мышьяк, как это делали светские модницы в былые эпохи. Я слыхал про горцев южной Австрии, которые потребляют мышьяк в качестве тонизирующего средства, так что у них вырабатывается иммунитет к количествам, которые для обычных людей оказываются смертельны. Мир битком набит фриками, а меня вот занесло в царство мутаций, физических и психических. Тревожило меня одно: я все больше чувствовал себя как дома.

Я уткнулся носом ей в висок, впивая аромат смерти, — в жизни не обонял никого, кто бы будил во мне такие странные желания. Пера внезапно рассмеялась низким грудным смехом, у меня аж мороз побежал по коже.

— Пикман — могучий маг. Ты уже изменился.

Не обращая внимания на ее бессмысленную болтовню, я припал к ее шее, принялся ласкать ее грудь. Ее руки в перчатках обняли мое лицо и развернули к себе. О, как призрачно-бледна она была — настолько, что мне померещилось, будто под просвечивающей насквозь кожей я смутно различаю очертания изящного черепа. Ее пальцы погрузились в мои волосы и крепко сжались. Уста ее дохнули мне в глаза, взор мой застлал туман. Я выпустил Перу и трясущимися руками протер лицо. Когда же я вновь посмотрел на девушку, вуаль была уже опущена. Пера взяла мои ладони в свои.

— В постель, в постель! Пойдем, пойдем, пойдем! Дайте мне вашу руку. Что сделано, то сделано. В постель!{128}

Я поднял ее кисти к губам и расцеловал их.

— Не сейчас. Покажи мне еще какие-нибудь комнаты.

— Для чего бы? — удивилась Пера. Ее интонации наводили на мысль, что рассудок к девушке вернулся. — Комнаты по большей части пустуют.

— Потому что их обитатели поблекли?

— Ах, — промурлыкала она, не трогаясь с места.

Я внезапно почувствовал себя орудием в чужих руках. Высвободив руки, я вышел в прихожую и двинулся вверх по лестнице; молчальница тенью следовала за мною. Поднявшись на свой этаж, я подергал наугад одну из многих дверей, но она оказалась заперта. Зато следующая подалась моему натиску, и я вошел в пустую спальню. Лунные лучи, проникая сквозь окно, тускло подсвечивали картину над кроватью. Я подошел ближе, тронул полотно пальцем. Фигура эффектного красавца показалась знакомой; спустя мгновение я вспомнил и оригинал: тициановский портрет молодого человека в черном, затянутая в перчатку кисть сжимает перчатку, снятую со второй руки{129}. Пера постояла рядом, затем тихонько вскарабкалась на постель и коснулась цепочки с медальоном на портрете юноши.

— Его хотели унести вниз, в катакомбы, но я сказала «нет». Не будет он жить в той мрачной крипте, в прибежище смерти. Правда он красавчик? И такой молоденький.

Пера потянулась к лакированной коробочке на комоде. Открыла ее, извлекла красный медальон, точь-в-точь такой, как у юноши на картине. Поцеловала его, прижала к груди, опустилась на постель и свернулась в позе эмбриона.

Я безмолвно выскользнул из комнаты и вернулся к себе. Разделся, забрался на кровать, встал на колени на матрас и принялся изучать Пикмана. Зеленые песьи глаза твари смотрели на меня словно бы вполне осмысленно: что за нелепость! Когда я наконец-то улегся, этот взгляд преследовал меня во сне.

Я проснулся, в окно лился яркий свет дня. За окном звучали пение и смех. Я сбросил одеяло и сел на постели. На прикроватном столике стояло накрытое блюдо с едой. Я снял крышку; под ней обнаружились кусочки того же самого перепончатого мяса, каким Питер угощал меня раньше. Проголодаться я еще не успел, но подцепил-таки ломтик и принялся жевать. Потом встал, пошатываясь, добрел до окна и посмотрел в сторону дубовой рощи: среди деревьев мелькали движущиеся фигуры. Да эти фрики никак пикник устроили? Сама идея показалась мне слегка зловещей, а значит, соблазнительной; а то я уж и заскучал малость. Я оделся и поспешил на праздник жизни.

Свет дня ударил мне в глаза, и мир вокруг слегка расфокусировался. Я вальяжно пересек дорогу и направился к роще. Большинство лиц были мне уже знакомы, но обнаружились трое, кому я еще не был представлен. Совсем юная девушка с огненно-рыжими волосами, в щегольском платье по викторианской моде, стояла, прислонясь к дереву; что-то в ее позе и в прическе показалось мне знакомым. В нескольких ярдах от нее, у мольберта, стоял Питер; тут же на земле лежал ящичек с кистями и тюбики с красками. Я подошел рассмотреть полотно поближе: в его верхнем левом углу я заметил пришпиленную черно-белую фотографию — совсем маленькую.

— Это не Суинберн, часом?{130} — предположил я, глядя, как старикан копирует крохотный акварельный портрет, соединяя черты поэта с обликом аскетичной девушки под деревом.

Она, нахмурясь, проговорила:

Кто ведает времени ход,

Кто за временем шел вослед?..{131}

— Как скажешь, детка, — откликнулся я; ее надменная манера держаться мне не понравилась. — Итак, ты копируешь, эгм, Берн-Джонса?..

— He-а. Россетти{132}, живописца и поэта. Любопытно, правда, сколь многие художники еще и рифмой владели?

Питер работал кистью умело и ловко, и внезапно меня осенило:

— Эй, так выходит, все те картины над кроватями…

Старикан с деланым смирением наклонил голову:

— По большей части мои. Пикман в твоей комнате — это оригинал. Я, правда, его чуть подправил, чтобы еще больше выделить чудовище.

— Тогда понятно, — весело отвечал я. — Я-то гадал, с какой стати знакомые мне картины выглядят как-то не так. Ты объединяешь модели оригинала со своими собственными натурщиками, вот как сейчас. Это прям круто.

О том, что «подправлять» чужую работу я считаю сомнительной практикой, я не упомянул.

Предоставив художнику заниматься своим делом, я подсел к Пере, которая устроилась на берегу озерца, спрятавшись от солнца под миниатюрным зонтиком.

Пера рассеянно ворошила рукою цветы, рассыпанные у нее на коленях. «Играет роль до конца», — решил про себя я, но, заметив выражение ее лица под вуалью, передумал. Она глядела на меня расширенными, безумными глазами, и читалась в них такая печаль, что даже мне взгрустнулось. Я осторожно взял у нее цветок и кинул его в темную воду.

К нам присоединился Оскар: он уселся у заводи и уставился в ее глубины; черты его нездорового желтого лица словно менялись, приобретая какое-то странное выражение. Я спросил, все ли с ним в порядке; он лишь улыбнулся и пожал плечами, затем погрузил руку в озерцо, зачерпнул горстью воды и вылил ее сверху себе на макушку. Струи растеклись по его лицу. Пера протянула руку и принялась осушать его мокрые щеки перчаткой. Оскар завладел ее ладонью, поцеловал, затем обернулся и уставился на приближающуюся фигуру.

— Госпожа идет, — прошептал Оскар.

Я воззрился на старуху: она дошагала до нас, улыбнулась, держа в руке какое-то похожее на ящик устройство, и направила на нас закрытый объектив. Пера отвернулась, Оскар завороженно глядел, как ведьма снимает с объектива латунную крышку. В кронах над нами закаркали вороны; мне померещилось, что свет дня самую малость померк. Крышка со щелчком встала на место. Безрадостный смех старухи действовал мне на нервы. Мне не нравилось, как она изучающее рассматривает мое лицо, как ставит фотокамеру или что там у нее было на землю, как развязывает черную ленту на шее.

— Пора поиграть, живчики мои, — проквохтала она.

Медленно и неотвратимо все, кроме Перы, бросили свои занятия и подошли к старухе, окружив ее кольцом. Последним встал в круг я — и оказался рядом с Оскаром и женщиной, которой меня еще не представили. Старая карга шагнула к Оскару и завязала ему глаза своей лентой, стянув ее в узел на затылке. Затем вывела его в центр круга и присоединилась к нам.

Браться за руки мы не стали, но все принялись напевать себе под нос, тихо, еле слышно; а хоровод между тем медленно вращался. Мы двигались вокруг Оскара, а он шарил руками в воздухе, словно бы изготовившись ощупывать наши лица. Наконец он прянул вперед и коснулся лица одной из незнакомых мне женщин. Оскар назвал ее по имени; расхохотавшись, она стянула ленту с его глаз. Вороний грай смешался с ее смехом.

Оскар вприпрыжку подбежал ко мне и хлопнул в ладоши:

— Моя очередь выбирать, и я выбираю тебя, Хэнк.

Когда он вытащил меня в центр круга и принялся завязывать мне глаза лентой, я запротестовал.

— Ладно тебе, старик, поддержи компанию, — попросил Оскар.

Я перестал сопротивляться и предоставил ему свободу действий. Я целиком сосредоточился на запахе его желтушной плоти, от которого у меня почему-то разгорался аппетит. Оскар завязал узел и попытался было убрать руки, но я сжал их в своих и поднес к носу и губам. Он позволил мне несколько мгновений наслаждаться этим ароматом смерти, а затем вздохнул:

— Отпусти, будь другом.

Я ощутил, как Оскар отходит в сторону, а затем повсюду вокруг зазвучало тихое пение. Чувствуя себя довольно глупо, я воздел руки и, хотя видеть ничего не мог, зажмурился. Мне показалось, ладони мои источают слабое переменчивое сияние, как будто передо мною вращались мягко мерцающие сферы. Метнувшись вперед, я схватился за чье-то лицо. Воцарилось недвижное безмолвие. Пальцы мои исследовали невидимые черты, ощупывали толстый нос и полные губы, — я их раздвинул и коснулся крупных квадратных зубов. Густая щетина, чтобы не сказать борода, покрывала подбородок. Неужто это Филипп? Он укоротил бороду, а я и не заметил? Я зашарил пальцами по лицу и нащупал рваный шрам под правым глазом; другую мою руку обжигал дыханием рот, дразнящий развязным смехом.

Выругавшись, я сорвал с глаз повязку и испуганно вскрикнул: передо мною, насмешливо каркая, запорхала крылатая тень. Вороньи глаза-бусинки так и впились в мои; птица замахала крыльями — меня словно овеяло ветром. А в следующий миг ворона исчезла — вернулась к своим товаркам в кронах над нами. Я стоял в центре круга и оглядывал лица — все они находились на таком расстоянии, что я никак не мог бы до них дотянуться.

Вдалеке пророкотал гром. Круг распался, знакомцы мои разошлись. Эблис в хороводе не участвовал: он выпрыгнул из зарослей и приземлился рядом с Перой. Она встала, взялась за ручки инвалидного кресла; Эблис вскочил в него, перемещая свое ущербное тулово с помощью рук, словно уродливая мартышка. Я стоял под деревьями и слушал, как в ветвях копошатся птицы. Слышал перестук дождя по коре и листьям; капли просачивались сквозь листву и падали в заводь. Я оглянулся на остальных; они уже перешли дорогу и входили в дом, Оскар придерживал для них дверь. Он немного постоял там один, глядя на меня, затем махнул мне рукой и нырнул внутрь.

Оглушительный раскат грома вырвал меня из пустоты забытья. Я прислонился к дереву и закрыл глаза. Мой обострившийся слух вбирал отголоски грозы и мятущихся теней. Мир прямо-таки бурлил звуками — я такого в жизни не испытывал. Оттолкнувшись от дерева, я прошел мимо пруда и по пути вгляделся в воду, пытаясь понять, что за сферы кружат под самой поверхностью, этакие белесые шары, и как будто следят за мною.

Я пробежал сквозь дождь, нырнул в дом и вошел в гостиную. Огонечки латунного канделябра тускло освещали комнату. Остановившись перед картиной с изображением дубовой рощи, я с интересом присмотрелся к ней. Я заметил, что радуга на самом деле не белая, но скорее являет собою смесь бледно-желтых и зеленых красок. Тот же тускло-зеленый оттенок отсвечивал среди нагромождения бурых туч. Пока я разглядывал картину, перед глазами у меня все странным образом расплылось, нарисованные нагромождения облаков словно бы ожили, взволновались и заклубились; их бледно-зеленые лоскутья словно бы отражали какой-то нездешний свет.

Я отвернулся, протер глаза, прислушался к тихой музыке, что доносилась откуда-то издалека. Я вышел в коридор, миновал закрытую спальню Перы, приблизился к двери в катакомбы и переступил порог. В свете я не нуждался: держась рукою за грубо отесанную стену, я спустился по узким каменным ступеням вниз. Как ни странно, я более не испытывал дискомфорта в темноте и тесноте. Глянув в ту сторону, откуда доносился музыкальный пересвист, я приметил дверной проем, вырубленный в базальте: в проем была вделана невысокая круглая дверца. Под стеною притулилось помятое инвалидное кресло. Приоткрыв дверь, я заглянул в тесную келью.

Внутри на грязном коврике восседал Эблис, смахивающий не то на химеру, не то на троглодита. Перед ним стояла тарелка с едой. Не сводя с незваного гостя глаз, он затолкал в рот кус перепончатого мяса и вгрызся в него больными зубами. В одном из углов стоял Оскар лицом к стене и наигрывал на чем-то вроде флейты. Не обращая внимания на обоих, я подошел осмотреть темную картину над ковриком гоблина. В отличие от всех прочих, она не являлась переделкой чужого творения. На ней всего-то навсего изображался Эблис Моран — в инвалидном кресле, сложивший на коленях руки-культи.

Оскар перестал играть и обернулся ко мне.

— Расскажи мне про Пикмана, — потребовал я.

— Да тут и рассказывать-то нечего. Художник исчез в сентябре двадцать шестого года, так и не сумев добиться успеха в Бостоне.

— А почему он выбирал такие сюжеты?

— Его влекло все макабрическое. Как объяснить почему? Скажи мне, почему Гойя с годами помрачнел настолько, что под конец жизни написал свои «Черные картины»?{133} Что за настроения сподвигли По и Бодлера на их сатанинское мифотворчество? Хм?

— Хватит умничать, расскажи мне про Пикмана.

— Генри, рассказывать тут нечего. К концу жизни он становился все более мрачным, под стать Гойе, возможно отчасти в силу своего фатального невезения, — он ведь не мог ни выставляться, ни продавать свои работы. Людей отталкивал образ зловещего подменыша, который то и дело появлялся на его картинах, — эта его извечная омерзительная тема. Зрителей его искусство просто шокировало.

— Да уж, надо полагать.

— Послушай, я очень занят. А у Эблиса назначена встреча с Госпожой. Доброго дня. — С этими словами Оскар вышел из комнаты, заодно прихватив с собою и старое инвалидное кресло.

Я хмуро покосился на гоблина и снова сосредоточился на его портрете. Огромное полотно в старинной раме казалось вполне законченным. И тут я обратил внимание на руки натурщика, сложенные на коленях: обе культи были вовсе лишены пальцев.

— Мастер Питер написал картину вскорости после того, как меня соткали, — жалобно объяснил гном.

Я поглядел на него сверху вниз.

— Не понимаю, о чем ты.

— Нынче вечером Госпожа пожалует мне новую прибавку. — Эблис просительно потянулся ко мне и заулыбался. — Ты меня не отнесешь?

Я наклонился к нему, и Эблис забрался ко мне на руки. Его крохотные лапки обвились вокруг моей шеи, широкое печальное лицо прильнуло к груди, и внезапно в глазах моих блеснули слезы. Всем своим существом я прочувствовал его одиночество. Я потащил коротышку вверх по лестнице, вынес за порог и усадил в ожидающее там инвалидное кресло. Он поблагодарил меня своим высоким детским голоском и покатил по коридору в гостиную. Я пошел следом. Наблюдая, как этот уродец управляется с креслом, я прокручивал в голове то, что Оскар сказал о Пикмане. Оскар назвал тварь на картинах Пикмана «подменышем». Глядя на Эблиса, я понимал, что такое описание ему идеально подходит: он — тайное дитя, в этом мире никому не нужное.

Я открыл и придержал для Эблиса дверь. Карга восседала за каким-то приспособлением, похожим на доисторическую прялку. Взяв в левую руку влажный кусок плоти, она пристроила его на веретено и пропустила сквозь диковинное устройство. На моих глазах волокнистое мясо вытягивалось и свивалось в блестящую мускульную нить. На столике рядом стояла неглубокая металлическая ванночка, вмещающая целую груду жиловатой ткани. Рядом с этой горой мяса лежал большой серебряный поднос: на него откладывались некоторые куски сотканной плоти, с виду вполне пригодные для употребления в пищу.

Заметив нас, старуха прервала работу и встала.

— А, Генри, добро пожаловать. Опиума хочешь? — Она взялась за трубку, поднесла ее к губам и зажгла содержимое чашечки. Громко вдохнула, прикрыла глаза. — Старая добрая смесь, из Бирмы. Это успокоит твой растревоженный ум.

Не отозвавшись ни словом, я забрал у нее трубку и затянулся. Старуха уселась в кресло рядом с металлической ванночкой и потянулась к гному: тот резво запрыгнул к ней на колени. Карга взялась за тонкие стальные вязальные спицы и с их помощью ловко и споро прикрепила некоторое количество волокнистой ткани к той руке Эблиса, на которой уже торчало два пальца. От этого зрелища меня чуть не стошнило: старуха протыкала спицами плоть, руки ее были забрызганы алым. Эблис не вскрикивал и даже не ерзал; когда же он наконец продемонстрировал мне свою окровавленную конечность, я увидел, что культя обогатилась новехоньким третьим пальцем. Я глубоко затянулся, удерживая дым во рту, и вдруг расхохотался, поскольку понял: я просто сплю и вижу сон.

Снаружи гроза прошла, в небесах развиднелось. Я поднялся на гребень холма, в душе и мыслях у меня царил покой. Уверенность в том, что все это лишь сон, преисполнила меня жаждой приключений, и я зашагал по дороге вниз — к темному, безмолвному городку. На окраине спящего поселения я обнаружил небольшое кладбище, обсаженное ивами, — там царило такое умиротворение, что мне вздумалось осмотреть старые, выветренные надгробия. Неожиданно я услышал что-то вроде негромкого мелодичного причитания. Под ивой, вокруг сложенных горкой камней стояли три женщины в черном. Я никак не мог взять в толк, с какой стати они кажутся мне такими знакомыми, и тут я снова вспомнил, что сплю, так что объяснения этим новым фантомам можно не искать. Я храбро подошел к ним и взял венчавший горку крупный камень. Он казался очень даже настоящим, холодным и тяжелым.

Ближайшая из женщин подошла и взялась за тот же камень. Я вдохнул через нос, надеясь, что почую запах смерти, но желанного благоухания не ощутил. Она и впрямь была призраком. Женщина негромко запела, а поскольку она не сводила с меня блестящих глаз, я решил, что песнь ее обращена ко мне. Забрав у нее камень, я подошел к горке и вернул его на прежнее место.

— В жизни ничего подобного не видел. Наверное, тот, кто лежит под камнями, умер давным-давно?

— Давно, давным-давно, — выпевала женщина.

Она подходила все ближе, а я словно прирос к месту.

Вот она протянула руку и принялась ощупывать мое лицо. Я не отпрянул даже тогда, когда ее ноготь ткнулся мне в шрам и расковырял его заново. Я чуял, как алая влага растекается по моему лицу. Странно, а ведь прежде во сне я никогда не чувствовал запахов, да и прикосновений тоже. Я грубо схватил женщину за руку. Она оказалась вполне осязаемой.

— Что со мной случилось?

— Ты потерялся, а теперь ты нашелся, — вздохнула женщина.

Я оттолкнул ее от себя и снова оглянулся на каменный могильник.

— Для кого ты поешь?

Женщина жестом указала на горку:

— Для нашего предшественника. Для всех тех, которые реют в Призрачном лесу. Для тебя.

Я зажмурился и вдруг расхохотался. Я чувствовал, что кайф постепенно выветривается, но его пока еще хватало, чтобы вообразить, будто я слышу плеск крыл, и шум этот напомнил мне строки из По:

…И крыльями Кондора веют бесшумно,

С тех крыльев незримо слетает — Беда!{134}

Я открыл глаза: я стоял один на кладбищенском дерне. Над моей головой слышался вороний грай: птицы летели к Призрачному лесу.

Я громко присвистнул и вдохнул пропитанный падалью воздух: алчный эфир проник мне в поры и заледенил душу. Какой мягкой казалась земля под ногами! Я рухнул на колени, принялся копаться в ней пальцами, поднес горсть к носу. У меня аж слюнки потекли. Я испытывал неодолимый голод; в темных, потаенных уголках сознания я представлял себе, как разрываю зябкую почву все глубже в поисках еды. Мне вспомнилось странное перепончатое мясо, которое подавали в гостинице. Сейчас я алкал его великим алчением. Я встал, вышел с кладбища и зашагал по дороге вверх, к дому.

Внутри свет не горел, и все-таки, войдя в здание, я видел все на диво ясно и четко. Я собирался пройти прямо к себе, но тут заслышал из гостиной какое-то негромкое бормотание. Я подошел к дверям и неслышно прокрался внутрь. По гостиной расхаживала взад и вперед, что-то невнятно нашептывая себе под нос, одинокая фигура. Затянутая в перчатку рука — два острых ногтя прорвали ткань и торчали наружу — яростно царапала лицо под изорванной вуалью. Как остро чуял я кровь, пятнавшую нежную кожу! Я шагнул к ней, не в состоянии понять, что такое свисает у нее изо рта, пока не подошел почти вплотную. В судорожно стиснутых зубах она сжимала цепочку с алым медальоном — точную копию того, что был выписан на тициановском портрете. При этом она еще и ухитрялась бормотать без умолку.

Я открепил изорванную вуаль; ткань соскользнула на дощатый пол. Рука в перчатке потянулась было к лицу, но я крепко стиснул тонкую кисть, не давая ногтю снова вонзиться в полупрозрачную кожу. Коснувшись пальцами ее губ, я осторожно вынул медальон у нее изо рта, поймав в горсть ниточку слюны. Женщина снова заговорила, и теперь мне удалось разобрать слова.

— Я отличу, где смерть, где жизнь: но он мертвей земли!{135} — Она отняла у меня багряный медальон и покачала им перед нашими глазами. — Зачем живут собаки, лошадь, крыса — а в нем дыханья нет?{136}

— О ком вы говорите, госпожа? Я не нашел его портрета в альбоме. Где его фотография?

Женщина запрокинула голову и уставилась на меня безумными глазами. Высоко подняла руки над моей головой, набросила цепочку с медальоном мне на шею. Одной рукой затянула ее туже. Дыхание у меня перехватило; я впился ногтями в ее запястья и оттолкнул женщину от себя. Захихикав, она бросилась вон из комнаты, я последовал за нею в спальню: она уже зажигала свечу на книжной полке, заставленной всяким хламом. Я заметил, как она дрогнула и покачнулась перед золоченой рамой. Подойдя ближе, я изучил оправленный в раму глянцевый лист бумаги. Поначалу я ничего на нем не видел, но, постояв подольше и внимательно вглядевшись в него при мерцающем свете, я почти различил призрачный, еле уловимый силуэт.

— Это и есть ваш юноша? — спросил я, касаясь рамы. — Это он — молодой человек с картины Тициана?

— Тициан, — фыркнула она, теперь голос ее звучал вполне связно и здраво. — Он был молод, так? Еще девятнадцати не исполнилось. А какой красавчик. Я ношу ему цветы — его сияющему лику. Скоро я явлюсь на его зов. — Она содрогнулась, обняла себя руками за плечи. Обернулась ко мне, подергала себя за верхнюю пуговицу. — Прошу вас, расстегните воротник{137}…

Я помог ей расстегнуться, затем взял свечу, подвел Перу к постели, поставил подсвечник на прикроватный столик. Лицо ее было все в пятнах запекшейся крови: так сильно она себя исцарапала.

— Я быстро, — пообещал я.

А сам пошел в ее ванную комнату, швырнул в миниатюрную фарфоровую раковину маленькое махровое полотенце. Открыл один из латунных кранов и включил холодную воду. А пока ждал, покосился на свое отражение в зеркале. И снова вспомнил, что сплю; иначе как бы мне удалось разглядеть свое лицо в темноте ванной комнаты настолько отчетливо и как это отражение могло быть моим? Я не видел себя с тех пор, как попал в мотель, так что щетине удивляться не приходилось. Но с какой стати она так густа и отчего лицо у меня такое широкое? Неужели эти толстые губы — мои, как и эти крупные квадратные зубы, прямо-таки торчащие изо рта?

Нет, это все какая-то безумная галлюцинация, ведь только во сне мой облик может настолько измениться, чтобы уподобиться вурдалаку с картины Пикмана. Мне вспомнился Оскар — как две капли воды похожий на фигуру с полотна над его кроватью. Это всего-навсего бред сумасшедшего. И все-таки, когда я взялся за полотенце и отжал его, я ощущал прохладную влагу живо, как наяву. Вернувшись к Пере, я смыл с ее лица запекшуюся кровь. Она сидела на постели и неотрывно глядела на пламя свечи. Когда я закончил, она взяла у меня полотенце и прижала его к шраму у меня под глазом. Наши уста почти соприкасались, я чуял ее дыхание.

Выронив полотенце на пол, Пера приподняла подсвечник, удерживая его между нашими губами.

— Задуть свечу, — прошептала она. — Потом — задуть свечу{138}…

Мокрым от слюны языком я лизнул и затушил крохотный огонек. Взял подсвечник из ее рук, отставил на столик, потянулся расстегнуть последние пуговицы на ее рубашке. Мы сидели в глубокой темноте, и однако ж я видел ее вполне отчетливо; мне даже казалось, я способен разглядеть под тонкой кожей очертания черепа. Мы одновременно откинулись назад. Пера взялась за медальон у меня на шее и произнесла чье-то имя. Я жадно, нетерпеливо обнял ее тело и закрыл глаза. Я грезил сквозь грезы, и грезились мне темная кладбищенская земля и трупы, в ней погребенные. Какой пряный и острый запах исходил от почвы и ее обитателей! С этим ароматом смешивалось сладкое благоухание безумной девы в моих объятиях.

Когда же из ее окна на меня упал первый луч солнца, Перы рядом не было. Я подошел к окну посмотреть, откуда доносится пение, и заметил в роще фигуры, одетые смутным рассветным заревом. Я с криком выбежал из комнаты, кинулся наружу, задыхаясь, пересек грунтовку и ворвался в рощу. На крепком суку в петле болталось тело. Я рухнул во влажную траву.

Кто-то позвал меня по имени; я обернулся — передо мной стояла карга. Она направляла на меня свою фотокамеру и одобрительно качала головой. Проклиная ее, я вновь обернулся посмотреть на повешенную и на трех женщин, что стояли под ней и мелодично стенали. Внезапно рядом оказался Эблис: он тронул тремя пальцами мое лицо и радостно закивал. Затем он подскакал к дереву и проворно вскарабкался по стволу, словно в кафкианском кошмаре. Оскар и Филипп уже стояли под деревом: они поддерживали тело, пока Эблис перегрызал веревку. Труп рухнул вниз; три плакальщицы растаяли, слились воедино и облаком воспарили к невидимым веткам, откуда доносился вороний гомон. Я молча наблюдал, как тело несут к заводи и осторожно опускают в воду. Во сне я видел, как мертвая девичья рука собирает цветы, плавающие на поверхности рядом. Я вздохнул: она выбрала прелестный цветок и протянула его мне. Я подполз к самому краю озерца, потянулся за предложенным цветком, по случайности заглянул в воду и засмотрелся на сияющие сферы, что резвились и кувыркались под покойницей. На моих глазах одна бледная сфера всплыла поцеловать ее в затылок, затем зашевелила губами, словно зовя ее по имени. При этом нежном прикосновении моя лучезарно-прозрачная красавица улыбнулась, закрыла глаза и погрузилась в водные глубины.

Купол

Молли Л. Берлсон

Перевод А. Килановой

Рассказы Молли Л. Берлсон печатались в журналах «Eldritch Tales», «Crypt of Cthulhu» и «Bare Bone», а также в ряде антологий, в том числе «Сто внушающих ужас рассказов о чудовищах» (100 Creepy Little Creature Stories, 1994), «Сто леденящих кровь рассказов о вампирах» (100 Vicious Little Vampire Stories, 1995), «Сто наводящих страх рассказов о ведьмах» (100 Wicked Little Witch Stories, 1995), «Жуть! 365 страшных историй» (Horrors! 365 Scary Stories, 1998), «Таинственные истории» (Weird Tales, 2002), «Возвращение в мир Лавкрафта» (Return to Lovecraft Country, 1997).

Он катил на запад по Секонд-стрит и любовался облаком на вершине далекой горы. Чудный вид. Не зря он перебрался в здешние края с северо-востока. Совсем другое дело. Лучше. Намного лучше.

Бескрайнее бирюзовое небо, чистый воздух и местные жители — лишь несколько причин. Пустынное солнце клонилось к закату. Над асфальтом дрожало раскаленное марево. Чуть щурясь, Том осторожно повернул на Сальтильо-роуд.

Ему по-настоящему нравилось в Нью-Мексико. Природные красоты каждый день напоминали, что он сделал правильный выбор. Городок Сэнд-Рок был поистине землей обетованной для новоиспеченного пенсионера, мечтавшего укрыться от суровых северных зим.

Он наслаждался жизнью, несмотря на то что несколько раз в год приходилось выбираться за две сотни миль в большие магазины и моллы Альбукерке, Лас-Крусеса или даже Мидленда и Лаббока в Техасе. Том прекрасно обходился без криминальных новостей и дышал кристально чистым воздухом, если не принимать во внимание навозный душок в те дни, когда владельцы ранчо удобряли свои пекановые сады.

Довольный жизнью, он повернул налево на каменистую подъездную дорожку и остановил грузовик. Хлопнул дверцей, с усмешкой проследил за улепетывающим через лужайку зайцем, услышал хриплый крик большехвостого гракла. Лучшее место на Земле!

И тут он вспомнил о единственной ложке дегтя в этой бочке меда — огромном серебристом здании на восточной стороне города. Поговаривали, что в нем раньше хранили семена хлопчатника, да только Том в жизни не видел ничего подобного. Зловещее таинственное здание возвышалось на посыпанной гравием площадке. Гигантский купол было видно почти из любой точки города. Сейчас в нем торговали разношерстным мусором — коллекционными товарами, если верить вывеске, то есть ломаной мебелью, кипами выцветших портьер и занавесок в картонных коробках, старомодными игрушками, ржавыми велосипедами, тусклыми зеркалами и так далее.

Здание было огромным — добрых триста футов в поперечнике и больше сотни в высоту, насколько Тому было известно. Когда он стоял посредине, ему почему-то казалось, что его проглотил гигантский мерзкий жук.

Круглые стены изнутри были до середины выкрашены черным, а на самом верху открывалось что-то наподобие глаза. Как-то раз Том зашел в купол поглядеть на товары. Отверстие было открыто для вентиляции, но в нем виднелась только унылая серая пелена, поскольку собирался дождь.

Что было действительно странным, так это хозяин купола, молчун, который отвечал лишь на прямые вопросы, и то как можно более коротко. Том не знал, как его зовут, и не факт, что кто-то в городке знал. Старьевщик носил потрепанный комбинезон, стоптанные ботинки, рубашку в клетку, заношенную серую майку и традиционный для юго-запада красный шейный платок. Засаленный платок в темных пятнах, похоже, ни разу не стирали. На довольно крупной голове старик носил грязную соломенную шляпу, а его длинная неряшливая борода была такой же серой, как майка. За бородой можно было разглядеть разве что пару змеиных глаз, веки которых словно никогда не закрывались. Хотя, конечно, Тому всего лишь казалось, что старик никогда не моргает. Просто его веки усохли от возраста. Так ведь бывает?

Когда Том приехал в город, ему посоветовали заглянуть в купол, чтобы пополнить свою скудную обстановку. Том жил на социальное пособие и крошечную пенсию, так что брезговать не стал. Он приобрел за двадцать долларов покосившийся сундук для хранения инструментов и всякой всячины и остался им вполне доволен. Однако общаться с неразговорчивым, на грани грубости, стариком было не слишком приятно, и Том с радостью сбежал обратно на солнце. Он прожил в Сэнд-Роке уже почти год и перезнакомился с местными жителями. Порой играл в пинокль с ровесниками из дома престарелых. Как-то раз после игры его приятель Фил пригласил Тома на чашечку кофе. Они сидели за столиком рядом с буфетом и болтали о том о сем. Том между делом упомянул сундук, который приобрел в куполе.

— В этом жутком месте? Я и на милю к нему больше не подойду! — заявил Фил.

— Почему? — удивился Том.

— Пару лет назад я заглянул туда за инструментами и увидел, что старик скрючился над здоровенной старой книгой и что-то бормочет. Я подошел поближе и увидел на страницах странные рисунки и схемы. Хотел было разглядеть получше, но споткнулся о стул. Старик вскинулся, захлопнул книгу и засунул ее под стол.

— Да что ты говоришь!

— Вот то и говорю! И он так глянул на меня своими рыбьими глазами! Так что я туда не вернусь, даже если товар будут раздавать бесплатно.

Том допил остывший кофе, размышляя над услышанным.

Они немного помолчали, и Фил снова заговорил:

— Однажды дед сказал мне, что в этом месте якобы когда-то собирались члены странного культа. Обычно в Вальпургиеву ночь или канун Дня Всех Святых. С этими словами дед сплюнул через плечо, а это было на него совсем не похоже, ведь он вырос в баптистской семье.

Том завороженно слушал.

— Разумеется, это было уже после того, как семена убрали и устроили лавку, — продолжил Фил. — Думаю, с тех пор мало что изменилось.

По дороге домой Том заглянул на местный рынок. Он неплохо готовил и с удовольствием покупал свежеподжаренные перчики чили и местные специи. Блюда получались — пальчики оближешь. После ужина он устраивался с чашечкой кофе в кресле-качалке в зацементированном внутреннем дворе и слушал птиц и цикад. Иногда осматривал свой садик с несколькими пекановыми деревьями. Вдалеке неизменно маячил серебристый купол на фоне неба. Казалось, это нарост на теле города, огромный металлический волдырь, немой и зловещий. Том поворачивался к нему спиной и сосредотачивался на окружающей красоте.

В конце июля пришло письмо от внучки. Она собиралась в Сэнд-Рок проездом и спрашивала, можно ли у него переночевать. Том пришел в восторг. Он обожал эту прелестную малышку, которая только что закончила школу и направлялась на запад в колледж неподалеку от Финикса.

Все бы хорошо, но у него была обставлена только одна спальня из двух. Придется ехать в город за кроватью. Подержанная обойдется не так уж и дорого, да и в будущем она может пригодиться — на случай визита нежданного гостя.

На следующее утро после завтрака он сел в грузовичок и поехал в городской магазин подержанной мебели — нормальный магазин без купола и мрачного хозяина. Увы! Том не нашел кровати, подходящей для его внучки и его тощего кошелька. Он расправил плечи. Ничего не поделаешь, придется снова попытать счастья в серебристом куполе. В прошлый раз там был довольно неплохой выбор подержанных кроватей, а что до старого здания и его угрюмого владельца — какой от них может быть вред?

Купол был все таким же огромным, в нем было так же неприятно жарко и чуть сыро, хотя на улице стояла великая сушь. Пахло чем-то смутно похожим на мокрые солончаки на восточном побережье штата Мэн. Том шел по кривым заставленным проходам. Между стенами гуляло жутковатое эхо его шагов и голосов двух других покупателей. Как будто они находились под землей. Или на дне морском.

И с чего ему пришла в голову подобная чушь? Какое еще море в юго-западной пустыне! Хотя… Том кое-что читал о своем новом доме и немало удивился, узнав, что сотни миль от западного Техаса до Сэнд-Рока когда-то были дном великого пермского моря. Довольно мелкого, но все же моря.

Другие покупатели ушли, и воцарилась странная тишина, не считая эха его собственных шагов. Под гигантским куполом Том чувствовал себя лилипутом, у него даже случилось что-то вроде приступа клаустрофобии. Накатила паника, захотелось бежать. Выбраться отсюда. Спастись. Какая глупость! Он взял себя в руки и продолжил поиски.

Наконец он нашел кровати и склонился над одной из них, внимательно изучая. Весьма недурно! Белая кровать с розовыми цветами в изголовье и всего за сотню долларов вместе с пружинной сеткой и матрасом. Но самое приятное — кровать была чистой.

Сверху донесся ужасающий скрежет. Том в удивлении выпрямился и увидел, что «глаз» купола медленно открывается, словно диафрагма фотоаппарата. Небо в отверстии было черным, бездонным. Мрак клубился, и Тому показалось, что в жилистых кольцах туч что-то шевелится. Он знал, что небо не может быть черным. Было всего одиннадцать утра, и небо снаружи было ярко-голубым, как обычно.

Он закричал. Старик выскочил, словно из-под земли, жуком засеменил к стене, покрутил какие-то диски, и диафрагма закрылась.

Мертвенно-бледный, дрожащий Том стоял и смотрел на то место, где было отверстие. Старик скользнул к нему, растягивая зубы в щербатой улыбке. Впервые на памяти Тома он казался дружелюбным. И разговорчивым. Он сообщил Тому, что кровать продается со скидкой и стоит всего полсотни. Несмотря на испытанный ужас, Том порадовался выгодной сделке, поспешно сунул деньги старику и с его помощью погрузил кровать и матрас в грузовичок. При этом он обратил внимание на руки старьевщика — если это были руки. Темные, кожистые и перепончатые. Перепончатые! Наверное, Тому просто померещилось, а может, у старика какая-то редкая болезнь. Он вообще выглядит странным и больным. Том содрогнулся.

Вечером, сидя во дворе, Том размышлял о том, что видел — или думал, что видел, — в верхней точке купола. Наверное, это какой-то обман зрения. Солнце стояло высоко, лучи отразились от серебристого металла и на мгновение ослепили его. Именно так все и было. Том задрожал и обхватил себя руками, хотя было градусов тридцать пять.

В пятницу приехала внучка. Они отлично провели время. Том угощал ее острыми ароматными буррито, и они вместе предавались воспоминаниям во дворе. Утром она уехала, и он почувствовал себя намного более одиноким, чем раньше.

Ночью ему снились кошмары о черном небе, извивающихся щупальцах и запахе морского ила. Он проснулся в поту и отправился к холодильнику за стаканом холодной воды. Почему ему вообще такое снится? Не иначе из-за пережитого в куполе. Простой обман зрения, а жуткие чудовищные детали — лишь игра воображения.

Днем он возился в сарае, кое-что починил, потом полил пекановые деревья. Сходил в дом престарелых и сыграл пару партий в пинокль. Фила не было. Похоже, никто не знал, где он. Том наслаждался игрой, но в глубине сознания гнездились мысли о пережитом и о ночных кошмарах.

Он провел еще одну ужасную ночь, ворочаясь во сне. Ему снились древние чудовища и извивающиеся щупальца на горле. Он с криком проснулся и обнаружил, что простыня обвилась вокруг шеи. Утром Том решил положить конец своим страхам по поводу купола и того, что он якобы видел в его вышине. Он оделся, выпил чашку кофе, сел в грузовик и покатил к непомерно раздутой сфере.

Он остановил грузовик и обратил внимание, что на парковке никого больше нет, хотя был уже десятый час утра. Вышел из машины, аккуратно закрыл дверцу. Тихонько подкрался к двери здания и зашел внутрь. Он специально надел кроссовки, чтобы ступать как можно более бесшумно. В куполе, похоже, никого не было, ни покупателей, ни старика. Том прошел внутрь и посмотрел на потолок. Глаз был закрыт. И в этот миг раздались странные завывающие звуки, как будто кто-то пел на незнакомом языке. Голос становился все громче и громче, все выше и выше. Гортанный язык изобиловал невообразимыми гласными и согласными. К неблагозвучному пению присоединился скрежет, который Том уже слышал, на этот раз просто оглушительный. Том поднял взгляд и увидел клубящееся небо своих кошмаров. В чернильном мраке что-то извивалось, пытаясь проползти в купол через открытый «глаз».

Это было выше его сил. Он завопил и побежал, пробираясь сквозь всякий хлам. Упал, разбил лицо, после чего наполовину добежал, наполовину дополз до дверей. Оказавшись в безопасности за порогом, он обернулся, всего лишь раз, и то, что он увидел, он помнил до конца своих дней.

Наконец он добрался до дома и рухнул на кровать. Его трясло и тошнило. Он впал в некий ступор и спал без сновидений. На закате он проснулся. Ему полегчало, и он сел за стол обдумать утренние события. Он действительно это видел или всего лишь вообразил? Но с чего ему воображать нечто подобное? Он никогда не был фантазером, напротив, человеком практичным, не склонным к пустым мечтаниям. Выходит, он и правда это видел. Он содрогнулся, вспомнив представшее его глазам зрелище. Крик Тома вспугнул старика и вынудил его запустить механизм, который закрыл глаз.

Крик Тома помешал этой чудовищной твари проникнуть в наш мир.

Зима пришла и ушла. Том работал по хозяйству и ухаживал за пекановыми деревьями. Кошмары его больше не мучили, но ненавистное воспоминание порой всплывало наяву, и его пробирал страх. Местные говорили, что купол закрылся. На следующий день после визита Тома его двери заколотили, и со временем рекламные вывески пришли в негодность. Всякий раз, проходя мимо купола, Том невольно поглядывал на него. Купол стал каким-то приземистым, нестрашным и даже нелепым. Серебристый металл заржавел, и никто не подходил к дверям. Что случилось со стариком, никто не знал.

Но даже смутных воспоминаний Тому было достаточно, чтобы увериться: он действительно видел беспокойный клубящийся мрак, раздутые извивающиеся щупальца, действительно слышал шум прибоя у неведомых и темных берегов. Ярче всего он помнил запах, гнилостную вонь взбаламученного морского ила. Так пахнет то, о чем лучше не знать. В том отверстии и правда что-то было, что-то огромное и гибельное. Что-то древнее и безобразное, вызванное стариком, пытавшееся пробраться в наш мир, и если бы не крики Тома… Прежде чем отверстие со скрежетом закрылось навсегда, безымянный ужас свесил в него жилистые щупальца, обвил ими старьевщика и утянул с собою во мрак.

Роттердам

Николас Ройл

Перевод А. Килановой

Николас Ройл — автор романов «Двойники» (Counterparts, 1993), «Саксофонные грезы» (Saxophone Dreams, 1996), «Все дело в сердце» (The Matter of the Heart, 1997), «Режиссерская версия» (The Director’s Cut, 2000) и «Антверпен» (Antwerp, 2004), а также сборника рассказов «Бренность» (Mortality, 2006). Он опубликовал более ста рассказов в журналах и антологиях. Его рассказ в духе Лавкрафта «Возвращение домой» вошел в антологию Стивена Джонса «Мгла над Инсмутом» (Shadows over Innsmouth, 1994).

Прилетев в Роттердам, Джо первым делом направился к реке. Город без реки — что компьютер без памяти. Фотоаппарат без пленки.

Река была широкой и серой. Кусочек Северного моря.

Джо слушал трек «Роттердам» с альбома «Art Pop» группы Githead. В последний раз в Париже он слушал закольцованный сингл «Париж» группы Friendly Fires. Еще раньше в том же году, гуляя по берлинскому району Нойкёльн, закольцевал одноименный трек с альбома Боуи «Heroes».

Он выключил музыку. Не сработало. Иногда это срабатывает, иногда нет. Пыхтящий металлический поп Githead не вяжется с унылым речным пейзажем. Хриплый вокал отвлекает. Инструментальные композиции лучше.

Времени у него мало. Пара дней. Продюсер, Вос, ждать не станет. У этого американца полно дел, и Джо знал, что и без того надоел Восу своими бесконечными просьбами дать ему шанс написать сценарий или внести в фильм другую посильную лепту. Пока, по крайней мере, на сценарии стояло имя Джона Мейнза, и Джо еще повезло, что ему доверили рекогносцировку местности, пусть и за свой счет. Он надеялся, что приобретет какое-никакое влияние, если продемонстрирует готовность помогать, а то и найдет пару мест, которые не только понравятся Восу, но и позволят снять фильм в соответствии с видением самого Джо.

Он не стал себя баловать и выбрал дешевый отель, обращенный фасадом к Ньиве-Маас. Впрочем, эту реку из его номера на четвертом этаже почти не было видно, но, если вытянуть шею, можно было разглядеть характерный силуэт моста Эразма. Местные называли его Лебедем, но Джо казалось, что он больше похож на обглоданную вилочковую кость. У лебедей есть вилочковые кости?

Номер был обставлен аскетично. Может, палец и не испачкался бы, если провести им по стене или полу, но все было каким-то засаленным, с намеком на глубоко въевшуюся грязь. Джо быстро распаковал свою спортивную сумку и положил потрепанный томик «Затаившегося ужаса и других историй»{139} в бумажной обложке, изданный «Пантер букз», на прикроватный столик. Он проверил электронную почту и написал Восу, что прибыл в Роттердам и приступает к делу.

Он пошел в сторону центра. Вряд ли там найдутся подходящие места, но ему нужно было прочувствовать город. Он знал, что Роттердам совсем не то, что Амстердам или хотя бы Антверпен. Во время войны город был стерт с лица земли. Его возвели заново из любимых материалов двадцатого века — стекла и стали, но торгово-деловой центр вполне мог бы принадлежать центральным районам Англии или вымирающим франкоязычным городам Валлонии.

Он зацепился взглядом за фигуру наверху безымянного куба из хрома и дымчатого стекла. Руководствуясь не то гордыней, не то велением свыше, Энтони Гормли отлил множество слепков собственного тела{140} и как-то постепенно примелькался. Достаточно было доли секунды, чтобы узнать фигуру этого лондонского скульптора.

Рассеянно размышляя о том, что фигура Энтони Гормли делает на крыше офисного здания в Роттердаме, Джо пошел дальше. Он остановился у книжного магазина и, как обычно, изучил содержимое витрины, прежде чем зайти. Джо обожал книжные магазины. Его влекла их непредсказуемость. Его книга не всегда стояла на полках, но ведь порой она там была!

В этом магазине нашлось свежее голландское издание детективного романа Джо под названием «Амстердам». Он погладил обложку и ненадолго впал в задумчивость, как всегда в подобные моменты. Подумать только, что до экранизации еще так далеко — так далеко!

Выходя из книжной лавки, Джо заметил еще одну высокую прямую фигуру на плоской крыше блестящего безымянного здания в паре сотен метров дальше по дороге.

Когда Вос купил права на книгу, Джо решил, что экранизация не за горами, но одна задержка следовала за другой. У Воса был любимый режиссер, который отвергал всех предложенных сценаристов. Джо попросил своего агента показать Восу три полнометражных сценария, которые он написал в стол, но агент пояснил, что Вос и его режиссер ищут сценариста с хорошим послужным списком. Тогда Джо предложил написать сценарий по лавкрафтовскому «Псу»{141}, права на экранизацию которого также принадлежали Восу, но получил тот же ответ. Поэтому он и поехал в Роттердам искать подходящие пустыри и зловещие кладбища.

На Вестзедейке — бульваре, ведущем на восток от центра, — Джо наткнулся на Кюнстхал, художественную галерею из стекла и стали, на металлической террасе которой расположилось еще несколько Гормли в разных позах. Лежа, сидя, согнувшись пополам. За стеклянными стенами галереи виднелись другие фигуры. Две фигуры, отличавшиеся только размером, смотрели друг на друга сквозь стекло. Та, что внутри, казалась выше. Скорее всего, обман зрения.

Джо пропустил оригинальную выставку Гормли в Лондоне, когда чугунные слепки тела художника появились на крышах столицы. Оставив Кюнстхал за спиной, он заметил очередную фигуру на углу крыши Медицинского центра Эразма. Он поймал себя на том, что начал специально их высматривать. Вероятно, в этом и заключалась цель Гормли — изменить взгляд на мир. Залезть в голову и щелкнуть переключателем. Общественное искусство по своей природе вездесуще, неизбежно, навязчиво. Хорошо ли это? Действительно ли работы Гормли представляют собой «радикальное исследование тела как сосуда воспоминаний и источника преобразований», о чем Джо некогда прочел на сайте художника? Или они говорят лишь о нем? Лишь о Гормли? И даже если так, важно ли это? Говорит ли роман Джо лишь о Джо? И кто осмелится сказать, что эссе Лавкрафта ограничены его личным опытом?

Джо поднялся до середины Евромачты, когда у него зажужжал телефон. Пришло сообщение от Воса. Вечером в Роттердам приедет Джон Мейнз, сценарист. Вос посоветовал им встретиться, обменяться идеями.

Джо нахмурился. Он поднялся до верха и вышел на смотровую площадку, но, вместо того чтобы спокойно любоваться панорамой города, то и дело поглядывал на вездесущую фигуру, примостившуюся на перилах над его головой. Он пытался придумать, как избежать встречи с Мейнзом. Он потерял телефон и не получил сообщение Воса. Детский сад. У него не было времени. Еще хуже.

Он взглянул на запястье. Оставалось еще несколько часов.

У подножья Евромачты Джо нашел пустое пожарное депо и заглянул в запотевшие окна. Посреди бетонного пола лежал перевернутый красный пластмассовый стул. Рядом с ним валялся одинокий ботинок. Джо сделал пару снимков и пошел дальше. Примерно в километре к северу начиналась Ньиве-Бинненвег, полная независимых музыкальных магазинов, дизайнерских бутиков, типографий и секс-шопов. На этой длинной улице, протянувшейся с востока на запад в западной части города, можно сделать отличные кадры. В начале улицы Джо сфотографировал собачью парикмахерскую «Doggy Stijl»[7]. По соседству располагался магазин с менее двусмысленным названием «Fetish Store»[8]. Несколько лавок пустовали. Чем больше он удалялся от центра, тем больше было закрытых магазинов, а также лавок со всякой экзотической едой и сомнительных заведений, торгующих дешевыми чемоданами и рулонами пестрого линолеума.

Со времен Лавкрафта порт Роттердама вырос и стал крупнейшим в Европе. Джо не задавался вопросом, почему покойный автор выбрал его местом действия своего рассказа. Вряд ли Лавкрафт бывал в Голландии. Описания Голландии вообще и Роттердама в частности были настолько общими, что могли бы относиться к любому портовому городу. Спасибо Восу уже за то, что он решил снимать фильм в Роттердаме, а не в Халле, Харидже или даже на восточном побережье США.

Джо продолжал идти на запад и оказался в одном из портовых районов. Холодная длань Северного моря запустила свои обрубленные пальцы в пустырь, исчерченный заброшенными рельсами. Старинные пакгаузы порядком обветшали в здешнем сыром климате. Новые здания из гофрированного металла, размером с футбольное поле, распластались среди жесткой травы и неистребимых желтых цветов. Между одним из этих безымянных зданий и концом длинного узкого канала со свинцовой водой валялись ржавые механизмы, похожие на брошенный конструктор, — тросы, шарнирные соединения, лебедки, шкивы. В любом другом месте города они сошли бы за образчик современного искусства, здесь же были артефактами механизации былых времен. В двадцать первом веке они годились разве что на реквизит для фильма ужасов.

Работы Лавкрафта не раз экранизировали, порой успешно, и отнюдь не только Стюарт Гордон{142}. Хотя, конечно, в основном он. Джо в точности не знал, какой фильм собирается снимать Вос — артхаусный или коммерческий. Опустив фотоаппарат, он заметил за механизмами какую-то тень.

Испытав прилив адреналина, он вытянул шею, но ничего — и никого — не увидел.

Джо в замешательстве пошел прочь. Вдали заскрежетал переключаемой передачей контейнеровоз, выполняя сложный разворот. Чуть слышно пищал сигнал заднего хода другой машины, заезжавшей на погрузочную площадку.

До того как в 2005 году с уличной проституцией было покончено, Кейлевег была центром портового квартала красных фонарей. Если бы Джо не прочитал об этом накануне поездки, нипочем бы не догадался. На Кейлевег практически не было признаков жизни. Вдоль улицы выстроились серые коробки складов и заброшенные конторы, занимавшиеся экспортом и импортом. Из трубы завода рядом с главной дорогой тянулся грязный шлейф сернистого дыма. Джо обратил внимание на обшитое голубым гофрированным металлом здание чуть дальше по Кейлевег. Придорожную стену украшало христианское граффити: «JEZUS STIERF VOOR ONS TOEN Wij NOG ZONDAREN WAREN»[9]. Главный вход в здание находился за высокими воротами. Высокими, но вполне преодолимыми. Джо подошел к грязным окнам и заглянул внутрь, приставив ладонь к глазам козырьком. Обычная история: перевернутые стулья, стол без ножек, компьютерный монитор с разбитым экраном, сдернутые со стены жалюзи. Перекрученные голубые рейки жалюзи торчали во все стороны, как некая постэкологическая растительность.

Неплохое место для съемок.

Как и пустырь с заброшенными рельсами вдоль Вир-Хавенс-Страт.

Джо медленно пошел обратно в город, фотографируя подходящие места. Он снял даже несколько ветряных мельниц, на случай если Воc захочет угодить любителям традиций.

Он вернулся в гостиницу, принял душ и проверил почту. Воc написал, где и когда будет ждать Джон Мейнз. Джо изучил карту, вышел из гостиницы и направился на север до Ньиве-Бинненвег, на которой повернул налево. На перекрестке с Гравендейквал, где машины ныряли в гулкий переезд под Ньиве-Бинненвег, он зашел в «Dizzy Jazzcafé» и заказал бельгийское коричневое пиво. Быстро осушил бокал, повертел в руках бирдекель и заказал вторую порцию. Посмотрел на часы, осушил второй бокал, встал. Голова закружилось, пришлось ухватиться за спинку стула. Джо запоздало вспомнил, что бельгийское коричневое пиво — чертовски крепкая штука.

В двух кварталах дальше по Ньиве-Бинненвег находился Хемрадсингел — большой бульвар с каналом посередине. Джо встал на широкой зеленой набережной лицом к каналу, спиной к бару, где он должен был встретиться с Мейнзом. Выпрямился и глубоко вдохнул. Ему нужно было успокоиться.

— Джо! — вкрадчиво окликнули над ухом.

Он развернулся. На траве кто-то стоял, чуть расставив ноги и опустив руки. В огнях баров и клубов на ближней стороне улицы виднелся только темный силуэт; света фонарей на дальней стороне канала было недостаточно, чтобы разобрать черты лица.

Джо застыл на месте, напряженно вглядываясь. Фигура не шевелилась.

Затем из-за нее вышла тень. Человек.

— Джо! — с легким шотландским акцентом повторил незнакомец. — Не хотел вас напугать. Вернее, хотел, но… Не правда ли, забавные штуки?

Он указал на чугунный слепок, из-за которого вышел.

— К тому же их всегда можно переплавить во что-то новое. Джон Мейнз.

Он протянул руку.

— Джо.

Он все еще чувствовал некоторое замешательство.

— Я знаю.

Мейнз лукаво улыбнулся. Он был примерно одного роста с Джо. Слегка асимметричное лицо казалось то очаровательно наивным, то неприятно хитрым.

— Насыщенный день? — спросил Мейнз, откидывая темные волосы с глаз.

— Угу.

— Когда вы прибыли?

— Сегодня утром.

— На чем?

— На самолете.

— Идем?

Мейнз указал на дальнюю сторону канала.

Они перешли через канал, и Джо первым вошел в бар. В динамиках на стенах грохотала рок-музыка. Они сели за высокий стол в небольшой кабинке, и бармен принес пиво. Джо наблюдал за Мейнзом, который, в свою очередь, разглядывал парней в соседней кабинке. Интересно, на кого они похожи со стороны? Заметна ли разница между ними? Можно ли разглядеть драгоценный послужной список Мейнза невооруженным глазом?

Мейнз обернулся, и Джо пришлось отвести глаза. Сценарист что-то сказал, но Джо не расслышал и попросил повторить.

— Я сказал, что пока не заселился в гостиницу.

— Сейчас далеко не разгар сезона, мест полно.

— Да.

Мейнз отпил из бокала.

— Почему вы не поехали на поезде? Или на пароме?

— Что?

— Самолеты загрязняют природу. Тем более расстояние совсем невелико.

— Самолетом было дешевле.

— Это сиюминутная выгода. Надо думать о будущем.

Джо посмотрел в его глаза, похожие на темные блестящие бусинки, как у птицы. На губах Мейнза играла полуулыбка.

— Итак, что вы для меня нашли? — спросил Мейнз.

Джо помедлил. Может, уточнить, что он работает на Воса? Хотя какая разница, все равно ему не платят. Он уже собирался ответить, когда Мейнз снова заговорил:

— Джо, я знаю, вы хотели сами написать этот сценарий, но нам надо работать вместе.

— Да, конечно, — крикнул Джо во внезапной тишине между песнями.

Парни из соседней кабинки посмотрели на них. Джо выдержал их взгляд и повернулся к Мейнзу.

— Конечно, — повторил он. — Вот, смотрите.

Он протянул Мейнзу телефон, на который делал фотографии, и Мейнз пролистал их.

— Прекрасно.

Судя по тону, он вовсе так не считал.

— Пожалуй, я рассчитывал увидеть нечто более атмосферное.

Джо постарался сдержать раздражение:

— Наверное, немцы об этом не думали, когда бомбили этот город к чертовой…

Он умолк.

В бар вошла очередная компания молодых парней. Джо не слишком разбирался во внешних признаках принадлежности к той или иной социальной группе, тем более в чужих странах, но заподозрил, что Мейнз притащил его в гей-бар. Один из новоприбывших посмотрел на Джо, перевел взгляд на Мейнза и внимательно изучил татуировки на предплечьях шотландца.

— Есть хотите? — спросил Мейнз.

— Я с утра ничего не ел.

— Давайте поищем, где перекусить.

Они встали со стульев, и у Джо снова закружилась голова. Ему действительно нужно поесть, и как можно скорее.

Они зашли в тайский ресторан. Джо улыбнулся официантке, но она не сводила глаз с Мейнза.

— Я вам вот что скажу. В ваших интересах написать приличный сценарий, — с нажимом произнес Джо, пока официантка наливала им очередное пиво «Singha». — Не какое-нибудь дерьмо.

Мейнз засмеялся.

— Я не шучу. Например, каким будет время действия? Наши дни?

— Время не играет роли. Эта история могла произойти когда угодно. Уверен, вы считаете так же. Кладбищенские воры всегда плохо кончают.

— Я надеюсь, это не дурацкий костюмированный фильм?

— Я же говорю, это история вне времени.

— Да чтоб вас!

Выходя из ресторана, Мейнз сунул чаевые прямо в руку официантки, и Джо показалось, что она сжала его кисть в ответ.

Джо хотелось одного — выпить пару стаканов воды и завалиться спать, но у Мейнза были другие планы. Он недавно прочитал о каком-то клубе рядом с Центральным вокзалом и непременно хотел его посетить.

— В меня больше не влезет, — поморщился Джо.

— Да ладно тебе. Это новый клуб, и я хочу на него посмотреть. Не могу же я пойти один!

«Почему? — хотелось крикнуть Джо. — На кой хрен я тебе сдался?»

Но он лишь ссутулился, уступая.

— Вот и славно! — Мейнз хлопнул его по спине. — Молодчина! Идем!

Они шли по улицам, уклоняясь от велосипедистов. Джо знал, что совершает ошибку, но еще не знал, насколько большую.

Они дошли до Вест-Крёйскаде. Ночной клуб «WATT» располагался между сквером и азиатским ресторанчиком. Рядом с клубом было припарковано несколько десятков велосипедов. Посетители сплошной рекой текли в клуб под неусыпным надзором вышибал. Джо и Мейнз вошли в двери.

Они расположились у барной стойки в ожидании, когда их обслужат.

— Стаканы изготовлены из утильсырья, — сообщил Мейнз.

