Джералд Керш

Река сокровищ

Человек, назвавшийся Пилигримом, казался довольно потрепанным. Так и напрашивалось выражение «видавший виды». Трудно было отнестись к нему иначе, чем относится бережливая хозяйка к банке собственноручно изготовленного варенья, поверхность которого оказалась покрыта заплаткой плесени. «Сладко-то сладко, да свежесть сомнительна, — думает хозяйка. — Но ведь не выбрасывать же. Отдам-ка нищим». Подобные же мысли навевал Пилигрим.

Как ни странно, в своих заведомо тщетных попытках не скатиться до конца по наклонной плоскости он выглядел трогательно-обаятельным; величавая сдержанность не изменила ему и в ту минуту, когда бармен удержал его от попытки выскользнуть из нью-йоркского бара «Мак-Арон» словами:

— С вас доллар десять, док.

Пилигрим хлопнул себя по лбу, бегло обшарил карманы и воскликнул:

— Бумажник! В другом костюме!

— Вот как, — процедил бармен и приподнял откидную крышку стойки.

Тут я вмешался:

— Держи доллар десять, Майк. Отпусти человека.

Но Пилигрим раздумал уходить. Он ухватил меня за локоть и заговорил, старомодно растягивая гласные на оксфордский манер:

— Нет, право же, вы чересчур добры! К сожалению, не могу отплатить любезностью за любезность. Вы тоже англичанин, вы поймете. Здесь то и дело попадаешь в отчаянное положение. Видите ли, я буквально на днях лишился двух состояний, и мне вот-вот достанется третье — свалится на меня, вы уж поверьте, не позднее середины следующего месяца. Но только мне непременно нужно добраться до Детройта. Однако позвольте представиться: здесь я предпочитаю имя и фамилию Джон Пилигрим. Можете называть меня просто Джек. Честно говоря, это вымышленная фамилия. Если бы в Англии, в некоем округе графства Мидлсекс, внезапно вспыхнувшая эпидемия унесла из жизни всю мужскую половину некоего семейства, то мне пришлось бы именовать себя совершенно иначе и вдобавок держаться с крайним высокомерием. Пока же я младший сын младшего отпрыска, дали мне жалкие несколько тысяч фунтов и отправили в Канаду — добра наживать.

— Эти несколько тысяч фунтов и были первым состоянием? — спросил я.

— Да что вы! На судне одному моему попутчику феноменально везло в кости. В Канаду, сэр, я прибыл, имея за душой четыре доллара восемнадцать центов… ну и кое-какой гардероб. Мне довелось хлебнуть лиха, поверьте. Был я кассиром в скобяной лавке — уволили по несправедливому подозрению в растрате; был курьером в консульстве — выгнали, как там формулируют, «в связи с вымогательством взятки за визу», а это сплошная ложь; был коммивояжером у виноторговца — оклеветали, будто я, мол, злоупотребляю дегустацией образцов. Побывал во всяких передрягах, вы уж поверьте. Зато теперь мне предложили доходную должность в Детройте.

— В чем же будет заключаться работа? — спросил я.

— Надо кое-что уточнить для одной фирмы по производству моторов.

— Что именно уточнить?

— Дело сугубо секретное. Слово — серебро, молчание — золото, так ведь? Зато могу надоумить, как разжиться несколькими миллионами долларов, если у вас найдется свободное время и деньги.

— Надоумьте, буду весьма признателен, — сказал я.

— Обязательно. Ну, не будучи круглым дураком, оставлю при себе кое-какие географические подробности. В Бразилии бывали? Там на одном из притоков Амазонки кроются несметные богатства в виде золотых самородков… О господи, до чего же обидно: люди со средствами, желая умножить свои богатства, требуют выложить им максимум, прежде чем сами расстанутся хотя бы с минимумом! Но все же расскажу без утайки, как от племени, обитающего вдоль той реки, мне достались золотые самородки общим весом десять тысяч унций.