— Угу, — буркнул Джо.

Бармен откупорил две коричневые бутылки и наполнил два пластиковых стакана.

— Для смыва в туалетах используется дождевая вода, — продолжил Мейнз.

— Потрясающе, — с подчеркнутым равнодушием произнес Джо.

— Все лампочки светодиодные. Возобновляемые источники энергии.

— Ты поэтому сюда рвался?

На лице Джо застыла гримаса отвращения.

— Но самое замечательное вот что…

Мейнз повернулся и указал на танцпол, случайно коснувшись плеча соседки, которая обернулась и уставилась на Мейнза и Джо.

— Совершенно новая концепция, — продолжил Мейнз, не обращая внимания на девушку, которая в конце концов отвела взгляд. — Экологически чистый ночной клуб. Танцующие вырабатывают энергию для освещения танцпола.

Джо сосредоточился на том, чтобы сохранять вертикальное положение. Он отпил немного пива из своего стакана из переработанного пластика и вспомнил кое-что, сказанное Мейнзом в ресторане.

— Ты сказал, что кладбищенские воры плохо кончают.

Джо посмотрел на Мейнза, который сидел с непроницаемым лицом.

— Но разве адаптация книги мертвеца без его разрешения — не разграбление могилы?

Джо допил пиво.

— Конечно, я и сам написал бы сценарий, если бы мне дали шанс, и все же, все же…

Мейнз посмотрел Джо в глаза, и на мгновение Джо показалось, что он одержал верх над сценаристом.

— Мне больше нравится считать это повторной переработкой, — наконец сказал Мейнз.

Джо секунду-другую смотрел в его глаза-бусинки.

— У меня есть идеи, — произнес он с видом человека, который признал поражение, но все же припрятал пару козырей в рукаве.

— Например?

— Майк Нельсон{143}.

— Художник-инсталлятор?

— Он много работает с заброшенными зданиями, а Воc советовал уделить им особое внимание. И к тому же Нельсон обожает Лавкрафта. Даже назвал одну свою инсталляцию «Памяти Говарда Ф. Лавкрафта». Пусть в данном случае он всего лишь процитировал посвящение из рассказа Борхеса{144}, но разве стал бы он это делать, не будь он поклонником Лавкрафта?

— И что ты предлагаешь?

— Пригласить его в качестве художника-постановщика. Я говорил об этом с Восом. Знаешь, что он ответил? «Художник-постановщик должен быть прежде всего постановщиком, а не художником».

Мейнз, похоже, решил сменить тему:

— Если не ошибаюсь, Вос приобрел права на экранизацию твоего романа?

Джо кивнул.

— Ты же понимаешь, что успешная экранизация Лавкрафта увеличит шансы на экранизацию твоей книги?

Джо еще раз кивнул.

— По ней можно снять отличный фильм, — добавил Мейнз.

— Ты ее читал? — не удержавшись, спросил Джо.

— Вос дал почитать.

Джо переполняли противоречивые чувства. Если Вос дал Мейнзу почитать его книгу, возможно, он хочет, чтобы тот адаптировал ее для кино, и хотя Джо предпочел бы написать сценарий самостоятельно, в конечном счете главное — увидеть фильм на большом экране, чье бы имя ни значилось в титрах.

Неожиданно для самого себя Джо взял еще пару пива. Какого черта, он уже и так мертвецки пьян! Он повернулся, чтобы передать стакан Мейнзу, но сценариста рядом не оказалось. Спина его куртки мелькала в толпе — он пробирался на танцпол.

Джо уставился на стаканы в своих руках.

Остаток вечера засосало в водоворот грохочущей музыки, пульсации в висках, мигающих огней. Джо пожимал кому-то руки, что-то кричал, видел какие-то силуэты. Время стало резиновым, ощущения отрывочными, восприятие — обманчивым. Бредя обратно в гостиницу, он ощущал такую обособленность от остального мира, что казался себе то непомерно огромным, то крошечным по сравнению с окружающими предметами. Но в основном он ничего толком не сознавал. Бывали, впрочем, и мгновения ясности, словно кадры из забытого фильма. Гигантский белый лебедь моста Эразма, сияющий на фоне ночного неба. Каблук, застрявший между трамвайных рельсов именно в тот миг, когда первый утренний трамвай со скрежетом вывернул из-за поворота. Гостиничный номер. Джо прислонился к закрытой двери, не понимая, как здесь оказался. Он смотрел на свое отражение в зеркале туалета, не вполне уверенный, что это действительно его отражение. Он напомнил себе, что именно так должен выглядеть пьяница, и принялся пить воду из-под крана. Наконец он лег в кровать, глядя на дверь, и ему привиделась очередная чугунная фигура Энтони Гормли. Истукан стоял в его комнате спиной к двери.

Джо медленно просыпался в липкой паутине страха и отрицания. В его голове мелькали образы прошлой ночи. Татуированная плоть, стробоскопы, алые вспышки. Кто-то схватил его за пах. Полный рот зубов. Пульсирующие светодиодные огни кинетического танцпола. Мост Эразма. Фигура Гормли в гостиничном номере.

Через открытое окно доносился гул машин и катеров. Город просыпался.

Зная, что скоро предстоит искупать свои грехи в обнимку с унитазом, Джо посмотрел на дверь. Фигуры, которая привиделась ему перед сном, там не было, и все же в том углу комнаты что-то было неладно. Он закрыл глаза, но тут же открыл их, чтобы голова перестала кружиться. На стене было что-то, чего там не должно было быть. К горлу подкатило, и Джо выбрался из кровати, совершенно голый. Чтобы попасть в туалет, нужно было протиснуться между изножьем кровати и противоположной стеной. Дверь была дальше, слева. На полу что-то лежало, не то манекен, не то кукла в человеческий рост, не то детский рисунок ржаво-красной краской. Пол, стены и изножье кровати были сплошь забрызганы красной краской, но Джо было нужно в туалет. Он склонился над унитазом, против воли вспоминая, что лежало на полу. Ему хотелось одного — выблевать все лишнее, прочистив организм. Когда его вывернуло во второй раз, в лобной части сгустился маленький комочек боли. Через несколько мгновений боль набрала силу. Джо знал, что должен выйти из туалета и еще раз посмотреть на пол между стеной и изножьем кровати, но ему не хотелось этого делать. Он был испуган и не понимал, что происходит. Должно быть, это просто рисунок, а может, там и вовсе ничего нет, обычная галлюцинация, как та фигура перед сном.

Джо повернулся и выглянул за дверь туалета. Среди фиолетовых и синих ромбов пестрого постельного покрывала ясно виднелись потеки и брызги грязно-коричневого цвета.

С колотящимся сердцем Джо подполз к двери и заглянул за угол. Он несколько секунд смотрел на то, что лежало на ковре, после чего вернулся в туалет и его вывернуло еще раз.

Он вспомнил, как Мейнз в начале вечера говорил, что пока не заселился в гостиницу. Они вернулись вместе? Или Мейнз пошел следом и он — Джо — впустил его? Или Мейнз вломился в его номер? Фигура, которая привиделась Джо, была сценаристом, а не очередной чугунной копией Гормли? Или Мейнз уже валялся на полу, когда Джо лег спать, и это сделал тот чугунный истукан?

Нелепая идея, но не более нелепая, чем предполагать, будто это Джо исполосовал тело сценариста ножом. В нем было сложно узнать не только Мейнза, но человеческое существо вообще. В жилах почти не осталось крови, вся она впиталась в ковер и покрывало или забрызгала стены артериальным узором.

Джо осмотрел свои руки. Чистые. Возможно, слишком чистые. На теле не было никаких следов.

Джо тщательно оделся. Осторожно обошел тело, вышел из номера и спустился на первый этаж. Выходя из гостиницы, он взглянул на администраторов за стойкой, но они даже не посмотрели в его сторону.

Он шел на запад по Ньиве-Бинненвег, пока не отыскал нужные магазины, и вернулся в гостиницу с рюкзаком, в котором лежали крепкая ножовка, зазубренный нож, чистящие средства, обтягивающие резиновые перчатки и большой рулон герметизируемых пакетов для заморозки. Стоя перед зеркалом в лифте гостиницы, он представлял, каким его видели парни в баре, когда он кричал на Мейнза. Вспомнил официантку в ресторане, которая подошла к их столику, как раз когда Джо задал Мейнзу жару, и девушку у барной стойки в «WATT». Что было дальше, Джо не помнил. Он мог натворить что угодно, и кто угодно мог это видеть.

Лифт прибыл на четвертый этаж с металлическим звоном. Джо вышел и прошел несколько шагов до своего номера. Оказавшись внутри, он вывалил содержимое рюкзака и разделся до трусов. Он засунул свой айпод под резинку трусов и вставил наушники в уши. Закольцованный «Роттердам» группы Githead. Если он больше никогда не сможет слушать Githead — так тому и быть. Точно так же он не может больше слушать «Astral Weeks» — после болезненного расставания с Мэри из Донегола — или Cranes. Он был на концерте Cranes в Клэпеме перед смертью отца и с тех пор, какой бы их альбом ни ставил, мгновенно возвращался в то утро, когда мать позвонила, чтобы сообщить ужасную новость.

Джо убрал с дороги полотенце и коврик для ванной, затащил тело в туалет и засунул в ванну, не слишком беспокоясь о потеках крови на полу и стенке ванны. Он встал над ванной с ножовкой в руке и внезапно представил, как Вос мог бы снять его сейчас с точки зрения трупа. Джо помедлил, взял полотенце и закрыл им голову и верхнюю половину туловища Мейнза.

Для начала нужно было срезать остатки одежды. Он бросил их в раковину и начал пилить левое запястье под татуировкой. Встретив сопротивление, ножовка легко рассекла плоть. Кровь потекла из разреза к кисти, и у Джо заскользила опорная рука.

«Какой прекрасный день!» — раз за разом восхищалась вокалистка в наушниках.

На лучевую кость ушло не меньше пяти минут, и еще около минуты на локтевую. Отняв одну из кистей, Джо испытал своего рода мрачное удовлетворение, но от усилий весь взмок, и у него болела голова. В состоянии обезвоживания он не мог себе позволить тратить драгоценную влагу на пот.

Он знал, что впереди еще много работы, и, если он будет — из страха — откладывать самую сложную часть, это делу не поможет. Он присел на пол туалета, чтобы немного отдышаться. Джо знал, что ему предстоит предпринять. Это необходимо, чтобы выжить.

«Какой прекрасный день!»

Передохнув, Джо побрел к ванне. Он перегнулся через бортик и отвел край полотенца, чтобы открыть шею. Прижал зазубренный край ножовки к нежной коже под кадыком. Чуть надавил, и зубья впились в кожу. Выступили алые бисеринки крови. Джо приналег на пилу и вытянул руку. Взад и вперед, взад и вперед. Свободная рука, которой он упирался в грудь, то и дело соскальзывала.

Это заняло несколько минут. Он не смотрел на часы. Казалось, прошла целая вечность. Джо на ощупь запихал голову в пластиковый пакет из магазина на Ньиве-Бинненвег, перевязал горловину шнурком Мейнза — вот оно, повторное использование! — и сунул мешок в раковину.

Теперь будет легче. Просто безымянный труп.

«Какой прекрасный день!»

За следующие пару часов Джо не раз хотелось опустить руки. Подобное занятие бесчеловечно. Если он доведет дело до конца, то утратит право называться человеком. Даже если его не посадят, ему больше не знать покоя. И все же каждый раз он говорил себе, что твердо намерен выжить. Да, он совершает преступление, но это единственное преступление, в причастности к которому он уверен.

Уборка помещения заняла больше времени.

Ближе к вечеру Джо спустился к стойке регистрации, чтобы заплатить по счету. Рюкзак висел за спиной, раздувшаяся сумка, с которой он приехал, — на плече. Оказавшись на улице, Джо остановился и обернулся. Он пересчитал этажи и нашел свое открытое окно. Повинуясь импульсу, Джо направился обратно к гостинице. Между мостовой и стеной отеля была неухоженная клумба. Джо поставил ногу на край клумбы, якобы чтобы завязать шнурок, и вгляделся в проплешины между кустами. В глубине клумбы, среди прочего мусора, под стеной лежала разбитая коричневая бутылка. Джо ухватил ее за горлышко, сунул в наплечную сумку и пошел прочь.

На пустыре в конце одного из доков за Кейлевег, вдали от посторонних глаз, он развел небольшой костерок из мусора местного происхождения. Когда огонь немного разгорелся и занялись древесные отходы, собранные рядом с доком, Джо вытащил из сумки порванную и пропитанную кровью одежду Мейнза. Он бросил тряпки в огонь и добавил к ним бумажник Мейнза, из которого уже извлек все полезное. Разбитую бутылку — может, пивную бутылку из «WATT», а может, и нет — он зашвырнул в док.

Самое главное осталось позади. Удовлетворенный, Джо оставил костер догорать и пошел обратно в центр. Рюкзак по-прежнему давил ему на плечи своей тяжестью.

На автобусной остановке напротив одной из вездесущих фигур Энтони Гормли, которая несла караул на крыше какого-то здания, Джо поймал автобус в Европорт и сел на паром в Халл по билету Мейнза. Он подумал, что сценарист его бы одобрил. Контролеры проверяли не только билеты, но и паспорта, чего Джо не предусмотрел. У него подскочил пульс, на лбу выступила испарина, но проверка оказалась весьма поверхностной, и Джо жестом пригласили на корабль. Он устроился на корме и с облегчением сбросил рюкзак. До отплытия оставался час. Он смотрел, как темнеет небо и разгораются цветные огни порта, набирая силу и глубину. Огромные ветряные турбины медленно крутились в легком бризе, словно вентиляторы, охлаждающие раскаленный пустынный воздух инопланетного города будущего. Гигантские краны, присевшие над доками, напоминали насекомых-мутантов, которые возвышались над крошечными человеческими фигурками, перебегающими от одного конуса оранжевого света к другому. Высокие и тонкие факельные вышки казались жертвенными свечами, посвященными неведомому богу. Вдали светились спальные кварталы на окраине города. Жизнь продолжалась.

Скоро паром снимется с якоря и заскользит мимо фантастических верфей и портальных кранов, огромных хранилищ и плавучих причалов. Он медленно оставит позади эти низинные видения и войдет в холодную реальность Северного моря, где никто не услышит тихий всплеск за бортом в одинокие ночные часы.

Манящий Провиденс

Джонатан Томас

Перевод А. Килановой

Джонатан Томас — автор множества рассказов, опубликованных в «Fantasy and Terror», «Studies in the Fantastic» и других журналах. Его первый сборник рассказов, «Истории из большого черного дома» (Stories from the Big Black House, 1992), стал букинистической редкостью; второй сборник, «Ночной зов и другие истории» (Midnight Call and Other Stories), был опубликован в 2008 году издательством «Hippocampus Press».

Еще месяц назад Джастин полагал, что никогда не вернется сюда, но вот он здесь — тридцать лет и несколько зашедших в тупик карьер спустя — ни больше ни меньше как «почетный выпускник». Память его не подвела — комната и вправду напоминала больничную палату с выкрашенными в унылый стерильно-белый цвет, подобно множеству других галерей, стенами. Выставка фотографий Джастина «Обреченная красота: последнее слово» приехала в Провиденс на две недели, прежде чем отправиться в Бостон и Филадельфию.

Начав с простых фотографий покосившихся красных амбаров, со временем он стал снимать через поляризационный фильтр мелкозернистые, обработанные нитратом серебра изображения чарующих пейзажей, зданий и деревушек, предназначенных под снос. Его работы задели чувствительную струнку общественного сознания, принеся Джастину гранты, статьи в «Нью-Йорк таймс», интервью на Национальном общественном радио и контракты на съемку календарей. Меж тем ирония организации выставки в здании, построенном на месте прелестного особняка, явно ускользнула от профессоров, съехавшихся выпускников и студентов, благослови, Боже, их неиспорченные сердца. Если альма-матер хочет выставить его напоказ как успешного выпускника, он как-нибудь переживет поток славословий. Да, здание факультета искусств Листа за прошедшие годы совсем не изменилось, разве что призрак Говарда Филипса Лавкрафта вряд ли явится сегодня вечером.

По правде говоря, Джастин больше не бывал в здании после того случая. Он работал в кампусе ночным сторожем в счет платы за обучение и с тех пор отказывался нести вахту в этом здании, даже не скрывая почему. А что толку скрывать? Он видел то, что видел, и юношеский максимализм подсказывал ему резать правду-матку. Да, он действительно изучал биографию Лавкрафта для своей диссертации по сравнительному литературоведению, посвященной писателям-фантастам с местным колоритом, и знал, что старинный особняк Лавкрафта выдернули с корнем и перетащили вверх по холму{145}, чтобы освободить место для здания Листа. Нет, он не был под кислотой, как утверждали скептики, изобретающие «разумное объяснение» любому контакту со сверхъестественным. К счастью, в те годы подозрения в употреблении наркотиков не делали человека парией, иначе вся университетская братия перессорилась бы. Довольно и того, что во всех пересказах, которые Джастин краем уха слышал на вечеринках, фигурировал ЛСД; еще неприятнее было напрямую выслушивать все ту же историю про «одного торчка» от незнакомых собеседников.

В любом случае Джастин не был под наркотиками и прекрасно запомнил, как все было. Примечательно, что призрак повел себя, в точности как ему полагалось. В полночь Джастин обходил здание дозором, облачившись в мешковатую синюю форму, и вошел в ту самую комнату, где через много лет устроили выставку его работ. Рельсовые светильники были выставлены на минимальную мощность и едва рассеивали мрак; окон в помещении не было.

Из темноты кто-то вылетел и чуть не столкнулся с Джастином, но в последний момент развернулся и быстро зашагал прочь. Джастин разинул рот и встал как вкопанный. Нарушитель еще раз подошел к нему и умчался. Со второго раза Джастин разглядел короткие волосы с пробором слева над высоким лбом, тонкие губы — рот казался маленьким при сопоставлении с внушительным подбородком — и сухопарую фигуру в костюме тридцатых годов, белой рубашке и черном галстуке. Сходство с фотографиями Лавкрафта на пожелтевшей газетной бумаге, сделанными в неформальной обстановке, было бесспорным.

Выражение лица выходца с того света, как и его стремительная походка, говорило о смятении и ужасе. Вполне естественно для человека, который оказался в унылом зале вместо своей уютной гостиной, для человека, который никогда не верил в потусторонний мир и вот внезапно стал одним из его обитателей. Дрожа, Джастин достал фонарик из чехла на поясе и кротко (он надеялся, что еще и сочувственно) спросил: «Что вы здесь делаете?»

Звуковые волны, должно быть, развеяли сгусток эктоплазмы. Взволнованный Лавкрафт больше не появился из тени. Мечущийся луч фонарика подтвердил, что в галерее никого нет. Джастин выскочил за дверь как ошпаренный и остановился, лишь чтобы запереть замок дрожащими руками. На этом его единственное столкновение с мистикой закончилось.

На открытии не было никого из его педагогов или однокашников. Вот и прекрасно! Вряд ли ему придется выслушивать городские легенды о себе самом. Однако из-за бесплатного вина бесчисленные выпускники — степенные и немолодые или неприлично юные — то и дело заводили с ним нудные запанибратские беседы. Джастин сердечно благодарил собравшихся за пустые похвалы, даже когда какая-то похожая на цаплю вдова с энтузиазмом пожала его руку и воскликнула во весь голос: «Какие милые картинки!» Он не видел смысла скрывать, что живет в горах Катскилл и не собирается на завтрашний «важный матч» с Принстоном, потому что терпеть не может американский футбол. Или что он остановился на Бенефит-стрит в викторианской гостинице типа «ночлег и завтрак» — в точности такой старомодной и претенциозной, как можно подумать, хотя и чрезмерно роскошной, на его вкус. Он путешествует с семьей? О нет, он дважды впопыхах женился и на досуге развелся. «У нас оказались кардинально разные стандарты и ценности, — пояснил он, — но разошлись полюбовно. Бывшим женам хватило совести не вымогать алименты. К счастью, детей у нас нет!» Не казался ли Джастин слишком грубым? Какая разница, лишь бы не пришлось слушать, как подвыпившие родители хвастаются достижениями своих отпрысков. В конце концов, он и сам налегал на вино и уже начал мечтать, чтобы призрак Лавкрафта явился и заставил этих обывателей прикусить языки.

А вот и человек, с которым Джастину нужно переговорить! Доктор Палаццо, глава факультета изобразительных искусств, обласканный журналом «ARTnews» и его глянцевыми собратьями, вошел в двери в сопровождении таких же разряженных гостей. Коренастый доктор Палаццо, облаченный в бирюзовый костюм-тройку с желтым галстуком и щеголяющий волнистой серебряной шевелюрой, слишком роскошной, чтобы быть натуральной, производил впечатление нахрапистого дельца. Он хотя бы карандаш когда-нибудь в руки брал? Не живописец, а какой-то губернатор оккупированных территорий! Джастин собрался с духом и растянул губы в улыбке. Он в последний момент согласился втиснуть эти две недели в маршрут выставки в обмен на оплату проживания. В противном случае фотографии отправились бы на склад в Бостоне или Филадельфии, а Джастину как раз надоело бездельничать дома. В изобилующих опечатками электронных письмах директор галереи уверяла, что компенсация будет перечислена, как только Палаццо поставит подпись, но после целого дня в городе Джастин хотел лично в этом удостовериться.

Джастин отловил Палаццо и представился. Палаццо без особого энтузиазма поздравил его с открытием выставки. Он явно спешил перейти к разговору с более важными собеседниками. Джастин максимально тактично изложил свое дело, размышляя о том, что обсуждаемой суммы не хватило бы и на один ботинок этого надутого щеголя. Палаццо отмахнулся, посоветовав обсудить деньги на мелкие расходы с директором галереи.

— Она направила меня к вам, — с едва заметной насмешкой возразил Джастин.

— Я не могу решить вопрос прямо сейчас.

Да неужели? Денег в заднем кармане Палаццо наверняка хватит на эти «мелкие расходы», еще и останется.

— Давайте я зайду к вам в офис утром в понедельник. В какое время вам удобно?

Джастин еле успел подавить отрыжку.

— Договоритесь с моим секретарем.

Палаццо умчался прочь, прежде чем Джастин успел сказать что-то еще.

Директор галереи все это время маячила на противоположной стороне зала, но Джастин не хотел еще больше испортить ей вечер. Она была вся в мыле. С выпученными глазами и прилипшими к потному лбу темными кудряшками, она разрывалась между сотовым телефоном и мелочным контролем за туповатыми студентами в форме официантов. Доктор Палаццо меж тем вел дружеские беседы с избранными, как будто в зале никого больше не было. Джастин осушил очередной пластиковый бокал шабли, выскользнул за дверь и направился вниз по холму на Бенефит-стрит.

Он проснулся весь в поту под флисовым одеялом. Между мягким пуховым матрасом и шипящим радиатором, включенным на всю мощь еще до Дня Колумба, царила не только жара, но и атмосфера упадка. Джастин подумал, что был чуточку слишком жесток к вчерашним гостям и даже к доктору Палаццо. Разве они виноваты, что пошли иным путем и по-другому смотрят на жизнь?

Цифровые часы на прикроватном столике показывали не так уж много времени. Еще можно успеть позавтракать. Джастин скатился с постели, чумазый и пошатывающийся, как и полагается после бог знает какого количества пластиковых бокалов. В столовой внизу никого уже не было, но официанты еще не начали убирать шведский стол. Джастин взял сразу три чашки кофе на случай, если потом не будет, круассаны и апельсиновый сок. Кофе во второй чашке был еле теплым, но со своей задачей справился. Вычурная обстановка перестала казаться настолько противной, и Джастин мужественно признал, что гостиница, конечно, непомерно дорогая, зато притягивает клиентов, без которых могла бы превратиться в один из экспонатов его выставки. Он был рад обнаружить, что Ист-Сайд практически не изменился, по крайней мере, то, что он успел увидеть, и даже «Сэндвичи у Джеффа» по-прежнему работают на противоположной стороне улицы. Или раньше они были «У Джо»?

Джастин мудро взял с собой приличную цифровую камеру, чтобы извлечь максимум пользы из навязанного отдыха. Владельцы гостиницы сочли встречу выпускников особым случаем и обязали его забронировать три ночи, что оказалось весьма кстати с учетом встречи утром в понедельник. Повинуясь порыву, Джастин направился на юг по замечательно сохранившейся Бенефит-стрит и на первом перекрестке с крупной улицей заметил белую картонку, прикрепленную скотчем под дорожным знаком «Поворот налево запрещен». На картонке большими черными буквами было написано «Шатер выпускников». Изогнутая стрелка указывала на Уотерман-стрит. При виде слова «шатер» Джастину представился цирк, и, хотя шансы на это были невелики, он решил сходить посмотреть, что к чему.

Улица обогнула унылый послевоенный кампус Школы дизайна, здание Листа, старинную Большую лужайку университета, и на углу торговой Тайер-стрит нашлась вторая табличка с призывом пройти еще один квартал, где оказался указатель на север. Джастин поморщился при виде винилового сайдинга на старинных стенах, дисгармонирующего с окрестностями, а затем улыбнулся. На небольшом городском лугу Пемброк-Филд и вправду возвышался цирковой шатер. Связки красных, белых и коричневых воздушных шаров трепетали у входа в шатер и на ограде из сетки-рабицы.

Иллюзия цирка развеялась, как только Джастин оказался в толпе веселящихся выпускников, бредущих сквозь ворота. Он словно снова оказался на открытии галереи, только здесь было намного больше народа да плюс еще младенцы в колясках. Парень в костюме мультяшного медведя позировал для фотографий со счастливыми парочками. При виде кривляющегося маскота Джастин невольно подумал: «Коп под прикрытием», и это его позабавило. На большинстве свитеров и пиджаков висели таблички с именами; из-за столов доносился оживленный галдеж — пикник перед игрой был в самом разгаре. Жизнь в «Пабе выпускников» кипела, и Джастин придушил мелькнувшую было мысль запить завтрак кружкой пива.

Собравшиеся веселились, да и флаг бы им в руки, но чем глубже Джастин погружался в праздничную атмосферу, тем сильнее его сердце сжимала тоска одиночества. Он получил степень магистра в этом университете и имеет полное право здесь находиться, более того, его пригласило руководство факультета! Но он не чувствовал себя «почетным» гостем и подозревал, что директор галереи подпортила отношения с Палаццо, устроив эту выставку. Он также подозревал, что рано или поздно на его унылую физиономию обратят внимание и попросят его удалиться. Джастин не нуждался в стороннем подтверждении своей непринадлежности этому миру. На улице ему сразу стало легче дышать.

Он вернулся на Тайер-стрит и в смятении огляделся по сторонам. Черт бы побрал его яркие воспоминания! На месте ряда классических викторианских особняков с мансардными крышами, резными карнизами и так далее выросло общежитие с красно-зеленым кирпичным фасадом, словно собранное из кубиков «Лего» ребенком-тугодумом. Джастин пошел по Тайер-стрит и немедленно об этом пожалел. Он вспомнил букинистический магазин, печально известный скупкой краденых коллекций, и слесарную мастерскую, исправно поставлявшую незаконные дубликаты ключей от комнат в общежитии для бесчисленных студенческих интрижек, и крошечную лавчонку, в которой ворчливый восьмидесятилетний старик торговал просроченными йогуртами и насмехался над неженками, которые боятся какой-то серой плесени. Эти и другие заведения с яркой индивидуальностью канули в Лету. Им на смену пришли безликие сетевые магазины одежды и рестораны, от претенциозных до низкопробных, но достаточно богатых, чтобы осилить наверняка заоблачные арендные платежи. По улице фланировали разряженные обеспеченные бездельники. Во времена Джастина их было намного меньше. В нем теплилась надежда, что магазин грампластинок, пиццерия и парочка других семейных предприятий еще на плаву, пока не подошел срок возобновления аренды. Обнаружив новое поколение попрошаек перед круглосуточным магазином, он несколько приободрился, но тратить деньги на милостыню не стал. Улица, словно сошедшая со страниц рассказов Дэймона Раньона{146}, какую Джастин знал в дни беззаботной юности, практически утратила свою неряшливость и бунтарский дух. Это самое мягкое, что он мог о ней сказать.

За пределами торговой зоны Тайер-стрит выглядела еще хуже. На карте воспоминаний Джастина теснились прелестные домики, популярное кафе для завтрака, магазин одежды, специализировавшийся на вышедших из моды вечерних нарядах, и бакалейная лавка на углу — кажется, «Кабанья голова». Прогресс, наука или капитализм, если в данном случае между ними есть какая-то разница, проехались по ним асфальтовым катком, и на обломках университет возвел гигантские бараки лабораторий и разукрашенные бункеры переполненных общежитий. Джастин еще больше пожалел, что выставил свои работы в этом непомерно разросшемся кампусе. Слава богу, что Лавкрафт не видит эту унылую архитектурную сыпь. Или видит? Что такое призрак и о чем он может знать, что может наблюдать? Погрузившись в подобные раздумья, Джастин вернулся в тихую гавань Бенефит-стрит. Теперь он был уверен лишь в том, в чем был уверен с самого начала: той ночью в Листе он не принимал никаких галлюциногенов.

Сэндвичи в меню «У Джеффа» носили имена незнакомых Джастину местных знаменитостей. Он захватил с собой «Антуанетту Даунинг»{147} и прошел несколько кварталов на север до уединенного старого кладбища за величественной епископальной церковью. Эдгар По обхаживал здесь Сару Хелен Уитман, а Лавкрафт, кажется, свою невесту Соню. Джастин попытался возродить традицию однажды ночью со своей будущей первой женой, но какая-то лишенная чувства юмора старушенция высунулась в окно над церковным двором в обнимку с визгливым мопсом и пригрозила вызвать копов, чтобы «не пугали приличных людей до полусмерти». Джастин уселся на плоском саркофаге на дальней стороне кладбища и спокойно пообедал. Насколько он знал, лишенная чувства юмора старушенция упокоилась где-то рядом.

Вернувшись в гостиницу, он проспал до вечера под флисовым одеялом и даже не вспотел. Он открыл глаза в сумерках, когда очертания предметов смягчились, но мрак еще не сгустился. Снов он не запомнил, но был твердо уверен, что ему что-то снилось. Точнее говоря, у него в памяти отложилось, что нечто нарушило его сон и, как водится, изменило ход событий. Горничная? Незваный гость? Он настороженно оглядел комнату и включил прикроватную лампу. Сумка и вещи, разложенные на комоде, выглядели нетронутыми. Сверхъестественной жути, которой якобы должно сопровождаться явление призрака, также не ощущалось. Если за ним кто-то и наблюдал, то не иначе как голуби на подоконнике.

Что ему сейчас требовалось, так это покинуть номер и прогуляться, желательно в направлении ужина. Послеобеденное безделье вроде бы никак не способствовало повышению аппетита, однако голодные спазмы и нервное возбуждение гнали его за дверь. Ист-Сайд уже достаточно расстроил его сегодня. Он схватил фотоаппарат и направился на запад в полной уверенности, что отлично поужинает на Федерал-Хилл.

К счастью для Джастина, огромная гостиница «Холидей-Инн» на дальней стороне деловой части города служила отличным указателем, своего рода приветственной стелой. Пересекая деловой район, он чувствовал себя крысой в водном лабиринте{148}. Самые, казалось бы, надежные ориентиры развеялись как сон. Жалкие три десятка лет стерли с лица земли эстакаду, мемориал Гражданской войны, крупный универмаг, автовокзал и просторный флигель университета штата. Бурча себе под нос, Джастин лавировал между торчащими как бельмо на глазу свежеиспеченными высотками и пришел в несказанный восторг, наконец очутившись перед голой коробкой отеля. Он зашел в него, хотя вроде не собирался, и спросил равнодушного администратора насчет свободных номеров в понедельник. Якобы нет проблем. Все ученые типы, слетевшиеся в город на женский хоккей или что там, завтра выезжают. Джастин сказал, что, возможно, вернется. Администратор хрюкнул и снова закопался в сборник судоку.

Четырехлапая арка, подобно жирному кресту на карте, ныне отмечала начало Атуэллс-авеню. В качестве замкового камня красовалась здоровенная бронзовая шишка или, может, ананас. Джастин возликовал при виде «Старой кантины» и «Голубого грота», которые хранили столько сладостных воспоминаний и по-прежнему преуспевали, но еще больше его обрадовал теплый свет из окон недорогого ресторанчика «У Анджело». Обитый жестью потолок, глянцевые белые столы и меню, прибитые к большим квадратным столбикам и похожие на таблицы для проверки зрения, вероятно, ничуть не изменились с 1971 или даже 1931 года. В 17:30 Джастин уселся за стол и заказал колбаски, перец, картошку фри и бокал домашнего красного вина у бойкой официантки, которая назвала его «дорогушей». В колбасках не было ни комков жира, ни хрящей, прозрачная кожица словно сама отскакивала от перцев, а картошка фри явно попала на кухню прямо с грядки. Бургундское тоже было неплохим. Джастин постучал по дну бокала, стряхивая в рот последние капли, удовлетворенно отодвинулся от стола и подумал: «Вот это по мне! И нечего тут усложнять». К тому же он успел до вечерней толкотни! Джастин оставил щедрые чаевые и пошел дальше по Атуэллс.

Время от времени он в замешательстве замедлял шаг. Что случилось с некогда монолитным итальянским кварталом? Какой трикстер воткнул в него совершенно неуместные лавки с китайской и карибской едой навынос, кофейню неохиппи, индийский ресторан? И куда двигаться дальше? Вечер только начался. Джастин вспомнил, что в паре кварталов расположено одно из лавкрафтовских мест, которое он упомянул в своей магистерской работе. Быть может, историческое общество наконец повесило на нем мемориальную доску.

Джастин все прибавлял и прибавлял ходу, пока не увидел силуэт церкви с крошечным двором. Он вгляделся и хмыкнул. Не то! Слишком новая и слишком ухоженная для страшных историй. К тому же он прошел слишком далеко. Он давно перевалил через вершину холма и был на полпути в Олнивилл, если память не подводит. Эту церковь, в отличие от места действия рассказа, вряд ли видно из окна Лавкрафта на Колледж-Хилл.

Джастин пошел назад. Как он умудрился проскочить мимо церкви? При виде небольшого сквера на углу Саттон-стрит у него появилось неприятное чувство. Тротуар переходил в небольшую площадку с пепельно-серым диском в центре. Джастин принялся разбирать выгравированный текст при свете фонаря и к третьей строчке разозлился настолько, что не стал дочитывать. Основанная в 1875 году католическая церковь Святого Иоанна играла важную роль для «разных этнических групп» и занимала видное положение в истории местного рабочего класса.

А затем в 1994 году ее просто взяли и снесли. Некие неизвестные Джастину личности разбили на этом месте сквер и передали его в «дар городу».

Джастин с отвращением перевел взгляд с площадки и сохранившихся церковных ступеней на пыльный круг с бордюром по периметру и редкими пятнами жухлой травы. На внешней стороне круга стояла некрашеная скамейка со сломанными рейками. Слева от нее из земли торчали два похожих на поганки бетонных стола с шахматными столешницами. Вокруг одного стола стояли три бетонных стула, вокруг другого — четыре. Уродливая мебель была покрыта толстым слоем рыжей краски, отчего еще сильнее казалось, будто ее умыкнули из какой-то забегаловки. Стало быть, уже в девяностых Провиденс, этот заповедник четких границ и литературного наследия, докатился до такого. Впрочем, стоит ли трепать себе нервы из-за неправильно расставленных приоритетов других людей?

Проволочная ограда за скамейкой отмечала границу сквера. За ней стояли три дома: бежевый с плоской крышей, голубой со скатной крышей и зеленый с шатровой крышей. Мощный фонарь между верхними окнами голубого дома освещал парк неожиданно ярко. Кто-то вынырнул из густой тени за шахматными столами и бросился прямо на Джастина. Не хватало только, чтобы его еще и ограбили!

Джастин в изумлении молчал, у него подкосились ноги при виде человека, который внезапно развернулся и вновь скрылся в темноте. Он не тронулся с места, когда беспокойный призрак Говарда Филипса Лавкрафта снова вылетел из тени и настойчиво поманил за собой с расстояния вытянутой руки, прежде чем вернуться в тень. Когда Лавкрафт подошел в третий раз, профессиональные рефлексы побудили Джастина поднять камеру, сбросить крышку с объектива и включить серийную съемку. У него дрожали руки, но, по крайней мере, автоматическая вспышка не отпугнула Лавкрафта, как когда-то отпугнул голос Джастина. Более того, привидение задержалось чуть дольше и поманило настойчивее. Возможно, на этот раз с ним удастся поговорить. Джастин продолжал снимать, его руки уже не так дрожали. Он смотрел через видоискатель на несчастное лицо Лавкрафта, искренне жалел его и не мог подобрать слов. И все же он не собирался следовать за призраком в слепую неизвестность. Лавкрафт, казалось, еще больше опечалился, ушел и в четвертый раз не вернулся.

Джастин опустил камеру и смущенно огляделся по сторонам. Пешеходов поблизости не было, а случайный автомобилист промчался мимо, как будто не заметил ничего необычного. К тому же, когда привидение перестало метаться туда-сюда и оборудованный датчиком движения фонарь погас, погрузив сквер за церковными ступенями в тревожный и таинственный мрак, Джастин наконец заметил, в какие трущобы забрел.

Разумеется, Джастин был в смятении и замешательстве. Он наклонился, пошарил по мостовой, каким-то чудом нашел отброшенную крышку объектива и внезапно осознал, что умирает от голода, как будто вовсе не ужинал, и к тому же изнывает от предвкушения, словно некая давняя мечта должна вот-вот исполниться. Но что может сравниться с явлением призрака? Он понятия не имел и заключил, что странное предвкушение — лишь обман чувств, вызванный голодом и взвинченными нервами.

Когда он вернулся в «У Анджело», основная толпа уже схлынула. Он присел за тот же столик, и бойкая официантка отметила, что, наверное, ему очень понравилась кухня. Он выбрал самое сытное блюдо — ньокки, а к ним ботву брокколи, баклажан под пармезаном и полграфина красного вина. Официантка просияла, как будто обжорство достойно восхищения, и назвала его «милым». Если по нему и было заметно, что он повстречался с призраком, она не придала этому значения.

Кстати, о призраке… Джастин тонул в водовороте эмоций — смятения, негодования, любопытства, беспокойства, волнения… И все же его мысли то и дело возвращались к определенным деталям увиденного. Расправляясь с едой, он размышлял о том, что эктоплазматический Лавкрафт без труда пересек город, но по прибытии повторил в точности те же движения, что в здании Листа, за исключением единственного жеста. Может, привидения и склонны повторять одни и те же действия, но это объяснение кажется слишком поверхностным.

К тому же на месте Лавкрафта Джастин не стал бы назначать встречу на Саттон-стрит. Конечно, церковь Святого Иоанна имела для него какое-то значение как место действия рассказа, но, насколько Джастину было известно, Лавкрафт видел ее только с расстояния в несколько миль. Рядом с домом было множество более значимых для него мест. Почему бы не материализоваться в одном из них? И почему именно Джастин? Да еще и дважды? Чего бы ни хотел беспокойный дух, имелось множество людей, которые куда больше подошли бы ему в качестве помощников. И тем не менее ему не доводилось слышать, что Лавкрафт являлся кому-то еще.

Джастин уставился на три чистые тарелки и пустой графин. Он мог бы поклясться, что все было вкусно, однако совершенно не помнил саму трапезу. Он поглощал еду как одержимый. К счастью, никто из посетителей не смотрел на него с осуждением.

Он купил канноли, чтобы подсластить обратный путь через деловой район. Начинка из рикотты вытекала сквозь трещины в тесте, и когда он наконец сообразил, что может посмотреть фотографии призрака на экране камеры прямо сейчас, на ходу, у него были перемазаны руки. Не зря он потратился на цифровую камеру! Он еле удержался от того, чтобы не испачкать дорогую игрушку липкими руками. Вернувшись в гостиницу, он тщательно вымыл и вытер руки, но после этого у него едва хватило сил, чтобы раздеться и завалиться в кровать, как будто у него внезапно кончился завод. Возбуждение последних часов схлынуло. Снимки подождут.

Наутро в комнате было жарко, почти душно, и в воздухе стоял противный запах горелой плесени, который Джастин отнес на счет старинного парового отопления. Он проснулся с острым чувством своей непринадлежности, чуждости всему вокруг — эхом того чувства, которое он испытал на Пемброк-Филд, но сейчас, все еще полусонный, он связал это с непомерной жарой. Возможно, владельцы пытаются его выжить, включив отопление на полную катушку? Он приоткрыл окно и обнаружил, что батарея под ним ледяная. Батарея в ванной тоже не грела. Возможно, тепло просочилось сквозь пол? В этих старинных зданиях еще и не такое бывает. Зато раннее пробуждение оставляло ему много времени для завтрака. Весьма кстати, учитывая, что вчерашний волчий голод вернулся. Так что чем скорее он покинет номер, тем лучше. Он вышел за дверь, прихватив фотоаппарат, и обнаружил, что в коридоре стоит лютый холод. К счастью, плесенью здесь не пахло.

На последнем лестничном пролете перед вестибюлем Джастин услышал характерный рокот автоцистерны. Немолодая женщина с короткими рыжими волосами, облаченная в мешковатый зеленый свитер, повернулась к нему от приоткрытой передней двери. Джастин решил, что она входит в число владельцев гостиницы, поскольку женщина извинилась за то, что в печи ночью кончилось топливо.

— Пустяки, ничего страшного, — бросил он на ходу.

Джастин застолбил место рядом со шведским столом и набросился на яйца, бекон и сосиски, положенные ранним пташкам. Он раз за разом наполнял тарелку, объедая менее расторопных постояльцев. Чтобы пресечь на корню любые замечания насчет чрезмерного аппетита, он без нужды сердито глянул на дежурного — рассеянного парня с козлиной бородкой.

Между подходами он упорно разглядывал последнюю серию фотографий, как будто надеялся высмотреть на них то, что хотел увидеть. Если верить бесполезной камере, Лавкрафт был всего лишь галлюцинацией. Его не оказалось ни на размытых, ни на резких снимках. Зато фонарь на голубой стене прямо-таки бросался в глаза. Он состоял из трех ламп в форме перевернутого треугольника и на детальных снимках горел ярко, даже ослепительно, хотя вчера Джастин спокойно на него смотрел. Любопытно, что три части фонаря четко выделялись на снимке, даже если остальная часть кадра была смазана. А на последних снимках лампы и вовсе увеличились в размерах — или же как-то незаметно приблизились. В любом случае они нарушали все законы оптики, но на более глубокий анализ у Джастина не доставало терпения. Он рассеянно разглядывал содержимое кастрюль с подогревом, которое неуклонно таяло. Можно было бы забросить еще несколько порций в бездонную яму, но последние две ничуть его не насытили. Он нетерпеливо вскочил, не в силах дальше здесь оставаться.

Сегодняшняя утренняя прогулка разительно отличалась от вчерашней. Джастин шел на север по Бенефит-стрит явно не с развлекательной целью. Он пока не был уверен, с какой именно, но не собирался больше поддаваться ностальгии или разочарованию. Четыре чашки кофе сами по себе не объясняли того нервного напряжения, которое вынудило его пуститься в путь, и он прошел с полмили мимо элегантных георгианских и федеральных особняков{149}, прежде чем осознал, что безотчетно ведет какой-то поиск. В месте, где Бенефит сливалась с Норт-Мейн и впереди лежали лишь унылые новые торговые центры, сборные дома и «центры профессиональных услуг», Джастин повернул направо, на Олни-стрит. Он не сказать чтобы оценивал окружающие здания, а просто чувствовал, что многие из них не годятся для его целей, в чем бы последние ни заключались. На оживленном перекрестке с Хоуп-стрит он с радостью обнаружил, что «Лепешки тортилья», некогда единственное мексиканское бистро в городе, до сих пор работает спустя треть столетия. Джастин дернул ручку двери, и не из ностальгии по старым добрым временам. Самое время попробовать еще раз позавтракать. Увы, бистро еще было закрыто.

Он побрел дальше, в район неоколониальных особняков, вычурных викторианских вилл, чопорных бунгало и ветхих трехэтажных зданий, которые до сих пор отличались более яркой индивидуальностью, чем все, построенное после рождения Джастина. Лишь оказавшись в глубине terra incognita широких авеню и претенциозных «поместий», он сообразил, что Лавкрафт или его бестелесное подобие имеет какое-то отношение к этой загадочной миссии. Гораздо более остро он осознавал, что уже пора обедать, а вокруг лишь помпезное запустение по части ресторанов.

Джастину казалось, что он не ел целую вечность. Наконец он наткнулся на оживленную артерию с солоноватой рекой Сиконк на востоке и кучкой разнообразных заведений на западе. Она казалась смутно знакомой, и на подходе в голове Джастина вспыхнули слова «Уэйленд-Сквер», слегка запылившиеся за тридцать лет неупотребления. Когда-то здесь теснились «элитные» магазины для потомственной денежной аристократии, но сейчас Джастин видел лишь одно: черную с желтым вывеску «Пиццерия Минервы».

Мрачный тощий тип за кассой скрипуче предложил Джастину садиться на любое место. Из-за столика перед широкими стеклянными окнами открывался прекрасный вид на залитую солнцем улицу. Прихожане явно не считали это место подходящим для воскресного обеда, и выпускников тоже не было видно. Несколько младших школьников, приехавших, судя по форме, на соревнования по бегу и прыжкам, обедали вместе с родителями, и больше никого в зале не было.

Джастин изучил меню в поисках чего-то более или менее мясного и выбрал сэндвич с говядиной и сыром. Повинуясь все тому же неясному томлению, он уставился на экран над зеркальной стойкой. Звук был отключен, и работники пиццерии явно забыли про телевизор, иначе давно переключили бы канал. Показывали рыбалку на кипарисовом болоте где-то в южных штатах — на редкость занудный образчик борьбы человека с природой. Тем не менее Джастин не сводил глаз с экрана, пожирая сэндвич. Он не заметил, кто принес заказ. Набивая рот, Джастин то и дело возвращался мыслями к показанной крупным планом наживке, которая ходила туда-сюда под самой поверхностью усыпанной листьями воды. Где-то он это уже видел. Неуловимое сходство не давало покоя. Он отложил сэндвич и задумался.

Наконец его осенило, и у него на мгновение закружилась голова. Мнимый Лавкрафт точно так же ходил туда-сюда как на привязи, точно так же манил за собой. Если он и правда был призраком, то им, похоже, кто-то управлял, но кто и ради чего? Лавкрафт — либо его кукловод — звал Джастина за собой. Та же скрытая сила нарочно или случайно пробудила в Джастине волчий голод и заставила его бесцельно бродить по городу. Он не осмелился строить дальнейшие предположения без дополнительных данных. Он и так был в расстроенных чувствах.

Он уже было поднес ко рту сэндвич со стейком и сыром, но заставил себя положить его на тарелку и уставился в окно, пытаясь перестать думать о еде и сосредоточиться. Единственным возможным источником информации, имеющим отношение к Лавкрафту, двум местам, где Джастин видел Лавкрафта, и их истории, был рассказ Лавкрафта. Но где его раздобыть и как он, кстати говоря, назывался? Джастин разглядывал витрины на противоположной стороне улицы, как будто надеялся прочесть в них ответ. Внезапно он расхохотался и в два счета прикончил остатки сэндвича и пригоршню чипсов, исполнившись новой решимости. Каменный фасад бывшего почтового отделения украшало веерообразное окно. Вычурными строчными буквами — по одной на каждой трапециевидной панели — было написано «Книги для очкариков». Джастин подошел к кассе, не дожидаясь, пока принесут счет, и совсем было выскочил за дверь, но вернулся и сунул двадцать бумажек по одному доллару под свой стакан с водой. Если ему не сидится на месте, возможно, получится направить эту маниакальную энергию в полезное русло.

Он взбежал на крыльцо книжного магазина и попытался взять себя в руки. Ни к чему пугать людей театральным появлением! В магазине оказалось неожиданно просторно для букинистической лавки. Прелестная девушка с длинными черными волосами работала за стойкой — наверное, собирала почтовые заказы. Она провела его к отделу ужасов — отдельному шкафу в дальнем углу. Невероятная удача! На верхней полке, рядом с томиками Толкина в суперобложках, стояла антология Лавкрафта.

— Похоже, вы нашли, что искали, — сказала девушка.

Джастин купил книгу и спросил, нельзя ли почитать ее где-нибудь в уголке. Девушка покачала головой:

— Мы открыты до шести.

Приглядевшись, Джастин понял, что она просто констатировала факт. Два бородатых тюфяка сидели в мягких креслах у журнального столика, уткнувшись в книги. Они напоминали усоногих рачков. Джастин устроился в обитом зеленым шифоном парикмахерском кресле у задней стены. Он старался сохранять внешнее спокойствие, хотя изнывал от нетерпения.

Повинуясь чутью, он начал листать поздние рассказы и не прогадал. Аллюзия на Федерал-Хилл привела его к рассказу «Скиталец тьмы». Джастин решил прочесть его внимательно, несмотря на возбуждение, чтобы ничего не пропустить. Если вкратце, сюжет заключался в том, что уроженец Среднего Запада, поселившийся в Ист-Сайде, случайно вступил в мысленную связь с враждебным пришельцем, изучая следы деятельности некой жуткой секты в заброшенной церкви на Атуэллс-авеню. Джастин уже читал этот рассказ, но очень давно, так что ничего не помнил. К тому же теперь он испытывал к нему отнюдь не академический интерес и реагировал на текст совершенно иначе.

Время от времени ему приходилось останавливаться и любоваться уютным светлым интерьером, чтобы помешать торопливому разуму прийти к преждевременным выводам. То, что главный герой боялся «некоего существа, обещавшего бесконечно преследовать его и следить за ним, никогда не принимая физического облика»[10], напомнило Джастину о незваных гостях, которые якобы наблюдали за ним во время вчерашнего дневного сна. Что же касается «некой святотатственной связи, коя, как ему чудилось, существовала между его сознанием и незримым монстром, таящимся в том храме», разве не могла она принять форму неутолимого голода и навязчивого возбуждения, которое и сейчас звало его в путь и явно шло вразрез с его желаниями?

Он продолжал продираться сквозь текст. Чем больше он старался, тем мрачнее становилась картина. Отчаяние жертвы оттого, что «богомерзкая связь с непостижимым исчадием зла укрепляется в часы сна», напомнило Джастину, какое чувство непринадлежности — и вот именно чуждости — он испытал сегодня утром; а когда герой позднее очнулся от отупляющего дурмана в церкви и вдохнул «невыносимо мерзкое зловоние, откуда на него ритмично накатывались могучие обжигающие волны», Джастин вспомнил, что в номере было нестерпимо жарко и воняло горелой плесенью, хотя печь ночью не топили. Он ощутил себя зажатым в тиски страниц и попытался выглянуть в узкое окно перед креслом, но оно было наполовину заставлено иностранными словарями и затянуто стальной решеткой от воров. К тому же из него открывался вызывающий клаустрофобию вид на соседнюю кирпичную стену. Джастин вновь углубился в книгу.

В повествовании неоднократно подчеркивалось, что зловещее существо боится света, и Джастин задумчиво кивал в знак согласия, поскольку обе его встречи с Лавкрафтом произошли в ночное время. Наконец он дошел до выдержек из дневника, в которых герой бессвязно изливал свое отчаяние перед лицом ужасной судьбы. Кульминационный образ «тройного горящего глаза» напомнил исполненному смятения Джастину о камере, висящей у него на шее, и о снимках фонаря с тремя ослепительно-яркими лампами рядом с тем местом, где стояла церковь. Эти снимки нарушали все правила формирования изображений на фотографиях. И еще вспомнилось, что фонарь странным образом погас, едва Джастин активировал вспышку! Он оторвал взгляд от книги и повернул голову к более широкому окну слева. У магазина был мощеный внутренний двор с уже увядшими цветами гортензии и пожелтевшими листьями снежного дерева. Летом здесь должно быть намного приятнее! Доживет ли он, чтобы увидеть своими глазами? Джастин поморщился. Не слишком ли хрупкое основание для подобной меланхолии?

Солнце село. Как давно он сидит в этом кресле? Лампа дневного света на потолке так и гудела с самого начала? Джастин вскочил, и у него на мгновение закружилась голова. Скрипя суставами, он на негнущихся ногах пошел к стойке, сочиняя извинение за то, что засиделся. Усоногие рачки уже покинули свои удобные кресла! Дурной знак, однако на часах над кассой было чуть меньше 17:15. Джастин немного расслабился, поблагодарил прелестную продавщицу за помощь и выразил надежду, что его затянувшийся визит никому не помешал.

— Сидите сколько хотите, только не храпите, — заверила она.

Выйдя на улицу, он сунул книгу в большой внутренний карман своей джинсовой куртки. Ему вновь нестерпимо хотелось есть и идти куда глаза глядят. «Минерва» была совсем рядом. Большая кальцоне с фрикадельками казалась наилучшим источником протеина, и к тому же ее можно было взять с собой.

Джастин пошел по Энджелл-стрит, гадая, сколько он продержится, прежде чем сорвет обертку со своего ужина. За первым поворотом над ним нависла зеленая с белым вывеска кафе-мороженого «Ньюпорт». Очередной привет из прошлого! Несколько десятилетий назад он был здесь завсегдатаем. Не надо было размениваться на пиццу, взял бы сейчас бургер и пломбир с сиропом. Он пригляделся и увидел, что от кафе осталась только вывеска. В свете фонарей было видно, что за стеклом нет ни перегородок, ни стойки, ни стульев, ни морозильных камер — ничего.

Однако в глубине магазина кто-то двигался, не обращая внимания на полумрак. Люди оживленно общались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Чем больше он их разглядывал, тем ярче они становились, как будто Джастину лишь показалось, что в кафе нет света, и словно приближались к нему. И вскоре уже в ярком свете перед его взором предстал изможденного вида старик во главе стола, за которым сидела стайка почтительных юнцов. На старике был темный костюм в стиле тридцатых годов, который едва не разваливался на части, и у него сохранилось достаточно тонких седых волос, чтобы сделать левый пробор. Выдающийся подбородок, тонкий рот. Старик что-то вещал и с явным удовольствием поедал банановый сплит. Длинноволосые слушатели в водолазках и джинсах клеш явно не имели отношения к современной молодежи.

Работая над диссертацией, Джастин предавался пространным мечтаниям о Лавкрафте и Энджелл-стрит, главное место в которых отводилось этому кафе. При виде трехмерного воплощения юношеских фантазий у него сжалось горло. Напротив кафе-мороженого торчал типично неуклюжий и унылый многоквартирный дом постройки пятидесятых годов, но самое ужасное заключалось в том, что ради него был снесен прелестный особняк, в котором родился Г. Ф. Лавкрафт. В грезах юного Джастина об идеальном Провиденсе Лавкрафт не скончался в расцвете лет, запоздавшие гонорары подоспели как раз вовремя, чтобы он смог выкупить дом предков, и легендарная любовь к мороженому частенько вынуждала этого хрупкого, но гениального восьмидесятилетнего старца пересекать дорогу и собирать в кафе толпу восторженных сверстников Джастина — любителей ужасов. Джастин до сих пор лелеял эту мечту, и при виде мира не просто параллельного, но давно канувшего в Лету, у него сжалось сердце от тоски и задрожала нижняя губа.

Он сморгнул слезы. Парни за столом выжидающе смотрели на него, как будто он обещал зайти на огонек, и древний старец благосклонно помахал ему рукой. Джастин сглотнул. Неужели он достоин? Но дверь наверняка заперта. Он поднялся на крыльцо и потянул за ручку. Он увидел и почувствовал, как ручка подалась, и в то же время сквозь нее просвечивала реальная дверь, которая, разумеется, даже не шелохнулась.

Джастин отпустил ручку, вздрогнул, и тоска сменилась гневом. Что было бы, шагни он в призрачный портал? Лавкрафт и его почитатели по-прежнему манили его к себе. Джастин схватил камеру, сунул в карман крышку объектива и включил вспышку. И сейчас, и прежде он видел не привидение Лавкрафта, а лишь эту бездушную куклу. Нелепо даже предполагать, что дух может стариться после смерти! И что с ним за кружок призрачных хиппи? Тот, кто дергает за ниточки, или держит Джастина за дурака, или сам не слишком умен.

Джастин поднял камеру. Сцену, скорее всего, не получится запечатлеть, но почему бы не попробовать заснять хоть что-то? И если его преследует некое чудовище, боящееся света, это самый разумный ход. Он навел камеру и сделал серию снимков. Когда он опустил фотоаппарат, в кафе снова было темно и пусто.

Голод тем не менее не унимался. Как Джастин ни старался сдерживаться, за несколько кварталов до Бенефит-стрит от кальцоне остался только жир на пальцах. Более того, при мысли, что неукротимая тяга к странствиям происходит из некоего зловещего скрытого источника, есть хотелось еще больше. Единственное, что он мог поделать, — это запереться в комнате и направить кипучую энергию в русло размышлений о сути всего с ним происходящего.

Он вымыл пахнущие мясом руки, плюхнулся в кровать, схватил пульт дистанционного управления с прикроватного столика и включил телевизор, который забормотал что-то успокоительное. Неосознанно используя телевизор в качестве связи с нормальным миром, Джастин принялся изучать снимки из кафе-мороженого.

Разумеется, он оказался на них единственным человеческим существом. Его лицо было засвечено отражением вспышки в стекле, за которым виднелись смутные очертания непотревоженной пыли среди голых стен. Открытая задняя дверь в глубине выходила на кирпичные дома в стиле ар-деко на Медуэй-стрит. По крайней мере, он так думал, но точно сказать не мог, поскольку большую часть неясного дверного проема занимали три ослепительных оранжевых диска в форме треугольника. Фонарь переместился вслед за ним на Уэйленд-Сквер!

Испытав приступ тошноты и испарины, Джастин с неким извращенным удовлетворением отметил, что жалкие пять минут в постели уже принесли свои плоды. Лавкрафт и его поклонники — всего лишь фантазии, существующие только в его голове. «Тройной горящий глаз» — реальность. И реальность, и фантазии обладали еще более навязчивым воздействием на человеческий разум или, по крайней мере, на разум Джастина, чем это было описано в книге.

Перебирая снимки, он отметил, что диски застыли на месте как бы в ожидании, но если присмотреться, то они не вписываются в дверной проем, а перекрывают его, как будто находятся намного дальше двери и в то же время внутри здания.

На последнем снимке картина резко изменилась. Как и следовало ожидать, при вспышке глаз отпрянул, но на его месте не оказалось ранее скрытой части дверного проема. В кадре парила круглая дыра, и отнюдь не пустая. Мутный мрак пронизывал некий узор, похожий на переплетенные струйки грязного дыма или волокна мышечной ткани. На страницах книги говорилось о крылатом, похожем на тучу существе, которое таилось в церкви. На фотографии можно было рассмотреть чуть больше деталей, интригующих, тревожащих, но столь же бесполезных с практической точки зрения. Разглядывая портал в невыразимо далекий и странный мир размером с отпечаток пальца, Джастин впал в странное оцепенение. У него кружилась голова, как будто он балансировал на грани физического падения в крошечное отверстие.

Надо отвести глаза! По телевизору седоусый смотритель парка читал лекцию об экологии Блэкстон-Вэлли, стоя по щиколотку в заросшем тростником болоте. Местный кабельный канал, предположил Джастин. Смотрителя сменили рыбаки, которые ловили на блесну с травянистого берега. Мысли Джастина вернулись к телевизору в пиццерии и к наживке, которая извивалась на крючке.