— Как же это вы ухитрились? — спросил я.

Пилигрим с улыбкой ответил:

— Вам, наверное, не приходилось слышать об орехах токте? Нет?.. Так вот, родина ореха токте — Эквадор, орех очень похож на грецкий, но форма у него овальная. И, как у грецкого, ядро токте полушариями и извилинами напоминает человеческий мозг. На вкус токте горек, обычно эти орехи собирает детвора и играет ими, примерно как у нас играют стеклянными шариками.

Но это в Эквадоре. А поезжайте-ка в Бразилию, на некий приток Амазонки — и я укажу вам местность, где к таким орехам (или ближайшим их сородичам) относятся как нельзя более серьезно. Туземцы того племени называют их не токте, а тикток, в Бразилии этими орехами играют исключительно взрослые, причем игра идет по непомерно высоким ставкам. За одну партию в тикток можно приобрести или потерять состояние, вернее, то, что считается в той глуши состоянием. Тамошние дикари любят повторять: «Тиктоку надо обучаться двадцать лет». Но по порядку.

Передаю его рассказ дословно.

Участь младшего отпрыска знатной семьи — злоключение за злоключением. Можно было, конечно, написать старшему брату, попросить, чтоб выслал деньги. Откровенно говоря, так я и поступил. Но он мне вообще ничего не ответил. В конце концов нанялся я коком на грузовое судно, направлявшееся в Южную Америку. Подозреваю, что везло оно оружие. Команда состояла из отбросов Лапландии, Финляндии, Исландии и Сан-Франциско.

При первом же удобном случае я удрал с судна (в карманах у меня не было решительно ничего, кроме документов на имя смазчика Мартинсена, должно быть, прихваченных по чистой случайности) и, как водится, стал разыскивать соотечественников. По счастью — мне потрясающе везет! — в одном баре, слышу, кто-то заказывает виски с содовой без льда. Рыбак рыбака видит издалека. Он и глазом моргнуть не успел, как я сидел рядышком.

Малый был могучего телосложения и собирался в одну местность — которую, вы уж простите, я не назову — на поиски рубинов. Истосковавшись по цивилизованному обществу, он пригласил меня поехать с ним вместе… сказал, что в долгу не останется… предложил мне долю в барыше. Снаряжение, конечно, он сам подготовил: хинин, ружья, товары для торговли и мены, револьверы, мыло и тому подобное.

Идея заключалась в том, что как раз в ту пору рыночный спрос на рубины нам исключительно благоприятствовал, а в самом худшем случае мы возместили бы расходы за счет змеиной и крокодиловой кожи. Фамилия того человека была Грязли, но, видя перед собой настоящего джентльмена, он умел распознать его и оценить. Жаль, пал жертвой несчастного случая. Исследуя речную тину в поисках рубинов, Грязли для лучшего упора поставил ногу на бревно. Бревно зашевелилось, лязгнуло челюстями и утащило Грязли на дно. Говорят, челюсть взрослой особи аллигатора развивает давление чуть ли не в полтонны. Не стану скрывать, я расстроился. С тех пор не могу без омерзения смотреть на аллигаторов. Для меня они — дурная примета.

Проснувшись поутру, я обнаружил, что носильщики исчезли — все до единого. За труды они сами с собой рассчитались нашими товарами, а мне оставили лишь то, в чем я спал, сиречь пижаму, а кроме того ружье, нагрудный патронташ с тридцатью патронами, документы да немного сухого пива.

Неведомо, что бы со мной сталось, если бы не подоспели людоеды; кстати, оказались мировыми ребятами. Истинные спортсмены, уверяю вас. Едят только женщин, и то таких, которые не годятся в жены по возрасту. Дикари отвели меня к своему вождю. Сперва мне показалось было, что я угодил в скверный переплет, но вождь попотчевал меня жарким (надеюсь, из обезьяны) и не сводил с меня глаз все то время, пока я жевал. Самому безнадежному тупице стало бы ясно, что старикашке приглянулось мое ружье.

Вот я и рассудил: противник превосходит меня численностью — я один, а дикарей больше двухсот. При таком соотношении сил от ружья мне мало проку. Лучше сделать хорошую мину при плохой игре, с достоинством подчиниться неизбежному и подарить ружье, прежде чем его отнимут. Прояви щедрость, Джек!

Итак, пылко восхваляя вкус жаркого, я преподнес вождю ружье и патронташ. Преисполненный радости и благодарности, он спросил, чем может меня отдарить. Предлагал девушек, добавку жаркого, ожерелье из человеческих зубов. Я втолковал ему, что удовольствовался бы несколькими рубинами. Удрученный, он сказал, что у него нет ни одного красного камешка, только зеленые, и вручил мне пригоршню изумрудов на сумму, равную, по самым скромным подсчетам, стоимости тысячи ружей по сто двадцать долларов за штуку.

Я вежливо поблагодарил, не выказывая истинных своих чувств, как меня с детства приучали. Однако вождь принял мой бесстрастный вид за проявление разочарованности. На какую-то секунду он сник, но тут же повеселел:

— Подожди. Есть у меня одна штуковина, которая сделает тебя очень богатым. Она сделала меня вождем. Но теперь я все равно слишком стар для игр. Я тебе ее подарю.

Тут он порылся в том, что только шутя можно назвать одеждой, и извлек — что бы вы думали? — орех. Честное слово, простой орех, но с гладкой скорлупой, да еще с одного конца расширенный, а с другого суженный.

— Тикток знаешь? — спрашивает старикан.

— Я знаю токте, — говорю. — Это детская игра в Эквадоре.

— Играешь? — спрашивает.

— Ни разу не играл. В Эквадоре видел, как играют. У нас в Англии есть похожая игра, называется «шарики».

— Даже не слыхивал про те края, — говорит вождь. — Вот, это тикток.

Затем он пустился в объяснения, затянувшиеся до вечера. Тикток, мол, не похож ни на какие другие орехи. Все на свете, рассказывал вождь, все на свете хоть чуть-чуть да умеет думать. Даже у зеленого листка хватает ума повернуться к свету. Даже крыса умеет думать. Даже женщина. Порой даже орех в твердой скорлупе. Ведь когда сотворяли мир (дела давно минувших дней), после того, как был создан человек, остался некоторый излишек разума. Часть уделили женщине. Часть уделили крысе. Часть уделили листьям. Часть уделили насекомым. Короче говоря, в конце концов осталась самая малость.

Тут зашелестело какое-то тиктоковое дерево. Его орехи взмолились: «А нам?» И был ответ: «Вас чересчур много, а разума теперь чересчур мало. Но надобно поступать по справедливости. Пусть же один орех тикток из каждых десяти миллионов мыслит, как человек, и повинуется его воле. Да будет так».

Вот почему, утверждал старый хрыч, ядро тиктока похоже на человеческий мозг. Поглаживая здоровенный нож, вождь заверил меня, что неоднократно видывал и то, и другое, и что сходство прямо-таки разительное. Но, сами понимаете, лишь поверхностное.

Ибо из десяти миллионов орехов тикток умение мыслить даровано лишь одному. Орехи же весьма плодовиты и обильно произрастают в джунглях. Если верить старому дикарю, всякий, кому посчастливится найти десятимиллионный орех, непременно разбогатеет, поскольку орех повинуется своему владельцу.

— А теперь играй в тикток, — приказал он.

— Да я не умею.

Не слушая возражений, он подвел меня к плоской ровной площадке, утоптанной бесчисленными ногами. На одном из краев площадки кто-то намалевал охрой круг. Внутри круга были разложены десять орехов, один в центре, остальные по окружности.