Каждой рыбе своя наживка, подумал он, и наживка эта зависит от нейронных сетей, генетики и еще множества факторов, о которых рыба и понятия не имеет. И конечно, не стоит забывать о настроении рыбы. Возможно, его нынешние затруднения вызваны тем, что он оказался нужным человеком в нужном настроении — в его случае замкнутым и одиноким, — транслирующим некий сигнал из нужного места в нужное время, возможно, «когда звезды встали в нужное положение», как выразился Лавкрафт. Быть может, некий удильщик, хищник, пронзающий не мили, но измерения, уловил этот сигнал? Быть может, в континууме этого удильщика первая встреча Джастина с Лавкрафтом в Листе произошла всего несколько мгновений назад? Ах, если бы вспомнить, в каком настроении он был перед той встречей! Был ли он встревожен, опечален, напряжен? Ответа он не знал. С точки зрения эмоций тот парень в мешковатой форме был все равно что незнакомцем.

Но между юным Джастином и Лавкрафтом было кое-что общее — Провиденс. Джастин никогда не встречал привидений и пришельцев в других местах. И возможно, они с Лавкрафтом принадлежали, так сказать, к одному виду рыб. Мелкие подробности, которые застряли у него в голове много лет назад, наконец пригодились! Лавкрафт писал, что в детстве видел нимф и сатиров под дубами на своем заднем дворе и именно в это время года. Если бы он попытался присоединиться к ним, возможно, его ждала бы судьба, которой Джастин с трудом избежал сегодня? Множество людей пропали навсегда без повода и признаков насильственной смерти со своих родных улиц или крылечек. Помнится, один писатель, Чарльз Форт, собрал сотни описаний подобных случаев, построив на этом карьеру.

Удильщик почти наверняка произвел впечатление на Лавкрафта, подсознательное или нет, и строчка-другая в груде корреспонденции писателя вполне может об этом свидетельствовать. В одном Лавкрафту повезло — время, место и душевное состояние ни разу не сошлись в нужной комбинации, чтобы на его пути оказались непреодолимый соблазн и дыра в пространстве. Сколь долго ему продолжало бы везти, не умри он в сорок шесть лет? Быть может, некая «проклятая тварь» в конце концов подстерегла пожилого Амброза Бирса в Мексике?{150} Или даже Чарльз Форт не рискнул бы объяснить исчезновение Бирса подобным образом?

Джастин фонтанировал идеями не иначе как по причине чуждого присутствия в голове. Обычно он уже дремал в это время. При мысли о твари, которая к нему прицепилась, у него мурашки бежали по коже. Он чувствовал себя оскверненным, нечистым, как будто у него завелись вши или грибок. Его утешало лишь то, что непосредственная опасность ему не угрожала. Как если бы барьер между мирами был тонкой коркой льда, по которой нетерпеливо расхаживал удильщик, он мог спускать приманку и подманивать добычу лишь через лунки, открывавшиеся в определенных местах в определенное время. Что касается героя рассказа, который отправился навстречу гибели во сне, существу понадобилось несколько недель, а не жалкие пару дней, чтобы обрести над ним подобную власть, даже если эти эпизоды не были лишь драматичной выдумкой Лавкрафта.

Так или иначе, ко вторнику Джастин покинет город. Хотя за выходные у него появился куда более веский повод для беспокойства, завтра предстоит уладить дело с Палаццо. В пятницу вечером оно казалось ужасно важным, но с тех пор он о нем не вспоминал. Он попробовал составить план атаки — лучше поздно, чем никогда. Необходимо заранее продумать ответы на увертки Палаццо и его секретаря. Но агрессивная энергия внезапно покинула его тело, и он уснул, не успев воспользоваться ее последними каплями, прямо в одежде поверх одеяла. Телевизор бормотал всю ночь.

Он проснулся в семь утра, как обычно. В номере наконец-то не было ни холодно, ни жарко, тем не менее Джастин не сразу вспомнил, сколько ему лет и какой на дворе год. По общественному каналу бежала лента местных объявлений под аккомпанемент музыки в стиле джаз-фьюжн. Пульт дистанционного управления так и лежал у Джастина на животе. Он переключился на так называемые утренние новости — невыносимую мешанину чепухи и чудовищных преступлений. Его терпение лопнуло на репортаже об очередной пропавшей беременной женщине и ее неверном муже, на которого пало подозрение. Джастин затруднялся определить, к какой из двух категорий относится этот репортаж. Волчий голод и нервное возбуждение отступили, словно то был странный сон, занявший весь уик-энд. Существо оставило его в покое, или звезды изменили положение. Так или иначе, стоит в последний раз позавтракать в гостинице, чтобы явиться в здание Листа сытым и накачанным кофе.

Он поел, собрался, выписался и поспешно зашагал на парковку за гостиницей. Наверное, хозяева рады его отъезду. Его потрепанный «додж» 1985 года лишь портил атмосферу, которую они пытались культивировать. И все же, несмотря на пятна серой грунтовки под облупившейся кобальтово-синей краской, несмотря на ржавчину, протянувшуюся неровной цепочкой пятен вдоль кузова от передних до задних колес, и другие косметические дефекты, старина «рам» не желал умирать, и Джастин не собирался отправлять его на свалку. Однако он впервые за много дней как следует разглядел свой фургон и вздрогнул от неожиданности, на миг увидев его чужими глазами. К счастью, это прошло, как только он сел за руль. Он выехал за ворота в похвальные 8:45.

Конечно, разговор с Палаццо стоило заранее обдумать, но вчера вечером у него не было сил, а сейчас надо было следить за дорогой. Смирившись с необходимостью импровизировать, Джастин припарковался у здания Листа. Ну и где в этом бетонном лабиринте притаился глава факультета? Юная смотрительница галереи, облаченная в дизайнерскую одежду в стиле панк, со второй попытки оторвалась от учебника по семиотике для начинающих и ответила Джастину. В здании имелся лифт, но он предпочел подняться к Палаццо на третий этаж по пожарной лестнице, — быть может, свежий воздух прочистит мозги.

Дверь рядом с номером кабинета была открыта. Вперед, в атаку! Приемная вполне могла бы принадлежать какому-нибудь стоматологу или бухгалтеру, за вычетом дорогих картин на стенах цвета слоновой кости. Среди трофеев были Рой Лихтенштейн, Бен Шан, Дэвид Хокни. Джастин остановился. Типичное показное потребление! Секретарша в роговых очках, со стянутыми в пучок каштановыми волосами казалась бы типичным синим чулком, не будь этой высокомерно-недовольной гримасы. Джастин сообщил, что ему сегодня нужно встретиться с Палаццо. Секретарша не знала, будет ли Палаццо сегодня в офисе, и не поинтересовалась, в чем заключается дело Джастина, отчего он заподозрил, что Палаццо предупредил дамочку о его визите. За закрытой дверью позади нее кто-то топал и скреб мусорной корзиной по плиточному полу. Похоже, здешние обитатели весьма невысокого мнения о нем.

Он широко улыбнулся и заявил, что подождет. У него весь день впереди! Джастин уселся в скрипучее кожаное кресло у стены, и секретарша начала сердито барабанить по клавишам компьютера. Она то и дело вздыхала. Джастин прикрыл глаза, чтобы сэкономить силы. Всем, чего он добился в жизни, он был обязан врожденному упорству, и сегодняшний день, похоже, не исключение.

Прошли томительные полчаса. Джастин подошел к столу, прочистил горло и попросил у секретарши бланк формы для возмещения расходов, на случай если Палаццо куда-то задевал форму от директора галереи. Дамочка заявила, что бланков у нее нет. Дверь за ее спиной бесшумно приоткрылась на волосок, и Джастин увидел в щели чей-то глаз. Дверь закрылась стремительно, но столь же бесшумно.

Через несколько секунд, пока Джастин продолжал сверлить взглядом дверь, зазвонил телефон секретарши. Та отвернулась от него и что-то зашептала. Потом повесила трубку, и внутренняя дверь широко распахнулась, как бы говоря: «Привет, дружище, добро пожаловать!» Неизменно отутюженный Палаццо энергично пригласил Джастина войти, но руку ему пожимать не стал.

Джастин еще даже не успел толком расположиться в кресле, когда Палаццо нанес упреждающий удар:

— Вы навестили альма-матер в исключительно волнующее время! По всему кампусу творятся великие дела, и мы с вами принимаем в них участие.

Джастин вежливо, но без особого энтузиазма кивнул в ответ. У него сосало под ложечкой от дурного предчувствия.

— Университет готовится к самому значительному расширению в своей истории благодаря весьма успешному привлечению капитала. И наш факультет также будет расширен.

— Каким это образом? Где вы найдете место? Собираетесь объявить войну соседней библиотеке?

Джастина затошнило при мысли о дальнейшем разрушении его любимого старого Провиденса. Он злился и всем сердцем сожалел, что выставил здесь свои работы.

— О, этим пусть займутся профессионалы.

Ему показалось или Палаццо хихикнул?

— В общем, сейчас на это брошены все средства. Кстати, я не нашел записей о ваших пожертвованиях.

Больше похоже на догадку, чем на результаты поиска в архиве, и догадку вполне резонную. У Джастина еще сильнее засосало под ложечкой.

— Насколько я помню причину вашего визита, — произнес Палаццо, — я сочту за личную услугу и уместный жест, если вы согласитесь отнести означенную сумму на счет пожертвования на развитие нашего факультета.

Джастин никогда еще не видел настолько неприятной заискивающей улыбки.

Спокойствие!

— Послушайте, я договорился с директором галереи. Мы заключили сделку. Это все есть в электронной переписке. Я потратил много времени и сил на то, чтобы организовать выставку в столь сжатые сроки, и ничего на этом не выгадал. Просто отдайте мне то, что должны.

— Я ничего вам не должен.

Выражение лица Палаццо мгновенно изменилось.

— Она забыла посоветоваться со мной. Действовала в обход, и не в первый раз. Вы заключили сделку с ней, не со мной. Я нашел бы, что повесить на стены галереи на эти две недели.

Джастин пожал плечами и развел руками:

— Это не мои проблемы. Я принял ее обещания за чистую монету.

— Что ж, она злоупотребила вашим доверием. И это именно ваши проблемы.

Палаццо достаточно было бы чуть шевельнуть лицевыми мышцами, чтобы выражение его лица превратилось в злорадную гримасу.

— Вы шутите, наверное. Кстати, а где директор галереи? Я хотел бы выслушать ее объяснения.

— Она сказалась больной.

Джастин не удивился бы, если бы Палаццо солгал, но это было похоже на правду.

— И полагаю, вы уволите ее, как только она выздоровеет? Если еще не уволили.

— О нет, зачем же так грубо. Ее контракт почти на исходе. Мы просто не станем его возобновлять.

Ну конечно, не дай бог, поползут слухи о раздорах на факультете изобразительных искусств!

Палаццо невольно подсказал Джастину следующий ход. Si le geste est beau, как говорят французы{151}. Вообще-то, ему не оставалось ничего другого, кроме как спросить прямо:

— Так вы оплатите мой гостиничный счет или нет?

— Я же ясно сказал — нет!

Джастин вынудил благообразного доктора Палаццо затрястись от злости. Быть может, именно вспыльчивый нрав привел Палаццо на вершину бюрократической карьерной лестницы?

— Прекрасно.

Джастин неторопливо встал. Он чувствовал необходимость вести себя достойно, хотя больше всего ему хотелось — и он был в полном праве это сделать — недвусмысленно послать Палаццо к черту. Когда Джастин заговорил, Палаццо окончательно утратил хладнокровие и заорал, чтобы он убирался, но Джастин был полон решимости высказать все то, что давно вертелось у него на языке, и плевать, слушает Палаццо или нет.

— Видите ли, док, для некоторых людей настоящее есть сумма прошлого, как если бы прошлое служило своего рода источником вдохновения. Для других же настоящее всего лишь символизирует сколь можно более полный разрыв с прошлым, и чем меньше истории путается под ногами у бизнеса, тем лучше. Очень жаль, что в таком городе вы и вам подобные занимают столь высокое положение.

Красный, задыхающийся Палаццо с выпученными, полными злобы глазами на мгновение утратил дар речи.

— До вас дошло хоть слово? — спросил Джастин.

Палаццо набрал воздух в грудь для очередной тирады, но на этот раз перевес был на стороне Джастина.

— Катитесь вы к черту, — подытожил он, вышел легкой походкой и подчеркнуто неторопливо закрыл дверь до щелчка, после чего с новой силой ощутил собственную вульгарность и ничтожность.

Секретарша таращилась на Джастина, как будто он только что взорвал плотину.

— Ну, сегодня он задаст вам перцу, — предсказал Джастин.

Лишь оказавшись на лестнице, он понял, что его колотит крупная дрожь.

Он остановился у галереи. Беглая мысленная инвентаризация показала, что в фургоне есть достаточно чистые одеяла и полотенца, чтобы замотать фотографии. Он снял со стены и сложил стопкой три фотографии размером 18 на 24 дюйма, прежде чем к нему подскочила смотрительница.

— Все в порядке, я автор этих работ, — заверил он.

— Вы уверены, что так и нужно? Я думала, выставка закончится еще только через неделю или две.

Экая зануда, несмотря на розовый ежик на голове!

— Если вы беспокоитесь, позовите Палаццо. По правде говоря, я буду только рад этому.

Она больше ничего не сказала и испарилась. Джастин снял еще одну фотографию и задумался, сможет ли унести сразу четыре. Он успел сходить к фургону, вернуться и решить, что лучше носить партиями поменьше, к тому времени как в дверях появились Палаццо и смотрительница. Палаццо свирепо велел ей удалиться и прийти сюда через час. Затем он ворвался в галерею и завопил, благоразумно держась подальше:

— Какого черта вы творите? Это недопустимо! Что скажут люди, когда увидят голые стены?

Джастин мрачно посмотрел на него:

— Считайте это вотумом недоверия. Я опасаюсь оставлять вам свои работы. Вы выказали к ним весьма пренебрежительное отношение.

К тому же, следует признаться, ему хотелось поскорее навсегда убраться из города, где его поджидала нелепая смерть, когда звезды примут «нужное» положение.

— Да вы представляете, насколько это непрофессионально?

Джастин равнодушно покачал головой:

— Пожалуй, я готов оставить их под залог. Весомый. Но больше ничем помочь не могу.

— Вы требуете денег? Что за ребячество! Да это же шантаж!

— Я смотрю на это иначе.

Джастин потянулся к очередной фотографии, но остановился, когда Палаццо вылетел из комнаты. Пошел за охраной кампуса? Чтобы устроить сцену с заламыванием рук выставляющемуся фотохудожнику и «почетному выпускнику»? Вряд ли.

А затем в галерее погасли все лампы. Света из дверного проема не хватало, чтобы хоть немного разбавить чернильный мрак. Джастин предположил, что Палаццо тянет время, и решил подождать в темноте. Ситуация патовая. Скоро Палаццо придется отвечать на вопросы, почему в галерее темно и что Джастин делает там один внутри. Джастину было не привыкать чувствовать себя глупо, а вот Палаццо наверняка нет. Серьезный недостаток в подобных обстоятельствах!

Мрак уже не казался таким непроглядным. Глаза начали привыкать. Нет, дело не в этом, ведь он по-прежнему не видел своих фотографий на стенах. И все же по комнате постепенно разливалось сияние, как будто кто-то едва заметно поднимал яркость ламп, обнажая поверхности, сходившиеся под прямыми и острыми углами и терявшиеся где-то на горизонте далеко за задней стеной галереи. Волчий голод снова пробудился, как будто никогда и не затихал, а лишь на время затаился в глубинах подсознания. Джастин был готов сожрать Палаццо — дайте только повод!

А еще его терзала тоска по тому, что обрело глубину и резкость в нежных сумерках. Джастин стоял на поросшем мхом сланцевом уступе лицом на запад. Никакого здания Листа вокруг, никаких многоэтажных домов, уродующих силуэты западных холмов на алом фоне, и даже массивное здание суда в неоколониальном стиле на Бенефит-стрит рассыпалось рядами старинных фронтонов и мансардных крыш. Самым высоким зданием — около пяти этажей — был банк Больничного треста в форме перевернутой скобы, видневшийся на другой стороне канала. Немногочисленные электрические вывески подсвечивали кирпичные и каменные фасады в деловой части города, но разобрать отсюда можно было только вывеску отеля «Старая колония». Золотой купол Конгрегационалистской церкви на Уэйбоссет-стрит мягко сиял в лучах заката. Фонари должны были зажечься с минуты на минуту.

Пред ним лежал старинный Провиденс его грез, болезненно прекрасный после выходных в «дивном новом Провиденсе». Лавкрафт на этот раз не явился, что и неудивительно. То был Провиденс школьных дней Лавкрафта, и поскольку Джастин не мог представить Лавкрафта ребенком, эта версия писателя не могла материализоваться. В любом случае это был невероятно прекрасный город, и Джастин мог провести в нем остаток своих дней, надо было только спуститься.

В то же время он сознавал, сколь коротким будет этот остаток и что незримый глаз космического удильщика, несомненно, устремлен на него. Он запоздало понял, сколь хитроумно удильщик отпустил леску на нужную длину, дав рыбе иллюзию свободы, позволив бесцельно тратить силы, в то время как крючок оставался в ничего не чувствующей губе.

И все же Джастин нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Его страстная тяга к городу была неотделима от голода существа, считавшего Джастина едой, и он не мог выдернуть нематериальный крючок — точно так же, как рыба не может отрастить руки и освободиться самостоятельно. Чем втайне занималась тварь, когда леска провисла? Какие механизмы привела в действие, чтобы Джастин вновь оказался в здании Листа в темноте?

Вопреки здравому смыслу, он уже оторвал от земли левую ногу, когда в голове эхом прозвучала фраза из рассказа Лавкрафта: «Я — это оно, и оно — это я». Чувствует ли, понимает ли это «оно» тягу Джастина к сотворенному им миражу, подобно тому как Джастин чувствует его голодные спазмы, его тревогу из-за того, что Джастин еще не угодил в сеть, а пообедать удается так редко? Хочет ли Джастин утолить этот нестерпимый голод? Ему достаточно всего лишь быть съеденным!

— Может, выйдете уже и начнете вести себя разумно?

Вспышка гнева Палаццо застала Джастина врасплох и привела в замешательство. Его голос звучал так четко и так близко, но разве это возможно, ведь Джастин фактически находится в другом мире.

— Что вы здесь делаете?

Палаццо так завелся, что не смотрел по сторонам, а может, снаружи казалось, что в галерее по-прежнему темно. Но Джастин скоро узнал, что другие могут видеть то же, что и он. Палаццо стоял рядом с ним и в ужасе таращился то на север, то на юг, то на запад, то на восток.

— Где мы? Что за чертовщина здесь творится?

Джастин, несмотря ни на что, криво улыбнулся:

— Это Провиденс.

Палаццо пришел в еще большее смятение:

— А где наше здание? Где все, что произошло за последние сто лет? Куда девался весь прогресс? Все, чего мы достигли! Это ужасно! Почему ты улыбаешься, сукин ты сын?

Джастин собирался сообщить Палаццо, что это всего лишь иллюзия, но передумал. Пусть сперва придержит язык!

Палаццо никак не мог взять себя в руки. Он начал бормотать о том, что же делать, как все исправить. Джастин мог бы предложить ему выйти из комнаты или сделать пару снимков со вспышкой, но к чему утруждаться? И разве станет Палаццо слушать такое ничтожество, как он? В любом случае любопытно, что Палаццо так легко поддался сверхъестественному влиянию и принял открывшуюся его взору картину за чистую монету. Возможно, у него было слишком много других забот, чтобы утруждать себя критическим мышлением. Там и сям начали разгораться пунктирные линии фонарей.

Джастин понял, что именно произошло дальше, только потому, что это как бы произошло и с ним тоже благодаря соприкосновению разумов где-то в горних высях. Когда ходишь по какой-то поверхности, всегда рискуешь поскользнуться, особенно если сильно переживаешь. Любителей подледной рыбалки отделяет от весьма неприветливой среды всего один неосторожный шаг. И вот мягкие сумерки идиллического Провиденса Джастина мгновенно сменились густым мраком. В сером северном небе повисло угольно-черное пятно, на первый взгляд похожее на Луну во время затмения, но усеянное не кратерами, а бледными звездами размером от острия булавки до картечи. То было небо родного мира удильщика, показавшееся в прорехе пространства, через которую тройной глаз взирал на наш мир и посылал свои видения, пока не случился какой-то сбой. Если бы Джастин в тот самый миг моргнул, то вообще ничего не успел бы заметить, потому что уже в следующее мгновение тяжелый удар потряс невидимый пол галереи, вызвав дребезжание невидимых фотокартин на стенах, и прореху в пространстве заполнила жуткая реснитчатая масса, которая начала пузырем вдавливаться внутрь комнаты. При контакте с атмосферой она сперва порозовела, затем раскалилась докрасна.

Это заняло всего несколько секунд. Джастин закашлялся от нарастающей вони горелой плесени и жженой мертвой плоти и содрогнулся, услышав протяжный нечеловеческий вой, который лился в его уши и одновременно звучал в голове, а также извергался из его собственного рта. Звук был искажен, как будто прошел через дешевый микрофон. Окружающий мир продолжал мерцать, тусклый призрак давно ушедшего Провиденса то выступал из темноты, то исчезал.

Затем Джастин разобрал еще один звук. Палаццо продолжал бормотать в том же ритме и темпе, но бормотать какую-то бессмыслицу и очень громко. Может, это и бессердечно, но с плеч Джастина словно свалился тяжкий груз, тугая пружина в груди раскрутилась. Безумие Палаццо спасло Джастина от подобной же участи. Окружающий хаос не просто плод воображения Джастина. Он может не сомневаться в собственном рассудке и не обязан его лишаться!

Существо вырвалось из вакуумной прослойки между измерениями, освободив проход между мирами. Звуковой удар сбил Джастина с ног, стены темной комнаты задрожали, и все его фотографии слетели на пол под звон бьющегося стекла. Зловонный воздух засвистел в ушах. Джастин лег плашмя, прижался к полу, пошарил по сторонам и вцепился в холодную стальную боковину стола смотрительницы. К счастью, стол был привинчен к полу!

Дыра в пространстве сама по себе не стабильна. В скором времени она обязана схлопнуться. Но утечка продолжала нарастать, отрывая Джастина от бетонного пола, а тут еще Палаццо плюхнулся на живот и схватил Джастина за лодыжки. Потные руки Джастина заскользили по гладкой металлической панели. Он долго не продержится в этой аэродинамической трубе, если вес факультетского босса будет удваивать его собственный. Он задрыгал ногами, как будто плыл австралийским кролем, раз, другой, и Палаццо с криком разжал руки. Был ли этот поступок Джастина оправдан необходимостью спасти свою жизнь, или он попросту убил человека? Поток воздуха начал понемногу ослабевать, и моральные терзания стали последней каплей — сознание Джастина отключилось, не выдержав нагрузки, но его пальцы так и не разжались.

Джастин открыл глаза в ярко освещенной галерее. Смотрительница стояла рядом и беспокойно разглядывала его. Очевидно, она знала, где находится рубильник или хотя бы электрик. Джастин лежал на правом боку, отпустив стол. Около минуты они с девушкой таращились друг на друга. Он не испытывал особого желания говорить.

— С вами все в порядке? Позвонить в лечебку?

Лечебка? Давно забытое университетское словечко.

Место обитания докторов-недоучек, прижигающих бородавки не на той руке. Только этого ему сейчас не хватало.

— О нет, не надо этих мясников.

Она пожала плечами:

— Моя подруга услышала шум, увидела, что свет погас, и сходила за мной наверх. Здесь что, землетрясение случилось?

— Что-то вроде.

Он приподнялся на ушибленном локте. Благодаря неведомым законам, управляющим давлением, а может, гравитацией, а может, аэродинамикой соприкасающихся миров, вихрь пощадил края комнаты. Большинство фотографий лежали вверх изображением на полу, только стекла побились.

— Да я везунчик, — пробормотал он.

— Что?

Неужели девица собирается закатить истерику?

— Где доктор Палаццо?

— Я не знаю. — То была чистая правда, хотя и прозвучала она неубедительно. — Но он точно не провалился сквозь землю.

Смотрительница по-птичьи повертела головой, оценивая ущерб.

— Стекла не так уж и много.

Она сморщила нос.

— Вы не в курсе, что это за запах?

К счастью для нее, большую часть вони засосало в пустоту. Джастин попытался встать, но поскользнулся и неуклюже приземлился на задницу с вытянутой ногой. Смотрительница на всякий случай отскочила на несколько шагов и указала на ногу, которая его подвела.

— Что это?

Он отодвинул ногу, притянул ее к себе и сгорбился, чтобы получше рассмотреть. На полу лежало нечто размером с оладью, и это нечто было определенно от мира сего, но он никак не мог сообразить, что же это, потому что оно было совершенно не на своем месте. А! Так роскошные серебристые кудри Палаццо и вправду были паричком!

— Это оставил Палаццо. Похоже, у него не все в порядке с головой, — намекнул Джастин.

В недоуменном взгляде девицы забрезжило понимание. Разумеется, она не стала поднимать накладку.

Джастин с трудом встал. Даже находясь в шоке, он сообразил, что, если не думать сейчас о случившемся, ему будет проще выбраться из этой ситуации.

— Вы не могли бы помочь с погрузкой остальных работ в машину? Если вы не слишком заняты.

— А вы уверены, что так можно? Я думала, доктор Палаццо хотел, чтобы выставка продолжалась.

— Он оставил это на мое усмотрение.

Это была меньше чем полуправда. Но какая разница?

— Ну же, давайте. Я хочу вернуться в Катскилл до ночи.

Она помедлила, как будто мысленно подбросила монетку, и капитулировала, едва заметно кивнув. Какого черта, почему бы и нет? Джастин испытал огромное облегчение, но виду не подал! Рано или поздно полиция заинтересуется исчезновением Палаццо. Копы вполне могут поговорить с девчонкой и ухватиться за ниточку. Джастин давал ей по две фотокартины за раз, а сам намеренно мешкал, чтобы она перетаскивала их в одиночку. Чем больше ходок она совершит, тем больше шансов, что она сунет свой нос во все углы фургона и убедится в отсутствии состава преступления.

После он поблагодарил ее, но она лишь уклончиво хмыкнула и поспешила укрыться в глубине здания Листа. Неужели его присутствие настолько нервирует? Впрочем, ушла, и ладно. Надо поскорее посмотреть, что там так болит и зудит на левой стороне груди. Джастин задрал рубашку. К счастью, сверхъестественная связь нарушилась, когда неосторожный удильщик сам угодил в лунку! Не то бы вместо вспухшего красного круга размером с компакт-диск он получил бы эмпатический ожог третьей степени, происхождение которого поди еще объясни в неотложке. Все-таки он везунчик, несмотря на неоплаченный счет за гостиницу!

Джастин отправился в путь. Через несколько минут, если верить указателю на разделительной полосе, он был уже в Массачусетсе. Кажется, ему удалось выйти сухим из воды. Прошло десять дней. Болезненный красный след поблек. Джастин написал директору галереи оставшееся без ответа письмо с извинениями по поводу сорванной выставки, вставил фотографии в новые рамы, и лишь потом зазвонил телефон. Полиция Провиденса, как и ожидалось, хотела с ним поговорить, и он сделал им одолжение на обратном пути с открытия выставки в Филадельфии. Они записали для потомства рассказ робкого и кроткого Джастина. В нем не было ни капли лжи, не было ничего настораживающего. Он не стал грузить их чепухой о ностальгических галлюцинациях, враждебном пришельце, дыре в пространстве и о том, как он сбросил Палаццо в эту дыру. По официальной версии, он потерял сознание во время локального землетрясения, которое прервало спор с Палаццо, а когда он открыл глаза, Палаццо уже ушел. Полиция не задавала вопросов о паричке. Должно быть, он оказался в помойке, прежде чем кто-то сообразил, что это такое, прежде чем Палаццо внесли в списки пропавших без вести. А смотрительница галереи забыла о нем или не сочла достойным упоминания. Джастин перед ней в долгу!

Полиция его отпустила. Несомненно, он был последним человеком на земле, который видел Палаццо живым, но только ему это было известно доподлинно, а у Палаццо наверняка были более застарелые и серьезные разногласия с другими людьми. Джастин надеялся, что на этом с Провиденсом покончено. Слишком опасно пытаться угадать, когда звезды над городом вновь сойдутся в нужном положении!

За рулем на обратном пути он размышлял о том, сколь беспечно отметал любые угрызения совести по поводу своей роли в кончине Палаццо. Строго говоря, он его убил, намеренно или случайно, по необходимости или нет. Но как насчет сотен хладнокровных предумышленных убийств, которые остались нераскрытыми? Целая толпа убийц научилась жить с угрызениями совести, ходить каждый день на работу, целовать жену, воспитывать детей, копить на старость. Джастин даже не просил у судьбы так много. Он тоже научится жить в мире с самим собой, как научился премудростям множества профессий за свою богатую перипетиями жизнь. Тревога, сочащаяся с дна его сознания, мало-помалу уляжется, если не обращать на нее внимания, и будет давать о себе знать лишь раз в несколько месяцев или лет, как все прочие источники чувства вины. Кому станет легче, если он сознается? Он не питал иллюзии, будто тюремная камера или обитая войлоком палата «очистит» его. Честно говоря, не станет ли мир только лучше, избавившись от какого-то надменного престарелого яппи?

На следующий день он сидел в своей солнечной захламленной гостиной с видом на зубчатые вершины гор, который казался таким захватывающим прежде — до того момента, когда перед его взором мелькнул межзвездный водоворот. Он наконец-то разбирал мешок с грязным бельем, накопившимся с тех самых выходных в Провиденсе. Конечно, надо было бы выложить из него старые вещи, прежде чем запихивать очередные при поездке в Филадельфию, но если он и пришел к какому-то новому выводу в последнее время, то это было осознание собственного несовершенства.

Он перевернул мешок вверх ногами, и на кучу прокисших рубашек приземлилась цифровая камера. Джастин не сразу сообразил, что это такое. Он было взял ее в руки, но тут же отшвырнул через стол, как будто его ударило током. На карте памяти были запечатлены уникальные для человеческой истории, исключительно ценные кадры инопланетной жизни, ее взаимодействия с ничего не подозревающей Землей. С другой стороны, лично для него это было напоминание о том, как он балансировал на волосок от смерти перед тем, как совершить убийство. Всякий раз, когда его взгляд задерживался на камере, он вновь испытывал то же головокружение, что в гостинице, когда ему казалось, будто он вот-вот провалится в миниатюрную копию космического портала на экране. Неужели он навсегда останется рыбой на незримом крючке, за который его можно затащить в ту дыру?

Он продолжал жить своей жизнью, как считал нужным, колесил по миру с фотосъемками, выставлял свои работы, зарабатывал неплохие деньги, а камера все это время обрастала паутиной на столе. Джастин упорно не смотрел на нее. Насколько ему было известно, он никогда не испытывал приступов настоящего безумия и не вел себя как сумасшедший, даже когда гости недвусмысленно косились на пыльную камеру на столе и он орал на них: «Там ваш убийца, именно там!» Никто ни разу не осмелился спросить, что он имеет в виду, и он всегда успокаивался, с минуту покусав нижнюю губу верхними резцами, как бы в попытке нащупать посторонний предмет.

Тот, кто воет в темноте

Даррелл Швейцер

Перевод А. Килановой

Даррелл Швейцер — плодовитый писатель, критик и редактор. Вот лишь несколько его сборников рассказов: «Мы все — легенды» (We Are All Legends, 1982), «Ночная прогулка Тома из Бедлама» (Tom O’Bedlam’s Night Out, 1985), «Временные жильцы и другие страшные истории» (Transients and Other Disqueting Stories, 1993), «Беглецы из воображаемой страны» (Refugees from an Imaginary Country, 1999), «Некроманты и загробные миры» (в соавторстве с Джейсоном ван Холландером; Necromancies and Netherworlds, 1999), «Ночные пейзажи» (Nightscapes, 2000) и «Большой мир и маленький» (The Great World and The Small, 2001). Его перу принадлежат романы «Разбитая богиня» (The Shattered Goddess, 1982), «Остров Уайт» (The White Isle, 1989) и «Маска чародея» (The Mask of the Sorcerer, 1995). «Секенре: книга чародея» (Sekenre: The Book of the Sorcerer, 2004) — это сборник связанных между собой продолжений «Маски чародея», а «Жизнь с мертвецами» (Living with the Dead, 2008) — повесть. Даррелл Швейцер выступил в роли составителя множества антологий критических статей, посвященных ужасам и фэнтези, и был редактором «Таинственных историй» (Weird Tales) с 1988 по 2007 год.

Он молча сидит в темноте, крепкий худощавый мужчина поистине неопределенного возраста, словно вырубленный из камня. Если его глаза и светятся, то это лишь игра воображения. Нет, конечно же нет.

Он хочет, чтобы я рассказал эту историю, и тогда я смогу ее отринуть.

В детстве я не боялся темноты. На самом деле она мне нравилась. Моя старшая сестра Энн обычно сворачивалась клубочком на краю своей кровати лицом к настенному ночнику и только после этого погружалась в сон. Я дожидался, пока она уснет покрепче, прислушиваясь к ее дыханию, а затем выдергивал ночник из розетки.

В темноте витали сущности, которых не было в освещенной спальне. Я знал это уже тогда. Я чувствовал их присутствие. Это сложно объяснить словами. Не призраки — тени умерших людей. В них не было ничего человеческого. И не ангелы-хранители, потому что ангельского в них тоже не было и они меня не охраняли. Просто сущности. Повсюду. Вокруг меня. Они сновали мимо в темноте по своим непостижимым делам и на свой лад манили меня куда-то вдаль, за пределы пространства, ограниченного стенами и потолком нашей крошечной спальни.

А потом, разумеется, моя сестра с воплем просыпалась.

Когда мы подросли и обзавелись отдельными спальнями, эта проблема была решена, но другие остались. Моя мать то и дело заключала меня в объятия и спрашивала: «Почему ты сидишь в темноте? Чего ты боишься?», а я не мог ей ответить. Правдиво, по крайней мере. Потому что ответа я не знал. Но я не боялся.

Иногда я тихонько вылезал через окно на лужайку глубокой ночью, когда луна опускалась за горизонт. Я стоял в темноте под свесом крыши, как будто он давал дополнительную тень, в пижаме или одних трусах, босиком, и если было холодно, тем лучше, потому что я хотел, чтобы тьма коснулась меня, обняла меня и увлекла в свои дальние пределы; и если я дрожал или у меня горели пальцы ног от холода, это было хорошо. Тьма откликалась, признавала мое присутствие.

Я смотрел на звезды и воображал, будто плыву среди них к еще большей тьме, к краю черного водоворота, который увлечет меня вниз, вниз и прочь даже от слабого света звезд.

«С ума сошел? Ты до смерти простудишься!» — неизменно восклицала мать, застукав меня на лужайке. Она бранила меня, поила горячим какао, закутывала в безразмерный халат и в конце концов укладывала обратно в постель.

И все же я не мог объяснить свое поведение. Мать начала поговаривать о врачах и психиатрах.

Слов не существует, говорит мне человек в темноте, человек неопределенного возраста, глаза которого не светятся. Не существует объяснений, которые можно облечь в слова. Никогда.

Когда мне было тринадцать, произошел один совершенно необъяснимый случай. Ранним утром лесник обнаружил меня в национальном парке Вэлли-Фордж в двадцати милях от дома, посреди заболоченной редколесной низины. Стоял ноябрь, подмороженная земля хрустела под ногами. На мне были только обтрепанные джинсовые шорты, насквозь пропитанные грязью, я выбился из сил от холода и был покрыт синяками.

Я мало что помню. Полицейские и врачи задавали кучу вопросов, а потом бедного крошку в очередной раз укутали потеплее и напоили горячим какао. Я знал лишь то, что я коснулся сущностей в темноте и они вознесли меня в ночное небо на широких хлопающих крыльях. Но это длилось лишь мгновение, потому что я боялся, или был не готов, или оказался недостоин.

Они сбросили меня, и я кубарем полетел в лес. Ветки наставили мне синяков.

Никто не стал бы меня слушать. Я ничего не сказал.

Матери пришлось устроить совершенно душераздирающую сцену, чтобы меня наконец отпустили домой.

Разумеется, я знал, что от меня хотели услышать. Дела дома и правда шли наперекосяк. Отец и мать орали друг на друга. Они то и дело дрались, били посуду, ломали мебель. Моя сестра Энн разожралась в трехсотфунтовую корову с клинической депрессией, и ее без конца дразнили в школе; обзывали тупицей, шлюхой, вонючим мешком дерьма. Мне тоже доставалось как ее брату. Долгими вечерами Энн сидела в ярком свете ламп и кромсала себя бритвой, вырезая замысловатые иероглифы на своей чрезмерно пышной плоти, как будто боль напоминала ей, что она так или иначе все еще жива.

У нее были свои маленькие слабости. У меня свои.

Меня тоже регулярно избивали, чаще всего отец, кулаками, ремнем, всем, что подворачивалось под руку, но нет, отнюдь не это пытались выудить из меня полицейские, врачи или учителя. И никто не питал ни малейшего похотливого интереса к моему нежному юному телу. Я был всего лишь чудаковатым тихоней с задней парты, который тщательно хранил свой секрет, но при этом нисколько не походил на типичную жертву домашнего насилия.

Подобную предвзятость следует отринуть. Сострадание нужно сбросить, как старую кожу.

Я встретил человека из живого камня, глаза которого вовсе не светятся, той ночью, когда мои мать и сестра покончили жизнь самоубийством. Не станем вдаваться в детали. Это все следует отринуть. Смерть неизбежна. Моя мать, учительница, и моя сестра, которая мечтала стать певицей, покончили с собой. Мой отец, который работал электриком, когда вообще удосуживался работать, допился до смерти через год.

Так устроен мир, и это надо сбросить, как старую кожу, отвергнуть и забыть.

Той ночью, наслаждаясь холодом и опасностью — была зима, и на земле лежал снег, — я вышел на задний двор, совершенно обнаженный. К тому времени я уже понимал, что, если хочешь полностью раствориться в темноте, нужно быть полностью беззащитным, вот почему девственниц всегда приносят в жертву обнаженными.

Каменный человек, которого я прежде встречал лишь во сне, ждал меня. Он взял меня за руку. Его ладонь была жесткой и холодной, как живой камень, и в то же время странно, неизъяснимо легкой, словно не вполне материальной.

Он повел меня дальше в темноту, не обращая внимания на мою наготу, потому что человеческое тело тоже нужно отбросить в темноте, и оно не представляло для него интереса. Если мы хотим достичь нужного места в водовороте темноты за пределами звезд, мысленно пояснил он, мы должны обратиться в nihil, в ничто.

У него не было имени. Совсем еще ребенок, я придумал для него множество имен: мистер Замогильник, мистер Полуночник, мистер Смертоход, но имена тоже нужно отбросить.

Помню, как открыл заднюю калитку, но дальше мы, наверное, шли отнюдь не по знакомым местам и уж точно не по задним дворам и улицам пригорода между редкими фонарями — странный темный человек и голый бледный мальчик, вид которых наверняка напугал бы водителя, попади они в свет фар случайной машины.

Не знаю, оставляли мы следы на снегу или нет. Знаю лишь, что мы поднялись в какое-то темное место под яркими звездами и устроились на краю опасного обрыва, так что стоило чуть оступиться, не говоря уже о том, чтобы нарочно прыгнуть, и мы бы навеки погрузились в черные глубины бесконечности.

Сущности собрались вокруг нас. Я чувствовал, как их крылья касаются моих голых плеч и спины, словно ветер.

И тогда человек, который ждал меня все это время, который привел меня сюда, научил меня говорить на языке темных миров. Возможно, он начал с нескольких слогов — чего-то вроде «вау-ау-ау», — но то был вой на тонкой и высокой ноте, подобного которому не способно исторгнуть человеческое горло, бьющий по ушам сигнал, способный пронзить межзвездную пустоту и вырваться за просторы вселенной в великий черный водоворот в средоточии Бытия. Он оглушал. Он заполнял собою все, перекрывал все. У меня лопнули барабанные перепонки? Кровь сочилась из моих ушей? Тело нужно было отринуть, и на мгновение мне это как будто удалось, ибо в некоем видении мой спутник подхватил меня и мы понеслись сквозь бесчисленные миры в окружении воющих темных ангелов, пока не приземлились на промерзшей равнине под двумя черными солнцами, где преклонили колени в знак смирения и издали невероятный пронзительный вой пред идолом высотой в несколько миль, который формой был подобен человеку, но никогда им не был. И идол разомкнул свои каменные челюсти, чтобы присоединиться к нашей песне. Он выпевал без слов тайное имя первозданного хаоса, который ворочается в сердце черного водоворота, неназываемое имя, которое не способен выговорить человеческий язык и не способны услышать человеческие уши ни с целыми, ни с лопнувшими барабанными перепонками.

С тех пор прошло тридцать лет, зачем-то говорю я. Немало воды утекло.

Времени не существует, говорит каменный человек.

Он и вправду ничуть не изменился. Если он и живет, то не стареет.

Так ты готов?

Да. Я сделал нечто ужасное.

Каким-то образом я нашел дорогу домой. Должно быть, это было вскоре после возвращения отца с работы, потому что я застал его в нашей разгромленной гостиной. Он глядел на крупнокалиберный пистолет, который валялся на полу, и на забрызганные кровью и мозгами стены и мебель. Моя сестра лежала ничком на крыльце. Мать свернулась клубочком перед отцом, как будто уснула.

Он безудержно рыдал.

Он так и не заметил, что я раздет, что я вымок и продрог, что мое тело покрыто ожогами от прикосновений каменного человека или крылатых сущностей. От меня несло потом, как бывает при лихорадке. Я попытался что-то сказать, но изо рта вырвался странный затухающий вой. Слепящие огни сверкали и кружились по всему дому, звуки казались странно искаженными, у обращавшихся ко мне людей был нарушен темп речи, их голоса хрипели и дребезжали, как сломанные механизмы. Возможно, по моим щекам текла кровь. Одна из барабанных перепонок лопнула. С тех пор я частично глух на это ухо. Дом кружился, качался, и все казалось бессмысленным. Ноги отчаянно болели от прикосновений звезд, как будто я брел по щиколотку в горящем небе.

Знаете, чем это кончилось? Кто-то завернул меня в одеяло, как маленького ребенка, и налил мне кружку горячего какао.

После того я провел немало времени в известных заведениях — высоких тюрьмах из красного кирпича, где приходится носить пижаму днем и ночью, в окружении безумцев, считающих тебя одним из них, где все время горит яркий свет и нет места темноте, кроме той, что ты бережно втайне взращиваешь внутри себя, несмотря на все старания воркующих и кудахчущих профессионалов, которые осторожно тычут в тебя словами, лекарствами и призывами заглянуть в корень своей проблемы. Они требуют признаний, признаний, признаний, непреклонные, что твой инквизитор, их притворная мягкость терзает не хуже дыбы и тисков.

Признаний.

И все же я выдержал. Я сохранил свои секреты. В конце концов за недостатком улик, или недостатком вины, или недостатком интереса, а может, за недостатком чего-то столь низменного, как финансирование, после множества суровых лекций на тему того, что я совершенно лишен нормальных человеческих чувств, в восемнадцать лет, будучи нищим одиноким сиротой, я был выброшен на берег Реального Мира, чтобы отыскать свой путь.

Остальное — обман. Надувательство. В моем сердце царила тьма, но я ловко скрывал свою тайну. Поначалу приходилось браться за самую грязную работу и водиться с отбросами общества, но мало-помалу я научился изображать из себя человека и вести «нормальную» жизнь. Я зашел так далеко в своем притворстве, что даже умудрился жениться на Маргарите, получившей куда лучшее воспитание, чем я, и стать отцом дочери, которую мы назвали Анастасией, что значит «воскрешение», как в воскрешении надежды.

Но это было лишь частью плана. Другой его частью был переезд из родной Пенсильвании, и хитростью мне удалось внушить домочадцам мысль о необходимости перебраться в Аризону.

Аризона их пугала. В этом нет никаких сомнений. Просторные пустые равнины, безбрежность которых жители восточных штатов попросту не способны постигнуть. Ночью можно проехать сотню миль между заправкой и придорожным кафе и не увидеть абсолютно ничего. Небольшой городок вроде Пейджа, оседлавший вершину холма со своими магазинами и зелеными газонами, казался каплей краски, брызнувшей на совершенно пустой холст по прихоти художника. Всего в десяти милях от города расстилались бесплодные лунные пейзажи. Я взял Маргариту с собой, чтобы посмотреть на Большой каньон при свете звезд, и она была напугана его безбрежностью, в то время как мне хотелось нырнуть в эту пропасть, в которой не было ни верха, ни низа, ни расстояний, а была бесконечность — только руку протяни — и клубящийся черный хаос в самой глубине, имя которого не следует произносить.

Ты пришел ко мне.

Я знал дорогу.

Пробуждение во тьме.

Да. Потому что я сделал нечто ужасное.

Тогда слушай.

И мы оба слушаем. Не важно, что я наполовину глух в реальном мире, потому что этот звук исходит из безбрежной темноты. Мы глядим с вершины далекой столовой горы на пустынный пейзаж, который простирается в черное ничто, и не видим ни единого огонька, ленты шоссе или зарева на горизонте, которые свидетельствовали бы о том, что нога человека ступала на эту планету. Из этой дали и темноты, из-за приземистых круглых холмов, очертания которых угадываются лишь потому, что заслоняют свет звезд, исходит вой, который я определенно слышал раньше и не переставал слышать ни на минуту, звук, который не способно исторгнуть человеческое горло.

Слышишь? — спрашивает мой спутник.

Конечно слышу.

В таких местах, в темноте мы ближе к внешним сферам. Измерения, врата, называй их как хочешь, соприкасаются.

Другие люди это слышат?

Христиане говорят, что это вой обреченной души. Аборигены живут здесь много дольше, и у них есть более древние идеи на сей счет.

Мы стоим в темноте, глядя в невообразимую даль, и на мгновение звезды подергиваются рябью, как будто отражение в зеркальной глади пруда, под поверхностью которого что-то пронеслось.

Спутник берет меня за руку, как в тот первый раз в темноте. Это на удивление человеческий, ласковый жест.

Вой заключает в себе все. Он есть вселенная. Я не слышу ничего другого. Я не могу говорить, не могу слышать, и мы вплетаем свои голоса в непостижимый хор, а сущности окружают нас, и их крылья хлещут меня, словно ветер. Их когти, или пальцы, или что там у них обдирают с меня всю плоть, которую следует отринуть, хватая нас и вознося с вершины горы к звездам и темноте за ними.

Я все еще могу касаться мыслей своего спутника и общаться с ним без помощи речи — или, возможно, с помощью речи снов. Его слова возникают у меня в голове, словно мои собственные.

Я начинаю понимать, что в этом заключается моя трагедия.

Я совершил нечто ужасное, но недостаточно ужасное.

В те годы, что я притворялся, я вовсе не чувствовал себя обреченной душой. Это было чертовски приятно. Маргарита пробудила во мне чувства, о существовании которых я и не подозревал. Мы были счастливы. Когда родилась наша дочь, я радовался. Она научила меня смеяться, чего я не делал очень давно.

Это нужно отринуть.

У меня была жизнь.

И я ее потерял.

Снова.

Я совершил нечто ужасное.

Это не важно. В темноте не существует подобных понятий.

Но что, если я не могу отринуть их полностью? Что, если условие nihil выполнено лишь частично? Что, если в конечном итоге мой грех слишком мелкий и человеческий, банальная смесь трусости, гордыни и отчаяния?

Звезды закружились вокруг нас безбрежным водоворотом, а затем темные пылевые вихри заслонили свет и мы пронзили их, несомые своими похитителями, ибо именно похитителями я считаю тех, кому мы вручили свою судьбу. Вновь внизу пролегла ледяная равнина под черными солнцами, и гигантский каменный идол замаячил впереди. Его каменные челюсти заскрежетали и каменное горло исторгло вой, выпевая имена властителей первозданного хаоса и имя самого хаоса, которое нельзя произносить.

Я совершил нечто ужасное.

Истории, семейной истории свойственно повторяться, грехи отцов ложатся на детей и так далее и тому подобное, но повторяться не в точности и не так, как вы могли бы предвидеть, ибо ужас ситуации заключался лишь в том, что после долгих счастливых лет Маргарита начала отдаляться — не потому, что изменила или решила развестись, и уж точно не потому, что я вышиб ей мозги из крупнокалиберного пистолета или вынудил это сделать. Все намного проще: у нее нашли рак мозга, и после бесконечных судорог, горячечного бреда и госпитализаций, во время одной из которых я в последней раз видел ее подключенной к мониторам и трубкам, как бессмысленный предмет, а не свою любимую, научившую меня, совершенно неожиданно, быть человеком; после того, как я не мог больше набраться смелости, чтобы навестить ее или прошептать ее имя, я снова заглянул в темноту и вспомнил странные видения своей юности, и оказалось, что мой спутник, мой наставник со множеством забавных имен, которые я выдумал для него, мой безымянный друг все еще ждет меня, как будто это было вчера.

Трусость и отчаяние. Как ни прискорбно, я повел себя совершенно по-человечески.

Падая с черного неба к подножию огромного идола, более похожего на бога, чем любые порождения человеческого воображения, я понимаю, что мое единственное преступление состоит в том, что я лжец, утверждавший, будто готов к этому путешествию, хотя на самом деле нет, что я не сумел отринуть свою человечность — или же внезапно обрел ее вновь.

Я зову своего спутника. Я произношу незнакомые слова, словно апостол, лепечущий на чужих языках{152}, спрашиваю, друг ли он мне, был ли он мне другом всю мою жизнь. Я говорю ему, что у меня есть имя — Джозеф. Я спрашиваю, как его зовут, и каким-то образом вторгаюсь в его сознание. Передо мной мелькают отрывки его жизни, я узнаю, что он был астрономом, работал в Аризоне около 1910 года, звали его Эзра Уоткинс, и в глубине его души тоже жила незатухающая тайная боль. Он боится, что я могу вскрыть нарыв и вынудить его признать свою боль, прежде чем темнота поглотит его полностью и навсегда.

Он отталкивает меня, словно в панике, кричит, что все это нужно отбросить, забыть, отринуть — он вновь и вновь повторяет эту фразу, словно мантру, — и я чувствую его безмерное беспомощное отчаяние, когда в нем начинает пробуждаться память об отринутой человеческой жизни.

Он начинает вопить, издавать тот самый невероятный, неописуемый вой, но на этот раз я не могу присоединиться к его песни. Из моего рта вылетают одни лишь слова, мой голос слишком тихий, как у маленького мальчика, ломающийся, писклявый.

Наши крылатые носильщики приходят в смятение.

Этот слишком тяжелый. Он не чист.

Они отпускают меня. Я падаю сквозь космос, сгораю в окружении звезд, ослепленный их светом, все дальше от каменного бога, все дальше от черных солнц и водоворота тьмы.

Я зову Эзру Уоткинса. Я пытаюсь нащупать его руку.

Но его рядом нет, и я чувствую, как из моих ушей течет кровь.

Возможно, Анастасия унаследовала приписываемое мне полное отсутствие человеческих чувств, потому что она куда-то пропала, как раз когда ее мать заболела, и я больше ничего о ней не слышал; но я, увы, никудышный лжец, и это мое главное преступление, различные грани которого — гордыню, отчаяние, трусость и самообман — я не смог отринуть.

Я единственный спасся, чтобы рассказать тебе.

Мои глаза не светятся. Это обман зрения. В темноте нет света.

Я жду. Я слишком далеко зашел в темные миры. Я брел босиком среди раскаленных звезд и черных звезд и сжег себя дотла. Я больше не могу ходить по Земле — лишь блуждать в темноте и выть.

Христиане говорят, что это вой обреченной души. Аборигены живут здесь много дольше, и у них есть более древние идеи на сей счет.

Правы и те и другие.

Никто не сможет залечить эти раны одеялом и чашкой горячего какао.

А теперь ты должен рассказать свою историю, раз пришел ко мне.

Правда о Пикмане

Брайан Стэблфорд

Перевод С. Лихачевой

Брайан Стэблфорд — известный британский автор, работающий в жанре научной фантастики и хоррора, автор романов «Империя страха» (The Empire of Fear, 1988), «Молодая кровь» (Young Blood, 1992), «Глад и экстаз вампиров» (The Hunger and Ecstasy of Vampires, 1996), «Лондонские вервольфы» (The Werewolves of London, 1990), «Ангел боли» (The Angel of Pain, 1991) и «Гибельный карнавал» (The Carnival of Destruction, 1994). Он также подготовил к печати «Декаданс от „Дедалуса“» (The Dedalus Book of Decadence, 1990–1992; в двух томах) и опубликовал несколько литературоведческих работ, таких как «Фантастический роман 1890–1950 гг. в Британии» (Scientific Romance in Britain, 1890–1950, 1985) и «Социология научной фантастики» (The Sociology of Science Fiction, 1987).

В дверь наконец-то позвонили. Время, на которое мы договорились по телефону, истекло пятнадцать минут назад, но нервничать я еще и не начинал. Гостей острова — даже тех, кто всего-то-навсего приплыл из Хэмпшира через Те-Солент, не говоря уж о прибывших из Бостона через всю Атлантику, — здешнее неспешное течение жизни всегда застает врасплох. И дело не только в том, что автобусы никогда не приходят вовремя; просто, глядя на карту, нипочем не поймешь, сколько времени затратишь на дорогу пешком. Карта-то плоская, а рельеф — нет, особенно здесь, на южном побережье, которое все изрезано ущельями (здесь их называют «чайны»).

— Заходите, заходите, профессор Тербер, — пригласил я, отворяя дверь. — Ваш приезд для меня — большая честь. Ко мне мало кто заглядывает.

Гость мой был несколько бледен, и стиснутые зубы разомкнул с явным усилием.

— Вот уж не удивлен, — пробормотал он с характерным американским акцентом, но без южной протяжности. — Кому вообще пришло в голову построить здесь дом и как, ради всего святого, удалось дотащить строительные материалы вниз по этой головоломной тропке?

Я помог ему снять пальто. На правом рукаве остались потертости: спускаясь вниз, он цеплялся за стену, не полагаясь на протянутые слева перила. Чугунные опоры, конечно же, проржавели, а деревянные части густо поросли плесенью, — август-то выдался дождливый, но на самом деле перила были вполне надежные: пользуйся сколь угодно, если только нервы в порядке.

— Да, в наше время оно уже несколько несподручно, — согласился я. — Когда дом строился, тропинка была пошире; я с ужасом думаю, что с ней станется после следующего крупного оползня, но за домом — отвесная скала, и закрепить сверху грузоподъемный блок не так уж и трудно. Самое крупное, что мне случалось доставлять в дом за последнее время, — это холодильник, и я отлично спустил его вниз по тропе с помощью двухколесной тележки. Оно не так страшно, если привыкнуть.

К тому времени гость подуспокоился и протянул руку.

— Аластер Тербер, — представился он. — Очень рад с вами познакомиться, мистер Элиот. Мой дед знал вашего… деда. — В голосе его прозвучала неуверенность: он явно пытался определить мой возраст и прикинуть, не прихожусь ли я Сайлесу Элиоту сыном, а не внуком, но секундная заминка невежливостью не показалась. И все равно, пытаясь скрыть замешательство, он добавил: — Оба они дружили с человеком, о котором я вам писал, — с Ричардом Аптоном Пикманом.

— Увы, гостиной как таковой у меня нет, — промолвил я. — В телевизионной комнате ужасный беспорядок, но, я так думаю, вы бы в любом случае предпочли выпить чаю в библиотеке.

Гость заверил меня, совершенно искренне, что нимало не возражает. Молекулярный биолог, вращающийся в академических кругах, наверняка еще и библиофил, и ценитель искусства — словом, многогранная личность, и, по всей видимости, упорно пытается аккуратно подогнать эти грани друг к дружке. Он был, понятное дело, моложе меня — не старше сорока пяти, судя по виду.

Я пригласил профессора сесть и тотчас же поспешил в кухню вскипятить чаю. Я залил фильтрованную воду и положил в заварочный чайник два пакетика «Сейнтсбериз браун лейбл» и один «Эрл Грей». Наполнил молочник и сахарницу; давненько ж мне не приходилось этого делать! По пути обратно в библиотеку я сам с собою заключил пари: который из двух бросающихся в глаза предметов первым удостоится его комментария, — и выиграл.

— У вас тут одна из моих книг, — отметил гость, не успел я еще двери за собой прикрыть. Он снял с полки «Перенос сифилиса» и открыл том, словно бы проверяя, что слова на странице действительно принадлежат ему и корешок не солгал.

— Я ее купил после того, как получил ваше первое письмо, — сознался я.

— Я удивлен, что вам удалось отыскать ее в Англии, не говоря уж об острове Уайт, — сказал он.

— Я ее не здесь купил, — объяснил я. — В публичной библиотеке в Вентноре есть интернет. Я хожу туда дважды в неделю за покупками и частенько в библиотеку заглядываю. Я заказал эту книгу из США через «Амазон». Может, я и запрятался на дно ущелья, но я не вовсе отрезан от цивилизации.

Профессор глядел скептически — он ведь только что прошел полмили до дома от автобусной остановки по так называемой прибрежной дороге и убедился, что это едва ли можно сравнить с прогулкой по приморскому бульвару Шанклина{153}. Он покосился на свисающую с потолка электрическую лампочку, вероятно удивляясь скорее ее наличию, нежели тому, что это — одна из новых энергосберегающих спиральных ламп.

— Да-да, — подтвердил я, — у меня тут есть даже сетевое электричество. Хотя газа нет, и водопровода — тоже. Ну да мне он и не нужен — у меня в подвале бьет источник. Многие ли могут этим похвастаться?

— Думаю, немногие, — согласился профессор, откладывая книгу на столик рядом с чайным подносом. — Стало быть, вы это место называете «чайн»? В США оно бы звалось каньоном или дефиле.

— Остров славится своими чайнами, — объяснил я. — Сегодня Блэкгэнг-Чайн и Шанклин-Чайн — ловушки для туристов; по мне, так слишком шумные и театрализованные. Говорят, сохранилось еще с полдюжины нетронутых чайнов, но удостовериться в этом непросто. Частные владения, видите ли. А эта тропа не так уж и опасна, как кажется на первый взгляд. Чайны по определению лесистые. Если оскользнетесь, то вниз скорее съедете, чем сорветесь, да и за кусты наверняка удастся ухватиться. Даже если наверх выкарабкаться не сможете, вы с легкостью спуститесь до самого дна. Правда, при высокой воде лучше не пробовать.

Профессор уже до половины осушил первую чашку чая, не дожидаясь, пока остынет. Он, по-видимому, пытался успокоить нервы, хотя понятия не имел, что такое настоящая высотобоязнь. Наконец гость указал на картину на стене между двумя отдельно стоящими книжными шкафами напротив решетчатого окна.

— Вам известно, кто это рисовал, мистер Элиот? — спросил он.

— Да, — кивнул я.

— Я так с первого взгляда узнал, — подтвердил Тербер. — Этой картины нет в составленном мною списке, ну да оно и не удивительно. Я сей же миг понял, чья работа, — стиль Пикмана ни с чем не спутаешь. — Он чуть сощурился. — А если вы знаете, кто автор, так могли бы упомянуть про картину, когда отвечали на мое первое письмо.

Воздержавшись от комментариев, я взял в руки «Перенос сифилиса».

— Прелюбопытное исследование, профессор, — отметил я. — Я был положительно заинтригован.

— Над этой загадкой ученые долго головы ломали, — кивнул он. — Сперва европейцы доказывали, что в шестнадцатом веке приключилась эпидемия сифилиса, потому что моряки завезли его с Американского континента, затем американские ученые, побуждаемые национальной гордостью, принялись доказывать, что на самом деле это европейские моряки завезли сифилис в Америку. В семидесятые годы выдвигалась гипотеза о том, что на каждом из континентов в период изоляции возникли разные штаммы спирохеты, причем местное население выработало некоторый иммунитет к своему штамму — но не к чужому; однако необходимое оборудование для подтверждения теории мы обрели не раньше, чем ученые, спеша завершить проект «Геном человека»{154}, разработали и усовершенствовали секвенаторы{155}.

— И теперь вы работаете с другими штаммами бактерий, которые, возможно, были перенесены с континента на континент? — предположил я. — Когда вы не в отпуске и не изучаете навязчивые фобии вашего деда, так?

— Не только с бактериями, — зловеще промолвил Тербер, но он все еще был в отпуске, и мысли его занимал Ричард Аптон Пикман. — А название у этой картины есть? — спросил он, снова качнув головой в ее сторону.

— Боюсь, нет. Ничего такого мелодраматического, как «Трапеза гуля» или хотя бы «Происшествие в метро», предложить не могу.

Гость снова посмотрел на меня, чуть сощурившись: верно, отметил про себя, что мне знакомы названия из рассказа, написанного Лавкрафтом на основе мемуаров, переданных ему Эдвином Бэрдом{156}. Затем допил чай. Пока я наливал ему вторую чашку, профессор встал и подошел к картине, чтобы рассмотреть ее получше.

— Должно быть, ранняя работа, — наконец подвел итог он. — Это просто портрет — всего-то-навсего учебный этюд. В лице, конечно же, просматриваются все характерные признаки, — никто, кроме Пикмана, не напишет лица так, чтобы в дрожь бросало. Даже сегодня, во времена телешоу уродов, когда жертвы генетических заболеваний, которые встарь принято было скрывать и замалчивать, отслеживаются через последовательность пластических операций съемочными группами документалистов, в моделях Пикмана все равно ощущается нечто уникальное — странное и чудовищное… или, по крайней мере, в его технике. На этом вашем портрете еще и фон необычный. В поздних работах Пикман изображал на заднем плане кладбища, туннели метро, подвалы, тщательно выписывая детали, а тут фон размытый и почти пустой. Однако картина неплохо сохранилась, а само лицо…

— «Лишь истинному художнику известна настоящая анатомия ужасного, физиология страха», — процитировал я.

Но наш интеллектуал сдавать позиции не собирался.

— …И «с помощью каких линий и пропорций затронуть наши подспудные инстинкты, наследственную память о страхе, — продолжил он по памяти, доканчивая цитату из текста Лавкрафта, — к каким обратиться цветовым контрастам и световым эффектам, дабы воспрянуло ото сна наше ощущение потусторонней угрозы»[11].

— Но вы же молекулярный биолог, — обронил я небрежно, словно бы походя. — Вы не верите в подспудные инстинкты, наследственную память о страхе или дремлющее ощущение потусторонней угрозы.

Это было ошибкой. Профессор резко обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, и в пронзительном взгляде его явственно читалась настороженность.

— Собственно говоря, верю, — заявил он. — Вообще-то, в последнее время я очень заинтересовался молекулярной основой памяти и биохимией фобий. Думаю, мой интерес к пережитому моим дедом постепенно начинает влиять на мои профессиональные интересы и наоборот.

— Это вполне естественно, профессор Тербер, — заверил я. — Все мы начинаем жизнь как люди разносторонние, но все мы склонны воспринимать себя как некий пазл, пытаясь составить кусочки вместе так, чтобы получилось что-то осмысленное.

Гость снова обернулся к картине — к странному, искаженному лицу, что явилось словно бы квинтэссенцией самого примитивного ужаса, еще более первозданного, чем патологическая боязнь пауков или высоты.

— Раз уж у вас есть эта картина, — промолвил он, — наверняка сохранились и еще какие-то вещи, привезенные Сайлесом Элиотом обратно в Англию в тридцатых годах, когда он покинул Бостон. А посмотреть можно?

— Ну, не то чтобы эти вещи были удобства ради сложены в один старый чемодан, аккуратно убранный на антресоли или в чулан, — отозвался я. — Если какие и сохранились, то их поглотил хронический беспорядок, царящий в этом доме. Как бы то ни было, вас на самом-то деле интересует только одно — то, чего у меня нет. Никаких фотографий не существует, профессор Тербер. Если Пикман в самом деле писал лица на своих портретах с фотографий, Сайлес Элиот их так и не нашел — во всяком случае, из Бостона с собою не привез. Поверьте, мистер Тербер, если б привез, я бы знал.

Не знаю, поверил мне профессор или нет.

— Не согласились бы вы продать мне эту картину, мистер Элиот? — спросил он.

— Нет, — покачал головой я. — Простите, если это сорвет ваши планы монополизировать рынок, но как знать, сколько можно нынче выручить за Пикмана, если бы какую-нибудь из его картин выставили на продажу. Не то чтобы он был в моде.

Отвлекающий маневр гостя не сбил. Его не интересовали цены аукционных залов, и он знал, что я не закидываю удочку насчет выгодного предложения. Он сел и взялся за вторую чашку чая.

— Послушайте, мистер Элиот, — сказал он. — Вы со всей очевидностью знаете куда больше, чем открыли в своих письмах, и вы, похоже, понимаете, что и я поведал бумаге далеко не все. Я буду с вами откровенен и надеюсь, что тогда вы охотнее пооткровенничаете со мной. Ваш дед когда-нибудь упоминал человека по имени Джонас Рейд?

— Еще один из приятелей Пикмана, — отозвался я. — Якобы специалист по сравнительной патологии. Рейд считал, что Пикман не вполне человек — что он отчасти сродни тем тварям, которых писал.

— Именно. Безусловно, тогда, в двадцатых, генетика находилась на самом примитивном уровне, так что Рейд и не мог продвинуться дальше смутных подозрений, но были времена, когда в колониальной Америке насчитывалось множество изолированных локальных сообществ, в которых зачастую придерживались каких-нибудь сектантских верований, поощряющих инбридинг. В больших городах такого, понятное дело, не встречалось, но семья Пикмана родом из Салема и жила там во времена антиведьминской истерии. Те, кто перебирался в города по мере того, как нация индустриализировалась, — особенно в районы победнее, как, скажем, Норт-Энд и Бэк-Бэй в Бостоне, — зачастую придерживались старых обычаев в течение одного-двух поколений. Должен напомнить, что сейчас рецессивные гены все разбросаны по популяции далеко друг от друга, так что в нужной комбинации встречаются нечасто, но вот прежде, в двадцатых…

Меня захлестнула до странности осязаемая, пусть и несколько преждевременная, волна облегчения. Профессор Тербер, похоже, был на ложном пути или, по крайней мере, недалеко продвинулся в правильном направлении.

— Вы пытаетесь сказать, что на самом-то деле ищете образчик ДНК Пикмана? — предположил я, с трудом сдерживая улыбку. — Вы хотите купить эту картину, потому что надеетесь, на ней где-нибудь прилип волосок или осталась засохшая слюна — а может, даже капля крови, если художник вдруг оцарапался, закрепляя полотно в раме?

— Образцы ДНК Пикмана у меня уже есть, — заявил профессор — да так, что улыбка разом сошла бы с моего лица, если бы я сам заранее не подавил ее усилием воли. — Я ее уже секвенировал и нашел рецессивный ген. Теперь я ищу мутационный триггер.

Рано я списал гостя со счетов. Он же, в конце концов, ученый — он не из тех, кто погонится за результатом, перескакивая через промежуточные стадии. А профессор, верно, принял мою тревогу за непонимание, потому что продолжил, не дожидаясь ответа.

— У нас у всех, мистер Элиот, есть множество рецессивных генов, — объяснил гость. — Они безобидны до тех пор, пока соответствующий ген в гомологичной хромосоме функционирует нормально. Сегодня главную проблему представляют те из них, что могут вызывать рак, если и когда здоровый парный ген инактивирован в отдельной соматической клетке и заставляет эту клетку делиться снова и снова, образуя опухоль. Обычно такие опухоли — просто бесформенная клеточная масса, но, если рецессивный ген гомологичен одному из генов, участвующих в эмбриональном развитии, инактивация здорового двойника может вызвать странные метаморфозы. Когда в эмбрионе происходят подобные сбои, на свет появляются уроды — вроде тех, на которых ссылался Гуго де Фриз{157}, впервые создав слово «мутация». В зрелой соме такое случается куда реже, но случается… Большинство инактиваций носят случайный характер и вызываются радиацией или обычными токсинами, но некоторые более специфичны и отзываются на определенные химические канцерогены — мутационные триггеры. Вот поэтому некоторые конкретные лекарственные вещества связаны с определенными видами рака или другими мутационными деформациями — вы, вероятно, помните скандал по поводу талидомида{158}. Джонас Рейд, понятное дело, ничего об этом не знал, но он знал достаточно, чтобы понять: с Пикманом происходит нечто странное, — и записал свои наблюдения касательно изменений во внешнем облике Пикмана. Более того, он стал искать и другие подобные случаи — то есть тех, кто Пикману позировал, — и нескольких даже нашел, прежде чем отказался от исследования, когда отвращение возобладало над научным любопытством… Разумеется, подобных уродов родные старательно прятали от чужих глаз, так что Рейду удалось отыскать не так уж и многих, но у него была возможность понаблюдать за двумя-тремя. Его исследования неизбежно ограничивались несовершенством технологии, и он не имел возможности изучать полотна в последовательности, а вот у меня есть ДНК, и я составил список работ Пикмана — настолько полный, насколько возможно, причем поздние работы все датированы. Я изучил ряд картин от «Трапезы гуля» до «Урока» и, как мне кажется, вычислил, что происходит. Я не следы ДНК Пикмана надеюсь найти на вашем полотне — и на любом другом артефакте, связанном с Пикманом и доставшемся вам от деда, — но остатки какого-нибудь другого органического вещества, возможно протеина, — словом, мутационный триггер, который и запустил процесс постепенного преображения Пикмана и не столь постепенную метаморфозу его моделей. Если вы не продадите мне картину, может быть, я мог бы одолжить ее на время, чтобы досконально изучить ее в лаборатории? Университет Саутгемптона наверняка позволит мне воспользоваться их оборудованием, если вы не захотите, чтобы я увозил полотно в далекую Америку.

Я порадовался словоохотливости гостя: ведь мне нужно было поразмыслить и понять, что делать. Во-первых, решил я, надо проявить сговорчивость. Пусть профессор думает, что получит желаемое, по крайней мере в буквальном смысле.

— Ладно, — кивнул я. — Можете забрать картину в Саутгемптон для дальнейшего изучения, при условии, что не увезете ее никуда дальше и не причините ей заметных повреждений. Поосмотритесь тут, может, вам еще что-нибудь приглянется — хотя вряд ли вы отыщете хоть что-то полезное.

Я выругался про себя: взгляд профессора тут же обратился к книжным шкафам по обе стороны от картины. Тербер достаточно умен, чтобы опознать подходящие книги, пусть даже ни на одной нет никакой вопиюще самоочевидной маркировки, вроде экслибриса или подписи чернилами на форзаце. Картина почти наверняка чиста, а вот насчет книг я не был столь уверен, и, если профессор и впрямь вознамерился с въедливой дотошностью обшарить весь дом, у него неплохой шанс найти искомое, даже если он не распознает находку.

— Однако ж странно, — отметил я, когда гость открыл один из застекленных шкафов со старинными книгами, — что в поисках этой молекулы-триггера вы приехали аж из Америки на остров Уайт. Я бы предположил, у вас куда больше шансов найти ее в Бостонской подземке или на старинном кладбище Коппс-Хилл; а если там ее нет, то, вероятно, нет нигде.

— Вы вольны так думать, — отозвался профессор Тербер, — но, если моя теория верна, триггер скорее отыщется здесь, нежели где бы то ни было еще.

Сердце у меня упало — прямо-таки до самого дна. Тербер и впрямь все просчитал — все, кроме последнего кусочка мозаики, благодаря которому собранный пазл предстанет во всей полноте неизбывного ужаса. Гость уже начал снимать книги с полок, одну за другой, методично открывая каждую на заглавной странице, сличая даты и места публикации, а также и содержание.

— И что же это за теория? — вежливо спросил я, изо всех сил делая вид, что, скорее всего, не пойму в ней ни слова.

— Дивергентному развитию была подвержена не только спирохета сифилиса, пока Старый Свет и Новый существовали обособленно, — объяснил гость. — То же самое происходило со всеми человеческими паразитами и симбионтами: бактериями, вирусами, простейшими, грибками. В большинстве случаев дивергенция никак не сказывалась, а если и сказывалась — в отношении таких патогенов, как, например, оспа, — результатом была просто потеря иммунитета. Некоторые заново перенесенные на континент болезни вызывали краткосрочные эпидемии, но эффект был временным — и не просто потому, что за четыре-пять человеческих поколений вырабатывался иммунитет, но потому, что разные штаммы скрещивались. Их последующие поколения, сменяющиеся куда быстрее наших, вскорости утрачивали дифференциацию. Вспышка проявлений уродства, случившаяся в Бостоне в двадцатых годах и по-разному зафиксированная в работах и Пикмана, и Рейда, явилась ограниченным во времени событием: она не охватывала и двух человеческих поколений. Моя теория состоит в том, что триггер утратил силу, поскольку завозной организм, его носитель, либо скрестился с местным аналогом, либо столкнулся с каким-нибудь местным патогеном или хищными бактериями, которые его уничтожили. Конечно, вполне мог иметь место и обратный процесс, по крайней мере в больших городах, но я считаю, вероятность отыскать молекулу-триггер куда выше здесь — откуда, по-видимому, родом такие семьи, как Пикманы и Элиоты, — нежели в Бостоне или Салеме.

— Ясно, — кивнул я.

Пока гость просматривал книги, я отошел к окну и оглядел ущелье. Справа тянулся Ла-Манш, сейчас море было спокойно, в нем безмятежно отражалось ясное синее сентябрьское небо. Слева зиял чайн — узкая расселина, густо покрытая растительностью по обоим крутым склонам, благо слоистые осадочные породы легко крошились и кустарникам было где закрепиться: их жадные корни зарывались достаточно глубоко и не только служили поддержкой кронам, но и досыта питали их бессчетными ручейками, сочащимися сквозь пористый камень. Поскольку чайн был ориентирован точно на юг, летом оба склона получали достаточно солнечного света, несмотря на то что сходились под острым углом.

Прямо под окном виднелся небольшой уступ, ныне почти такой же узкий, как тропа, уводящая вниз с вершины утеса, — только он и отделял парадное крыльцо от края обрыва. В семнадцатом веке, когда дом был построен — лет за пятьдесят-шестьдесят до того, как прародительницу Ричарда Аптона Пикмана вздернули в Салеме как ведьму, — ущелье было еще уже, а уступ — заметно шире, но и тогда это жилье никак не подходило человеку, страдающему высотобоязнью. Если бы экономика острова не держалась на контрабанде, этого дома, возможно, никогда бы и не возвели и, уж конечно, его бы не поддерживали в таком хорошем состоянии на протяжении многих веков кряду те Элиоты, которые не эмигрировали в Новый Свет, взыскуя несколько более честного образа жизни. Теперь-то контрабандная торговля пришла в упадок, спасибо треклятому Европейскому союзу, но избавляться от дома я не собирался — по крайней мере, до тех пор, пока какой-нибудь очередной оползень не лишит меня выбора.

К тому времени, как я снова обернулся, Аластер Тербер отобрал не меньше шести старых книг Пикмана и еще четыре, которые просто совпали с ними по времени публикации.

— Ну вот, кажется, и всё, — заявил он. — А вы не покажете мне оставшуюся часть дома и все те предметы, которые ваш дед мог привезти обратно из Бостона?

— Безусловно, — согласился я. — Откуда вы хотели бы начать, с верхнего этажа или с нижнего?

— А где интереснее? — уточнил гость.

— О, ну разумеется, внизу, — заверил я. — Там вообще все самое интересное. Мы спустимся к самой пещере контрабандистов, мимо источника. Однако понадобится взять керосиновую лампу — я туда электрический кабель так и не протянул.

Мы сошли по ступеням в подвал; профессор держался с несгибаемым самообладанием. По дороге я рассказал кое-что из истории контрабанды на южном побережье — обычную туристскую чепуху — и добавил несколько живописных подробностей о мародерах-«кораблекрушителях». Гость почти не вслушивался, тем более когда через люк в подвале мы спустились в пещеры. Источник его слегка разочаровал, хотя, добравшись до конца подвесной лестницы, он явно вздохнул с облегчением. Профессор, верно, ожидал увидеть что-то вроде брызжущего во все стороны фонтана и, надо думать, решил, что подведенная к насосам сложная система бронзовых и пластиковых труб в стиле Хита Робинсона{159} не соответствует первоначальному замыслу строителей. Я не преминул расхвалить систему фильтрации.

— В бак на чердаке вода поступает не менее чистая, чем в водопроводе, — заверил я. — Может, даже чище, чем на большом острове, хотя довольно жесткая. При отсутствии водопровода главная проблема — это канализация: раз в две недели приезжает цистерна очистить выгребную яму — у них вакуумный насос с удлиненной трубой, специально для этого дома. Ну да они обязаны это проделывать, ничего не попишешь — таковы правила.

Канализацией профессор тоже не заинтересовался. Собственно, он потерял интерес ко всему подземному комплексу, как только осознал, что тут нет вообще никаких артефактов, привезенных обратно в Старый Свет из города трески и бобов{160}. Пещера контрабандистов оставила Тербера совершенно равнодушным; в душе его явно не было места для романтики.

В кухне он тоже не усмотрел ничего примечательного, зато внимательно изучил комнату с телевизором в поисках хоть чего-нибудь несовременного. Затем я отвел гостя наверх. В спальне он долго не пробыл, но, когда дошел до чулана, глаза его так и загорелись.

— Если что-то еще и найдется, то только здесь, — обронил я, хотя в пояснениях нужды не было. — Но вы тут надолго застрянете. Ищите в свое удовольствие, а я пока пойду нам обед состряпаю.

— Ну что вы, право, не нужно, — из вежливости запротестовал он.

— Да мне не сложно, — заверил я. — Вы, скорее всего, здесь до ночи провозитесь — боюсь, барахла тут полно. За годы столько всего накапливается, правда? Когда я в последний раз сюда перебрался, порядка было больше, но если живешь один…

— То есть вы здесь не всегда жили? — уточнил профессор, вероятно испугавшись, что ему понадобится осматривать еще какие-то помещения.

— Боже мой, конечно нет, — отозвался я. — Я десять лет был женат, и мы тогда жили в Ист-Каусе, на другой стороне острова. Здесь маленьким детям не место. Я вернулся сюда, когда развелся, — но все, что привезли из США в тридцатых годах, отсюда никуда не девалось. Я, видите ли, так и не смог сдать этот дом, даже в качестве летней дачи. Все это время он простоял запертым; никто сюда не вламывался. На острове ведь преступности почти нет.

И, предоставив гостя самому себе, я ушел готовить обед. Я подал на стол холодное мясо с фермерского рынка, зеленый салат, хлеб с маслом, бейквеллские пирожные{161} — и то и другое местной выпечки — и свежезаваренный чай. На сей раз я взял два пакетика «Эрл Грея» на один «Браун лейбл», а воды налил из другого крана.

— Чего я не понимаю, — заявил я, пока гость наворачивал за милую душу, — при чем тут анатомия ужасного и физиология страха. Какое отношение рак и молекулы-триггеры имеют к подспудным инстинктам и наследственной памяти?

— А этого пока вообще никто не понимает, — утешил меня профессор. — Вот почему мои исследования настолько важны. Мы понимаем, как гены функционируют в качестве протеиновой фабрики, понимаем связанную с ними патологию большинства видов рака, но вот наследственность структуры и поведения понимаем куда хуже. Процесс, в ходе которого оплодотворенная яйцеклетка кита превращается в кита, а колибри — в колибри, притом что набор протеинов у них примерно схожий, до сих пор загадка, равно как и процесс, в результате которого кит наследует инстинкты кита, а колибри — инстинкты колибри. Человеческое поведение является по большей части приобретенным — включая многие аспекты страха и ужаса, — но наверняка существует некая унаследованная основа, на которой и строится процесс познания. Тот факт, что рецессивный ген Пикмана, как только он соматически активирован, вызывает явственную соматическую метаморфозу, а не просто недиферренцированные опухоли, свидетельствует, что он как-то связан с наследованием структуры. Считать, будто отдельные гены способны только на что-то одно, — это распространенное заблуждение: обычно функций у них много, и гены, связанные со структурным развитием, традиционно влияют и на поведение тоже. Я подозреваю, что воздействие, от которого страдали Пикман и его родственники, проявлялось не только в физическом уродстве; вероятно, оно сказывалось и на том, как эти люди воспринимали мир и реагировали на него.

— Думаете, поэтому Пикман и стал художником?

— Думаю, это сказалось на его манере рисовать и на его выборе сюжетов — на его понимании анатомии ужасного и физиологии страха.

— Любопытно, — обронил я. — Однако в вашем дедушке оно проявилось иначе.

По счастью, гость успел отставить чашку на стол. Поэтому выронил он только вилку.

— Что вы имеете в виду? — воскликнул он.

— Искусство — это не односторонний процесс, — мягко пояснил я. — Ответные реакции аудитории возникают не на пустом месте. По большей части они приобретенные — но наверняка существует некая унаследованная основа, на которой и строится процесс познания. И в рассказе она как раз просматривается, если приглядеться. Другие просто считали, что картины Пикмана отвратительны и противоестественны, но ваш дед увидел нечто большее. Они поразили его куда глубже, на уровне фобии. Он знал Пикмана даже лучше, чем Сайлес Элиот, — а эти двое, и ваш дед, и Рейд, жили в одном и том же изолированном локальном сообществе. Вам, по-видимому, было куда проще добыть образчик ДНК деда, нежели ДНК Пикмана, и в придачу у вас был еще и собственный, для сравнения. Вы являетесь носителем этого рецессивного гена, профессор Тербер?

Профессор, как типичный ученый, ответил вопросом на вопрос:

— А можно попросить у вас образчик вашего ДНК, мистер Элиот?

Вот он и добрался до сути.

— За последние два часа вы обшарили мой дом снизу доверху, — парировал я. — Не сомневаюсь, что нужным образцом вы уже разжились.

Выпавшую вилку профессор подобрал машинально, но теперь снова положил ее на стол.

— Как много вы знаете, мистер Элиот? — спросил он.

— О науке — немногим больше, чем я прочел в вашей превосходной книге и еще в двух-трех дополнительных учебниках, — отвечал я. — О колдовстве… ну, многое ли из него подходит под определение «знания»? Если представления Джонаса Рейда были весьма смутными, то мои познания… настолько неявны, что почти невидимы. — Я сделал еле заметный акцент на слове «почти».

— Колдовство? — удивился профессор, несомненно вспоминая, что в рассказе Лавкрафта утверждается, будто какую-то женщину из рода Пикмана вздернули в Салеме, — хотя сомневаюсь, что Коттон Мэзер{162} и впрямь «ханжески» наблюдал за казнью.

— В Англии, — сообщил я, — раньше предпочитали термин «знахари». То есть они сами именовали себя так. Ведьмами и колдунами их называли другие в ругательном смысле — но ругали-то их отнюдь не всегда. Куда чаще к ним обращались за помощью: за исцелением и все такое. Знахари были изгоями общества, но их по-своему ценили — в сущности, как и контрабандистов.

Профессор мгновение-другое буравил меня глазами, а затем снова принялся за еду. Уж на американский аппетит можно положиться: он всегда возобладает над смутными тревогами. Я дождался, чтобы гость допил чай, и тут же снова наполнил чашку.

— Конечная цель вашего исследования — отыскать лекарство от… назовем это «синдром Пикмана»? — мягко предположил я.

— Сама болезнь на сегодня, по-видимому, практически исчезла, — отозвался он, — по крайней мере, в той форме, которая проявилась в Пикмане и его моделях. А если она где-то и эндемична по сей день, симптомы обычно выражены куда слабее. Меня интересует не столько частное, сколько общее. Я надеюсь узнать что-нибудь полезное об основных психотропах фобии.

— И об основных психотропах искусства, — услужливо добавил я. — Если повезет, вам удастся выяснить, откуда берутся Пикманы… или Лавкрафты.

— Ну это уж слишком амбициозно, — покачал головой профессор. — А что именно вы сейчас имели в виду под колдовством? Вы хотите сказать, что эти ваши знахари на самом деле знали что-то про триггеры фобии — что салемская паника и бостонские ужасы на самом деле могли быть индуцированы?

— Как знать? — пожал плечами я. — Королевская коллегия врачей{163}, ревнуя к своей воображаемой монополии, на протяжении веков терроризировала знахарей с помощью закона. Возможно, совсем истребить методы их фармакопеи и не удалось, но вот сохранению их традиций оно не способствовало. Многие наверняка эмигрировали, надеясь где-нибудь начать все заново, — вам так не кажется?

Профессор задумался на мгновение-другое — и тут же продемонстрировал недюжинный интеллект истинного ученого: его вдруг озарило.

— Эффект переноса сказывается не только на заболеваниях. В результате перенесения сельскохозяйственных культур в иные условия зачастую повышается урожайность — и действие лекарств тоже возможно усилить. Если салемская паника и впрямь была индуцированной, очень вероятно, что это не результат чьей-то злой воли, а побочный медицинский эффект, неожиданно многократно усилившийся… В таком случае… то же самое гипотетически может быть справедливо и в отношении бостонского инцидента.

— Гипотетически, — согласился я.

— Джонас Рейд до этого не додумался бы — ему бы и в голову не пришло искать в этом направлении. Не додумался бы и мой дед, не говоря уж о бедняге Пикмане. Но вот ваш дед… если только он что-то знал про традиции знахарей…

— Сайлес Элиот не был моим дедом, — сообщил я, на сей раз не сдержав легкой улыбки.

Зрачки гостя чуть расширились от безотчетной тревоги, но нефильтрованная вода в чае была тут ни при чем. Ее эффект не проявится еще много дней или даже недель — но однажды все-таки проявится. Эта зараза — не из тех, что передается через книгу, влажную стену или даже покрытый плесенью поручень; на местных жителях она никак не скажется, сколько бы воды они ни выпили… но профессор Тербер — американец, и, вероятно, он уже словил пару местных вирусов, против которых у него иммунитета нет. В современном мире народу полным-полно, но не так уж много американцев добираются до острова Уайт, не говоря уж до его труднодоступных узких ущельях.

Вообще-то, я вовсе не желал гостю зла, но уж слишком близко он подобрался к правде о Пикмане; мне нельзя было подпускать его еще ближе — потому что правда о Пикмане, к сожалению, была тесно связана с правдой обо мне. Не то чтобы следовало помешать ему узнать правду — следовало просто заставить его посмотреть на эту правду под иным углом. Не важно, сколь многое он на самом деле знает — при условии, что знание это окажет на него нужный эффект. Вот Пикман бы все понял; да и Лавкрафт понял бы лучше любого другого. Лавкрафт сознавал, сколь на самом деле цепки и необъятны корни ужаса, и умел насладиться его эстетикой.

— Не пытаетесь же вы сказать, будто вы и есть Сайлес Элиот? — спросил профессор Тербер, сам отказываясь в это поверить — до поры до времени. Здравый смысл и научное мышление еще не утратили над ним власти.

— Но это же просто нелепо, профессор Тербер, — возразил я. — В конце концов, у меня в подвале не то чтобы источник вечной молодости, так? Это просто вода… и большую часть времени даже не загрязненная, но август выдался таким дождливым, а окрестные леса славятся своими грибами. Не далее как на прошлой неделе какая-то бедняжка из Ньюпорта отравилась бледной поганкой. Когда имеешь дело с такими видами, нужно знать, что делаешь. Знахари, вероятно, многому сумели бы нас научить, но их больше не осталось: кто-то бежал в Америку, кто-то мертв. Королевская коллегия врачей победила; а мы — ну, то есть они — проиграли.

Триггер на профессора пока еще никак не подействовал, а вот мои намеки — да. Гость покосился на пустой заварочный чайник, явно пытаясь вспомнить, сколько кранов было в кухне.

— Да не тревожьтесь вы, профессор Тербер, — утешил я. — Как вы совершенно верно подметили, болезнь почти исчезла, во всяком случае в той острой форме, которая была у Пикмана. А вот ослабленная форма, которая была у вашего деда… не исключаю, что ею и сегодня можно заразиться… но велика ли важность, если на то пошло? У вас, вероятно, станут вызывать фобический страх подземки и подвалы, ваша высотобоязнь усилится, но с такими проблемами люди обычно справляются. Единственное серьезное неудобство, учитывая ваши обстоятельства, состоит в том, что вы, возможно, перемените отношение к своему хобби… и к своей работе. Как это случилось с Джонасом Рейдом, верно?

Но профессор Тербер уже не смотрел на меня. Он пристально рассматривал что-то у меня за спиною — картину, которую, понятное дело, принял за работу Пикмана. Гость по-прежнему считал, что это Пикман, и гадал про себя, насколько легкий страх и отвращение, ею вызванные, могут усилиться при правильном воздействии. Но биохимия — это только основа; чтобы страхи выросли и созрели, их нужно питать и подкармливать сомнениями и намеками. Пикман это понимал, и Лавкрафт — тоже. На самом деле если основа у вас подходящая, то не важно, насыщать ли страхи ложью или правдой, но правда куда более артистична.

— Вообще-то, — сообщил я, — когда я сказал, что знаю, кто написал эту картину, я не имел в виду Пикмана. Я имел в виду себя.

Профессор так и впился глазами в мое лицо, ища предательские стигматы.

— Вы ее написали, — безжизненно откликнулся он. — В Бостоне? В двадцатых годах?

— О нет, — покачал головой я. — Я написал ее здесь, в ущелье, примерно лет двадцать тому назад.

— По памяти? — вскинулся гость. — С фотографии? Или с натуры?

— Я же сказал вам, что никаких фотографий не существует, — напомнил я.

Гипотезу насчет памяти я опровергать не стал; профессор же не всерьез это предположил.

— То есть вы все-таки являетесь носителем рецессивного гена, так? — спросил Тербер: ученый-рационалист в нем все еще не сдавал позиций.

— Да, — кивнул я. — И моя жена тоже, как ни странно. Она была австралийкой. Если бы я только знал… но, видите ли, в ту пору я знал только про колдовство, а знанием это не назовешь.

Профессор открыл было рот, но тут же снова стиснул зубы. Как ученый, он следовал логике — но, как ученый, он нуждался в подтверждении. Наши глубинные страхи всегда нуждаются в том или ином подтверждении, но как только оно получено, пути назад уже нет… да и пути вперед тоже, в каком бы то ни было смысле. Подтверждение получено, пазл сложился — и наше преображение завершилось.

— Шанс был один из четырех, — объяснил я. — Что до моего второго сына, его тело — истинный храм человеческого совершенства… и воду он может пить безо всякого вреда для себя.

Вот теперь ужас пустил корни и начал свою долгую, неспешную работу — постепенно врастая в самые глубины души.

— Но у меня тоже семья в Бостоне, — пробормотал гость.

— Знаю, — кивнул я. — В публичной библиотеке в Вентноре есть интернет; я все про вас прочел. Ну да болезнь не то чтобы заразна; и даже если вы передадите ее кому-то еще, мир не рухнет; она просто вызовет более личностное и более глубокое понимание анатомии ужасного и физиологии страха.

Туннели

Филип Холдеман

Перевод С. Лихачевой

Филип Холдеман публиковался в самых разных изданиях. Его произведения появлялись на страницах журналов «Alfred Hitchcock’s Mystery Magazine», «The Silver Web», «Weirdbook» и других. Его роман «Берег теней» (Shadow Coast) вышел в свет в 2007 году. На протяжении десяти лет Холдеман проработал музыкальным критиком в журнале «American Record Guide». Он выступал в местных и общегосударственных СМИ на тему «Наука и суеверия» и пронес сквозь жизнь любовь к сверхъестественному в литературе.

Наш кирпичный многоквартирный дом постройки 1920 года изнутри пронизывали устланные восточными коврами переходы и коридоры — все равно как в каком-нибудь роскошном мавзолее, вот только обитали там не мертвые души, а вполне себе живые. Шестилетним мальчишкой я жил там со своими бабушкой и дедушкой и еще тетей, но не поблекшая изысканность старинного здания и не его стареющие жильцы будоражили мое детское воображение. В силу какой-то неведомой причины в этом своеобразном четырехэтажном строении мне начали сниться тревожные, сюрреалистические сны. Образы, поначалу смутные, постепенно обретали отчетливость, делались все ярче и навязчивее. После несколько ночей немого ужаса я уверился, без каких бы то ни было предпосылок, будто из глубин земли прямо под домом снизу вверх роют туннели гигантские белые черви.

Мои дедушка с бабушкой, недавно переехавшие из Биллингса, штат Монтана, объяснили, что такие кошмары в сознании впечатлительного шестилетки — дело обычное. Тетя Эвелин с неодобрительной прямолинейностью заявляла: «Ну, полно тебе тревожиться. Мы же на четвертом этаже живем, до твоей комнаты они точно не докопаются». А бабушка так просто отмахивалась: «Ступай-ка спать и не забивай себе голову всякой чепухой».

Дедушка восседал в своем обитом велюром мягком кресле, откинув голову к спинке, на вышитую салфеточку, и слушал радиоспектакль «Эмос и Энди»{164}. Шел 1950 год. Еще не так давно дед работал пильщиком в Монтане и Миннесоте; поговаривали, что он способен определить на глаз, сколько досковых футов леса погружено на вагон-платформу. Но в конце сороковых он решил перебраться в Сиэтл — отчасти из желания поработать на новой лесопилке, отчасти потому, что не привык подолгу задерживаться в одном месте. Его сокровенным желанием было побывать как-нибудь в Согндале, в Норвегии, — он там родился. На деда всегда можно было положиться: уж он-то что-нибудь дельное да посоветует.

— Они настоящие, — пожаловался я, чуть ли не хлюпая носом. — Если рука моя свесится с кровати, они как вцепятся в нее зубами — и утащат меня под землю!

— Ну так не свешивай руку с кровати, — посоветовал дед.

Зимой мы с бабушкой вылепили снеговика в открытом дворике перед нашим многоквартирным домом со щипцовой крышей. Миссис Мерфи неодобрительно глядела на нас из окна, потому что мы вытаптывали свежевыпавший снег своими галошами, катали снежные шары и вообще вели себя так, как будто двор принадлежит нам и только нам. Возможно, потому, что здание стояло в старой части города, других детей, кроме меня, там не было; во всяком случае, я их не припоминаю.

Вижу как наяву: вестибюль четвертого этажа был устлан винно-красной ковровой дорожкой с прихотливым узором, и вела она до угла, за который я не заглядывал. Ближе к концу коридора находилась квартира мистера Уорклана. Мистер Уорклан работал поденщиком-меховщиком и большую часть времени проводил в прохладном хранилище Вейсманского магазина одежды на Третьей авеню. Как-то раз он вытаращился на меня, словно впервые увидел, пока я поднимался наверх по главной лестнице — будто по темному лесу из отполированных столбиков и перил красного дерева. С площадки между этажами я увидел, как он наконец-то зашагал к своей двери, точно пьяница, заплутавший в недрах тонущего океанского лайнера и уверенный, что спасутся только женщины и дети.

Бабушка ласково накрыла ладонью мой лоб:

— Доброй ночи, Дэвид.

— А когда мама вернется? — спросил я, как спрашивал каждый вечер. И бабушка, как всегда, ответила, что не знает.

— А где она?

— Мы не вполне уверены, милый, но мы любим тебя, и ты будешь жить с нами. А теперь засыпай; я оставлю дверь чуть приоткрытой.

Из небольшой прихожей снаружи моей комнаты падал узкий луч света. Я прильнул щекой к прохладной подушке и начал задремывать, грезя о маме.

Когда мы с мамой переехали сюда, она спала в одной комнате с тетей. Отец, как мне сказали, перебрался «на другой конец города». На самом-то деле это мы его бросили. Поскольку с отцом я общался только на детсадовском уровне, никто не счел нужным объяснять мне что бы то ни было про наше бегство и последующий развод. Что до матери, помню, как еще вчера она была здесь, в квартире, помогала бабушке с глажкой, а назавтра взяла и пропала. Ее исчезновение явилось для меня настоящим шоком, но, промучившись неизвестностью несколько дней, я решил просто подождать — ведь мама непременно вернется. Я спрашивал о ней каждый вечер и каждый вечер ощущал в бабушкином ответе подспудную неуверенность.

Тем летом однажды вечером к нам постучался мистер Уорклан. Дед впустил его; из своей комнаты я слышал их возбужденные голоса. Уорклан говорил негромко и встревоженно, но временами в страхе срывался почти на крик, а потом затихал до еле слышного шепота. Дед отвечал спокойно; затем я услышал что-то вроде: «…Все произошло так быстро»; и тут дверь моей комнаты плотно прикрыли, и успокаивающую полоску из коридора как отрезало. Я полежал в темноте несколько минут, прислушиваясь к приглушенному спору, — и сам не заметил, как заснул.

И снова мне приснились гигантские белые черви, роющие туннели к поверхности из глубины земли. Их толстые слепые членистые тела, непривычные к свету, пахли как вода в известняковой пещере. Мой скромный жизненный опыт никоим образом не подготовил меня к тому, что они существуют, и повторяющиеся кошмары с каждым разом становились все ярче и все ужаснее. Чтобы меня успокоить, дед рассказал мне про орсон-уэллсовскую радиотрансляцию «Войны миров» в 1938 году и как все поверили, что марсиане высадились в Нью-Джерси{165}. «Странные идеи нас, может, и пугают, но иногда разумнее всего не придавать им значения».

Твари в моих снах ничуть не реальнее этих самых марсиан, внушал себе я; они в мою комнату не проберутся.

На следующей неделе бабушка, надев коричневое клетчатое пальто, отвела меня в пекарню «У Каролины» на Пятнадцатой авеню, где я загляделся на длинные стеклянные витрины со свежевыпеченными деньрожденческими тортами. Булочник частенько украшал их крохотными пластмассовыми фигурками ковбоев и индейцев. Ну да мы-то пришли за домашними рулетами с корицей и задерживаться не стали. По дороге домой мы миновали пожарную часть номер семь. Наш многоквартирный дом задним фасадом выходил в переулок прямо за ней; решетчатая металлическая аварийная лестница, верхняя площадка которой торчала у нас под кухонным окном, змеилась вниз, туда, где к кирпичной стене лепились мусорные ящики, точно громадные алюминиевые грибы. Пожарник по имени Джон частенько перебрасывался со мной в переулке теннисным мячиком. Я смотрел на него как на отца: он поощрял меня ловить мяч и бросать как можно точнее.

— Настоящий спортсмен растет, — говаривал Джон моей бабушке.

Подойдя к дому, я открывал высокую, в деревянной раме, стеклянную дверь подъезда. А бабушка доставала из сумочки ключик и проверяла почтовый ящик.

В тот день мы уже поднялись на второй этаж, когда из коридора выбежала миссис Шалт.

Она вцепилась в бабушкину руку — и не то чтобы очень деликатно.

— Мистер Уорклан из восьмой квартиры съезжает! — Обычно она выглядела моложе бабушки, но в тот момент лицо ее словно бы разом состарилось. С тем же успехом она могла объявить, что японцы напали на Перл-Харбор.

— О? — откликнулась бабушка, многозначительно покосившись на меня.

— Да… он… сообщил нам не далее как нынче утром. Я подумала, вам тоже стоит знать. — Миссис Шалт попятилась. — Беда, если кому-то вдруг захотелось уехать, — подчеркнуто произнесла она и зашагала по коридору назад.

На следующий день грузчики принялись выносить мебель из квартиры мистера Уорклана. Некоторые из жильцов, в том числе и дед, столпились на тротуаре перед грузовиком поговорить с соседом. Стояла летняя жара. Я прошмыгнул в переулок и, затаившись за углом здания, навострил уши.

— Нет, не останусь, уж теперь-то точно не останусь, — сердито возражал мистер Уорклан.

— Не может быть, чтобы они нашли нас так быстро, — увещевал мистер Соренсен, пожилой жилец со второго этажа.

— На сей раз мы просто должны хоть что-нибудь предпринять, — яростно зашептала миссис Шалт; в голосе ее послышались истерические нотки.

— Послушайте, я знаю, что мы стараемся не встречаться друг с другом лишний раз — мы ж не единственные обитатели этого дома; и устраивать собрание здесь, на тротуаре, нам уж точно не с руки, — вмешался Соренсен, пристально глядя на Уорклана. — Вот и грузчики опять что-то тащат. Может, войдем внутрь и потолкуем? Уорклан, ты что, подождать чуток не можешь?

Уорклан остался стоять на месте, непреклонный и прямой как палка. Губы его чуть дрожали, взгляд скользил по двору и окнам, рассматривая квартиры и словно пытаясь воскресить какое-то утраченное или позабытое воспоминание. Он помотал головой.

— Полно тебе, Уорклан, — увещевал Соренсен. — Нам надо держаться заодно.

— Вы совершаете ошибку, — возразил Уорклан. — До сих пор мы были в безопасности. Но теперь всем нам следует съехать.

Грузчики вынесли из дома комод с зеркалом: в нем ярко отражались окна и кирпичная кладка здания. Работяги спустили его вниз по ступеням и потащили через весь двор к тротуару: небольшая группка жильцов расступилась, давая им пройти. Очень решительно настроенный Уорклан пожал руку дедушке и кивнул остальным:

— До свидания.

К закату грузчики уехали, и квартира мистера Уорклана в конце коридора второго этажа опустела.

— Он съехал, и больше мы о нем, чего доброго, не услышим, — заявил дедушка тем вечером.

— Мы вряд ли узнаем доподлинно… — промолвила тетя Эвелин.

— Говорите потише, — предостерегла бабушка. — А то Дэвида перепугаете.

— Он спит, — заверила тетя Эвелин.

На самом-то деле я лежал, не смыкая глаз, встревоженно вслушивался, раздумывал и недоумевал про себя. Похоже, в нашей жизни есть какое-то важное обстоятельство, про которое я знать не знаю и о котором никто не говорит. Неужто со временем съедут все? А мне-то куда деваться?

— Если только мы будем держаться вместе… — промолвила тетя Эвелин. — Не следовало нам уезжать из Биллингса.

— Ну скажешь тоже, Эвелин, — возразила бабушка. — Мы ведь едва ноги унесли.

— А как же Уорклан? — не отступалась тетя Эвелин. — Нас уже не так много осталось. Это несправедливо.

— А кто говорит о справедливости? — встрял дедушка. — Да ради всего святого!

— Пожалуйста, потише, — напомнила бабушка.

На миг воцарилась тишина, и мне подумалось, кто-нибудь непременно придет проверить, сплю ли я, но нет, никто не пришел.

— Уорклан, чего доброго, пропадет без вести, как Ларс Джонсон, — предположила моя тетя. — Помните Джонсона, десятника на Ист-Ривер{166}?

— Я их всех помню, — отозвался дедушка.

— Они убегают, — нервно промолвила тетя Эвелин. — Почему они не могут остаться? Они убегают — и в конце концов исчезают. А что будет, если…

— Я их не виню, — произнес дед.

— Ох, ну отчего мы ни к кому не можем обратиться за помощью? — спросила тетя Эвелин. Она плакала. Ее раздраженные, хриплые всхлипывания долетали сквозь вестибюль до моей комнаты: на сей раз дверь по случайности оставили открытой.

— Мы и это уже проходили, — обреченно промолвила бабушка.

— Нужно отыскать отца Дэвида, — промолвила тетя. — Нужно отправить Дэвида к отцу.

— Он посчитал нас сумасшедшими.

— Пожалуйста, потише, — напомнила бабушка.

— Прошу прощения, — отозвался дедушка еле слышно. — Но Эвелин права. Пока Дэвид жил с родителями, все было в порядке, но с нами он не в безопасности, а мы слишком стары, чтобы снова сниматься с места. Нам надо обороняться.

— Господи, — вздохнула тетя Эвелин. — Прямо даже и не знаю.

— На сей раз нам придется выждать, — заявил дедушка.

— А что мы скажем Дэвиду? — спросила тетя Эвелин.

Повисло долгое молчание. В течение этой паузы я едва удерживался, чтобы не заорать от ужаса, не выбежать в гостиную и не взмолиться: пусть мне наконец расскажут, что с нами такое происходит. Со временем я, совсем обессилев, заснул. И во сне снова пришли они — из глубины своих туннелей, — скользкие, белесые, безглазые ужасы…

Утром я попробовал понаблюдать за дедом: он сидел себе в кресле, покуривал свою трубочку и время от времени поглядывал на меня, — а я уныло забавлялся с игрушечными лошадками. Его сумрачное лицо словно окаменело. Я изо всех сил старался сохранять спокойствие — точно шахматист за игрой. Я боялся заговорить.

Однажды, когда солнце уже склонилось к самому горизонту и сквозь стеклянную входную дверь подъезда бил слепящий свет, я сидел на нижней ступеньке крыльца. Миссис Тернбулл прибиралась в квартире; она уже пару раз выходила из черного хода позади главной лестницы; сейчас она несла пакет с мусором, от которого пахло кофейной гущей. В переулке громыхнула крышка мусорного ящика; из открытой двери квартиры миссис Тернбулл доносилось радио: передавали мыльную оперу «Стелла Даллас»{167}. Дверь черного хода закрылась, миссис Тернбулл направилась было по длинному коридору назад — и вдруг развернулась.

Она внезапно зашагала обратно ко мне — этакий смерч из толстого слоя пудры и ярко-красной помады. Лицо ее напоминало сморщенную гипсовую отливку, водянистые глаза — что мраморные шарики, наполненные сине-белым огнем.

— Твоя бабушка ничего тебе не сказала, — быстро выпалила миссис Тернбулл. — Балуют они тебя. — Ее левый глаз чуть задергался в иссохшей глазнице. — Тебе вообще не следует здесь быть. Или ты думаешь, мы все соберем вещички да съедем снова? Передай дедушке с бабушкой мои слова. — Она согнулась вдвое, этаким карикатурным олицетворением испуга. — Это все не важно, мне-то жить осталось недолго, ты ведь понимаешь, о чем я? Ты знаешь, что такое смерть? Или, — улыбнулась она, — об этом пустячке они тебе тоже не рассказали?

Миссис Тернбулл хотела было что-то добавить, но заметила у меня на глазах слезы. Она поспешно отвернулась, точно от места преступления, и отступила к своей квартире, из которой доносились мыльнооперные голоса.

Позже тем же вечером, по всей видимости, устроили какое-то собрание. Я слышал, как мои бабушка, дедушка и тетя вышли и закрыли за собою входную дверь. Я встал, накинул халат, выскользнул из комнаты в коридор. Было слышно, как люди проходят по этажам под нами и спускаются по лестнице вниз. Накатило ощущение, на тот момент моему пониманию не вполне доступное: как будто я — внутри гробницы, а вокруг движутся мертвые. Я вернулся в гостиную и уселся в дедушкино мягкое кресло.

Не знаю, как долго я спал, но, когда проснулся, я мысленно представил себе нижний вестибюль, и жильцов первого этажа, и стеклянную входную дверь, — наверное, в это время ночи она выглядит высоким темным прямоугольником.

«Ну и как они, по-твоему, доберутся до нас из-под земли, если мы на четвертом этаже?» — сказала некогда тетя Эвелин. Я вдруг понял всю двусмысленность этого замечания и вспомнил, как миссис Тернбулл выносила мусор по короткому проходу мимо двери, уводящей в подвальный этаж. Там, внизу, наша кладовка была битком набита старой мебелью, коробками с постельными принадлежностями, инструментами и всем таким прочим. Подвальный этаж с рядами деревянных фундаментных столбов тянулся под зданием по всей его длине; там же стоял огромный бойлер. Я туда спускался всего-то пару раз, с дедушкой, а один — никогда.

Я вышел из квартиры. Снаружи было темно: лампочка перегорела, но из лестничного проема лился свет. Я спустился вниз, в небольшой вестибюль, выводящий в переулок. Посреди него и была дверь в подвал. А в десяти футах от нее — черный ход на улицу; сквозь стекло двери я различал в тусклом свете фонарей кирпичную кладку старой пожарной части.

Я повернул холодную медную ручку подвальной двери. Внизу неярко горел свет; туда уводила видавшая виды лестница. Мне было страшно — но любопытство гнало меня вперед. Шажок за шажком, преодолевая по одной ступеньке зараз, я прокрался вниз.

Подвальное помещение тянулось во все стороны, на сколько хватало глаз; между рядов фундаментных столбов сгустились темные тени.

В этом странном месте посреди голого пола под тусклой лампочкой сидела бабушка. Она неспешно раскачивалась в кресле-качалке с высокой спинкой. В пальцах ее деловито сновали спицы; стоило креслу скрипнуть, и бабушка нервно вздрагивала, а спицы застывали недвижно. Кресло я узнал: его совсем недавно отнесли в кладовку вместе со старыми зимними шинами. Сколько раз бабушка меня в нем качала!

Я тихонько сошел с лестницы на пол. На бабушке было коричневое клетчатое пальто, которое она обычно надевала, отправляясь со мной на прогулку. Внизу было зябко.

— Бабушка? — прошептал я.

Спицы замерли в ее руках.

— Бабушка?

Качалка замерла. Бабушка удивленно подняла глаза и всмотрелась в полутьму:

— Дэвид?

— Это я.

— Что ты тут делаешь? — сухо осведомилась она, приподнимаясь с кресла. Вязанье соскользнуло с ее колен на бетонный пол. Бабушка встала. — Ох… давай-ка ступай наверх. Как ты вообще нашел сюда дорогу?

— Я не знал, где все.

— Ну так тебе давно полагается спать. — Голос бабушки непривычно дрожал. — Возвращайся к себе, да поскорее.

Я повернулся уходить.

— Погоди, — промолвила бабушка и поманила меня к себе.

Я прошел по холодному полу и, когда она снова уселась в кресло, вскарабкался к ней на колени.

— Ночь выдалась и впрямь долгая, — промолвила она. — Ты ведь знаешь, Дэвид, как я люблю тебя. Посиди со мной немножко, как раньше.

Мы немного покачались в кресле, и тут я заслышал, как над головой чуть заскрипели половицы под чьими-то шагами. Бабушка молча вскинула глаза.

— Бабушка, а что ты делаешь здесь, внизу?

— Ну, понимаешь, тут, в подвале, прохладно после такого жаркого дня. Ты же помнишь, как припекало днем, правда? Ну а тут, внизу, прохлада.

— Бабушка, а пошли наверх!

— Не сейчас, милый. Прямо сейчас я подняться не могу. Мне нужно побыть здесь еще немного. Можно кое о чем попросить тебя, Дэвид?

— Да, — кивнул я. Глаза мои наполнились слезами: я понимал — что-то неладно.

— Скажешь дедушке, что со мной все в порядке и что ты спускался сюда, вниз?

— Хорошо.

— И помни: мы тебя любим.

Я поцеловал бабушку в щеку, и она ссадила меня с колен. А я побрел назад, в нашу квартиру на четвертом этаже. Из кухни струился золотисто-желтый свет. Дедушка сидел в одиночестве за кухонным столом, положив локоть на стол и глядя вниз. Я вошел — он поднял глаза на меня и вытащил платок из глубокого кармана брюк.

— Бабушка просила сказать тебе, с ней все в порядке, — выговорил я.

Дедушка уставился на меня расширенными глазами. Он никак не ждал, что я появлюсь из-за входной двери; он не заметил, что я отлучался.

Дед подхватил меня с пола, усадил на колени и крепко обнял. И заговорил — спокойно, обращаясь со мною так, словно, после того как его слова навеки изменят мир, у меня будет ничтожный шанс как-то с этим справиться. Начал он неспешно:

— Ты начинаешь кое о чем догадываться, Дэвид, так что пора тебе узнать, что мир не таков, каким кажется.

Он чуть подвинул меня, устраивая на коленях так, чтобы было удобнее самому.

— Ты ведь помнишь, я приплыл на корабле в Нью-Йорк в тысяча девятьсот шестом году? Так вот, примерно год спустя я получил работу на строительстве Нью-Йоркской подземки — ее тогда как раз прокладывали. И был у меня приятель, Нельс Хансон, мы вместе из Норвегии приехали. Мы работали в туннелях, потому что, ну, за жилье-то платить надо и еду покупать тоже, — в общем, мы остались. Ну и вкалывали там, на стройке, — а куда денешься? — и Хансон, и я, и замерщики Уорклан, Тернбулл и Мерфи. Инженером у нас был один парень по имени Бенсон; и вот однажды, вопреки всем его расчетам, случился там очень странный обвал. Кой-кто из наших перепугался — ведь никто не знал, насколько там, внизу, безопасно. Я тоже струхнул, ну да нам надо было дело делать — и бурильщикам, и проходчикам, и десятникам, да помилует Господь их черные сердца.

— Что еще за проходчики?

— Так они назывались. — Дед помолчал. — Прокладка туннеля — дело не из простых, Дэвид. Случается всякое, люди гибнут, люди ни с того ни с сего увольняются; люди подвергаются многим опасностям. Работать под землей — все равно что в городе, в котором нет неба, — в огромном, темном и мрачном. Беда стряслась в одном из двух нижних туннелей близ Гудзонской конечной станции… Инженер Бенсон прошел по рельсовому пути вперед, проверяя, что там за проблема с почвой. Бетон-то еще не залили. Под ногами плескалась вода, холод пробирал до костей, так что мы все были тепло одеты и в резиновых сапогах. Из туннеля донесся жуткий крик, мы кинулись туда, но под землей быстро не побегаешь. С Бенсоном что-то случилось… Ну, знаешь, если человек напугался не на шутку, он вроде как не в себе. Вот так оно и вышло с Бенсоном. Разум его как бы погрузился в сон.

— Почему? — спросил я.

— Мы не поняли. Но позже, когда Бенсон оправился от шока, он сказал, что в глубине туннеля затаились странные твари. Ползучие твари, которые будто копались у него в мозгах.

По прошествии месяца мы снова спустились туда, в нижний туннель, — всего-то несколько человек: Ларс Джонсон, наш десятник; Мерфи, Макшей, и Соренсен, заступивший на место Бенсона, и еще несколько; кое-кто из них живет тут же, в нашем доме, Дэвид; все мы держимся вместе вот уж больше сорока лет. Думаю, нас в тот день там, внизу, было с полдюжины.

Все это напоминало дурной сон, Дэвид, вроде того, что снится тебе. Снизу прибежали Макшей и Бейли. Говорят: там, в земле, гигантские белые твари — черви, дескать, — а Фарли был малый не промах, хоть и не вступил в наш профсоюз, — так вот, по словам Макшея, он попытался убить одного такого киркой, да не вышло; они впились в Фарли громадными пастями-присосками и утащили его под землю. Это было ужасно. Помочь бедняге мы ничем не могли и побежали по туннелю назад. И с того самого дня нас начали терзать жуткие мысли — мысли, которые, если верить Бенсону, приходили из-под земли, мысли, которых мы не понимали, потому что подземные твари слепы, но, живя в мире звуков и вибраций, запросто могут нас услышать.

На протяжении многих дней никто не соглашался туда спускаться, и строительство застопорилось, пока не набрали новую бригаду. Кого-то перевели на другие участки проекта. Ходили слухи, что засыпали какую-то громадную яму, но новых невероятных историй не последовало. Ребят из нашей бригады перебрасывали с одной работы на другую, пока подземку не достроили. Но никто из тех, кто был в туннеле в тот день, уже не мог жить в одном и том же месте подолгу — а всё из-за снов. Снов, которые, возможно, вовсе даже и не сны. И не воспоминания. Иные поговаривали, будто Макшей и Бейли сами убили Фарли, потому что он отказался вступать в профсоюз. Но вот мистер Уорклан считает, что, может статься, эти слепые подземные твари навсегда присосались к нашему разуму, потому что они не могут ни видеть, ни разговаривать, но каким-то образом узнают, где мы находимся. Мы выдвигали предположения самые разные, но сошлись вот на чем: эти глубинные создания пытаются отыскать нас снова. Зачем — мы не знаем.

Но в этом мире, Дэвид, чего только не бывает. Мы вот что думаем: эти твари живут на одной планете с нами, но не ведают, что мы такое, и, похоже, никто, кроме нас, не знает про них. Вот мы и мотаемся по стране из конца в конец, потому что после каждого переезда сны прекращаются. Нам кажется, сны означают, что они вот-вот нас снова отыщут, и мы понятия не имеем, чем это закончится. Большинство наших решили держаться вместе. Мы перечитали массу книг про полую землю, про НЛО и тому подобное; мы создали что-то вроде клуба, чтобы досконально изучить такие штуки. Но до правды мы так и не докопались. Я основал свой бизнес, лесопилку, — сперва в Миннесоте, чтобы мы могли работать и жить вместе.

— Но как так вышло, что про этих подземных тварей никто не знает?

— Мы сами не понимаем — но порой люди и впрямь долго не замечают того, что у них под самым боком. Мы пытались отыскать еще хоть кого-нибудь, кто бы про них знал. Однажды мы уж было решили, что такой человек нашелся. Он писал в журнале, будто бы исследовал глубокую пещеру и заметил, как в одном из гротов шевелятся какие-то белесые твари; мы написали ему, спрашивая, не мучают ли его странные сны, но он ни на одно письмо не ответил. Мы попытались объяснить ему, что подземный мир населен этими существами и они, возможно, представляют для нас угрозу. Мир, Дэвид, непостижим и непрост; а величайшую из его загадок отыскали только мы одни. Тот человек, автор статьи, преподает в университете; на страницах журнала он утверждает, будто, по его мнению, нас ждет еще немало открытий в том, что касается подземной жизни. Но мы ему больше не пишем; мы отчаялись.

Дедушкин голос дрогнул.

— Большинство наших уже устали, Дэвид, как жена Тернбулла, но страх все равно остается. Время от времени кто-нибудь из нас пытается рассказать об этих тварях кому-то со стороны, но никто не верит — потому что никому не доводилось пережить ничего подобного тому, что явилось нашим взглядам в туннеле в тот день. И люди правы, что не верят, Дэвид, ведь то, что мы видели, никак не согласуется с общеизвестными истинами. Когда нам снова начинали сниться сны про этих созданий, мы понимали, что пора уходить, собирали вещички и бежали куда глаза глядят. Но мы стареем; убегать уже нет сил.

Голос деда звучал все тише.

— Мы долго все скрывали от наших детей. Твоя тетя Эвелин узнала правду, потому что она вернулась жить с нами. Твоей маме повезло: ее детство и юность попали на то время, когда никаких дурных снов никому не снилось. Как нам кажется, сны приходят, когда эти твари уже неподалеку, и затрагивают даже тех, кто нам близок. Пока росли дети, нам пришлось переезжать только раз, из Миннесоты в Монтану. Когда все наши дети повзрослели, мы открыли им глаза, но они не знали, что и думать. Твоему отцу мы тоже все рассказали, но он посчитал нас сумасшедшими. Сказал, может, там, в туннелях, нам в воду наркотики подмешивали.

— А где же мама? — спросил я. — Почему она не забрала меня с собой?

У дедушки чуть дрожали руки.

— Известий от нее так и не было. Она ужасно расстроилась из-за развода с твоим отцом. Говорила, что хочет снять квартиру и найти работу, а потом-де и за тобой пошлет. Она знала, что на какое-то время ты в безопасности. Мы в толк взять не могли, почему она никому не сказалась, прежде чем уйти. Это она очень жестоко поступила, Дэвид; мы прямо не понимали, что говорить и что делать. Но мы уверены, она за тобой вернется. Может, ее тоже стали одолевать сны.