Цель игры — выбить за пределы круга все десять орехов одиннадцатым, то есть битой, при возможно меньшем числе ударов. Как игра, доложу я вам, тикток куда сложнее биллиарда. Бить надо с расстояния примерно в два метра. Хороший игрок расчищает круг пятью ударами; незаурядному хватает четырех; непревзойденный обходится тремя, ловким щелчком запуская биту — свой овальный орех тикток — с большого пальца.

На площадке играли несколько юношей, а гораздо более многочисленные зрители азартно заключали пари, ставя все, вплоть до набедренных повязок, на чемпиона, который недавно сделал партию за три удара.

— А теперь, — шепнул старый чудак, — потри тикток ладонями, подыши на него и покричи ему мысленно — расскажи ему, что он должен делать. Потягайся с чемпионом. Ставь в заклад рубашку.

Остаться без пижамной куртки — невелика утрата. Более того, у меня, если помните, оставались изумруды. Молодой игрок пощупал хлопчатобумажную ткань и выставил против нее ожерелье из золотых самородков, причем самый крупный был величиной с виноградину.

Молодой игрок бил первым. С одного удара вылетели пять орехов. Со второго — четыре. Мой противник справился с задачей за три удара. Теперь мой черед. Поглаживая орех, я сказал ему без слов: «Ну-ка, старина, покажи, на что ты способен. Попробуй управиться за один раз, просто чтобы ошарашить туземцев».

Запустил я свой орех без особых надежд и без всякого навыка. Вращаясь волчком, он, казалось, замер на полпути. Все рассмеялись, а мой противник потянулся было к пижамной куртке, как вдруг мой орех ринулся в круг с эдакой дьявольской прицельностью, стремительно обежал по извилистой траектории все десять орехов, повытолкав их за пределы круга.

Слышали бы вы, какой тут поднялся шум! Я побил рекорд. Подняв свой орех с земли, я приласкал его и согрел в ладони.

— Такого я никогда не видел, — изрек вождь. — Два раза — да. Один раз нет. Я понимаю, в чем дело: линии ядра в твоем орехе в точности повторяют линии твоего мозга. Ну и счастливчик же ты.

Прикидывая выигранное ожерелье на вес, я спросил:

— В ваших краях найдутся подобные побрякушки?

Вождь сказал: нет, у них золото не в цене. Экс-чемпион выиграл ожерелье ниже по течению, где такие штучки подбирают со дна реки и дарят женщинам на украшения. Бусы из зубов врага — вот это вещь! А желтое вещество слишком мягкое и слишком тяжелое.

— Если хочешь, наведайся к ним и выиграешь столько, сколько сможешь унести с помощью десятка силачей.

Я пообещал ему, что, как вернусь, привезу ружья, пули, топоры, ножи и все, что его душеньке угодно, пусть только одолжит мне надежное каноэ, даст пяток дюжих гребцов и снабдит провиантом. Вождь согласился, и мы тронулись в путь.

Короче, обобрал я другое селение и двинулся вниз по реке, увозя еще два боевых каноэ с золотом, гранатами, рубинами и так далее. Мне бы на том и угомониться. Но ведь успех кружит голову.

Я заночевал в хижине одного португальца, мелкого торговца, предварительно купив у него белый костюм сурового полотна, две сорочки, пару брюк и иную одежду.

— Ваша слава бежит впереди вас, — сказал португалец, завистливо разглядывая меня и золотые самородки, которыми я с ним расплатился. — Вдоль всей реки вас прозвали Человек-Тикток. А ведь я случайно знаю, что в тикток не умеет играть ни один белый — этой игре надо обучаться двадцать лет. Как вы это делаете?

— Сноровка, — пояснил я.

— Ну, дайте мне еще один самородок, а взамен получите хороший совет… Спасибо. Мой вам совет — отправляйтесь-ка прямиком на Амазонку и по ней к океану. Не останавливайтесь в следующем селении (у вас на пути будет всего одно) и не играйте там. Индейцы племени эспорко — отъявленные головорезы. Не искушайте судьбу. За четыре унции золота я снабжу вас превосходным оружием, револьвером бельгийского производства.

Револьвер я взял, а советом пренебрег, и на рассвете мы продолжили свой путь. К концу дня навстречу нам выплыли несколько каноэ. Мои гребцы сплюнули за борт и сказали:

— Эспорко, хозяин… очень плохо.

— Они что, нападут на нас? — встревожился я.

— Нет.

Гребцы растолковали мне, что индейцы-эспорко — самые прожженные плуты и пройдохи на всем плато Мату-Гросу. Но я, любовно сжимая в ладони тикток, подметил, что в каждом каноэ сидит девушка, на каждой девушке ожерелье из неограненных рубинов, а кроме ожерелья — почти никакого убранства. Мужчины же, высокие и крупные, как все индейцы, отличались приятными, непринужденными манерами, оружия при себе не имели, улыбались от уха до уха и излучали хорошее настроение. Они обратились ко мне с приветствием, величая «синьор Тикток», а девушки закидали меня цветами.

Мой старший гребец — вот вам некоторым образом штришок — буркнул:

— Когда эспорко приносят цветы, не выпускай ножа из рук.

Таков дикарский вариант древней мудрости «Бойся данайцев, дары приносящих».

Все же я распорядился причалить к берегу и был вознагражден взрывом восторга. По распоряжению вождя зарезали нескольких козлят. Я преподнес ему мешок соли, которая в тех краях ценится на вес золота. Состоялся пир с обильным возлиянием шипучего напитка вроде мексиканского мескаля, только бразильский пьется полегче и хмель от него помягче.

Немного погодя перешли к делу. Я намекнул о своем интересе к рубинам. Вождь сказал:

— Вон те красные побрякушки? Какие пустяки.

И, сняв с одной из девушек великолепное ожерелье, он швырнул его в реку (как выяснилось позднее, в том месте была заблаговременно натянута сеть, чтобы ожерелье не пропало).

— Я слыхал, что тебя интересуют камни, — сказал он, пока я сидел с разинутым ртом. Вождь куда-то отошел и вернулся с неограненным бразильским алмазом величиной в два мужских кулака.

Обуревавшего меня волнения я не выдал, произнес лишь:

— Занятно. И сколько же ты за него хочешь?

— Он бесценен. Я побывал в чужих краях и знаю, как дорожат подобными камнями люди твоего народа. Знаю также — все мы, выросшие на этой реке, знаем, — что получится, если разнесется весть о здешних золоте, рубинах, изумрудах и алмазах. Люди твоего племени набросятся на нас, как ягуары, и сотрут с лица земли. А нам-то всего хватает, мы всем довольны и считаем, что побрякушки приличествуют лишь юным девицам. Нет, мой друг, алмаз не продажный. Но вот что я тебе скажу: ведь это же игрушка, так давай сразимся за нее. Ты славишься как великий мастер тиктока. По странной случайности, и за мной упрочилась такая слава. Итак, что ты поставишь против этого камня?

— Три каноэ с сокровищами, — предложил я.

Тут встревает один из сыновей вождя:

— Воздержись, отец! Этот человек — колдун. По всей реке известно, что у него есть мыслящий орех!

Вождь, заметно под мухой, прикрикнул:

— Цыц, сосунок! Это — небылицы! Сплошное суеверие. Тикток — игра, тикток — мастерство, а я владею им получше любого жителя здешних берегов. — Он раскипятился. — Кто дерзнет оспаривать мое мастерство?

Никто не дерзнул. Очертили круг, разложили в подобающем порядке десять орехов. Я насилу уломал хозяина начинать первым. Все тихо ахнули, когда он, опустившись на колени, опустошил круг двумя безупречными ударами, ахнули и захлопали в ладоши.