В кухню вошла тетя Эвелин.

— Большинство наших решили остаться, — продолжал дед, — покараулить и посмотреть, что будет, хотя сейчас сны сильны, как никогда. — Он хмуро улыбнулся. — Еще рано, но я пойду сменю на посту твою бабушку. Мистер Соренсен заступит на мое место через два часа. Мы будем по очереди дежурить в подвале — и внимательно прислушиваться. Теперь это наш единственный шанс — ждать, когда они появятся.

— Дедушка, ну может, это просто сны, и только!

Дед осторожно ссадил меня с коленей. Нагнулся и крепко-крепко обнял меня — пильщику-то силы не занимать!

А затем, едва не задев тетю Эвелин, поспешил из кухни и вышел через гостиную. Я кинулся было следом, но тетя схватила меня и удержала.

Дедушка зашагал вниз по лестнице.

Мой цепенеющий разум отчаянно нащупывал хоть что-то всамделишное, за что можно было бы ухватиться во вселенной, которая внезапно распалась на куски: чудовищные твари, рассказ деда… Может, у снов есть еще какое-то объяснение?

Я вошел в гостиную и присел на диван. Наконец я выговорил:

— Нужно позвать на помощь!

— Да, — кивнула тетя, — когда придет время. — И она мягко взяла меня за плечо.

Я вскочил, сердито высвободился и выбежал из квартиры в коридор. И кинулся вниз по главной лестнице к подвальной двери.

Я спустился в подвал. Дедушка с книгой в руках мирно качался в кресле. Он медленно поднял на меня глаза. Бабушка уже повернулась было уходить, но тут увидела меня:

— Дэвид. Господи, что ты… ты снова здесь, внизу! Послушай меня! Немедленно марш наверх! — Голос ее эхом раскатился среди фундаментных столбов.

— Я… не могу, — выдохнул я. — Только если вы тоже пойдете.

Дед поднялся с кресла, решительно взял меня за руку, и они оба повели меня по ступеням к выходу из подвала.

— Ну же, Дэвид, пошли! — подгоняла бабушка.

— Я лучше останусь, — промолвил дед.

— Нет! — взвыл я.

— Помоги мне отвести его наверх, — попросила бабушка. — Это и нескольких секунд не займет.

Втроем мы вышли из подвала и преодолели полпути до второго этажа. Я удрученно скользил рукой по перилам.

Меня уложили в постель. В комнате было темно, лишь из-под двери пробивался лучик света, озаряя половицу-другую. Я чутко вслушивался, не вернутся ли дедушка с бабушкой, и мечтал, чтобы время прошло побыстрее. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не позвать их; оконные жалюзи рядом с моим письменным столом казались наглядным символом всего того, что от меня скрывали. Со временем я заснул.

Наша способность подтверждать воспоминания детства зачастую основывается на жестокой или сомнительной реконструкции, но последовавшее всеобщее смятение помогло мне осознать, как хрупка наша связь с реальностью.

Разбудил меня страшный шум.

Где-то далеко внизу грохнул гром — ударив по всем моим органам чувств сразу. Я в жизни ничего подобного не слышал — или, может, мне все приснилось? — звук был такой, словно в глубине подвала взламывали бетонное основание фундамента. Здание слегка вздрагивало, точно при землетрясении.

Я выскочил из постели и кинулся в гостиную. Тетя схватила меня, я вырвался — аж пижама затрещала — и выбежал из квартиры. Надо отыскать деда! Его знакомый голос доносился откуда-то снизу, из глубины лестничного колодца.

— Пора! — яростно взревел он. Голос его перекрывал всеобщий галдеж, топот бегущих ног и вопли.

Я босиком промчался вниз по ступеням; тетка кричала мне вслед. Вот и первый этаж. Дедушка стоял у входа в подвал. Оттуда доносился оглушительный треск, словно раскалывался и крошился толстенный слой бетона и ломались деревянные опоры. Мистер Соренсен передавал деду канистры с бензином, а тот выливал их в подвал. Все остальные, кто находился в вестибюле, включая бабушку, кинулись вверх по лестнице или на улицу сквозь парадную дверь. Люди вопили: «Пожар!» И выбегали из здания через ближние или дальние выходы. Миссис Шалт задержалась. В руках у нее были два незажженных факела. Один она протянула деду, тот, нервно щелкнув зажигалкой, запалил его и швырнул вниз в подвал. В следующий миг из дверного проема с ревом вырвалось пламя, дед и миссис Шалт отпрянули. Дедушка обернулся, увидел меня, кинулся ко мне, подхватил, точно пушинку, и, не раздумывая, огромными прыжками понесся вверх по ступеням, таща меня на руках.

На площадке второго этажа дедушка спустил меня на пол.

— Стой здесь! — прокричал он мне. — Я сейчас должен быть на первом этаже!

Я вцепился в него мертвой хваткой:

— Нет!

Дед высвободился и, спотыкаясь, кинулся назад, вниз по лестнице в вестибюль. Жгучие языки пламени расплескивались по нижним перекрытиям и уже лизали лестничную клетку. Тут я заслышал шум и крики. Поднял глаза: на всех этажах толпились жильцы, отовсюду с площадок на деда глядели сверху вниз знакомые мне лица, а тот кричал:

— Бегите к пожарным выходам!

И дед обернулся к стеклянному ящичку с красной окантовкой, висящему на стене. Я его и прежде не раз видел. Дед схватил молоточек и разбил стекло. Аварийная сигнализация, проведенная к нашему многоквартирному дому, оглушительно взвыла в переулке за мусорными ящиками. Мимо меня на площадку выбежал мистер Соренсен, таща еще две канистры с бензином. Дедушка поднялся на несколько ступеней ему навстречу; вместе они опорожнили канистры на лестницу, бензин с бульканьем потек вниз, разбрызгиваясь по стенам и перилам.

Канистры уже почти опустели, когда мы услышали, как будто внизу по всей длине здания ломается пол. Где-то в отдалении люди орали: «Пожар!» — и колотили в двери. Миссис Шалт, стоя несколькими ступеньками выше, протянула мистеру Соренсену второй самодельный факел, на сей раз уже зажженный. Дед швырнул его вниз по ступеням, туда, где скопилась лужица бензина, каплями стекая на промокший ковер. Лестничный проем взорвался смерчем жара и пламени. Стены, ковер и деревянные детали тотчас же занялись. Меня потащили на четвертый этаж, а я все глядел вниз, на ревущий пожар. Случается, люди гибнут в огне, думал я. Гибнут!

В воздухе разлилась едкая вонь. В дыму и огне я заметил что-то живое. Нечто отвратительно-белое извивалось и корчилось в волнах жара, пламени и дыма, бушующих в лестничном колодце, — или, может, позади них. А вот и второй! И тут меня подняли в воздух, в темноту и поволокли в квартиру. Я пронзительно вопил. Бабушка с дедушкой, тетя Эвелин и я вышли из большого раздвижного кухонного окна на пожарную лестницу. Под завывание сигнализации в доме и сирены в пожарной части мы начали спускаться вниз. Прочие жильцы поступили так же. Пожарная машина с ревом вырулила из-за угла к парадному входу в здание; мы все сгрудились на нижней площадке аварийного выхода. Дедушка спустил металлическую выдвижную лестницу — ее я никогда не видел, потому что она была как бы частью решетчатого ограждения площадки. Мы слезли на тротуар.

Старики столпились под стеной пожарной части. Они немного пошептались в темноте, а затем всей группой вышли из переулка на улицу перед старым многоквартирным домом.

Я наблюдал, как пожарные направляют шланги с бронзовыми наконечниками на оранжевые языки пламени, трепещущие в окнах второго этажа, точно рваные лохмотья на резком ветру. Гомонили и кричали люди; пожарная тревога не умолкала. Я переминался с ноги на ногу на прохладном тротуаре, а огонь рвался все выше.

Здание, снаружи напоминающее какой-нибудь особняк с привидениями из рассказов Эдгара По, а изнутри — гробницу, было уже все объято пламенем. Пожарная часть находилась совсем рядом, буквально дверь в дверь, но огонь вспыхнул мгновенно и распространялся так стремительно, что даже преимущество местоположения свелось к минимуму. В отсветах пламени люди потрясенно охали и ахали, тыча пальцами в пылающую крышу. Переулок вскорости перегородила полиция; а я стоял босиком на тротуаре и смотрел на высокие кирпичные стены. На верхней площадке аварийной лестницы из нашего разбитого кухонного окна вырывались клубы дыма. Со звоном разлетались стекла, шипел пар; наконец в громадном прокопченном здании пожар окончательно затушили. Уцелевшие жильцы по-прежнему жались друг к другу, а толпа постепенно редела; спустя час я уже слышал только сиротливую капель воды.

Рядом с нами маячило знакомое лицо Джона из пожарной части номер семь. Запрокинув голову, он раздосадованно и озадаченно смотрел вверх, на черные провалы окон. Затем обвел взглядом с десяток встревоженных морщинистых лиц, выступающих из мрака.

А когда Джон заговорил, в его голосе явственно слышались нотки замешательства.

— Как начался пожар? — тихо спросил он.

Дедушка несколько секунд пристально всматривался в молодое лицо Джона, словно прикидывая, довериться парню или нет, — позже я осознал, что, скорее всего, это входило в дедовы планы, — но в конце концов так ничего и не сказал.

Джон снял шлем и провел рукой по густым и спутанным темно-русым волосам. Он с беспокойством и страхом глядел на безмолвствующего деда, — верно, заново переживал про себя видения чего-то совершенно невероятного, исчезающего в пламени. А затем обернулся к старикам.

— Ради бога, что это были за твари? — взмолился он.

Все это ушло в прошлое, все немыслимые факты или фантазии. Остаток ночи и весь следующий день я провел в пожарной части. В нашем темно-синем «форде» выпуска 1940 года чудесным образом обнаружились семейные сокровища: фотоальбомы, драгоценности, одежда, несколько книг, грампластинки и даже кое-какие мои игрушки — бабушка с тетей загодя убрали туда все важное.

Мама узнала про пожар. Она вернулась и увезла меня в пригород; там я пошел в начальную школу. Никто так и не признался в поджоге, так что вину списали на неустановленных лиц. Тетя Эвелин со временем перебралась в Бойсе, Айдахо, а дедушка с бабушкой уехали на юг, в Калифорнию.

Мама попыталась вытравить из моей памяти то, что сама назвала культом заблуждения и фантастическими россказнями деда о строительстве Гудзонской подземки. Эту байку сочинили, чтобы отпугнуть рабочих, которые не были членами профсоюза, объясняла мама, — так что со временем я, возможно, и усомнился бы в реальности своих снов и точности воспоминаний.

Но пока она меня разубеждала, газеты Сиэтла опубликовали сообщение о необъяснимых туннелях под старым многоквартирным домом, почти вертикальных, уходящих невесть в какие глубины и частично обвалившихся.

Городские власти о происхождении туннелей предпочли не задумываться, работники пожарной части номер семь от комментариев отказались, и загадочные ямы со временем завалили тоннами земли и камня.

Дед с бабушкой умерли, тетя Эвелин — ей уже восемьдесят шесть стукнуло — уверяет, что дурные сны ее с тех пор не мучили. Но я все гадаю про себя, а не ждать ли в один прекрасный день новых сообщений со строительства какого-нибудь подземного объекта? Что, если некие перемены в среде обитания или в сознании уже начали выгонять белых червей на поверхность? Памятуя о том, что я видел, и о том, что мы знаем об их крохотных собратьях на нашей планете, о возможной численности этих тварей страшно даже помыслить.

Переписка Кэмерона Таддеуса Нэша

С комментариями Рэмси Кэмпбелла

Перевод С. Лихачевой

Рэмси Кэмпбелл — один из самых выдающихся авторов своего поколения, работающих в жанре мистики. В возрасте 18 лет он издал сборник «Мифы Ктулху: Обитатель озера и другие незваные жильцы» (Cthulhu Mythos Tales. The Inhabitant of the Lake and Other Unwelcome Tenants, 1964). Его второй сборник, «Демоны белого дня» (Demons by Daylight, 1973), стал заметной вехой в истории литературы ужасов. В числе его последующих сборников — «Темные спутники» (Dark Companions, 1982), «Пробуждая кошмары» (Waking Nightmares, 1991), «Один среди ужасов» (Alone with the Horrors, 1993) и «Рассказы мертвецов» (Told by the Dead, 2003). Кэмпбелл написал множество романов, в том числе «Воплощенный» (Incarnate, 1983), «Полуночное солнце» (Midnight Sun, 1990), «Давно утраченное» (The Long Lost, 1993), «Дом на Назаретском холме» (The House on Nazareth Hill, 1996) и «Самая темная часть леса» (The Darkest Part of the Woods, 2002). Большинство «лавкрафтианских» рассказов Кэмпбелла вошли в сборник «Черным по белому» (Tor, 1985; испр. 1993). В настоящий момент издательство «PS Publishing» собирается опубликовать полную подборку его коротких рассказов в духе Лавкрафта.

В 1968 году Августу Дерлету прислали подборку писем, якобы некогда полученных Г. Ф. Лавкрафтом. Обратного адреса, равно как и имени отправителя, на посылке не значилось. И хотя письма были напечатаны на допотопной машинке и на бумаге явно многолетней давности, в их подлинности Дерлет усомнился. Так, например, маловероятно, что житель крохотной английской деревушки в 1920-х годах имел доступ к номерам журнала «Странные истории»{168}; в сохранившихся письмах Лавкрафта не нашлось ни одного прямого упоминания о Нэше. Дерлет обдумывал возможность опубликовать письма Нэша, полностью или выборочно, в «Аркхэмском сборнике»{169}, но решил, что в зимний номер 1969 года, посвященный Лавкрафту, их включать не стоит. Впоследствии он предложил мне написать статью о Лавкрафте для новой антологии лавкрафтовских рассказов, куда могли бы войти и письма, но проект отложили в долгий ящик. Заинтригованный его рассказом о письмах Нэша, я уговорил Дерлета прислать мне копии, включая также и все прочие документы. Что случилось с оригиналами, не вполне понятно. Когда я побывал в издательстве «Аркхэм-Хаус» в 1975 году, Джеймс Тернер ничего о них не знал и впоследствии так и не смог их отыскать. Однако он вспомнил, что в биографии «Говард Филипс Лавкрафт: ночной мечтатель»{170} Фрэнк Белнап Лонг упоминал о некоем английском графомане, который «считал, что обзывать людей — это очень смешно» и который, по-видимому, докучал Лавкрафту на протяжении нескольких лет. Поскольку никаких подробностей Лонг предоставить не мог, Тернер эту отсылку просто вычеркнул. Ниже я воспроизвожу все письма, вместе с прилагающимися документами. Подпись у Нэша витиеватая, на всю страницу. От письма к письму она становится все крупнее и все менее разборчивой.

Грей-Мэр-лейн, 7

Лонг-Бреди

Западный Дорсет

Великобритания

29 апреля 1925 г.

Уважаемый мистер Лавкрафт!

Уж извините великодушно простого английского селянина за то, что побеспокоил такую знаменитость, как Вы. Надеюсь, владельцам Вами избранного издания не покажется странным, что какой-то там читатель пытается списаться со своим кумиром. Выводя эти слова, я задаюсь вопросом: не следовало ли мне должным порядком адресовать их в тот раздел, где гнездятся «Письма читателей»?{171} Но боюсь, издательство пожалеет на них чернил, так что иду на риск еще больший и посылаю их Вам. Надеюсь, редактор, возмущенный моей самоуверенностью, не перенаправит их прямиком в корзину для бумаг под столом.

Позвольте мне сразу перейти к жалким оправданиям своих посягательств на Ваше бесценное время. Я просмотрел шесть номеров «Уникального журнала»: Вы наверняка и сами понимаете, что притязать на уникальность он вправе только благодаря Вашему вкладу. Прямо и не знаю, удивляться или умиляться тому, что Вы позволяете публиковать свои выдающиеся произведения среди разномастной чепухи, засоряющей страницы журнала. Вы намерены развивать и воспитывать прочих авторов своим примером? Неужели Вас не волнует, что это бездарное быдло того гляди оттолкнет несведущего читателя и он так никогда и не узнает о Ваших видениях? По мне, так компания, в которой Вы оказались, — это всё жалкие наемные писаки, которые и снов-то не смеют видеть! Пусть журнал хотя бы выносит Ваше имя на обложку каждого номера, в котором содержится Ваша проза. Клянусь вам, в тот раз, когда я по ошибке купил выпуск, пренебрегший Вашими сочинениями, я разорвал его в клочки, да такие мелкие, чтобы не уцелело ни одной банальной фразы.

Увы, никакие мои слова не в силах передать, как я восхищаюсь Вашими шедеврами. Можно я просто выделю те моменты, что запомнились мне всего ярче? Ваша притча о Дагоне заключает в себе истину, на которую едва дерзнули намекнуть составители Библии; особенно же меня заинтриговали сны, которые рассказчик боится вспоминать при свете дня. Жертва Вашей кошмарной собаки утверждает: то, что с ним происходит, — это не сон; но английского читателя в моем лице рассказ наводит на мысль именно что о сне, порожденном банальным баскервильским расследованием Шерлока Холмса. Ваш рассказчик де ла Поэр видит сны наяву, но порождены ли эти грезы жуткой реальностью, или наоборот? Что до потомка африканского брачного союза, возможно, он никогда и не видит снов о собственной своей природе, потому что обезьянничает, подражая всем тем, кто считает, будто души у нас нет, в точности как у горилл. Но сильнее всего подчинила мое воображение Ваша гипнотическая повесть о Гипносе. Умоляю, откройте, что послужило ее источником? Может, это отголосок Ваших собственных переживаний?[12]

Не буду утомлять Вас рассказом о себе — наверняка у Вас и без того дел довольно. В человеческой игре я — всего лишь один из участников. Сколько бы я ни прожил в этой деревне, бредить о том, чтобы плодиться да размножаться под стать соседям, — это не по мне. Пока тело мое трудится за прилавком, дух уносится в беспредельность воображения. По крайней мере, сельская местность повсюду вокруг дарует уединение и хранит реликты прошлого, эти ключи к снам. Пожалуйста, примите мою бесконечную благодарность, мистер Лавкрафт, за то, что оживили мои сновидения. Если у Вас найдется минутка, чтобы подтвердить получение этого корявого послания, я скажу, что такое счастье мне и не снилось.

Имею честь оставаться, мистер Лавкрафт,

Вашим почтительным и покорным слугою,

Кэмерон Таддеус Нэш

Грей-Мэр-лейн, 7

Лонг-Бреди

Западный Дорсет

Великобритания

12 августа 1925 г.

Достопочтенный мистер Лавкрафт!

Мне страшно жаль, что Нью-Йорк оказался к Вам негостеприимен и что в довершение неприятностей Ваш дом еще и ограбили. Могу ли дать Вам совет: лучше задумайтесь о том, что все эти неудобства несущественны, пока фантазия свободна от оков. Ваше физическое бытие не имеет никакого значения, покуда не препятствует Вам видеть сны и сообщать их миру. Позвольте заверить Вас, что снам этим океан не преграда, и ныне они вдохновляют Вашего собрата по странствиям.

Я нимало не сомневался, что Ваши рассказы, кои мне посчастливилось прочесть, дали голос Вашим снам; сколь же отрадно сознавать, что таковы же и прочие Ваши повести. Но как можно этим шедеврам прозябать в дилетантских изданиях? Притом что тупая чернь их, конечно же, не поймет, Вам непременно нужно распространять свои видения как можно шире, чтобы и у других сновидцев была возможность однажды с ними соприкоснуться. От души надеюсь, для кого-то из собратьев наших рождественским подарком стала Ваша повесть о празднестве в некоем городе, в котором Вы никогда не бывали, иначе как во снах. Боюсь, чтобы получить хоть какое-то удовольствие от остального содержания этого выпуска, любому читателю с мозгами пришлось бы сперва здорово надраться. И почему о Вашем участии опять забывают написать большими буквами на обложке? Меня глубоко шокировало, что тот же номер, куда вошел Ваш рассказ о Гипносе, зачем-то разрекламировал сочинение Гудини{172}. Какой бестолковый редактор вздумал опубликовать эту нелепую египетскую бредятину? У Гудини хватает дерзости утверждать, что эта его история — не что иное, как пересказанный сон, но нас-то, истинных сновидцев, подобным шарлатанством не одурачишь. Думаю, он отродясь никаких снов не видел, слишком уж увлечен своими фокусами, которые есть не более чем ловкость рук[13].

Дерзну ли задать вопрос? Скажите, а Гипнос не в полной мере раскрывает ужасную подоплеку сна лишь потому, что Вы не считаете читателя готовым к таким откровениям, или же эта недосказанность проистекает из Вашей собственной осмотрительности? Лично я уверен, что в дальних пределах сна обретается первоисточник, природу которого не способно объять ни одно божество, придуманное человеком. Вероятно, какому-нибудь греческому мудрецу явился мимолетный отблеск этой истины, и он измыслил Гипноса как маску, дабы оградить и уберечь разум себе подобных. Но, мистер Лавкрафт, наш-то с Вами разум далеко превосходит жалкие умишки простых смертных, и наш долг перед самими собою — не устрашаться сновидения.

Хотелось бы мне, чтобы Вы разделили со мною пережитое в канун середины лета: я провел полуночный час с Серой Кобылой и ее жеребятами{173}. Это остатки древнего поселения; и мне словно бы приснилось, будто я нашел заброшенный вход в могилу. Он уводил в лабиринт, освещенный лишь моим сознанием. Пробираясь все глубже, я вдруг осознал, что спускаюсь в неведомое прошлое. Я понял, что лабиринт — это и есть мозг древнего мага, сущность которого оплодотворила землю, а воспоминания облеклись в форму неестественных подземных выростов. Однажды я, вероятно, опишу это видение в рассказе.

Так я и сделал; и взял на себя смелость вложить рукопись в конверт. Если у Вас найдется время ее проглядеть, любые Ваши комментарии окажутся для меня бесценными. Возможно, Вам придет в голову название более подходящее, чем «Мозг под землей»?

Прощаюсь с Вами из того края, где Вы бываете во снах,

с неизъяснимым восхищением, Ваш

Кэмерон Таддеус Нэш

Олд-Сарум-роуд, 18

Солсбери

Уилтшир

Великобритания

30 октября 1925 г.

Дорогой Г. Ф. Лавкрафт!

Спасибо за Ваши добрые слова о моей повестушке, и спасибо, что взяли на себя труд придумать название. Теперь она больше походит на одну из Ваших историй. Также позвольте выразить Вам мою признательность за то, что потратили свое время на ее редактуру. Я уверен, Вы меня поймете, если я предпочту не вносить исправлений — пусть история останется такой, какой она мне приснилась. Я счастлив, что Вам кажется, ее в любом случае стоит предложить в «уникальный журнал», и настоящим письмом наделяю Вас всеми необходимыми полномочиями. Я уверен, что «Под камнями» от Вашего покровительства только выиграет.

Я должен извиниться за свою ошибку в том, что касается «Гудини». Если бы рассказ назывался «Под пирамидами» и был опубликован под именем не кого иного, как великого Говарда Филипса Лавкрафта{174}, клянусь Вам, у читателя в моем лице он бы вызвал совсем иной отклик. Мне следовало бы догадаться об истинном авторстве, ведь это рассказ о сне. Могу ли я предположить, что материал для него частично предоставлен Гудини? Вероятно, это и лишило рассказ достоверности Ваших прочих произведений. Совместно работать над сном могут только настоящие сновидцы.

Я немало позабавился, прочитав, что Вам пришлось перепечатывать этот рассказ заново — причем в брачную ночь. Возможно, потеря оригинала рукописи — это на самом деле для Вас большая удача, которой нельзя не порадоваться. Вы ведь позволите собрату-сновидцу отметить, что Ваша влюбленность и брак явно отвлекают Вас от Вашего истинного предназначения в мире. Я горячо надеюсь, что Вы не утратили способность свободно видеть сны — теперь, когда Вы не одни. Не будет ли Ваша жена препятствовать вам в посещении мест, богатых снами, или в использовании талисманов, приманивающих сны к Вашему ложу? Вы, вероятно, заметили, что я сменил местожительство, исчерпав потенциал того могильника, о котором я Вам писал. Думается, в моем новом обиталище я смогу найти портал, открывающий доступ к снам, каких не знавал еще никто из живущих.

Между тем я прочел пару Ваших недавно опубликованных рассказов. Музыкант Цанн и его улица — это все сны, не так ли? Ведь только в снах улицы не нанесены на карту. А бездна, рожденная музыкой, случайно, не отблеск ли, не намек ли на источник величайшего из снов? А грезы Картера на кладбище воссоздают вещество сна в реальности[14]. И это правильно, что сон остался без имени, ведь сущность снов поименовать невозможно — да и не следует. Вы упомянули, что эти рассказы были написаны до того, как Вы принялись ухаживать за вашей будущей женой. Дерзну предположить, они напоминают Вам о том, что Вы того гляди утратите! Сновидцу пристало одиночество; он должен быть свободен следовать любым подсказкам разума.

По крайней мере, пока Вы не в состоянии писать сами, Вы продолжаете распространять видения — но мои. Теперь, когда Вы выступаете моим представителем в Америке, мне будет приятно, если Вы станете называть меня просто Тад. Такое обращение порадовало бы меня из уст друга; и звучит очень по-американски, правда? Позвольте мне, воспользовавшись случаем, послать Вам как моему агенту еще три рассказа. В них меня все устраивает, включая названия. Можно попросить Вас не показывать их в Вашем кругу и не упоминать обо мне? Предпочитаю, чтобы обо мне никто ничего не слышал, пока я не опубликуюсь. Надеюсь, журнал соблаговолит поместить оба наших имени на обложку. А убогие графоманы пусть себе прячутся внутри, если им так уж надо осквернять его страницы.

Ваш, в предвкушении публикации,

Тад Нэш

Олд-Сарум-роуд, 18

Солсбери

Уилтшир

Великобритания

14 февраля 1926 г.

Дорогой Говард Филипс Лавкрафт!

Я весьма признателен Вам за Вашу попытку пристроить мои творения. Вы уже упоминали, что Фартингспёр Враль[15] не слишком-то восприимчив к по-настоящему уникальному. Я уверен, Вы сделали все от Вас зависящее, чтобы заставить его прислушаться к Вашему мнению о моих рассказах. Есть ли еще какие-то издательства, которым Вы, не жалея сил, попытаетесь их продать, или разумнее выждать, пока не разовьется вкус нашего главного редактора? Вы, конечно же, оцените, что в таких вопросах я полагаюсь на Ваш опыт.

Не помню, чтобы Вы упоминали, будто прошлым летом написали что-то новое. Я с огромным облегчением узнал, что оковы супружества не парализовали Ваши сновидческие способности навсегда. Могу ли надеяться, что эти Ваши рассказы не помешали Вам продвигать мои труды? Как мне кажется, наши сочинения имеют мало общего, кроме разве подсказанного Вами названия, но я поневоле задумываюсь, а вдруг на решение издателя негативно повлияло то, что Вы послали ему слишком много текстов зараз. Возможно, в дальнейшем будет разумнее предлагать мои творения отдельно от Ваших, причем выждав некоторое время.

Как замечательно, что Вы собираетесь написать историю литературы о сверхъестественном. Уверен, Вы, как знаток этой формы, создадите справочник, который должен стоять на полке у каждого сновидца. Мне уже не терпится его прочесть. Если я смогу помочь Вам советом или чем бы то ни было, Вы спрашивайте, не стесняйтесь.

Вы, конечно же, беспокоитесь о том, как продвигается моя работа. Пожалуйста, не волнуйтесь: Ваша неспособность найти издателя для моих рассказов меня нимало не обескураживает. Напротив, гонит все дальше в глубины сна, откуда я возвращусь с наградой столь же удивительной, сколь и ужасной. Я стану рассказывать древние истины, которые не сможет отрицать ни один читатель и ни один издатель не посмеет отвергнуть. Я уверен, в здешних окрестностях таится немало реликвий, о которых никто не подозревает, хотя вскорости они мне, вероятно, уже не понадобятся. Реликвия, как ее ни используй, — это лишь зародыш сна, точно так же как Ваши сны — зародыши Ваших книг. Интересно, а до какой степени Ваши сны сосредоточены на Вашем родном Провиденсе? Возможно, страстное желание туда вернуться истощает Ваше воображение, лишая его силы возноситься выше и странствовать дальше. Надеюсь, со временем Вы подыщете для себя такую же благоприятную обстановку, как и я.

Жду вестей о результатах Ваших стараний,

Ваш под верховной властью сна

Кэмерон Тад Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

23 мая 1926 г.

Дорогой ГФЛ!

Пишу сообщить Вам о том, что мое физическое тело, как и Ваше, обрело новое пристанище. Мне пришлось срочно перебираться в чужой город. Однажды ночью меня застали за добыванием реликвии. Дарителю она была уже ни к чему, но боюсь, что грубой черни и ее представителям, форменным формалистам в форме, не дано понять нужды сновидца. Воспоследовавшая погоня явилась крайне неприятным, отвлекающим фактором. В течение нескольких ночей мне докучали сны только об этом преследовании и ни о чем больше, так что в результате мне пришлось подыскивать новый дом.

Что ж, довольно с меня и могил, и мозгов, и их воздействия. Внутри моей головы я в безопасности, там за мною не сможет шпионить всякое отребье, и даже сновидцы вроде Вас. Ныне я уже не прибегаю для сновидения к подсобным средствам — я выше этого. Мне довольно одного-единственного талисмана — это ночь и кромешная тьма, порогом которой ночь и является. Пусть жалкие ученые тщатся изобретать машины для перелетов в иные миры! Сей сновидец опередил их, причем не используя никаких иных инструментов, кроме собственного разума. Тьма кишит снами, порожденными сознанием тварей настолько чужеродных, что вообразить их не в силах даже самые дикие человеческие фантазии. Каждый сон, что я добавляю к своей сущности, уводит меня все глубже в непознанные пределы. Дух более слабый съежился бы от ужаса в преддверии конечной цели. В моих рассказах я могу лишь намекнуть на этапы моих исканий, ибо даже такой читатель, как Вы, может устрашиться перед лицом подобного откровения.

Вижу, Вы вполне довольны возвращением в родной Провиденс. Надеюсь, это довольство станет надежной отправной точкой для Ваших устремлений в бесконечность. Я прочел Ваши последние публикации в журналишке Фартингспёра. Простите за откровенность, но Вам не кажется, что Ваш рассказ про сновидца у гробницы предков какой-то слишком уж приземленный? От второго рассказа я ждал большего, но остался разочарован, когда рассказчик, повинуясь снам, поднялся на башню — и ему открылись не виды бесконечности, но скучный земной пейзаж. Неудивительно, что он не увидел в зеркале ничего достойного описания[16]. Мне тут пришло в голову: может статься, Вы, томясь в оковах брака, так отчаянно стремитесь к сновидению, что уже не в силах направлять процесс? Советую Вам последовать моему примеру. Сновидцу не нужны никакие отвлекающие факторы — ни семья, ни те, кто называет себя друзьями. Никто из них не стоит утраты одного-единственного сна.

По Вашей подсказке я недавно посмотрел картину «Призрак Оперы». Вы упоминали, что несколько раз засыпали прямо в кинозале; я вынужден сообщить Вам, что Вы, вероятно, описали тот финал, что Вам приснился, нежели тот, что возникает на экране. Уверяю Вас, что никакой «безымянный легион тварей» не увлекает Призрака в могилу под водой. Рад, что они остались безымянными хотя бы в Вашем сознании. Снам нельзя давать имена, ибо слова перед снами — ничто.

С нетерпением предвкушаю Вашу небольшую повесть про остров, возникший в результате морского землетрясения, хотя разве неизвестный остров может носить такое имя, как Льех, или вообще какое бы то ни было?[17] И мне прямо не терпится прочесть Ваш обзор литературы сверхъестественного, когда Вы и его наконец закончите. А между тем вот три моих новых рассказа: прошу, как говорится, любить и продвигать. Пожалуйста, держите меня в курсе, как только появятся хоть какие-то новости.

Ваш собрат по снам и письмам

КТН

Р. S. Не могли бы Вы во всех письмах в качестве имени адресата указывать эти инициалы?

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

17 апреля 1927 г.

Дорогой ГФЛ!

Надеюсь, Вас не слишком встревожило мое затянувшееся молчание. Я подумал, что в течение некоторого разумного времени не стоит лишний раз привлекать к себе внимание плебса. Кроме того, я счел своим долгом дать Вам возможность напечатать часть Ваших рассказов и сочинить новые, прежде чем, так и быть, дам Вам взглянуть одним глазком на мой последний шедевр. Но, кажется, сейчас Вы в журналишке Фартингспёра представлены более чем обширно; мне отрадно узнать, что в последнее время Вы на отсутствие вдохновения не жалуетесь. А значит, пора Вам получить отчеты о моих ночных странствиях; я вкладываю в конверт все те, которые, как мне кажется, моя аудитория выдержать сможет. Некоторые, боюсь, сокрушили бы разум любого другого сновидца.

Надеюсь, те, которые я Вам посылаю, отчасти помогут оживить Вашу собственную способность видеть сны. Я правильно понимаю, что анекдот про старого капитана и его бутылки — это лишь набросок истории более пространной и был опубликован по ошибке? Наверное, он достаточно тривиален для того, чтобы разум Фартингспёра сумел его воспринять. Я заметил, что рассказчик в истории про ирландские болота не вполне уверен, спит он или бодрствует, но его сон и записывать-то не стоило. Ваша повесть о безымянном ньюйоркце — это вообще не сон, потому что рассказчик всю ночь глаз не смыкает и единственная фантазия, которую Вы ему приписываете, на самом деле Ваша собственная — вернуться в Новую Англию — и для Вас она уже сбылась. Что до детектива из Ред-Хука, ему нужен врач, дабы убедить его, что все эти подземные ужасы ему приснились, но, боюсь, медицинская точка зрения не убедила читателя в моем лице[18].

Рад узнать, что Вы дописали-таки свою историю про поднявшийся из глубин остров. Надеюсь, она будет позначительнее тех рассказов, о которых речь идет выше? Вероятно, то же можно сказать и о Вашем последнем творении, хотя должен признаться, что идея какого-то там цвета мое воображение ничуть не будоражит. Ни один цвет не может быть настолько чужеродным, чтобы живописать дальние пределы сна, лежащие вне и одновременно в самом сердце жуткой бездны мироздания. Что до двух Ваших романов, недавно законченных, Ваша откровенная радость в связи с возвращением в Провиденс не отдает ли излишним провинциализмом? Надеюсь, что повествование о Вашем путешествии во сне совсем не таково; я очень тронут, что Вы зашифровали мое имя в тексте, где просвещенный читатель его непременно обнаружит. Мне было чрезвычайно приятно узнать, что Ваша статья о сверхъестественной литературе уже у издателя. Не подскажете ли, какие современные авторы в нее вошли?[19]

Оставляю Вас воздать должное вложенным текстам. Возможно, в свое время я рискну послать и те, которые до поры придержал, — когда Вы достаточно продвинетесь на пути сновидения. Вы ведь еще не научились высвобождать разум во внешней тьме? Каждый из моих снов — это шаг к следующему, еще более древнему и более чуждому. Я разделял сны созданий, тела которых чернь никогда не признала бы за плоть. У иных — множество тел, у иных — вообще ни одного. Иные наделены таким обличьем, на которое сны способны разве что намекнуть, и мне остается только благодарить судьбу за то, что в полной темноте я слеп. Полагаю, эти сны — лишь стадии в моем продвижении к наивысшему из снов: я чувствую, он ждет меня у самого предела немыслимого пространства.

Ваш, в объятиях тьмы,

КТН

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

23 июня 1927 г.

Дорогой ГФЛ!

Разумеется, Вы правы, говоря, что мои новые рассказы заметно улучшились. Надеюсь, Вы сумеете донести свой энтузиазм до Фартингспёра и до любого другого издателя, к которым обратитесь от моего имени.

Спасибо за список современных авторов, произведения которых Вы превозносите в своей статье. Я правильно понимаю, что одно имя Вы от меня утаили? Вы, по всей видимости, хотите сделать мне сюрприз или, быть может, пощадить мою скромность. Позвольте Вас заверить, что его упоминание меня ничуть не удивило бы и не смутило. Если Вы случайно решили, что мои произведения не следует анализировать в статье, поскольку они основаны на реальном опыте, будьте добры вспомнить, что материал облечен в художественную форму. В таком случае надеюсь, что ошибка будет исправлена, прежде чем статья пойдет в публикацию.

Настоятельно и неотложно Ваш

КТН

Тоуд-Плейс, 1

Беркли Глостершир

Великобритания

25 августа 1927 г.

Дорогой ГФЛ!

С удовольствием принимаю Ваши извинения за то, что Вы не сочли нужным включить меня в Вашу статью.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что Ваше упущение послужит мне лишь во благо. Как Вы сами говорите, мой труд — иного плана. Он нимало не выиграет, если его станут анализировать наряду с затейливыми побасенками Мейчена, Блэквуда и им подобных{175}. Это правда, замаскированная под литературный вымысел, и полагаю, Вы согласитесь, что она сама по себе заслуживает отдельной статьи. Надеюсь, ее достоинства помогут Вам разместить ваш восхищенный отзыв в журнале более престижном и гораздо более широко читаемом. С этой целью я послал Вам вчера одно произведение, которое до того придерживал. Надеюсь, Ваш разум сможет осилить истины, в нем заключенные. Пока Вы постигаете их смысл, я обдумаю, стоит ли явить эти истины миру.

Ваш по темнейшим реальностям

КТН

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

1 ноября 1927 г.

Дорогой ГФЛ!

Начальница почтового отделения уверяет меня, что посылка с моими произведениями должна была дойти до Вас давным-давно. Надеюсь, их содержание не ошеломило Вас настолько, что Вы не в состоянии написать ответ. Пожалуйста, не пытайтесь комментировать рассказы, пока не почувствуете себя в силах постигнуть их суть. Однако буду признателен, если Вы подтвердите, что рукописи получили.

Ваш

КТН

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

1 января 1928 г.

Лавкрафт!

Должно ли мне предположить, что посылка с моими трудами канула в никуда, точно сон? Вы забываете, что мои сны не исчезают бесследно. Они — больше чем просто грезы, ибо они вобрали в себя ткань мироздания. Пусть я утрачу то, что изложил на бумаге, но истины моих снов погребены в моем мозгу. Я последую туда, куда они поведут меня, — даже к той невыразимой истине, что есть суть всего бытия.

Ваше пространное описание хеллоуинского сна про древних римлян меня изрядно позабавило. Боюсь, что, как столь многие из Ваших рассказчиков, Вы прикованы к прошлому и не в состоянии устремиться духом во Вселенную. Прочел Вашу изумительную историю про внеземной цвет, но не изумился ничему, кроме ее неправдоподобия[20]. Какие могут быть цвета, помимо тех, что я видел своими глазами? Сама эта идея — не что иное, как бездарный сон, и то, что Вы использовали в рассказе мое имя{176}, для меня никоим образом не комплимент. Дойдя до фразы «Тещин язык сделался воплощением зловещей угрозы», я задумываюсь: а не является ли рассказ просто-напросто шуткой и не пытаетесь ли Вы разыграть невежественную аудиторию?

Тем не менее польза в нем была: я окончательно убедился, что Вы — не лучший из литературных агентов для моих творений. Я проигнорировал Ваши самонадеянные предложения редакторской правки, как будто тексты мои — это просто-напросто художественный вымысел, но меня беспокоит мысль о том, что Вы, возможно, считаете, будто Ваши произведения в чем-то превосходят мои. А вдруг Вы дерзнули внести какие-либо изменения в рассказы, предлагаемые от моего имени? Подозреваю, Вы нарочно препятствуете их продвижению — из страха, что Ваши собственные опусы заметно проиграют в сравнении с ними, — и делаете все, чтобы Ваши рукописи попали к издателю раньше моих. Не сомневаюсь, Вы не упоминаете о моих произведениях в своей статье просто из зависти. А не ревнуете ли Вы к моему таланту с тех самых пор, как я честно изложил Вам свое мнение о Вашей ахинее с участием Гудини? В силу этих причин, а также и других, которые Вас не касаются, я изымаю у Вас свои произведения и отказываюсь от Вашего представительства. Будьте добры возвратить рукописи немедленно по получении этого письма.

Искренне Ваш

Кэмерон Таддеус Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

3 марта 1928 г.

Лохкрафт!

ГДЕ МОИ ШЕДЕВРЫ? Я НЕ ПОЛУЧИЛ ИХ ДО СИХ ПОР.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

1 мая 1928 г.

Лавкрюк!

Итак, вторая посылка тоже канула в никуда! Как, должно быть, непредсказуема колониальная почта, — или Вы хотите, чтобы я в это поверил? Вы, часом, не боитесь, что я увижу исправления, внесенные Вами в мои тексты? И Вы, конечно же, вовсе не уничтожили зримые доказательства того, что украли фрагменты моих сочинений в тщетной попытке улучшить свои собственные, и я напрасно Вас в том подозреваю? Вы пишете, что мне следовало снять с текстов копии, но будьте уверены, их суть не утрачена. Она запечатлена в моем мозгу, я чувствую, как она там трепещет, словно нетерпеливый эмбрион, и рвется к самому недосягаемому из снов.

А не угнездился ли в Вашем мозгу ее недоразвитый сородич, пока Вы читали мои труды? Может, он поглощает Ваши сны, а не помогает им высвободиться, раз Ваш разум настолько убог в сравнении с космосом. Ваша ограниченность донельзя очевидна из этой Вашей истории о всплывающем из глубин острове. Неужели Вы не в состоянии вообразить ничего более чуждого, нежели гигант с осьминожьей головой? Вы б его хотя бы в этот Ваш несуществующий цвет раскрасили! Гиганты состарились, когда греки еще не вышли из поры юности, вот и сны Ваши такие же затасканные. Но даже не сомневаюсь, что эти Ваши прихвостни — Авгур Дерьмотт, Клерк Ишьты Муть, Дурень Воньдрянь, Фрик Бинокль Шезлонг[21] и прочая Ваша разношерстная братия — сделают вид, будто в восторге от Вашего опуса.

По-видимому, они переоценивают Ваше покровительство и так боятся его утратить, что критиковать Вас не смеют. Я бы показал Вам, как на самом деле следовало написать Вашу повесть, будь в ней хоть что-то достойное моего внимания. В любом случае вся моя энергия необходима мне для моих снов. Сомневаюсь, что в будущем стану их записывать. Я не знаю никого, достойного с ними ознакомиться. Пусть человечество изведает их само, когда достаточно разовьется.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

25 декабря 1929 г.

Лавкряк!

Уж не приснилось ли Вам, что больше Вы обо мне не услышите? Возможно, Вы даже позабыли о моем существовании, поскольку чтение моих шедевров Вас явно ничему не научило как писателя? Вы — лишь скорлупа, внутри которой извивались и корчились несколько снов, прежде чем иссохнуть в лучах света. Я имел несчастье пролистать эту Вашу ахинею про Данвич[22]. Полагаю, Вы вздумали написать про подводную деревню до того, как вспомнили, что про подводный остров уже писали[23]. Лучше б Вы оставили и то и другое на дне морском. Или Вы не способны увидеть во сне ничего, кроме щупалец? По мне, так вся Ваша писанина не то слово какая водянистая. А мои потерянные шедевры, часом, не всплывут однажды загадочным образом?

Я тут недавно вспомнил про Вас, натолкнувшись на роман мистера Визиака «Медуза»[24]{177}. Он тоже пишет про колосса со щупальцами, обитающего на неведомой скале. Его проза не в пример более мастерская и изысканная, нежели Ваша, и воссоздает сон, который, верно, и явился ее источником. А Вы эту книгу читали? Может, именно поэтому Вы в последнее время так мало пишете? Этот автор достиг всего того, чего пытаетесь достичь Вы, и даже больше, причем без Вашей вымученной натужности. Он заслуженно публикуется в респектабельном лондонском издательстве, в то время как о Ваших опусах забывают спустя месяц. Вы — макулатура, дешевое чтиво, им и останетесь.

Или Вы пытаетесь состряпать из ахинеи Ваших недавних излияний некий миф? Ни на какую истину он даже не намекает. Вам нечего и надеяться достичь ее до тех пор, пока Вы не приблизитесь к итогу итогов, к истоку, единственному в своем роде, к самой тайне всего бытия. Что есть Вселенная, если не величайший из снов, коему приснилось собственное существование? В его сердцевине, каковая одновременно является и самым дальним его пределом, — прибежище творца. Это грозное существо — суть всех снов, и мельком его увидеть можно только посредством сна. Провидческие сны обитателей Вселенной — это фрагменты его природы, и ревнивый владыка оделяет ими не каждого. Способны ли Вы передать хоть что-то из этого своей невыразительной прозой? Конечно же нет! Даже я отшатнулся, издали разглядев это существо, что парит в глубинной тьме, изрекая непостижные тайны, и бессчетными конечностями теребит ткань Вселенной. Может статься, мне удастся передать его суть в последнем своем литературном приношении под названием «Пожиратель снов». Если оно только появится в печати, все Ваши жалкие потуги — и Вас, и Ваших приспешников, — все заслуженно канут в забвение.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

1 ноября 1931 г.

Лавкрот!

Вы до сих пор не нашли моих потерянных шедевров? Самоочевидно, что их пример ничему Вас не научил. Когда я увидел заглавие Вашей последней пачкотни, я еще задумался: а вдруг этот «шепчущий» — на самом деле Ваша бледная версия истины, на которую я ссылался прежде; но эта повесть еще слабее, чем я ожидал от Вас[25]. Я еще и первой страницы не дочитал, как уже понял со всей очевидностью, чем она закончится. В Ваших жалких потугах напугать последних нескольких поклонников Вы вечно надеваете маску художественного вымысла, но даже самые тупые из них давно должны были понять, что за маской ничего нет.

Ваше время кончилось, Лавкрот, если вообще когда-либо было. То-то я позабавился, видя, как Вы поубавили уникальности у фартингспёровского журналишки, перепечатав заново Ваши занудные байки про пса и крыс. У Вас никак совсем воображение иссякло, раз Вам приходится оживлять эти бездушные трупы? А может быть, Вы осознали, что, при всей их выхолощенности, жизни в них все же побольше, чем в Ваших последних опусах?

И который же из них приманил к Вам вашего очередного подхалима, Рупора-Говора?[26] Похоже, он просто жаждет, чтобы мир непременно заметил, как он ссылается в своих собственных писульках на Вашу бредятину. Ваша цель — обмануть читателя, заставив его принять Ваши ребяческие фантазии за истину, или это просто игра, в которую играете Вы и Ваши лизоблюды? Когда бы Вам было дано хоть краем глаза взглянуть на обитателя вечной тьмы, Вы бы не посмели так опошлять свои сны. Вы бы признали, что Вы — всего лишь ничтожнейший из его бессчетных снов. Если бы Вы уловили хоть смутный намек на его природу, Вы бы осознали, что, пытаясь постичь его суть, Вы привлекли к себе его внимание. Как описать в словах это переживание, чтобы подобные Вам смогли его понять? Ощущение такое, будто в мой мозг вживили некий зачаточный орган. Иногда я чувствую, как он оживляется, и тогда понимаю, что за мною наблюдает сознание настолько необъятное и настолько ко мне равнодушное, что пред ним мое существо сжимается до размеров меньше атома. Возможно, такие моменты бесконечно кратки и, однако ж, длятся они целую вечность; и то и другое — постоянное состояние обитателя бесконечности. В такой миг я понимаю, что время — в той же мере иллюзия, что и пространство, и вся материя, составляющая Вселенную. Нет ничего реального, кроме как сны первоисточника, который своими бессчетными членами вцепился в свое творение. Что бы Вы написали, если бы только постигли хотя бы малую долю его природы, Лавкрот? Я так понимаю, Вы ничего больше не сочините. Какое счастье! Что до меня, новых писем от меня не ждите. Вы для меня не больше, чем я — для беспредельного сновидца.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

3 сентября 1933 г.

Ляпкрафт!

Да Вы прямо-таки сами себя превзошли! Кто еще написал бы Вашу повесть про ведьмин дом? Кому еще такое вообще в голову бы пришло?[27] Кто, совершив подобное преступление, под ним подписался бы? Я начинаю думать, что мои последние произведения до Вас и впрямь не дошли. Во всяком случае, не видно, что они чему-то Вас научили; впрочем, то же самое можно сказать и о тех моих произведениях, получение которых Вами подтверждено. Эта Ваша последняя мешанина оскорбляет само понятие сна; подозреваю, даже Ваши льстивые друзья будут тщетно искать, что бы в ней похвалить. Но поскольку все они сочиняют небылицы, они уж всяко что-нибудь да придумают, чтобы Вас утешить. Или Вы настолько малодушны, или настолько бесчестны, что не способны признать свои писательские просчеты даже перед самим собою? На Вашем месте, Ляпкрафт, я бы отказался от борьбы прежде, чем опозориться еще больше. От Вашей банальной, бездарной прозы я содрогаюсь с отвращением, и рот в моем мозгу — тоже.

Оно и впрямь похоже на рот. Точно так же как мимолетные видения, существа, которыми я дразнил Вас, не более чем метафоры, точно так же и это, возможно, смутный намек на реальность. И все равно я то и дело ощущаю, как его влажные губы двигаются внутри моего черепа, а порою чувствую, как язык прощупывает складки моего мозга, пробуя его на вкус. Я все отчетливее осознаю, как его нашептанные секреты просачиваются в плоть моих полушарий. Порою мне приходится смирять неодолимое желание их озвучить, пока я обслуживаю за прилавком местную чернь. Уж не надеетесь ли Вы, что я открою какие-то из этих тайн Вам? Ну уж нет, возможность украсть плоды моих снов Вам больше не представится. Вам недостает храбрости отправиться туда, где странствует мой дух, так что награды Вы недостойны. Пусть Ваш провиденциальный Провиденс обеспечит Вам заслуженный приз.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

24 октября 1935 г.

Лавкраб!

А Вы никак обзавелись новым прихвостнем? Бобби Блоха пишет как несмышленый малолетка[28]. И Дерьмотт ведь тоже довольно юн? Вам, без сомнения, куда проще повлиять на таких, как они. Вы никак теперь требуете от Ваших лизоблюдов, чтобы они не только включали Вашу галиматью в свои опусы, но еще и подражали Вашей неуклюжей прозе? Поостереглись бы Вы считать повесть юного Блохи про «пришельца» такой уж лестной данью[29]. Рассказчик, похоже, только и ищет повода покончить с писателем из Провиденса. Припоминаю, что Фрик Шезлонг тоже изничтожил подобного писателя[30]. Причем у него даже был более веский повод: его вымышленная рука, играющая с мозгом людей, ближе к космической правде, чем вся Ваша слизь, и щупальца, и прочий бред.

А Вам стоит прислушаться к намекам Ваших прихвостней. Вы не у дел, Лавкраб, Вы в тягость даже для Вашей жалкой аудитории. Или Вы не видите, что Ваши друзья считают себя обязанными Вас хвалить? Похоже, воображение Ваше наконец-то иссякло, а Ваше перо, по-видимому, выдавило из себя последние капли. Вы вынуждены откапывать полуразложившиеся трупы историй, которые лучше бы оставить лежать в безымянных могилах. Скрипач Цанн снова просит милостыню, а белая обезьяна отплясывает вместе с ним джигу. Ах да, Вы ведь дали рассказу про обезьяну новое название, в надежде ввести читателя в заблуждение — убедить его, что эта публикация уникальна![31] Сомневаюсь, впрочем, что даже недалекая аудитория Фартингспёра на такое купится. Ничто не сможет закамуфлировать материал настолько невдохновляюще-знакомый, и всем благовониям мира не замаскировать гнилостную вонь.

Вам будет небезынтересно узнать, что один из каналов, посредством которого я приснился в этот мир, перестал функционировать. После него осталось изрядное количество денег и его парный канал — моя мать. И то и другое оказалось мне весьма полезно, избавив меня от необходимости и дальше заниматься прозаичным ремеслом. Моя мать позаботится о доме и в придачу станет выступать моим посредником в посюстороннем мире. Я рад избавиться от докучных покупателей и собратьев-мясников: отсутствие понимания с их стороны уже начинало меня раздражать. Тайны, что звучат у меня в мозгу, должно произнести вслух, но слышать их подобает лишь просвещенным. В этот избранный круг Вы не войдете — и в сладких снах не мечтайте!

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

19 июня 1936 г.

Лавхряк!

Даже не надейтесь выдать мои открытия за свои собственные. Где бы Вы ни опубликовались, я Вас найду. Теперь Вы пытаетесь поразить? Похоже, поразили Вы своих новых читателей исключительно своей неуместностью[32]. Их так же мало впечатлили все эти Ваши щупальца и слизь, как и любую другую публику. Что это Вам в голову взбрело навязывать свои старомодные фантазии сведущей в науке аудитории? Вы уверяете, что из всех издателей Фартингспёр настроен к Вам наиболее благожелательно; Вы, вероятно, нашли себе литературного агента? Не иначе как он нищ и в финансовом и в интеллектуальном плане, раз принимает Вашу писанину. По крайней мере, если я только не ошибаюсь, он Вашу прозу здорово отредактировал, пытаясь хоть как-то ее улучшить. Конечно же, Ваши трусливые подхалимы хором скажут, что Ваша жалкая белиберда становится все лучше и лучше.

Истинный визионер не нуждается в поддержке и не ждет ее. Единственная функция моей матери сводится к тому, чтобы поддерживать порядок в доме и общаться с чернью от моего имени. Как уж она там воспринимает мои суждения, меня не касается, и я не позволю себе раздражаться по этому поводу. Лишь ради того, чтобы она продолжала приносить пользу, я даю себе труд скрывать от нее свои тайны и вместо того делю их с одинокими холмами, если ночь позволяет. Там могу я разглашать истины, что чужие губы постоянно формируют в моем мозгу. Порою все то, что поглотила древность, собирается вокруг меня и внимает моим речениям, а порою за мной наблюдают твари, коим суждено жить на земле, когда грубой черни уже не останется.

Что до Вас, Лавхряк, Вы по-прежнему намерены упрямо марать бумагу, притом что поведать Вам вообще нечего? Пожалуй, стоит показать Вам, как выглядит истинный провидец. Следующий раз, посылая мать за покупками, я велю ей принести мне фотоаппарат. Притом что мозг Ваш скукожится от одного беглого взгляда на источник всех снов, возможно, у Вас достанет духу взглянуть на его человеческое лицо, хотя не думаю, что Вы переживете подобное сравнение. Думаю, Вам никогда больше не захочется смотреться в зеркало.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

12 октября 1936 г.

Лавкрыс!

Вижу, Бобик Гордый бросил изображать храброго варвара. Верно, сны его были такими же жиденькими, как Ваши. Или, может, он задумал подать Вам пример, избавив от себя мир? Долго ли Вы еще будете всем надоедать там, где Вы не нужны? Читатели журнала научной фантастики яснее ясного дали понять, насколько Вы тут нежеланный гость[33]. Что за одержимость заставляет Вас публиковать свою ахинею, если Вы отлично знаете, что вызовете только отвращение? Даже Фартингспёр не в настолько отчаянном положении, чтобы вынужденно распространять Ваши последние ляпсусы. Лавкрыс, Вы — жалкая карикатура на того человека, которым я когда-то пытался стать. Вы обременяете собою литературу — и Ваше бездуховное присутствие отягощает меня и приковывает к земле. Мой мозг ноет при мысли о том, что Вы по-прежнему оскверняете собою мир, и от заявления этого сводит челюсть.

Фотоаппарат при мне, но не думаю, что лаборант, проявляя фотографию, выдержит то, что увидит. Когда мать дома, я не выхожу из комнаты. Я приучил ее оставлять мне еду под дверью, потому что, если она в ужасе сбежит, это доставит мне определенные неудобства. Задернутые шторы отгораживают меня от любопытства грубой черни. В зеркалах я не нуждаюсь — я знаю, что преобразился благодаря снам. Возможно, я начинаю походить на первоисточник, или, осознавая меня, он меня постепенно и поглощает. Возможно, через меня он губами проговаривает себя в мир. Теперь уже рот, зияющий внутри меня, кажется огромным, как космос. Ваша крохотная черепушка не вместит даже представления о нем.

К. Т. Нэш

Тоуд-Плейс, 1

Беркли

Глостершир

Великобритания

18 января 1937 г.

Лавхрюк!

Итак, я Вам снюсь, да? — или Вы настолько обделены снами, что вынуждены писать обо мне. Стало быть, я — скиталец тьмы, я — оболочка, сохраняющая жизнеспособность лишь благодаря присутствию женщины[34]. Пора Вам посмотреть в лицо истине. От моего откровения не сумеет заслониться даже Ваш разум. Клянусь, что Вам недолго осталось закрывать глаза на собственное невежество.

Я вкладываю свою фотографию. Безусловно, отправлять мою мать в фотолабораторию нет никакой нужды: пленку проявить Вы и сами вполне способны. Достанет ли у Вас храбрости посмотреть на лицо из сна или все Ваши сновидения — это фальшивка? Возможно, Вам больше не суждено уснуть в этой жизни, но, если Вам что и приснится, в снах Ваших буду я. И не воображайте, что смерть позволит Вам от меня ускользнуть. Смерть — это только сон, от которого Вы не сумеете пробудиться, потому что он возвратит Вас к первоисточнику. Смерть не меньше, чем жизнь, отразит Ваше ничтожество.

К. Т. Нэш

Это письмо Нэша, по-видимому, было последним. К переписке приложено еще два документа. Во-первых, вырванная из книги страница. В колонтитуле нет названия, и отыскать книгу мне не удалось: это либо сборник якобы правдивых рассказов о Глостершире, либо какая-то общая антология странных историй, в том числе и посвященных данному региону Англии. Того, кто приложил этот лист, по-видимому, заинтересовал нижеследующий абзац на странице 232.

Жители Беркли до сих пор вспоминают ночь великого вопля. 15 марта 1937 года, незадолго до рассвета, многих разбудил звук, который поначалу не удалось опознать. Кто-то решил, что кричит раненое животное; другие сочли его каким-то новым сигналом тревоги. Некоторые признали в нем человеческий голос — но только потому, что расслышали в нем слова или их подобие. И хотя все сходились на том, что крик раздавался от реки, на некотором расстоянии от города, те, что его запомнили, описывают звук как невыносимо громкий и пронзительный. Местной полиции, по-видимому, на месте не случилось, а жители городка выяснять, в чем дело, не решились. В течение всего утра звук якобы набирал силу и мощность. Одна из горожанок вспоминает фразу своей матери, слышавшей тот шум: «Такое было чувство, словно кто-то пытался проорать дыру в самом себе». Спустя несколько часов звук сделался каким-то более рассеянным, будто источник его бесконтрольно увеличился в размерах, а незадолго до полудня окончательно смолк. Впоследствии обыскали и реку, и прилегающие берега, но не нашли никаких следов жертвы.

Во-вторых, в пачке писем обнаружилась фотография. Снимок поблек от времени; да и копирование ему на пользу не пошло. Оригинал настолько тусклый, что кажется смазанным, рассмотреть можно только голову и плечи мужчины в слабо освещенной комнате. Глаза его неестественно расширены, взгляд неподвижен. Я не в состоянии понять, в силу какого изъяна нижняя часть лица так плохо просматривается. Поскольку фотография очень нечеткая, кажется, будто челюсть перекошена и разинута шире, чем такое вообще возможно. Может даже показаться, будто зияющая дыра, размером по меньшей мере с половину лица, ведет в кромешную тьму. Порою это лицо является мне в снах.