Затем я огладил свой орех и попросил его об одном-единственном ударе. Полетел он, завертелся маленьким вихрем и осуществил этот удар.

По правилам игры в тикток выигравший подбирает с земли сражавшиеся орехи-биты и приносит их к исходной позиции. Первым бьет проигравший. На сей раз вождю пришлось метать биту трижды. Я ощутил прилив великодушия. Да и кто бы не ощутил на пороге выигрыша, в предвкушении алмаза, по сравнению с которым прославленные бриллианты «Кох-и-нор» и «Куллинан» выглядят стразами на дешевеньком кольце? Словом, я внушил ореху: «На сей раз, для обострения игры, выдай пять ударов. Зато в последней партии сделай один, и пусть он будет лучшим в твоей жизни».

Орех выполнил мое требование, и я проиграл. Воспрянув духом, вождь подобрал биты и с величайшей учтивостью подал мне мою. Я метал со всей мыслимой самоуверенностью. Вообразите же мой ужас, когда, вместо того чтобы грациозно и целенаправленно устремиться вперед, мой орех пополз, как пьяный, и еле-еле добрался до середины круга! Неужто бурда, смахивающая на мескаль, ударила в голову не только мне, но и тиктоку? Я принялся сосредоточенно внушать свое, метнул биту снова… и выбил за пределы круга один-единственный орех. Метнул третий раз… а всего этих разов потребовалось восемь.

Подбирать орехи пошел мой удачливый противник. Я оцепенел от досады. Вождь подал мне биту, которой я пользовался в последней партии. Гляжу — орех-то чужой!

Тут меня озарило. После второй партии старый мошенник подменил орехи! Просто, как дважды два. Но я сдержался, не вышел из себя, ибо за какую-то долю мгновения все разом перестали смеяться, каждый схватился кто за мачете, кто за топор, кто за лук, кто за копье. Я сказал:

— Произошла ошибка, почтеннейший. Это чужой тикток.

— Чей же он?

— Твой. Ты, без сомнения неумышленно, взял себе мой, и он у тебя в руке. Отдай, пожалуйста.

И, забыв о благоразумии, я потянулся за своим орехом. Реакция у меня быстрая, но у вождя еще быстрее, да и силен он был на диво. У меня тоже силы в пальцах хоть отбавляй. Вот мы и простояли, сцепившись руками, секунд двадцать. Потом я услышал и почувствовал слабый хруст. Надо полагать, вождь тоже услышал: он знаком приказал соплеменникам, которые уже смыкались вокруг нас кольцом, отойти подальше.

Вождь с достоинством протянул мне раскрытую ладонь; там лежал простой орех, который он несколько ранее мне подсунул. У меня же на ладони лежал мой, подлинный орех, но только треснувший по шву, с обнажившимся ядром.

Зачарованный, я не мог оторвать от него глаз. Знаете, ведь когда-то я изучал медицину; принимать бы мне сейчас пациентов на фешенебельной Гарлей-стрит, кабы не бюрократическое недоразумение с четырьмя микроскопами, которые я позаимствовал на кафедре. Старые ослы! Выкупил бы я их микроскопы из заклада и вернул на место, как только дождался бы очередного денежного перевода. Но нет же, исключили.

Так или иначе, анатомию я проходил и могу торжественно поклясться, что ядро моего злосчастного тиктока во всех деталях соответствовало человеческому мозгу: извилины, лобные доли, мозжечок, продолговатый мозг — все честь честью.

Поразительнее всего другое: когда я любовно коснулся ядра кончиком пальца, оно слабо запульсировало, а потом замерло. Тут уж меня покинуло мужество, и я разрыдался, как дитя. Однако сразу овладел собой и заявил:

— Ну что же, пари отменяется. Игра недействительна. Разреши созвать гребцов — я отправляюсь.