Жестокость, дитя доверия

Майкл Циско

Перевод М. Клеветенко

Майкл Циско — автор сборника рассказов «Тайные часы» (Secret Hours, 2007), а также романов «Студент богословия» (The Divinity Student, 1999; удостоен премии Международной гильдии ужаса за лучший дебютный роман), «Тиран» (Tyrant, 2004), «Канон Сан-Венефисио» (The San Veneficio Canon, 2005) и «Предатель» (The Traitor, 2007).

ГРОВЕР

Я наблюдаю.

Муха полирует лапки. Она прилетела из колодца. Колодец кишит мухами. Как всегда после этого. Джулиусу незачем было отвязывать ведро и прятать его в подвале. Я и так помню, что пить оттуда нельзя. После того как там развелись мухи, мне разонравился вкус воды. Теперь там только веревка с петлей болтается.

Я привык пить из колодца, потому что отец не давал мне воды в доме. Они вечно обо мне забывали — я был тихоней даже до того, как совсем перестал разговаривать. Джулиус установил насос, и больше нам не нужна вода из колодца. После папиного ухода.

Трава. Колышется до самого леса. Солнце бьет в глаза. Серый и шершавый сруб колодца. Мухи гудят внизу. Одна садится на мою руку. Сгоняю ее. Тодд сказал, уже скоро. Но мы ведь только что сделали это. Еще одну. Джулиус злится. Лучше бы Тодд просто присматривал за женщинами и не лез к Джулиусу, а то Джулиус сразу начинает орать. И лупит меня без всякого повода.

День обещает быть славным. Возможно, это случится сегодня.

ДЖУЛИУС

— А ты не торопишься, — сказал я, когда Тодд вошел.

Я подготовился к его приходу. Был собран и готов ко всему. Посмотрел на него исподлобья, но он не ответил на взгляд. Что-то новенькое. Обычно он за словом в карман не лезет. Такая непоследовательность выводит меня из себя.

— Где ты был, Тодд?

Он почесал лоб. Я не знал, что и думать. Притворяется?

— Никак приболел, а, Тодд?

Он избегал моего взгляда.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — сказал я, не повышая голоса.

Он потряс головой, словно хотел, чтобы я заткнулся. Не дождется, хотя если это…

— Это оно?

Он задрожал, но подавил дрожь. Сказал, кажется, оно.

— Кажется тебе? — взвился я. Снова притворяется?

Но Тодд сказал, что это оно самое и что он все еще не очухался после видения. Его благородие. Ясновидец хренов.

Затем он посмотрел на меня. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. Тодд не сумел бы притвориться, упражняйся он хоть с утра до вечера.

— Снова?

ТОДД

Слово выпало изо рта, и он прислонился к дверному косяку, словно его стукнули по голове. Взгляд блуждал. От удивления его тупая бледная рожа еще больше вытянулась. Наконец на него посмотрев, я задержал взгляд надолго — это помогало отойти от увиденного там.

Меня накрыло сильнее, чем обычно, когда я возвращался от женщин. Одна, которую Джулиус окрестил Элейн — на самом деле ее звали Кэти или вроде того, — распустила язык, пришлось дать ей по зубам. Затем я напомнил ей, для чего она здесь находится. В таком состоянии я скор на расправу. Джулиус никогда не догадается. Теперь он туда почти не заглядывает. Наверно, стар уже для этих дел.

Пока сам не заметишь — ничего не начнется. Я чувствовал себя хорошо, только кулаки саднили, но потом обнаружил, что привычное ослепление солнцем после темной клетушки с женщинами почему-то никак не проходит. В глазах зарябило. Я с шумом втянул воздух сквозь зубы. Вон оно, начинается. Терпеть не могу падать. Я очень чистоплотен, малейшая грязь мне омерзительна. С трудом устоял на ногах.

Рот наполнился слюной, желудок скрутило. Руки и ноги противно обмякли. И тут я заметил темное пятно — сегодня это была тень, что пролегла между домом и кроной ниссы. И там был знак. Тьма распахнулась и поглотила меня, а после возникли дворцы.

Нам нельзя забывать, что рано или поздно все придет к этому. С прошлого раза минул всего месяц, даже меньше. Джулиус расслабился. Должен признаться, я тоже утратил бдительность. Непростительно.

Мы не готовы. У нас нет девчонки и нет времени, чтобы добыть ее. В прошлый раз мы едва не попались, девчонка решила за себя постоять, и Джулиус вернулся белый как простыня и все чертыхался, ходил и чертыхался, потому что его засекли. Но тогда обошлось. Пока что все тихо.

Все еще таращась на меня, Джулиус спросил — когда? Словно когда-то бывало иначе, словно это я устанавливаю срок между знаком и часом.

— Как обычно, завтра на закате, — буркнул я.

Он стоял разинув рот. И ни единой мысли в голове. Знакомое зрелище.

А впрочем…

Была у него одна мыслишка. Как и у меня. На самом деле мы были готовы, вот в чем суть. У нас были девчонки. Он думал о Клэр. Я — о Рут.

Он думал о Рут.

Мы всегда знали, что такое может случиться, и отец втолковал нам, что тогда делать. Отец говорил, старцы дали нам ясные указания.

ДЖУЛИУС

— А из этих женщин никто не подойдет?

Я понимал, что они не годятся, но вдруг Тодд знает больше, это ведь он присматривает за ними. Он их приводит. И все женщины в его вкусе.

Тодд сузил глаза и спросил, которая из них кажется мне достаточно юной для этого. Так бы взял и запустил лампой ему в башку. Меня затрясло, но я сдержался.

Вся ответственность на мне. Я все подготавливаю. Я старший, и именно я делаю это. Кроме меня, никто из них на это не способен. И ему прекрасно известно, что случится, если я этого не сделаю.

Нельзя пренебречь знаком. Когда мы были мальчишками, отец привел нас туда, где было место старцев, и даже при свете дня оно повергало в ужас. Гровера вывернуло наизнанку. Я единственный вернулся домой на своих ногах, вот почему это поручили мне. А Тодду тогда пришлось долго отлеживаться.

Но когда подходит срок, знак является Тодду. И я, словно раб, вынужден плясать под его дудку и всякий раз начинать все сначала, когда Тодд получит знак.

Я сморщил нос и потер лицо.

Отец говорил, от судьбы не уйдешь.

— Будем тянуть жребий, — сказал я.

Клэр подняла глаза, когда я вошел. Я пересек комнату и взял, что требовалось. Она не сводила с меня глаз. Я велел ей вернуться к чтению.

ТОДД

Джулиус принес открытую коробку из-под сигар и поставил ее на стол рядом со мной. Я сидел у окна, глядя на Гровера, который валялся на траве, словно мешок с картошкой. Красные и черные шашки лежали вперемешку, и перед началом Джулиус мне это показал. Я молча кивнул, и от мысли о том, что предстоит, у меня пересохло во рту, а руки похолодели.

Стоя рядом со мной, Джулиус закрыл коробку и встряхнул ее. Наверху было душно, и я видел, как пот стекает по его бугорчатому лбу. От него воняло. Заставляет нас содержать дом в идеальном порядке, а сам не удосужится помыться. Весь дом провонял Джулиусом.

Он отодвинул кресло, рухнул в него и поставил коробку на полку под столом, чтобы мы оба могли до нее дотянуться, но никто из нас ее не видел.

Мы буравили друг друга взглядом. Джулиус сказал: сначала разыграем очередность. Мне досталась красная. Цвет прожигал ладонь. Тот самый особый оттенок красного. Мы вернули шашки в коробку и снова ее встряхнули: вместе, вслепую. Затем положили руки на стол. Я подумал о Рут в лесу, но тут же прогнал эту мысль.

Черная.

Ты лежишь в темноте и ждешь.

Сперва тебе кажется, будто через комнату протянулась рука. Предплечье. Хотя никакая это не рука, просто похоже на руку, вот и сравниваешь. Это длится миг. Затем, спустя какое-то время, темнота и покой открываются там, где была рука. Не знаю, что видят другие, я вижу только тусклый свет. Долгое время ничего не происходит, но вдруг что-то мелькает там и тут, стремительное, словно взмах ресниц. Тут главное — не задавать вопросов, впрочем, это несложно. И постепенно в темноте проступают дворцы, пять или больше, дворцы, сотканные из света, парят в воздухе, словно клочья тумана. Сизого, как дым от сигарет, а свет белый с золотым. Дворцы свисают сверху, словно канделябры. Из ниоткуда. Мы лежим каждый в своей комнате, а после проходим сквозь стены. Думаю, женщины тоже с нами, в полном молчании скользят по нашим дворцам. Это наша красота. Мы унаследовали ее от отца, а он — от тех, кто был до него.

ДЖУЛИУС

Тодд сидел напротив меня, белый как простыня. Строил эту свою кошачью морду. Клянусь, если услышу, как он внизу перебирает шашки, если он хоть на секунду промедлит с выбором, протяну руку через стол и вобью кадык ему в глотку.

Черная.

Грязный мошенник…

Я наклонился и вытащил еще одну. Еле удержал, так и норовила выскользнуть из пальцев. И с силой хлопнул об стол. Черная.

Тодд занервничал. Я был спокоен.

Я не собирался проигрывать.

Он вытянул черную.

Должно быть, от встряски черные легли рядом. Интересно, сколько их там всего?

Мой ход. Черная.

Тодд медлил. Потер ладони, ногти чистые, отполированные.

Ты проиграешь, помяни мое слово.

Он сделал свой ход.

Я встал и смахнул шашки в ящик.

— Красный означает Рут, — сказал я.

И вышел, оставив его одного.

ГРОВЕР

Джулиус спросил, где Тодд, и я показал туда, где Тодд ждал Рут на веранде. Джулиус фыркнул и вернулся в свой кабинет, готовиться.

Обычно Джулиус добывал девчонку и притаскивал ее сюда, а Тодд связывал ей ноги, не то удерет. Затем отводил ее к другим, но держал отдельно, чтобы не перепутать. Тодду что, ведь самое главное Джулиус делал сам. И все выходило шито-крыто, соседей-то у нас нет. Тодд получит знак, а она уже наготове. Никто не знает, когда появится знак, поэтому девчонка всегда должна быть под рукой. А сегодня вышла промашка, потому что мы сделали это совсем недавно. Джулиусу пока нельзя высовываться, вся округа начеку. А Тодд говорит, надо сделать это сегодня ночью.

Прошлая девчонка была чернокожей. Джулиус сказал, это не имеет значения. Еще он сказал, что никому нет дела до черной. Она прожила у нас три месяца. Я видел ее от силы раза два. Тодд получил знак, и в следующую ночь пришел ее черед. Она так испугалась, что даже не пикнула. Джулиус сделал это. Он позвал нас, когда пришло время привести ее. Начал без нас, не любит, когда мы смотрим. Ни с кем не хочет делиться знанием.

Тодд знает про срок, Джулиус делает это, но только я способен пометить девчонку правильно. Так повелось с тех пор, как отец забрал нас на первую ферму. Джулиус говорит, от этого я такой заторможенный. Он вскрывает девчонку, раздвигает края надреза и велит мне поставить метку. Это нелегко, сердце трепыхается, нельзя промазать. Но я всегда справляюсь, потому что уже наловчился. Затем Джулиус хватает его, отсекает и вытаскивает наружу. Он мокрый с головы до пят, потому что они еще долго брызжут кровью. Подходит Тодд с чашей, и Джулиус кладет его в чашу, затем они поджигают его, оно горит и пахнет свиными ребрышками, все заволакивает дымом, и тут приходят они, забираются внутрь девчонки, и после того мы вольны вступить в наши дворцы.

Метка всегда разная. Я просто рисую ее не вдумываясь. Вижу и рисую. Я пытался нарисовать метку на себе, но было только щекотно от кисточки, и я ничего не видел. Думаю, так нам суждено. Я стараюсь не щекотать сердца девчонок без нужды.

ТОДД

Клэр спустилась и расставила тарелки для ужина. Днем Джулиус держит ее на чердаке, не хочет, чтобы она пересекалась с Рут. Он никогда не выпускает ее на улицу и заставляет читать с утра до вечера одни и те же книги. Разрешает наряжаться в платье перед тем, как спуститься к трапезе. Иногда, чтобы похвастаться, ставит ее у стола и заставляет спрягать глаголы жалким, тоненьким голоском.

Я предоставил Рут самой себе, ничему ее не учил. Не следил за ней, только за ним. Он никогда не простил мне, что я его в тот раз опередил.

Она совсем не похожа на Лорейн. Рут не было года, когда Лорейн видела ее в последний раз, и время изменило ее. Я из кожи вон лез, чтобы отослать ее, нанял Амелию, чтобы отвезла ее домой на поезде, пока я буду в отлучке. Джулиус сразу положил глаз на Амелию, как только увидел ее входящей в дом с ребенком на руках. Могу поспорить, она забрюхатела еще до того, как я вернулся.

Я вышел на веранду, чтобы встретить Рут, и она шла по высокой траве, и трава пламенела в закатных лучах. Она была спокойна — весь день провела в одиночестве. Я взял ее за руку и отвел к столу.

ДЖУЛИУС

Они снаружи. Времени хватает на один быстрый взгляд. Гровер на сей раз стоит чуть спереди, а между ним и Тоддом — малютка Рут. Их руки лежат у нее на плечах.

Перехожу ко второй части. Я не должен останавливаться, не должен забывать, как делал отец. А он делал так, как делали старцы. Они явили мне свою мудрость через него. Я должен выверить каждый вдох. Ни секунды промедления. Даже для того, чтобы перевести дыхание. Каждое слово — в свой черед. Они словно подтягивают меня на длинной веревке. Они далеко, но я ощущаю их движение. Они слышат меня. И это выступает на свет.

Я завершаю эту часть и жду. Воздуха не хватает, пот струится по вискам. В храме душно, как в могиле. Они позовут Тодда и Гровера.

Теперь запах. Никогда мне к нему не привыкнуть.

Я начинаю читать. Они медлят с появлением, но я не имею права сбиться. Закрываю глаза и слышу, как они шаркают. Я во тьме, дворцы сияют, и я плыву к ним, к спокойным островам посреди темного озера. Лицо озаряет золотое свечение, я открываю глаза и оборачиваюсь, когда Тодд бросает ее на камень, ее волосы разлетаются — и я встречаюсь глазами с Клэр.

ТОДД

Он должен продолжать, не имеет права запнуться. Сам понимает, что тогда случится.

Ты единственный, кто делает это, Джулиус.

Вот и хорошо.

Просто не останавливайся.

Я не боюсь Джулиуса. Без меня он прозевает знак, и нам хорошо известно, что случится, если знак будет явлен, а мы не сделаем того, что должно.

Этот золотистый свет везде. Я чувствую, как их жажда сливается с его ненавистью в холодном неумолимом потоке.

Время пришло.

Он смотрит на нее сверху вниз. Его глаза в тени.

Я разрываю на ней платье, обнажая тощую грудку. Она не издает ни звука, просто смотрит в глаза своему отцу.

Чтобы взломать замок, много ума не надо, Джулиус.

Младшие демоны

Норман Партридж

Перевод А. Питчер

Норман Партридж — автор сборников «Мистер Лис и другие дикие сказки» (Mr. Fox and Other Feral Tales, 1992), «Дурные намерения» (Bad Intentions, 1996), «Человек с кулаками из колючей проволоки» (The Man with the Barbed Wire Fists, 2001) и романов в жанре хоррор «Погружаясь в темноту» (Slippin’ into Darkness, 1994), «Безумные мечты» (Wildest Dreams, 1998), «Зловещая мольба» (Wicked Prayer, 2000) и «Темная жатва» (Dark Harvest, 2007). Он также автор детективных романов «Прилив Сагуаро» (Saguaro Riptide, 1997) и «Десятиунциевая сиеста» (The Ten-Ounce Siesta, 1998) и редактор антологии «Оно явилось из летнего кинотеатра» (It Came from the Drive-In, 2004).

На кладбище смеялись дети.

Они вскрыли еще один гроб.

Пустили в ход топоры. И ножи.

Я сидел в своем шерифском пикапе, припаркованном под ивой. Передо мной завесой колыхались зеленые веревки листвы, но смеха они не заглушали. Поднимаясь из долины к вершине холма, смех нес с собой и другие звуки: лопаты с хрустом впивались в утоптанную землю, топоры крушили крышки гробов, ножи скребли по костям, срезая плоть. Но смех был хуже всего. Он выплескивался изо ртов с заточенными зубами, прогрызал себе путь на вершину холма и пытался содрать задубевшую шкуру с моих позвонков.

Я не усидел на месте. Вытащил из кузова канистру бензина. Вставил полную обойму в пистолет сорок пятого калибра — оружие моего погибшего помощника, — сунул пару запасных в один из подсумков на поясном ремне. До отказа набил магазин помпового ружья, дослал патрон в патронник.

И пошел прогуляться.

Пять месяцев назад мы с Роем Барнсом, помощником шерифа, стояли на 14-м шоссе. Кроме нас, тут были и другие. По большей части мертвые. Или что-то в этом роде.

В руках я держал то же самое ружье. Ствол нагрелся. Мой помощник сжимал пистолет, из дула ленточкой вился едкий дымок. Вдыхать эту вонь неприятно, но выбора у нас не было.

Барнс перезарядил оружие. Я тоже. Июньское солнце опускалось за деревья, но его косые лучи в просветах между стволами были яркими, как полуденные. Свет пронзал и черный дым, что валил из двигателя «крайслера»-седана, и белый парок, что поднимался от груды горячего асфальта, которую бригада дорожников высыпала из кузова грузовика.

Я перевел взгляд на смятый «крайслер». Похоже, с него все и началось. Минут пятнадцать-двадцать назад черный автомобиль врезался в старый дуб у развилки. Может быть, водитель задремал и очнулся как раз вовремя, чтобы не задеть сигнальщика дорожников. Но слишком сильно крутанул руль и слишком поздно надавил на тормоза. Ну и — привет, дерево! Прощай, жизнь.

Может, все так и случилось. А может, и нет. Это уже потом Барнс пытался вникнуть в подробности аварии, но, в сущности, особого значения они не имели. Имело значение лишь то, что водителем седана был тип, похожий на утопленника со дна стоячего пруда. И то, что после аварии из багажника «крайслера» вырвалось нечто. Размером с гризли, но не медведь. На медведя тварь ничуть не походила. Ну, только если вывернуть медведя наизнанку.

Как бы там ни было, это освежеванное чудище оказалось бойким не на шутку. Монстр раззявил громадную пасть и, ухватив парня весом фунтов за двести, одним движением пропихнул и руки, и ноги, и туловище в глотку, утыканную острыми как бритва зубами. Всосал беднягу прямо в брюхо, перевитое синюшными жилами и болтавшееся под ребрами, будто мешок кладбищенского вора, а потом, волоча это самое брюхо по свежему асфальту, погнался за остальными. Плюясь кровавыми ошметками плоти, монстр расшвыривал рабочих по горячему дорожному полотну — кого оставлял в живых, кого затаптывал, будто кудахчущих кур, живьем брошенных на раскаленную сковороду.

Он убил уже четверых, когда подъехали мы с Роем Барнсом, только-только разобравшись с мелким ДТП на объездной дороге в паре миль от шоссе. Мое ружье и пистолет заместителя оставили от чудовища багровое месиво, посреди которого лежал труп, выскользнувший из простреленного брюха. О дорожниках и говорить было почти нечего. Кто погиб, как тот бедолага, что угодил в брюхо монстра, кто стонал с перемазанным кровью лицом, кто стремглав бежал к городу. Мне тогда было не до них.

— Что это, шериф? — спросил Барнс.

— Не знаю.

— Мы его насмерть пристрелили?

— Тоже не знаю. Но лучше к нему не соваться.

Мы отошли. Остались только солнечные лучи, косо скользившие между стволами, пар от горячего асфальта и дым из разбитого «крайслера». Свет прорезал завитки дыма, низко стелившиеся над трупом чудовища, будто нечто, прикрываясь ими, хотело отгрызть от мира кусок дорожного полотна и все остальное.

— Меня чего-то мутит, — сказал Барнс.

— Терпи, Рой.

Я схватил его за плечо, повернул лицом к себе. Совсем еще молоденький парнишка, до этого случая ни разу не доставал ствол из кобуры во время дежурства. Сам я служу вот уже пятнадцать лет, но, по правде сказать, такого не увидишь и за сто лет службы. И мы оба понимали, что этим не ограничится. Ну, что видели — то видели, что сделано — то сделано, теперь надо разбираться с тем, что осталось.

Значит, надо осмотреть «крайслер». Я навел на автомобиль ружье, целясь в дверь водителя, и мы подошли поближе. От удара водитель впечатался головой в руль. Лицо в потеках черной крови, остро заточенные зубы насквозь прокусили бледные губы, ошметки которых свисали с десен, как рыбьи потроха. А по всему лицу процарапаны слова — где лиловыми рубцами шрамов, где свежими алыми порезами. Ни одного из этих слов я не знал. И не понимал, к чему они.

— Боже мой, — сказал Барнс. — Ты посмотри…

— Рой, проверь заднее сиденье.

Барнс проверил. Там обнаружились вещи. Какие-то лохмотья. Несколько пар наручников. Веревки с вплетенными в них рыболовными крючками. Кованый трезубец. И картонная коробка с книгами.

Мой заместитель вытащил один томик. Старый. В кожаном переплете. Барнс раскрыл книгу, и она развалилась у него в руках. Хрупкие страницы разлетелись по дороге.

В открытом багажнике что-то зашуршало. Я оттолкнул Роя и, не глядя, выстрелил в упор. Рвануло запасное колесо. В дальнем углу багажника, среди лохмотьев, скреблась когтистая лапа. Я снова выстрелил. Когти, клацнув, сложились, и тварь под лохмотьями больше не шевелилась.

Стволом ружья я разгреб лохмотья. Под ними обнаружились два трупа — детские, на куче окровавленного тряпья. Оба в наручниках. Из прогрызенного живота одного и выбралась убитая мной тварь. У нее была длинная морда с волчьим оскалом и хвост, как десяток сплетенных в косички змей. Я закрыл багажник и передернул затвор. Посмотрел на автомобиль, ожидая очередного подвоха, но больше ничего не произошло.

А вот у меня за спиной… Ну, вот там и началось.

Дорожные рабочие пришли в себя.

Ботинки зашаркали по горячему асфальту.

В руках рабочие сжимали ломы и кувалды, а у одного даже было мачете.

Они надвигались на нас с лицами, перемазанными кровью, и смеялись, как дети.

Дети на кладбище больше не смеялись.

Столпившись у раскопанной могилы, они пожирали труп.

Как обычно, меня заметили только через несколько секунд. Мозг запоздало дал сигнал телу, и первый противник двинулся на меня с топором. Я нажал на спусковой крючок, выстрел вдребезги разнес позвоночник, и тело, переломившись, кусками повалилось наземь. Девицу я подстрелил издалека, и разброс дроби вышел изрядный. Платье усыпали горошины темной крови, выступившей из сотен ранок. Она взвизгнула и бросилась наутек.

Третий кровомордый использовал этот момент для атаки. Он ринулся на меня с неожиданной прытью и, ловко увернувшись от первого выстрела, быстро сократил дистанцию. Я выстрелил уже почти в упор. Разнес ему голову. На том все и кончилось.

Ну это я так решил. За мной зашелестела высокая трава, не кошенная месяцев пять. Я резко обернулся, но босоногая девчонка уже занесла нож для удара. Клинок, серебристо мелькнув в воздухе, пропорол ткань куртки и рассек мне правое предплечье. Поворот запястья — и она сделала еще один выпад, но тут уж я подсуетился и врезал ей в лоб прикладом. Череп лопнул, как волдырь, и девчонка рухнула на землю, ударившись затылком о могильную плиту.

Уф, проехали. Я глубоко вдохнул, задержал дыхание. Рукав куртки пропитался кровью, хлынувшей из раны. Через пару секунд я сообразил, что надо бы отложить ружье и перетянуть руку ремнем. Что я и сделал, натуго закрепив импровизированный жгут. Надо было еще дойти до пикапа, а потом где-нибудь в безопасном месте заняться раной. Пикап стоял недалеко, но по крутому склону подниматься тяжело. Учащенное сердцебиение быстрее погонит кровь по жилам, а лишняя кровопотеря была мне ни к чему.

Но сперва следовало довершить начатое. Я поудобнее перехватил ружье и пошел к разрытой могиле. Роса на высокой траве еще не высохла под жаркими солнечными лучами. Переступая через труп, я обнаружил, что у меня промокли ботинки. Это расстроило меня больше, чем смерть ребенка.

Ее труп лежал в высокой траве, став лишь обителью слов, вырезанных на лице тем самым ножом, которым девчонка разделывала покойников и которым хотела прикончить меня. Все, что от нее осталось, — предсмертный оскал и мертвые глаза, глядящие на солнце, точнее, ни на что не глядящие. Вот и для меня она была ничем — в смерти все они становились ничем. И не важно, что они с собой творили ножами и напильниками, не важно, что они делали с теми, кого убивали, или с теми, кого выкапывали из могил. Они были ничем, и думать о них было незачем.

Потому что и без них проблем хватало. К примеру, те твари, что заражали детей, плюясь кровью. Иногда они вылезали из могил. Иногда — из багажников, из мясных складов, из моргов. В общем, они всегда зарождались в трупах, а трупов сейчас было много.

В развороченной могиле ничего необычного не оказалось — обглоданные кости и багровые шматы плоти. Лежали без движения. Хорошо. Я занялся делом. Свалил трупы кровомордых в могилу, сходил в тополиную рощу на склоне горы у кладбища за канистрой бензина, которую захватил с собой из пикапа. Вылил бензин в яму, швырнул туда же канистру — лень таскать ее за собой, да еще с раненой рукой.

Чиркнул спичкой и разжал пальцы.

В яме полыхнуло, огонь с ревом разгорелся.

Заскворчал жир. Я отвернулся. В долине уже слышались новые звуки. Глухой, хриплый рык. В леске у похоронного бюро трещали ветки. Между стволами протискивалась какая-то огромная тварь, — судя по всему, три моих выстрела ее не испугали.

Встречаться с ней не хотелось.

Я поспешно скрылся в тополиной роще.

Барнс жил в перестроенной сторожке лесничего на дальнем берегу озера. Другого жилья поблизости не было, и я уже несколько месяцев сюда не заглядывал. В доме Барнса остались кое-какие медикаменты — ими мы разжились в местной больнице. Если повезет, их никто не тронул.

Грунтовая дорога, ведущая к дому Роя, густо поросла сорной травой. Значит, сюда никто не приходил. Разумеется, колеса пикапа проложат колею в сорняках, но ничего другого не оставалось. Рану надо было обработать, и чем скорее, тем лучше. Придется рискнуть. Рискуешь всем и всегда, где больше, где меньше. О мелких рисках обычно не беспокоишься.

Я свернул с шоссе. Грунтовка была в колдобинах, поэтому я ехал медленно. Раненую руку дергало каждый раз, когда колесо попадало в яму. Наконец я припарковался у восточной стены сторожки. Ступени крыльца заскрипели под шагами. Взяв на изготовку пистолет Барнса, я вошел в дом.

За прошедшие месяцы внутри ничего не изменилось. Заляпанная кровью куртка Барнса висела на крючке у двери. Его очки лежали на журнальном столике. Рядом с чашкой недопитого кофе, покрытого слоем плесени. Все это меня не интересовало. Мне нужен был шкафчик в ванной, дальше по коридору.

Отлично. Все медикаменты на месте. Я разделся до пояса, промыл нож физраствором из пакета для внутривенного вливания, как мог, остановил кровь. Порез оказался неглубоким, могло быть и хуже. Я зашил его изогнутой хирургической иглой, перевязал и принял двойную дозу антибиотиков. Потом вспомнил о промокших ботинках. Присел на крышку унитаза и рассмеялся — тоже мне, нашел, о чем беспокоиться. В спальне первого этажа, где я жил летом, обнаружилась пара «вольверинов». Я переобулся в сухое.

На кухне я открыл жестянку чили с мясом, отыскал ложку и вышел на старый причал. За сторожкой виднелись проржавевшие качели, установленные кем-то из прошлых владельцев, и песочница. Барнс не был женат, детская площадка ему была ни к чему, но сносить ее он не стал. Да и зачем? Работы много, а толку никакого.

Я ненадолго остановился, всматриваясь в тени под качелями. Причал был узкий и шаткий. Рядом с ним стоял лодочный домик. Я прошел мимо лодочного домика, уселся на край причала. Жевал холодные консервы. Налетел ветерок, зашептались камыши. По небу пролетела гусиная стая. На юг. Солнце зашло. Опустились сумерки.

Было тихо. Мне это нравилось. С Барнсом, бывало, тишины не дождешься. Уж очень он был любопытным. Любил поговорить о том о сем, особенно о том, чего не мог понять. Например, о монстрах, выползающих из трупов. Барнс называл их младшими демонами. Вычитал это в одной из книг, найденных в искореженном «крайслере». У него были свои соображения по поводу монстров. Летом он постоянно излагал мне эти соображения, но я в дискуссию не вступал. Меня от разговоров корежило. И от Барнсовых соображений тоже… Все эти «а может», «а что, если». Барнс только о них и говорил.

Меня волновали вещи попроще. Из тех, что всем понятны. Которые не надо обсуждать. К примеру, как бы проснуться прежде, чем зубастая тварь заглотит меня целиком. Или как бы не кончились патроны. Или как увернуться от кровавого плевка, чтобы потом не захотелось точить зубы напильником и жрать покойников, отрытых на кладбище. Вот что волновало меня тем летом, да и сейчас тоже, после того как кровомордая дурища пырнула мне в бок грязным ножом.

Я доел чили. Уже стемнело. И похолодало. Чувствовалось приближение зимы. Я швырнул пустую жестянку в озеро и пошел к дому. В лиловых сумерках еще виднелись четкие очертания сторожки. В каминную трубу влетели две птицы. Я бы их не заметил, если бы как раз тогда не посмотрел на дом. Я покачал головой. Надо же, октябрь, а птицы вьют гнезда. Нет, точно, мир сошел с ума.

Я уселся на диван, раздумывая, не разжечь ли огонь в камине. Птиц было не жалко — нечего гнездиться в дымоходах. На причале я продрог, а у стоянки была сложена поленница дубовых дров. Если развести огонь, минут за двадцать согреюсь. Но я устал, раненую руку дергало, будто в ней билось еще одно сердце. А вдруг швы разойдутся, если я поволоку вязанку дров? Лучше вздремнуть.

Я принял щедрую дозу обезболивающих — больше, чем следовало, — запил их глотком «Джека Дэниелса». Темнота обступила меня со всех сторон. Спальня, которую я занимал летом, была на первом этаже. Не самое безопасное место, если в ночи что-нибудь заберется в дом. Вдобавок я таблеток наглотался, в голове туман. Нет, на втором этаже лучше.

Там была только одна комната — большая, типа чердака.

Барнсова спальня. На стене — пятна его крови.

Мне было все равно. Я взял ружье. Поднялся по лестнице.

Говорю же, устал.

А в темноте крови не видно.

Поначалу мы с Роем обосновались в шерифском управлении — недавно построенном и хорошо укрепленном. А когда связь окончательно прервалась и весь мир полетел к чертям, мы решили, что пора отсюда линять. И стали подыскивать новое место.

Ко мне домой соваться не стоило. Я жил в центре города. А от города лучше держаться подальше. Слишком много углов, слишком много высоких заборов. Если там засесть, то никаких патронов не хватит. И себя не обезопасишь. Поэтому я спалил дом. Я им никогда не дорожил. Дом как дом, но все же он был моим, и мне не хотелось, чтобы кто-то другой рылся в моих вещах. На пожарище я больше не возвращался.

А Барнс жил на отшибе. Это и определило наш выбор. Во всяком случае, там я мог поспать. Урывками, сами понимаете. В древней сторожке все время что-то потрескивало и скрипело, а вокруг были густые заросли. Но чутко спящий человек — вроде меня — сразу услышит, если кто-то подкрадется.

В ту ночь в Барнсовой спальне я слышал все шорохи. Глаз не сомкнул. Наверное, рана спать не давала или смесь болеутоляющих с вискарем. В общем, так и проворочался всю ночь. Окно было чуть приоткрыто, ветер врывался в щелку, холодный, как нож босоногой девчонки. Где-то в доме что-то поскребывало, будто ножом, — наверное, птицы возились в дымоходе, строили гнездо.

Снаружи качели на ржавых цепях лязгали и скрипели под ветром. Пустые сиденья качались туда-сюда над холодным белым песком.

Спустя пару месяцев Барнс и вовсе одурел. Мы разжились припасами в коттеджах на другом берегу озера, из тех, что принадлежали приезжим с юга. И даже пару раз выбирались в город, когда все чуть поутихло. Натаскали в сторожку все необходимое. Если поблизости появлялась какая-то тварь, мы ее убивали. Но в общем держались наособицу.

Барнс все не унимался. Ему не давали покоя книги, найденные в разбитом «крайслере». Он целыми днями читал эти проклятые книги. Надеялся отыскать в них ответы. Не знаю. Если там ответы и были, то произносить их вслух — язык сломаешь. Это я сразу понял.

Барнса это не останавливало. Он читал и перечитывал эти книги от корки до корки, делал какие-то заметки о младших демонах, рылся в словарях и справочниках из библиотеки. А потом снова принялся за чтение. Надоело мне целыми днями смотреть, как он сидит, нацепив очки на нос и уткнувшись в книгу. Я даже запах его кофе больше терпеть не мог. Поэтому решил чем-то еще заняться. Возился в сторожке, чинил что-то. Спилил бензопилой пару дубов, наколол дров. Сложил поленницу на просушку, поближе к краю участка, чтобы, если вдруг что, было где укрыться для защиты периметра. А с другой стороны участка расставил ловушки, но проверял их все реже и теперь уже плохо помнил, где именно они стоят. Обычно такое случалось, когда я пытался работать, а думал о своем. Или о Барнсовых «а может» и «а что, если».

Иногда я пугался. Слышал непонятный шум. Или мне что-то чудилось. Я шарахался от теней. А иногда воображал себе нечто зловещее так ясно, что почти его видел. Нет, я понимал, что этого лучше не делать. И вообще это не нормально. В конце концов я нашел себе другое занятие, которое отвлекало от дурацких мыслей.

Я начал бродить по окрестностям. В одиночку. Иногда наталкивался на стайку кровомордых. Иногда — на демона. Или на парочку. Они часто появлялись парами. К счастью, в стаю твари не сбивались. С двумя я еще справлялся, да и то с трудом. А вот если больше…

И все это я узнал самостоятельно. А не из дурацких книжонок. Я читал не книги, а самих тварей. Осторожно изучал их повадки. Охотился на них с ружьем, выстрелами разносил в клочья. Так и выучился — читая повести, написанные на крови и костях, или слушая рассказы ветра, несущего горечь и тени, что падали где не следует.

И знаете что? Оказалось, что демоны не особо отличаются от нас. Нет, правда. Об этом даже раздумывать не приходилось, потому что под слоем внешнего лоска эти твари были такими же звеньями пищевой цепочки, как и мы с вами. Они хватали, что им надо и когда надо, а еще следили, чтобы те, кто под ними, сидели смирно и не дергались.

Был ли кто-нибудь над ними, я не видел.

И надеюсь, что не увижу.

Вот как увижу, так и начну волноваться.

К августу тварей стало меньше. Может быть, потому, что мир постепенно приходил в норму. А может быть, моими усилиями в нашей округе из пищевой цепочки выпало пару звеньев.

К тому времени я убил штук пятнадцать. Или двадцать. А однажды, в грозу, у заброшенного амбара в долине выследил минотавра с копытами и змеиными дредами. Проклятый монстр напал первым и чуть не пропорол мне живот черными рогами, но я изловчился всадить ему вилы в горло. А на водоочистном заводе мне попался гигантский червяк с десятком пастей-присосок; я его сжег. Под трибунами школьного стадиона обосновалась пара пауков с крысиными мордами; я едва не увяз в паутине, натянутой поперек бетонного туннеля. Ну они там и подохли, вывалив кишки из толстых брюх. В десятке паутинных коконов по углам слабо трепыхались кровомордые, из которых пауки высосали почти все соки. Я ушел, оставив их висеть в темноте, и вслед мне неслись жуткие вопли, будто кого-то страшно пытали.

В общем, я делал свое дело.

И свое дело, и много чего еще.

Иногда приходилось непросто. К примеру, когда встречаешь кого-нибудь из уцелевших. Как увидят, что у меня и пикап, и ружье и что я не умираю с голодухи, так и начинают интересоваться. Лезут в душу с расспросами или изводят отчаянными мольбами о помощи. Мне это не нравится. Если честно, меня от этого мутит. Как начнут говорить, так мне сразу хочется их слова им же в глотки и затолкнуть.

Иногда они понимают намек, затыкаются и уходят. А иногда нет. В таких случаях мне приходится объяснять. Убедительно. Другого выбора все равно не остается, да и не в этом дело. Если на тебя наседают, дай отпор. Так уж мир устроен — что с демонами, что без них.

Однажды, под конец сентября, Барнс отлип от кресла и отправился к разбитому «крайслеру». Дурацкие книги взял с собой. Я прямо онемел от изумления.

Как ни странно, к вечеру он вернулся в сторожку. Книги тоже принес. И потом целую неделю зудел, уговаривал меня сходить с ним еще раз. Мол, надо его прикрыть, пока он там будет что-то проверять. Я хотел было напомнить, что пока он тут себе задницу отсиживал, я по округе шастал без прикрытия, но все-таки смолчал. В конце концов он меня уболтал. Точно не скажу, почему я согласился, — наверное, решил, что, может быть, после этого Барнс все-таки уяснит, что теперь и как.

В тот день солнца не было. Во всяком случае, так казалось. И неба тоже. Густой туман висел над озером и над дорогами в долине, делая их похожими на пересохшие русла рек. Пикап пробивался сквозь туман, шины шелестели по мокрому асфальту, галогенные фары рассекали белесую мглу и пятна мрака среди деревьев.

Я всматривался в пятна мрака, но ничего подозрительного в них не замечал. А вот в кабине пикапа было слишком тихо. Мы с Барнсом не разговаривали. Обычно я бы только радовался, но не в тот день. Тишина меня напрягала. Ладони, сжимавшие руль, вспотели. Не знаю почему. И так продолжалось до тех пор, пока мы не вышли из пикапа на 14-е шоссе.

На этом участке дороги ничего не изменилось. На асфальте по-прежнему валялись трупы: дорожники и тварь, похожая на медведя, которая заглотила одного работника живьем. Видно было, что их глодали стервятники, крысы и прочие зверюшки, а летняя жара вплавила трупы в асфальт, да так, что их теперь оттуда не отскрести. Впрочем, до мертвецов никому дела не было.

Даже Барнсу. Он направился прямиком к «крайслеру» и вытащил из-за руля труп водителя. Тело повалилось на дорогу, как охапка хвороста. Видок был тот еще. Вороны исклевали ему лицо, оборвали губы, похожие на рыбьи потроха. На продубленной солнцем коже лица все еще виднелись шрамы выцарапанных слов, но теперь их испещряли дырочки от клювов, словно вороны пытались дополнить слова многоточиями.

Барнс схватил мистера Рыбьи Потроха за галстук и выволок на дорогу, туда, где должна была проходить разделительная полоса.

— Готов? — спросил он.

— К чему?

— Если я все рассчитал верно, то через пару минут вселенная присядет на корточки и отгрызет кусок. Здоровенный такой кусок яблока — начиная вот с этого и заканчивая всеми остальными.

— Это в книгах так написано?

— Ага, — сказал Барнс. — И много еще чего.

Ответа я не понял, но заткнулся. И стал на страже.

Мистер Рыбьи Потроха лежал, свернувшись приплюснутым клубком. Барнс вытащил из кожаного чехла нож для свежевания кожи и начал разрезать одежду на трупе. Я понятия не имел, зачем это ему. Через минуту голый труп оскалился на нас заточенными зубами на безгубом лице.

Барнс опустился на колени и начал читать.

Сначала по книге. Потом по коже мистера Рыбьи Потроха.

Слова звучали, как измельчитель отходов, запущенный в обратную сторону. Я не понимал ни единого. Вначале Барнс тихо шептал в туман, потом заговорил все громче и громче. А потом начал выкрикивать слова, вопить и визжать, будто проповедник из преисподней. За четверть мили было слышно.

У меня заколотилось сердце. Я всматривался в туман, который становился все гуще. Ничего не разглядеть. Даже вплавленных в асфальт трупов не видно. Только я, Барнс и мистер Рыбьи Потроха, тесным кружком посреди 14-го шоссе.

Сердце кузнечным молотом бухало в груди, не успевая за гулкими ударами слов и слогов. Я попытался успокоиться, убеждал себя, что это все из-за проклятого тумана. Я не знал, что он скрывает. Может быть, в двадцати шагах от меня стоит вывернутый наизнанку гризли, а мне и невдомек. А может, там затаился восьминогий крысомордый паук, а я его не увижу, пока он мне голову не откусит. Даже если бы на меня несся минотавр со змеиными дредами, я бы не услышал топота копыт… Барнс орал так, что закладывало уши. Его голос разносил по долине слова, записанные в книгах, и слова, вырезанные на коже трупа, а я стоял в тумане, будто слепой, чувствуя, как они переполняют наш маленький мир, и на секунду осознал, каково было кровомордым в паутинных коконах.

А потом все стихло. Барнс закончил читать.

— Погоди, — сказал он. — Минуточку.

Я подождал. Мой заместитель отошел к «крайслеру» и пропал из виду. Слышно было, как он роется в машине. Потом по асфальту прошуршали его шаги, и он снова возник из тумана. Опустился на колени, занес над головой руки с зажатым в них кованым трезубцем, тем самым, который мы нашли в день аварии, и с размаху вонзил его в грудь мистеру Рыбьи Потроха.

Выцарапанные слова рассыпались в пыль, сухие кости проломились, и над трупом повисла жуткая вонь. Я стоял и ждал. Труп не двигался. А чего еще ждать, я не знал. Там, в тумане, могло прятаться что угодно. И напасть на нас. Прямо на нас. А мы его и не увидим. Я стоял с ружьем в руках, не понимая, куда целиться. Куда угодно. Только лучше от этого не станет. Хоть сто раз стреляй, все без толку. Не подстрелишь же туман, небо или проклятую вселенную.

Наступил самый странный миг в моей жизни.

И продолжался он долго.

Двадцать минут спустя туман немного рассеялся. Еще через полчаса видимость была примерно такая же, как в момент нашего выхода из сторожки. И ничего не произошло. Почему-то это было хуже всего. Я не мог избавиться от ожидания. Стоял, разглядывал зубастый оскал мистера Рыбьи Потроха, трезубец, слова, вырезанные на дубленой коже трупа. Не сошел с места, даже когда Барнс хлопнул дверцей пикапа. Я и не заметил, как он сел за руль. Я уселся рядом, и мы поехали в сторожку.

— Расслабься, — сказал он. — Все кончено.

Ночь была тише обычной. Такой тишины давно не было. Я не мог уснуть, и Барнс тоже. Мы сидели у камина и чего-то ждали… или ничего не ждали. Мы почти не разговаривали. Под утро, часов в пять, мы задремали.

А в семь утра меня разбудил шум за окном. Раздался чей-то крик. Я вскочил, схватил ружье и выбежал из дома.

За ночь туман развеялся. Я прикрыл глаза рукой, поглядел на восходящее солнце. Над берегом парило чудовище: кожистые крылья, растянутые на шипастых костях, мускулистое тело, обтянутое тонким слоем лоснящейся кожи, под которой змеились черные стежки жил, оплетавших дьявольскую плоть. В когтистой лапе жуткая тварь сжимала руку маленькой девочки. Увидев меня, девочка закричала еще громче, но чудовище быстрее догадалось о моих намерениях. Оно оскалило пасть, утыканную кривыми зубами, которые торчали из узкой челюсти, как гвозди, всаженные пьяным плотником, и уставилось на дуло ружья. Я вжал приклад в плечо и прицелился.

Алые крылья хлопнули, как влажное белье, вздымая ветер. Монстр поднялся выше, распахивая крылья.

Мощный взмах поднял чудовище на пять футов выше. Дуло ружья не успело сдвинуться за монстром. Он растянул лоснящиеся губы в издевательской ухмылке и хрипло завизжал, будто смеясь надо мной. Я снова прицелился и выстрелил.

Первый выстрел прошел низом, дробь хлестнула по голым ногам девочки. Она завопила, а я снова выстрелил, на этот раз выше. Левое крыло твари вывернулось в суставе; дробь пробила в нем дыры, через которые сочился свет восходящего солнца. Еще один взмах — и боль наконец-то достигла мозга чудовища. Оно взвизгнуло, распахнув клыкастую пасть, и выпустило девочку из когтей.

Девочка падала быстро, с отчаянным воплем. Она понимала, что умрет, точно так же как понимала, кто ее убил.

Она тяжело упала на берег. Звука падения я не услышал, его заглушил выстрел. Я выстрелил еще дважды, и монстр рухнул с небес, как воздушный змей, сметенный ураганом. На земле чудовище еще судорожно подергивалось, но я подошел поближе и прикончил его в упор.

Барнс спустился к воде. О подстреленном монстре он ничего не сказал, только предложил похоронить девочку, но я понимал, что этого делать не стоит. В ней могла сидеть тварь, или стайка кровомордых могла, учуяв труп, явиться сюда с лопатами. Мы облили ее бензином и крылатого демона тоже, бросили спичку и сожгли их вместе.

После этого Барнс вернулся в дом.

И сделал то же самое с книгами.

Спустя несколько дней я решил выбраться в город, проверить, как дела. Меня напрягало наступившее затишье.

Даже если бы в городе перекрыли улицы, это бы ничего не изменило. По правде говоря, людей в городе и раньше-то было немного, а теперь и вовсе почти не осталось. На главной улице я заметил пару кровомордых, но они живо юркнули в канализационный люк.

Я заехал в супермаркет, набрал консервов и другой провизии, но мысли разбегались. Я думал о недавнем тумане, о крылатой гарпии на берегу и о своем заместителе. После того как Барнс сжег книги, он почти не выходил из спальни. Может быть, случившееся пошло ему на пользу? Может быть, ему просто надо время привыкнуть к новому положению дел? Больше всего я надеялся, что он наконец-то понял то, что я сообразил давным-давно, — все, что нам надо знать о том, как устроен нынешний мир, мы узнали в тот день, когда уничтожили вывернутого наизнанку гризли на 14-м шоссе.

Так я размышлял до тех пор, пока не вернулся домой.

И услышал крики на берегу.

Барнс заманил в лодочный домик одну из кровомордых, девушку лет двадцати. Раздел ее донага и, заведя ей руки за спину, приковал наручниками к грубо отесанной подпорке. А потом поддел свежевальным ножом полосу кожи на ребрах. Девушка задергалась.

Лента кожи, покрытой шрамами, тускло поблескивала в полумраке, но я не сказал ни слова. Слов здесь и без этого хватало. Те же самые слова, что в книгах, покрывали кожу безумной девушки. Рой Барнс уже срезал с ее тела несколько десятков слов и ее же кровью прилепил их к стенам.

Я прикусил язык и загнал патрон в патронник.

— Не сейчас, босс, — отмахнулся Барнс.

Он воткнул нож повыше в подпорку и подошел к девушке. Близко, так, чтобы можно было шептать ей на ухо. Окровавленным пальцем ткнул в надпись, прилепленную к стене, и сказал:

— Читай.

Девушка зарычала и с такой силой клацнула зубами, что прокусила себе губы. Похоже, ее это ничуть не волновало. Она слизнула кровь с губ и снова оскалилась, веря, что сможет укусить Барнса.

Ему это не понравилось. Он кое-что с ней сделал, и рычание сменилось воплем.

— Она очухается, — сказал Барнс.

— Вряд ли, Рой.

— Вот увидишь, очухается. На этот раз я все точно рассчитал.

— Ты то же самое говорил, когда разбирался со своими книгами.

— Понимаешь, она ведь живая книга. В этом-то все и дело. Она живая. У нее есть связь с младшими демонами и с тем высшим существом, которое ими управляет. Каждый из них — своего рода ключ. Но погнутым ключом дверь не откроешь, даже если он изначально подходящий. Поэтому с водителем ничего не вышло. Он умер. А эта еще жива. Если она прочтет слова, выведенные ее собственным ножом, то все будет по-другому.

Он подошел ко мне, но я даже не взглянул на него. Просто не мог. Я смотрел на кровомордую. Она вопила и плевалась. Она больше не была похожа на человека, тем более — на женщину. И теперь эта жалкая голая тварь сдохнет, прикованная к столбу неизвестно где. Чистое безумие — думать, что она изменит мир, если произнесет своими рваными губами какие-то слова. И такое же безумие считать, что на это способен труп на 14-м шоссе. И такое же безумие…

— Да пойми же ты…

— Рой, она раскапывает могилы и пожирает трупы. Это все, что надо понять.

— Неправда. Она знает.

Я поднял ружье и выстрелил ей в голову. Потом всаживал в тело патрон за патроном, пока не уничтожил все места, где может зародиться демон. А после этого выстрелил в стену, и все слова разлетелись брызгами крови и плоти, а на их месте осталась рваная дыра наружу.

Барнс, в куртке, залитой кровью девушки, замер с ножом в дрожащей руке.

Я дослал патрон и сказал:

— Я больше не хочу это обсуждать.

После того как Барнс ушел, я расстегнул наручники, положил девушку на пол, а потом, ухватив за волосы, волоком втащил в лодку. Открыл дверь лодочного домика, сел в лодку и завел мотор за бортом.

Я направился в заболоченную часть озера. Из воды торчали черные деревья, с ветвей клочьями свисал мох. Вполне подходящее место для могилы. Я перевалил труп через борт; плеснула вода, труп ушел на глубину. Я думал о Барнсе, о том, что он говорил, о словах на стене. Жаль, что он не видит, как труп девушки тонет в зыбкой илистой мути. Да, жаль, что Барнс этого не видит. Потому что именно так и устроен мир; какой-нибудь сом сегодня наестся до отвала, вот и все перемены.

День сменился сумерками, вечерний свет померк. Я сидел в лодке и просидел бы так до темноты, но пошел дождь — сначала моросил, а потом припустил сильнее; крупные капли усеяли щербинами озерную гладь. Ну все, пора. Я завел мотор и направил лодку к сторожке.

Вернулся я без приключений. Вошел в дом. Рой меня не беспокоил. Он был у себя, наверху. Сидел тихо… Во всяком случае, старался.

Но я его услышал.

Слышно было хорошо.

Он сидел у себя в спальне и, бормоча под нос скрежещущие слова, вырезал их на коже свежевальным ножом. Вот чем он занимался. Я это сразу понял. Капли крови стучали о половицы так же, как кровь крысопауков о цементный пол в туннеле школьного стадиона. За окнами шумел дождь, но разницу между звуком дождевых капель и капель крови заметит любой.

Под шагами Роя скрипнули половицы. Я сообразил, что он стоит перед зеркалом. Прошел час, потом другой. Я слушал шум дождя. А когда Рой Барнс, заместитель шерифа, положил нож на тумбочку и улегся в постель, я услышал его жалобный стон. Тихий, гораздо тише, чем завывания кровомордых в коконах. Но я все равно его услышал.

После полуночи я прокрался по скрипучим ступенькам на второй этаж, тычком распахнул дверь. Барнс проснулся. На залитом кровью лице чернело пятно на месте разинутого рта. Я не стал дожидаться, пока он заговорит.

— Я тебя предупреждал, — сказал я и нажал на спусковой крючок.

Потом я завернул своего заместителя в простыню, стащил вниз по ступенькам и похоронил под качелями. К тому времени дождь превратился в ливень. Когда я спихнул Барнса в яму, оказалось, что в канистре, которую я принес из лодочного домика, бензина было на донышке. Я выплеснул его на труп, но в такой ливень не смог даже зажечь спичку. Пришлось бросить в яму сигнальную шашку. Она вспыхнула, выбросив зыбкие языки синего пламени, но по-настоящему так и не разгорелась.

Я швырнул в яму еще пару шашек — с тем же результатом. Роя уже захлестнули потоки воды, он болтался в яме, как кусок обгорелого мяса в кастрюле мутного супа. Цветочные клумбы у сторожки обрамлял бордюр из речных валунов. Я решил, что камней будет достаточно, и один за другим сбросил их на Роя. Провозился целый час, пока камни не кончились. А потом взял лопату и засыпал все мокрым песком, тяжелым и вязким, как цемент.

Трудная была работенка.

Но меня она не пугала.

Я сделал нужное дело, а потом уснул мертвым сном.

А сейчас, месяц спустя, я ворочался в Барнсовой кровати, слушая, как под ветром и в моих снах скрипят и повизгивают старые качели.

Отрывистый звук выстрелов привел меня в чувство. Я вскочил с кровати, схватил пистолет с тумбочки и подбежал к окну. Сквозь деревья струился утренний свет, бросая блики на стекло. Я прищурился и увидел тени, скользившие по берегу.

Кровомордые. Один с мачете, двое с ножами. Все трое бегут, как кролики, вспугнутые свирепым хищником.

Двое бросились в лес неподалеку от сторожки. Их встретил треск автоматных очередей. Кровомордые превратились в фарш и облачко красных брызг.

Выстрелы не смолкали. Я заметил вспышку дульного пламени среди деревьев, как раз там, где летом я сложил поленницу. Кровомордый с мачете его тоже заметил. Он остановился, но бежать ему было особо некуда: либо к озеру, либо к дому.

Видно, он был не из дураков и стремглав метнулся к дому. Когда он пронесся мимо качелей, я только-только поднял нижнюю створку окна, но не успел высунуть пистолет. Он взбежал на крыльцо.

Я бросился к двери, на ходу сменив пистолет на ружье. На бегу мельком глянул в окно, увидел, как из леса появились двое солдат, вооруженных автоматическими карабинами. Я не стал терять на них время и направился к лестнице.

А надо было еще раз посмотреть в окно. Тогда бы я заметил, что в песке над могилой Роя Барнса прорыт лаз.

Сдерживать себя было трудно, но я понимал, что необходимо сохранять присутствие духа. В узком пролете длинной лестницы ружье служило надежной защитой от противника внизу, а вот подножье лестницы становилось самой опасной зоной. Если кровомордый был где-то рядом, прижался спиной к ближней стене или совсем рядом с лестничным пролетом, то он смог бы перехватить дуло ружья, прежде чем я ступил бы в комнату.

Что-то звонко стукнуло о половицы, с лязгом отлетело в сторону. Что-то металлическое. Мачете? Я прикинул расстояние и стремительно выскочил в комнату. У входной двери лежал кровомордый. Дальше порога он не ушел. Только остановили его не выстрелы. Нет, его сразила вовсе не пуля.

Я увидел тварь, которая его убила, и сразу же вспомнил звуки в ночи — шорох и поскребывание, будто птицы копошились в дымоходе, строя гнездо. Дальняя стена комнаты была залеплена лоскутами кожи; на каждом вырезаны слова, и каждое слово содрано с твари, которая вылезла из трупа Роя Барнса.

Тварь сидела на корточках в прямоугольнике солнечного света у распахнутых настежь дверей. Голая, с глубокими кровоточащими порезами на ошкуренных мышцах, она склонилась над трупом кровомордого. Рука с когтями длиной со свежевальный нож скользнула по перерезанной глотке. Короткими, точными движениями демон сосредоточенно надрезал мертвую плоть. Меня он как будто не замечал. Он вырезал одно слово на горле трупа… еще одно на лице… а потом вспорол рубаху кровомордого и начал выводить третье на груди.

Я выстрелил. Монстр отшатнулся. Громадные когти процарапали дверную раму и впились в дерево. Тварь запрокинула голову и уставилась на меня. Всеми тридцатью глазами цвета илистой воды. Глаза моргнули, а потом посмотрели сразу всюду: и на труп кровомордого, и на меня, и на слова, прилепленные к стене.

Красные веки снова моргнули. Тварь поднялась в дверном проеме и двинулась ко мне.

На подбородке приподнялось еще одно веко. За ним зияла черная дыра.

Дыра втянула воздух. Я понял, что это рот.

Едва раздался первый звук, я выстрелил. Тварь отбросило назад; она снова с визгом вцепилась в дверную раму. Все тридцать глаз опять уставились на меня, черная дыра рта опять втянула в себя воздух, из развороченной груди вырвался хрип, и тут солдаты во дворе открыли огонь из автоматов М4.

Автоматная очередь прошила плоть, разорвав легкие и сердце твари. Непроизнесенное слово так и не прозвучало. Через миг остался только труп в луже крови посреди комнаты.

— Эй, старина, — сказал солдат. — Угощайся.

Он передал мне бутылку. Я отхлебнул из горлышка.

— Серьезная штука, — сказал он, рассматривая мое ружье. — А мне вот мое больше нравится, как нажмешь на спуск, так сразу рок-н-ролл. А тут один бабах, и все.

— И одного бабаха бывает достаточно, если стрелять умеючи.

Парень рассмеялся:

— Ага. Это ж главное. Эх, слышал бы ты, какие сказки обо всем этом рассказывают в Зоне безопасности. Перед тем как нас сюда забросить, нам показали какие-то невнятные телерепортажи… Ученые чего-то вещали, священники всякие. Эти твари нас без горчицы жрут, а мы их забалтывать будем, что ли?

— Я как-то раз встретил ученого, в лаборатории, — сказал сержант. — У него ко лбу чьи-то кишки прилипли, а сам он стоял на четвереньках и жевал ногу мертвого санитара. Ну я его и пристрелил.

Все рассмеялись. Я сделал еще один глоток и передал бутылку дальше.

— Да хрен с ним, — сказал солдат. — Что толку в этом разбираться? Нет, правда, кому оно все нужно?

— Знаешь, — ответил ему приятель, — говорят, что невозможно бороться с тем, чего не понимаешь. Может, и с этими тварями так же. Никто же не знает, откуда они взялись. И что они вообще такое.

— Мендес, что за фигня? Мне плевать, что они такое, я их потроха сапогами давил. А больше я ничего знать не обязан.

— Может, сегодня и не обязан, Квинлан, а вот в перспективе… ну, скажем, завтра, когда мы столкнемся носом к носу с их папашей…

Солдаты умолкли, обмениваясь встревоженными взглядами.

Сержант улыбнулся и покачал головой:

— Что, решил философом заделаться, Мендес? В дозор пойдешь первым. У тебя будет много времени, чтобы найти ответы на все мучающие тебя вопросы. Вот потом нам все и объяснишь. Если, конечно, тебя не съедят до вечера.

Смеясь, солдаты достали из вещмешков сухой паек. Паренек вернул ружье, пожал мне руку:

— Джамал Квинлан. Из Детройта.

— Джон Далтон. Местный шериф.

Впервые за пять месяцев я произнес свое имя.

Ощущение было странное. Непонятное.

Как будто страницу перелистнул.

Сержант и его команда зачистили территорию. Мендес сфотографировал сторожку, слова, прилепленные к стене комнаты, и труп твари. Другой солдат установил передвижную станцию связи и по спутнику отправил всю информацию в Вашингтон, чтобы какой-то там лейтенант ее изучил. Я надел наушники и поговорил с ним. Первым делом он спросил, не было ли в городе странных происшествий с приезжими в мае. Утвердительный ответ предполагал дальнейшие расспросы, и, дабы их избежать, я коротко ответил:

— Нет, сэр, не было.

После полудня солдаты отправились на север. Когда они ушли, я собрал коробку консервов и медикаментов, потом принес из лодочного домика канистру и расплескал бензин по комнате. Вышел из дома, бросил внутрь зажженную сигнальную шашку.

Сторожка загорелась быстрее, чем мой городской дом. Коробку с консервами я отнес в пикап. По дороге приметил бутылку, оставленную солдатами, в ней еще оставалась пара глотков. Я спустился с бутылкой на пристань и оглянулся: из каминной трубы вылетели птицы. Мне уже было все равно.