Но при свете факелов различил на берегу знакомые тюки.

— Дабы избавить гребцов от лишних усилий, — сказал вождь, — я повелел разгрузить твои каноэ. Зла я тебе не желаю, но ступай-ка подобру-поздорову туда, откуда явился. Полно, ты ведь уедешь не с пустыми руками. Возьми столько самородков, сколько захватишь в две горсти, и иди с миром. Ты перехитрил сам себя. За мыслящий орех я бы отдал тебе алмаз и сделал бы это с радостью, ибо одно другого стоит. Но нет, ты решил сжульничать, ничего не дать взамен, сыграть наверняка. В нашем мире ни на что нельзя рассчитывать наверняка.

Я протянул вождю револьвер:

— А за него что дашь?

— Пожалуй, две двойные пригоршни золота.

— Может быть, три?

— Если сперва позволишь мне выстрелить.

Я позволил. Вождь пальнул куда-то во тьму. Я отнял у него револьвер и сказал:

— Золото вперед.

Подойдя к реке, я взял на себя труд заполнить ствол оружия пригоршней глины. Она ведь, засохнув, становится твердой, как кирпич. Старому плуту недолго останется играть в тикток.

Предавая земле прах мыслящего ореха, я испытал жутковатое чувство, будто хороню самого себя. Да, золото и драгоценные камни — дело наживное, а вот такого ореха у меня уж не будет никогда.

Добрался я с грехом пополам до океанского побережья и сел на крупный грузопассажирский пароход, который доставил меня в Тампу, штат Флорида. В силу разнообразнейших обстоятельств у меня, когда я сошел на берег, оставалось лишь несколько самородков, и с тех пор я их берегу как… ну, не знаю, назовем это сувенирами. Вы были ко мне чрезвычайно добры. Разрешите подарить вам малюсенький самородочек… и мне пора.

Он бросил на влажный столик тяжелую лепешечку. Величиной лепешечка была с горошину, но непередаваемой формы или, вернее, бесформия. Очевидно, прошла огонь и воду.

— Закажите себе булавку для галстука, — посоветовал Пилигрим.

— Да не могу я принять такую ценность! — вскричал я. — По крайней мере, я должен вас хоть чем-то отблагодарить.

— Ничего подобного. Мы, англичане, должны горой стоять друг за друга, а я собираюсь в Детройт. Через неделю мой адрес будет «Детройт, лучший отель города, Джону Пилигриму». Если угодно, помогите мне туда добраться, но…

— У меня всего десять долларов, — прервал я, глубоко тронутый печальными глазами Пилигрима. — Они к вашим услугам.

— Вы крайне любезны. Я их верну вам с лихвой.

— Мне надо идти, — сказал я.

— И мне, — сказал он.

Дивясь причудливым лабиринтам человеческого разума, я прошелся пешком и незаметно для себя очутился на Шестой авеню, близ 46-й Западной стрит; проживающие в том районе умельцы с пожатием плеч и сожалеющей улыбкой так обкорнают вам бриллиант, карат за каратом, что им и владеть-то не захочется, и, покачивая головой, так уничижительно отзовутся о ваших часах, что те сами собой остановятся. Под действием внезапного порыва я вошел в первую попавшуюся ювелирную лавку и, положив перед владельцем самородок Пилигрима, спросил, сколько можно получить за этот кусочек золота.

— Вы шутите? — сказал владелец. — Коли решили меня рассмешить, так лучше уж пощекотали бы. Почем у нас нынче свинец? Фирма «Новинки Кьюджела» высылает такие штуковины по почте из расчета пятьдесят центов за дюжину. Стало быть, за доллар я вам достану две дюжины. Берется чайная ложечка свинца, плавится и выливается в холодную воду. Можно с чистой совестью дать рекламное объявление: «Двух похожих изделий не будет». Покроете позолотой — вот вам и самородок. Миниатюрный золотой слиток. Нет, серьезно, неужто вы за это деньги платили?