Я вывел лодку на середину озера, допил виски и немного погодя вернулся к пристани.

Дела понемногу налаживаются. После того как военные зачистили округу, здесь стало гораздо спокойнее. У меня появилось свободное время. Иногда я сижу и думаю о том, что могло бы случиться. К примеру, в тот день, когда я заметил монстра в багажнике «крайслера» на 14-м шоссе и разнес его в клочья выстрелом из ружья, мог взорваться бензобак, и тогда меня бы разметало по дороге. Или в тот день, когда я полез в туннель школьного стадиона, — я мог увязнуть в паутине, и крысопауки несколько месяцев тянули бы из меня соки. Или вот с Роем Барнсом… Если бы он не заметил книги на заднем сиденье «крайслера», если бы он не прочел их и не узнал о младших демонах, что с ним было бы сейчас?

Вообще-то, думать об этом нет смысла. Как нет смысла искать объяснение тому, что произошло с Барнсом, со мной или с кем-либо еще. Допустим, я озадачусь вопросом, почему тварь, что вылезла из Барнса, выглядела именно так, а не иначе и откуда она знала то, что знала. И в конце концов сойду с ума, как Барнс со своими «а может» и «а что, если».

Поэтому я стараюсь смотреть в будущее. Правила игры меняются. И вскоре все переменится. Вот, к примеру, этот паренек, Квинлан. Через год он окажется совсем в другом месте и не будет там делать того, что делает сейчас. И даже не поверит, что он когда-то делал такое. И со мной будет то же самое.

Может, у меня будет новый дом. Может, по пятницам я буду уходить с работы пораньше, покупать в супермаркете стейки и дюжину пива. А может, буду делать то же, что и раньше. Нацеплю звезду на грудь. Найду нового заместителя. Со всем разберусь, решу проблемы. Буду поддерживать порядок. Такие люди всегда нужны.

По правде говоря, ни на что большее я и не претендую.

Все будет хорошо.

Жуткое дело

Адам Нисуондер

Перевод С. Лихачевой

Адам Нисуондер — автор романов в духе Лавкрафта «Талисман» (The Charm, 1993) и «Змееборцы» (The Serpent Slayers, 1994): действие этих первых двух романов серии происходит на Юго-Западе США. Третий и четвертый романы серии, «Охота с гончими» (The Hound Hunters) и «Война шептунов» (The War of the Whisperers), вышли в 2008 и 2009 гг. в издательстве «Hippocampus Press». Его короткие рассказы печатались во многих журналах и антологиях.

Я прямо в себя прийти не могу.

Я не любитель приключений, если вы понимаете, о чем я. По правде сказать, скучноватая обыденность — как раз по мне.

Еще вчера я жил нормальной, довольно-таки предсказуемой жизнью и был счастлив. Жена меня любила, дети — уважали, у меня была хорошая работа, и все наши знакомые мне вроде бы симпатизировали — или, точнее, нам. Все счета оплачивались точно в срок, в доме царили мир и уют, а главная неопределенность моего бытия сводилась к тому, приготовит ли жена к ужину стейк на кости или спагетти.

И тут нынче утром жду я автобуса, гляжу себе под ноги — а на краю тротуара лежит маленький такой металлический кругляшок. Вот вы могли бы себе представить, что такая чепуха, как бросовая латунная железяка, вам всю жизнь испортит, а?

В тот момент мне эта штуковина необычной не показалась. Ну, белый металлический кружок, на нем гравировка: что-то такое со щупальцами, а посредине — громадный красный глаз. Я железяку подобрал, рассмотрел и подумал, что Арни, сынишке моему, она, пожалуй, покажется занятной. Я положил находку в карман и тут же о ней позабыл.

Ну, пришел я в офис, взял в киоске при входе стаканчик кофе, поднялся на лифте на девятый этаж. Уселся за рабочий стол и принялся за коммерческое предложение, — его до конца недели надо было закончить. Клиент-то важный, один из основных наших заказчиков.

Не просидел я там и пяти минут, как вдруг чувствую в правом бедре острую боль — прямо-таки нестерпимую… словно от меня кусок откусили или какое-то гигантское насекомое ужалило. Я вскочил на ноги, хлопнул по бедру, запрыгал по комнате, но боль не утихала. Она жгла меня, как огнем.

Она распространялась все дальше.

Я рухнул на пол.

Я завопил как резаный.

Несколько сотрудников подошли узнать, из-за чего сыр-бор. Несмотря на то что я явно страдал, никто не понимал, что со мной не так. То, что меня язвило, таилось под одеждой, а я так извивался и бился, что подойти ко мне ближе чем на расстояние вытянутой руки возможным не представлялось. Боль казалась осязаемой: как будто вверх по моей ноге ползло пламя, оставляя после себя мучительную агонию. И я ничего с этим не мог поделать — совсем ничего.

Боб Шоу опустился на колени рядом со мною и попытался добиться от меня, что происходит.

— Томпсон, да что с тобой?

А я чувствовал… ну, что-то такое… странное. Даже сквозь боль мне почудилось, что правая нога внезапно перестала быть ногой. Теперь она ощущалась, как… как будто из нее все кости вынули. Я вцепился в нее сквозь брючину, но пальцы не нащупывали ничего твердого. Я сдвинул левую руку ниже, к колену, но и колена не нашел. И здесь, и выше под ладонью обнаруживалось одно и то же — нечто до странности мягкое и упругое. И ощущение это одновременно распространялось по ноге вверх и вниз. Я прям света не взвидел от страха!

Если до того я вопил от боли, теперь я кричал от ужаса. Я опустил глаза и вижу: с меня ботинок свалился. Носок был по-прежнему на месте, а вот ступня внутри его сделалась чудовищно бесформенной, и теперь вся моя правая нога изгибалась каким-то противоестественным образом.

Мои сотрудники на всякий случай отошли подальше.

Я слышал, как Боб Шоу орет в телефонную трубку:

— Нет, я не знаю, что с ним, но немедленно пришлите «скорую помощь». Человек умирает!

Но боль все не утихала. Она растекалась в паху едкой кислотой. Я даже описать не в силах, какой ужас испытал, когда она проникла в мои гениталии, просочилась в левую ногу и снова хлынула вниз, — ощущение было такое, словно она выжигает мне кости. Я орал не умолкая.

Между тем боль, похоже, распространялась все быстрее. Секунда-другая — и вот уже моя левая нога, в точности как и правая, странно обмякла, и я обнаружил, что уже не в силах держать спину прямо. Я завалился назад — а жгучая боль поползла вверх по позвоночнику.

Я забился в судорогах, замолотил ногами, только это были уже не ноги. Они извивались и корчились, они словно бы скользили по полу. Теперь уже и правый носок с меня свалился: а обнажившаяся непристойно розовая плоть на ступню ничем не походила. Куда подевались пальцы и ногти, лодыжки и подошвы? Из-под брючины торчала бесформенная мясистая кишка, мерзко утончающаяся к закругленному кончику. Хуже того, она невыносимо раззуделась.

Под окном взвыла сирена и взвизгнули шины, резко затормозив на асфальте. Я надеялся, что врачи ждать себя не заставят.

Мои сотрудники и сослуживцы держались от меня как можно дальше. Ими постепенно овладевала паника.

— О господи! У него кожа идет складками!

— Да что с ним такое?

— У него, похоже, кости плавятся!

— А вдруг это заразно?

Едва прозвучал последний вопрос, несколько человек бросились к лифтам, а остальные попятились еще на несколько шагов.

Я попытался принять сидячее положение и овладеть собою, но не смог. Странная череда превращений продолжалась безостановочно, боль словно бы нарастала. Боюсь, вопли мои превратились в какие-то нечеловеческие звуки. Я совсем обессилел и надсадил горло, крича во весь голос. Теперь я не то стонал, не то хрипло блеял. Как ни странно, сколько бы ни менялось мое тело, я неизменно слышал ровный стук своего сердца. Этот гипнотический ритм одновременно и леденил кровь, и некоторым образом обнадеживал.

Струящийся сквозь меня поток достиг шеи и плеч и стремительно перетек в руки. Я все еще барахтался и бился, но теперь ощущение было такое, будто я заперт внутри собственной головы и вынужден наблюдать, как все остальное во мне — все, что входило в мои представления о себе самом, — неотвратимо меняется.

И тут вдруг, внезапно — о счастье! — боль стихла.

Я поглядел на свою левую руку, что неуправляемо моталась из стороны в сторону — и никакой руки не увидел. Глаза мои расширились от ужаса. Казалось, из рукава моего пиджака выползает гигантский розовый червяк.

У двери возникла суматоха, и в офис, расталкивая толпу, ворвались трое медиков. Двое катили каталку, третий нес санитарную сумку. Но уже при их появлении я почувствовал/услышал/догадался, что превращение завершилось. Голова моя безвольно запрокинулась назад, и я понял, что с черепом моим случилось то же, что и со всеми остальными костями в моем теле.

Старший врач опустился на колени рядом со мною; я попытался заговорить и сказать ему, что мне уже не больно. Голову мне поднять не удавалось, но я все еще пребывал во власти заблуждения, будто могу общаться. Я ошибался. Из моего рта исторглась студенистая баритоновая отрыжка, а вместе с нею — чудовищная вонь.

Кажется, я был шокирован не меньше врача.

В лице его отразилось явное омерзение.

— Это еще что за чертовщина? — сердито осведомился он.

Шоу вышел вперед и в ужасе воззрился на меня. Он откашлялся и раза с третьего наконец выговорил:

— Несколько минут назад это был наш сотрудник, мистер Дэвид Томпсон. Вот его рабочий стол. Томпсон сидел за ним и работал, как обычно, прежде чем… произошло… начало происходить… то, что произошло.

— Вы хотите сказать, что это существо — человек? — уточнил врач.

— Да, насколько мне известно, — подтвердил Шоу.

Если бы я по-прежнему управлял своим телом, я бы его обнял — тотчас же, не сходя с места. Меня переполняла признательность. Я попробовал приподнять руки и обнаружил, что червяки пришли в движение. Розовые отростки взметнулись над полом, словно извивающиеся щупальца, но контроль над ними я утратил.

Врач отскочил назад, лицо его исказилось от страха. Шоу и все прочие тоже попятились назад.

Я снова попытался заговорить, но на сей раз все, что мне удалось, — это с шумом исторгнуть из себя зловонные газы.

Тут я обнаружил, что мне трудно дышать. Казалось, на грудь мне уселся какой-то великан. Я задыхался.

Врач снова подошел ближе. Опасливо потянулся ко мне, попытался взять меня за запястье — вот только запястья у меня уже не было. Врач отдернул руку, а затем приложил к моей груди стетоскоп. Заслышав биение моего сердца, он слегка расслабился.

— Что с ним случилось? — спросил он вслух.

Шоу пожал плечами:

— Не знаю. Он работал за своим столом и вдруг как закричит, словно от резкой боли. Рухнул на пол, забарахтался, заизвивался, и не прошло и нескольких минут, как он весь словно бы обмяк и раскис. Мы поначалу пытались ему помочь, но он так быстро и разительно менялся — мы все перепугались, не знали, что и думать. Он бился и метался — нам пришлось отойти подальше, чтоб не задел. Вот тогда я вам и позвонил.

— Мы его забираем, — заявил врач. И махнул рукой своим спутникам. — Грузите его на носилки.

То, что произошло дальше, показалось бы смешным, не будь оно столь жутким.

Двое санитаров сложили каталку, пристроили ее рядом со мною и стали меня перекладывать. Каждый взял меня за руку — за то, что когда-то было рукой, — и потянул, но видоизмененные конечности просто растягивались до немыслимой длины, а тело лежало на месте.

На помощь пришел старший врач. Мои длинные щупальцеобразные конечности свернули и уложили поверх тела. Все трое подсунули руки под мое туловище и то, что некогда было бедрами, и попытались меня приподнять.

Это было все равно что перекладывать растекшееся желе зубочистками. Санитары попытались еще раз, и еще, пока наконец не поняли, что все бесполезно.

Наконец они просто перекатили меня на носилки, разместили конечности поаккуратнее, а мою одежду использовали как стропы. И помчали каталку к лифту — спасибо, хоть простыней меня прикрыли! — спустились на первый этаж, доехали до ожидающей машины «скорой помощи» и наконец доставили меня под завывание сирен в местную больницу.

Прошло уже несколько часов. Меня зарегистрировали, поместили в отдельный покой, да там и оставили. Хотелось бы мне сказать, что я потерял сознание, — но этого не случилось.

И что самое странное: мой разум оставался при мне. Невзирая на пережитый ужас, когда стихла боль, пришла своего рода отрешенность — как будто я парил в воздухе над самим собою. Сути превращения я не понимал, но тут во мне пробудилось любопытство.

Если черепа у меня больше нет, тогда что же защищает мой мозг? То, что осталось от моего лица, вдавило в матрас мое же собственное дряблое тело, однако у меня было ощущение, что я цел и невредим. Но как мое сердце может продолжать биться, если вокруг него нет ребер? Однако ж оно все-таки билось — со странно успокаивающей размеренностью.

Я сосредоточился и попытался пошевелить одной из конечностей — той, что была когда-то моей правой рукой. Она дернулась.

Я сфокусировался на том, чтобы дотянуться ею до лица. Отросток неуверенно изогнулся в сторону глаза.

Я испытал иррациональное ликование. Впервые с тех пор, как накатила боль, я почувствовал, что хоть немного, самую малость, урывками, контролирую хоть что-то. Очень медленно и старательно я направлял свою правую руку к цели. Когда она наконец неуверенно коснулась моего лица, я сделал два открытия. Во-первых, конечность, даже видоизменившись, способности к восприятию не утратила. На самом деле чувство осязания словно бы обострилось — как будто вся она сделалась чувствительной, как кончик пальца.

Во-вторых, то, что некогда было моим черепом, не исчезло совсем. Плотный, но податливый хрящ образовал защитный каркас вокруг моего бедного человеческого мозга, и такие же бугорки защищали глаза.

Рот, однако ж, превратился в безгубую, беззубую пасть, источающую клейкую жидкость. А нос просто исчез — не осталось даже носовых отверстий.

И все-таки я по-прежнему дышал… каким-то образом.

Тут я снова услышал свистяще-жужжащие звуки и осознал, что доносятся они от того места, где у меня некогда была шея. Я сосредоточился, постарался снова привести в движение руку и провел ею по тому участку, где волнистые складки плоти словно бы приподнимались, когда я выдыхал, и втягивались при вдохе. Внезапно меня осенило.

Жабры? Господи милосердный, у меня жабры!

У дверей послышались торопливые шаги, и в покой вошел мужчина в белом халате. За ним по пятам поспешали две медсестры.

Врач остановился в изножье кровати и посмотрел в медкарту.

— Здесь должен быть Дэвид Томпсон, — саркастически отметил он. Он отдернул простыню, открыв взгляду мое туловище и верхнюю часть бедра. — Это не человек. Это что, шутка такая?

Я почувствовал, как его ладони движутся по тому, что некогда было моим бедром и боком.

— Погодите-ка! — вдруг воскликнул он. — А это еще что такое?

Врач защипнул кожу моего бывшего бедра и нащупал под нею непонятное утолщение.

— Держу пари, я эту штуку вытащу даже без местной анестезии, — пробормотал он про себя. Оглянулся, взял с подноса скальпель и молниеносно сделал крохотный надрез. Легонько надавил — и что-то чпокнуло. Другого слова я просто не подберу. Оно аж запрыгало на подносе.

— Какой-то круглый металлический предмет, — отметил врач, осторожно беря его в руку. — Размером приблизительно с бутылочную пробку. — Он обернулся ко второй медсестре. — Наложите шов. Я пойду гляну на эту штуку под микроскопом.

Но не сделал он и нескольких шагов, как вдруг словно оцепенел.

— Какого хре…

Фразы врач так и не окончил. Он застонал, а в следующее мгновение стон перешел в пронзительный крик. Врач сжал находку в кулаке и тяжело рухнул на пол. И забился в судорогах; вопли его звучали все более пронзительно.

Я не мог приподняться и сесть, чтобы видеть, что происходит, но я и без того сразу же догадался, в чем дело.

Бедолага, подумал я. Теперь нас таких двое.

Замена

Майкл Маршалл Смит

Перевод А. Питчер

Майкл Маршалл Смит — британский писатель и драматург. Среди его книг — «Запретный район» (Only Forward, 1994), «Запаски» (Spares, 1996) и несколько романов, опубликованных под псевдонимом Майкл Маршалл, а также сборники рассказов «Как захочешь, так и будет» (What You Make It, 1999) и «Больше будущего и другие истории» (More Tomorrow and Other Stories, 2003). Пятикратный лауреат Британской премии фэнтези.

Наполовину разобрав второй красный пакет, я повернулся к жене — она сосредоточенно писала мейл на «блэкберри» — и выразил свое одобрение содержимым.

— Ну я все-таки стараюсь, — рассеянно ответила она.

Я продолжил вытаскивать продукты из пакета и раскладывать их на кухонном столе, как привык. Поскольку я работаю на дому, то мне обычно и приходится распаковывать продукты, доставленные из продовольственного магазина. Необычным было присутствие Хелен — из-за того, что ее встречу, запланированную на утро, неожиданно перенесли на час позже (что и послужило предметом раздраженного мейла). Вместо того чтобы распахнуть дверцу холодильника настежь и засовывать туда все подряд, я сначала выкладываю продукты на стол, чтобы разобраться, что к чему, а потом аккуратно заполняю холодильник, группируя их по типу, составу и возможному использованию, — так сказать, вторая стадия разгрузочной операции.

Содержимое пакетов — в красных то, что отправляется в холодильник, в сиреневых то, что хранится в морозилке, в зеленых все остальное — в какой-то мере предсказуемо. Заказы в интернете делает моя жена, как правило с лэптопа, а в крайних случаях с телефона. Хотя я редко принимаю участие в составлении заказа, сюрпризов в доставке практически нет. Все привозят по давно уставленному списку. У нас коты, поэтому в заказ включены две большие упаковки гранул для кошачьего лотка — заказ продуктов по интернету тем и хорош, что не надо снимать эту тяжесть с полок в супермаркете, а потом толкать нагруженную тележку к машине через толпу на автомобильной стоянке. В заказе также несколько зеленых пакетов — бутылки воды, мешки для мусора, туалетная бумага, бумажные полотенца, чистящие и моющие средства, консервы в жестяных банках (тушеная фасоль, тунец, рубленые помидоры в собственном соку), упаковка диетической кока-колы для меня (Хелен позволяет, но с условием, что наш сын к ней не притронется) и все такое прочее. Как правило, есть в заказе и сиреневый пакет, в редких случаях два: мороженая зеленая фасоль, зеленый горошек, экологически чистые рыбные котлеты, опять же для сына, и так далее. Мы никогда не покупаем много мороженых продуктов, так что хватает и одного сиреневого пакета, но время от времени фасовщики рассовывают их в два, исходя из необъяснимых требований логистики. Хелен считает, что подобное расточительство с их стороны представляет угрозу для окружающей среды, и уже послала компании как минимум два мейла на эту тему. Я не особо возмущаюсь, потому что в пустые пакеты мы вытряхиваем содержимое использованного кошачьего лотка, так что лучше всегда иметь их под рукой, чем обходиться без них.

Ну и конечно, красные пакеты — основной заказ. Содержимое красных пакетов — как сводка ежедневных новостей, если принять содержимое зеленых за журнальные статьи, а сиреневых — за долгосрочные прогнозы. В красных пакетах обычно привозят греческий йогурт, чернику и клубнику, из которых Хелен делает себе смузи на завтрак; свежие овощи и салат; куриные грудки — натуральные и экологические чистые, от птиц на свободном выгуле (раньше я не видел между ними никакой разницы, но за одиннадцать лет супружеской жизни многое уяснил), кусок экстравыдержанного чеддера (Хелен любит сыры, наводящие тоску на язык) и кое-что еще.

Отдельные пункты иногда меняются, но, в общем-то, по средам нам привозят заказ такого рода. Изредка случаются замены (если в супермаркете закончился какой-то продукт, то вместо него в заказ включают другой, сходного качества), но за ними приходится следить — мнение Хелен о приемлемых для замены продуктах радикально отличается от мнения работников супермаркета. А во всем остальном по нашим заказам можно часы сверять — прошу прощения за нелепое сравнение, — и именно поэтому я обернулся к Хелен, наполовину разобрав второй красный пакет. Да, в нем был зеленый лук и светофорная упаковка сладких перцев (красный, желтый, зеленый), как обычно в еженедельном заказе. Однако в пакете обнаружилось и две веселенькие упаковки детских йогуртов, и кусок молодого чеддера, такого, как любим мы с Оскаром. А еще — «экономичная» коробка убийственных шоколадных десертов, не говоря уже о шести толстых сочных стейках и упаковке итальянской мясной нарезки с пятью сортами салями.

— Мням-ням, — сказал я.

Честно говоря, я обрадовался. И даже несколько расчувствовался. Обычно — в редких случаях — я приобретаю подобные вещи в магазине деликатесов или на небольшом рынке поблизости; и та и другая точки находятся в десяти минутах ходьбы от нашего дома, но, к сожалению, в противоположных сторонах. Появление такой еды в доме общепринятым методом, путем доставки из супермаркета, выглядело очень трогательно.

— Что? — сказала Хелен, дописывая мейл.

Когда она приближается к концу сообщения, то печатает быстрее, чтобы поскорее запустить послание в киберпространство. Она нажала кнопку «отправить» и наконец-то осмысленно взглянула в мою сторону:

— Что ты сказал?

— Хорошо закупились. Необычно, но мне нравится.

Она улыбнулась, радуясь моему счастью, а потом наморщила лоб:

— А это еще что за фигня?

Я перевел взгляд в указанном направлении:

— Йогурт.

Она схватила упаковку и брезгливо ознакомилась со списком ингредиентов:

— Я этого не заказывала. И этого тоже! — Она ткнула в салями и стейки. — И сыр не тот. Черт возьми!

Она стремительно удалилась.

Я остался в тихой кухне, ожидая продолжения. Беглый осмотр остальных пакетов — зеленых и сиреневых — ничего не прояснил. Их содержимое ничем не отличалось от нашего обычного заказа.

Пять минут спустя на лестнице послышались шаги двух пар ног. На кухню Хелен вошла в сопровождении затюканного парня, который доставил заказ. Парень нес три красных пакета.

— Все дело в системе, — смущенно бормотал он, — система сбоит. Я начальству говорил, что в ней неполадки. Ну, в системе заказов то есть.

— Что ж, бывает, — добродушно отозвалась Хелен и повернулась ко мне. — В общем, все остальные пакеты — из нашего заказа. А оба красных — из чужого.

Все продукты из красных пакетов, выложенные на стол, я снова поместил в пакеты, и мы совершили обмен: возвратили красные пакеты из чужого заказа, получили наши. Парень из службы доставки еще раз пять извинился, причем в такой манере, которая и без слов делает понятным, что извиняется он за систему, а не за какой-либо свой промах, и направился к лестнице.

— Я его провожу, — сказала Хелен, на ходу целуя меня в щеку. — Мне пора. Ты тут сам справишься?

— Конечно, — сказал я. — Я всегда справляюсь.

И она ушла. Через несколько минут я уже распаковал и расставил по местам нежирный йогурт, выдержанный сыр, овощи, салат и экологически чистое филе кур, выгулянных на свободе.

А потом произошла странная вещь. Ближе к полудню я отвлекся от работы и пошел на кухню, чтобы сделать себе чаю. Доставая из холодильника молоко, я задумался: «А если бы это и в самом деле был наш заказ?»

Нет, во мне не говорило недовольство. Мы прекрасно питаемся. Я не очень разбираюсь в том, что именно входит в рацион здорового питания (за исключением того, что ежедневное количество овощей и фруктов, по-моему, несколько превышает разумные пределы), но Хелен в этом большой специалист. Если захочется съесть то, что не включено в заказ, чудесным образом доставляемый прямо к двери, никто не запрещает мне сходить в магазин и купить это самому. В конце концов, ни холодильник, ни кухонные шкафы не запрограммированы на отторжение нежелательных продуктов, так что при появлении необычной еды не воет сигнализация и никто не вызывает пищевую полицию.

Скорее мне внезапно и отчего-то щемяще представилась чужая жизнь — и совсем другая женщина.

Женщина, разумеется, была плодом моего воображения. Вполне возможно, что содержимое красных пакетов заказал кто-то из соседей-мужчин. Но тут что-то не состыковывалось. Легче было поверить в существование такой же семьи, как наша: мужчина, женщина и ребенок (или двое детей — мы решили остановиться на одном, что, в общем-то, необычно). Разумеется, все члены этой семьи будут ни капли не похожи на нас, однако меня сейчас занимала мысль о женщине. Я попытался представить себе, как она выглядит, что ее смешит и как ей удалось избежать пропаганды здорового образа жизни, постоянно бомбардирующей средний класс (незнакомка, конечно же, принадлежала к среднему классу, как и все наши соседи, да и вообще все, кто заказывает по интернету продукты в этой конкретной сети супермаркетов, с этим не поспоришь), или что позволило ей противостоять этой пропаганде.

Безусловно, мы тоже изредка заказываем стейк, но никогда вместе с другими мясными, жирными или высококалорийными продуктами. Хватит и того, что в нашем семействе одна ударная доза животных жиров в неделю считается приемлемым риском. Мы ведем умеренный образ жизни, если говорить о питании (впрочем, и обо всем остальном тоже). А вот продукты, которые я случайно увидел в ошибочно доставленном заказе, навевали мысли о совсем ином укладе — и о женщине, им руководящей.

В общем, мне стало любопытно, только и всего.

Любопытство не покинуло меня и спустя несколько дней. Надо ли говорить, что это позволяет безошибочно определить, насколько моя жизнь насыщена волнующими событиями. Я работаю на дому: зарабатываю на хлеб, редактируя пособия, инструкции и руководства, и добавляю масла редкими статьями на компьютерную тематику. Редактор я хороший, работаю быстро и качественно, и по большей части работа мне нравится. Возможно, «нравится» здесь не совсем подходящее слово (вот сейчас я выступаю в роли редактора); лучше сказать, работа меня устраивает — она хорошо оплачивается, ее всегда много, и ничем другим я заниматься не хочу ни в общем, ни в частности.

Однако… по мотивам моей жизни не снимешь боевик. Наверное, поэтому время от времени мне в голову лезут всякие мысли и застревают в ней надолго — дольше, чем у того, кто ежедневно занят более важными, разнообразными и неотложными делами.

Я по-прежнему думал о незнакомке. О другой женщине. Нет, не в непристойном смысле — откуда ему было взяться? Я понятия не имел, как она выглядит или какой у нее характер (за исключением того, что следовало из ее выбора продуктов). По-моему, разница заключалась именно в слове «другая». Даже у примерного семьянина (наверное, к женщинам это тоже относится, я не знаю) рано или поздно хотя бы на несколько минут возникают определенные фантазии. Естественно, иногда сексуальные, но чаще несколько иного рода, отвечающие неким инстинктам. У меня никогда не было желания изменить Хелен — несмотря на то что наша интимная жизнь превратилась в фоновый шум, как у многих супругов, давно состоящих в браке, — а вдобавок по зрелом размышлении я пришел к выводу, что фантазируют не столько о других, сколько о себе. О чем говорит то, что несколько минут ты представляешь себе жизнь в обшарпанной городской квартирке с (молоденькой) татуированной официанткой / безбашенной оторвой или ведешь праздное существование в обществе томной француженки, обожающей готовить? Безусловно, эти женщины — чистый вымысел, и привлекательность заключается не в них. Они не существуют. К тому же и эти, и другие вымышленные жизни вскоре становятся привычными и надоедают, и, по-моему, подобные мимолетные фантазии привлекают именно возможностью взглянуть на себя с другой стороны, в другой, вымышленной обстановке.

Ты сам начнешь воспринимать себя по-другому, изменится и отношение окружающих — именно это и занимает разум: иной ты в иной обстановке.

Возможно, подобные размышления свидетельствуют о недостатке смелости (или тестостерона), однако же мысль о неведомой соседке возникала у меня снова и снова. А может быть, творческий импульс в моем сознании искал выхода. Я не беру на редактуру художественные произведения и не испытываю желания стать писателем. Мне нравится работать со словами, собирать их в аккуратные осмысленные клеточки, как своего рода концептуальных овец, но у меня нет ни желания, ни способности складывать их в образы вымышленных персонажей или ситуаций. А вот эту воображаемую женщину — впрочем, на самом деле не воображаемую, поскольку это вполне мог быть мужчина, так что скорее просто нечто «неведомое» — я пытался представить: и ее саму, и ее дом, и ее жизнь. То же самое часто происходит в аэропорту или на вокзале, когда вплотную сталкиваешься с другими людьми, которые, предположительно, живут нормальной жизнью, и становится интересно, куда они едут и зачем; почему пассажир напротив читает именно эту книгу? С кем он встретится там, куда направляется?

При дефиците информации разум пытается заполнить пробелы и составить связный рассказ. Невинное развлечение, своего рода путешествие за пределы кабинета, в котором я провожу все свое время.

Наверное, этим бы все и закончилось, если бы не парень из службы доставки.

Спустя неделю после предыдущей доставки он снова появился у наших дверей. Что было довольно необычно. Нет, не сам факт доставки — Хелен оформляет заказ так, чтобы еженедельная доставка продуктов происходила в одно и то же время и не нарушала ритм моей работы, — а то, что это был тот же самый парень. Мы уже несколько лет заказываем продукты по интернету, но никого из курьеров я не запомнил — во всяком случае, ни одного не встречал два раза подряд.

И вдруг — вот вам, пожалуйста.

— Доброе утро, — буркнул он, чем-то напоминая чахлую рождественскую елку, увешанную подарками — в данном случае пакетами со всякой всячиной: для еды, для мытья и для подтирки задниц. — Вниз по лестнице, да?

Я посторонился, впуская его в дом, заметил на дорожке, ведущей к двери, еще несколько ящиков с пакетами доставки и сообразил, что у меня есть пара минут на размышления. Чем я тут же и занялся.

Держа дверь нараспашку, я подождал, пока он поднимется за оставшимися пакетами и снова спустится на кухню. К тому времени, как он снова направился к выходу, у меня созрел план.

— Ну, теперь все. — Он доставал из кармана сложенный листок, сверился с ним и сунул его мне. — Ваш заказ. Все по списку. Никаких замен.

— Минуточку, — задержал я его, поднимая руку. — А помните, на прошлой неделе случилась путаница с красными пакетами?

Он недоуменно наморщил лоб, а потом кивнул:

— А, это ж я тогда не те продукты вам привез. Да-да, не те красные пакеты. Все в порядке, я уже сообщил в головной офис.

— Нет, не в этом дело, — сказал я. — Подождите, пожалуйста, я быстро.

Я спустился на кухню, открыл шкафчик и снял с полки банку каких-то консервов. О, говяжья тушенка! Как раз то, что надо.

В коридоре я протянул банку парню:

— По-моему, это было в одном из пакетов, доставленных по ошибке. Жена утверждает, что не заказывала.

Парень взял банку, с несчастным видом взглянул на этикетку:

— Гм, не припомню, чтобы мы доставляли продукты этой марки. Хотя все может быть. Кто его знает…

— Прошу прощения, — сказал я. — Мы ее обнаружили уже после того, как вы уехали. Ох, вы ж теперь, наверное, не помните адреса тех, кто ее заказал.

— А вот и помню, — ответил он. — В этом районе доставки наши фургоны обслуживают квадратную милю в день, а то и меньше. И в прошлый раз мы с ней на всякий случай все пакеты проверили, чтоб уж наверняка.

— Вот и славно, — сказал я, отметив про себя местоимение «с ней».

— Только она не жаловалась на недостачу, — неуверенно произнес он и хмуро поглядел на банку, словно догадываясь, что она символизирует не только нарушение установленного распорядка, но и серьезные проблемы на его голову.

Я тоже уставился на тушенку.

— Погодите-ка, — вдруг сказал он и сунул банку мне. — Я сейчас.

Я остался в дверях, а он подхватил ящики с дорожки и отнес их в машину. Через несколько минут он вернулся и с довольным видом заявил:

— Все в порядке. Ее адрес в сегодняшнем списке доставок, через один после вас. Давайте-ка сюда тушенку, я уточню, заказывали ее или нет.

Вручая ему консервную банку, я лихорадочно соображал, что делать дальше. Так, надо взять ключи. И обуться.

— Кстати, если там не заказывали, то можете не возвращать, — предложил я, чтобы хоть как-то задержать его подольше, а сам торопливо сунул ноги в уличные шлепанцы, что всегда лежат у двери.

— Но если это не из ее заказа… — сконфуженно забормотал он. — Я же не могу…

— Понимаете, я сейчас ухожу, — сказал я. — Слушайте, да просто оставьте банку на крыльце.

Видно было, что для него мое предложение — лишняя морока, особенно из-за одной-единственной банки тушенки, но потом до него все-таки дошло, что в этом случае не придется оформлять гору бумаг и не будет никаких хлопот.

— Ладно, — кивнул он и ушел к фургону.

Я метнулся в кабинет, взял с полки ключи от дома и бегом припустил к двери. Выскочил на крыльцо, запер дом и прислушался.

Как только хлопнула дверца машины, я неторопливо пошел по дорожке и ступил на тротуар, когда фургон как раз отъезжал от обочины.

Полчаса я, как дурак, изображал из себя шпиона, украдкой следуя за фургоном и стараясь оставаться незамеченным. Весь район застроен по викторианскому типовому проекту, одинаковыми домами, чуть больше обычных. Улицы здесь извилистые, и на двух из каждых трех перекрестков боковые проезды перегорожены широкими металлическими воротами, чтобы автомобилисты не искали коротких путей между близлежащими магистралями. Фургонам доставки приходится развозить заказы в соседние дома кружными дорогами. Я осторожничал на каждом углу, чтобы водитель фургона не заметил меня в зеркале заднего вида. Это если он меня специально высматривал, чего, конечно же, он не делал — но, ведя дурацкую слежку, об этом вспоминаешь в последнюю очередь.

Короче, я держался как можно дальше от фургона, стараясь не терять его из виду, и следовал за ним всю дорогу, пока он наконец не остановился у дома через шесть или семь улиц от нашей. Фургон припарковался на обочине, и я, отступив ярдов на сорок, спрятался за дерево. Водитель фургона сказал, что интересующий меня адрес значится через один в списке доставки. У меня сложилось впечатление, что парень любит выражаться точно (хотя и не очень образованно). Если бы он имел в виду этот дом, то не сказал бы «через один после вас». Значит, мне надо было подождать.

Обитатели этого дома либо готовились к вечеринке, либо просто любили пожрать. Водитель минут пятнадцать выгружал красные, зеленые и сиреневые пакеты из фургона и подтаскивал их к дверям, где седовласый толстяк высокомерно указывал ему, как и куда внести их в дом. За это время я окончательно осознал всю нелепость своей затеи и решил было вернуться домой, однако ноги наотрез отказались идти. В конце концов водитель сел в кабину фургона, завел двигатель, и сердце у меня отчего-то заколотилось.

Она — следующая.

Похоже, водитель внезапно заметил, что выбился из графика, так что уследить за фургоном теперь было непросто. Он сорвался с места как угорелый и ехал по улицам гораздо быстрее, чем прежде. Я перешел на трусцу, не забывая при этом держаться в отдалении. Спортом я занимаюсь редко (за что время от времени получаю от Хелен выговор) и вскоре запыхался.

Впрочем, спустя несколько минут фургон мигнул фарами и резко свернул на обочину. Самое смешное, что теперь мы оказались всего в трех улицах от моего дома. На той самой улице, по которой я каждое утро ходил в магазин деликатесов, где покупал кофе латте и возвращался с ним домой, — бумажный стаканчик на столе символизировал тщетные попытки придать моей жизни некий «стиль».

Я наблюдал (снова укрывшись за ближайшим деревом), как водитель выходит из кабины, открывает дверцу в кузове фургона и залезает внутрь. Через пару минут он появился всего с тремя пакетами — все красного цвета, что меня очень удивило. Ничего для заморозки. Никаких хозтоваров. Только продукты, которым место в холодильнике, — наверняка мясо, колбасы, сыры и прочие вкусности, которые доставляют радость желудку, а не наводят на мысль, что, поглощая их, занимаешься каким-то странным комплексом физических упражнений.

Фургон припарковался как раз между дорожками к двум домам. Решив, что доставка предназначена для дома справа, я подкрался поближе и затаился за очередным деревом, чтобы лучше видеть. Я оказался прав. Водитель свернул на правую дорожку, к дому, как две капли воды похожему на тот, в котором жили мы с Хелен и Оскаром. Трехэтажный викторианский особняк, с цокольным этажом чуть ниже уровня тротуара, а перед домом — крошечный покатый палисадник. Я был совершенно уверен, что в цокольном этаже расположена кухня, жилая комната и небольшая подсобка, точно так же, как и у нас, хотя, разумеется, через дорогу разглядеть этого я не мог.

Водитель, подвесив все три пакета на запястье, этой же рукой потянулся и нажал кнопку звонка. Спустя минуту дверь распахнулась. Я мельком заметил длинные каштановые волосы…

И тут мимо проехал какой-то проклятый грузовик, полностью загородив мне обзор.

Я так сосредоточенно разглядывал дом, что даже не услышал приближения машины. Грузовик остановился прямо передо мной, водитель выключил двигатель, из кабины выскочил какой-то долговязый юнец и, сверяясь с квитанцией мебельного магазина, начал всматриваться в номера домов на той стороне улицы, где стоял я.

Я поспешно сдвинулся влево, но слишком поздно. Водитель из супермаркета уже возвращался к своему фургону, а дверь дома была закрыта.

— Что за херня! — в сердцах выругался я.

Громче, чем следовало бы. Водитель фургона удивленно взглянул в мою сторону, но тут же узнал меня и ухмыльнулся.

— Ваша правда, — крикнул он через дорогу. — Консервы из ее заказа. Спасибо, приятель. Дело сделано.

С этими словами он сел за руль. Я повернулся и быстро зашагал в противоположном направлении, решив, что зайду в магазин деликатесов и куплю себе кофе.

Эх, если бы в кофе добавляли что-нибудь этакое, отчего взрослые мужики переставали бы вести себя как совершенные идиоты!

Вечером Хелен собиралась на встречу со своими университетскими подругами — один из тех, редких в последнее время, случаев, когда она расслаблялась и выпивала больше нормы, — поэтому я заставил ее перекусить. После ее ухода я отправил Оскара спать (точнее, найти себе занятие в своей спальне, а не валандаться в гостиной или смотреть по телевизору реалити-шоу) и задумчиво присел на кухне.

Днем я сделал почти всю намеченную работу. Острое ощущение стыда постепенно отступило, — подумаешь, меня заметил водитель фургона, он же не знал, почему я оказался на той улице и вряд ли заподозрил меня в чем-то дурном, — и теперь во мне проснулся жгучий интерес.

Для начала — банка говяжьей тушенки. Я-то прекрасно знал, что никакой ошибки с ней не было. Я купил ее сам пару месяцев назад на местном рынке, потому что иногда балую себя сэндвичами с тушенкой и салатом-латуком, щедро сдобренными хреном. Вообще-то, я думал, что тушенка ко мне вернется, однако же незнакомка не погнушалась взять чужие консервы.

Это вызывало интерес и непонятным образом волновало. В подобной ситуации Хелен никогда бы так не поступила, хотя тушенка была вполне пригодной для здорового питания и не содержала генетически модифицированных ингредиентов. А вот незнакомка не отвергла предложенного бесплатного угощения.

А еще — ее волосы.

Меня ужасно раздражало то, что я толком ничего не разглядел, но, в сущности, хватило и волос. Дело в том, что Хелен — блондинка. По правде сказать, волосы у нее русые, но благодаря неустанным заботам стилистов выглядят на несколько тонов светлее. Пустяковое отличие, но все-таки оно есть.

Географическое расстояние тоже пустяковое. Незнакомка жила всего в трех улицах от нас. Платила такой же муниципальный налог, получала такие же брошюрки и бодрые послания от муниципальных властей и пользовалась — наверняка гораздо чаще нас — услугами местных ресторанчиков, доставляющих «еду навынос». Для поездок в центральный Лондон она шла на ту же станцию метро, что и мы. Если наш сад поливало дождем, то и ее сад — тоже. Воздух, которым я дышал, теоретически мог чуть позже попасть и в ее легкие.

Осознание всего этого еще больше раздуло мыльный пузырь моего воображения, возникший на прошлой неделе. Повторяю, он не имел никакого отношения к сексуальному влечению, пусть даже и неосознанному. Мне просто было интересно. Любопытно.

Ведь на самом деле именно такие пустяковые отличия и подстегивают воображение. Как правило, осуждают мужей, бросающих жен ради секретарши на двадцать лет моложе, или жен, сбегающих к преподавателю йоги от примерных мужей, работающих в Сити. Однако же больше распространены интрижки совсем другого рода, и люди разводятся по иным причинам. Среди наших с Хелен знакомых — четыре супружеские пары, отношения которых зашли в тупик кризиса среднего возраста, и все как на подбор одинаковым образом. Двое мужчин и две женщины (в каждом случае на время) обменяли своего постоянного партнера на удивительно похожего человека. К примеру, мой старый приятель, Пол, девять месяцев крутил шуры-муры с женщиной, до такой степени похожей на его жену, что, встретившись один-единственный раз с его пассией, я не смог сдержать изумления (правда, через два месяца после этого у Пола хватило ума, поджав хвост, вернуться в семью, к Анджеле и детям). Да и сам Пол в тот вечер случайно назвал разлучницу именем жены, что, как вы понимаете, вызвало соответствующую реакцию.

Все это вполне объяснимо. Отличия отличиями, большие или маленькие, но, вероятно, именно мелкие отличия и становятся самыми привлекательными. По большей части люди не хотят (а скорее всего, и не могут) радикально переменить привычки, вкусы и склонности, выработанные за всю жизнь. Человек таков, каков он есть, и ему нравится то, что нравится. Поскольку партнер вряд ли способен время от времени менять свое тело на другое (что, разумеется, совершенно невозможно), выбор многих сводится к весьма похожим формам, в которые заключена слегка иная личность. Человек того же социального уровня и общего типа, но самую чуточку другой создает ощущение новизны, вызывает слегка необычные чувства у того, кто на какое-то время словно бы задремал в своем коконе.

Однако же к этим различиям быстро привыкаешь, новизна непривычных ощущений исчезает, в то время как любовь и тепло давних привязанностей никуда не денутся, а потому многие и возвращаются к тому, с чего начинали. Как правило, никто не бросает семью ради каких-то разбитных официанток и тому подобной сомнительной экзотики. Большинство вступает в связи с друзьями и коллегами, с людьми своего круга. Они ищут новизну не столько в окружающем мире, сколько в самих себе.

Почти час я провел в тихой, аккуратно прибранной кухне и по зрелом размышлении пришел к выводу, что и мне хотелось ненадолго ощутить себя другим. Я поднялся наверх, предупредил сына, что ухожу отправить письмо, и устремился в ночь.

Был десятый час вечера, уже стемнело. Погода стояла самая осенняя, а меня всегда радовало это время года. Наверное, это как-то связано с воспоминаниями о школьных или студенческих годах, когда палая листва служила своеобразным вестником восхождения на новую ступень жизни.

Я отправился не прямо к дому незнакомки, а пошел кружным путем, непринужденно шагая по пустынным ночным тротуарам, между фонарями, которые сеяли желтый свет.

Меня переполняло… нечто. Да, я чувствовал себя глуповато, но ощущал и некую вовлеченность. В данный момент я не редактировал чужие тексты. Не вез Оскара в школу или из школы. Не слушал рассказы Хелен о ее работе. Происходящее относилось только ко мне.

В конце концов я очутился на перекрестке с нужной мне улицей. Остановился и поглядел по сторонам, оценивая дорогу иначе, уже не просто как путь к кафе, где я покупал свой утренний кофе латте.

Улица оканчивалась — или прерывалась — воротами, не пропускавшими посторонние автомобили, поэтому вокруг было очень тихо. Если кто-то и мог сюда вдруг подкатить, то лишь обитатели соседних домов.

Я остановился на противоположной стороне улицы и посмотрел на дом, в котором жила незнакомка, ярдах в двадцати через дорогу. На втором этаже тускло светилось одинокое окно — наверняка спальня. Свет поярче горел в цокольном этаже, где, похоже, сосредоточилась жизнь.

Сердце у меня забилось часто и тяжело. Тело и разум словно бы внезапно осознали, что поведение хозяина изменилось, что сам он соскочил с наезженной колеи и занялся чем-то новым.

Я перешел улицу. Медленно зашагал по противоположному тротуару, мимо дома. Не останавливаясь, покосился вправо и книзу.

В цокольном этаже виднелось одинокое окно, сверху наполовину затянутое приспущенной шторкой. На ходу, за три-четыре секунды, я успел заметить лишь зеленый ковер на темных половицах и какую-то картину на стене. А вот людей — точнее сказать, ее — там не было.

Я направился дальше, дошел до ворот, перегородивших улицу, постоял там немного и тронулся в обратный путь.

На этот раз мне, ободренному отсутствием признаков жизни, удалось получше разглядеть картину с изображением какого-то рыбацкого селения на скалистом берегу. Даже на расстоянии был заметен грубоватый стиль исполнения, который явно свидетельствовал о том, что художник не стремился воплотить на холсте радости жизни на берегу. Во всяком случае, у меня не возникло желания провести отпуск в этом местечке.

Потом я снова прошел мимо дома.

Да, я прекрасно понимал, что делать этого не стоит. Рано или поздно человека, околачивающегося на маленьком участке улицы, увидят обитатели ближайших домов и, разумеется, поведут себя по-соседски, то есть, как и полагается, вызовут полицию.

Тут меня осенило. Я вытащил из кармана мобильный, открыл его, приложил к уху и побрел по улице.

Как мне представлялось, теперь я выглядел, как один из тех, кого если и замечают, то лишь мельком, — человек, живущий своей неведомой жизнью, говорящий по телефону с неведомым собеседником о делах, которые навсегда останутся неведомыми для окружающих. По моему убеждению, это на несколько минут служило мне надежным прикрытием.

Я словно бы в рассеянности сошел с тротуара на пустынную дорогу, зашагал по ней, всем своим видом показывая, что не вижу ничего вокруг, занятый телефонным разговором, тем не менее неуклонно приближаясь к нужному мне дому. Минут через пять я снова ступил на тротуар у подъездной дорожки дома.

И остановился в нерешительности.

В комнате цокольного этажа кто-то был. Она показалась лишь на мгновение — и я точно знал, что это была она, потому что заметил длинные каштановые волосы, — в самой середине комнаты, а потом направилась к двери.

Вернется ли незнакомка? И почему она вошла, судя по всему, в гостиную, чтобы сразу оттуда выйти? Может быть, она там что-то забыла — книгу или журнал, — а теперь устроилась на кухне, вне пределов моего обзора? А может, она и собиралась провести вечер в гостиной, а на кухню ушла за оставленной там вещью и сейчас придет?

Не отрывая телефона от уха, я медленно повернулся, неторопливо, с ленцой отошел на несколько ярдов и снова направился к дому.

Теперь меня покинули смущение и неловкость. Мне просто хотелось посмотреть. Я замер на тротуаре, и у меня перехватило дух.

Незнакомка вернулась.

И не просто вернулась. Она садилась. Не на диван — его край виднелся в углу окна, — а прямо на ковер. Спиной ко мне. Густые волосы ниспадали ей до талии. От волос Хелен они отличались не только цветом, но и длиной; вот уже несколько лет, как Хелен предпочитала короткую стрижку, которую было легче укладывать по утрам.

Незнакомка сидела, чуть склонившись, как если бы на полу перед ней что-то лежало. Мне стало очень любопытно, что там. Может, это свежий номер «Гардиан», излюбленное чтиво всех благомыслящих людей (и рефлективных либералов) в этой части Северного Лондона? А может, это какой-то журнал, которого я никогда не читал и о котором в жизни не слышал? Или книга, которая мне понравится?

Я сделал осторожный шажок вперед, почти забыв о прижатом к уху телефоне.

Изменившийся угол обзора позволил мне разглядеть ее локти, выглядывающие по обе стороны торса. Высоковато для чтения, хотя на расстоянии трудно судить.

От нервного напряжения зудела кожа на затылке и шее. Я огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости. Тротуары оставались безлюдными, свет фонарей лужицами разливался по тишине и пустоте.

Я снова уставился в окно. Незнакомка шевельнулась, и я увидел что-то еще. Сначала показалось, что это книга или журнал, но, присмотревшись, я сообразил, что это такое. Пластиковый пакет.

Красный пластиковый пакет.

Но разве еду распаковывают в гостиной? Ну, может быть, некоторые так и делают — и вот эта странная связь с первым намеком на существование незнакомки (появление ее заказа на моей кухне, точно в таком же пакете) заставила меня сделать еще один шаг вперед.

Под ноги я взглянуть не удосужился. Нога задела пустую жестянку кока-колы у невысокой ограды палисадника перед домом незнакомки. Жестянка с дребезгом прокатилась по тротуару и грохнула о стену.

Я замер, не отрывая глаз от окна.

Незнакомка, резко обернувшись всем телом, уставилась за стекло.

Содержимое красного пластикового пакета полукругом вывалилось на пол. В руках незнакомка держала не газету, не книгу и не журнал. В одной руке она сжимала надкушенный сырой стейк, а в другой, поднесенной ко рту, виднелся комок мясного фарша, тоже сырого. Нижнюю половину лица покрывала кровь. Зрачки широко распахнутых глаз были либо очень расширены, либо сами радужки были непроглядно черными. Линия роста волос надо лбом начиналась на два-три дюйма выше обычного, а в очертаниях висков было что-то неестественное, раздутое, чрезмерное.

Пару секунд мы глядели друг на друга. Изо рта незнакомки вывалился полупрожеванный кусок мяса, прямо ей на платье. Она что-то сказала, точнее, прорычала. Не знаю, что именно, — нет, не из-за разделявшего нас расстояния или стекла. Произнесенное не походило ни на какой известный мне язык. Она как-то слишком широко раззявила рот, что еще больше подчеркнуло странную шишковатую форму ее висков.

Я так быстро отпрыгнул на несколько шагов, что едва не упал. Последнее, что я видел, было ее лицо, зашедшееся криком.

В ее словах было слишком много гласных, и следовали они каким-то недобрым порядком.

С другого конца улицы донесся какой-то звук. Резко обернувшись, я увидел, как из-за угла, ярдах в пятидесяти от меня, выходят двое. Они прошли под уличным фонарем, один чуть повыше другого. Тот, что пониже, был в каком-то длинном одеянии, чуть ли не эдвардианском{178}. Этот человек — если, конечно, он был человеком — заметно горбился.

В сиянии фонарей было четко заметно, что верхушки голов у обоих слишком широкие.

Я бросился наутек.

И бежал до самого дома.

Того самого парня из службы доставки я пока не видел. Впрочем, мы с ним наверняка еще встретимся, но к тому времени он и не вспомнит о случае с банкой тушенки. В обыденной жизни такие вещи быстро забываются.

А в остальном все идет своим чередом. Мы с Хелен по-прежнему близки, питаем друг к другу теплые чувства и заботимся о сыне, который пока еще далек от подросткового возраста и не превратился в юного монстра. Я все так же работаю в своем кабинете, изучаю присланные мне наборы чужих слов, вношу в них мелкие изменения, проверяю, все ли в порядке, и вкладываю в тексты частичку себя, добавляя едва заметные отличия.

Единственным существенным изменением в моей жизни стало то, что я больше не хожу в кафе за привычной порцией утреннего кофе латте. Вместо этого я иду в противоположном направлении и покупаю кофе в кофейне на рынке. Безусловно, вкус не тот, и вполне возможно, что вскоре я вернусь в свое любимое кафе, хотя и буду ходить туда другой дорогой.

Пару недель назад, распаковывая еженедельную продуктовую доставку, я обнаружил большую упаковку мясной нарезки. Сдавленно вскрикнув, я уронил ее на пол. Хелен, которая по чистой случайности тоже была на кухне, решила, что я таким образом выразил притворное удивление ее заботливостью, — ей, видите ли, захотелось побаловать мужа, и импульсивное нажатие кнопки привело к тому, что в нашем доме появилось «вредное» мясо; моя жена всегда выражает любовь весьма своеобразными способами.

Разумеется, я улыбнулся, но на следующий день, когда она ушла на работу, завернул упаковку в пластиковый пакет и выбросил в мусорку за полмили от нашего дома. Из курицы можно приготовить немало блюд, а из овощей — еще больше.

Между тем в нашей интимной жизни наступило значительное улучшение. Не очень понимаю почему.

Сюзи

Джейсон ван Холландер

Перевод М. Клеветенко

Проза и статьи Джейсона ван Холландера печатались в журналах «Weird Tales», «Fantasy and Science Fiction» и других. Его внушающие ужас иллюстрации украсили книги издательств «Arkham House», «Golden Gryphon Press», «Subterranean Press», «PS Publishing», «Tor Books», «Night Shade Books» u «Ash-Tree Press». Также он иллюстрировал книги и рассказы Томаса Лиготти, Фрица Лейбера, Рэмси Кэмпбелла, Уильяма Хоупа Ходжсона и Кларка Эштона Смита. Лауреат премии Международной гильдии ужаса и дважды лауреат «World Fantasy Award».

Сюзи, изнемогая под бременем Тысячи Нерожденных, клянет хрупкость человеческой жизни, пока доктор Фарнелл прохладными пальцами придерживает ее за подбородок.

— Не захлебнитесь, — произносит он без всякого выражения. — Если хотите, к следующей дозе добавим сахар.

Доктор опускает склянку.

— Ваша сестра справлялась о вашем здоровье.

Горечь алкалоида устремляется вниз по пищеводу.

Сидеть неудобно. Единственная — слишком тонкая — подушка соскальзывает со спинки больничной койки. Пока медсестра взбивает подушку, Сюзи облизывает губы, плутая в незнакомых воспоминаниях. Сестра? Мысли путаются. Малышка под землей?

— Эмилин? — спрашивает вслух. — А разве она не умерла, когда ей было шесть?

Вопрос повисает в воздухе. Доктор Фарнелл теребит ее запястья, которые, как замечает Сюзи, перевязаны бинтами. Даже сквозь миазмы бреда и остаточный эффект анестезии слова доктора тревожат. Неконтролируемые страхи изгнали ее в этот неоготический Дворец Стенаний, обитатели которого бродят по коридорам, шаркая тапками и кутаясь в неопрятные безразмерные халаты.

В конце концов медсестра объясняет:

— Завтра ваша сестра хочет вас навестить.

— Лилли Делора? Энни?

— Одна из ваших сестер.

Изумленный ответ Сюзи:

— А которая из них я?

Невозможный вопрос уплывает за шторки, которыми занавешена койка. Майский бриз с привкусом моря мешается с едкой вонью карболки, пропитавшей женский изолятор лечебницы Батлера. Кроме Сюзи, доктора и дюжей медсестры, в изоляторе больше никого. Умирающая женщина корчится. Ее простыни пропитались потом. Доктор Фарнелл наклоняется, поднимает ей веки и удивленно таращит глаза, как будто на миг заглянул в бездонные глубины.

— А ваш сын? — спрашивает он. — Кажется, вы говорили, он астроном или вроде того? Уверен, наблюдатель за звездами не откажется понаблюдать за матерью в период ее выздоровления. Полагаю, скоро он навестит вас.

— Мой сын поэт высочайшего разбора, — слышит Сюзи собственный голос. — Но слишком хрупок и слаб, чтобы меня навещать. Его внешность… ему не по душе выходить из дома.

— Он болен? — уточняет доктор.

— Ему приходится избегать мест, где люди будут глазеть на него. Болезнь… и разные стечения обстоятельств… усиливают изъян. Ужасное лицо… — она переводит дыхание, — когда тело носителя слабеет, вселившаяся в него сущность проступает наружу. А носитель разрушается. Поэтому я здесь, вот что происходит со мной.

Врач и медсестра обмениваются понимающими взглядами. Обессилев, Сюзи смеживает веки.

— Лихорадка отступит, — произносит доктор Ф. Д. Фарнелл тоном профессионального медика, одновременно бесстрастным и обнадеживающим. — Я исхожу из того, что операция прошла успешно, закупорка протоков и желчная колика устранены. Пусть отдохнет. Поспит. Обойдемся паллиативными средствами.

Сюзи открывает глаза. Все видится размытым. Кажется, медсестра протягивает ей пустую склянку, края мерцают. Натянутая улыбка искажает лицо доктора, который произносит нараспев:

— Настойка помогает, но одновременно затуманивает разум. Сестра Грейди постарается не забыть подсластить следующую дозу.

— Голова болит.

Сюзи — ее не захваченная иной сущностью часть — пытается собраться с мыслями.

— Все вокруг гибнет. Мой муж погиб. Ребенка ждет погибель. Что делать, как жить? Наша участь жалка…

— Это лихорадка. Когда она отступит, вам станет легче.

— Жизнь будет для меня сплошным страданием, — шепчет Сюзи, когда доктор исчезает за шторками.

Она не ропщет, она все понимает. Человеческие уловки бесполезны. Доктор и его настойки примитивны, медсестра дерзит, бродит тут с кислой лесбийской ухмылкой.

На пороге смерти существо смеживает человеческие веки своего носителя, прислушиваясь к слабеющим органам чувств. Слышит цоканье каблучков по мрамору и плитке, вдыхает больничные запахи: зеленое мыло, половая мастика, нашатырный спирт. Дезинфицирующее средство.

Сестра Грейди возвращается, помахивая склянкой на ходу. В склянке искрится опиум, вода и растворяющиеся спирали сахара, сверхъестественно осязаемые, небулярные, галактические в своей основе. Сестра раскраснелась, движения ее излишне резки.

— Только не воображайте, — фыркает она, — что я забыла те ужасные вещи, в которых вы обвиняли меня вчера!

— Вы — та толстуха, которая меня мыла.

— Обвинить меня в… неподобающем поведении! Я делаю только то, за что мне платят: тру губкой пациентов, которые вспотели и испачкали себя.

— Вы меня трогали, лапали меня, — напоминает она жирной свинье.

— Я лишь исполняла свои обязанности.

— Вы пялились на мою наготу.

— На животе у вас татуировки, какие-то символы странных цветов, которые ползают, как жуки. Особенно рядом со швами. А еще кто-то надел на вас меховые ботинки. Вылитые копыта.

Сюзи смотрит в потолок, отказываясь верить.

— Мое тело меняется?

— Когда эфир выветрился и вас перестало рвать, татуировки исчезли. Понятия не имею, как вы избавились от копыт. Какой-то фокус. Мое дело маленькое, — пыхтит сестра, — я лишь исполняю свою работу.

В доказательство свиноматка демонстрирует накрахмаленный фартук, неестественно белый на свету, который проникает между прутьями больничных решеток. Стирали с силикатным клеем, решает сущность внутри Сюзи.

— Вы лапали плоть носителя, — заявляет множественная Сюзи. — Вы ее гладили.

— К вашему сведению, дамочка, я прикасаюсь к плоти, только когда священник помещает облатку мне на язык!

— Вы трогали эту плоть, — не в силах двигаться, Сюзи показывает подбородком, — плоть этого тела.

Медсестра с треском задергивает шторки, бормоча:

— Нечестивые безумцы населяют этот дом скорби, а я еще перед ней оправдываюсь.