— И да и нет, — ответил я, сунул самородок обратно в карман и повернулся к выходу, но тут владелец лавки остановил меня:

— Погодите, мистер. Удачная подделка, да и позолота мастерская. Может, и стоит дать вам доллар-другой.

— Нет уж, — отказался я, и во мне шевельнулось подозрение. Я стал нежно поглаживать самородок, не вынимая из кармана; на ощупь чувствовалась непередаваемая податливость чистого золота. А что до фокуса с расплавленным свинцом, то, как мне неожиданно вспомнилось, я и сам забавлялся лет тридцать назад, плавил покалеченных игрушечных солдатиков только ради того, чтобы поиграть с огнем. Недавно расплавленный свинец легко узнать на ощупь, у него зазубренные края. А мой самородок стар и пообтерся.

— Возможно, я и ошибся впервые за сорок лет, — сказал владелец. — Дайте-ка взгляну еще разок.

Но я ушел оттуда и наведался в другую лавчонку, неподалеку; это было заведение типа комиссионного магазина. В одном окне, под вывеской «Покупаем старинное золото», выставлена мешанина фальшивых украшений, допотопных часовых цепочек, ношеных золотых челюстей и булавок для галстука. В другой витрине аккуратно разложены бриллианты с ярлычками ценников — от двух до пятнадцати тысяч долларов. Здесь у владельца был такой вид, словно он не сегодня-завтра пойдет по миру с сумой.

Я положил перед ним самородок и нагло спросил:

— Сколько дадите?

Он внимательно осмотрел самородок, положил на чашку весов и взвесил, после чего обработал несколькими разными кислотами.

— Червонное золото, — сказал ювелир. — Откуда оно у вас?

— Друг подарил.

— Жаль, что у меня нет таких друзей. — И, обращаясь к кому-то в глубине лавки, крикнул: — Ирвин, поди на минуту.

Вышел некто помоложе.

— Что скажешь?

— Золото не африканское, — провозгласил Ирвин. — И не индийское. И не калифорнийское червонное. Значит, из Южной Америки.

— Умник. Правильно.

— Откуда вы знаете? — изумился я.

Ювелир пожал плечами.

— По опыту, — сказал он. — Откуда мы знаем разницу между солью и сахаром? По опыту… Рыночная цена этого самородка составляет около сорока долларов. Я тоже должен заработать на кусок хлеба — даю вам тридцать пять.

— Что-что?

— Тридцать шесть и ни цента более, — сказал ювелир, отсчитывая деньги. — А если ваш друг еще раз сделает вам такой подарок, приходите опять.

Я взял деньги, остановил такси и помчался обратно, в бар «Мак-Арон». Бармен глазел в потолок.

— Человек, с которым я сидел, — выпалил я, — где он?

Бармен ехидно усмехнулся.

— Надул тебя, да? Я проходимца за целую милю чую. Он мне сразу не понравился, едва только порог переступил. Я бы на твоем месте…

— Куда пошел?

— Не обратил внимания. После твоего ухода он заказал двойную порцию виски без льда, сунул мне десятидолларовую бумажку, оставил на чай из сдачи пятьдесят центов и ушел.

— Вот мой телефон, — сказал я. — Как только этот человек появится, звони мне в любое время дня и ночи и не выпускай отсюда до моего прихода. Получи пять долларов в задаток; с меня еще пять, когда позвонишь.

Но в «Мак-Ароне» Пилигрим больше не показывался.

Я наводил справки в верхах и низах — преимущественно низах, — но так и не напал на след. Разыскиваю человека: произношение английское, манеры располагающие, цвет лица, как у малярика, поведение обманчиво-чудаковатое, любит распространяться о реке Амазонке и ее притоках. За любые сведения о местопребывании этого человека гарантирую солидное вознаграждение.

Content

Джералд Керш
Река сокровищ