Грязная ирландская свинья. Человеческое оскорбление, местное ругательство мелькает в голове Сюзи. Говорить с ней бесполезно, пустая трата времени. Умирающее тело корчится, бинты на запястьях впиваются в кожу. А все потому, что руки и ноги привязаны к раме койки. Еще два рывка, чтобы убедиться. Худенькие кулачки сжимают простыни. Внезапно она сознает, что тело носителя изнемогает от боли после операции. На миг жестокий замысел проступает в мозгу Сюзи.

— Оболочка в агонии, — хрипит она. — Помогите!

На койке постелен резиновый коврик поверх матраса, чтобы его не пачкать. Резина не пропускает жидкости, рвоту и гной. Коврик заставляет потеть еще сильнее. Простыни и рубашку хоть выжимай. Температура ползет вверх. В бреду Сюзи кажется, будто коврик и ее тело слились в летающий ковер из человеческой кожи. Она воспаряет над Провиденсом и оказывается среди других сущностей, покинувших свои оболочки. Облегчение от страданий есть формула, отпечатанная в эфире, сверхъестественно осязаемая, небулярная, галактическая в своей основе. Ее единый для множества сущностей разум раздирают противоречивые желания. Сколько этих сущностей угнездилось в спиралях формулы?

Рождение идей, тягучие геометрические формы, зачатки слов.

В ковер снов вплетаются пряди ее мужа. Уинфилд, с его моржовыми усами, нависающими над верхней губой. Его болезнь была болезнью этой проклятой планеты, кишащей нелепыми кавалькадами, армиями оболочек, ритуально плодящимися ничтожествами… покуда ее Тысяча Нерожденных не пронесется в эфире, сметая все на своем пути, словно вихрь вечности.

В полуночной больничной палате умирающее существо выныривает из сна. Страдания ее нерожденных детей кинжалом вонзаются в плоть. Ее силы иссякли. Чтобы открыть время, она призывает осязаемый образ мужа, выкликает, не произнося его истинного имени: Йа! Йа! Йа!

В комнате клубится нечто: в основном это Уинфилд, отчасти палата в лечебнице Батлера, где он умер, отчасти то, чему нет имени. Нечто взбирается на Сюзи и проникает в нее, дергается и стонет, изрыгая похвальбы, разум его кишит спирохетами. Йа!

Между бедрами Сюзи ощущает могучее оплодотворяющее семя смерти.

Сюзи рывком садится на койке. Страдания ее единственного ребенка сотрясают ее. Совсем рядом, в двух шагах от дома скорби, живет ее дитя, больше уже не личинка: чахлое, грезящее наяву, смертельно бледное и тонкое. Она видит его в поношенных отцовских одеждах. Он отвратителен с любой, земной или иной, точки зрения.

В полуночной больничной палате Сюзи создает осязаемый образ сына («поэт высочайшего разбора»). Она истощена, и призрак выходит карликовым. Он парит рядом с потолочным вентилятором. Лопасти вентилятора медленно кромсают его на части, но части соединяются снова, теряя объем и яркость. Направляемый ее волей, призрак садится на календарь, шевельнув страницу (двадцать четвертое мая тысяча девятьсот двадцать первого года). Затем приземляется на запястье. По любым земным стандартам выражение его лица устрашает, явно заметен хореатический тик. Крошечные челюсти (нижняя сильно выступает вперед) вгрызаются в бинты, освобождая одну руку. Сюзи развязывает бинт на другой, но еще раньше правую верхнюю половину туловища затопляет лавина боли. Призрак впивается в незатянувшуюся рану, высасывая питательные соки. Коричневое, похожее на крысу существо зарывается в ее плоть. Терпеть нету мочи. Боль поглощает ее без остатка. Но разве сравнятся ее страдания со страданиями Тысячи Нерожденных, чья судьба отныне в руках ее сына, ее возлюбленного, одаренного сверх меры, хрупкого, бесполезного и беспомощного ребенка?

За всем этим стоит Он, с опозданием доходит до Сюзи. Неожиданно все становится на свои места. Что тебе нужно от моего ребенка? — сердито спрашивает Сара Сьюзан.

— Он должен исполнить свою миссию, — блеющим голосом откликается узурпатор. — Он должен… должен отдать свои силы Тысяче Нерожденных и встретить с ними Рассвет Тысячи Младых.

Он слишком слаб, его ждет погибель.

Сюзи ощущает, как призрак сына слизывает слезинки с ее щек. Лишенный запаха, легкий, словно дыхание. Непостижимо, но, скользя между прутьями решетки, призрак улыбается, медленная серебристая комета оставляет в воздухе светящиеся символы, тягучие геометрические формы, зародыши слов.

Дышать больше незачем, с опозданием понимает Сюзи{179}. Когда тело обнаруживают, рот широко открыт. Умершая словно всматривается в окно. Полночное небо Провиденса украшено трупными пятнами и звездами. Для глаз мертвых оно словно свиток бесконечной ночи… покрытый символами на языке Времени, отпечатавшимися в эфире, сверхъестественно осязаемыми, космическими в своей основе.

Примечания

В. Дорогокупля, С. Лихачева, А. Питчер

1

Хью Б. Кейв (Хью Барнетт Кейв, 1910–2004) — плодовитый английский писатель, работавший в разных жанрах под несколькими псевдонимами, но более всего известный произведениями в жанрах научной фантастики и хоррора.

2

Томас Пинчон (р. 1937) — американский писатель, автор очень сложных постмодернистских произведений на стыке философии, психологии, истории, социологии и технических наук; среди прочего его считают одним из прародителей киберпанка и стимпанка. Главные романы — «V.» (1961), «Выкрикивается лот 49» (1966), «Радуга тяготения» (1973).

3

Брайан Ламли (р. 1937) — английский писатель, специализирующийся на фантастических ужасах и в том числе дополнивший собственными произведениями лавкрафтовский цикл «Мифы Ктулху».

4

Кларк Эштон Смит (1893–1961) — американский поэт, писатель, художник и скульптор, работал в жанре фантастики, фэнтези и ужасов.

5

Роберт Ирвин Говард (1906–1936) — американский писатель, друживший с Лавкрафтом; работал в жанре героической фантастики, фэнтези и мистики.

6

Август Дерлет (1909–1971) — американский писатель, творческий душеприказчик Лавкрафта, написавший ряд произведений на основе его черновиков.

7

Дональд Уондри (1908–1987) — американский писатель, вместе с Лавкрафтом публиковавшийся в журналах «Weird Tales» и «Amazing Stories»; один из основателей (наряду с А. Дерлетом) издательства «Arkham House».

8

Роберт Блох (1917–1994) — американский писатель-фантаст, протеже Лавкрафта, которому он подражал в своих ранних произведениях, но впоследствии переключился на психологические триллеры.

9

Фриц Лейбер (1910–1992) — американский писатель-фантаст, поэт и драматург, в последний год жизни Лавкрафта состоявший с ним в интенсивной переписке.

10

Фарнсуорт Райт (1888–1940) — главный редактор журнала «Weird Tales» в 1924–1940 гг.

11

…Эдит Минитер под псевдонимом Мистер Гудгилл опубликовала остроумную пародию «Фалько Оссифракус»… — Эдит Минитер (1869–1934) была первой женщиной — президентом Ассоциации журналистов-любителей. В ее рассказе «Фалько Оссифракус» (1921) спародирован витиеватый, многословный стиль Лавкрафта.

12

Клуб «Калем» — литературный кружок, существовавший в Нью-Йорке с 1924 по 1927 г. и получивший название из-за того, что фамилии всех его членов (в т. ч. Лавкрафта) начинались с букв «к», «л» или «м».

13

Самоубийство Тербера… — В рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Модель Пикмана» (1927) повествование ведется от лица Тербера (причем его имя, Уильям, там не упомянуто), а единственным и безмолвным слушателем является некий Элиот, который здесь фигурирует под фамилией Блэкман и теперь уже сам выступает в роли рассказчика.

14

Сен-Миельская операция (12–19 сентября 1918 г.) — наступление войск Антанты против германской армии во время Первой мировой войны: перед 1-й американской армией во главе с генералом Дж. Дж. Першингом стояла задача ликвидировать и зачистить Сен-Миельский выступ. В ходе выполнения операции потери американской армии составили около 7000 человек.

15

Мёз-Аргонское наступление (26 сентября — 13 октября 1918 г.) — одно из важнейших сражений кампании 1918 г., наступление войск Антанты на позиции германской армии. Окружить германские войска не удалось; в ходе выполнения операции американская армия понесла большие потери.

16

Норт-Энд — один из старейших районов Бостона, заселенный английскими колонистами в 1630-х гг.; в первые десятилетия XX в. большинство его жителей составляли иммигранты из Италии.

17

Фэньюэл-Холл — здание в Бостоне, одна из наиболее значительных исторических достопримечательностей города; накануне Войны за независимость служило местом собрания патриотов.

18

…достичь того, что Кольридж называл «добровольным отказом от недоверия». — Термин «мгновенный добровольный отказ от недоверия» является цитатой из «Литературной биографии» английского поэта-романтика С. Т. Кольриджа (1772–1834); с его помощью Кольридж описывал илюзию, создаваемую поэтическим воображением. Термин используется в психологии, кинематографии и т. д.

19

…во второстепенной роли в «Женщине моря» Джозефа фон Штернберга… — Немой фильм «Женщина моря» режиссера Джозефа фон Штернберга (1894–1969) действительно был снят в 1926 г. компанией «Чаплин фильм» с участием Эдны Пёрвиэнс. Но на экраны фильм так и не вышел; он был уничтожен Чаплином в 1933 г. ради списания налоговой задолженности и считается безвозвратно утерянным.

20

Кладбище Коппс-Хилл — историческое кладбище в Бостоне, второе по времени основания; использовалось вплоть до середины XIX в.; включено в Национальный реестр исторических мест США.

21

…роковых женщин, таких как Теда Бара, Ева Галли, Мюзидора и в особенности Пола Негри. — Теда Бара (1885–1955; промоутеры расшифровывали это имя как «Арабская смерть») — американская актриса, звезда немого кино по прозвищу Вампирша, один из первых секс-символов кинематографа. Блистала на экране в амплуа женщины-вамп; позировала для фотографий со скелетами, змеями, хрустальными магическими шарами и прочей готической атрибутикой. Упоминание здесь Евы Галли — призрачной мстительницы из романа Питера Страуба «История с привидениями» (1979) и его экранизации (1981) — является анахронизмом, хотя действие романа частично происходит в том же 1929 г. Мюзидора (1889–1957) — псевдоним французской актрисы театра и кино Жанны Рок; одна из первых роковых женщин в истории кино. Популярность Мюзидоре принес немой сериал «Вампиры», снятый Луи Фейадом. Пола Негри (1897–1987) — актриса польского происхождения, звезда и секс-символ эпохи немого кино; блистала в амплуа роковой женщины.

22

Северный Берег — область в штате Массачусетс, изобилующая болотами, скалами и естественными гаванями: прибрежная зона между Бостоном и Нью-Гэмпширом. Здесь находится город Салем, известный как место нашумевшего судебного процесса над ведьмами. Северный Берег служит местом действия в ряде произведений Г. Ф. Лавкрафта (в частности, «Мгла над Инсмутом»).

23

…будто родом не из сельского округа Эссекс, а из бостонского Бикон-Хилла. — Бикон-Хилл — исторический район Бостона, один из самых дорогих и престижных.

24

Роберт Дж. Виньола (1882–1953) — итальянский и американский актер, сценарист и режиссер. Как режиссер он снял 87 фильмов, часть из них утеряна; его фильм «Вампир» (1913) считается первым задавшим «вампирскую» тему в кинематографе.

25

Кейп-Энн — скалистый полуостров, с севера ограничивающий Массачусетский залив, примерно в 50 км от Бостона.

26

Марблхед — прибрежный город в штате Массачусетс в Новой Англии. Послужил источником вдохновения для Г. Ф. Лавкрафта: является прообразом вымышленного Кингспорта, где происходит действие нескольких лавкрафтовских рассказов.

27

…«Ведьмы» Беньямино Кристенсена… — «Ведьмы» (1922) — немой фильм, снятый датским режиссером Беньямином Кристенсеном; сочетает в себе элементы документального и игрового кино.

28

…«Призрак оперы» Руперта Джулиана… — «Призрак оперы» (1925) — немой фильм ужасов, снятый по одноименному роману Гастона Леру режиссером Рупертом Джулианом, с Лоном Чейни-старшим в главной роли.

29

…«Носферату. Симфония ужаса» Мурнау… — «Носферату. Симфония ужаса» (1921) — классический немой фильм ужасов немецкого режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау; не сумев приобрести права на экранизацию «Дракулы» Б. Стокера, для своей картины Мурнау слегка переиначил сюжет романа и изменил имена персонажей.

30

…«Лондон после полуночи» Тода Браунинга. — «Лондон после полуночи» (1927) — американский немой фильм, детектив с элементами хоррора режиссера Тода Браунинга, с Лоном Чейни-старшим в одной из главных ролей; считается утраченным.

31

…гравюры Доре к «Неистовому Роланду» и «Божественной комедии». — Поль Гюстав Доре (1832–1883) — французский иллюстратор, гравер и живописец. Иллюстрировал, в частности, рыцарскую поэму Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд», «Божественную комедию» Данте и «Дон Кихота» Сервантеса.

32

…ревнивица Цирцея, отравившая затон, в котором купалась Сцилла; и проклятая леди Шалотт Теннисона… — В древнегреческой мифологии прекрасный юноша Главк добивался любви нимфы Сциллы; волшебница Цирцея, сама пленившись Главком, из ревности добавила магические снадобья в воду, в которой купалась соперница, и Сцилла превратилась в свирепое чудовище: нижняя часть ее тела обросла песьими головами. «Леди Шалотт» — баллада (1833) Альфреда Теннисона, героиня которой заточена в замке на острове и может видеть окружающий мир лишь как отражение в магическом зеркале.

33

…это не лесные нимфы, не дочери Гамадрии и Оксила. — В древнегреческой мифологии Гамадрия родила своему брату Оксилу, сыну Орея, восемь дочерей-гамадриад, то есть нимф деревьев.

34

Так в Регий по волнам она идет: / Сухой стопою — средь бурлящих вод. — Цитаты из Книги XIV «Метаморфоз» Публия Овидия Назона (43 г. до н. э. — 17 или 18 г. н. э.) автор приводит в переводе сэра Сэмюэля Гарта (1661–1719), выполненном пятистопным ямбом и парнорифмованными двустишиями. Речь идет о Цирцее, задумавшей отравить заводь Сциллы. В переводе С. В. Шервинского соответствующий фрагмент звучит так: «В Регий дорогу держа, что против утесов Занклеи, / Вскоре вступила она на шумящее бурями море. / Словно на твердый песок, на волны ступни становила / И по поверхности вод сухими сбегала ногами…» (Публии Овидий Назон. Метаморфозы / Пер. с лат. С. В. Шервинского). М.: Худ. лит-ра, 1977.

35

Не понимая, от чего бежит, / Спасаясь от себя самой, она / Свой страх влачить с собой принуждена. — В этом фрагменте из Книги XIV «Метаморфоз» Овидия речь идет о Сцилле, превратившейся в чудовище с песьими головами. В переводе С. В. Шервинского соответствующий фрагмент звучит так: «Не поверив сначала, что стали / Частью ее самое, бежит, отгоняет, страшится / Песьих дерзостных морд, — но в бегство с собою влечет их».

36

…бостонского Атенеума… и библиотеки Уайденера в Гарварде. — Атенеум — одна из старейших независимых библиотек в США; основана в 1807 г. Бостонским антологическим клубом. В Атенеуме, помимо богатейших книжных фондов, хранится коллекция редких изданий и ценнейших произведений искусства: книг, скульптур, гравюр, рисунков, фотографий и т. д. Мемориальная библиотека Гарри Элкинза Уайденера, созданная в 1912 г., содержит более 3,5 млн томов на более ста языках и считается одним из самых богатых собраний книг по гуманитарным и общественным наукам в мире.

37

…Вера Эндекотт… в ходе съемок фильма по роману Маргарет Кеннеди «Верная нимфа»… — По этому роману (1924) был снят немой фильм в 1928 г. Режиссеры — Адриан Брунел и Альма Ревиль, в главных ролях — Айвор Новелло и Мейбл Поултон. Вера Эндекотт среди актеров, занятых в фильме, не фигурирует.

38

…офис Эйсы Киза, прокурора лос-анджелесского округа, внезапно в силу непонятной причины обратился с просьбой снять с актрисы все обвинения… — Эйса Киз (1877–1934) был окружным прокурором округа Лос-Анджелес, Калифорния, с 1923 по 1928 г.; был признан виновным в принятии взятки от компании «Джулиан петролеум» и приговорен к пятилетнему заключению.

39

Алистер Кроули (1875–1947) — английский оккультист, каббалист, астролог и поэт; был известен как сатанист и черный маг. Автор оккультных книг, создатель колоды «Таро Тота»; участник нескольких оккультных организаций, в частности герметического ордена «Золотая заря».

40

Малибу — город, расположенный на западе округа Лос-Анджелес, штат Калифорния; место проживания многих голливудских звезд.

41

Музей Метрополитен — самый знаменитый музей Америки, четвертый по посещаемости художественный музей мира; основан в 1870 г. в Нью-Йорке группой американских бизнесменов и меценатов, существует на средства спонсоров и дарителей. В нем собраны богатейшие коллекции европейской живописи, египетского и греческого искусства, искусства Азии, Океании и Африки и обеих Америк.

42

…«Книги проклятых» Чарльза Хоя Форта… (…) вторую его книгу, «Новые земли», я не читал… — Чарльз Хой Форт (1874–1932) — американский писатель и публицист, составитель справочников по сенсациям и необъяснимым случаям, исследователь аномальных явлений. Автор ряда книг о непознанном, в том числе «Книги проклятых» (1919): в ней автор критикует господствующие в науке позитивистские подходы, а под «проклятыми» подразумеваются факты, исключенные из рассмотрения официальной наукой. Книга вышла на русском языке в 1997 г. под названием «1001 забытое чудо». Книга «Новые земли» (1923) посвящена главным образом астрономическим феноменам.

43

…(для «Саломеи» Дж. Эдварда Гордона). — «Саломея» (1918) — немой фильм канадского режиссера Дж. Гордона Эдвардса (1867–1925) с Тедой Барой в главной роли, на сюжет из Ветхого Завета. Картина считается утраченной.

44

…Бернара Натана, известного франко-румынского режиссера порнофильмов, который недавно приобрел «Пате» в дополнение к собственной студии «Рапид фильм». — Бернар Натан (1886–1942) — франко-румынский антрепренер, режиссер и актер; считается одним из первых (если не первым) режиссером порнофильмов и порнозвездой; он также привнес во французские порнофильмы элементы мазохизма. Во Франции Натану как режиссеру и актеру приписывают около двадцати жестких порнофильмов, в том числе и бисексуальных. В 1929 г. Натан приобрел гигантскую французскую киностудию «Пате» и объединил ее со своей собственной студией «Рапид фильм»; предприятие обанкротилось в 1935 г.

45

…пилтдаунский или яванский человек. — Пилтдаунский человек — якобы недостающее звено в эволюции между обезьянами и человеком. Окаменелые останки, часть черепа и челюсть, обнаруженные в 1912 г. в гравийном карьере Пилтдауна (на самом деле — череп современного человека, соединенный с нижней челюстью орангутанга), являются одной из самых известных мистификаций XX в. Яванский человек (питекантроп) — ископаемый подвид людей, некогда рассматриваемый как промежуточное звено эволюции между австралопитеками и неандертальцами; предположительно существовал в интервале между 1 млн и 700 тыс. лет назад.

46

…я пробормотал что-то насчет Восемнадцатой поправки и закона Волстеда. — Восемнадцатая поправка к Конституции США, принятая Конгрессом в 1917 г., ввела сухой закон, запрещающий производство, продажу и транспортировку алкоголя. В законе Волстеда (1919) были изложены правила для обеспечения соблюдения запрета и определены виды запрещенных алкогольных напитков.

47

…«Житан-брюн», с черным табаком… — «Житан» («Gitanes») — культовая марка французских сигарет, основана в 1910 г. Воспринималась как атрибут богемного, артистически-литературного имиджа: многие представители творческих кругов предпочитали сигареты этой марки. Марка изначально позиционировалась на рынке как brun — сигареты из черного табака, с сильным и крепким привкусом.

48

Кладбище при Королевской часовне — историческое кладбище на Тремонт-стрит в Бостоне, самое старое в городе (основано в 1630 г.). Примыкает к унитарианской церкви под названием Королевская часовня, но, несмотря на название и расположение, никак с ней не связано.

49

…мурлычущей по дороге в нирвану… — Вероятно, намек на композицию «Nirvana Road» («Дорога в Нирвану») с одноименного альбома (1984) немецкого нью-эйдж-музыканта Георга Дойтера.

50

Пялиться на красоток-девчонок… (в оригинале: shang-a-bang-bang). — Здесь намек на песню «Bang Bang» (1996) группы ZZ Тор.

51

…и я рвану в свой Городок-Сахарок… — Отсылка к хиту Нэнси Синатры «Sugar Town» (1966).

52

…куда-нибудь в Бабалуму… — Имеется в виду вымышленное экзотическое место, упоминаемое в альбоме «Soon Over Babaluma» (1974) краут-рок-группы Can.

53

…музыка неведомого пикирующего хищника… (в оригинале: vertical invader). — Подразумевается композиция «Vertical Invader» с альбома «I Sing the Body Electric» (1972) группы Weather Report.

54

…ольмекские черты его лица. — Намек на огромные каменные головы, памятники древней цивилизации ольмеков на территории Мексики (примерно на две тысячи лет древнее упомянутых выше тольтекских статуй). Характерными чертами этих изваяний являются мясистые щеки, толстые губы и плоские носы.

55

Дансени — Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, 18-й барон Дансени (1878–1957), ирландский англоязычный писатель, поэт и драматург, один из основоположников жанра фэнтези; известен под псевдонимом Лорд Дансени.

56

Опра. — Имеется в виду Опра Гейл Уинфри (р. 1954), американская актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая популярного ток-шоу.

57

Боб Два Пистолета — такое прозвище получил за привычку носить оружие писатель Роберт Говард (см. комментарий № 5).

58

Норман Казинс (1915–1990) — американский журналист и писатель, автор книги «Анатомия болезни с точки зрения пациента», внес существенный вклад в развитие смехотерапии.

59

«Ночной сталкер» — американский телевизионный фильм 1972 г. по одноименному роману Джеффри Райса; в главной роли Даррен Макгэвин; за фильмом последовал сериал «Колчак: Ночной сталкер» (1974–1975).

60

Ходжсон, Уильям Хоуп (1877–1918) — английский писатель, автор фантастических и мистических произведений, которыми восхищался Г. Ф. Лавкрафт.

61

Фрэнк Лонг — Фрэнк Белнэп Лонг (1901–1994), американский писатель, работавший в жанрах ужаса, фэнтези и готического романа; друг, ученик и последователь Г. Ф. Лавкрафта, участвовал в создании «Мифов Ктулху».

62

Зейдок Аллен — персонаж повести Г. Ф. Лавкрафта «Мгла над Инсмутом» (1936), старый пьяница и болтун.

63

…как ты когда-то… молча страдал… жуя холодную консервированную фасоль с сухарями. — В переписке Г. Ф. Лавкрафта упоминается полуголодное существование, которое он вел в Бруклине в 1925 г., когда его каждодневный обед составляли четверть буханки хлеба, четверть банки холодной консервированной фасоли и кусочек сыра общей стоимостью восемь центов.

64

Говорящему сверчку Джимини до него далеко. — Имеется в виду персонаж диснеевского мультфильма «Пиноккио» (1940), лучший друг заглавного героя, выступающий в роли его совести. В первоисточнике, сказке Карло Коллоди, Пиноккио убивает говорящего сверчка, запустив в него молотком, но впоследствии сверчок является ему в виде призрака со своими советами и нравоучениями.

65

Черного котенка по кличке… нет, в наше политкорректное время эту кличку лучше не упоминать. — По всей вероятности, котенок носит «неполиткорректное» имя Ниггер. Черный котенок фигурирует также в рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Кошки Ултара» (1920).

66

Кеция Мейсон — персонаж повести Г. Ф. Лавкрафта «Сны в Ведьмином доме» (1933), старая ведьма, способная перемещаться в других измерениях и обычно сопровождаемая Бурым Дженкином, свирепым крысоподобным существом.

67

…Лавкрафт в образе Генри Армитеджа… — Пытливый ученый Генри Армитедж, а также упомянутые далее Уилбер Уэйтли, семейство Фрай, профессор Райс и доктор Морган, являются персонажами повести Г. Ф. Лавкрафта «Ужас Данвича» (1929).

68

Следите за небом! — Этой фразы нет в повести «Ужас Данвича», но она стала культовой после того, как прозвучала финальным рефреном в фильме «Нечто из иного мира» (1951).

69

Инспектор Леграсс… волоча за собой какого-то безумного болотного поселенца. — Персонаж повести Г. Ф. Лавкрафта «Зов Ктулху» (1928), полицейский инспектор, который возглавил облаву на поклонявшихся Ктулху сектантов в болотах близ Нового Орлеана.

70

…похожий на Джеффри Комбса в «Реаниматоре». — Речь идет об актере Дж. Комбсе (р. 1954), который сыграл главную роль в фильме «Реаниматор» (1985) по мотивам повести Г. Ф. Лавкрафта «Герберт Уэст, реаниматор» (1922), а также в двух сиквелах (1989, 2003).

71

…ответил я, подражая голосу Джека Уэбба. — Где Билл Гэннон? — Джек Уэбб (1920–1982) являлся продюсером, режиссером и исполнителем главной роли — полицейского сержанта Джо Фрайдея — в телесериале «Облава» (1951–1959; 1967–1970), а роль его напарника Билла Гэннона сыграл Гарри Морган (1915–2011).

72

…существа, явившиеся «из глубин мироздания»… — Подразумевается кульминационный момент рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Из глубин мироздания» (1934).

73

Кажется, это был один из костюмов, которые украли в Нью-Йорке. — В мае 1925 г. нью-йоркскую квартиру Лавкрафта обокрали среди бела дня, в присутствии крепко спящего хозяина. Воры (предположительно, соседи-сирийцы) унесли почти всю его одежду, оставив только один старый костюм.

74

Профессор Уилмарт/Лавкрафт рассказывал о черном камне. Экли отправил посылку с камнем, и она пропала. — Отсылка к повести Г. Ф. Лавкрафта «Шепчущий из тьмы» (1931).

75

…камень из «Черной печати» Мейчена. — Речь о повести «Черная печать» (1895) валлийского писателя Артура Мейчена (1863–1947), герой которой обнаруживает таинственную древнюю расу в глубине холмов Уэльса.

76

Юггот — планета на краю Солнечной системы, вымышленная Г. Ф. Лавкрафтом и описанная им в цикле сонетов «Грибы с Юггота» (1929) и повести «Шепчущий из тьмы» (1931).

77

Сибери Квинн (1889–1969) — американский писатель, создававший произведения в жанре мистики и ужасов, в частности цикл повестей об оккультном сыщике Жюле де Грандене; сотрудничал с журналом «Weird Tales».

78

Маргарет Брандидж (Маргарета Гедда Джонсон, 1900–1975) — американская художница-иллюстратор, известная тесным сотрудничеством с журналом «Weird Tales».

79

«Глупец! Уоррен мертв!» — Финальные слова рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Показания Рэндольфа Картера» (1920).

80

Гончие псы Тиндала — фантастические существа из одноименного рассказа (1931) Фрэнка Белнэпа Лонга, концентрирующие в себе все зло Вселенной.

81

Ултарские кошки — отсылка к рассказу Г. Ф. Лавкрафта «Кошки Ултара» (1920).

82

«…если бы где-то поблизости от нас в „перегородке“ между мирами…» — цитата из романа Уильяма Хоупа Ходжсона «Пираты-призраки» (1909), перев. В. Гришечкина.

83

…ушел по ту сторону сна, следом за Джо Слейтером… — Джо Слейтер — герой рассказа Г. Ф. Лавкрафта «За стеной сна» (1919).

84

Олатоэ — вымышленный город в рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Полярис» (1920).

85

Асенат смотрела на меня из глаз Эдварда Дерби. — В рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Тварь на пороге» (1937) загадочная полукровка Асенат, выйдя замуж за Эдварда Дерби, с помощью колдовства переносит свое сознание в его тело.

86

Я восторгался звуками музыки Эриха Цанна, а немой мертвец взывал к чему-то за окном. — Заглавный герой рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Музыка Эриха Цанна» (1922) посредством музыки вступал в контакт с потусторонними силами.

87

Я вгрызался в тело капитана Норриса под шорох убегающих крыс. — Отсылка к рассказу Г. Ф. Лавкрафта «Крысы в стенах» (1924).

88

Я развернул фотографию в уголке картины Пикмана. — В рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Модель Пикмана» (1927) герой, развернув прикрепленную к холсту фотографию, обнаружил, что невероятные чудовища на картинах Пикмана были не порождены его фантазией, а нарисованы с натуры.

89

Я дрожал от страха в доме Наума Гарднера, когда сияние вырвалось на свободу. — Отсылка к рассказу Г. Ф. Лавкрафта «Сияние извне» (1927).

90

…Святочные Духи Прошлых Лет… — Отсылка к повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе» (1843), где Святочный Дух Прошлых Лет показывает старому скряге Скруджу картины из его прошлого.

91

Олимпик — гористый полуостров в штате Вашингтон, к западу от Сиэтла, большей частью занятый национальным парком.

92

Маниту — духи-покровители в мифологии индейцев-алгонкинов, присущие не только живым существам, но и всем предметам, вплоть до травинки или камня.

93

«Опасность, Уилл Робинсон, опасность!» — Реплика из телесериала «Затерянные в космосе» (1965–1968), где ее произносит робот, предостерегая юного Уилла, сына командира звездолета. В обиходе эта фраза используется (зачастую шутливо) во всевозможных неприятных ситуациях.

94

…как мюмзики в мове… — Строка из стихотворения «Бармаглот» Л. Кэрролла; этот классический образчик абсурдной поэзии был написан в 1855 г. и позднее включен в текст повести «Алиса в Зазеркалье» (1871). Здесь в переводе Д. Орловской.

95

Олимпию никак не назовешь большим городом… — Хотя Олимпия и является официальной столицей штата Вашингтон, по численности населения (ок. 50 тыс.) она на порядок меньше соседнего Сиэтла.

96

…очки а-ля Бадди Холли… — Большие очки в толстой роговой оправе, какие носил один из легендарных авторов-исполнителей рок-н-ролла Бадди Холли (1936–1959).

97

Йелм — пригород Сиэтла, к юго-востоку от Олимпии.

98

«Фортеан таймс» (Fortean Times) — британский ежемесячный журнал, специализирующийся на публикациях о разного рода аномальных явлениях. Назван в честь Чарльза Форта (см. комментарий № 42).

99

«Маринерс» — бейсбольный клуб из Сиэтла, самая популярная спортивная команда штата Вашингтон.

100

…пейзажей Энсела Адамса… — Энсел Адамс (1902–1984) — американский фотограф, особенно известный своими черно-белыми пейзажными снимками, многие из которых были растиражированы на плакатах и календарях.

101

Голос протянул нараспев: «Старичок, старичок…» — «Старичок» («This Old Man») — английская песенка-считалка про странноватого старика, который в каждом куплете на разный манер поигрывает пальцами и дает собаке косточку по пути домой.

102

…луисвилльскую биту… — Считается, что в городе Луисвилл, штат Кентукки, делают самые лучшие бейсбольные биты («Луисвилл слаггер». Большинство профессиональных бейсболистов предпочитают луисвилльские биты всем прочим.

103

Кен Гриффи-младший (р. 1969) — один из ведущих игроков бейсбольной команды «Сиэтл Маринерс» в 1989–1999 гг.

104

…девушкой с молочного пакета. — На пакетах молока традиционно печатаются объявления о пропавших без вести, особенно детях.

105

Дети Старого Червя — космическая раса, фигурирующая во многих произведениях Лэрда Баррона.

106

«Black Hole Sun» («Солнце — черная дыра») — сюрреалистический хит американской рок-группы Soundgarden с альбома «Superunknown» (1994).

107

«Люблю запах дизельного выхлопа по вечерам» — перефразированная реплика из фильма Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979): «Люблю запах напалма по утрам».

108

Один старый мореход… — Намек на поэму С. Кольриджа «Сказание о старом мореходе» (1798), представляющую собой обработку легенды о «Летучем голландце».

109

«Младенец Иисус меж волов и овец в яслях лежал, мысля: „Тут мне капец“» — искажение популярного в Британии и США рождественского гимна «В яслях» (1882; автор слов неизвестен).

110

Как утверждал Кольридж, «мы не потому испытываем ужас, что нас преследует сфинкс, — мы воображаем сфинкса, чтобы объяснить себе свой ужас». Борхес, развивая мысль Кольриджа, писал: «Если так, то в силах ли простой рассказ об увиденном передать смятение, дрожь, тревогу, страх и восторг, из которых соткался сон этой ночи?» — Автор приводит цитату из рассказа Х. Л. Борхеса «Рагнарёк» (перев. Б. Дубина), в котором и содержится вымышленное высказывание английского поэта Сэмюэла Тэйлора Кольриджа (1772–1834).

111

…дом-перевертыш в Голливуд-Хиллс, где Джеймс М. Кейн написал свою «Двойную страховку». — Джеймс Мэллахан Кейн (1892–1977) — американский писатель, особенно преуспевший в жанре черного детектива. Его повесть «Двойная страховка» (1943) была экранизирована в 1944 и 1973 гг. Голливудский дом Кейна на склоне крутого холма выглядит так, будто готов в любую минуту скатиться вниз.

112

…на картинах Чимабуэ или Джотто. — Чимабуэ (Ченни ди Пепо, ок. 1240 — ок. 1302) и Джотто ди Бондоне (1266–1337) — флорентийские живописцы, выдающиеся мастера эпохи Проторенессанса.

113

— Пьянство, сэр, всегда вызывает мертвецкий сон и обоссатушки, — сообщил я… перефразируя бессмертного Барда. — Хэнк перефразирует изречение пьяного привратника из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт II, сц. 3): «Пьянство всегда вызывает три последствия. (…) Красный нос, мертвецкий сон и обильную мочу» (перев. Ю. Корнеева).

114

«Пьета» (от ит. pietà — жалость) — иконография сцены Оплакивания Христа Богоматерью: Дева Мария изображается с мертвым Христом на коленях. Эта сцена часто встречается в западноевропейском искусстве XIII–XVII вв.; самая известная «Пьета» — это скульптура Микеланджело.

115

Злые Щели — восьмой круг Ада в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия»; представлен как широкая воронка, опоясанная девятью концентрическими рвами или щелями («Есть место в преисподней. Злые Щели, / Сплошь каменное, цвета чугуна, / Как кручи, что вокруг отяготели…» (перев. М. Лозинского). В разных рвах терпят наказание разные категории грешников: чем глубже, тем муки тяжелее.

116

…«Дерево с воронами» Каспара Давида Фридриха… — Каспар Давид Фридрих (1774–1840) — немецкий художник, выдающийся представитель романтического направления в живописи. В его искусстве доминирует особая мистическая атмосфера; его картины изобилуют трагической и меланхолической символикой (распятия, кресты, гробницы, руины, кладбища).

117

…«Ночной кошмар» Фюссли… — Иоганн Генрих Фюссли (1741–1825) — швейцарский и английский художник, график и живописец, историк и теоретик искусства. Предпочитал мрачные, фантастические сюжеты; изображал сверхъестественных существ, ведьм, инкубов, демонов, заимствованных из фольклора, мифологии и литературы.

118

Помер, леди, помер он… — Песня безумной Офелии из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (акт IV, сц. 5; перев. Б. Пастернака).

119

Я не был уверен, что за реплика следует за песней, потому процитировал ту строку, которую вспомнил: / — Как вам живется, милочка моя? — Реплика Клавдия из той же сцены «Гамлета» (только она звучит позже, после реплик королевы и второго куплета песни). На самом деле за первым куплетом следует реплика королевы: «Послушайте, Офелия…» (перев. Б. Пастернака).

120

…«Офелию» Джона Эверетта Милле. — Джон Эверетт Милле (1829–1896) — выдающийся английский художник, активный участник Прерафаэлитского братства. «Офелия» (1851–1852) — одна из самых известных его картин, изображает смерть одноименной героини У. Шекспира; для этого полотна позировала Элизабет Сиддал.

121

Петер Лорре (Ладислав Лёвенштайн, 1904–1964) — австро-венгерский и американский режиссер, сценарист, актер театра и кино; блестяще исполнял комические роли, а также роли злодеев (в частности, в хичкоковском фильме «Человек, который слишком много знал»).

122

Кокошка, Оскар (1886–1980) — австрийский художник и драматург чешского происхождения, виднейший представитель австрийского экспрессионизма.

123

…рисунок Густава Климта под названием «Трагедия». — Густав Климт (1862–1918) — знаменитый австрийский художник, основоположник модерна в австрийской живописи. В качестве объектов изображения Климт предпочитал женщин; в его живописи преобладают откровенно чувственные мотивы. Описанная здесь картина Климта «Трагедия» (1897) хранится в Историческом музее в Вене.

124

Малер, Густав (1860–1911) — австрийский композитор, симфонический и оперный дирижер; творчество Малера, как переходное явление между германским романтизмом XIX в. и модернизмом начала XX в., оказало влияние на многих известных композиторов, таких как Д. Шостакович и Б. Бриттен. Любопытно, что Альмой (см. далее) звали жену Малера.

125

«Твой лютый недруг, Время»… — Фраза из сонета № 16 У. Шекспира. Перев. В. Микушевича.

126

Что там говорил зануда Паунд насчет искусства — «сотворить заново»? — Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885–1972) — американский поэт, переводчик и литературный критик; один из основоположников англоязычного и европейского модернизма. Под лозунгом «Сотворить заново» Э. Паунд выдвинул идею обновления языка и образа.

127

…я пойду замуж за мертвую голову с костью в зубах. — Пера чуть искаженно воспроизводит реплику Порции из пьесы У. Шекспира «Венецианский купец» (акт I, сц. 2): «Да я бы скорей вышла замуж за мертвую голову с костью в зубах, чем за одного из них» (перев. Т. Щепкиной-Куперник).

128

Пойдем, пойдем, пойдем! Дайте мне вашу руку. Что сделано, то сделано. В постель! — Пера цитирует безумную леди Макбет из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт 5, сц. 1; перев. А. Радловой).

129

…тициановский портрет молодого человека в черном, затянутая в перчатку кисть сжимает перчатку, снятую со второй руки. — Тициан Вечеллио (1488/1490–1576) — итальянский живописец, крупнейший мастер венецианской школы Высокого и Позднего Возрождения; писал картины на мифологические и библейские сюжеты; также прославился как портретист. Здесь речь идет, скорее всего, о портрете «Мужчина с перчаткой» (ок. 1520–1523).

130

Это не Суинберн, часом? — Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909) — английский поэт-декадент, драматург и литературный критик, близкий к кругу прерафаэлитов; во многих своих произведениях намеренно пытался шокировать публику, затрагивая табуированные темы.

131

Кто ведает времени ход, / Кто за временем шел вослед?.. — Первые строки из стихотворения А. Ч. Суинберна «Жалоба».

132

Итак, ты копируешь, эгм, Бёрн-Джонса?.. / — He-а. Россетти… — Эдуард Коли Бёрн-Джонс (1833–1898) — английский живописец, иллюстратор и дизайнер, один из крупнейших представителей движения искусств и ремесел. Данте Габриэль Россетти (1828–1882) — английский поэт и переводчик, художник и иллюстратор, один из основателей Прерафаэлитского братства и ярчайший его представитель. Д. Г. Россетти действительно нарисовал «Портрет Алджернона Чарльза Суинберна» в 1861 г.; в настоящее время рисунок находится в коллекции Музея Фицуильяма.

133

…почему Гойя с годами помрачнел настолько, что под конец жизни написал свои «Черные картины»? — Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес (1746–1828) — испанский живописец и гравер, основоположник и ярчайший представитель изобразительного искусства романтизма. «Черные картины» (1819–1823) — серия из четырнадцати фресок работы Гойи, написанных в особой технике по увлажненной штукатурке на стенах дома художника («Дом Глухого»), приобретенного им в 1819 г. В ряде «Черных картин» преобладает мрачная, безысходная или зловещая атмосфера («Шабаш ведьм», «Сатурн, пожирающий своего сына», «Собака»). Впоследствии фрески были перенесены на холст; в настоящий момент хранятся в музее Прадо в Мадриде.

134

…И крыльями Кондора веют бесшумно, / С тех крыльев незримо слетает — Беда! — Строки из стихотворения Э. А. По «Червь-победитель» (перев. К. Бальмонта). Это стихотворение, впервые опубликованное в 1843 г. в журнале «Graham’s Magazine», впоследствии вошло в рассказ «Лигейя».

135

Я отличу, где смерть, где жизнь: но он мертвей земли! — Чуть измененная цитата из трагедии У. Шекспира «Король Лир» (акт V, сц. 3; перев. Т. Щепкиной-Куперник). В пьесе эти слова короля Лира, скорбящего о погибшей Корделии, звучат так: «Я отличу, где смерть, где жизнь: она / мертвей земли!»

136

Зачем живут собаки, лошадь, крыса — а в нем дыханья нет? — Там же. В пьесе: «Зачем живут собаки, лошадь, крыса — в тебе ж дыханья нет?»

137

Прошу вас, расстегните воротник… — Цитата из трагедии У. Шекспира «Король Лир» (акт 5, сц. 3; перев. О. Сороки).

138

Задуть свечу… Потом — задуть свечу… — Цитата из трагедии У. Шекспира «Отелло» (акт V, сц. 2; перев. А. Радловой).

139

…томик «Затаившегося ужаса и других историй»… — Сборник произведений Г. Ф. Лавкрафта, включающий 11 рассказов и повесть «Мгла над Инсмутом».

140

Энтони Гормли отлил множество слепков собственного тела… — Энтони Гормли (р. 1950) — британский скульптор-монументалист, многие творения которого основаны на слепках с его собственного тела.

141

…сценарий по лавкрафтовскому «Псу»… — Речь идет о рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Пес» (1924), ключевым местом действия которого является старое кладбище в Роттердаме.

142

Стюарт Гордон (р. 1947) — американский режиссер, сценарист и продюсер, поклонник творчества Г. Ф. Лавкрафта, по произведениям которого он снял несколько фильмов, в том числе «Реаниматор» (1985), «Извне» (1986) и «Дагон» (2001).

143

Майк Нельсон (р. 1967) — британский художник, прежде всего известный многоуровневыми инсталляциями, напоминающими лабиринты.

144

Пусть в данном случае он всего лишь процитировал посвящение из рассказа Борхеса… — Речь идет о рассказе Хорхе Луиса Борхеса «There Are More Things» («Есть многое на свете») из «Книги песка» (1975).

145

…старинный особняк Лавкрафта выдернули с корнем и перетащили вверх по холму… — С 1933 г. до своей смерти в 1937-м Г. Ф. Лавкрафт жил в особняке 1825 г. постройки по адресу: Колледж-стрит, 66, занимая в нем часть второго этажа. Позднее, с расширением территории Брауновского университета, особняк был перемещен примерно на триста метров и получил адрес: Проспект-стрит, 65.

146

Дэймон Раньон (1880–1946) — американский журналист и писатель, прославившийся колоритным изображением театрального и криминального мира Бродвея, особенно в период «сухого закона».

147

Он захватил с собой «Антуанетту Даунинг»… — То есть сэндвич, названный в честь Антуанетты Даунинг (1904–2001), историка архитектуры, стараниями которой были спасены от сноса многие старинные здания Провиденса.

148

…он чувствовал себя крысой в водном лабиринте. — Водный лабиринт Морриса — популярный тест для исследования пространственного обучения и памяти у лабораторных грызунов. Представляет собой круглый бассейн с водой, плавая в котором животное отыскивает скрытую платформу. (Прим. перев.)

149

…георгианских и федеральных особняков… — Имеются в виду архитектурные стили: георгианский (большая часть XVIII в.) и федеральный (примерно между 1785 и 1815 г.).

150

Быть может, некая «проклятая тварь» в конце концов подстерегла пожилого Амброза Бирса в Мексике? — Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842–1913/1914), высоко ценимый Лавкрафтом, бесследно исчез в Мексике, где тогда шла гражданская война. Предполагаемые обстоятельства его исчезновения обыгрываются в ряде литературных произведений и фильмов.

151

Si le geste est beau, как говорят французы. — Букв.: «если жест прекрасен» — вторая половина известного высказывания французского поэта и сатирика Лорана Тайада (1854–1919) по поводу анархистского теракта в палате депутатов в 1893 г. В этом контексте фраза переводится следующим образом: «Кого волнует жертва, если акт насилия прекрасен».

152

…словно апостол, лепечущий на чужих языках… — Отсылка к Книге пророка Исаии (28:11): «…лепечущими устами и на чужом языке будут говорить к этому народу».

153

Шанклин — курортный городок на юго-восточном побережье острова Уайт.

154

Проект «Геном человека» — международный научно-исследовательский проект, поставивший целью определить последовательность нуклеотидов, составляющих ДНК, и идентифицировать 20–25 тыс. генов в человеческом геноме. Начался в 1990 г. под эгидой Национальной организации здравоохранения США, в 2000 г. был выпущен рабочий черновик структуры генома, полный геном — в 2003 г.

155

Секвенаторы — приборы для считывания последовательности ДНК, впервые внедренные в 1987 г.; с тех пор они постоянно совершенствовались.

156

Эдвин Бэрд (1886–1954) — первый издатель американского популярного журнала «Странные истории» («Weird Tales»), специализировавшегося на жанрах мистики, научной фантастики, фэнтези и хоррора. На страницах журнала публиковались многие произведения Г. Ф. Лавкрафта.

157

Гуго Мари де Фриз (1848–1935) — голландский ботаник, один из первых генетиков. Выдвинул представление о генах, разработал мутационную теорию.

158

Талидомид — седативное лекарственное средство, вызывающее, как выяснилось впоследствии, нарушения эмбрионального развития. Ситуация получила широкую огласку; в 1968 г. фармацевтические компании предстали перед судом и были вынуждены выплатить пострадавшим огромные компенсации.

159

…сложная система бронзовых и пластиковых труб в стиле Хита Робинсона… — Уильям Хит Робинсон (1872–1944) — английский карикатурист и иллюстратор; прославился своими рисунками абсурдно усложненных машин для выполнения простейших операций.

160

Город трески и бобов — шутливое название Бостона, восходящее к тосту, произнесенному в 1910 г. в колледже Святого Креста на обеде выпускников: «Так выпьем за славный Бостон, город трески и бобов…»

161

Бейквеллское пирожное — английский десерт из песочного теста с прослойкой из варенья и миндальными лепестками сверху; вариант бейквеллского пудинга. Известен с XIX в.

162

Коттон Мэзер (1663–1728) — американский писатель и памфлетист, священник пуританской церкви и проповедник, биолог и медик; оказал значительное влияние на американскую политическую мысль XVIII в. Внес заметный вклад в науку своими опытами по гибридизации растений и по вакцинации; в ряде сочинений доказывал реальность колдовства и сегодня более всего известен своим участием в салемском судебном процессе против ведьм.

163

Королевская коллегия врачей — британское общество профессиональных врачей; основано в XVI в.; активно участвовало в улучшении качества медицинской практики; в наше время имеет собственный учебный институт, проводит научные конференции, публикует книги и журналы по медицине.

164

«Эмос и Энди» — выходивший с 1928 по 1960 г. и пользовавшийся большой популярностью многосерийный комедийный радиоспектакль о похождениях двух афроамериканцев (правда, в исполнении белых актеров Фримена Госдена и Чарльза Коррелла).

165

…орсон-уэллсовскую радиотрансляцию «Войны миров» в 1938 году и как все поверили, что марсиане высадились в Нью-Джерси. — Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) — американский актер, сценарист и режиссер, работал в театре, на радио и в кино. В 1938 г. осуществил радиопостановку романа Герберта Уэллса «Война миров» в эфире станции CBS; причем более миллиона радиослушателей приняли радиоспектакль за настоящий новостной репортаж, поверили в атаку марсиан и впали в панику.

166

Ист-Ривер — судоходный пролив в Нью-Йорке.

167

«Стелла Даллас» — радиосериал, основанный на романе 1923 г. американской писательницы О. Хиггинс Праути; выходил ежедневно на радио NBC в США с 1937 по 1955 г. эпизодами по 15 минут.

168

«Странные истории» («Weird Tales») — американский популярный журнал, специализировавшийся на жанрах мистики, научной фантастики, фэнтези и хоррора. Основан Дж. К. Хеннебергером и Дж. М. Лансингером в марте 1923 г. Подзаголовок журнала — «Уникальный журнал» («The Unique Magazine»), то есть «единственный в своем роде», — подчеркивал его новаторское жанровое своеобразие. Его первым главным редактором стал Эдвин Бэрд; при нем спустя год выпуск журнала был приостановлен из-за финансовых трудностей. В 1924 г. публикация возобновилась; новым главным редактором стал Фарнсуорт Райт (1888–1940); под его руководством журнал процветал в течение 15 лет. На его страницах публиковались ранние произведения Г. Ф. Лавкрафта и авторов его круга, таких как К. Э. Смит, Ф. Б. Лонг, А. Дерлет, а также мистические детективы С. Куина, рассказы о Конане-Варваре Р. Говарда и т. д. Журнал продолжает выходить по сей день.

169

«Аркхэмский сборник» — американский журнал, который выпускался издательством «Arkham House» и специализировался на жанрах фэнтези и хоррора. На его страницах печатались произведения Г. Ф. Лавкрафта и авторов его круга, а также анонсы новых книг издательства. Редактором «Аркхэмского сборника» был Август Дерлет; первый номер журнала увидел свет летом 1967 г.; всего вышло десять номеров. После смерти А. Дерлета в 1971 г. журнал прекратил существование.

170

«Говард Филипс Лавкрафт: ночной мечтатель» — биография Г. Ф. Лавкрафта, написанная в 1975 г. Фрэнком Белнапом Лонгом (1901–1994), под редакцией Джима Тернера. Ф. Б. Лонг, работавший в жанрах фэнтези, научной фантастики, хоррора и готического романа, а также комиксов и нон-фикшн, был близким другом Лавкрафта, входил в его «круг» и обменялся с ним более чем тысячей писем. Джим (Джеймс) Тернер (1945–1999) — американский издатель; возглавил «Arkham House» после смерти А. Дерлета.

171

…в тот раздел, где гнездятся «Письма читателей»? — В журнале «Странные истории» раздел «Письма читателей» назывался «Орлиное гнездо» («The Eyrie»); в нем публиковались читательские отклики на те или иные публикации, зачастую весьма подробные и пространные.

172

…тот же номер, куда вошел Ваш рассказ о Гипносе, зачем-то разрекламировал сочинение Гудини. — Рассказ Г. Ф. Лавкрафта «Погребенный с фараонами» написан якобы от имени Гарри Гудини — как «подлинное» воспоминание о спасении из страшной ловушки. Гарри Гудини (настоящее имя Эрих Вайс, 1874–1926) — знаменитый американский фокусник, иллюзионист и актер; прославился сложными трюками с побегами и освобождениями из любой, казалось бы, безвыходной ситуации.

173

Серая Кобыла и ее жеребята — название могильного холма и погребальной камеры в приходе Лонг-Бреди в английском графстве Дорсет.

174

Если бы рассказ назывался «Под пирамидами» и был опубликован под именем не кого иного, как великого Говарда Филипса Лавкрафта… — Любопытно, что именно так рассказ Лавкрафта назывался в черновом варианте.

175

…побасенками Мейчена, Блэквуда и им подобных. — Артур Мейчен (Мэкен) (1863–1947) — британский (валлийский) мистик и писатель, работавший в жанре фэнтези и хоррора. Его повесть «Великий бог Пан» считается классикой литературы хоррора; Стивен Кинг назвал ее, «возможно, лучшей историей ужасов, написанной на английском языке». Алджернон Блэквуд (1869–1951) — английский писатель и путешественник, публицист, классик литературы ужасов и рассказов о привидениях первой половины XX в. Лавкрафт считал А. Блэквуда своим непосредственным предшественником.

176

…использовали в рассказе мое имя… — В рассказе «Цвет из иных миров» Таддеусом зовут одного из сыновей фермера Нейхема Гарднера, во двор которого упал метеорит с загадочными свойствами. Таддеус — «самый чувствительный из троих детей».

177

…роман мистера Визиака «Медуза». — Э. Г. Визиак — псевдоним Эдуарда Гарольда Физика (1878–1972) — английского литературного критика, поэта и писателя, работавшего в жанре фэнтези и хоррора. Его повесть «Медуза: таинственная история» (Medusa: A Story of Mystery, 1929) пользовалась большой популярностью в 1960-х гг.

178

…в каком-то длинном одеянии, чуть ли не эдвардианском. — То есть в одеянии, относящемся к эпохе правления короля Эдуарда VII (1901–1910) или, в более широком смысле, к периоду от начала XX в. до начала Первой мировой войны.

179

Дышать больше незачем, с опозданием понимает Сюзи. — Сара Сьюзан (Сюзи) Филлипс Лавкрафт, мать Г. Ф. Лавкрафта, с 1919 г. содержалась в психиатрической клинике Батлера в Провиденсе и умерла там 24 мая 1921 г. вследствие осложнения после операции на желчном пузыре. История ее болезни была позднее уничтожена при пожаре; известно лишь, что она страдала депрессией, перемежаемой истерическими припадками. Много ранее, в 1893 г., отец писателя, Уинфилд Скотт Лавкрафт, был помещен с психическим расстройством в ту же самую клинику Батлера, где он и умер в 1898 г.

180

«Изумительные истории» («Amazing Stories») — первый в мире массовый журнал, полностью посвященный научной фантастике; выходил с 1926 г. (первым главным редактором стал Хьюго Гернсбек); просуществовал вплоть до 2005 г., выпустив более 600 номеров.

181

«Поразительные истории» («Astounding Stories») — один из самых влиятельных американских журналов фантастики; варианты названия — «Поразительная научная фантастика» («Astounding Science Fiction»), «Поразительные истории о сверхнауке» («Astounding Stories of Super-Science»). Его первый редактор Гарри Бейтс, взяв за образец журнал «Изумительные истории», сделал уклон в сторону большей развлекательности. Первый номер вышел в 1930 г. В 1960 г. журнал был переименован в «Аналог» («Analog»). В журнале публиковались такие знаменитые авторы, как Роджер Желязны, Джо Холдеман, Джордж Р. Р. Мартин и т. д. Существует по сей день.

Примечания

1

Война ради цивилизации (фр.).

2

Моя вина (лат.).

3

Лавкрафт Г. Ф. Шепчущий из тьмы (1931). Перевод О. Алякринского.

4

Роман «The Ligth is the Darkness» («Свет — это тьма») вышел в 2011 г., за ним последовали еще три (2012, 2018, 2019).

5

«Солнце — черная дыра» (англ.).

6

Ретроспективная антология «The Tangled Muse» вышла в 2010 г.

7

«По-собачьи» (нид.).

8

«Магазин фетишей» (англ.).

9

Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками (Рим. 5: 8) (нид.).

10

Здесь и далее рассказ «Скиталец тьмы» цитируется по переводу О. Алякринского.

11

Лавкрафт Г. Ф. Модель Пикмана (1927). Перевод Л. Бриловой.

12

Нэш ссылается на рассказы Лавкрафта «Дагон», «Пес», «Крысы в стенах», «Артур Джермин» и «Гипнос», незадолго до того опубликованные в журнале «Странные истории». (Р. К.)

13

В этом абзаце Нэш ссылается на рассказы «Праздник» и «Гарри Гудини. Погребенный с фараонами». (Р. К.)

14

Нэш ссылается на рассказы «Музыка Эриха Цанна» и «Неименуемое». (Р. К.)

15

Фарнсуорт Райт, издатель «Странных историй». (Р. К.)

16

«Усыпальница» и «Изгой». (Р. К.)

17

Так изначально назывался остров в повести Лавкрафта «Зов Ктулху». (Р. К.)

18

«Страшный старик», «Лунная топь», «Он» и «Кошмар в Ред-Хуке». (Р. К.)

19

«Зов Ктулху», «Цвет из иных миров», «Случай Чарльза Декстера Варда», «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» и «Сверхъестественный ужас в литературе». (Р. К.)

20

Рассказ «Цвет из иных миров» был опубликован в журнале «Изумительные истории»{180}. (Р. К.)

21

Имеются в виду Август Дерлет, Кларк Эштон Смит, Дональд Уондри и Фрэнк Белнэп Лонг. (Р. К.)

22

Имеется в виду рассказ «Ужас Данвича». (Р. К.)

23

Данвич (Данич) — затопленный город у побережья Суффолка. (Р. К.)

24

Medusa: A Story of Mystery, and Ecstasy, & Strange Horror (Gollancz, 1929). (P. K.)

25

«Шепчущий во тьме». (Р. К.)

26

Имеется в виду Роберт И. Говард. (Р. К.)

27

«Сны в Ведьмином доме». (Р. К.)

28

Имеется в виду Роберт Блох. (Р К.)

29

«Пришелец со звезд». (Р К.)

30

Имеется в виду рассказ «Мозгоеды» за авторством Фрэнка Бэлнэпа Лонга. (Р К.)

31

Рассказ, изначально опубликованный под названием «Белая обезьяна», был перепечатан под заглавием «Артур Джермин». (Р. К.)

32

Роман «Хребты Безумия», будучи напечатан в журнале «Поразительные истории»{181}, вызвал негативные отзывы в разделе «Письма читателей». (Р. К.)

33

После публикации повести «За гранью времен» на страницах журнала «Поразительные истории» было напечатано еще несколько ругательных писем от читателей. (Р К.)

34

Нэш ссылается на рассказы «Скиталец тьмы» и «Тварь на пороге», опубликованные в последних выпусках «Странных историй». (Р. К.)

Content

Черные крылья Ктулху
Истории из вселенной Лавкрафта

Предисловие Перевод В. Дорогокупли

Еще одна модель Пикмана (1929) Кейтлин Р. Кирнан Перевод С. Лихачевой

Сны о пустыне Дональд Р. Берлсон Перевод Д. Кальницкой

Метки Джозеф С. Пулвер Перевод Д. Кальницкой

Хватка спрута Майкл Ши Перевод А. Питчер

Кочующие призраки Сэм Гэффорд Перевод А. Питчер

Отель «Палаш» Лэрд Баррон Перевод М. Клеветенко

Отчужденное Уильям Браунинг Спенсер Перевод Д. Кальницкой

Книга Денкера Дэвид Дж. Шоу Перевод А. Питчер

Обитатели Призрачного леса В. Х. Пагмир Перевод С. Лихачевой

Купол Молли Л. Берлсон Перевод А. Килановой

Роттердам Николас Ройл Перевод А. Килановой

Манящий Провиденс Джонатан Томас Перевод А. Килановой

Тот, кто воет в темноте Даррелл Швейцер Перевод А. Килановой

Правда о Пикмане Брайан Стэблфорд Перевод С. Лихачевой

Туннели Филип Холдеман Перевод С. Лихачевой

Переписка Кэмерона Таддеуса Нэша С комментариями Рэмси Кэмпбелла Перевод С. Лихачевой

Жестокость, дитя доверия Майкл Циско Перевод М. Клеветенко

Младшие демоны Норман Партридж Перевод А. Питчер

Жуткое дело Адам Нисуондер Перевод С. Лихачевой

Замена Майкл Маршалл Смит Перевод А. Питчер

Сюзи Джейсон ван Холландер Перевод М. Клеветенко

Примечания В. Дорогокупля, С. Лихачева, А. Питчер

Примечания